Джордж Кеннан

Россия выходит из войны. Советско-американские отношения, 1917-1918

George F. Kennan

Soviet-American Relations, 1917–1920: Vol. 1: Russia Leaves the War

© George F. Kennan, 1989

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Впервые задумывая это исследование, я не ставил перед собой задачу детально воссоздавать события первых месяцев советско-американских отношений, а скорее хотел осуществить попытку критической оценки политических действий двух правительств на протяжении гораздо более длительного периода времени. Однако вскоре стало очевидно, что, несмотря на существование нескольких ценных работ, посвященных отдельным этапам на раннем периоде, общего рассмотрения этого вопроса, опирающегося на все доступные сегодня источники, которые могли бы послужить адекватной основой для критического суждения, просто не существует. В этих обстоятельствах у меня не было альтернативы. Оставалось лишь углубиться в оригинальные исходные материалы и попытаться распутать (хотя бы для собственного развития) клубок произошедших на самом деле событий.

В настоящей книге представлены первые плоды этих исследований. Они относятся к периоду между Октябрьской революцией 1917 года и окончательным уходом России в марте 1918 года из рядов военной коалиции. По общему признанию, это весьма подробный отчет. Пытаясь собрать воедино имеющиеся свидетельства о событиях, одновременно сложных и противоречивых, я предпочел двигаться только в сторону ясности, а не рисковать предположениями или вызывать подозрения в пристрастности при отборе материала. Однако чем больше я видел записей о действиях официальных современников, то есть поколения немного старше моего собственного, тем больше убеждался, что подлинный образ дипломатического процесса вряд ли можно воссоздать в историческом повествовании, если только призма, через которую этот процесс рассматривается, не является такой прозрачной, что человеческая структура, из которой он состоит, становилась видна в мельчайших деталях. Поступки и решения государственных деятелей очень редко становятся полностью понятными, если исследуются в отрыве от непосредственного контекста времени и текущих обстоятельств.

Следовательно, даже если это повествование и не содержит тех широких оценок первоначальной реакции Запада на феномен коммунистической власти в России, которые многие читатели, возможно, предпочли бы увидеть, я надеюсь, что данная книга, по крайней мере, послужит дополнительной иллюстрацией того, как на самом деле работает дипломатия нашего века, того, каким чудесным образом сочетаются цель, личность, неожиданные совпадения, общение и бесконечная сложность современного мира. Все это в совокупности образует процесс, выходящий за рамки полного видения или понимания любого отдельного современника. Отрезвляет мысль, что, каким бы несовершенным ни было бы это исследование, никто из участников описываемых здесь событий не знает всей полноты изложенного в этой книге.

Последнее замечание не следует воспринимать как сомнение в полезности государственного управления. Здесь нет намерения принизить важность различий, существующих среди отдельных государственных деятелей в понимании тенденций времени и умении обратить его в свою пользу. Просто всегда полезно помнить, что не существует личностей, полностью понимающих материал, из которого состоят международные отношения. Нет никого, чей разум мог бы охватить и рассчитать абсолютно все до конца, учитывая сложность и объем неожиданных исторических поворотов. В конце концов, наилучших результатов достигают только последовательно применяемые правильные принципы, а не дар пророчества или гордость за собственную дальновидность. Результаты никогда не бывают полностью предсказуемыми; порой их даже нелегко разглядеть при появлении. Трагедия дипломатического искусства заключается в том, что даже его лучшие достижения всегда сопровождаются некоторыми скрытыми причинами и редко видны или понятны широкой общественности до того времени, пока многие годы не отделят эти достижения от исторических причин, в которых они возникли.

Пролог

Красуйся, град Петров, и стой Неколебимо, как Россия…

А. Пушкин. «Медный всадник»

Город Санкт-Петербург. Петроград, Ленинград. Называйте его как хотите. В любом случае он является одним из самых непознанных, прекрасных и драматичных великих городов мира. Высокие северные широты, косой солнечный свет, окружающие равнины, часто перемежающиеся с неожиданными разрывами ландшафта. Мерцающие водные просторы. Все это подчеркивает необозримую горизонталь в ущерб вертикали и создает везде ощущение огромного пространства и властности. Небеса огромны, горизонт далек и протяжен. Рассекая город по центру, холодные воды Невы движутся бесшумно и быстро, словно масса серого металла, скользящего между гранитных набережных и монументальных дворцов, принося с собой привкус пустынных лесов и болот, из которых появился этот город. Со всех сторон чувствуется близость великой дикой природы Русского Севера – безмолвной, мрачной и переполненной бесконечным терпением.

Именно здесь, в северных ритмах проходят долгие снежные зимы и темнота, серое небо, слякоть и всепроникающая сырость, белые ночи летнего солнцестояния с их неповторимой и всепроникающей поэзией и, наконец, короткие и трогательные летние месяцы, заканчивающиеся почти до того, как начались, страстно любимые жителями за редкость и краткость.

В таком городе внимание человека направлено вовнутрь, на себя и себе подобных. Человеческие отношения приобретают странную живость и интенсивность, с оттенком предчувствия. Под таким небом пальцы судьбы, кажется, проникают издалека, подобно лучам солнца, чтобы найти и сформировать жизни и дела отдельных людей. Те или иные события имеют тенденцию с драматической точностью двигаться к развязкам, которые никто не придумывал, но которые все постфактум признают неизбежными и какими-то смутно знакомыми.

Этот город всегда был и остается трагичен. Он создан ценой огромных человеческих страданий. Географически неуместное, но в то же время наделенное завораживающей красотой создание, оправдывающее искупление за все жестокости и ошибки. В течение двухсот лет Санкт-Петербург оставался центром разветвленного аппарата бюрократической власти. Но ему не суждено было стоять бесконечно, как надеялся Пушкин, против сил природы и политических перемен. В XX веке ему предстояло пережить испытания и страдания, не имеющие аналогов. Свое превосходство среди городов России ему предстояло утерять. События, которым посвящено это повествование, начинались так. Вечером 7 ноября 1917 года жизнь Петрограда (как он тогда назывался), казалось, внешне следовала почти своему обычному ритму. Рестораны, кинотеатры и прочие увеселительные заведения вдоль Невского проспекта были открыты. Балет в Мариинке шел полным ходом, по Троицкому мосту звенели трамваи, а шаткие коляски извозчиков, заменявшие тогда такси, как всегда, тихо катили по широким проспектам. Лошадиные копыта стучали по брусчатке.

Тем не менее совсем рядом с яркими огнями вокруг Зимнего дворца было темно. Здесь стояли вооруженные люди, входы и выходы на прилегающие улицы были забаррикадированы и охранялись. Над широким пространством Дворцовой площади то там, то здесь раздавались одинокие винтовочные выстрелы и пулеметные очереди. Время от времени над черными водами Невы пролетали звуки артиллерийской стрельбы. В окружающей тьме едва различались силуэты «Авроры», стоявшей на якоре у Адмиралтейской пристани, и Петропавловской крепости, расположенной севернее на противоположном берегу.

Внутри самого Зимнего ситуация была близка к гротеску. В огромных, богато украшенных бальных залах квартировали подразделения военных юнкеров. Воздух был здесь тяжел от табачного дыма и запаха человеческих тел, повсюду валялись бутылки с остатками вина, украденные из императорских погребов. В одной из бесчисленных больших комнат на верхнем этаже, отделанной золотом, малахитом и малиновой парчой, члены Временного правительства, собравшиеся за длинным столом, покрытым зеленым сукном, продолжали то, что превратилось в заседание, не прекращающееся ни днем ни ночью. Бледные от усталости, выкуривая бесчисленное число папирос, они с трогательным оптимизмом лихорадочно делали пометки в своих блокнотах, словно в потенциальных хранилищах мудрости, которой там в действительности не было ни капли. Измотанные и отчаявшиеся мужчины продолжали спорить и пререкаться, придумывая нелепые планы по спасению ситуации и не желая понять, что последние секунды жизни былой России уходят в историю.

В роскошной резиденции, расположенной несколько дальше вдоль набережной Невы, британский посол сэр Джордж Бьюкенен безутешно наблюдал из окон своей гостиной за артиллерийской пальбой, развязавшейся над рекой. Неподалеку, в более скромном здании, находящемся на одной из внутренних улиц, безмятежно спал американский посол. Несмотря на преклонный возраст, он никогда не подвергал сомнению ценности своей юности и не пытался слишком пристально вглядываться в неопределенность будущего. В элегантном люксе отеля «Европа» два старших члена миссии Американского Красного Креста Уильям Бойс Томпсон и Рэймонд Робинс, оба – дети американского Запада, испытывающие ностальгию по романтике первых дней своей шахтерской молодости, коротали часы за обсуждением нового проекта по добыче меди в Аризоне. Они были сильно заинтересованы революцией, но и совершенно беспомощны, сбитые с толку потоком событий. В 22:26 Робинс записал в своем карманном дневнике: «Великий день для России. Мировая война, неминуемая Гражданская и коммуна. Что за время. Боже… Помоги Америке, России и свободным народам мира».

В 2 часа ночи красногвардейцы, сопровождаемые уличной толпой, ворвались в осажденный дворец. Эта атака стала следствием условного сигнала – выстрела с крейсера «Аврора». Вопреки бытующей легенде, этот выстрел был произведен холостым снарядом, а древние артиллерийские орудия крепости в большей степени пугали стрелявших из них, нежели тех, против кого орудия были направлены. Большевистский захват Зимнего произошел прежде всего из-за разобщенности и колебаний его защитников. Кроме того, тыльный вход во дворец по чьей-то неосторожности оставался открытым. Уже через 10 минут после начала штурма двери в зал заседаний Временного правительства с силой распахнулись. Человек в пенсне и широкополой шляпе художника, больше похожий на деятеля Французской революции, чем на русского, ворвался вовнутрь, а дверной проем заполонила толпа. «Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными!» – выкрикнул «художник», и министров под конвоем вывели прочь.

Несколько минут спустя пятеро американцев, блуждающих по Зимнему в диком возбуждении той ночи, словно люди с другой планеты, наткнулись на заброшенный кабинет. Среди царящего беспорядка они обратили внимание на исписанные бумаги, положили в карманы несколько незаконченных черновиков и побрели дальше по бесконечным коридорам. В конце концов они привлекли внимание возбужденной толпы, деловито грабящей дворец, и чуть сами не были линчеваны. Но были спасены лишь благодаря своевременному вмешательству какого-то командира-красногвардейца. Четверо из этих американцев были журналистами во главе с молодым радикалом, выпускником Гарварда Джоном Ридом, оставившим отчет о той ночи, который еще долго будет жить в исторической литературе. Пятый, сдержанный, но бесконечно наблюдательный и хорошо информированный, – Александр Гумберг, определивший пути развития советско-американских отношений на долгие годы вперед. Покинув Зимний дворец, все пятеро направились в Смольный, где II съезд Советов, кипящий страстями и возбуждением, принимал известия о ночной победе и провозглашал установление советской власти. Рид, покинувший съезд только ранним утром, завершил свой классический отчет о событиях той ночи следующими словами: «Хотя было шесть утра, ночь все еще оставалась тяжелой и холодной. Лишь слабая неземная бледность, крадущаяся по тихим улицам, приглушала свет фонарей. Тень ужасного серого рассвета вставала над Россией…»

Новое положение дел в стране, порожденное событиям той ночи, оказало самое глубокое влияние на отношения и народов внутри самой России, и страны с внешним окружением. Не последнюю роль здесь играло и растущее революционное движение на североамериканском континенте, в частности – в Соединенных Штатах Америки, чей собственный опыт в чем-то даже совпадал с российским, но в чем-то сильно отличался. С момента захвата большевиками власти в Петрограде отношения между этими двумя великими национальными сообществами приобретали все большее значение не только для своих народов, но и для мира в целом. Настоящее исследование посвящено ранней фазе этих отношений, которые в значительной степени незаслуженно преданы забвению.

Глава 1. Непосредственный исторический фон

Большевистский захват власти в Петрограде 7–8 ноября 1917 года является формальной отправной точкой для этого повествования. В действительности это была лишь заключительная фаза революционного процесса, начавшегося одновременно с крахом царской системы, произошедшим несколькими месяцами ранее. Прежде чем мы перейдем к рассмотрению хода советско-американских отношений, будет полезно кратко взглянуть на американскую реакцию на предыдущие события. Падение царизма в марте 1917 года (в силу разницы между старым и новым календарными стилями его обычно именуют Февральской революцией) представляло собой одно из самых удивительных, мало предсказуемых и даже по сей день наименее понятых великих политических изменений в истории. Попытка описать эти события вышла бы за рамки целей данного исследования. Но отметить некоторые особенности Февральской революции, безусловно, необходимо.

Прежде всего, эта революция не была надуманной: ее никто предварительно не планировал и не организовывал. Даже большевики, которые годами о ней мечтали, включая профессиональных революционеров, были захвачены врасплох. Февральская революция просто стала судьбоносным крахом старой династически-имперской системы, зажатой между стрессами крупной современной войны, для которой эта система оказалась неадекватной, и инертностью императорского двора, утратившего свою упорядоченность по отношению к событиям, потерявшего контакт с людьми и даже уважение правящей бюрократии.

В этой книге везде будет использоваться григорианский календарь (юлианский календарь сохранялся в России до 14 февраля 1918 г.). Разница между этими двумя календарями составляла тринадцать дней, причем григорианский календарь опережал юлианский. Таким образом, даты, приведенные здесь для периода до 14 февраля 1918 года (взятые из русских источников), часто будут указываться на тринадцать дней ранее.

Очень многие россияне мечтали – подобно большевикам – о революции в той или иной форме и в той или иной степени и были раздражены тем, что им казалось бесконечным, – ожиданием ее прихода. Однако с точки зрения идеалов, к которым стремилось большинство этих людей, Февральская революция произошла если не преждевременно, то, можно сказать, в самое неподходящее время. Во-первых, страна пыталась вести крупномасштабную войну, предполагающую широкую мобилизацию рабочей силы и огромную нагрузку как на всю экономическую, так и административную систему. Последствия февральского вмешательства, о которых большевики, к своему сожалению, узнали позже, было нелегко ликвидировать. Они не могли не усугубить бремя любого нового режима, приходящего к власти в текущих исторических условиях. Помимо этого, между различными политическими группами не существовало достаточного единства, позволяющего заменить царскую власть даже в конкурентной борьбе. Между этими группами не было даже консенсуса, столь необходимого для любого упорядоченного перехода к какой-либо стабильной форме представительного правления. Российское политическое общество, кипевшее в условиях царской власти, стремящейся, в свою очередь, его уничтожить или хотя бы сделать более умеренным, на самом деле было трагически расколото едва ли примиримыми разногласиями. События неудавшейся революции 1905 года и более поздние потрясения, вызванные Первой мировой войной, довели российских социалистов до такого состояния, что их ненависть и недоверие к «буржуазным» партиям достигли крайности. Сама же их привязанность к собственной стране была ослаблена в пользу концепций политических обязательств, основанных на классовой борьбе, а не на национальных интересах. Вместе с тем несоциалистические элементы были склонны рассматривать социалистических лидеров как безответственных демагогов и чуть ли не предателей. Ситуация еще более осложнялась ростом сепаратистских тенденций во многих частях Российской империи. Последнее было обусловлено несчастьями того времени и теперь сильно стимулировалось исчезновением династического центра, который, по крайней мере, служил своего рода единственным символом национально-политической близости.

Пока структура царской власти сохраняла единство, скрытые антагонизмы между политическими партиями частично прикрывались общей надеждой на позитивные перемены. Как только царизм исчез, уже не было ничего, что удерживало бы многообразные противоречия, усиленные неожиданной конкуренцией за престолонаследие от выхода на поверхность.

Особенно ситуация осложнялась тем фактом, что в период, непосредственно последовавший за распадом царизма, ни один из двух основных лагерей политических соперников не был готов обходиться без другого. На несоциалистические партии приходилась подавляющая часть имеющегося в стране политического и административного опыта. Только они обладали нужными знаниями, взглядами и международными связями, позволявшими немедленно создать новую правительственную систему на руинах старой. Вполне естественно, что такая инициатива была проявлена, и в сложившихся обстоятельствах создалась структура Временного правительства. Свою легитимность оно переняло от последней царской Думы – органа, в основном несоциалистического по своему составу.

Однако социалисты, объединенные во множественные Советы рабочих и крестьянских депутатов (особенно Петросовет), сумели завоевать доверие масс рабочих в крупных городах страны, а также политически сознательных элементов рядового состава вооруженных сил. Важность и тех и других с точки зрения борьбы за политическую власть значительно усиливалась тем фактом, что старая царская полиция в процессе Февральской революции была упразднена. Таким образом, поддержание порядка в городских районах возлагалось на солдат и рабочих – дисциплинированных и, как правило, обладающих оружием.

Таким образом, только несоциалистические партии могли обеспечить основные формы новой временной правительственной власти – этот факт социалистические группы, сами еще не готовые к принятию на себя правительственной ответственности, были полностью готовы признать. Тем не менее сущность внутренней власти, в смысле окончательного контроля над поведением вооруженных сил и окончательного господства на городских улицах, принадлежала социалистическим элементам, имевшим собственный независимый орган законодательной и исполнительной власти в виде Петроградского совета (и других городских советов, поддающихся их влиянию). Петросовет, хотя и был почти полностью социалистическим, с самого начала еще не находился во власти большевиков: они все еще составляли меньшинство среди представленных там партий. Тем не менее он представлял собой независимую силу, не подчинявшуюся власти правительства, и многие из его членов испытывали недоверие и подозрительность ко всему несоциалистическому сектору российского общества, в том числе и к большинству членов Временного правительства.

В таких условиях возникла опасная двойственность политической власти (так называемое двоевластие), которая характеризовала месяцы, непосредственно последовавшие после падения царизма. Временному правительству было «разрешено» функционировать в качестве номинального хранилища государственной власти и выражать российские интересы на внешнеполитической арене. Однако внутри страны его авторитет во многом зависел от поддержки неподконтрольного Петроградского совета. Совет, в свою очередь, был готов оказывать эту поддержку лишь потому, что Временное правительство служило социалистическим целям, и упрямо отказывался поддаваться соблазну принять на себя какую-либо формальную ответственность, соизмеримую с реальной властью. Между этими двумя параллельными правительствами не было никаких упорядоченных отношений, близости и политического консенсуса. Присутствовали лишь только недоверие, враждебность и непростая борьба за властное положение.

Подобная ситуация имела два основных последствия с точки зрения Соединенных Штатов.

Во-первых, она означала, что шансы на политическую стабильность при новом режиме очень невелики. Очевидно, что такое положение дел не могло продолжаться долго, и падение царизма было лишь прелюдией к реальной борьбе за власть. Особенно зловещим казался факт, что приверженность принципам парламентского правления у значительной части российской общественности была слаба или вовсе отсутствовала, а представления простых людей о том, что такое «политическая свобода», мягко говоря, казались весьма шаткими. Большинство социалистов считало, что «буржуазные» элементы вообще не должны принимать какого-либо участия в политической жизни государства. Монархисты были того же мнения по отношению к социалистам-интернационалистам. Только лишь в малочисленных «буржуазно-либеральных» кругах, вскоре оказавшихся изолированными и беспомощными из-за быстрого смещения власти влево, существовала какая-либо реальная концепция парламентской демократии в западном смысле.

Во-вторых, ситуация означала, что перспективы дальнейшего участия России в войне крайне невелики. Попытка продолжить военные действия истощила бы ресурсы даже единого и прочно укоренившегося режима. Предполагать, что такая попытка могла бы быть предпринята правительством, не имеющим реальной власти над войсками, действующим через офицерский корпус, потерявшим лицо перед рядовыми (и это при том факте, что основная масса солдат, утомленных войной, испытывала безразличие к военным проблемам и, находясь под социалистической пропагандой, уже придерживалась мнения, что эта война – империалистическая и не служит никакой полезной цели), было слишком наивно и оптимистично.

На практике оказалось, что ни одна из отмеченных реалий не была широко замечена в Соединенных Штатах. Не будет преувеличением сказать, что политика американской власти по отношению к российскому Временному правительству в значительной мере основывалась на незнании обеих сторон. В США жили надеждой, что произойдет нечто прямо противоположное: Россия будет быстро развиваться в направлении демократической стабильности, и страна, продолжая энергично преследовать политику лояльного и полного энтузиазма члена западной коалиции, продолжит войну против Германии. В этих заблуждениях кроются корни не только большей части неэффективности американской политики по отношению к Временному правительству, но и трудностей, с которыми впоследствии столкнутся многие американцы, приспосабливаясь к реалиям советской власти.

Подобные недоразумения ни в коей мере не носили противоестественный характер. В традиционной американской политической философии не содержалось ничего, что могло бы сделать американцев осведомленными о достоинствах, которыми, возможно, обладала царская система, или даже заставить их усомниться в том, что устранение этой системы не ведет к быстрому прогрессу в направлении парламентской демократии. Большинству политиков страны никогда не приходило в голову, что политические принципы, по которым они жили сами, могли быть обусловлены их собственной историей и не обладали универсальностью. Интерес к России среди американской общественности ограничивался в основном сочувственным наблюдением за борьбой против самодержавия. Он был сосредоточен в двух основных группах. Одна состояла из тех, кого можно было бы назвать коренными американцами-либералами, то есть людей, симпатии которых были ограничены и сосредотачивались на страданиях российских оппозиционеров более раннего периода. Ряд американских деятелей, в том числе Джордж Кеннан-старший, Сэмюэль Клеменс и Уильям Ллойд Гаррисон, в начале девяностых годов XIX века основали частную организацию под названием «Американские друзья русской свободы», цель которой заключалась в оказании помощи жертвам царских репрессий. Эта организация просуществовала вплоть до революции, ко времени которой ее члены уже были пожилыми людьми (естественно, из числа еще живущих). Их впечатления о русском революционном движении, основанные в основном на наблюдениях, сделанных Кеннаном в период 1860–1880 годов, относились к домарксистской фазе борьбы. Их сочувствие и помощь были адресованы главным образом социал-революционерам, которые, будучи социалистами (но не марксистами), несли в себе духовное наследие более ранних народнических тенденций в русском революционном движении. Они крайне слабо представляли себе последствия господства марксизма последних дней российской революционной мысли.

В этом отношении либералы старшего поколения особенно отличались от другой группы американцев, интересующихся Россией. В основном это были эмигранты-евреи, переехавшие в Соединенные Штаты начиная 1880-х, опасаясь расовой дискриминации или политических преследований (или того и другого вместе). В значительной степени на них повлияли марксистские доктрины, произведшие столь глубокое впечатление на евреев русской «черты оседлости». Преимущественно эти люди относили себя к социал-демократам, а не к социал-революционерам. Их отличие от американских либералов заключалось в том, что их представление об оппозиционном движении в России было ориентировано на социальную революцию в смысле перехода власти к определенному социальному классу, а не к общей политической свободе в американском понимании. С первой группой они разделяли лишь только сильное желание уничтожения царского абсолютизма. Тем не менее и те и другие оказывали доминирующее воздействие на формирование уважительного американского отношения к российским делам.

Этих обстоятельств самих по себе было достаточно, чтобы почти все слои американского общества горячо и безоговорочно приветствовали падение царизма. Но к ним прибавилось близкое совпадение Февральской революции со вступлением Америки в Первую мировую войну. С точки зрения потребностей американского государственного управления в то конкретное время, эта революция (как ее обычно рассматривали и понимали в Соединенных Штатах) стала очень кстати. Президент Вильсон, как следует напомнить, только приближался к концу принятия окончательного решения, связанного с определением отношения Америки к европейской войне. В первые недели 1917 года ход событий неуклонно развивался в сторону вступления Америки в войну на стороне Антанты. Немецкое заявление о неограниченной подводной войне от 1 февраля 1917 года фактически лишило американский государственный аппарат последней области маневра и фактически решило проблему.

Теперь это стало лишь вопросом времени. Оставалась лишь одна проблема – какое официальное толкование следует дать такому огромному отклонению в американской внешней политике. Технически говоря, непосредственным толчком к нашему вступлению в войну послужило нарушение нашего нейтралитета. Но защита нейтральных прав была юридически запутанной задачей, понятной очень немногим. Более того, сохранялся вопрос наших претензий к будущим союзникам – они были лишь немного менее серьезными, чем претензии к немцам. Это было слишком тонким юридическим делом. Многие сомневались в существовании цели, ради которой следовало вести в бой великий народ. Накануне судьбоносного шага среди американских государственных деятелей существовало общее понимание необходимости вступления в войну, однако требовалось найти более возвышенную и вдохновляющую мотивацию, чем простая защита нейтральных прав. Ей следовало придать большую торжественность, с которой американцы пережили бы этот волнующий момент, непосредственно связанную с потребностями и идеалами людей во всем мире, а не только с народом Соединенных Штатов.

Февральская революция, произошедшая всего за три недели до нашего вступления в войну, внесла важный вклад, изменив идеологический состав коалиции. На заседании кабинета министров 20 марта 1917 года было единогласно принято решение просить конгресс выступить за объявление войны. Государственный секретарь Лансинг (согласно его собственному отчету, написанному сразу после этого заседания) писал: «[Мы проголосовали]… за этот шаг на том основании, что. революция в России, которая, казалось, была успешной, устранила единственное возражение против утверждения, что европейская война была войной между демократией и абсолютизмом; единственная надежда на постоянный мир между всеми нациями зависит от создания демократических институтов во всем мире. действия с нашей стороны. имели бы большое моральное влияние в России, это способствовало бы демократическому движению в Германии… вселило бы новый дух в союзников.» (Лансинг Р. Частные записи о ходе исторического заседания кабинета министров 20 марта. Библиотека конгресса). Принимая тезис о том, что российская революция дала основания для начала американских военных действий в качестве крестового похода за демократию, Вильсон сначала колебался. «Президент сказал, – продолжал рассказ Лансинг, – что не понимает, каким образом сможет говорить о войне за демократию или о революции в России, обращаясь к конгрессу. Я ответил, что не вижу здесь никаких противоречий, но в любом случае уверен, что он мог бы сделать это напрямую, напомнив об автократическом характере правительства Германии, проявившемся в бесчеловечных действиях, нарушении данных обещаний и построении международных заговоров. На что президент заметил: „Возможно“. Произвела ли на президента впечатление идея общего обвинительного заключения в адрес правительства Германии, я не знаю…»

Здесь интересно отметить, что именно Лансинг, а не президент первым выдвинул интерпретацию военных действий Америки как крестового похода за демократию против абсолютизма и связал эту интерпретацию с русской революцией. Причины первоначальной сдержанности Вильсона в отношении этой концепции не ясны, но в любом случае оба политика не испытывали недостатка в удовлетворении Февральской революцией и не сомневались в ее демократическом качестве. Скорее всего, они проявляли неуверенность в том, что такая интерпретация вступления Америки в войну была строго точна, а также что некоторых наших будущих союзников можно отнести к категории демократов. В любом случае аргумент госсекретаря не остался незамеченным президентом, и эта точка зрения не только нашла отражение в послании к нации, но вскоре стала официальной целью начала военных действий.

Таким образом, можно сказать, что, хотя во время вступления Америки в Первую мировую войну никоим образом не связано непосредственно с Февральской революцией, это событие действительно повлияло на интерпретацию войны американским правительством и общественностью. В частности, революция позволила создать некоторое идеологическое обоснование, которое, если бы она не произошла, было бы относительно неубедительным и сложным для убедительной аргументации. Она предоставила Соединенным Штатам желанную возможность, поэтому легко понять, насколько сильным было искушение этим воспользоваться. Но при этом подразумевалась приверженность американского правительства тем предположениям, которые мы только что рассмотрели и которые могли найти реальное воплощение с минимальной вероятностью, а именно что российская политическая жизнь сразу же продвинется к стабильной парламентской системе и что Россия продолжит вести войну в качестве члена союзнической коалиции.

Но именно на этом взгляде на Февральскую революцию была основана американская политика в отношении Временного правительства, и последующие действия администрации Соединенных Штатов строго следовали этому взгляду. Первым действием стало быстрое и восторженное признание нового режима. Здесь инициативу проявил американский посол в Петрограде Дэвид Р. Фрэнсис. Вскоре мы познакомимся с ним поближе. Пока достаточно отметить, что его отношения с царским режимом были отдаленными и даже разочаровывающими. В своих отношениях с российскими политическими кругами он оказался в тени своих французских и британских коллег, которые оказались более опытными, обладали лучшими связями и чувствовали себя как дома в мире династической дипломатии и аристократических социальных общественных слоев. С момента своего основания, а это произошло столетием ранее, дипломатическая миссия Соединенных Штатов в российской столице фактически находилась в более низком положении в результате идеологического несоответствия между двумя системами и нежелания американских посланников пытаться соперничать с тяжеловесной и дорогой элегантностью великосветских петербургских салонов.

Сам Фрэнсис предвосхищал российские события, произошедшие в период с 12 по 18 марта 1917 года, и воспринимал их как переход страны в область демократического либерализма и конституционализма. Посол был не только глубоко тронут подлинным идеализмом Февральской революции, но и, казалось, ожидал от этой удивительной череды событий открытия совершенно новых перспектив для российско-американских отношений. Впервые с тех пор, как первый американский посланник Джон Куинси Адамс ступил на невский берег в 1809 году, Фрэнсису предстояло иметь дело с политическим образованием, разорвавшим связи с институтом монархии и намеревающимся идти по пути демократического правления, выбранному и самими Соединенными Штатами. Для такого образования, несомненно, был крайне важен американский пример: американские достижения – это то, что нужно изучать и чему следует подражать, американская помощь – это то, чего можно желать. Было вполне разумно предположить, что в отношениях с такой страной именно американский посол, а не британский или французский мог бы больше всего предложить и сказать.

Докладывая в Вашингтон о завершении Февральской революции, Фрэнсис советовал немедленно признать Временное правительство, утверждая, что оно «желательно со всех точек зрения», и рекомендовал Соединенным Штатам сделать такое признание первыми. «Эта революция, – утверждал посол, – является практической реализацией того принципа правления, который мы отстаивали и за который ратовали. Я подразумеваю правление с согласия управляемых. Наше признание будет иметь колоссальный моральный эффект, особенно если оно будет дано первым».

Вашингтон благосклонно откликнулся на эту просьбу, в результате чего Фрэнсис опередил британского и французского послов примерно на четыре часа, что принесло ему глубокую и продолжительную удовлетворенность. Когда две недели спустя Америка вступила в войну, официальные заявления государственных деятелей в Вашингтоне точно отражали выбранную концепцию – посмотрите на русскую революцию, произошедшую недавно. В своем послании конгрессу от 2 апреля, призывающем к объявлению войны, президент заострил внимание на идеологическом противоречии между демократией и самодержавием. Он отрицал возможность какого-либо плодотворного участия в международной жизни автократических правительств и испытывал явное удовольствие от ситуации в России. «Разве не каждый американец чувствует, что к нашей надежде на будущий мир во всем мире прибавилась уверенность благодаря чудесным и воодушевляющим событиям, которые произошли за последние несколько недель в России? – продолжал Вильсон. – Россию знали те, кому лучше всего было знать, что она всегда была фактически демократична в душе во всех жизненных привычках своего мышления, всех межличностных отношениях населения на уровне естественного инстинкта и привычного отношения к жизни. Самодержавие, увенчавшее итог ее политической структуры, каким бы долгим и ужасным оно ни было, на самом деле не являлось русским по происхождению, характеру или целям. Теперь оно свергнуто, и великие и щедрые русские люди прибавлены во всем своем могуществе к силам, борющимся за свободу, мир и справедливость. Вот подходящие партнеры для всех честных людей».

Это высказывание было дополнено несколькими днями позже телеграммой госсекретаря, предписывающей Фрэнсису проинформировать российское правительство о вступлении Америки в войну. Послу было поручено передать Временному правительству, что руководство и весь народ Соединенных Штатов радуются тому, что великие русские присоединились к могущественным демократиям, и выражают надежду и ожидание, что Россия, вдохновленная великими идеалами, более чем когда-либо способна отдать долг, которым она обязана человечеству, и сохранить внутреннюю гармонию для того, чтобы, как единая и патриотически настроенная нация, преодолеть сопротивление автократической власти, которая силой и интригами угрожает демократии, провозглашенной русским народом.

В своем письме к американскому ученому Чарльзу Д. де Янгу, написанному много лет спустя (20 ноября 1948 года), де Витт С. Пул, один из лучших американских специалистов по России, отмечал: «Фрэнсис не говорил по-русски, не отличался широтой контактов и связей, но был достаточно осведомлен о бедственном положении русского народа, чтобы с ликованием приветствовать свержение царя и приход к власти Временного правительства… С его членами у Фрэнсиса установился мост взаимопонимания, и, если бы это правительство пробыло у власти несколько лет, он мог бы стать выдающимся послом» (де Витт С. Пул. Историческое общество штата Висконсин, Мэдисон).

Эти два отрывка задали тон подходу, которого американское правительство должно было придерживаться по отношению к Временному правительству на протяжении всего периода его пребывания у власти. Этот подход выдавал желаемое за действительное. Он заключался в поспешном приветствии России в сообществе демократических наций, горячем желании помочь русскому народу, преследовании общих военных целей и благожелательном, но никогда не чрезмерном выражении тревоги за способность нового российского режима сохранить «внутреннюю гармонию», необходимую для надлежащего выполнения роли в новом демократическом сообществе. В соответствии с таким отношением было сделано все возможное, чтобы оказать помощь Временному правительству. Одним из главных усилий в этом направлении стало выделение кредита. Уже 3 апреля, еще до нашего вступления в войну, Фрэнсис был уполномочен предложить кредиты американского правительства новому российскому режиму. В конечном счете, за период пребывания Временного правительства у власти Россия получила 325 миллионов долларов, из которых фактически было потрачено 187 729 750 долларов. Количество товаров, закупленных и доставленных в Россию до Октябрьской революции, было, конечно, невелико ввиду короткого срока пребывания Временного правительства у власти, при этом затраты России на военные нужды практически равнялись нулю.

Сразу после нашего вступления в войну Вашингтону пришла в голову идея направить в Петроград специальную делегацию доброй воли для обучения России принципам демократии и обсуждения с российским правительством наилучших путей и средств для обеспечения эффективного сотрудничества между двумя правительствами при ведении войны. Результатом стало решение, принятое вскоре после середины апреля, отправить на помощь Временному правительству Элиу Рута, уважаемого юриста-республиканца, бывшего государственного секретаря и военного министра. Его сопровождал ряд других известных американских деятелей. Было объявлено, что главная цель миссии заключается в демонстрации симпатии Америки за «приверженность России к демократическим принципам».

Причины, побудившие президента выбрать Рута для выполнения этой задачи, не совсем ясны. По-видимому, главным соображением демократа Вильсона стало желание продемонстрировать «двухпартийность» американских чувств, но, как кисло заметил сам Рут, «он никогда бы не назначил меня главой миссии, если бы мне не было 73 года». Как мы скоро увидим, Вильсон и сам не пребывал в восторге от этого назначения, но у нас нет никаких конкретных исторических указаний, что он сделал это без энтузиазма и определенной убежденности. Опасаясь, что Рут будет воспринят русскими либералами и социалистами как убежденный реакционер, президент пытался найти для включения в миссию политиков, способных противостоять подобному отношению. Он обратился (вышло довольно иронично, если вспомнить взгляды российских социалистов на Американскую федерацию труда) к Сэмюэлу Гомперсу[1] за советом. В первую очередь Гомперс порекомендовал Уильяма Уоллинга[2], но тот предпочел мудро отказаться. В конце концов выбор пал на Джеймса Дункана, пожилого вице-президента АФТ, и Чарльза Эдварда Рассела, журналиста, писателя и умеренного социалиста по убеждениям. Другими членами миссии стали Чарльз Р. Крейн (будет упомянут далее в другой главе), Джон Р. Мотт из Христианской молодежной ассоциации, Сайрус Х. Маккормик из международной компании «Харвестер» и нью-йоркский банкир Сэмюэл Р. Бертрон. В состав делегации также был включен только что вышедший в отставку начальник штаба вооруженных сил Соединенных Штатов генерал Хью Л. Скотт.

В мае 1917 года группа Рута отправилась в Россию через Владивосток, откуда, следуя бывшим царским частным поездом, пересекла Сибирь, европейскую часть России и 13 июня прибыла в Петроград. Миссия пробыла в столице почти месяц, участвуя в официальных мероприятиях, званых обедах, выступлениях и экскурсиях, после чего вернулась в Соединенные Штаты тем же маршрутом.

В течение всего лета ряд частных или «получастных» американских организаций аналогичным образом направлял своих представителей или даже целые миссии в Россию. Наиболее заметной из них стала Комиссия Американского Красного Креста, первоначально возглавляемая доктором Фрэнком К. Биллингсом[3]. Так или иначе, но очень трудно выделить какой-либо случай, когда подобные миссии оказывали хоть сколько-нибудь заметное благоприятное влияние на ход событий в России в период правления Временного правительства. Например, Комиссия Красного Креста оказалась не только бесполезной, но даже и не особенно желательной для российского правительства. Единственное влияние на текущую ситуацию заключалось в индивидуальной деятельности некоторых ее членов, которые, как будет видно дальше, не имели ничего общего с Красным Крестом. Железнодорожная миссия Стивенса, созданная по инициативе американской стороны, но не России, также не была по-настоящему желанной русским правительством и была принята только ради железнодорожных поставок, которые, как надеялись, станут приятным приложением к деятельности делегации. Миссия истратила всю свою энергию летом 1917 года в основном на пустые разговоры, но была застигнута Октябрьской революцией, прежде чем у нее появился реальный шанс приступить к делу. Ценную работу, которую должен был выполнить Стивенс, мы обсудим позже.

Основная миссия Рута, самая претенциозная из побывавших в российской столице, похоже, мало что смогла изменить. Она лишь взвалила на измученных министров Временного правительства ряд обременительных социальных обязательств, уже не на жизнь, а на смерть вовлеченных в битву с силами распада, которые вскоре прекратят короткий российский эксперимент двоевластия. Сам Рут, не обладавший не только знанием политической диспозиции внутренних сил страны, но и каким-то относительным пониманием происходящего, был плохим выбором Вильсона для выполнения поставленной задачи. Он возглавил миссию без всякого энтузиазма и не наслаждался получаемым опытом. Его публичные выступления были вежливы и корректны, хотя под этой маской скрывались самодовольство и покровительство. «Пожалуйста, передайте президенту, – телеграфировал Рут Лансингу из Петрограда, – что мы обнаружили здесь класс младенцев в искусстве быть свободными. Он насчитывает сто семьдесят миллионов человек и нуждается в снабжении материалами для детского сада. Эти люди искренни и добры, но при этом ошеломлены и растеряны» (из телеграммы № 8 от 17 июня 1917 г.). Политическим кругам России настойчиво вбивалась в голову мысль о том, что степень американской поддержки Временного правительства напрямую будет зависеть от силы военных усилий последнего.

Попытка Вильсона установить своего рода взаимопонимание с российской левой партией путем включения в состав миссии Дункана и Рассела стала прискорбно неудачным решением. Мысль о том, что такие люди могут иметь какую-то естественную политическую близость с русскими социалистами, не имела под собой никаких оснований. Этот выбор стал объектом насмешек не только для современников, но и для будущих советских историков. Только раз за все время работы миссии один из ее членов удосужился посетить Петроградский совет. Им оказался Рассел. Его выступление не получило теплого восприятия, не было достигнуто никакого близкого контакта.

Неудивительно, что столь неудачно организованная миссия оставила неприятный привкус во рту у обеих сторон. Впоследствии Рут жаловался: «Похоже, что Вильсон не хотел ничего добиваться и просто поставил грандиозную пьесу. Президент лишь желал показать свою симпатию к русской революции. Когда мы передали русскому правительству его послание и произнесли свои речи, он казался довольным – вот и все, что выиграл Вильсон». И в самом деле, президент, вспоминая об этом предприятии, не пылал энтузиазмом. «Мистер Рут? – спросил Вильсон в конце 1918 года в одной из частных бесед. – Я послал его в Россию во главе важной миссии, и ее провал был в значительной степени вызван недоверием русских к мистеру Руту» (Крил Дж. Мятежники на свободе: воспоминания о пятидесяти насыщенных годах. Нью-Йорк, 1947). В 1934 году советский историк И.И. Генкин высмеял Вильсона за то, что тот считал «…Рассела крайне правым „социалистом“, яростным сторонником антигерманской коалиции и. вице-президентом АФТ, другом Гомперса – Джеймса Дункана[4]. Это было самое радикальное, самое „левое“ блюдо, которое „демократ“ Вильсон мог подать на стол Временного правительства» («США и СССР: политические и экономические отношения между ними», М.; Л.: Государственное социально-экономическое издательство, 1934).

Основные рекомендации Рута Госдепартаменту по возвращении из России состояли, во-первых, в разработке и реализации обширной информационной программы с целью воздействия на российское общественное мнение, а во-вторых, в укреплении морального духа русской армии, главным образом путем введения развлекательных мероприятий под эгидой Христианской молодежной ассоциации. Ни одна из этих рекомендаций не принесла каких-либо практических плодов. Первое и наиболее очевидное объяснение этому заключается в слишком быстром развитии событий: ни то ни другое не могло быть реализовано до падения Временного правительства. Но даже если обе рекомендации были бы выполнены с максимальной оперативностью, весьма маловероятно, что их эффект имел бы хоть какое-то значение. План укрепления морального духа армии за счет развлекательных программ отражал полное непонимание Рутом всей глубины деморализации, уже достигнутой в российских вооруженных силах, а также ее реальных причин. Какую бы высокую информационную активность наше правительство ни предпринимало до октябрьского кризиса, социально-политические факторы, которые привели к нему и многим последующим событиям, вне всякого сомнения, сделали бы все эти меры недейственными. Кроме того, следует учесть незнание американцами политических чувств и переживаний других народов, нехватку обученного персонала и упрямую американскую тенденцию говорить субъективно и витиевато, используя богатый словарь своего языка, а не в терминах, которые могли бы иметь практическое значение для других национальностей.

При рассуждении о провале американских миссий невольно возникает вопрос: а не ускорило ли правительство Соединенных Штатов вместе с другими западными союзниками провал Временного правительства, настаивая на том, что Россия должна продолжать военные действия, и сделав это требование критерием поддержки? Ставя перед Временным правительством задачу укрепления политической власти и одновременного продолжения участия в войне, союзники требовали невозможного: это были взаимоисключающие вещи. Даже уже во время Февральской революции и гражданское население, и армия испытывали огромную усталость от войны. Лидеры Петросовета, которые в гораздо большей степени, чем само правительство, пользовалось доверием политически активных элементов в вооруженных силах, были глубоко привержены тезису о том, что военные цели Антанты носили недостойный империалистический характер. Очевидно, что такое отношение самым острым ставило перед рядовыми составом вопрос о том, за что они борются. Кроме того, Февральская революция сопровождалась грандиозным ослаблением армейской дисциплины, к которому общественно-политические лидеры оказались либо неготовыми, либо слишком робкими для усиления контроля и пытающимися объяснить происходящее туманной фразой «демократизация армии». В течение лета к этому добавилась растущая большевистская агитация за немедленную земельную реформу, заставившая многих солдат-крестьян надеяться на скорейшее перераспределение земли в деревнях. Подобное ожидание привело к резкому снижению интереса простых солдат к участию в военных действиях, усилило их стремление к миру практически на любых условиях и подтолкнуло очень многих из них к фактическому дезертирству, растущему с каждым месяцем.

После некоторых первоначальных разногласий между Советами и Временным правительствами по вопросу о целях войны было найдено соглашение по формуле, призывающей к всеобщему «миру без аннексий и контрибуций», выступающей за скорейшее начало переговоров с другими державами Антанты, но между тем нацеленной на восстановление боеспособности вооруженных сил и, по крайней мере, на номинальное продолжение военных действий. Некоторые члены Временного правительства и наиболее консервативно настроенные лидеры в Петросовете действительно верили, что такая программа осуществима. Не исключено, что этот неоправданный оптимизм во многом был связан с попыткой пробуждения подобной надежды в правительствах других держав Антанты и в Вашингтоне. На самом же деле такая надежда была абсолютно нереальна. Ввиду нерешительного отношения Петроградского совета к дисциплине в армии любая мысль о восстановлении ее боеспособности или даже о прекращении разложения перешла в разряд несбыточных мечтаний. В сложившихся обстоятельствах попытка настроить деморализованные и жаждущие земли войска к новым военным действиям могла привести только к тому, что правительство окажется в оппозиции к подавляющей массе рядового состава, при этом разоблачится реальное отсутствие его авторитета в войсках, что сыграют на руку наиболее беспринципным большевистским агитаторам среди солдатских масс. Усилия, направленные на продолжение войны, могли лишь только увеличить разрыв между Временным правительством и Петроградским советом и поставить наиболее умеренных членов последнего в опасное положение.

Эту опасность ясно видели некоторые российские консерваторы и даже некоторые иностранные наблюдатели. Обратите внимание, например, на заявление Милюкова, министра иностранных дел во Временном правительстве, а затем публициста и историка событий этого периода: «…положительное отношение правительственного революционного режима к продолжению войны послужило. причиной его ослабления. Участие в военных действиях заранее настроило народные массы в пользу тех, кто. оказался противниками февральского переворота как на фронте, так и внутри страны» (Милюков П. Россия на перепутье. Париж, 1927).

В соответствии с требованием союзников, включая Соединенные Штаты, Россия должна была возобновить и активизировать свои военные усилия (прямо выраженные Рутом в формуле «никакой борьбы – никаких займов»). На самом деле это противоречило другой главной цели американской политики, а именно успешному переходу России к конституционной демократии. Единожды заняв позицию по отношению к Временному правительству, администрация Соединенных Штатов неуклонно преследовала политику участия России в войне до победного конца. Однако в течение лета ситуация становилась все более сложной и ненадежной. Время от времени от американских официальных лиц в России поступали предупреждения о том, что предположения, на которых зиждется американская политика, становятся все более сомнительными. Характерно, что в основном они исходили от консульских и военных чиновников, находящихся в более тесном контакте с населением и солдатами, нежели чем от посольской канцелярии в Петрограде, непосредственно ведущей дела с Временным правительством. Хотя вряд ли можно в этом винить сотрудников посольства. С высоты собственного авторитета Рут разъяснил, что в их обязанности не входит подвергать сомнению политические перспективы режима, который Соединенные Штаты решили поддержать своей дружбой и помощью. К сожалению, в то запутанное и беспрецедентное время было очень нелегко понять те политические тенденции, которые так легко определяются задним числом почти через сорок лет. Члены Временного правительства также были отчасти виноваты в своем понятном, но тем не менее печальном нежелании раскрывать представителям союзников в Петрограде всю меру своей реальной слабости. Таким образом, все предупреждающие голоса оставались слишком тихими и, по-видимому, не принимались во внимание.

Безусловно, госсекретарь Лансинг принимал эти трезвые голоса к сведению и с тревогой и множеством опасений следил за ходом событий в России. После разговора с возвратившимся Рутом в августе он написал Вильсону докладную записку, в которой выразил свой скептицизм относительно сохранения власти Временным правительством и высказал сожаление по поводу случившейся революции (Воспоминания Роберта Лансинга. Нью-Йорк, 1935. Записка от 9 августа 1917 г.). Несколькими месяцами раньше, докладывая о петроградских беспорядках 3–4 мая, американский консул Норт Уиншип сообщал нечто аналогичное: «Недоверие к союзникам и чувство вынужденности продолжать неприятную и утомительную войну, которая проповедуется столь открыто, стали скрытой причиной всех событий 3 и 4 мая» (из телеграммы № 300 от 8 мая 1917 г.).

Атмосфера оптимизма, которую излучала миссия Рута, постепенно сходила на нет. Несомненно, и сам президент разделял часть беспокойства госсекретаря, но теперь ему оставалось лишь продолжать политический курс, заложенный в марте и апреле. Какой бы бесперспективной ни казалась ситуация в последние недели существования Временного правительства, никогда нельзя быть полностью уверенным, что все, так или иначе, не разрешится само собой. Конечно, разумно предположить, что политическим перспективам Временного правительства уже бы не помогли изменения американской политики. Отсутствие уверенности и колебания в отношении желательности дальнейшей американской поддержки до последней минуты сделали свое дело.

Таким образом, правительство Соединенных Штатов, взяв на себя обязательство проводить фиксированную, узкую и безальтернативную политическую линию, уже не имело иного выбора. Ему оставалось лишь неуклонно следовать этой линии, пока собирались грозовые тучи, скрывающие растущие опасения. В конце концов, полная катастрофа смела все предположения, лежащие в основе этой политики, и создала на глазах у всего мира совершенно новую ситуацию. Ее политическое «неудобство» заключалось в том, что она предполагала предоставление различных форм помощи России еще долгое время после того, как эта помощь уже не могла играть какую-либо реальную роль для продвижения поставленных целей, при этом продолжалась разработка соответствующих программ. Но гораздо более серьезным оказался тот факт, что это печальное и затруднительное положение не позволяло вашингтонским лидерам завоевать доверие российской общественности и стимулировать публичную дискуссию, которая была так необходима, если бы люди оказались готовы к худшим последствиям.

Таким образом, получалось, что в значительной степени неподготовленная американская общественность и правительство были частично предупреждены, но все еще находились в некотором замешательстве и колебаниях. Степень их ошеломления превзошла все возможные границы, когда оказалось, что в ноябре 1917 года бразды российского правления выскользнули из рук премьера Керенского и были захвачены бандой радикальных фанатиков, о которых слышали лишь только то, что они придерживались самых подстрекательских социалистических взглядов и яростно выступали против продолжения военных действий Россией.

Прежде чем мы обратимся к деталям этого болезненного пробуждения, было бы неплохо взглянуть на некоторых личностей, наиболее заметных в предстоящем столкновении между Соединенными Штатами, находящимися в состоянии войны с Россией, охваченной агонией социальной революции.

Глава 2. Главные персоналии событий

История раннего периода советско-американских отношений, как и любая другая длительная фаза дипломатической истории, образно говоря, представляет собой некую ткань, в которой отдельные личности проявляются как нити, некоторое время несущие свою долю нагрузки и в какой-то момент исчезающие, порой довольно внезапно, передавая бремя другим. В целом эти личности будут представлены и рассмотрены по мере их появления на исторической сцене. Пока же остается необходимость представить тех, кто уже на ней находился в то время, когда началось это повествование, ибо без некоторого знания их прошлого и особенностей подхода к проблемам рассказ потеряет большую часть своей значимости.

В эту категорию попадают в основном крупные государственные деятели с обеих сторон, а также главные фигуры официальной американской общины в России. В обычных обстоятельствах аналогичное упоминание пришлось бы сделать и о членах официальной русской общины в Соединенных Штатах, но в данном конкретном случае такая необходимость отпадает, поскольку российское официальное сообщество в Вашингтоне в целом отказалось признать советское правительство и уж тем более ему служить и, таким образом, не могло сыграть непосредственной роли в советско-американских отношениях. Здесь требуется сделать исключение для последнего посла Временного правительства в Вашингтоне Бориса Бахметьева[5], чья необыкновенная проницательность и рассудительность завоевала доверие многих американцев и позволила ему выступить в роли неофициального советника различных американских государственных деятелей, пользующихся немалым влиянием.

Итак, к главным государственным деятелям с американской стороны, участвовавшим в первичном построении советско-американских отношений, относятся Вильсон и Лансинг, с российской – Ленин и Троцкий, не нуждающиеся в отдельном представлении для читателя. Их соответствующие реакции на проблемы российско-американских отношений лучше оставить в событийном отражении, составляющим основу этого повествования. Однако есть несколько замечаний, касающихся соответственного опыта и собственно личностей этих людей, которые могут оказаться уместными на данном этапе.

Хотя Вудро Вильсону уделялось большое внимание в американской исторической литературе сразу после его смерти, полная картина его сложной и утонченной политической личности только сейчас начинает проявляться в свете более интенсивного и тщательного изучения, проводимого в последнее время. Автор надеется, что некоторые нюансы его конфронтации при столкновении с российской проблемой по мере их появления в этом повествовании внесут некоторый вклад в полноту и богатство в личностный портрет этого президента.

Когда мы наблюдаем за реакцией Вильсона на проблемы, поставленные российской революцией, следует учитывать следующее. Во-первых, он был политиком, никогда не проявлявшим особого интереса к российским делам, и не был о них осведомлен. Вильсон ни разу не посещал Россию, и мы не имеем ни одного исторического подтверждения, что темная и жестокая история этой страны когда-нибудь привлекала его внимание. Как и многие другие американцы, Вильсон испытывал отвращение и антипатию к царской автократии в том виде, в каком она была ему знакома, и проявлял симпатию к революционному движению в России. Именно по этой причине быстрое вырождение результатов Февральской революции в новую форму авторитаризма, вызванное жестокой и предвзятой враждебностью к западному либерализму, стало явлением, к которому Вильсон был так же мало подготовлен интеллектуально, как и многие его соотечественники. Во-вторых, в то время как Вильсон в значительной степени прислушивался к мнению государственного секретаря при формулировании основных вопросов внешней политики, к сожалению, он, как и многие другие американские государственные деятели, не стремился использовать сеть зарубежных дипломатических представительств страны в качестве жизненно важного и близкого политического органа. Ничто не было дальше от его образа мыслей и привычек, чем посвящение в свои тайны постоянных посланников. Президент не считал нужным проявлять интерес к их мнениям или использовать возможности для частных контактов с иностранными правительствами в качестве средства достижения внешнеполитических целей. Ему редко приходило в голову, что преследование этих целей возможно не только традиционными дипломатическими методами, но и через влияние на иностранные правительства путем частных убеждений и даже через политический торг. В редких случаях, когда это требовалось, к делу, как правило, подключали «исполнительного агента» полковника Эдварда М. Хауса[6], а не официального постоянного посланника. В целом «вкус» президента в дипломатии скорее сводился к прямому обращению к иностранному мнению, для чего дипломатические представители не требовались.

В этих обстоятельствах отдельные дипломатические посланники, в том числе и посол Фрэнсис в Петрограде, не испытывали близости к своему президенту и не имели никакой возможности почувствовать, что являются особыми хранилищами его доверия и проводниками президентской воли. В самом деле, многим американским дипломатам, ушедшим раньше и которым только предстояло прийти, выпадала участь прозябать, насколько это было возможно, на зарубежных постах, составляя понимание ситуации и обосновывая построение внешней политики своей страны исходя из анализа прессы или из получаемых время от времени загадочных намеков. Им оставалось лишь отправлять свои интерпретации прочитанного или услышанного в Госдепартамент, как правило окутанный глубоким и загадочным молчанием, и пытаться скрыть от правительств, при которых аккредитованы, полную меру своей беспомощности и отсутствие хоть маломальского влияния.

В тот период времени, которому посвящена эта книга, Вильсон начал ощущать первые признаки усталости, проявляемые все сильнее и сильнее в оставшиеся годы президентства. Хаус отметил этот факт еще в Рождество, а спустя два месяца, 27 февраля, он записал в своем личном дневнике: «Президент пожаловался на усталость. Хотя он выглядит лучше, чем во время моего последнего визита, я вижу ее признаки. Он также не помнит имен и не думает о задачах, которые мы решаем. Грейсон говорил об этом вчера. Он заметил, что, хотя у всех создавалось впечатление, что президент работает день и ночь, мы с ним знаем, что восемь часов работы в день – предел его возможностей» (Дневник Э.М. Хауса. Библиотека Йельского университета, запись от 20 декабря 1917 года).

Было бы ошибкой делать из этого вывод, что зимой 1917/18 года Вильсон все время был неспособен к более эффективной работе. Совсем не так.

Сделав только что процитированное замечание, Хаус добавил следом, что по-прежнему видит у Вильсона способность «…работать и более восьми часов, причем даже лучше, чем любой из моих знакомых». Следует помнить, что именно в эти месяцы напряжение на президентском посту достигло своего исторического максимума. Таким образом, иногда наступали моменты, при которых энергия и способность президента концентрироваться несколько снижались, что необходимо учитывать при оценке его реакции на российскую проблему в первые месяцы советской власти.

Говоря о Роберте Лансинге, нужно отдельно отметить, что хотя и он тоже не проявлял особого интереса к русским делам до российской революции, но зато обладал уникальной подготовкой и государственной мудростью, полученной за двадцать два года практики в качестве юриста-международника и почти трех лет изнурительной ответственности в качестве советника и государственного секретаря. Таким образом Лансинг не только приобрел исключительное понимание дипломатического процесса как такового, но и в высокой степени имел качества тщательности и точности, лежащие в основе дипломатической профессии. Тот же опыт сделал его чувствительным к важности международных форм и удобств, как отражений более глубоких реалий внешней политики. Все отмеченные качества должны были сослужить ему хорошую службу при столкновении с испытаниями государственного управления, привнесенными российской революцией и ее последствиями.

Для современников яркость личности Лансинга оставалась несколько затемненной контрастом между его тихой и скромной натурой и доминирующей личностью президента. Но это нисколько не облегчало задачу госсекретаря, несмотря на врожденную скрытность и склонность Вильсона к самостоятельным действиям без консультаций и информирования. Мужчины раздражали друг друга своими официальными профессиональными привычками. Иностранные дипломаты быстро почувствовали напряженность этих отношений и пользовались ими, обращаясь с теми или иными проблемами непосредственно к президенту. Неудивительно, что в этих обстоятельствах существовала тенденция недооценивать Лансинга, а иногда и высмеивать. Джордж Крил презрительно обвинил его в том, что он «специально работал над собой, чтобы казаться скучным», что само по себе в корне неверно. Подобным обвинениям не могут подвергаться упорядоченные и методичные натуры. «Я нахожу, что президент по-прежнему настроен враждебно по отношению к Лансингу, – записал Хаус в своем дневнике 8 декабря 1917 года. – Госсекретарь постоянно делает что-то, что раздражает Вильсона, и, как правило, принимает меры без консультаций». Можно предположить, что неуклонная скрупулезность методов работы Лансинга, его неспособность к показной демонстрации и отсутствие личной амбициозности создали впечатление о его невысокой способности внести значительный вклад в формулирование американского ответа советской власти. Между тем за этим фасадом чопорной корректности и юридической точности скрывалась проницательность, которой могли бы позавидовать более буйные натуры, которыми тогда изобиловал Вашингтон военного времени.

Как уже было сказано выше, личность Ленина не нуждается в особом представлении. Он так же мало интересовался Америкой, как Вильсон (или Лансинг) – Россией. Думая о Соединенных Штатах, он, вероятно, отождествлял их с Англией, с которой познакомился за год пребывания в Лондоне. Если впечатление об англосаксонской цивилизации отличалось от образа континентального капитализма, на основе которого сформировался его взгляд, то этого было явно недостаточно, чтобы повлиять на его мышление каким-либо существенным образом. В конце концов, именно Ленин исправил небрежность Маркса и привел в порядок симметрию его доктрины, что в англосаксонских странах социалистическая революция может произойти без революционного насилия (опровергнув основоположника). Таким образом, он аккуратно объединил все капиталистические страны в единый узел и избежал отвратительной для него необходимости признания мира относительных ценностей. Совершенно очевидно, что на момент захвата власти большевиками Америка для Ленина представлялась просто еще одной капиталистической страной, причем не очень важной. В «Декрете о мире», написанном самим Лениным осенью 1917 года, Соединенные Штаты не упоминались вообще в отличие от Англии, Франции и Германии, названных «тремя самыми могущественными государствами, принимающими участие в нынешней войне».

Из четырех ведущих государственных деятелей Троцкий был единственным, кто посещал страну, связанную с российско-американскими отношениями: он находился в Соединенных Штатах зимой 1917 года (с 13 января по 27 марта). Его местом жительства стала 162-я улица Нью-Йорка в Верхнем Ист-Сайде. Это место сам Троцкий называл «рабочим районом». В этот короткий период он руководил редакцией русскоязычной социалистической газеты «Новый мир» около Юнион-сквер. Позже он вспоминал: «Моей единственной профессией в Нью-Йорке была профессия революционного социалиста» (Leo Trotzki. Mein Leben. Berlin, 1930). Он рассказывал, что изучал американскую экономическую жизнь в Нью-Йоркской публичной библиотеке. К чему бы ни сводилось это исследование, было бы ошибкой делать вывод, что Троцкий получил какую-либо богатую или точную картину природы американской цивилизации, с которой он соприкоснулся на ее восточной окраине. Плоть и кровь Америки со всеми тонкими особенностями духа и обычаев, которые сделали гораздо больше для определения ее моральных ценностей, нежели политические или экономические институты, остались для Троцкого закрытой книгой.

Американский посол в Петрограде

Чтобы понять позицию американского посланника в российской столице во время революции, было бы неплохо вернуться немного назад и обратить внимание на практический опыт администрации Вильсона при назначении на этот конкретный дипломатический пост.

К моменту начала Первой мировой войны российско-американские отношения находились в слегка неспокойном состоянии. В первую очередь это было обусловлено недовольством еврейской общины в Соединенных Штатах в связи со специфическими проблемами, возникающими при оформлении вида на жительство или приобретении американского гражданства большим количеством российских евреев. До тех пор, пока в американском обществе не было значительного числа мигрантов из Российской империи, традиционные и философские различия, отличающие политические системы России и Америки, не играли заметной роли в официальных отношениях между двумя странами. Несколькими десятилетиями раньше, несмотря на волны угнетения российских евреев, причем гораздо более суровые, эта проблема не привлекала излишнего внимания американской общественности и никак не влияла на ход российской политики в отношениях с Америкой. Но в период, начинающийся с убийства царя Александра II в 1881 году и вплоть до начала Первой мировой войны, в Соединенные Штаты хлынуло море представителей недовольных российских меньшинств, и прежде всего евреев. Кроме того, по мнению американского населения, царское самодержавие именно в годы своего упадка, прямо или косвенно стало проблемой для Соединенных Штатов, как никогда раньше. В период, непосредственно предшествовавший 1914 году, недовольство поведением российского правительства со стороны американского еврейского сообщества в значительной степени находило отклик в других секторах населения Америки и даже нашло живое отражение в мнении конгресса. Результатом стало принятие 13 декабря 1911 года (300 голосами против 1) пункта 1 статьи 191 совместной резолюции конгресса, обвиняющей Россию в нарушении старого торгового договора от 1832 года и объявляющей этот договор расторгнутым. Конгресс поручил президенту Тафту сделать официальное уведомление об этом российскому правительству. Уведомление было направлено 17 декабря 1911 года, а решение конгресса вступило в силу 31 декабря 1912 года.

Напряженность, возникшая в результате прекращения действия торгового договора, была несколько смягчена усилиями терпеливых и менее эмоциональных чиновников. Несмотря на обоюдные возмущения и упреки, оба иностранных министерства, действуя в духе осторожного, пусть и разочарованного примиренчества, что обычно и отличает дипломатов-профессионалов, сделали все, что могли, ради совместного сдерживания дальнейшего негативного развития ситуации. Им удалось предотвратить любые чрезмерные беспорядки в отношениях между двумя странами на практическом уровне. В результате отмена договора не оказала заметного влияния на торговлю между двумя странами. Этот факт может служить иллюстрацией преувеличенного значения, которое американцы склонны придавать торговым соглашениям как инструменту. Американский экспорт в Россию, составляющий скромные 35 миллионов долларов в год, фактически начал быстро увеличиваться с началом войны из-за закупок Россией военных товаров в Соединенных Штатах и достиг в последнем финансовом году, закончившемся летом 1917 года, внушительной цифры в 558,9 миллиона (Бейли Томас Э.[7] Америка сталкивается с Россией. Корнелльский университет, 1950). Это увеличение прямой торговли во время войны дополнялось значительным потоком американских инвестиций и обширными операциями в России крупных американских концернов, банков, страховых компаний и прочих организаций.

Таким образом, по мере продолжения войны в Соединенных Штатах обнаружили, что, несмотря на отсутствие каких-либо официальных коммерческих соглашений, их страна, как никогда глубоко прежде за всю историю, оказалась финансово завязана на российскую экономику. Такое положение дел, в частности, привело к значительному росту на территории России числа американских граждан, занятых бизнесом и прочими вещами.

После денонсации договора в 1911 году последовал примерно двухлетний период, в течение которого Соединенные Штаты были представлены в Петрограде только поверенным в делах. Однако к 1914 году ситуация в некоторой степени урегулировалась, и Вильсон, несомненно учитывая быстрое развитие напряженности в Европе, принял решение о необходимости восстановления посольской должности. Президент назначил на нее Джорджа Т. Марье, банкира из Сан-Франциско.

Атмосфера на российской стороне в то время была все еще явно прохладной. Демонстративное расторжение договора 1832 года[8] в Петрограде не забыли и не простили. Российский посол в Вашингтоне Бахметьев даже пошел на беспрецедентный шаг, попытавшись отговорить Марье. Когда от российского МИД в Петрограде потребовали объяснений относительно действий посла, последовал весьма вялый ответ, что присутствие господина Марье вовсе не обязательно, но, конечно, он может приехать, если пожелает. Император примет его, при условии что будет находиться на своем месте, хотя в этом нет никакой уверенности.

Тем не менее Марье приступил к исполнению своих обязанностей, был принят императором и прослужил послом в Петрограде до марта 1916 года. Он приобрел сильную личную привязанность к императорской семье и, по-видимому, был высоко оценен в придворных кругах. Однако в феврале 1916 года он внезапно попросил отозвать его, якобы по состоянию здоровья. На самом же деле, по его собственному позднему признанию, это произошло из-за того, что «…возникли политические комбинации, которые повлияли на меня, и… я почувствовал побуждение уйти» (Марье Д.Т. На пороге конца имперской России. Филадельфия, 1929). Истинные причины этого внезапного ухода неясны до сих пор. Резкий уход посла произвел негативное впечатление на российское правительство, которое заподозрило в этом шаге какой-то новый вид политического оскорбления. Естественно, это не облегчило задачу его преемнику Дэвиду Р. Фрэнсису.

Предыстория этого назначения также не совсем ясна. Безусловно, это был не только достойный демократ, но и видный политический деятель. И президент, и Государственный департамент были заинтересованы в проведении переговоров о возможности заключения нового торгового договора, предусматривающего ведение совместного бизнеса. По словам Вильсона, кандидатура Фрэнсиса вполне подходила для установления взаимопонимания между обеими сторонами в этом вопросе. В 1914 году Фрэнсису уже предлагалась должность посла Соединенных Штатов в Аргентине, но он ответил отказом, поэтому новое предложение стало для него полной неожиданностью. Судя по всему, и это очередное предложение он принял весьма неохотно, руководствуясь лишь осознанием своего общественного долга и с учетом особых обстоятельств, сложившихся к тому времени. Свою известность в государственных делах Фрэнсис, уроженец Кентукки, получил в дополнение к долгой и успешной деловой карьере, охватывающей несколько сфер деятельности. Он последовательно занимал должности мэра Сент-Луиса (1885–1889), губернатора Миссури (1889–1893), министра внутренних дел при президенте Гровере Кливленде (1896–1897). В 1904 году Фрэнсис организовал Всемирную выставку в Сент-Луисе в рамках III Олимпийских игр, став ее президентом, а затем и открыл саму Олимпиаду. Его политическая оригинальность отражалась даже в том факте, что на протяжении всей дипломатической карьеры коллеги продолжали обращаться к нему «губернатор», а не обычным титулом «господин посол».

Когда Фрэнсис отправился в 1916 году в Россию, ему уже было шестьдесят пять лет, а когда произошла большевистская революция – шестьдесят семь. Хотя новый посол был женат и имел нескольких детей, по ряду личных причин он оставил семью дома и продолжил миссию в одиночку, в сопровождении только личного секретаря, негра-камердинера и дворецкого Филипа Джордана. Почему я отметил дворецкого по имени? Он был достаточно важной фигурой в окружении Фрэнсиса. Работая у Фрэнсиса уже много лет в качестве личного слуги, он, как говорят, поехал в Россию из-за личной заботы и уважения к старому джентльмену, а не ради денег. Частные письма Джордана из России раскрывают его как чувствительного, серьезного и чрезвычайно ответственного человека, бесконечно преданного интересам Фрэнсиса. Он был потрясен жестокостью революции, причем потрясен до такой степени, что Соединенные Штаты показались ему земным раем. Тем не менее Джордан нисколько не сожалел, что оказался в России, где ему всегда было интересно и никогда не было одиноко. Он ни на секунду не сомневался, что выполняет важную и почитаемую функцию. На протяжении всего времени пребывания Фрэнсиса в России Филип заботился об интересах «сэра губернатора» с непревзойденным достоинством и с той смесью заботы и уважения, которая свойственна только слугам ушедшей эпохи. Он оставил наследство в виде богатого запаса анекдотов о собственной находчивости, лингвистических достижениях и легком понимании очевидных и простых, как ему казалось, реалий русской революции. Несколько писем дворецкого к миссис Фрэнсис (которая, собственно, и научила его писать) содержатся в рукописях посла (Миссурийское историческое общество, Сент-Луис).

Американское посольство на карте Петрограда

Посол поселился в квартире в здании посольства на Фурштатской, в фешенебельной части города. Поскольку недалеко располагались здания Смольного института и Государственной думы (Таврического дворца), американское посольство оказалось в эпицентре некоторых самых драматических и жестоких событий революционного периода. Вкусы и привычки Фрэнсиса отличались простотой, характерной для американского Среднего Запада на рубеже веков, и имели мало общего с утонченными пристрастиями континентального дипломатического общества. Это вовсе не означает, что Фрэнсис был каким-то аскетом. Напротив, он был настолько известен у себя на родине как гурман, что даже упомянут в одной из юмористических новелл О'Генри, где говорится о разбогатевшем ковбое, намеревающемся промотать свое непривычное богатство в Сент-Луисе. Однако гедонизм Фрэнсиса был подлинно американским. Возможно, что слухи о его переносном кувшине с лязгающей крышкой и носят несколько апокрифический характер, но нет никаких сомнений в том, что из вечерних развлечений губернатор предпочитал хорошую сигару и виски в небольшой компании приятелей за карточным столом шумным и чопорным светским приемам. По этим причинам, а также из-за определенной бережливости, по большей части он тихо обитал в посольской квартире, ограничивая жизнь американской колонией и принимая относительно небольшое участие в общественных делах высокого петроградского общества лишь по необходимости.

У Фрэнсиса был служебный «форд», которым, как правило, управлял Филип Джордан, а для зимы он держал сани и упряжку хороших лошадей. Секретарь посольства Норман Армор вспоминал, что в уздечке каждой лошади был закреплен американский флаг, поэтому при совместной поездке у него создавалось впечатление, что он катается на карусели. Новый посол выработал свой непринужденный стиль в отношениях с коллегами-дипломатами. Со своей стороны, они были склонны по возможности либо вовсе игнорировать Фрэнсиса, либо смотреть на него с некоей долей насмешки и снисхождения. Его редкие дипломатические обеды, отмеченные скрипучим граммофоном за ширмой в столовой и Филипом, прерывающим обслуживание за столом для того, чтобы перевернуть пластинку, совершенно не соответствовали канонам дипломатического изящества, преобладающего тогда в российской столице. Сэр Джордж Бьюкенен, британский посол, почти не упоминает Фрэнсиса в своих мемуарах; французский посол Жозеф Нуланс[9] лишь отмечает, что Фрэнсис «время от времени говорит по-французски, но лишь только для того, чтобы ознакомиться с дипломатическими обычаями и принципами международного права» (Joseph Noulens. Mon Amhassade en Russie Sovietique. Paris, 1933).

Фрэнсис не мог не ощущать собственных недостатков при общении с иностранными коллегами. Создается впечатление, что чувство собственного достоинства, естественное для человека его возраста и заслуг, было задето, породив некоторое оборонительное тщеславие. К сожалению, нечто похожее на неловкость давало о себе знать и в отношениях с собственными сослуживцами. Он не мог не признавать их большую, чем у него, осведомленность как относительно дипломатической жизни в целом, так и петроградских особенностей в частности. Вместе с тем Фрэнсису было сложно спрашивать и принимать их мнения, не выдавая при этом своего невежества и не теряя достоинство положения высокой должности посла. Эта ситуация (кстати, весьма нередкая в истории американской дипломатии) была бы неприятной и при лучших обстоятельствах, но в данном случае положение усугубилось дальнейшим осложнением самого болезненного рода.

Во время поездки в Россию в апреле 1916 года Фрэнсис познакомился с миловидной дамой около сорока лет, по имени Матильда де Крам. Она только что провела полгода в Соединенных Штатах, где проживал ее муж, и теперь вернулась в Россию, чтобы присоединиться к двум своим сыновьям от предыдущего брака, бывшими морскими кадетами. В Петрограде Фрэнсис продолжил знакомство. Де Крам давала послу уроки французского и часто присоединялась к нему во время вечерних прогулок, которыми Фрэнсис привык заканчивать рабочий день. Иногда женщина навещала его в посольстве. К сожалению, мадам де Крам числилась в списках российской контрразведки как предполагаемый немецкий агент. Эти подозрения, по-видимому, частично возникли из-за деятельности ее мужа, который, по слухам, был связан со страховой компанией, принадлежащей немецким и австрийским руководителям, покинувшим Россию в начале войны, чтобы избежать обвинений, выдвинутых против военного министра Сухомлинова[10]. Дальнейшие подозрения пали на мадам де Крам, поскольку во время ее поездки в Америку в 1915 году она путешествовала на одном судне с русской женщиной по фамилии Миролюбская, позже привлеченной к ответственности за раскрытие государственных секретов немцам. Кроме того, имелись сведения, что перед отъездом Фрэнсиса из Нью-Йорка мадам де Крам наводила справки относительно того, на каком судне новый посол намеревался плыть в Россию, и приобрела билет именно на него.

Оснований для предъявления каких-либо обвинений Фрэнсису не было, но все эти сведения попали в поле зрения сотрудников контрразведки союзников в Петрограде после возвращения де Крам в Россию. Официальные лица, очевидно, действовали по распространенному в те времена принципу «субъект должен считаться виновным, если не доказано обратное», поэтому они с большой тревогой и явным неодобрением отнеслись к связи мадам с послом, особенно в свете того факта, что квартира Фрэнсиса в канцелярии посольства находились в непосредственной близости от картотеки и шифровальной комнаты. Каких-либо прямых и достоверных доказательств против де Карм не существовало. Распущенный слух, что первоначальная фамилия мадам была вовсе не де Крам, а фон Крам, мог быть лишь результатом усилий российских коммерческих фирм с целью устранения немецкого влияния и конкуренции из деловой жизни. Подобные усилия, по-видимому, включали в себя множество интриг и безрассудных обвинений, большая часть которых основывалась на крайне неубедительных доказательствах. Можно представить, с каким жаром языки петроградского общества, с самого начала настроенного критически по отношению к Фрэнсису, муссировали эту привлекательную тему.

Следует сразу сказать, что ни в одном историческом отчете нет ничего, указывающего на то, что отношения «губернатора» с мадам де Крам когда-либо выходили за рамки, определяемые его преклонным возрастом и обычаями того времени. Хотелось бы думать, что подобные инсинуации навсегда отвергнуты, особенно учитывая состояние пожилого посла, оставившего жену и семью и перенесшего тяготы запоздалой и непривычной холостяцкой жизни в чужой стране, – если это состояние вообще можно считать предметом любопытства. Оно было воспринято с сочувствием и пониманием наиболее разумными и опытными людьми из окружения Фрэнсиса. Но сыщики военного времени, особенно любители, не отличаются ни чувством юмора, ни пониманием мелких человеческих слабостей. Результатом стала прискорбная атмосфера неодобрения и подозрительности среди некоторых сотрудников посольства, а также членов дипломатических миссий союзников. Эта ситуация, которая рано или поздно должна была стать известной в Вашингтоне, достигла грани обострения, когда произошел захват власти большевиками, и основные последствия пришлись на период, к которому относится это повествование.

Для членов американского сообщества и дипломатического корпуса было вовсе не сложно высмеивать Фрэнсиса и принижать его способности. Можно сказать, что с ним поступили несправедливо и даже незаслуженно, отправив в такое время на такой пост. Только величайшее незнание норм дипломатической жизни могло бы породить убеждение, что Фрэнсис в его возрасте, с его опытом и темпераментом был хорошо подготовлен для решения поставленных задач. Не было никаких рациональных оснований предполагать, что новый посол окажется способным интеллектуально проникнуть в темный процесс российской политической жизни после Февральской революции, а затем обеспечить энергичное и дальновидное руководство в этой беспрецедентно сложной ситуации. То, что в этих обстоятельствах президент отправил Фрэнсиса в Россию в 1916 году и держал его там столько, сколько позволяли условия после Февральской революции, можно объяснить только незнанием требований и возможностей дипломатического представительства, которое нередко проявляло лучшие черты американской государственной мудрости. Оставалось только пожелать, чтобы Фрэнсиса вовремя уволили для жизни в спокойной старости, которую он, безусловно, заслуживал, а посольский пост либо отдали более молодому человеку с высшим образованием и иностранным опытом, либо оставили в руках профессионального поверенного. Но Фрэнсису, оказавшемуся на должности посла, пришлось «довольствоваться» теми качествами, которыми он обладал, что, надо сказать, он и пытался делать с мужеством и энтузиазмом. Сейчас трудно полностью отследить приключения и деятельность старого джентльмена в первые месяцы советской власти, отметить его бурные реакции, энергичные мнения, отчаянные маневры среди импульсивных соратников и даже частые колебания без того, чтобы не проникнуться сочувствием к Фрэнсису в его неожиданном и беспрецедентном положении. Остается лишь испытывать чувство глубокого уважения к этому человеку за продемонстрированную верность взятым на себя обязательствам и мужественную настойчивость перед лицом многих разочарований и невзгод.

Другие американцы

После посла первой фигурой в американском официальном представительстве, заслуживающей упоминания, являлся бригадный генерал Уильям В. Джадсон[11], одновременно занимавший сразу две должности – военного атташе и главы американской дипмиссии. В силу такой двойной позиции генерал оказался одновременно и подчиненным и не подчиненным послу. В какой-то мере такое положение дел отражало характерные трудности, с которыми всегда сталкивалось правительство Соединенных Штатов в поиске удовлетворительных отношений между военными и гражданскими властями во время войны. В качестве военного атташе генерал Джадсон отчитывался перед правительством Соединенных Штатов напрямую, а по политическим вопросам только через посла или, по крайней мере, с его ведома и одобрения. Будучи главой военной миссии во время войны, Джадсон имел право докладывать о чем-либо непосредственно военному министру по каналу связи, недоступному для посла. Это обстоятельство в конечном итоге являлось источником путаницы и недопонимания.

Генерал относился к лучшему типу американского офицера и был известен как человек предельной честности. Будучи военным инженером по специальности, он с отличием выполнял длинный ряд ответственных и важных заданий в области военной инженерии. Однако в его карьере был один заметный перерыв: в 1905 году он около пяти месяцев работал наблюдателем на российской стороне во время Русско-японской войны. Он вернулся в Россию вместе с основной миссией Рута летом 1917 года только для того, чтобы быть выведенным из ее состава и оказаться назначенным на упомянутые должности. Таким образом, он приступил к выполнению своих новых обязанностей незадолго до начала большевистской революции, в свое время очень интересовался Россией, и его симпатии, по-видимому, были сильно привязаны к военным действиям русской армии, свидетелем которых он являлся в двух войнах. Джадсон оказался близок к Гучкову, военному министру во Временном правительстве, которого знал еще по Русско-японской войне. Добросовестный в своих обязанностях и неутомимый работник, генерал испытывал некоторые затруднения в понимании российской политики того времени, и это неудивительно: события лета и осени 1917 года приводили в замешательство даже самых проницательных наблюдателей. Создается впечатление, что Джадсону, как, впрочем, и многим другим иностранцам, находящимся в то время в России, было крайне сложно найти какую-либо адекватную причинно-следственную связь в быстрой и запутанной последовательности событий. Тем не менее сведения, которые Джадсон получил от жесткого, упрямого и пессимистичного Гучкова, сослужили ему хорошую службу. Военный атташе оказался одним из немногих американских наблюдателей, отметивших масштабы и последствия падения боевого духа российской армии последних недель войны периода Временного правительства, и предупредил Вашингтон, что шансы на продолжение участия России в боевых действиях крайне невелики.

В этой книге будет совершенно необходимо рассказать о процессах, благодаря которым генерал Джадсон вскоре после революции стал решительным сторонником того, что в стремлении предотвратить отвод немецких войск с Восточного фронта на Западный не следует придерживаться политики конфронтации с советскими лидерами. Справедливости ради следует помнить, что все бремя последствий выхода большевиков из войны легло тяжелым грузом именно на Джадсона, как на главного американского офицера в России. Из-за неспособности его правительства дать какие-либо четкие инструкции или даже просто проинформировать о своих собственных взглядах положение генерала было крайне незавидным. Вернувшись в Соединенные Штаты в феврале 1918 года, Джадсон очень подробно доложил военному министерству о проделанной работе и личной точке зрения на будущую политику, но не был услышан, как остались без внимания и большинство других наблюдателей, пытающихся интерпретировать российские события. Единственным четким указанием, полученным Джадсоном из военного министерства за все время пребывания в России после захвата власти большевиками, стала короткая инструкция, запрещающая ему вступать в контакт с Троцким. Во всем остальном генерал был полностью предоставлен самому себе и мог только догадываться о взглядах и желаниях администрации Вильсона. Джадсон не мог избавиться от чувства, что от него отмахиваются, как от назойливой мухи, или просто игнорируют. Он так и не был принят президентом и не знал об отношении Вильсона к его многочисленным докладам. Подобное отсутствие близкого взаимодействия и незнание позиции официального Вашингтона укрепило убежденность Джадсона, что уже с самого начала описываемых событий американская администрация применила неправильный подход к советской власти. Таким образом, его точка зрения во многом совпадала со взглядами, позднее развитыми генералом Уильямом С. Грейвсом, командиром Сибирской экспедиции.

В интеллектуальном наследии, оставленном обоими этими офицерами, доминировала убежденность, что сотрудничество с советским правительством не только желательно, но и вполне возможно, если к нему искренне стремиться. Чувствовалось, что только позиция Государственного департамента, антисоветские предубеждения которого общеизвестны, помешали этой мечте стать реальностью.

Первым помощником Фрэнсиса по гражданской части во время захвата власти большевиками выступал Дж. Батлер Райт, впоследствии ставший видным высокопоставленным американским дипломатом и помощником госсекретаря. В качестве советника Райт непосредственно отвечал за канцелярию посольства и нес основную ответственность за руководство посольством в ходе непредвиденных перипетий того периода. Этот относительно молодой офицер, не обладающий специальными знаниями о российских делах, но хорошо осознающий важность посольских проблем с точки зрения ведения Соединенными Штатами военных действий, выполнял свои обязанности с величайшей добросовестностью, однако ему было трудно задать правильный тон в отношениях с Фрэнсисом. Между Райтом и послом не хватало необходимой близости для успешного и плодотворного сотрудничества. В глазах Райта Фрэнсис олицетворял весь спектр характерных политических слабостей кандидата на дипломатическую должность. Вместе с тем Фрэнсис считал, что Райт проявил худшие черты кадрового офицера: клановость с другими кадровыми военными, отсутствие откровенности, чрезмерная приверженность форме и протоколу, скованность в поведении и отсутствие широкого человеческого подхода в отношениях за пределами посольства.

В главном американском консульстве, располагающемся в Москве – центре экономической жизни страны, старшим должностным лицом и ведущей фигурой являлся генерал Мэддин Саммерс. Будучи генеральным консулом, он не только непосредственно отвечал за крупные и важные консульские процедуры, но и осуществлял надзор за работой филиалов в других городах России, в частности в Петрограде, Одессе, Тифлисе, Иркутске и Владивостоке. Этот опытный и способный офицер отличался энергичностью, добросовестностью и неутомимостью в работе. Саммерс пользовался большим уважением у всех членов американского сообщества в России за высокое чувство долга, мужество и общую целостность характера. Несмотря на отсутствие предыдущего опыта в российских делах, он обладал тем преимуществом, что был женат на русской женщине, не только обаятельной, но и со здравым мышлением. Благодаря ей, а также и своим собственным качествам Саммерс приобрел отличные связи в деловых и либерально-политических кругах Москвы. Он проявлял живой интерес к развитию событий и посылал длинные и подробные отчеты в Вашингтон, значительно опережая посольство в Петрограде.

Из всех высокопоставленных американских чиновников в России Саммерс, похоже, с самого начала занял самую твердую и бескомпромиссную антибольшевистскую позицию. Возможно, что отчасти это объяснялось его относительно консервативными связями с Россией, но следовало учитывать и его собственный склад ума, проникнутый отвращением к кровопролитию и жестокости, с которыми в Москве, в отличие от Петрограда, был осуществлен большевистский захват власти. Необходимо помнить, что сразу после Октябрьской революции личности высших советских лидеров, в частности Ленина и Троцкого, которые столь впечатляли и завораживали обывателей Петрограда, не были заметны в Москве. В целом же революционный пафос, сопровождающий октябрьские события в Петрограде, неистовый интеллектуальный пыл, искренний интернационализм и почти добродушная человечность отсутствовали или были гораздо менее очевидны в Москве, где события носили характер жестокой вспышки социальной горечи и где большевики, усиленные обычными заключенными, освобожденными из тюрем, предстали, скорее как полукриминальные подстрекатели толпы, нежели как смелые интеллектуальные идеалисты. Таким образом, Саммерс был избавлен от тех впечатлений, которые захватили воображение Томпсона, Робинса и Джадсона и помогли им принять перспективу сотрудничества с большевиками. Всю жизнь он продолжал относиться к новым правителям России с неприкрытым отвращением, преувеличивал глубину и значимость их отношений с немцами и призывал союзников к бескомпромиссному сопротивлению их делу.

Говоря об официальных представителях американского сообщества в Петрограде, нельзя не упомянуть ведущих фигур Комитета по общественной информации, созданного по инициативе президента Вильсона. Невозможно кратко и сжато изложить функции этого необыкновенного детища Первой мировой войны. Этот Комитет первоначально был создан как своего рода агентство по пропаганде и цензуре военного времени, но затем взял на себя несколько других функций и находился в постоянном движении и изменениях. Ответственность за цензуру привела Комитет в область глубокого внутреннего контршпионажа и, очевидно, пока неясными путями в передовую военную и политическую разведку. Комитет по общественной информации находился в самых тесных отношениях с разведывательными подразделениями армии и флота, а концу войны в нем было выработано интересное «разделение труда». Его «гражданская» часть фактически руководила пропагандой в союзных и нейтральных странах, в то время как военные отвечали за работу с вражескими странами. Но в любом случае Комитет нес полную ответственность за оказание помощи в предоставлении информации, на которой была должна основываться вся пропаганда. В качестве представителя Комитета в периоды чрезвычайных ситуаций могли выступать сотрудники на дипломатических должностях, в том числе военный или военно-морской атташе. Таким образом, сотрудники Комитета выполняли работу, которая в обычных условиях выпала бы на долю военной разведки.

Человеком, выбранным для главы этой организации, был Джордж Крил[12], добровольный воин за сотни либеральных идей. Энергичный и откровенный характер Крила, нетерпение к правительственной бюрократии, необычный характер предприятия и понятное стремление его развивать рано или поздно не могли не привести журналиста к разногласиям с официальным Вашингтоном и не гарантировать ряд бурных столкновений с американскими правительственными кругами военного времени. В частности, темпераменты Крила и госсекретаря постоянно приводили к громким конфликтам, касающимся вопросов проведения американской политики в отношении России. Влияние Крила на президента, по сути, представляло собой важную проверку эффективности Госдепартамента, имевшего собственную концепцию этой политики. «Я почти пришел к убеждению, – записал Хаус в своем дневнике 18 октября 1917 г., – что именно Джордж Крил настраивает президента против Лансинга».

Комитет по общественной информации был сколочен в обычной хаотичной манере агентств военного времени в апреле-мае 1917 года. Естественно, сразу возник вопрос о том, что можно было бы сделать конкретно в плане информационной работы в России. Недавняя Февральская революция породила большие надежды на то, что эффективная программа в этом направлении может послужить не только сплочению русского и американского народов, но и укреплению общественного желания России продолжать войну. Однако было совершенно неясно, как следует осуществлять такую программу – через уже существующее представительство Госдепартамента в России или через какое-то новое агентство, непосредственно подчиненное Комитету общественной информации.

Одним из партнеров Крила по созданию вашингтонской штаб-квартиры Комитета был человек по имени Артур Баллард[13], уже хорошо знакомый с российскими делами и которому суждено было многое сделать для российско-американских отношений в ближайшие годы. По профессии Баллард был свободным писателем, журналистом и романистом, широко читаемым и много путешествовавшим. По убеждениям он называл себя социалистом, но на самом деле его взгляды сегодня бы назвали скорее либеральными, чем социалистическими. Они гораздо больше соответствовали идеям Вильсона, чем идеям социалистической партии, членом которой Баллард, по-видимому, никогда и не был.

Баллард находился в России во время революции 1905 года и внимательно следил за российскими делами все последующие годы. Горячо симпатизировавший русской революционной оппозиции, он в годы, непосредственно предшествовавшие войне, служил секретарем в «Американских друзьях русской свободы» – в уже упомянутой в 1-й главе частной организации американских либералов, заинтересованных в деле политической свободы в царской России. Прибыв в Россию в 1917 году в этом качестве, Баллард имел в своем распоряжении скромную сумму денег, которую он продолжал незаметно раздавать деятелям социал-революции, с которыми его организация поддерживала дружеские отношения.

Баллард был хорошим знакомым и пользовался большим уважением полковника Хауса, с которым поддерживал переписку на протяжении всех военных лет и у которого служил в то время в качестве своего рода частного европейского наблюдателя. В 1915–1916 годах Баллард находился в Англии, откуда внимательно следил за развитием местных военных событий и за ходом войны в целом. Из Англии он направил полковнику ряд длинных докладов, отличавшихся зрелым суждением, острой наблюдательностью и превосходным литературным стилем.

Нет никаких доказательств, что в этих отношениях присутствовала формальная составляющая или что Баллард каким-либо образом получал от Хауса вознаграждение за услуги. Скорее он был подлинным идеалистом, и его писательские усилия были направлены исключительно на процветание идеалов, в которые верил. Баллард жил весьма скромно и взял за правило зарабатывать только то, что ему было нужно для продолжения учебы. До 1917 года он, по-видимому, жил на свои литературные заработки даже во время пребывания за границей и рассматривал свои отчеты полковнику Хаусу как своего рода добровольную службу в военное время.

Поскольку возрос интерес к возможной российской операции Комитета по общественной информации, возникла идея отправить Балларда на предварительную «рекогносцировку местности». Сам Баллард в то время не особенно желал официальной правительственной поддержки. Ему просто хотелось изучить влияние революции на российскую внешнюю политику, особенно в отношении Балкан. Это был вопрос, которому писатель придавал большое значение и по поводу которого часто переписывался с полковником Хаусом.

Изначально Крил предпринял попытку назначить Балларда сопровождать миссию Рута, полагая, что это даст ему возможность изучить ситуацию и дать рекомендации относительно наилучшего способа осуществления российской программы. Крил с энтузиазмом написал об этом плане президенту Вильсону, который, без сомнения, под влиянием полковника Хауса передал это предложение Государственному департаменту, назвав его «великолепным». Здесь, однако, он наткнулся на загвоздку. Отношения между Крилом и Лансингом и без того были напряженными. Госдепартамент, еще не привыкший к тому, что другие вашингтонские агентства навязывают ему свою волю в кадровых вопросах, был возмущен вмешательством Крила и вдобавок счел Балларда слишком либеральным персонажем. Лансинг успешно сопротивлялся назначению писателя в миссию Рута на том основании, что для этой цели уже назван другой человек (Стэнли Уошберн, военный корреспондент лондонской «Таймс» в России). Однако, чувствуя необходимость что-то предпринять в связи с письмом президента, Лансинг вызвал Балларда и предложил ему (по-видимому, не слишком любезно) работу в качестве того, что сегодня назвали бы пресс-атташе при посольстве в Петрограде, за 5000 долларов в год и еще 2000 долларов за «клерка». Естественно, что от столь «лестного» предложения Баллард с негодованием отказался. Вскоре после этого были приняты меры (очевидно, не без содействия полковника Хауса и, вероятно, с ведома президента), чтобы Баллард все равно поехал в Россию, якобы частным образом, но почти наверняка с целями, представляющими интерес как для полковника, так и для Крила.

Так или иначе, Баллард покинул Вашингтон в июне 1917 года. Тогда ему было тридцать восемь лет. На фотографии в паспорте он изображен хрупким мужчиной с серьезными чертами лица, в очках в тонкой оправе и с бородой.

Уже после смерти мужа в 1929 году миссис Баллард говорила, что всегда была уверена в том, что на самом деле он был отправлен в Россию с правительственной миссией. Возможно, ее несколько ввело в заблуждение восторженное рекомендательное письмо президента к Лансингу, копия которого нашлась в бумагах мужа. В записях Артура Балларда (библиотека Файрстоуна, Принстон) содержится замечание Эрнеста Пула (сопровождающего Балларда в поездке в Россию): «[Баллард отправился] не только в качестве корреспондента, но по просьбе президента, чтобы оценить ситуацию и дать совет относительно путей и средств укрепления дружественных отношений… а также оказания помощи правительству Керенского в продолжении войны. Я помню, как он показывал мне на лодке письмо с инструкциями от полковника Хауса». Переписка Балларда с Хаусом, однако, указывает на то, что, хотя его решение уехать было тщательно обсуждено с полковником, официальной договоренности не было. В письме Хаусу от 18 июня 1917 года говорится: «…Я уеду, в конце концов, неофициально, что, с моей точки зрения, наиболее желательно. Я буду рад писать вам время от времени, но предполагаю, что в течение первого месяца или двух все будет казаться очень запутанным. Надеюсь оставаться здесь достаточно долго, чтобы распутать все нити».

Все лето Баллард провел, изучая ситуацию и получая жалкие гроши и добровольно выполняя различную общественную работу для Саммерса, которого он лично любил и уважал, а также полностью одобрял его деятельность как генерального консула. После открытия в ноябре 1917 года Петроградского отделения Комитета общественной информации Баллард был сразу же «призван» на службу и переехал в Петроград, где провел всю зиму. Номинально подчиняясь главе офиса, он получал свою долю необычайного уважения, как выдающийся аутсайдер, оказывающий различные услуги на добровольной основе. Баллард получил полную свободу действий, обычно не предоставляемую человеку в его положении. Через небольшой промежуток времени он возглавил все предприятие. В течение этого периода он продолжал писать непосредственно полковнику Хаусу. Эти письма были по меньшей мере столь же важны, как и доклады посла, а возможно, и гораздо важнее, поскольку оказывали немалое влияние на формулирование политики в отношении России в Вашингтоне.

Как наблюдателю, Балларду мешали плохие лингвистические способности (он так и не смог по-настоящему свободно говорить по-русски), хрупкое физическое телосложение и сильное отвращение к привычкам и атмосфере правительственных учреждений. Несмотря на эти недостатки, Балларда можно назвать лучшим американским умом, непосредственно наблюдавшим за ходом русской революции. Прежде всего это объяснялось тем, что он один имел опыт работы с российскими делами, особенно в области истории революционного движения. Чувствительный и тихий человек, ученый, хорошо информированный и ненавидящий всеобщее внимание, наделенный личной скромностью, которая является одним из самых прочных оснований для интеллектуального проникновения, он один из всех членов официального американского сообщества преуспел в подготовке письменного анализа ситуации, которая достигла независимого литературного и исторического отличия, не утраченного даже по прошествии почти сорока лет.

Баллард писал в 1919 году, имея в виду правительственную работу: «Я ненавижу занятия подобного рода, „очень конфиденциальные“: сложные коды, непрекращающиеся интриги, недостойный шпионаж и „дипломатическое общество“. Для тех, кто вынужден жить на государственное жалованье, такой труд должен казаться унизительным. Меня всегда отталкивали формализм и мелочный этикет. Даже если бы у меня совсем не было денег, я бы не хотел тратить время впустую, развлекая так много неинтересных мне людей… Я бы предпочел заниматься формированием общественного мнения у себя дома, нежели фиксировать его здесь уже готовым в качестве дипломата». Его склонность оставаться в тени и отвращение к официальному положению были сильны до такой степени, что имя Балларда относительно редко встречается в ходе настоящего повествования. Но читатель должен быть осведомлен, что эта спокойная личность, пользующаяся практически всеобщим уважением среди коллег, всегда действовала за кулисами, и то влияние, которое он смог оказать, в частности, через полковника Хауса, не следует недооценивать.

После получения в Вашингтоне рекомендаций от миссии Рута по проведению крупной пропагандистской кампании в России, Комитет по общественной информации принял решение начать операции в России в крупных масштабах. Это решение было ускорено неблагоприятными сообщениями Балларда о зачаточной рекламной работе, уже проводимой в Петрограде, а также о возникшем соперничестве и даже вражде, вспыхнувшей между различными миссиями (особенно между посольством и Красным Крестом).

Рекомендации основной миссии Рута были значительно пересмотрены и модифицированы в Вашингтоне, но даже и остаточная программа, хотя и требовала лишь частичных расходов (5 512 000 долларов США), по-прежнему была весьма амбициозна. Человеком, выбранным для руководства этой работой, стал еще один соратник Крила по созданию Комитета – Эдгар Сиссон[14], который в разное время работал городским редактором «Чикаго трибьюн», главным редактором «Кольер» и редактором журнала «Космополитен». Назначение Сиссона было произведено 23 октября, всего за две недели до захвата власти большевиками в Петрограде. Рассказав ему о задании, Крил в тот же день отвел Сиссона к Вильсону, который изложил ему руководящие принципы работы, но не дал никаких конкретных инструкций. На следующий день Сиссон получил личную записку с инструкциями, в которой содержался такой отрывок: «Мы ничего не хотим для себя, и само это бескорыстие влечет за собой обязательство вести дела открыто. Везде, где на карту поставлены фундаментальные принципы российской свободы, мы готовы оказать такую помощь, какая в наших силах, но я хочу, чтобы эта помощь основывалась на просьбе, а не на предложении. Особенно остерегайтесь любого эффекта навязчивого вторжения или назойливого вмешательства и старайтесь выражать бескорыстную дружбу, которая является нашим единственным побуждением».

Этот краткий контакт с президентом произвел на Сиссона эффект, которому суждено найти много параллелей в американском официальном опыте. Он убедил себя в том, что едет за границу в качестве личного представителя президента, облечен его особым доверием и от завершения его миссии зависят великие дела. В какой-то степени Сиссон всегда оставался с этой точкой зрения. Через много лет на титульном листе его мемуаров значилось: «Специальный представитель президента Вильсона в России», а само повествование начиналось с гордого пассажа: «Во вторник 23 октября 1917 года президент Вильсон приказал мне отправиться в Россию. Я отплыл из Нью-Йорка в субботу, 27 октября, а 25 ноября уже был в Петрограде. Рекомендательные письма были адресованы премьеру Керенскому и членам его кабинета, а полномочия, и без того широкие, увеличивались за счет контроля над средствами» (Сиссон Э. Сто красных дней: личная хроника большевиков. Нью-Хейвен: Йельский университет, 1931).

К сожалению, что характерно для американской правительственной практики, до посла Фрэнсиса никогда не доводилось никакой сопоставимой картины статуса и важности Сиссона. Информируя посла о назначении Сиссона, Госдепартамент лишь лаконично заметил, что он «представляет Крила, которому президент лично поручил руководство этим предприятием» (под «предприятием» подразумевалась пропагандистская программа). Послу предписывалось оказывать Сиссону всяческое содействие, «чтобы сделать его работу эффективной и обеспечить с его стороны четкое понимание существующих условий». При этом Фрэнсису не было сказано ни слова о полномочиях Сиссона, которые дали бы послу основания видеть в нем соперника. Таким образом, предпосылки для беспокойства и неразберихи были прочно внедрены в ситуацию официальным Вашингтоном еще до того, как Сиссон приехал в Россию.

Сиссон был резким проницательным человеком, маленького роста, жилистым, пышущим энергией и патриотическим энтузиазмом. Он не был лишен сентиментальности, но его натура не была внешне доброжелательной или экспансивной. Один из жителей Петрограда того времени описал его как смесь «горького и кислого». Его отношения с окружающими имели тенденцию быть безличным и отстраненным. Журналистика наделила Сиссона свойствами безграничного любопытства и нюха на сенсации, большой свободой выражения и превосходным литературным стилем. Его бдительная и подозрительная натура обладала талантом к конспирации и интриганству. Не будет большим преувеличением сказать, что жизнь других американцев в Петрограде была бы более мирной, если бы Сиссон никогда там не появлялся. Вместе с тем деятельности отдаленной маленькой американской колонии не хватало наблюдательного и неутомимого летописца, и наши знания о ее опыте были бы без него намного беднее.

Ни одно исследование личностей, занимавших видное место в первые месяцы советско-американских отношений, не было бы полным без беглого взгляда на Комиссию Американского Красного Креста, организованную и направленную в Россию летом 1917 года, и ее лидеров – Уильяма Томпсона[15] и Рэймонда Робинса[16].

В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, Уильям Бойс Томпсон был выдающейся фигурой американского бизнеса. Медный магнат, оператор фондового рынка и финансовый промоутер, он сколотил огромное личное состояние и завоевал уникальное положение в финансовом мире Нью-Йорка.

Наиболее авторитетное и показательное описание обстоятельств, связанных с созданием Комиссии Красного Креста и включением Томпсона в число ее членов, приводится в превосходной биографии Томпсона под авторством Германа Хагедорна:

«…Его друзья [Томпсона] уже были глубоко вовлечены в войну в качестве полевых маршалов и послов. Барух, член Совета национальной обороны, обладал диктаторской властью в экономической области; Ламонт был одной из самых активных одиночек в сфере международных финансов; Генри П. Дэвисон, как глава Американского Красного Креста, переработал кодекс самаритянина почти в мифических масштабах. Томпсон больше не находил рекламные акции и биржевые операции достаточно стимулирующими для своего воображения. Его поразило и взволновало свержение царизма. Томпсон был убежден, что Россия была решающим фактором в войне и, если бы ее можно было удержать в составе союзнической коалиции, Германия потерпела бы поражение, вне всякого сомнения. Он дал понять Вашингтону, что готов поехать в Россию в любом качестве. Дэвисон из Красного Креста поверил ему на слово.

Было чрезвычайно важно иметь сильный ум на страже в Петрограде от имени Соединенных Штатов. У американского посла, как оказалось, все было не так. Любезный и стареющий миссуриец Дэвид Р. Фрэнсис, представлявший свою страну в России, был преисполнен добрых намерений, но никто не обращался к нему за видением или инициативой. Поскольку сместить его представлялось непрактичным, единственной альтернативой являлось направление человека, соответствующего ситуации в качестве неофициального посланника, которого приветствовали бы, если бы он преуспел, и отвергли, если бы потерпел неудачу.

Сколько из всего этого было сведено к определенным инструкциям, а сколько осталось вопросом намеков и надежд; насколько в этом были замешаны Красный Крест, президент, Госдепартамент или только определенные лица, которые оказались как друзьями Томпсона, так и руководителями Красного Креста, ни тогда, ни впоследствии не было раскрыто ни в одном документе. Но Томпсону ясно дали понять, что от него, как от „представителя Соединенных Штатов“, ожидается, что он „примет любую работу“, которая, по его мнению, „была необходимой или целесообразной в попытке предотвратить дезинтеграцию российских войск“. Эдвард Н. Херли, член Военного совета Красного Креста, отправился из Вашингтона в Сент-Пол, чтобы лишний раз подчеркнуть Томпсону важность „укрепления позиций Керенского в надежде, что администрация Красного Креста наведет порядок из хаоса“» (Хагедорн Г. Магнат: Уильям Бойс Томпсон и его время. Нью-Йорк, 1935).

Таким образом, сразу следует отметить, что Сиссон не был единственным человеком, отправленным в Россию в 1917 году с впечатлением, что он является главным политическим деятелем, наделенным функциями, аналогичными тем, которые обычно выполняет полноправный посол, и превосходящими, в частности, функции Фрэнсиса.

Комиссия Красного Креста была организована в июне 1917 года и направлена в Россию в начале июля. По принятому решению сотрудники Красного Креста на время войны номинально входили в состав вооруженных сил и подчинялись приказам соответствующих военных властей. Они должны были получить военные должности и звания от лейтенанта до полковника и носить военную форму. Некоторые из членов Комиссии сохранили эти звания в повседневном обиходе даже после того, как их связь с Красным Крестом прервалась. Томпсон получил полковника, его заместитель Робинс – майора (позднее ему было присвоено звание подполковника).

Первоначально комиссию возглавлял доктор Фрэнк Г. Биллингс, известный чикагский врач. Доктор, очевидно, согласился на это задание, до конца не понимая ни обстоятельств, связанных с происхождением миссии, ни характера роли, которую Томпсон должен был сыграть в Петрограде. Расходы на миссию, даже на военную форму, оплачивались из личного кармана Томпсона, и, хотя его должность в миссии с самого начала технически называлась «бизнес-менеджер», вскоре стало очевидно, что и сам магнат не до конца представлял, насколько это название не соответствует его реальной функции.

Очевидно, что Томпсон чувствовал себя ответственным, как частное лицо, за осуществление в России деятельности, не имеющей ничего общего с функцией Красного Креста. В действительности эти мероприятия носили в основном политический и информационный характер и имели своей целью поддержку Временного правительства, а также его стимулирование к продолжению военных действий. Покидая Сиэтл, миссия захватила тысячи переводов на русский язык военных посланий президента, распространение которых она намеревалась начать по прибытии во Владивосток. Полувоенный статус Комиссии Красного Креста привел ее к тесному контакту с петроградской военной миссией, которая, естественно, во время войны чувствовала острую ответственность за события политического характера, отрицательно сказывающиеся на военном вкладе одного из главных союзников.

Тем не менее мы не имеем никаких исторических свидетельств того, что Американский Красный Крест как организация имел какое-либо официальное представление об этих «внеклассных» мероприятиях со стороны Томпсона (позже продолженных его преемником).

19 октября 1918 года профессор Сэмюэл Харпер из Чикагского университета, знакомый с управлением делами России в Вашингтоне, написал своему другу из Государственного департамента Джерому Лэндфилду, что, по его мнению, было большой ошибкой позволить Томпсону оплачивать расходы Комиссии Красного Креста: «Я не могу понять, как человек в положении Дэвисона согласился бы на такое» (Рукопись Сэмюэля Н. Харпера. Мемориальная библиотека Харпера, Чикаго). По всем признакам, указанная договоренность была личной инициативой Дэвисона, причем необычность этой миссии сразу лежала на поверхности. Члены Комиссии Красного Креста не получали от этой организации никакого жалованья, как и не оплачивались остальные расходы. Все это напоминало поспешную импровизацию, придуманную во время неразберихи первых месяцев американского участия в войне под почти отчаянное осознание неминуемой опасности ухода России из рядов воюющих держав. Последствия этого шага явно отличались от того, чего мог ожидать даже Дэвисон. В течение нескольких месяцев миссия Красного Креста в России была полностью ликвидирована, а сам Красный Крест добавил много ярких страниц в анналы советско-американских отношений и породил проблемы, которые еще десятилетия отражались в дебатах по поводу американской политики в отношении Советского Союза.

Итак, Комиссия Американского Красного Креста прибыла в Петроград 7 августа 1917 года. К этому времени петроградское сообщество, как русское, так и американское, немного устало от потока американских миссий, только недавно приложив напряженные усилия, чтобы принять с должной торжественностью миссию Рута и Консультативную комиссию экспертов по железнодорожным сообщениям. Другими словами, следом за предыдущими появилась еще одна миссия, и на этот раз с еще менее заметным оправданием своего присутствия (русские не испытывали особой нехватки медицинских кадров). Таким образом, Комиссия Красного Креста начала свою деятельность в Петрограде в несколько неблагоприятной атмосфере. Яркую картину ее восприятия в американском сообществе можно получить из следующего отрывка в дневнике Джорджа Гиббса из Милуоки, инженера и члена Консультативной комиссии железнодорожников, бывшего в то время в Петрограде: «Вчера прибыла делегация Американского Красного Креста, около сорока полковников, майоров, капитанов и лейтенантов. Ее возглавляет полковник (доктор) Биллингс из Чикаго. Список из множества врачей и гражданских лиц возглавляет полковник Уильям Б. Томпсон. Все члены делегации с военными званиями. Насколько я смог выяснить, они пришли не для выполнения четко определенной миссии. „Губернатор“ Фрэнсис сказал мне не так давно, что настаивал на запрете их приезда, поскольку Россия и так уже переполнена миссиями союзников. По-видимому, Красный Крест вообразил, что России срочно требуются врачи и медсестры, которых на самом деле в настоящее время существует избыток, как русских, так и иностранных. В крупных городах больницы стоят полупустые, хотя им действительно требуются припасы, поэтому два вагона, привезенные комиссией, окажутся очень полезными. Этим вечером мы были гостями на ужине, устроенном полковником Томпсоном в Hotel de France. Полковник – очень толстый, но энергичный и полный энтузиазма человек. Ужин, дополненный сигарами, привезенными им из Соединенных Штатов, удался» (Рукопись Дж. Гиббса. Государственное историческое общество штата Висконсин, Мэдисон, дневниковая запись от 9 августа 1917 г.).

За очень короткое время после приезда Томпсон убедился, что проблема сохранения правительства Керенского и продолжения участия России в войне заключалась в пропаганде и, следовательно, в финансовых вложениях. Он с энтузиазмом бросился в попытки исправления ситуации. Уже через два дня после прибытия Томпсон был на первом приеме у Керенского, где обязался лично подписаться на получение полумиллиона рублей нового правительственного займа.

Керенский, будучи в некотором роде социал-революционером, познакомил Томпсона с мадам Брешковской[17] – «маленькой бабушкой революции», недавно возвращенной из ссылки Февральской революцией, жившей в Петрограде и снова участвующей в партийной и общественной жизни. Брешковская и ее соратники выступали за сотрудничество с союзниками и продолжение военных действий, но главная их задача заключалась в противостоянии растущему влиянию большевиков и удерживанию Керенского у власти. Для всего этого были нужны средства, и Томпсон немедленно взялся их добыть. Он видел в этом первый шаг спасения морального духа русской армии от набегов большевистских агитаторов и, таким образом, предотвращения распада Восточного фронта. По-своему понимая военную срочность и убежденность в серьезности ситуации, он проигнорировал трудность предоставления финансовой помощи какой-либо одной фракции в чужой стране без улучшения ее конкурентных позиций по отношению к другим партийным группировкам и, таким образом, становился виновным во вмешательстве во внутренние дела. После краткой и безуспешной попытки добиться от правительства Соединенных Штатов понимания его цели Томпсон, по натуре человек нетерпеливый и привыкший делать все в большом темпе, снял со своего личного счета в J.P. Morgan and Company немалую сумму в миллион долларов и решил профинансировать некоторых своих друзей-эсеров, влияние которых, как он думал, будет полезно для восстановления боевого духа армии. В циничных и искушенных политических кругах российской столицы эти пожертвования, которые вскоре стали предметом общих пересудов, были восприняты с немалым весельем: субсидирование российских эсеров осуществляется воротилами с Уоллстрит!

Впоследствии Баллард рассказал в письме полковнику Хаусу о всей нелепости ситуации, возникшей в результате этих внезапных крупных пожертвований в казну эсеров. Следует напомнить, что он и сам не раз жертвовал средства этой партии, но без шумихи в очень скромных количествах. Баллард впервые узнал о благотворительной выходке Томпсона, когда к нему пришли его собственные друзья из эсеровских кругов и начали горячо благодарить за это неожиданное падение политической манны небесной. Тщетно он пытался убедить визитеров, что не имеет к этому никакого отношения и слышит об этом впервые, – они восприняли объяснения как доказательство крайней утонченности методов Балларда и умелой маскировки каналов. Обеспокоенный тем, что Томпсон узнает о недоразумении и возмутится, Баллард отправился к его заместителю Робинсу и попытался деликатно разъяснить щекотливость ситуации, но последний был настолько погружен в свои собственные дела, что не выказывал никакого желания вникать в суть проблемы, а сам Баллард оказался неспособным проявить прямоту и «пробить» кипучий эгоцентризм Робинса. Тогда он предложил эсерам самим разъяснить Томпсону, что они всегда получали средства из других источников, и сгладить ситуацию, но те неохотно раскрывали внешним сторонам информацию о прежних источниках финансирования, всегда опасаясь общественной критики с известной формулировкой «платные лакеи капитализма».

Несколько позднее большевики выступили с критикой пожертвования Томпсона, хотя по большому счету они должны были бы загнать ее себе в глотку. 7 декабря «Правда» жестко атаковала Брешковскую известной фразой, что «это не революция, а проституция». Стоит ли разъяснять, что причины этого нападения носили сугубо внутриполитический характер и «прокол с Уолл-стрит» пришелся очень кстати. В конце концов Баллард философски смирился с тем, что оказалось неизбежным, и позволил себе насладиться незаслуженной благодарностью за вклад, сделанный Томпсоном.

Такое внезапное проявление американской благотворительности, естественно, не могло не повлиять на позицию американского посла. К счастью для Фрэнсиса, он не был проинформирован об этом факте, хотя вряд ли не уловил слухи о произошедшем. Томпсон вместе с двумя местными американскими бизнесменами, бывшими в курсе дела, пригласили Фрэнсиса на неофициальную встречу, где прозрачно намекнули об инциденте, намеренно воздержавшись от подробностей на том основании, что для посла было бы лучше не иметь официального знания. Как говорят, мадам де Карм, владеющая информацией, тоже была немногословна на этот счет, хотя продолжала поддерживать связь с «губернатором» под косыми взглядами Томпсона и других. В свою очередь, Фрэнсис, который с самого начала выступал против отправки Комиссии Красного Креста, но был резко одернут Вашингтоном, почувствовал себя освобожденным от ответственности и принял сложившуюся ситуацию без возражений вплоть до момента большевистской революции. Однако вскоре он был вынужден отправить государственному секретарю конфиденциальную личную телеграмму, которая бросает яркий, но печальный свет на его отношения не только с Комиссией Красного Креста, но и с военной миссией.

«…Только что Джадсон спросил меня, – телеграфировал Фрэнсис, – не возражаю ли я, если Красный Крест будет использовать его шифр, и на мой ответ, что он должен решить сам, сказал, что обратился в свой департамент и получил полномочия, при условии моего одобрения, на такое использование.

Я сказал, что не возражаю. Сообщаю вам, что ничего не знаю о содержании телеграмм и не знаком с тем, что сделал Красный Крест.

Понимаю, что Томпсон потратил гораздо больше миллиона долларов из своих личных средств, но относительно методов или объектов я не проинформирован… В течение последних двух месяцев Томпсон редко посещал посольство. Поскольку Красный Крест является полуофициальным и, как правило, считается полностью официальным, я часто рассматривал целесообразность расспросить Томпсона об этих выплатах, поскольку ходит много слухов об этом, но, как я понимаю, он расходует индивидуальные средства, и всего лишь сообщил ему через Джадсона, с которым он находится в тесном контакте, что, надеюсь, это никоим образом не отразится на нашем правительстве или стране. Со слов Джадсона, Томпсон говорит, что тратит свои собственные деньги и немедленно покинет Россию, если ему не разрешат делать это так, как ему нравится. Впоследствии он посетил посольство, но ничего не сказал на эту тему в ходе обстоятельной беседы» (Национальный архив, Досье посольства в Петрограде на миссию Красного Креста, телеграмма Фрэнсиса № 1443 от 3 июля 1917 г.).

Президент Вильсон, как будет видно, был крайне недоволен, узнав о выплатах Томпсона. Он обвинил не только Томпсона, но, по-видимому, и Фрэнсиса в безрассудном и расточительном использованием средств и сохранил этот инцидент в своей скрытной, но бесконечно цепкой памяти. Очевидно, на президента особенно повлияла мысль, что эта деятельность была предпринята Томпсоном в то время, когда он, президент, активно обсуждал вопрос о рекомендациях миссии Рута по запуску кампании политической информации в России. Поступок Томпсона, без сомнения, показался ему неоправданным и неуважительным с точки зрения ожидания окончательного президентского решения. По словам Крила (чья память, безусловно, не всегда была точной в таких вопросах), решение отправить Сиссона в Россию было отражением недовольства президента деятельностью Томпсона.

Для доктора Биллингса, как номинального начальника Томпсона, эти политические операции оказались непосильны. У него создалось впечатление, что его используют в качестве прикрытия для деятельности, о которой он не проинформирован и над которой он не имеет никакого контроля. Доктор не стал долго переживать ситуацию и уже в середине сентября, «больной и разочарованный», отказался от своей миссии и вернулся в Соединенные Штаты, оставив формальное командование на Томпсоне. «Не знаю насчет Томпсона, – отмечал он в частной переписке вскоре после своего возвращения, – но лично я очень мало доверяю его суждениям». Личный секретарь Томпсона Корнелиус Келлехер описывал ситуацию более жестко. «Бедный мистер Биллингс… – писал он много лет спустя, – полагал, что возглавляет научную миссию по оказанию помощи России. На самом деле он был не чем иным, как маской, а не лицом миссии Красного Креста».

К тому времени, как доктор Биллингс уехал, Томпсон стал легендой в лихорадочном обществе революционного Петрограда. Его огромное состояние, яркая индивидуальная внешность, крупная мускулистая фигура, вездесущие недокуренные сигары, впечатляющий образ жизни, включая люкс в отеле «Европа», французский лимузин, огромный волкодав, готовность коллекционировать антиквариат – все это сделало его харизматичным и чрезвычайно заметным объектом местного внимания.

Когда Томпсон посещал оперу, его усаживали в императорскую ложу и иронически приветствовали как «американского царя». По понятным причинам власть Керенского рассматривала его как «настоящего» посла Соединенных Штатов.

Захват власти большевиками стал для Томпсона большим потрясением. Он зашел слишком далеко в собственном отождествлении с судьбой внутриполитических противников большевиков – вплоть до того, что щедро снабжал их средствами. Будучи реалистом, он не мог не отметить смертоносную эффективность, с которой большевики захватили власть и укрепили свой режим, и был впечатлен их серьезностью и безжалостностью намерений. Эти впечатления подкреплялись докладами его заместителя Рэймонда Робинса, которого он отправил в провинцию для закупки зерна за несколько недель до Октябрьской революции и который вернулся, впечатленный повсеместной властью местных Советов по сравнению с другими политическими и административными образованиями. Потрясенный всем этим, Томпсон изменил свои политические взгляды и под влиянием Октябрьской революции импульсивно и с энтузиазмом воспринял идею поддержки большевиков, точно так же, как изначально бросился на поддержку Керенского. Однако он чувствовал, что безнадежно скомпрометирован и дискредитирован как личность, судя по степени, в которой он оказывал личную поддержку врагам большевиков. Робинс, по-видимому, разделял эту точку зрения и уговаривал его покинуть Россию. Через три недели после революции Томпсон действительно уехал в Лондон и вернулся домой, полный решимости заручиться поддержкой на высоком уровне идеи использования большевистского режима в качестве инструмента против Германии, точно так же, как он впервые задумал использовать Керенского.

Последствия захвата власти большевиками для Комиссии Красного Креста еще больше усугубили прискорбные недоразумения между миссией и официальным американским правительственным истеблишментом. Поскольку Томпсон не раскрыл послу и его помощникам всего характера своей политической деятельности, он, очевидно, не был склонен объяснять им все причины беспокойства, которое испытывал за свою собственную безопасность и за безопасность членов миссии. Позже посольство догадалось о ситуации, тем не менее произведенное впечатление было неудачным. В докладе Государственному департаменту 9 декабря 1917 года Фрэнсис отметил: «Миссия Американского Красного Креста проявляла удивительную нервозность с начала революции. Томпсон и некоторые другие члены спали в квартире военной миссии, у которой была и остается большевистская охрана и с которой у Томпсона гораздо более тесные отношения, чем с посольством. Эта нервозность, возможно, объясняется выплатами для Брешковской» (из телеграммы № 2081 от 9 декабря 1917 г.).

В другом сообщении Фрэнсис жаловался, что, следуя на эвакуационном поезде, Томпсон останавливал его только три раза, проскочив остальные десять железнодорожных эвакопунктов. «Мне не следовало предлагать в нем места работникам Красного Креста, – писал посол, – поскольку, насколько я понимаю, они добровольно согласились работать в таких условиях, а сейчас работают только на одно – на побег» (Переписка Лансинга, письмо Фрэнсиса от 20 ноября 1917 г.).

Аналогичное недоразумение произошло и в Москве. Сообщая 26 ноября 1917 года, что весь консульский персонал, члены Христианской молодежной ассоциации и люди, связанные с американскими предприятиями, останутся на своих постах, Саммерс добавил, что «члены Американского Красного Креста уехали как можно скорее после начала боевых действий, несмотря на мои протесты» (из телеграммы № 89 от 26 ноября 1917 г.). Очевидно, что это не предвещало ничего хорошего для будущих отношений между членами миссии и Генеральным консульством – отношений, которым несколько позже предстояло приобрести новое и совершенно неожиданное значение. Таким образом, сокрытие от других американцев того, что Томпсон считал своей «настоящей» личной миссией, с самого начала привело к возникновению недоразумений самого неприятного и прискорбного характера.

Все эти обстоятельства осложнили положение человека, который должен был стать преемником Томпсона на посту главы Миссии Красного Креста, фигуры, имевшей большое значение на первых этапах советско-американских отношений, – Рэймонда Робинса.

Робинс, чья смерть последовала только в 1954 году, все еще ждет своего биографа, поэтому попытка в нескольких словах рассказать об этой поразительной и колоритной личности не соответствует истинной значимости этого персонажа. В 1917 году он находился в расцвете сил. Как и Томпсон, Робинс был продуктом американского Запада. Родился он, правда, на Востоке, а на Запад переехал в детстве, работал шахтером в Скалистых горах и, в конце концов, присоединился к золотой лихорадке Аляски. Это предприятие не только увенчалось финансовым успехом. Юношеский контакт с красотой и таинственностью Крайнего Севера произвел глубокое духовное впечатление на Робинса, которое больше никогда его не покидало.

Вернувшись на Средний Запад, центром своей деятельности Робинс сделал Чикаго. Здесь, будучи одновременно либералом и набожным христианином, он стал чем-то средним между политиком и религиозным евангелистом, принимая заметное участие в работе первых чикагских поселенческих домов и в других либеральных начинаниях. Среди прочего, он защищал двух русских политических беженцев, Рудевица и Пурена, для экстрадиции которых царское правительство предприняло интенсивные, но безуспешные усилия в 1908 году. Первоначально демократ, в 1912 году Робинс перешел на сторону Теодора Рузвельта и стал одним из основателей Прогрессивной партии. В 1914-м он баллотировался в сенаторы от штата Иллинойс по списку республиканцев-прогрессистов. Его включение в Комиссию Красного Креста в 1917 году, по-видимому, было результатом рекомендации Теодора Рузвельта.

Прибыв в Россию в сентябре 1917 года, Робинс обладал рядом качеств, хорошо подходящих ему для роли, которую ему было суждено сыграть: избыток энергии, значительные управленческие и юридические способности, некоторое знакомство с рабочим движением в Соединенных Штатах и живой интерес к русской революционной интриге. Очевидно, ему несколько мешало неоднородное и не полностью сбалансированное образование, а также отсутствие тех инструментов, которые могли бы помочь ему сформировать более всестороннее суждение о российских событиях: в частности, знание русского языка, русской истории и литературы. У него, человека по натуре полностью поглощенного современными реалиями, представление о России конца 1917 года было сформировано на основе нескольких интенсивных, но кратких и недавних впечатлений, но ему не хватало исторически перспективного взгляда. Северный пейзаж и петроградская зима, приправленная сильным волнением по поводу войны и важности его собственной миссии, вызывали самые яркие ассоциации с юношеским приключением на Юконе и приводили в состояние мистическо-религиозной экзальтации, способствующее скорее энтузиазму, нежели проницательности.

Вклад Робинса в анализ советских реалий в целом воспринялся с подозрением и отвергнут на родине, хотя он и не был полностью лишен достоинств. Робинс ненавидел то, что он сам называл «внутренним» усвоением знаний, и верил в необходимость передвижений, что и делал самым недвусмысленным образом. Он постоянно перескакивал с одного места на другое, видя то, что не видели остальные, – огромное разнообразие людей. Несомненно, он наблюдал большее число советских лидеров первых месяцев и лет их власти, чем любой другой отдельно взятый американец. Возможно, этот опыт не всегда приводил к точным суждениям, но, по крайней мере, это позволило Робинсу избежать ряда ошибочных впечатлений, закрепившихся в сознании других иностранцев. Таким образом, его взгляды на реалии революции, пусть и неоднозначные по своей фактической основе и часто выраженные расплывчато, никогда не были тривиальными или неинтересными. Эти взгляды прежде всего не основывались на раздражающем отношении к личности как к коммунисту. Существовали и другие аспекты, которым Робинс уделял самое пристальное внимание. Ни один американец, давно знакомый с советской внутренней системой, не может без глубокого восхищения и сочувствия читать слова, с которыми Робинс пытался в 1919 году обратиться к сенатскому Комитету по судебной системе: «Как могло случиться, что пристальный интерес к Советскому Союзу и уважение к выдающимся качествам его лидеров обязательно должны означать симпатию к их идеологии или желание видеть их успешными в мировых революционных устремлениях?»

С другой стороны, Робинс обладал определенными личными особенностями, из-за которых ему было трудно вписаться в запутанную схему обязанностей и взаимоотношений, которая характеризовала официальное и полуофициальное американское сообщество России в то время. Совершенно непривычный к правительственным процедурам, он относился к ним с неприязнью. Он понятия не имел о той кропотливой точности, которая необходима для того, чтобы сделать общение между правительствами эффективным и полезным. Его концепция дипломатии носила глубоко субъективный характер, и взаимопонимание могло основываться на сверкании глаз или твердости рукопожатия. В состоянии экзальтированного и самоотверженного энтузиазма он страдал от неспособности найти с другими людьми золотую середину между крайностями от страстной преданности до мрачного недоверия. Описывая его внешность, современники сравнивали Робинса с американским индейцем того времени: длинные черные волосы, пронзительный взгляд и бесшумная поступь. Эти качества побудили Томпсона окрестить его Пантерой. С точки зрения эмоционального склада они были двойниками: энергичные, властные, подозрительные ко многим и чрезвычайно лояльные к единицам и харизматичные до последней капли. Будучи оратором, актером и сентименталистом, Робинс оставался человеком с характером огромной силы, с исключительной физической и интеллектуальной энергией и несомненно – идеалистом.

Принимая во внимание все сказанное и учитывая неблагоприятные обстоятельства, при которых в Россию прибыла Комиссия Красного Креста, Робинсу было очень нелегко наладить личные отношения с американским сообществом, да и он сам, вероятно, был мало в этом заинтересован. Защищенный своим статусом, он играл в одиночку как в обществе, так и по большей части – официально. Он уехал из России в 1918 году, оставив после себя длинный шлейф обид и подозрений среди официальных членов американского сообщества. Теперь, основываясь на имеющихся данных, уже нелегко оценить реалии, лежащие под слоем пыли этой старой вражды.

Робинс представлял собой характерную фигуру либерального движения Среднего Запада в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, и, будучи таковой, разделял как сильные, так и слабые стороны этого социального явления. Робинса поддерживала его способность оставаться энтузиастом, искренность, непоколебимая уверенность, романтизм и непрекращающаяся любовь к действию. Тем не менее он страдал от присущего ему провинциализма, поверхностности видения исторической перспективы, неустойчивости и несбалансированности многих интеллектуальных подходов. Именно из этого фона он и черпал свой религиозный пыл и веру в человеческий прогресс; но также из этого фона он черпал и отсутствие сочетания терпимости и терпения к печальным условиям политического существования человека, делающие его карьеру фигуры в российско-американских отношениях бурной, одновременно эпизодической и, в конце концов, такой трагичной. Робинс был человеком, способным вызвать у своих друзей восхищение и преданность не менее сильные, чем подозрения и критические замечания, которые он вызывал у других. Поскольку в ходе этого повествования будет необходимо пересказать ряд резких слов, о нем сказанных, было бы справедливо закончить это упоминание о Робинсе примером чувства, которое друзья питали к нему до конца его насыщенной событиями жизни. В «Конгрегационалисте» от 27 октября 1932 года появилось следующее письмо от профессора Чарльза Э. Мерриама[18] из Чикагского университета: «Влиятельной и колоритной фигурой в Чикаго является Рэймонд Робинс, четверть века находившийся в эпицентре самых бурных событий в городе. Шахтер в Кентукки, удачливый искатель чистого золота на Клондайке, юрист и министр по профессии… Но прежде всего, пламенный оратор удивительной силы, полководец юмора, сатиры, нежности, эмоциональной привлекательности в их лучших проявлениях, он был и остается пылающим мечом во многих чикагских битвах. Обладая широкими демократическими симпатиями, неподкупной честностью и неукротимым мужеством, его клинок всегда был огненным кольцом, а его голос – трубным зовом во множестве битв».

Ни одно упоминание о деятельности в Робинса в России не было бы полным без слов о его альтер эго, которое направляло его шаги в этой стране со времен большевистской революции, организовывало контакты с советскими властями, переводило и служило секретарем, – Александре Гумберге. Описанный Эдгаром Сиссоном как «нью-йоркский еврей с меланхоличными глазами, чувствительными чертами лица и проницательнейшим умом», он был в то время довольно молодым человеком. Родившийся в России и мальчиком вывезенный в Соединенные Штаты, он вращался в русских социалистических кругах Нью-Йорка и в 1914–1915 годах был менеджером газеты «Островной мир», познакомился с Троцким, когда последний был там в январе-феврале 1917 года. После Февральской революции Гумберг вернулся в Россию, воспользовавшись российским паспортом, и, по-видимому, в те месяцы считал себя гражданином России. Один из его братьев стал крупным большевистским функционером, действовавшим под партийным псевдонимом Зорин. Сам же Александр поддерживал прекрасные и близкие отношения с Троцким, Радеком, Петерсом и другими высокопоставленными партийцами.

Вскоре после прибытия в Петроград Гумберг, по-видимому, оказался полезным членам миссии Рута, а позже – Джону Ф. Стивенсу, председателю Американской консультативной комиссии железнодорожных экспертов, в качестве помощника и переводчика. С прибытием Комиссии Красного Креста Гумберг, вероятно, был передан в распоряжение Томпсона и Робинса (несколько позже какое-то время он также служил и Сиссону).

Вплоть до захвата власти большевиками рассматриваемая полезность Гумберга для американцев, хотя и была значительной, еще не достигла своего полного потенциала. После большевистской революции его обширные знакомства в российских радикальных кругах и легкий доступ ко многим большевистским лидерам в любое время сделали Гумберга незаменимым помощником для американцев, которые не знали русского языка и не имели независимых средств доступа к большевистским властям. Его нужность для советских властей благодаря этой деятельности, по-видимому, была не меньшей, чем для американцев. Со времени Октябрьской революции до весны 1918 года он находился в самой гуще отношений между советскими властями, с одной стороны, и большинством американских властей – с другой (за заметным исключением самой канцелярии посольства). Можно сказать, что Гумберг являлся неофициальным посредником для всех неофициальных доверенных лиц.

Этот человек находился между двумя мирами, в которых и проходила вся его жизнь. Без видимой пристрастности он одаривал обе стороны своим готовым пониманием, скептицизмом и, в некотором смысле, даже привязанностью. С сардоническим весельем он наблюдал за их резким взаимодействием друг с другом и наслаждался попытками смягчить противоборство там, где мог. Будучи «Пятницей» Робинса и гением второго плана, он с отчаянием и не без юмора рассматривал свою собственную роль миротворца. В мире, где миротворцев не очень ценят, эта роль в конечном счете должна была привести его к неприятностям с обеими сторонами – и привела. Возможно, было бы неплохо вспомнить в заключение ту страстную защиту, с которой Робинс выступил в 1919 году в зале заседаний Комитета конгресса, когда один из сенаторов, проводивших расследование, осмелился предположить, что Гумберг был «связан с большевистским правительством». Эта защита оказалась настолько громоподобной, что подняла сонных зрителей на ноги. Разразившаяся буря аплодисментов вынудила председателя комитета взять паузу и призвать к порядку.

«Могу ли я сразу заявить, – продолжил Робинс, – что услуги этого русского, Александра Гумберга, а также характер этих услуг, оказанных в условиях стресса и под огнем, были таковы, что сделали его, по моему мнению, самым полезным одиноким русским человеком в самые трудные дни российской ситуации?

…Я всегда поддерживаю его с полным уважением и готов выступить перед Комитетом, любым другим надлежащим органом Соединенных Штатов или судом в защиту его патриотизма, его подлинной, мужественной службы. И когда, господа, на него напали как на немецкого агента на основании лживых заявлений, я бросил вызов лицам, стремящимся дискредитировать его. Эти лживые и трусливые клеветники убежали обратно во тьму.

Мне сказали: „Робинс, ты в безопасности. Ты силен, невзирая на пропаганду, направленную на твою дискредитацию. Несмотря на то, что говорят против тебя, ты сможешь выжить, но брось этого маленького еврея, к нему есть вопросы“, на что я ответил: „Семь тысяч раз – нет! Это не входит в рамки моих принципов!“

Этот маленький еврей прошел со мной сквозь огонь. Этот маленький еврей лежал на животе, когда пулеметные очереди прошивали стену над нашими головами и вокруг. Этот маленький еврей встал на крыло моего автомобиля, когда нас окружили прогерманские анархисты, вооруженные винтовками со штыками и револьверами. Этот маленький еврей посмотрел вниз на взведенные курки и, приставив револьвер к животу, ухмыльнулся и спросил у анархистов: „Вы ведь не боитесь, не так ли?“ И я с ним до конца пути.» (Большевистская пропаганда. Слушания в Подкомитете по судебной системе. Сенат США, 6-й конгресс, Вашингтон, 1919).

На заре советско-американских отношений среди известных американских деятелей в Петрограде был еще один американец, заслуживающий внимания. Он не относился к числу официального американского правительственного истеблишмента – отнюдь. В последовательности событий, которым посвящено это повествование, он появляется лишь кратко и случайно. И все же его фигура в такой степени является их частью, а отношение так глубоко раскрывает реалии эпохи, что ни один подобный обзор личностей без него не кажется полным. Это отсылка к тому мятежному и романтическому духу, который бродил по улицам и залам собраний Петрограда в те волнующие дни и впитывал впечатления революции с такой жадной жаждой и волнением. Его имя Джон Рид.

На самом деле здесь мало что можно сказать о Риде. Как всем известно, он был юношей с Западного побережья, выпускником Гарварда, социалистом, бунтарем против американского общества своего времени, писателем, в частности – автором великолепной книги очевидца о первых днях революции «Десять дней, которые потрясли мир». Во многих отношениях Рид был человеком ребячливым и даже раздражающим. С точки зрения официальных американцев Петрограда, впрочем не только официальных, писатель относился к числу людей провокационных, невнимательных, нетерпимых и даже напрасно оскорбительных. Его картина жизни была до крайности фрагментарной. Он мог жестоко ошибаться во многих вещах (хотя редко в виденных собственными глазами). В его критическом отношении к собственной стране и ее обществу концентрировалась вся раздражающая дерзость невежественной и непочтительной молодежи, без признаков искупающей скромности и уважения к возрасту и опыту. Свой антагонизм к собственному обществу он проявил в наихудшее из возможных времен, когда чувства американцев к своей стране были доведены до белого каления, а собственная способность к терпимости снизилась до предела.

И все же историк не может без чувства глубокой печали следить за трагическими и бурными прохождениями Джона Рида в рамках этого исследования. Одаренный поэт, он только и ожидал той великолепной зрелости, которая медленно и мучительно приходит к талантам, обладающим задатками великих наблюдателей, авторов и наблюдателей человеческой натуры. В то время представление Рида о России ограничивалось улицами Петрограда и Москвы. По этой причине оно было не совсем адекватным, а в некоторых отношениях и вовсе пребывающем в заблуждении. Но куда бы ни падал взгляд Рида, он со страстной искренностью и энергией фиксировал все, что перед ним лежало. Несмотря на буйные и раскованные политические пристрастия, повествование Рида о событиях того времени превосходит все другие современные записи с точки зрения своей литературной силы, проникновенности и знанием деталей. Это произведение будет вспоминаться и вспоминаться, в то время когда все остальные забудутся. Через его книгу, как и через весь причудливый отчет о его приключениях и ошибках, проходит бурная волна идеализма ослепительной честности и чистоты, которая непреднамеренно сделала честь американскому обществу, породившему Рида и достоинства которого так плохо понимал он сам.

Возможно, не следовало бы требовать от Америки того времени принятия этого глупого и непокорного ребенка и отношения к нему с нежностью и пониманием просто ради его искренности и талантов. Однако создается непреодолимое впечатление, что лечение, фактически оказанное ему на родине после возвращения из России, было уже трагически ненужным. Даже его незрелые мнения заслуживали аргументированного и терпеливого обсуждения, а не эмоционального возмущения. Было бы лучше, если провокационное поведение Рида встретили насмешливым сочувствием, нежели уголовными обвинениями. При проявлении такого внимания одаренная натура могла бы быть сохранена до того времени, когда ее таланты созрели и дали свой полный расцвет, вместо того чтобы быть выброшенной прочь и найти преждевременную смерть в Москве и погребение, скорее ироничное, чем уместное, рядом с революционными деятелями, чей прах покоится в Кремлевской стене. В любом случае Рид находился в Петрограде, когда произошла революция, пылающая, как живой факел, и порождающая огромный, зарождающийся антагонизм, который в конечном итоге разделил два великих народа, разрушил жизнь молодого таланта, как и жизнь многих других. Уже одним только этим Рид заслуживает того, чтобы его не забывали и уж тем более не подвергали осмеянию.

Все американцы, описанные в этой главе, уже мертвы. Их больше нет среди нас, чтобы подкрепить свои слова и действия той красноречивой и страстной защитой, которую каждый из них мог бы проявить по-своему. Я старался помнить об этом, знакомясь с их личностями и делами, и всегда относился к ним более внимательно и менее догматично, чем они обычно относились друг к другу. Не всегда они проявлялись в лучшем виде, и именно по этой причине приятно отметить, что, хотя все они действовали в запутанных и тяжелых обстоятельствах, не было из них ни одного, кто искал личной выгоды в сложившейся ситуации, ни одного (за исключением Рида), кто хоть на мгновение забыл бы об интересах своей страны, ни одного, кто поступил бы иначе, действуя с мужеством и убежденностью, следуя голосу честной совести.

Глава 3. Первые реакции

В прошлый вторник большевики взяли город в свои руки, и я хочу вам сказать, что это нечто ужасное…

Из письма Филипа Джордана к миссис Дэвид Р. Фрэнсис. 18 ноября 1917 г.

Окончательный захват власти большевиками в Петрограде произошел 7–8 ноября 1917 года и достиг кульминации захватом Зимнего дворца, свержением Временного правительства и арестом членов кабинета Керенского (за исключением самого Керенского) в ночь с 7 на 8 ноября.

Как было сказано в прологе, жизнь во многих районах российской столицы оставалась внешне нормальной, а официальное американское сообщество никоим образом физически не пострадало от этих волнующих событий. Посольство сыграло лишь эпизодическую и совершенно непреднамеренную роль, предоставив транспорт для побега премьера Керенского утром 7 ноября. Это произошло следующим образом.

В ночь с 6 на 7 ноября транспортные средства автомобильного парка Петроградского военного округа, обычно дислоцирующиеся около штаб-квартиры обслуживающего персонала и использующиеся в качестве официальных правительственных автомобилей, были весьма эффективно саботированы большевиками – предположительно с помощью простого снятия магнето. Поэтому утром 7 ноября, когда крейсер «Аврора» уже стоял на якоре посреди Невы и его орудия были нацелены на Зимний дворец, премьер Керенский принял решение покинуть Петроград в надежде собрать несколько лояльно настроенных войск для подавления восстания, но оказался без транспортного средства. В общем утреннем хаосе адъютант автомобильного парка прапорщик Борис Книрша был отправлен вместе с другим офицером с инструкциями «достать» одну или две машины, быть может не совсем честным способом. Отчаянно и без особой надежды на успех двое мужчин мерили шагами Петроградскую, разыскивая по памяти дома видных деятелей, известных тем, что они владеют частным автомобилем. Выйдя из дома одного такого человека на Морской и намереваясь в качестве последнего средства обратиться в посольства Великобритании и Италии, двое мужчин с удовольствием заметили припаркованный перед соседним домом красивый «рено» с американским флагом и стоящим рядом шофером. Это, как оказалось, была машина помощника американского военного атташе капитана Э. Фрэнсиса Риггса. Водитель ждал секретаря посольства Шелдона Уайтхауса в канцелярию на ежедневную работу. Прапорщик Книрша и его спутник позвонили в дверь и сказали русскому шурину Уайтхауса, барону Рамзи, что будут вынуждены реквизировать машину в личное пользование самого Керенского. Уайтхаус и Рамзи достаточно скептически отнеслись к этому заявлению и настаивали на том, что должны получить приказ от самого главы Временного правительства лично. Все четверо мужчин поехали в штаб-квартиру Генштаба, где и обнаружили Керенского, театрально расхаживающего взад-вперед, образуя некий центр нарастающей утренней неразберихи. Керенский подтвердил, что ему нужна была машина, чтобы, по его словам, отправиться в Лугу и поднять лояльные войска, с помощью которых подавить сброд, угрожавший безопасности всего города. Он признался Уайтхаусу, что большевики контролировали город, правительство, не имеющее надежных войск, практически бессильно, и полагал, что другие члены его кабинета будут арестованы в течение дня. Заодно он поручил Уайтхаусу передать послу Фрэнсису просьбу, чтобы тот не признавал советское правительство, заявив, что ожидает ликвидации восстания в течение пяти дней.

Уайтхаус не видел альтернативы и уступил автомобиль. Оставив водителя вместе с машиной разделять ее неопределенную судьбу, он вместе с Рамзи отправился в посольство пешком. Хотя Фрэнсис, опасаясь вовлечения канцелярии в политические события того дня, попытался замять инцидент, это, естественно, стало известно и привело к общему мнению, что Керенский сбежал в официальной посольской машине, прикрываясь американским флагом.

На самом же деле все было не совсем так. Истинные детали были отмечены мрачной безрезультатностью, характерной для череды событий в переломные и хаотичные времена. В дополнение к машине Риггса Книршу и его спутнику удалось «прибрать к рукам» «пирс-эрроу» известного петроградского адвоката. При побеге из города Керенский поехал на «пирс-эрроу», а Книрша занял «рено», который, управляемый финским шофером Риггса, был взят с собой в качестве резервной машины. Покидая здание Генерального штаба, шофер «пирс-эрроу» вышел вперед и стал петлять по городу, очевидно с целью обеспечить Керенскому большую защиту. Поскольку Книрша и финский шофер понятия не имели, куда должен был направиться кортеж, подобное маневрирование привело к бесцельному блужданию по улицам Петрограда, что в данных обстоятельствах было уже небезопасно.

В конце концов «пирс-эрроу» на огромной скорости помчался из города, а «рено» бросился в достаточно бестолковую погоню. Еще в самом начале гонок с «рено» свалился американский флаг (Книрша, как он говорил, подобрал его и куда-то спрятал). Бешено мчась по мощеным дорогам, Книрша и финн преследовали «пирс-эрроу» до самой Гатчины, находившейся примерно в 25 милях к югу от города.

Здесь «рено» был вынужден остановиться, чтобы заправиться и найти запасную камеру взамен лопнувшей. Керенский поехал вперед, приказав, чтобы «рено» следовал за ним до Луги, расположенной в 50 милях южнее. Найти камеру в Гатчине оказалось несколько проблематично, и только к семи часам вечера Книрша снова смог тронуться в путь.

Но у «рено» были недостаточно яркие фары. Пройдя небольшое расстояние, согласно лаконичному официальному отчету Книрши, машина в темноте «врезалась в камень». Уже не скрывая отвращения, Книрша велел финну как-нибудь отвести машину обратно в Петроград, а сам пешком отправился на ближайшую железнодорожную станцию и сел на поезд. Машина, по-видимому не слишком сильно пострадавшая от столкновения, была возвращена Риггсу примерно через день. В остальном же петроградские американцы никоим образом не были причастны к свержению правительства и не испытывали от этого особых неудобств. (Рассказ о приключениях автомобиля Риггса реконструирован по собственному отчету Книрши, включенному в статью «Вокруг Гатчины» (М.; Л., 1925), воспоминаниям Керенского (Керенский А.Ф. Катастрофа: собственная история революции Керенского. Нью-Йорк, 1927) и, наконец, по личным отчетам об инциденте, любезно предоставленным Норманом Армором и Шелдоном Уайтхаусом, проживавшими с Риггсом в доме на Морской. Стоит заметить, что воспоминания Керенского заметно отличаются от других, а последние более обстоятельны и совпадают между собой почти во всех отношениях.)

В Москве все было по-другому. Там шли гораздо более ожесточенные бои, продолжавшиеся почти неделю. Генеральное консульство, расположенное в Брюсовом переулке недалеко от центра города, оказалось в зоне обстрела. Ряд сотрудников, блокированных в служебных помещениях, были вынуждены провести там несколько дней, не имея возможности добраться до своих домов; другие укрылись в казармах французской военной миссии, поскольку здания, в которых они жили, оказались слишком уязвимыми при артобстрелах. Те, кто ухитрялся посещать офис в те дни, включая генерального консула Саммерса, делали это с большим риском для жизни, постоянно ныряя в дверные проемы и за углы, чтобы укрыться от стрельбы. Как Генеральное консульство, так и дом Саммерса были повреждены огнем из винтовок и артиллерии. Саммерс, скромно умолчав о своей собственной деятельности, особо поблагодарил Госдепартамент за героизм и эффективность работы своего помощника де Витта С. Пула. Когда наконец 14 ноября московское восстание закончилось победой большевиков, все американцы были физически невредимы и консульское учреждение возобновило привычное функционирование.

Первым актом советской власти, затронувшим интересы западных держав, стал призыв к общему прекращению войны. Напомним, что слово «мир» было одним из ключевых в главных лозунгах, с помощью которых большевистская фракция пробилась к власти. Обещание вывести Россию из войны представляло собой давнее политическое обязательство со стороны советских лидеров, начиная с Циммервальдской конференции европейских социалистов в 1915 году. Это был основной принцип большевистской политики, безусловно основанный на традиционном левосоциалистическом отношении к «империалистическим» войнам. Не забывало большевистское руководство и о том, что только путем прекращения военных действий армия могла быть успешно и окончательно дестабилизирована и обеспечила бы поддержку нового режима крестьянско-солдатскими массами.

В соответствии с этим уже 8 ноября, на следующий день после первоначального захвата власти, в разгар всех бурных событий тех дней и часов Ленин и его соратники нашли время, чтобы одобрить на Втором съезде Декрет о мире, призывающий «все воюющие народы и правительства к немедленному началу переговоров о справедливом и демократическом мире». Такой мир они определили как немедленный, «без аннексий и контрибуций».

С официальной точки зрения союзников этот декрет рассматривался как недружественный шаг. Западные страны по-прежнему смотрели на Россию как на одного из членов Антанты, поскольку никакого официального заявления о выходе страны из тройственного альянса не поступало, а Декрет о мире был принят и передан миру без предварительной консультации или предупреждения союзных правительств. Это явно угрожало нарушением формальных обязательств, взятых Россией в 1914 году по отношению к другим державам Антанты, не заключать сепаратный мир. В 1917 году, когда страсти войны достигли пика, внезапная угроза дезертирства России представляла собой не только серьезный удар по Альянсу, но и выглядела в глазах большей части западной общественности как акт откровенного вероломства и предательства.

Кроме того, форма и условия этого обращения имели явную цель оскорбить правительства союзников. Обращение было адресовано не только правительствам, но и, поверх их голов, народам. Другими словами, декрет завуалированно предлагал «народам» взять дело в свои руки и создать некие новые органы управления, минуя существующие правительственные структуры, с целью определения условий мира. По сути, это был скрытый призыв к революции. Говоря о мире, основанном на принципе «никаких аннексий», декрет подгонял под этот термин и существующие западные колонии, следовательно, требование заключалось не только в прекращении военных действий, но и в немедленной повсеместной отмене колониальных отношений. Таким образом, авторы декрета отягощали его основную цель скрытыми требованиями подстрекательского и пропагандистского характера, которые априори должны были быть восприняты оскорбительными и неприемлемыми для ведущих союзных государств. Это был первый пример в большевистской советской международной практике приема, который позже станет называться в советском обиходе «демонстративной дипломатией», то есть «дипломатией, направленной не на содействие выработке добровольного принятия взаимовыгодных соглашений, а использовавшейся ради того, чтобы поставить в неловкое положение другие правительства и вызвать оппозицию среди их собственного народа» (Советские внешнеполитические документы / Под ред. Джейн Дегра. Лондон: Изд-во Оксфордского университета для Королевского института международных отношений, 1951).

Трудно поверить, что правительства союзников серьезно отнеслись к формулировкам и предложениям, изложенным в Декрете о мире. Они могли бы быть приняты только в том случае, если эти только эти правительства до такой степени находились под давлением внутренней оппозиции, что потеряли всякую независимость и политическое достоинство. С точки зрения большевиков такая ситуация могла бы стать вполне допустимой. Много раз преданные в будущем из-за своей неверной оценки реальной степени народной поддержки демократических правительств Ленин и его друзья были убеждены, что декрет приведет «либо к скорейшему миру, либо к революционной войне». На самом деле он не привел ни к тому ни к другому.

Декрет о мире был опубликован в иностранной прессе Петрограда и транслировался по радио. Его условия подробно освещались в нью-йоркских газетах утром в субботу 10 ноября. Однако он никогда не был официально доведен союзным правительствам – факт, который, конечно, представлял собой еще одну вопиющую невежливость и исключал вероятность какого-либо официального ответа. Таким образом, первоначальной реакцией западных стран на свержение Временного правительства стали тревога и возмущение, сопровождаемые немалым сомнением, что новым хозяевам российской столицы удастся удержать власть в течение хоть сколько-нибудь длительного времени. Если бы мир не находился в эпицентре великой войны, находившейся тогда в решающей стадии, если бы большевики не открыли свои внешние отношения оглашением провокационного и оскорбительного декрета, фактически объявляющего выход России из антигерманской коалиции, то западные страны, возможно, в большей степени задумались о более глубоких социальных и политических реалиях, обеспечивших успех большевиков, и рассмотрели с более широкой точки зрения политические проблемы и то, что эти проблемы им предвещали. Как бы то ни было, западные страны с самого начала стали рассматривать революцию в Петрограде в первую очередь в аспекте Первой мировой войны. В сложившихся обстоятельствах революция не могла не вызвать чувства горького негодования и отрицания во множестве западных умов, поглощенных эмоциями военного времени.

Вашингтонская пресса, опередив официальные каналы, довела до правительственных лидеров и общества столицы новости о событиях в Петрограде. Первые сообщения о перевороте в Петрограде начали поступать в редакции Вашингтона уже в четверг, 8 ноября. В тот же день на Госдепартамент было оказано давление с просьбой прокомментировать произошедшее. Можно сказать, что это был первый из многих последующих запросов в Госдепартамент, касающихся американской политики по отношению к Советской России. Госдеп проявил мудрость и отказался от каких-либо комментариев, сославшись на отсутствие официальных отчетов от посла Фрэнсиса. На следующее утро первые полосы прессы запестрели сообщениями о захвате власти большевиками, в целом весьма соответствующими действительности (опорные точки: бегство Керенского – штурм Зимнего дворца – Декрет о мире).

Позже в тот же день, по сообщению вашингтонского корреспондента «Нью-Йорк таймс», состоялось совещание Кабинета министров, полностью посвященное обсуждению ситуации в России. С точки зрения истории это было первое внутригосударственное обсуждение проблем политики в отношении нового режима, но, похоже, официальных записей об этом событии не существует. Администрация, согласно тому же сообщению в прессе, была «естественно обеспокоена», но «не теряла надежды на то, что Россия останется в лагере союзников». В частности, беспокойство проявлял министр финансов, который склонялся к продолжению экономической помощи при условии, что большевики не выведут Россию из войны.

Около полуночи, в ночь с пятницы на субботу, было получено первое официальное известие о перевороте в Петрограде (два сообщения от миссии в Стокгольме). За ними очень скоро, ранним утром, последовало несколько сообщений из посольства в Петрограде и от Саммерса в Москве. К началу рабочего дня 10 ноября (суббота) госсекретарь получил официальное подтверждение того, что большевики, по крайней мере, захватили власть в Петрограде.

На тот момент больше не поступало указаний на проведение каких-либо дальнейших официальных консультаций. В то субботнее утро президент играл в гольф со своим личным врачом, а его единственная официальная встреча была проведена с Джорджем Крилом. В течение дня президент написал лишь одно письмо по российским вопросам, адресованное Чарльзу Эдварду Расселу, только недавно вернувшемуся из России в качестве члена миссии Рута и предложившему «кампанию по демонстрации русскому народу, что успех их революции зависит от продолжения войны». В любом случае если новости дня и произвели какое-то впечатление на президента, то письмо Расселу этого нисколько не отразило. Однако в нем содержалась нотка разочарования, которую впоследствии часто можно было встретить в упоминаниях президента о российских проблемах. В частности, Вильсон заметил, что «…все виды работы в России сейчас чрезвычайно затруднены, поскольку, по-видимому, ни один канал не соединяется с другим». По всей вероятности, этот комментарий относился не к событиям в самой России, а к организационным сложностям, обусловленным военным временем. Учреждение Государственного департамента в Петрограде, военный и коммерческий отделы, прикрепленные к этой миссии, Комитет по общественной информации, основная миссия Рута, железнодорожная миссия Стивенса, представитель министерства финансов среди союзников, Комиссия Американского Красного Креста, миссия Христианской молодежной ассоциации – только малая доля американских миссий, приложивших руку к построению отношений с Россией. При этом не было предпринято никаких эффективных усилий для координации действий этих столь отличающихся друг от друга каналов. Возникающая в результате путаница зачастую самым неприятным образом привлекала внимание президента, раздражая его и вызывая чувство разочарования.

В воскресенье, 11 ноября, президент посетил с утра церковь, отправился на прогулку днем, а затем отбыл в Буффало, где у него было запланировано выступление перед представителями Американской федерации труда. Эта речь, напечатанная в понедельник утром, содержала первое опубликованное отражение осведомленности Вильсона о произошедшем в России: «…Меня поражает, что какая-либо группа людей может быть настолько плохо информирована, чтобы полагать, как, по-видимому, полагают некоторые группы в России, что любые реформы, запланированные ими в интересах народа, могут осуществиться в германском присутствии, достаточно могущественном, чтобы подорвать или свергнуть их с помощью вмешательства или силы. Так немецкое правительство усугубляет свое собственное разрушение.» (Бакер Р.С. Вудро Вильсон: Жизнь и письма. Нью-Йорк, 1939).

Делая это заявление, президент приписал немцам идеологические амбиции, которых у них не было (немецких лидеров мало заботили внутренние программы российских правительств). Кроме того, вряд ли можно сказать, что большевистские лидеры соответствуют нашему представлению о «сообществе свободных людей». Они не нуждались в каких-либо инструкциях извне, чтобы убедиться в захватнических и зловещих целях немецкой военщины. Баллард, находившийся тогда в Москве, ознакомившись с речью президента, быстро ухватил его промашку. «Мистер Вильсон. – отметил Баллард в своей докладной записке, подготовленной вскоре после его речи президента, – вы говорили так, будто думаете, что лидеры русских масс надеются добиться достойных демократических условий мира с имперским правительством Германии. Большевики вовсе не рассчитывают получить добрые условия от кайзера. Их единственная надежда и ожидание заключаются в том, чтобы вывести кайзера из игры. Вам не придется спорить, убеждая их в безжалостности немецких империалистов» (Баллард А. Записка «Большевистское движение в России», январь 1918 г.).

Президент вернулся в Вашингтон только в одиннадцать часов вечера в понедельник. На следующее утро (вторник, 13 ноября) после своей обычной партии в гольф он провел два часа в своем кабинете. К этому времени поступила еще одна порция официальных отчетов. Их было достаточно, чтобы полностью убедиться в следующем:

1. Власть в Петрограде и, вероятно, также в Москве находится в руках соответствующих Советов, поскольку Временное правительство свергнуто, а большинство его членов арестовано.

2. Петроградский совет претендует на роль национального правительства России; Троцкий назначен комиссаром по иностранным делам (то есть официально возглавил Наркомат иностранных дел);

3. Новый режим предлагает немедленный мир.

4. Керенский, совершивший побег, по достоверным сведениям, наступает на Петроград с антибольшевистски настроенными вооруженными силами.

Позже в тот же день президент написал личное письмо представителю Флориды Фрэнку Кларку, в котором говорилось: «…Я ни в коем случае не потерял веру в российский исход. России, как и Франции в прошлом столетии, без сомнения, придется пройти через глубокие воды, но она выйдет на земную твердь с другой стороны, и ее великий народ – ибо этот народ велик – по моему мнению, займет подобающее ему в мире место».

До пятницы 16 ноября никакой непосредственной информации от посла Фрэнсиса не поступало. Всю неделю газеты публиковали статьи о боях между красными и белыми, ненадежность противоречивых историй носила очевидный характер, однако их было вполне достаточно, чтобы поднять серьезные вопросы относительно того, добьются ли большевики успеха в сохранении власти. До 16 ноября включительно Госдепартамент все еще жаловался корреспондентам на то, что связь была настолько плохой, что «невозможно понять, что происходит в России». Наконец в субботу, 17 ноября, довольно надежными свидетельствами подтвердился окончательный провал попытки Керенского перейти в контрнаступление. Можно было бы предположить, что в какой-то момент в течение недели с 10 по 17 ноября президент дополнительно обсудил с ведущими советниками ситуацию, возникшую в России, ее влияние на ведение войны и будущее отношение к этой стране. К сожалению, в опубликованных исторических записях на этот счет нет никаких указаний. В личных бумагах президента или госсекретаря также отсутствуют даже намеки на какую-либо интенсивную озабоченность российской проблемой.

И это менее удивительно, чем может показаться на первый взгляд. Информация, имевшаяся в распоряжении правительства Соединенных Штатов, по-прежнему была фрагментарной и сбивающей с толку. Не существовало никаких надежных предпосылок к тому, что большевики навсегда закрепились у власти. Более того, полковник Хаус только что прибыл в Англию в качестве специального представителя президента, вооруженный самыми широкими полномочиями обсуждения с британцами и другими европейскими союзниками вопросов, касающихся общего ведения военных действий. К этой категории, несомненно, следовало отнести и распад России. Возникало естественное желание дождаться подробного доклада полковника, прежде чем окончательно определять американское отношение к новой ситуации.

В отсутствие каких-либо указаний из Вашингтона послу Фрэнсису оставалось только проявлять максимальную осмотрительность в отношении политических поступков в этих необычных обстоятельствах. Его главная проблема на данный момент заключалась в том, продолжать ли поддерживать американское официальное представительство в российской столице, поскольку правительство, при котором оно было аккредитовано, исчезло, и устанавливать ли связь с новой партией, узурпировавшей власть. Встреча дипломатического корпуса, состоявшаяся 8 ноября, не смогла оказать ему особой помощи или дать наставлений. Решение Троцкого двумя днями позже занять здание Министерства иностранных дел явно говорило о том, что большевистские власти в ближайшее время рассчитывали вступить в дипломатические сношения с иностранными правительствами. Но ситуация все еще оставалась слишком запутанной, а долговечность большевистской власти – слишком неопределенной, чтобы давать полезные рекомендации Вашингтону о выборе политической линии по отношению к новому режиму. На второй день после революции Фрэнсис телеграфировал в Вашингтон, как само собой разумеющееся отметил, что «в настоящее время мы не должны предоставлять России займов». Это была первая и последняя рекомендация, данная Фрэнсисом своему правительству по отношению к новому режиму в первые дни большевистской власти. Как и все остальные обыватели российской столицы, он, затаив дыхание, продолжал наблюдать, смогут ли большевики сохранить свою власть против ожидаемой контратаки Керенского.

Хотя безопасность посольства находилась под угрозой, по крайней мере, в такой степени, что он организовал высылку незамужних американских женщин и мужчин с женами и детьми, опасность не казалась достаточно большой, чтобы оправдать полную эвакуацию всей канцелярии. Безусловно, в городе царил хаос, местами происходили случайные кровопролития, но беспорядки и насилие пока не были направлены против иностранцев.

Известны по меньшей мере два случая в дни, непосредственно следующие за захватом власти большевиками, когда младшие офицеры американской военной миссии посетили Троцкого и обсудили с ним порядок охраны посольства. По-видимому, их заверили, что все иностранцы, особенно американские граждане, будут находиться в российской столице в полной безопасности. В дополнение к этому военные атташе союзников, включая генерала Джадсона, посетили большевистского уполномоченного Муравьева[19], назначенного военным комендантом Петроградского округа, и просили его о защите иностранных дипломатических миссий, где, очевидно, получили аналогичные заверения. Создается впечатление, что у некоторых иностранцев явно были преувеличенные впечатления о числе кровопролитий и уровне опасности. Приведу пару характерных цитат: «Первое, что я должен вам сказать, – это то, что мы все сидим на бомбе. Я просто жду, когда кто-нибудь поднесет к ней спичку. Если посол выберется из этой передряги, нам ужасно повезет» (из частного письма Ф. Джордана от 30 ноября); «…вы не можете сказать, в какую минуту вас убьют. Эти сумасшедшие люди убивают друг друга так же, как мы прихлопываем мух у себя дома. Прожив 18 месяцев в такой дикой стране, как эта, чувствуешь, что есть только два достойных места для жизни: одно – рай, другое – Америка» (из дневниковой записи У. Джадсона 14–16 ноября).

Таким образом, не только не существовало непосредственной физической необходимости в эвакуации американского посольства, но и были общие сомнения, что такой шаг был бы политически разумным. Многим американцам, проникнутым характерной концепцией, что наличие дипломатического представительства является жестом дружбы, а не просто каналом межправительственной связи, казалось, что отзыв официальных представителей будет равнозначен «отказу» от российского народа или, по крайней мере, от тех элементов, которые все еще благосклонны к делу союзников. Генеральный консул в Москве телеграфировал в Вашингтон, что в целях противодействия немецкому шпионажу и пропаганде, «…а также для оказания моральной поддержки лучшим элементам в России, которые вновь возьмут верх, необходимо приложить все усилия для сохранения каждого американского агентства в России» (телеграмма № 59 от 17 ноября).

Представители свергнутых лидеров Временного правительства, естественно, делали все возможное, чтобы поддержать это чувство. Личный секретарь Керенского, появившийся в Стокгольме во второй половине ноября, дал большевистскому правительству две-четыре недели существования и настоятельно призвал Соединенные Штаты проявить недолгое терпение. По его словам, единственная надежда для Америки заключалась в «непринятии чьей-либо стороны в нынешней борьбе и в ожидании формирования какого-нибудь более стабильного правительства» (телеграмма № 1038 от 21 ноября из Стокгольма в Госдепартамент). Аналогичные призывы исходили и от посла Временного правительства Бориса Бахметьева в Вашингтоне. 27 ноября он оставил в Госдепартаменте сообщение, якобы подготовленное «недееспособным Временным правительством» в Петрограде 22 ноября, которое заканчивалось следующими словами: «Слухи, появившиеся в российской прессе, об уходе представителей союзников оказывают крайне неблагоприятное воздействие на общественное мнение; любое действие, создающее впечатление, что союзники бросают российский народ в нынешней критической ситуации, может пробудить у нации чувство, что Россия освобождена от ответственности за срыв действий союзников».

Настойчивые требование сохранить дипломатическое учреждение в чужой стране, безусловно, противоречит всем дипломатическим традициям и теориям, если только это не сопровождается фактическим признанием, по крайней мере де-факто, местной суверенной власти. С любой точки зрения официальный представитель за рубежом – это гость местного органа власти принимающей стороны. Его привилегии и условия проживания основываются на согласии, благосклонности и степени защиты. Строго говоря, если правительство Соединенных Штатов не было склонно признавать советский режим, оно не имело права просить советские власти (что косвенно оно и сделало) предоставлять американскому официальному учреждению в Петрограде в течение сколь-либо значительного периода времени удобства и защиту, необходимые для его дальнейшего проживания и функционирования. Аномальность этой ситуации усугублялась широко распространенным мнением о том, что самой целью поддержания американского официального истеблишмента в России было поощрение политических противников большевиков.

Но в дни, непосредственно последовавшие за Октябрьской революцией, ситуация была слишком запутанной, чтобы признать подобную логику. До сих пор не было официального уведомления иностранных посольств об установлении нового режима. Советским властям еще предстояло продемонстрировать, даже самим себе, способность оставаться у власти сколь угодно долго. Это ставило иностранных представителей в тупик и затрудняло принятие какого-либо твердого решения, да и сами большевистские лидеры, учитывая маячившую перед ними неопределенность Брест-Литовска, не могли быть уверены, что в какой-то момент им не понадобятся представители капиталистических правительств, уже находящиеся в их столице.

Таким образом, Фрэнсис остался, несмотря на захват власти большевиками. С ним остались сотрудники канцелярии посольства, а также множество других официальных или полуофициальных лиц, пребывающих в Петрограде. Они продолжали, насколько могли, заниматься самой разнообразной деятельностью, зачастую связанной с военным временем: наблюдением за ходом событий, ведением военной пропаганды и разведывательной работы, присмотром за американской собственностью, в некоторых случаях – предоставлением помощи различным слоям российского населения. Фрэнсис продолжал считать себя представителем Соединенных Штатов, время от времени обращаясь через голову большевистского режима к гражданам Российского государства. Сложившаяся аномальная ситуация, неопределенная, запутанная и чреватая затруднениями и опасностями для всех заинтересованных сторон, не могла продолжаться долго.

Глава 4. Советский подход к перемирию

Война мертва в сердцах людей.

Из дневниковых записей Рэймонда Робинса

Непосредственные проблемы, связанные с завершением захвата власти в крупных городах и созданием регулярного правительства, занимали коммунистических лидеров в течение первых двух недель после большевистского переворота. Только к 15 ноября угроза контрнаступления Керенского была окончательно устранена. К 19 ноября самые критические задачи получили относительное разрешение, по крайней мере, до такой степени, что стало возможным уделять внимание и другим вещам. В тот день Троцкий наконец утвердился в Министерстве иностранных дел и был готов приступить к проведению советской внешней политики.

Это вовсе не означало, что Троцкий ожидал нормальных дипломатических контактов с Фрэнсисом и другими посланниками. В своих мемуарах он отмечает, что кто-то процитировал его реакцию на просьбу взять на себя ответственность за советскую внешнюю политику: «А какого рода дипломатической работой мы будем заниматься? Я выпущу несколько революционных воззваний к народам, а затем прикрою лавочку». Сам Троцкий утверждает, что это приписываемое ему утверждение было явным преувеличением, но сам факт, что он его процитировал, свидетельствует о первичном отношении большевиков к внешней политике.

Поскольку к этому времени не последовало никакой реакции ведущих держав, а особенно правительств стран Антанты на Декрет о мире, советские лидеры приступили к энергичным и решительным действиям по выводу России из войны. Их первым шагом, предпринятым поздним вечером 20 ноября, стала отправка телеграммы исполняющему обязанности главнокомандующего генералу Духонину, предписывающая ему предложить своему немецкому военному коллеге трехмесячное прекращение военных действий с целью переговоров о заключении мира. Духонин, спокойный и добросовестный офицер, не испытывал и тени симпатии к коммунистам. После сентябрьского провала корниловского наступления, будучи начальником штаба верховного главнокомандующего Керенского и не имея представления о местонахождении последнего, он был вынужден принять 16 ноября командование тем, что осталось от российских армий. Его штаб-квартира находилась в Могилеве, примерно в 450 милях к югу от Петрограда.

Сразу же после приказа Духонину последовало первое официальное сообщение советского правительства, адресованное посланникам союзников в Петрограде (включая Фрэнсиса). Оно было написано на французском языке и подписано Троцким в качестве наркома иностранных дел, отправлено 21 ноября, получено представительствами союзников поздно вечером и служило двум целям.

Во-первых, в сообщении правительствам союзных стран официально сообщалось, что «…Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов учредил 26 октября месяца сего года (по старому стилю) новое правительство Российской Республики в форме Совета народных комиссаров».

Таким образом, это было первое официальное уведомление союзных правительств, включая правительство Соединенных Штатов, об установлении советской власти. Подразумевается, что сообщение представляло собой требование о признании и приглашение к установлению нормальных дипломатических отношений. Можно с уверенностью сказать, что на момент получения этого уведомления в Вашингтоне (утром 24 ноября), кроме Соединенных Штатов, были официально уведомлены посланники Великобритании, Франции, Италии, Бельгии и Сербии. Более «мелкие» союзники такого уведомления не получали.

Во-вторых, в сообщении привлекалось внимание к «предложению о перемирии и демократическом мире» (очевидно, имелся в виду Декрет о мире от 8 ноября), содержалась просьба к послу «…быть достаточно любезным, чтобы рассматривать вышеупомянутый документ как официальное предложение о немедленном заключении перемирия на всех фронтах и о немедленном начале переговоров о мире – предложение, с которым полномочное правительство Российской Республики обращается одновременно ко всем воюющим нациям и их правительствам». Текст документа заканчивался заверением в «глубоком уважении… к народу Соединенных Штатов». О правительстве не было сказано ни слова. Фрэнсис незамедлительно передал текст этого сообщения по телеграфу в Государственный департамент (из телеграммы № 2006 от 22 ноября 1917 г.), но не стал сопровождать его никакими собственными рекомендациями. Посол Великобритании Бьюкенен, передавая послание, призвал свое правительство ответить посредством заявления палаты общин, что оно будет готово обсуждать условия мира с «законно созданным правительством» в России, но не с тем, которое «нарушило обязательства, взятые одним из своих предшественников по соглашению от 5 сентября 1914 года», в соответствии с которым союзники обязались не заключать сепаратный мир (Бьюкенен Дж. Моя миссия в Россию и другие дипломатические воспоминания. Бостон, 1923).

На заседании Центрального исполнительного комитета Совета рабочих и крестьянских депутатов (20–21 ноября) Троцкий выступил с речью, которая является одним из первых ответственных советских заявлений по внешней политике. Он начал с изложения основных моментов ситуации, которая существовала в течение двух недель, прошедших с момента первоначального захвата власти. Обсуждая реакцию на советский мирный шаг как вражеских держав (он назвал ее «двусмысленной»), так и союзников, Троцкий отметил, что Британия оказалась самой враждебной из всех иностранных стран по отношению к советской власти (британская буржуазия, как обвинял ее докладчик, ратовала за продление войны), во Франции война угрожала нации «вырождением и смертью» (антивоенная борьба французского рабочего класса нарастала), а в Италии были созданы условия, благоприятные для советской инициативы.

Обращаясь затем к Соединенным Штатам, Троцкий (который, как следует напомнить, был в Нью-Йорке в этом же году ранее) высказал следующие взгляды. Соединенные Штаты начали вмешиваться в войну спустя три года, под влиянием трезвых расчетов американской фондовой биржи. Америка не могла мириться с победой одной коалиции над другой, поэтому Соединенные Штаты заинтересованы в ослаблении обеих коалиций и в укреплении гегемонии американского капитала. Кроме того, американская военная промышленность заинтересована в войне. За время войны экспорт американских товаров увеличился более чем вдвое и достиг показателя, которого не достигало ни одно другое капиталистическое государство. Экспорт почти полностью шел в союзные страны. Когда в январе Германия выступила за ведение неограниченной подводной войны, все железнодорожные станции и гавани в Соединенных Штатах оказались перегруженными продукцией военной промышленности, что привело к дезорганизации транспорта, а Нью-Йорк стал свидетелем таких продовольственных бунтов, каких никогда не видели в России. Тогда финансовые капиталисты выдвинули требование Вильсону: обеспечить продажу продукции военной промышленности внутри страны. Президент принял ультиматум, а следовательно, подготовку к войне и саму войну. Америка не стремится к территориальным завоеваниям и может быть вполне терпимой в отношении существования советского правительства, поскольку ее устраивает истощение союзных стран и Германии. Кроме того, Соединенные Штаты заинтересованы в инвестировании своего капитала в Россию.

Полный текст этой речи был опубликован в советской прессе, и ее часть, касающуюся Соединенных Штатов, Фрэнсис телеграфом отправил через день или два дня в Государственный департамент.

Последствия выступления Троцкого заслуживают отдельного внимания. Из него вытекало, что первый советский нарком иностранных дел, сделавший в официальном качестве свои первые публичные замечания о Соединенных Штатах, весьма цинично относился к реалиям американской демократии. Он выдвинул против народа и правительства Соединенных Штатов абсурдные обвинения в том, что они желали ослабления союзников, с которыми были связаны ведением военных действий, и стремились саботировать общие антигерманские усилия. Трагичная торжественность великого решения Вильсона, принятого зимой и весной 1917 года, была низведена Троцким до бесхребетной капитуляции перед «ультиматумом» финансистов. Кроме того, министр фальсифицировал картину дезорганизации и голода в Нью-Йорке, упомянув «продовольственные бунты, невиданные в России». Очевидно, Троцкий подразумевал так называемые «протесты домохозяек», направленные против высокой стоимости жизни и имевшие место 18–24 февраля, когда Троцкий находился в Нью-Йорке (тогда в демонстрациях приняли участие около 400 женщин). Эти протесты приняли форму массовых визитов в мэрию и ограничились несколькими опрокидываниями попавшихся по дороге тележек разносчиков. Появляются как Социалистическая партия, так и «Международные рабочие мира», чтобы приложить руку к организации протестного движения. Шокирующий рост стоимости жизни не подлежал сомнению; но, если Троцкий думал, что люди страдают неоправданно, он напрасно тратил свое сочувствие. Исчерпывающее расследование, проведенное комиссаром полиции Нью-Йорка Харидесом по результатам беспорядков, не выявило никакой аномальной нужды. Напротив, комиссар благотворительных организаций пришел к выводу, что «основная масса населения Нью-Йорка находится в лучшем состоянии, чем это было в течение многих лет» (Нью-Йорк джеральд. 24 февраля 1917 г.). Чтобы кто-нибудь не предположил, что этот отчет был продуктом реакционной предвзятости, позвольте отметить, что уполномоченным, опубликовавшим его, был не кто иной, как Джон А. Кингсбери, которому много лет спустя предстояло стать председателем Национального совета советско-американской дружбы и в этом качестве выступать с докладами на конгрессах мира в Москве в 1950 и 1951 годах.

Наконец, слушателей Троцкого самоуверенно поощряли верить, что Америка будет «терпимой в отношении существования советского правительства», поскольку взаимное истощение Германии и союзников является вполне достаточным условием для удовлетворения финансовой похоти американских капиталистов, а российский рынок крайне привлекателен для инвестиций. Другими словами, из выступления Троцкого следовал вывод, что у Соединенных Штатов не существует ни идеалов, ни убеждений, ни интереса к международным политическим делам в целом, в том числе и к войне, за исключением всепоглощающей жадности монстров капитала.

Верил ли сам Троцкий в эти заявления? В какой-то степени, несомненно, да. Его взгляд на Соединенные Штаты действительно был ограниченным и искаженным, почерпнутым главным образом из мрачного интерьера редакции малоизвестной русской социалистической газеты в Нью-Йорке. Вместе с тем ничто в его личных понятиях политической этики не исключало пропагандистских искажений. Скорее наоборот, его кодекс предусматривал, что было бы упущением не осуществлять подобные передергивания, если таким образом можно продвигать дело. Возможно, в нем также присутствовал и некий оттенок зависти и раздражения по отношению к стране, которая так плохо вписывалась в жесткие рамки марксистской мысли. В любом случае это заявление явно не способствовало сочувственному приему в Вашингтоне официальной ноты-уведомления, направленной правительству Соединенных Штатов в тот же день.

21 ноября, пока советская нота доставлялась в иностранные посольства и пока Троцкий произносил свою речь, советские лидеры с нетерпением ждали какого-либо ответа от Духонина. У них не было никаких иллюзий относительно политических взглядов генерала и его деятельности. «Нам было ясно, что мы имеем дело с противником народной воли и врагом революции» (Ленин В.В. Доклад о переговорах с Духониным на заседании ВЦИК 23 ноября 1917 года. М.; Л., 1930). Зная о приказе Духонину добиваться перемирия, ряд политических деятелей оппозиции (в основном лидеры эсеров) уже собирались в штабе генерала в попытке организовать конкурирующее правительство под его военной защитой. Несколько генералов штаба даже выпустили обращение от 20 ноября, призывающее к формированию нового правительства для замены большевистского режима и предлагающее видного лидера эсеров Чернова в качестве его главы. Большевикам должно было быть ясно, что эти действия происходили с ведома по крайней мере некоторых союзных дипломатов в Петрограде, а возможно, и с их поощрения. Следовательно, большевистские лидеры обратились к Духонину с приказом добиваться перемирия, не вследствие доверия генералу или хотя бы его принятия, а только потому, что еще не удосужились заменить его советским назначенцем, одновременно не желая терять время в вопросе заключения перемирия.

Со своей стороны Духонин также не проявлял торопливости, надеясь выиграть время, нужное для организации конкурентного правительства. Он телеграфировал в Генеральный штаб Петрограда с просьбой подтвердить подлинность телеграммы – таким образом был выигран целый день на «простой», к большому неудовольствию Ленина. К вечеру Ленин и его соратники, очевидно, решили больше не иметь дела с Духониным и искать другие каналы для предложения мира. Поэтому они приняли две радикальные меры. Во-первых, составили обращение к войскам на фронте, призывая не «позволять контрреволюционным генералам разрушать великое дело мира», а скорее взять дело мира в свои руки и заключить сопротивляющихся генералов под арест. Затем, ранним утром 22 ноября, им все-таки удалось дозвониться до штаба Духонина по телефону. После некоторых первоначальных препирательств с заместителем к аппарату подошел сам Духонин. Последовала перепалка, в ходе которой Духонин заявил, что не в состоянии выполнить приказ, объяснив, что «только централизованная правительственная власть, поддерживаемая армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противника, чтобы придать таким переговорам необходимую авторитетность». Как и следовало ожидать, на другом конце провода прозвучало торжественное заявление, явно подготовленное заранее, освобождающее Духонина от командования на основании неподчинения, но приказывающее продолжать выполнять свои обязанности до прибытия его преемника, некоего «прапорщика Крыленко».

Обращение к войскам, призывающее взять дело в свои руки, было незамедлительно опубликовано и передано по доступным каналам связи на фронт. О произошедшем «телефонном» инциденте Духонин немедленно сообщил военным представителям союзников в своей штаб-квартире, а через них – соответствующим правительствам.

Как было сказано выше, все это произошло ранним утром 22-го числа. Во второй половине того же дня главы миссий союзников отправили телеграммы своим правительствам с изложением условий советской ноты, полученной предыдущим вечером. Далее произошла встреча дипломатических посланников альянса, на которой состоялось широкое обсуждение российского вопроса для определения общей позиции. Выработанное «Соглашение», как сообщил Фрэнсис в Госдепартамент, выражало «полное единодушие и настоятельно подчеркивало, что не следует принимать во внимание советскую ноту…». Далее следовало разъяснение посла, что причина подобной солидарности кроется в том, что «мнимое правительство» было «создано силой и не признано русским народом». Соответствующим правительствам рекомендовалось одобрить эту позицию. Следует заметить, что Фрэнсис так и не добился конкретного ответа из Вашингтона, но из более поздних инструкций мог сделать вывод, что эта позиция одобрена.

На этой встрече Фрэнсис выяснил, что послы Великобритании, Франции и Италии, все представители правительств, подписавших соглашение 1914 года, запрещающее сепаратный мир, инструктировали своих военных представителей в штабе Духонина протестовать против предложения о перемирии, как нарушающего соглашение 1914 года. Узнав об этом, генерал Джадсон с одобрения посла так же телеграфировал представителю Соединенных Штатов подполковнику Монро К. Керту с приказом зарегистрировать аналогичный протест, хотя, конечно, не во имя соглашения 1914 года, к которому Соединенные Штаты никакого отношения не имели.

Итак, было 22 ноября 1917 года.

С точки зрения реакции союзных правительств на советскую ноту стоит отметить, что на следующий день после ее вручения Троцкий приступил к публикации секретных соглашений, заключенных между союзниками ранее и обнаруженных большевиками при захвате Министерства иностранных дел. Публикация этих документов, как и последовательное осуществление шагов к заключению перемирия, входила в список обязательств большевистских лидеров. Мировая общественность была о нем предупреждена речью Троцкого днем раньше. Эти соглашения, как сказал Троцкий, «…еще более циничны по своему содержанию, чем мы предполагали, и мы не сомневаемся, что, когда немецкие социал-демократы получат доступ к сейфам, в которых хранятся секретные договоры, они увидят, что покажут нам, что германский империализм в своем цинизме и алчности ни в чем не уступает алчности упомянутых стран».

Теперь, приступая к публикации документов, Троцкий публично противопоставил открытую дипломатию большевиков «темным планам завоевания империализма и его грабительским союзам и сделкам». В заявлении, посвященном публикации документов, он написал следующее: «Рабоче-крестьянское правительство питает отвращение к тайной дипломатии и ее интригам, шифрам и лжи. Нам нечего скрывать. Наша программа воплощает в жизнь горячие пожелания миллионов рабочих, солдат и крестьян. Мы хотим мира как можно скорее на основе достойного сосуществования и сотрудничества народов. Мы хотим, чтобы власть капитала была свергнута как можно скорее…»

Опубликованные в России договоры почти сразу же были перепечатаны в нью-йоркской прессе («Нью-Йорк таймс» опубликовала их в два этапа – 25 ноября и 13 декабря), а также в английской «Манчестер гардиан». Эти публикации вызвали гораздо меньший ажиотаж в мировом общественном мнении, чем ожидали большевики. В конце концов, их общий смысл был и так довольно широко известен в западных странах еще до освещения прессой, однако сам факт публикации советским правительством в одностороннем порядке без консультаций с другими заинтересованными державами снова выглядел как недружественная акция, рассчитанная на наступление. «Запись в дневнике Хауса, сделанная еще в августе, указывает на то, что условия этих договоров были общим достоянием еще до того, как были опубликованы большевиками» (Сеймур Ч. Личные бумаги полковника Хауса. Нью-Йорк, 1928). Анонсирование этих публикаций Троцким носило явно оскорбительный характер для западных правительств и вряд ли способствовало заключению сделок с большевистскими лидерами. Предположительно на появление в советских газетах этих разоблачений, щедро сдобренных провокационными заявлениями Троцкого, повлияла негативная реакция и рекомендации своим правительствам глав миссий союзников, собравшихся на совместные консультации в Петрограде.

На следующий день, в пятницу, 23 ноября, британские, французские и итальянские военные представители в штабе Восточного фронта передали свои протесты генералу Духонину, как им было поручено сделать. Преемник Духонина, еще не появился, а генерал все еще действовал в соответствии с полученными указаниями. «Действуя на основе определенных инструкций, полученных от своих правительств», офицеры союзников заявили «самый энергичный протест» против нарушения соглашения 1914 года и далее предупредили, что «за любым нарушением договора Россией последуют самые серьезные последствия». Это было действительно сильное предостережение, к тому же поступающее в военное время от военных представителей великих воюющих держав. Поскольку Керт, американский представитель при штабе Духонина, еще не получил никаких инструкций, а Соединенные Штаты не участвовали в соглашении 1914 года и не были знакомы с его формулировками, американцы оказались не связанными с «протестным» шагом союзников. Лишь несколько позже Керту наконец поступило указание руководства: «Прошлой ночью я телеграфировал Керту… действовать в согласии с другими» (Рукописи Джадсона, дневниковая запись от 23 ноября 1917 г.).

Хотя известие о российской ноте от 21 ноября дошло до Вашингтона только 24-го, Лондон, похоже, знал об этом уже 22-го. По крайней мере, 22 ноября в Лондоне состоялось заседание Военного кабинета, на котором обсуждался вопрос о признании нового советского правительства. На следующий день (23 ноября) лорд Роберт Сесил, министр блокады и член британского военного кабинета, прокомментировал корреспонденту Ассошиэйтед Пресс советское предложение о перемирии: «…Если оно отражает реальное мнение российского народа, во что лично я не верю, это было бы прямым нарушением договорных обязательств и принципов российского союзничества. Такая акция, будь она одобрена и ратифицирована российским народом, фактически вывела бы страну за пределы цивилизованной Европы» («Нью-Йорк таймс» от 24 ноября 1917 г.). На вопрос Ассошиэйтед Пресс о вероятности признания союзниками нового российского правительства лорд Роберт заявил, что не может представить себе такой шаг возможным.

Заявление Сесила представляет интерес в двух отношениях. По-видимому, это было первое ответственное заявление одного из крупных западных правительств по вопросу признания нового правительства. Относительно незадолго до межсоюзнической конференции в Париже он заранее предсказывал позицию, которую займут британцы по отношению к Советам. Но помимо этого интервью Сесила отражало иллюзию, с которой государственные деятели союзников, особенно находящиеся в Вашингтоне, расстались бы очень медленно и с величайшей неохотой – иллюзии того, что существует значительная доля российской общественности, которая все еще «озабочена» войной, как мировой битвой, и эмоционально заинтересована в ее целях. За эту иллюзию, опасную и ошибочную, упрямо цеплялась часть союзной общественности и чиновничества, несмотря на все предупреждения. В этом ключе хочется вспомнить сцену на официальном приеме в честь миссии Рута летом 1917 года, когда один из министров Временного правительства, раздраженный потоком красноречия об общих целях в войне, повернулся к русскому помощнику миссии и сказал: «Молодой человек, не могли бы вы разъяснить этим американцам, что мы устали от этой войны? Объясните им, что нам надоело кровопролитие».

Возможно, на этом этапе было бы удобно сделать паузу и резюмировать позиции, в которых оказались различные партии в конце недели с 17 по 24 ноября, всего через две недели после захвата власти большевиками. Для этого есть веская причина, потому что следующая неделя, последняя в ноябре, должна была принести путаницу событий в отношениях между западными державами и советскими лидерами, и трудно реконструировать значение этих событий без четкого понимания основных позиций каждой из сторон.

В Петрограде советские лидеры, отказавшись от попытки действовать через Духонина, были заняты налаживанием контактов с лояльными к ним солдатскими комитетами с целью найти кого-нибудь, кто мог бы обратиться к немцам с достаточным подобием полномочий. Прежде чем предпринять независимые и односторонние шаги для официального выхода России из войны, они, как уже отмечалось, обратились к правительствам союзников с призывом о признании и приглашением присоединиться к ним в поисках всеобщего мира, но так и не дождались никакого ответа. В обращении к войскам, опубликованном 22 ноября, они призывали солдат начать переговоры спонтанно: «Пусть полки на фронте немедленно выберут полномочных представителей, чтобы официально начать переговоры о перемирии с врагом. Совет народных комиссаров дает вам право сделать это. Информируйте нас о каждом шаге переговоров. Только Совет народных комиссаров имеет право подписать заключительную конвенцию…»

Позже советские лидеры, по-видимому, поняли, что дело не может продолжаться в такой привлекательной «неформальности», и предприняли шаги, чтобы организовать встречу с немцами единой уполномоченной и одобренной делегацией. Это заняло время, но к субботе, 24 ноября, когда сообщение о ноте Троцкого находилось в Вашингтоне в процессе расшифровки, договоренности хорошо продвинулись. К вечеру субботы большевистские лидеры с нетерпением ожидали реакции союзников. Вероятно, с еще большим нетерпением и интересом они ожидали известий о том, что российские части организованно покинули позиции противостояния с немцами.

У Ленина и его соратников создалось впечатление, что они поставили все воюющие стороны в неловкое и серьезное затруднительное положение, опубликовав секретные договоры и одновременно предприняв шаги по прекращению войны на основе отказа от аннексий или контрибуций. Введенные в заблуждение различными искаженными представлениями о состоянии морального духа в различных воюющих странах, и об общественном отклике на их собственные революционные действия за границей, они пришли к самоуверенному выводу, что обладают политическим рычагом влияния на западные правительства через их рабочих и солдат, с помощью которых они могли бы силой либо шантажом заставить власть имущих согласиться на предписанные условия. В противном случае, по мнению большевиков, западные страны затянуло бы в круговерть революционных потрясений.

Они были совершенно беспристрастны в своей ненависти к воюющим правительствам, не находя различий между двумя враждующими сторонами, и с нетерпением ожидали результатов политического давления, которое намеревались наращивать. Но все же главные тревоги большевистских лидеров были связаны с их собственной внутренней ситуацией. С особым беспокойством большевистские лидеры отнеслись к обращениям союзников к Духонину, поскольку они были адресованы не к ним, а именно генералу-антибольшевику, и сформулированы весьма угрожающе.

В посольствах союзников в Петрограде, включая посольство Соединенных Штатов, посланники ожидали реакции своих правительств на советский Декрет о мире и признание нового правительства России. Посланники сделали свое дело, дав собственные рекомендации, и теперь им оставалось только ждать. Но после прохождения некоторого времени влияние Октябрьской революции и ее непосредственные последствия начали постепенно осознаваться сотрудниками союзнических миссий и вызывать резкое разделение реакции и мнений. Окончательный выход России из рядов коалиции воюющих наций должен был вызвать замешательство и ужас у людей, чье присутствие и функции в Петрограде были непосредственно связаны с военными усилиями их стран. В целом союзные иностранные колонии в российской столице, состоящие из людей, на жизнь которых глубоко повлияли произошедшие политические перемены, были первыми, кто воспринял и впитал в себя сильное разделяющее воздействие, которое феномену советской власти навсегда стало суждено оказывать на западное общество.

В это время внимание Западной Европы было приковано к предстоящей Межсоюзнической конференции в Париже и к вопросу объединения военных усилий союзников. Катастрофическое поражение итальянцев в конце октября усилило понимание необходимости такого объединения, как и прогрессирующий распад русских армий после неудачной попытки Керенского провести летнее наступление. 8 ноября, в день большевистского переворота, французы, англичане и итальянцы договорились о создании Высшего военного совета, но соглашение носило неофициальный характер, и ряд важных организационных вопросов еще только предстояло уладить. По мере того как военные действия Америки начали приобретать значимые масштабы, стала быстро произрастать потребность в координации с союзниками. В конце октября Вильсон отправил полковника Хауса в Европу не только ради представления позиции Соединенных Штатов на предстоящей конференции, но и для общедоступности обсуждения важнейших политических и военных проблем с другими лидерами коалиции.

Хаус прибыл в Англию 7 ноября, где его приняли с почестями, достойными премьер-министра, если только не главы государства. «Никогда еще в истории, – писал лондонский корреспондент „Нью-Йорк таймс“, – приехавший в Европу заморский иностранец не находил в ней столь большего признания и не обладал большей властью». Лондонская «Таймс» приравняла переговоры Хауса с британскими лидерами к личной встрече правительств, фактически поставив, таким образом, полковника Хауса на один уровень с правительством Соединенных Штатов.

22 ноября, когда первая нота Троцкого союзническим посланникам была передана по телеграфу, Хаус и члены его миссии направлялись из Лондона в Париж на заседания Межсоюзнической конференции (начало 29 ноября) и Высшего военного совета (начало 1 декабря). Собрание государственных деятелей в Париже предоставило удобный повод для обмена мнениями по этому вопросу. Было вполне естественно, что Вильсону, сильно полагающемуся на все советы полковника Хауса, связанные с межсоюзническим сотрудничеством, следовало дождаться результатов его дискуссий с другими лидерами альянса в отношении подхода к Советам.

Однако прежде, чем мы обратимся к парижским дебатам, было бы неплохо немного подробнее проследить за ходом событий в Петрограде, где последующие дни должны были оказаться весьма беспокойными для официальных американцев.

Глава 5. Первые проблемы контактов с советскими властями

Главное, господа, не слишком усердствовать!

Из советов Талейрана[20]молодым дипломатам

Как уже отмечалось выше, действия большевистских лидеров по захвату власти и прекращению войны вызвали большое беспокойство и брожение в официальном американском сообществе Петрограда. Особенно пострадали представители военной миссии, чьи функции в первую очередь заключались в усилении сопротивления немцам на Восточном фронте и которые теперь понимали, что столкнулись с полным и катастрофическим провалом решения основной задачи. Генералу Джадсону, как главе военного представительства Соединенных Штатов в России, чувствовавшему личную ответственность в этом отношении, выпало взять на себя ведущую роль в предложении курса, по которому следует идти дальше.

В течение нескольких недель после Октябрьской революции Джадсон сблизился с членами Комиссии Красного Креста, особенно с Рэймондом Робинсом, в свою очередь поддерживавшим тесную связь с большевистскими лидерами. Сразу после захвата власти большевиками, 9 или 10 ноября, Робинс, действуя совершенно независимо и без ведома посольства, нанес визит Троцкому в Смольный институт и обсудил с ним работу Комиссии Красного Креста. После нескольких слов откровенного разъяснения относительно прошлой роли своей миссии Робинс прямо поставил перед Троцким вопрос о том, стоит ли ему здесь оставаться. Троцкий ответил, что непременно стоит, и даже сразу предпринял определенные меры по просьбе Робинса по подготовке поезда Красного Креста из Петрограда в румынские Яссы для некоторых поставок в адрес находящейся там аналогичной миссии. Всего тремя неделями ранее Робинс наградил в своем дневнике Троцкого эпитетом «проклятие ложного духа», но, как и Томпсон, очень быстро изменил свои взгляды под влиянием Октябрьской революции.

Кстати, упоминая Смольный институт, заметим, что это огромное архитектурное сооружение на востоке центра Петрограда до революции служило аристократической школой для благородных девушек. Летом 1917 года он был захвачен в качестве резиденции Петроградского совета, а с приходом к власти большевиков и до марта 1918 года оставался резиденцией советского правительства. Таким образом, термин «Смольный» использовался в то время в том же смысле, в каком впоследствии стал использоваться термин «Кремль».

Встреча Троцкого с Робинсом и ее удовлетворительные результаты убедили последнего в возможности успешного ведения дел с советскими властями, по крайней мере, в определенных вопросах, и оказывать на них – через сотрудничество и различного рода помощь – влияние, которое вполне могло бы укрепить американские позиции и заставить большевиков пойти на определенные уступки в вопросе выхода из войны. По этой причине Робинс полагал, что помощь по линии Красного Креста (и не только) из Соединенных Штатов в Россию должна продолжаться, а американским официальным лицам в Петрограде следует поддерживать тесные неформальные отношения с большевистскими лидерами. Под влиянием Робинса генерал Джадсон также был настроен в пользу аналогичных взглядов.

Вероятно, без ведома посла генерал рекомендовал своим руководителям в Вашингтоне еще до 25 ноября обратиться к советским властям относительно сотрудничества в подготовке технических пунктов перемирия с целью влияния на формулировку таким образом, чтобы обязать немцев не перебрасывать войска с Восточного фронта на Западный. На самом деле это была тщетная надежда. Распад российских армий к этому времени стал фактом, а не юридической формальностью. В этом случае никакой клочок бумаги, особенно подписанный беспомощными в военном отношении большевистскими лидерами, не смог бы удержать немцев от действий, рассматриваемых ими как жизненно важных для ведения войны: а именно переброски максимального количества сил с востока на запад в строгом соответствии с развитием военных реалий. Но ситуация была отчаянной, и следовало использовать любую возможность, какой бы отдаленной от действительности она ни казалась. Соответственно, генерал Джадсон сделал это предложение Вашингтону. По состоянию на 25 ноября Джадсон так и не получил ответа из Вашингтона. Теперь, когда нота Троцкого была передана правительствам союзников, а до германо-советских переговоров о перемирии оставалось всего несколько дней, беспокойство Джадсона по поводу хода событий перешло в острую тревогу.

Вечером в субботу, 24 ноября, у генерала Духонина, так и пребывающего в Могилеве, состоялся телефонный разговор с генералом Марушевским[21], начальником Генерального штаба в Петрограде. Следует помнить, что оба этих офицера принадлежали к военным старой царской формации, а не к большевикам (Духонина вскоре варварски растерзали солдаты, Марушевский был заключен в тюрьму). Они по-прежнему пользовались военными линиями связи, естественно под строгим контролем коммунистических комиссаров, тщательно отслеживающих их разговоры.

В ходе этой беседы Духонин между прочим заметил, что получил «коммюнике правительства Вашингтона, в котором излагается взгляд на текущие события в России», и спросил, знает ли об этом Марушевский. Получив отрицательный ответ, он зачитал по телефону сообщение, на которое ссылался. Очевидно, это была информация, полученная Духониным по радиотелеграфу. Как выяснилось, она основывалась на репортаже корреспондента «Нью-Йорк таймс» в Вашингтоне, опубликованная 21 ноября. Суть его, как вскоре станет ясно, заключалась в том, что американское правительство объявило о «…прекращении дальнейших поставок военных припасов и провизии в Россию, пока в ней не прояснится правительственная ситуация» (Журнал «Красный архив». Т. 23, ст. «Накануне перемирия», включающая стенографическую запись разговора).

Духонин просил передать содержание этого документа заместителю военного министра генералу Маниковскому[22] (также пока не замененному). Марушевский ответил, что немедленно передаст информацию по телефону в Смольный, «поскольку наш разговор отслеживается комиссаром, назначенным для этой цели». На следующий день адъютант Марушевского, полковник Дурново, принес Джадсону текст коммюнике. Ссылаясь на протест военных представителей союзников в штаб-квартире, Дурново указал (ошибочно приписывая заявления Духонину), что «…неспособность Америки протестовать, когда это делали другие, произвела плохой эффект и создала неопределенность в умах некоторых, которую было крайне важно немедленно устранить». Дурново предположил, что, если Джадсон направит официальное сообщение советскому правительству в соответствии с перехваченным коммюнике, это будет полезно для дела русских офицеров в штабе и, следовательно, для повышения шансов на продолжение войны.

Генерал Джадсон, возможно, мог бы просто отказаться от этого предложения, сообщив Дурново об инструкции, которую направил Керту накануне, предписывая последнему выразить отдельный протест. Но Джадсон жаждал позитивных действий и выбрал третий вариант, написав письмо следующего содержания:

«Начальнику российского Генерального штаба, Петроград.

До моего сведения было доведено следующее сообщение для прессы из Соединенных Штатов:

„Американское правительство объявило, что никакие поставки военных припасов и провизии в Россию осуществляться не будут до тех пор, пока не будет установлена ситуация в этой стране. Правительство, прежде чем разрешить экспорт американских товаров, хочет знать, в чьи руки они попадут в России. Экспорт в Россию будет возобновлен только после формирования устойчивого правительства, которое может быть признано Соединенными Штатами, но, если большевики останутся у власти и осуществят свою программу заключения мира с Германией, нынешнее эмбарго на экспорт в Россию останется в силе. Кредиты Временному правительству на сегодняшний день составляют 325 миллионов долларов, из которых 191 миллион уже выделен, и большая часть этих денег уже потрачена на закупку припасов, готовых к погрузке. Суда, выделенные Америкой для перевозки этих грузов, готовы к отплытию, но не получают разрешения покидать порты, и им будет отказано в угле“.

Мне приходит в голову, что было бы справедливо довести до вашего превосходительства то обстоятельство, что ни я, ни американский посол до сих пор не получили от Соединенных Штатов Америки инструкций или информации, аналогичной той, которая содержится в процитированном выше сообщении для прессы. Тем не менее представляется справедливым выразить вашему превосходительству мнение, что сообщение правильно излагает позицию правительства Соединенных Штатов. Мы ежедневно ожидаем получения аналогичной информации. Прежде чем послать вам это сообщение, я отправил его в американскому послу, который согласен с содержащимися в нем выражениями.

Я пользуюсь возможностью, чтобы вновь заверить ваше превосходительство в моем высоком уважении.

(Подпись) У.В. Джадсон, бриг. генерал армии США, американский военный атташе, глава американской военной миссии в России».

(Текст взят из доклада Джадсона начальнику международного отдела Военного министерства от 16 марта 1918 г.)

Вот таким любопытным образом корреспондент «Нью-Йорк таймс» в Вашингтоне стал автором первого официального заявления о политике Соединенных Штатов, сделанного советскому правительству.

Копия этого письма была затем передана послу одним из подчиненных Джадсона, и его содержание получило одобрение (Фрэнсис, по-видимому, не отправил копию сообщения Джадсона в Госдепартамент и даже не проинформировал последний о его отправке и собственном положительном отзыве). По этому поводу в своем дневнике Джадсон написал следующее: «Мы не совсем потеряли надежду на успех Духонина и Ставки. Было очевидно, что такое письмо немедленно поставило бы нас в один ряд с нашими союзниками… Генерал Марушевский, которому письмо было передано, выразил крайнее удовлетворение его содержанием» (Дневниковая запись Джадсона от 10 декабря).

Письмо, после получения Марушевским, было немедленно передано Троцкому, который, очевидно, воспринял его как подготовленное дипломатическое сообщение советскому правительству и сразу же довел его до сведения своих коллег. Хотя у нас есть лишь косвенные свидетельства советской реакции, логика подсказывает нам, что это послание должно было вызывать большой интерес, но со смешанными чувствами. Письмо не могло быть истолковано большевистскими лидерами иначе, как предупреждение о том, что если они будут упорствовать в своей мирной программе, которой уже были привержены самым серьезным и бесповоротным образом, то лишатся кредита в размере 137,7 миллиона долларов, первоначально предоставленного правительству Керенского и далеко не исчерпанного к моменту его свержения. С другой стороны, в письме говорилось, что американский посол согласен «с содержащимися в нем выражениями и оно было подписано Джадсоном в его качестве военного атташе и главы военной миссии».

Разве это не было шагом к установлению нормального дипломатического контакта между американским посольством и советским режимом? Советские лидеры, должно быть, задавали себе этот вопрос. И письмо, возможно, подсказало им, что правительство Соединенных Штатов было серьезно встревожено советским мирным шагом и готово заплатить цену – по меньшей мере 137,7 миллиона долларов, чтобы его предотвратить.

Подход Джадсона в любом случае был слишком запоздалым и уже не мог повлиять на советское предложение о перемирии. К вечеру воскресенья, 25 ноября, когда письмо было доставлено Троцкому, новый советский главнокомандующий Крыленко уже прибыл на фронт и был занят отправкой делегации из трех парламентариев к немецким позициям около Двинска под белым флагом и в сопровождении горниста. Переговорщики, двое из которых входили в состав солдатского комитета, достигли немецких позиций в темноте раннего утра в понедельник, 26 ноября. С завязанными глазами их доставили на ближайший немецкий командный пункт, а оттуда в штаб дивизии генерала фон Гофмайстера[23]. Они были приняты генералом в 18:20 вечера того же дня. Следует отметить, что уже тогда система связи в немецкой армии функционировала на весьма высоком уровне. Полтора часа спустя генерал Гофмайстер получил разрешение из Берлина на продолжение переговоров и уже в 00:20 вторника, 27 ноября, смог передать советским эмиссарам письменное сообщение о том, что немецкий командующий на Восточном фронте генерал Гофман[24] уполномочен вступить в регулярные переговоры о перемирии. Было решено, что переговоры состоятся в штаб-квартире генерала Гофмана в Брест-Литовске. Датой начала было назначено 1 декабря (позже изменено на 2 декабря). Получив этот ответ, эмиссары Крыленко отправились в обратный путь. К полудню вторника, 27 ноября, они вернулись в пределы русских позиций, и в Петроград отправилось донесение о том, что немцы готовы вести дело.

Тем временем советские власти, ожидая возвращения своих парламентариев, были сильно раздражены и встревожены, узнав о ноте протеста, направленной Духонину представителями антигерманской коалиции 23 ноября.

Преисполненные решимости усилить контакт между военными чиновниками альянса и офицерами старого режима, а также перенести место подобных дискуссий в Петроград, большевистские лидеры предприняли две меры. В субботу, 24 ноября, они передали в армию новое обращение, подписанное Троцким и призванное нейтрализовать эффект союзнической ноты. Начиналось оно со слов: «Ко всем полковым, дивизионным, корпусным и армейским комитетам, ко всем Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, Всем, Всем, Всем!» Обратив внимание на тот факт, что Духонин распространил ноту союзников по воинским частям вдоль всей линии фронта, Троцкий указал, что в ноте, хотя и выражался протест против сепаратного перемирия между Германией и Россией, фактически не было ответа на советское предложение о заключении всеобщего перемирия на всех фронтах. Он обвинил военных представителей союзников в том, что, направив подобную ноту офицеру, который был уволен за неподчинение, они совершили «вопиющее вмешательство во внутренние дела нашей страны с целью развязывания Гражданской войны».

Несправедливость этого упрека очевидна. Духонину, как мы видели, было приказано продолжать работу до тех пор, пока не прибудет его преемник. Нет никаких исторических свидетельств, что Крыленко прибыл в штаб Духонина раньше 3 декабря. Кроме того, хотя представители союзников и были осведомлены о произошедшем, они не получали никакого официального уведомления об увольнении Духонина. 26 ноября советский военный комиссар Крыленко издал официальный приказ, объявляющий Духонина «врагом народа» и требующий ареста всех, кто его поддерживает, но приказ был опубликован только 28 ноября (телеграмма № 2037 от 28 ноября 1917 г. от Фрэнсиса в Госдепартамент), а союзники представили свои протесты еще 23-го числа.

Затем Троцкий продолжил оспаривать выдвинутые обвинения, что советское правительство нарушило договорные обязательства России:

«Как только Совет народных комиссаров начал свое существование, он сразу публично заявил, что Россия не связана старыми договорами, которые были заключены за спиной народа в интересах буржуазных классов России и союзных стран. Любая попытка оказать давление на революционное советское правительство посредством устарелых и мертвых договоров обречена на плачевный провал. Оставляя в стороне угрозы, которые не могут отвлечь нас от борьбы за честный демократический мир, мы хотим заявить, что республиканское правительство в лице Совета народных комиссаров предлагает не сепаратный, а всеобщий мир, и при этом оно чувствует, что выражает истинные интересы и желания не только российских масс, но и всех воюющих стран.

Солдаты! Рабочие! Крестьяне! Ваше советское правительство не позволит иностранной буржуазии занести дубинку над вашими головами и снова отправить на бойню. Не бойтесь их. Измученные народы Европы на вашей стороне. Все они просят о немедленном мире, и наш призыв к перемирию подобен музыке для их ушей. Народы Европы не позволят своим империалистическим правительствам причинить вред русскому народу, который не виновен ни в каком преступлении, кроме желания иметь мир и утвердить народное братство. Пусть все знают, что солдаты, рабочие и крестьяне России свергли правительства царя и Керенского не только для того, чтобы стать пушечным мясом для союзных империалистов.

Солдаты! Продолжайте борьбу за немедленное перемирие. Изберите своих делегатов на переговоры. Ваш главнокомандующий прапорщик Крыленко сегодня отправляется на фронт, чтобы взять на себя руководство переговорами о перемирии.

Долой старые секретные договоры и дипломатические интриги!

Да здравствует честная и открытая борьба за всеобщий мир!»

Это обращение вместе с текстом нот, врученных Духонину французскими, британскими и итальянскими военными представителями, было незамедлительно опубликовано в петроградской прессе. Генерал Джадсон находился в потрясенном состоянии, поскольку обращение Троцкого резко противоречило его мнению, что следует придерживаться дружеского подхода к большевикам и работать вместе с ними, а не против них в вопросе перемирия.

Во вторник, 27 ноября, к 15:00 главы военных миссий союзников и военные атташе были вызваны в штаб-квартиру старого российского Генштаба, где им вручили дополнительное сообщение от Троцкого, которое следовало передать своим послам. Текст этого сообщения, переданный по телеграфу в Вашингтон Фрэнсисом, в дополнительных комментариях не нуждается:

«1. Как свидетельствуют все наши шаги, мы стремимся к общему, а не отдельному перемирию. К сепаратному перемирию нас могут принудить наши союзники, если они закроют глаза перед фактами.

2. Мы готовы в любой момент с любыми представителями союзников провести переговоры о немедленном заключении перемирия. Мы не требуем парламентского „признания“. Достаточно того, что нас признает народ. Мы хотим деловых переговоров и оставляем за собой право публиковать протоколы для всеобщего сведения.

3. То негативное отношение, с которым наша мирная инициатива встречена со стороны нескольких правительств альянса, ни в коей мере не может изменить курс нашей политики.

Союзники должны ответить: готовы ли они начать переговоры о немедленном перемирии с целью заключения мира и соблюдения демократических принципов? Согласны ли они поддержать нашу инициативу в этом направлении? Требуют ли они других мер? Если да – то какого рода?

До тех пор, пока союзные правительства отвечают голым „непризнанием“ нас и нашей инициативы, мы будем следовать своим собственным курсом, обращаясь сначала к правительствам, а потом к их народам. Если результаты этих призывов приведут к сепаратному миру, чего мы не хотим, ответственность полностью ляжет на правительства членов Альянса. Троцкий». (Текст воспроизведен по телеграмме Фрэнсиса в Госдепартамент № 2034 от 27 ноября 1917 г.)

Причина столь поспешного доведения этого сообщения до союзников уже 27 ноября, вероятно, заключалась в желании предвосхитить объявление о заключении предварительных договоренностей с немцами, известие о которых в то время только что достигло Смольного. Это сообщение произвело глубокое впечатление на Джадсона не меньше, чем первое. Особенно его поразил тезис о том, что советские лидеры были против идеи сепаратного перемирия. В тот же день (27 ноября) у Джадсона состоялась продолжительная беседа с Рэймондом Робинсом, который убеждал его, что большевики еще какое-то время пробудут у власти, что только они среди российских политических фракций «обладают мужеством» и со временем станут более консервативными и что только они фактически ведут эффективную антинемецкую пропаганду. Наконец, в тот же день генерал получил известие (предположительно вытекающее из того же разговора между Троцким и Робинсом), что его письмо Марушевскому было плохо воспринято большевиками и произвело, пожалуй, эффект, совершенно противоположный тому, на который рассчитывал сам Джадсон.

Встревоженный всеми новыми впечатлениями, генерал всерьез забеспокоился, что советские лидеры начнут уклоняться от дальнейших контактов. «В России было необходимо, – объяснял он позже, – быстро приспосабливаться к меняющимся условиям. К 27 ноября, не раньше, мне стало совершенно очевидно, что большевики останутся [у власти], и… что бы мы о них ни думали, они в состоянии решить многие вопросы, которые, возможно, жизненно повлияли бы на исход войны. Факты остаются фактами, поэтому следует встретиться лицом к лицу с неизбежным и извлечь из этого максимум пользы. Почему. мы должны. играть в игру [немцев], проводя политику намеренного отказа от общения, отчужденности и недружелюбия?»

Придя к этой точке зрения, так сильно отражавшей красноречивые убеждения Робинса, 27 ноября Джадсон снова сел за стол и написал (опять же с молчаливого согласия посла) второе письмо Марушевскому, очевидно призванное успокоить советских лидеров об отношении к ним со стороны Соединенных Штатов:

«Ссылаясь на мое письмо от 25 ноября 1917 года, касающееся цитаты из сообщений американской прессы, я хочу сказать, что ничто в нем не должно быть истолковано как указание на то, что мое правительство отдает предпочтение успеху в России какой-то одной политической партии перед другой. Американцы питают величайшую симпатию ко всему русскому народу в той сложной ситуации, в которой он оказался, и не желают вмешиваться, но лишь желают помочь в решении любой российской проблемы. Их симпатии распространяются на все слои русского народа. Американские представители проинформированы о том, что ни одна значительная часть российского народа не желает немедленного сепаратного мира или перемирия, но постановка вопроса о всеобщем мире, особенно учитывая положение, в котором сейчас находится Россия, безусловно, находится в пределах ее прав.

Нет никаких причин сомневаться, что отношение союзников к России или к каким-либо отдельным партиям должно основываться на чем-либо ином, кроме как на самом дружественном фундаменте» (Рукописи Джадсона, отчет от 16 марта 1918 г.; содержит визу Фрэнсиса: «Никаких возражений против»).

Второе письмо Джадсона, как и первое, было немедленно отправлено Троцкому. Нет никаких письменных свидетельств о советской реакции. Троцкий ответил устно (без сомнения, через Гумберга и Робинса), что «генералу предложено продолжить общение, если он пожелает, либо письмом, либо лично». И снова в Государственный департамент не было отправлено ни одной копии этого документа, а сам Госдеп не был уведомлен о его отправке. Однако советские лидеры вполне могли предположить, что за этим письмом стоит нечто большее, чем было на самом деле. Копию этого письма не имело даже военное министерство. Во всяком случае, тщательный поиск в его архивах в 1930 году ничего подобного не выявил. Приведенный здесь текст был найден в англо-французском переводе в штабе Духонина, а затем опубликован в журнале «Красный архив» в статье «Накануне перемирия» (т. 23). В официальной истории советской дипломатии, вышедшей двадцать восемь лет спустя, говорится, что к этому письму отнеслись как к «официальному заявлению», при этом утверждалось, что Джадсон говорил «от имени своего правительства» (Хвостов В.М., Минц И.И. История дипломатии. М., 1945). Поскольку советские историки делали свои выводы из советских источников, можно предположить, что и Троцкий был также введен в заблуждение.

Тем временем подполковник Керт, несколько отстающий от стремительного хода событий, 27 ноября наконец обратился к Духонину в соответствии с инструкциями, отправленными ему Джадсоном 22-го числа со своим независимым протестом против сепаратного перемирия: «В соответствии с самыми официальными инструкциями моего правительства, только что переданными мне послом Соединенных Штатов в Петрограде, я имею честь сообщить вам, что, поскольку Соединенные Штаты Америки и Россия фактически объединены в войне, являющейся, по сути, борьбой демократии против самодержавия, мое правительство категорически и решительно протестует против любой формы сепаратного перемирия, которое может быть заключено Россией».

Несмотря на то что этот протест позиционировался как официальное заявление Вашингтона (который никогда не давал подобных инструкций), Госдепартамент даже не имел его аутентичного текста. В отличие от британской, французской и итальянской нот это заявление не содержало угрожающих формулировок, оно еще больше обострило советские настроения. Кроме того, факт его вручения Духонину, а не советскому правительству вызвал подозрение, что цель протеста заключалась в завуалированной поддержке Духонина в его сопротивлении советской власти. Его текст опубликовали в газете «Известия» 1 декабря вместе с аналогичным протестом, независимо переданным Духонину французским военным представителем. Публикация этих двух сообщений сопровождалась заявлением Троцкого, в котором выражалось недовольство тем, что два военных представителя «сочли возможным направить официальные документы бывшему Верховному главнокомандующему генералу Духонину, смещенному Советом народных комиссаров за неподчинение Советскому правительству». Обвинив военных представителей в призывах Духонина проводить политику, противоречащую политике правительства, Троцкий продолжил: «…С таким положением дел нельзя мириться. Никто не требует от нынешних союзных дипломатов признания Советского правительства, но в то же время Советское правительство, несущее ответственность за судьбу страны, не может позволить дипломатам союзников и военным агентам с какой-либо целью вмешиваться во внутреннюю жизнь нашей страны и пытаться раздувать гражданские войны. Дальнейшие шаги в том же направлении немедленно спровоцируют серьезнейшие осложнения, ответственность за которые Совет народных комиссаров заранее брать на себя отказывается». Помимо этой неудачной коннотации письма Керта, дело осложнялось тем фактом, что новости об этом дошли до Троцкого как раз в то время, когда он получил от Марушевского второе письмо Джадсона. Сам генерал позже утверждал, что между этими двумя событиями не существовало какого-либо несоответствия, просто эти бумаги были написаны в условиях быстро меняющейся ситуации. Однако Троцкий, не упускающий ни одной пропагандистской возможности, заявил, что хотел бы знать, каким образом они сочетаются. Выступая на заседании Петроградского совета, состоявшемся на той же неделе, он заметил, что союзники, «по-видимому, находятся в состоянии крайнего замешательства», и заявил, что только это может объяснить одновременное появление двух документов, опубликованных в «Правде», – письменного заявления Керта генералу Духонину и письма его начальника Джадсона Марушевскому, – полностью противоречащих друг другу.

Ближе к полуночи 27 ноября Робинсу позвонили из Смольного и сообщили, что предварительные советско-германские переговоры о перемирии прошли успешно, военные действия подошли к концу, а начало официальных переговоров о перемирии запланировано на 2 декабря. «Карта бита, – записал Робинс в своем дневнике. – Игра проиграна!» (Рукописи Робинса, дневниковая запись от 27 ноября 1917 г.).

В среду, 28 ноября, эта новость была опубликована в утренних газетах в полном объеме. Она сопровождалась текстом нового обращения, подписанного Лениным и Троцким, к пролетариату воюющих стран. В нем, ссылаясь на успех предварительных переговоров и прекращение военных действий на Восточном фронте, большевистские лидеры снова призывали, на этот раз в самых простых выражениях, к действиям пролетариата союзных стран против своих собственных правительств:

«Правительство победившей революции не требует признания от официальных представителей капиталистической дипломатии, но мы спрашиваем у народных масс: „Выражает ли реакционная дипломатия их идеи и чаяния? Готовы ли они позволить дипломатам упустить великую возможность для мира, предоставленную русской революцией?“ Ответ на эти вопросы должен быть дан без промедления, и это должен быть ответ на деле, а не только на словах. Российская армия и русские люди больше не могут ждать и не желают этого делать. Если союзные страны не посылают своих представителей на переговоры, мы будем вести переговоры с немцами наедине. Мы хотим всеобщего мира, но если буржуазия в союзных странах вынудит нас заключить сепаратный мир, вся ответственность ляжет на них…

Мы ждем ваших представителей! Действуйте, не теряйте зря ни часа!»

Докладывая своему правительству о содержании этого обращения (но не приводя его текст), Фрэнсис заявил – без сомнения, по настоянию Джадсона, – что если сепаратный мир будет заключен и вступит в силу, противостоящие армии должны сохранять статус-кво, то есть нельзя допустить переброски немецких войск на Западный фронт. Если он не получит указаний об обратном, то «предложит запросить встречу глав миссий союзников и посоветует своим коллегам неофициально направить военных атташе к советским властям и дать эту рекомендацию тем, кто уполномочен вести переговоры о перемирии» (телеграмма № 2039 от 28 ноября 1917 г.).

На следующий день, 29 ноября, пришелся День благодарения. Американцы в Петрограде отложили на время свои дипломатические проблемы, чтобы дружески отметить праздник. Его официальная часть завершилась проповедью пастора преподобного Дж. Саймонса[25] на тему «Твое благодарение в трудные времена». Во второй половине дня посол провел прием для 250 американцев, все еще остававшихся в городе, и нескольких российских гостей. Прием еще продолжался, а посол уже получил новое сообщение от Троцкого, разосланное всем главам союзнических миссий, информирующее – на этот раз официально, – что германское Верховное командование дало согласие на начало переговоров о «немедленном перемирии на всех фронтах с целью заключения демократического мира без аннексий и контрибуций с правом всех наций на самоопределение». Троцкий подтверждал, что военные действия на русском фронте приостановлены, а первичный этап переговоров начнется 2 декабря. Из сообщения следовало, что Совет народных комиссаров продолжает выступать за одновременные переговоры всех союзников. Правительствам всех стран было предложено сообщить, желают ли они принять участие в переговорах, начало которых запланировано на 17:00 указанной выше даты. Сообщение Троцкого, информативное по сути и не содержащее ничего провокационного, было передано Фрэнсисом в Госдепартамент и не имело никаких дополнительных рекомендаций посла (телеграмма № 2040 от 29 ноября 1917 г. через американскую миссию в Стокгольме).

На следующее утро после Дня благодарения (пятница, 30 ноября) дух благодарности быстро уступил место разногласиям в связи с грядущей неопределенностью ситуации. Споры сосредоточились вокруг целесообразности вхождения Джадсона в контакт с советскими властями, чтобы попытаться повлиять на условия договора о перемирии. Этот вопрос обсуждался на дневной встрече непосредственно в кабинете посла, на которой присутствовали сам Фрэнсис, советник посольства Батлер Райт, генерал Джадсон, Рэймонд Робинс и Эдгар Сиссон. Для Сиссона, который только что прибыл в Петроград, это стало первым участием в обсуждениях подобного рода. До начала переговоров оставалось всего два дня, и Джадсону не терпелось без промедления посетить Троцкого, чтобы убедить Советы настаивать на включении в договор, на каких бы то ни было условиях, положений, запрещающих удаление германских войск с Восточного фронта. Однако генерал не хотел совершать такой визит без личного одобрения посла. Остальные присутствующие поддерживали Джадсона, пытаясь заставить колеблющегося старого джентльмена дать свое согласие.

Атмосферу этой дискуссии можно лучше всего представить, если принять во внимание существующие свидетельства о личных отношениях Фрэнсиса (по крайней мере в то конкретное время) с четырьмя высокопоставленными лицами, присутствовавшими на встрече, – с Джадсоном, Робинсом, Сиссоном и Райтом. Первые трое, как мы видели, были несколько удалены непосредственно от посольской канцелярии. Все они получали инструкции от своих ведомств в Вашингтоне, но ни в одном случае сам Вашингтон не потрудился установить четкие границы компетенции и полномочий между ними и послом.

Как было указано выше, генерал Джадсон занимал две объединенные должности – военного атташе и главы американской военной миссии. Это ставило его в странное положение – с одной стороны, он, безусловно, был подчиненным посла, с другой – было сомнительно, что он таковым является. Его личные контакты с советскими властями уже стали болезненным и спорным вопросом между ним и послом. Это противостояние возникло незадолго до 19 ноября, когда Джадсон вместе с французским и британским военными атташе посетили коменданта Петроградского округа и совместно обсудили вопросы, касающиеся охраны иностранных дипломатических представительств в столице. «Я не знал об этом, – пожаловался Фрэнсис госсекретарю, – до тех пор, пока советская охрана уже не была выставлена. Когда я был проинформирован, выразил свое недовольство и отменил охрану, поскольку… это могло быть расценено как признание правительства Ленина-Троцкого» (из письма Фрэнсиса Лансингу от 20 ноября). Этот вопрос стал предметом обсуждения между послом и военным атташе 19 ноября, и, по-видимому, оно происходило не в самой дружеской манере. Свое понимание этого вопроса Джадсон впоследствии выразил в служебной записке Фрэнсису, заканчивающейся словами: «Вы хотите, чтобы я воздерживался от контактов со Смольным по таким тривиальным вопросам, как телефонная связь, охрана и тому подобное?» На это генерал получил не менее жесткий ответ посла, совершенно ясно показывающий напряженность и отсутствие взаимопонимания: «…Когда я попросил вас посовещаться со мной перед таким общением, вы сказали, что могут возникнуть чрезвычайные ситуации, которые не дадут вам времени посоветоваться. Мой ответ подразумевал, что я нахожусь в посольстве и доступен в любое время» (служебная записка от Фрэнсиса Джадсону, 20 ноября).

В дополнение к общей нервозности посла по поводу контактов Джадсона с советскими властями следует иметь в виду еще одно неприятное обстоятельство, влияющее на отношения между двумя мужчинами. 21 ноября, на следующий день после «охранного» конфликта, посол находился в подавленном и взбешенном состоянии одновременно, получив из Государственного департамента телеграмму относительно мадам де Крам. Департамент сообщал, что, по имеющимся у него сведениям, мадам де Крам работает в каком-то качестве в посольстве. Поскольку у департамента есть основания подозревать эту женщину в шпионаже, Фрэнсису предписывалось предпринять немедленные шаги, чтобы разорвать ее связь с посольством. Сообщение заканчивалось предупреждением о том, что «мадам де Крам не следует разрешать никакого доступа к секретной информации» (Национальный архив, телеграмма от Лансинга Фрэнсису 14 ноября; получена Фрэнсисом 21 ноября). Когда Райт положил на стол посла расшифрованную телеграмму, тот пришел в ярость. Он был уверен, что эта бумага была результатом доноса кого-то из его ближайшего окружения. Скорее всего, в качестве главного подозреваемого выступал Джадсон (причем совершенно неоправданно). Генерал, сильно переживающий из-за ситуации с де Крам, был единственным подчиненным Фрэнсиса, которому хватило смелости сказать послу в лицо все, что он об этом думает. Его военная прямота вполне могла навлечь на него ничем не заслуженное подозрение. С гневом и изумлением 24 ноября Фрэнсис отправил в Госдепартамент ответ с требованием оснований для подобных инсинуаций. На момент совещания, 30 ноября, ответа Госдепа еще не поступило, и посол кипел от негодования и подозрительности. День или два спустя он получил телеграмму из Вашингтона, в которой просто говорилось, что информация «поступила из нескольких источников, которые считаются надежными» (Национальный архив, телеграмма № 1872 Лансинга Фрэнсису, 30 ноября).

Отношения посла с Робинсом были едва ли менее туманными, чем с Джадсоном. Теперь он возглавлял Комиссию Красного Креста вместо покинувшего 27 ноября Петроград Томпсона, и следует помнить, что посол с самого начала был против создания этой комиссии как таковой. Как умный человек, он прекрасно отдавал себе отчет, что его руководство никогда не относилось к нему с полным доверием и не давало полной информации о своей деятельности.

Робинс встречался с Троцким уже в первые два или три дня после большевистского переворота и с тех пор продолжал поддерживать с ним связь через Гумберга. Очевидно, именно он подтолкнул Джадсона к тому, чтобы тот написал второе письмо Марушевскому с вполне конкретной политической целью, о чем посол не был проинформирован. Но это было еще не самое худшее. По имеющимся свидетельствам, Робинс виделся с Троцким в день совещания у посла 30 ноября и беседовал с большевистским лидером именно по поводу писем Джадсона, однако ни словом не обмолвился об этой беседе, несмотря на ее очевидное отношение к обсуждаемой теме. Доказательства этой встречи можно найти в следующем отрывке из речи, произнесенной Троцким позже в тот же день перед Петроградским советом: «Сегодня у меня здесь, в Смольном, были два американца, тесно связанные с американскими капиталистическими элементами, которые заверили меня, что отношение к нам Соединенных Штатов правильно отражено в письме Джадсона, а не Керта. И я склоняюсь к тому, что они правы. Не потому, конечно, что верю в платоническую симпатию к русскому народу, в которой американские империалисты хотят меня убедить. Дело в том, что после всего, что произошло за последние несколько дней, американские дипломаты понимают, что не могут победить русскую революцию, и поэтому хотят вступить с нами в дружественные отношения, рассчитывая, что это будет отличным средством конкуренции с немецкими, а особенно с британскими капиталистами после войны. Во всяком случае, нас ни в малейшей степени не интересует отношение к нам империалистов-союзников или империалистов-врагов. Мы будем проводить независимую классовую политику, невзирая на их отношение к нам, и я упоминаю о сделанных заверениях только потому, что вижу в них симптом непоколебимых сил русской революции и ее правительства».

Трудно представить, кто могли бы быть эти «два американца, тесно связанные с американскими капиталистическими элементами», если не Робинс и Гумберт. Если эта гипотеза верна и мы поверим словам Троцкого, то можно отметить, что Робинс без колебаний проинформировал большевистского лидера об истинной позиции Соединенных Штатов, что являлось исключительной прерогативой Фрэнсиса. Кроме того, стоит отметить, что Троцкий в своем публичном заявлении зафиксировал скептицизм по поводу симпатий визитеров к русскому народу, объяснив готовность двух американцев идти на контакт мотивами империалистической коммерческой жадности, и использовал факт этой встречи как доказательство растущего авторитета советского правительства.

В телеграмме, отправленной в Вашингтон на следующий день, после того как текст выступления Троцкого появился в газетах, Фрэнсис довольно патетично заявил, что «пытался выяснить», кто были те два американца, осмелившиеся говорить от имени правительства Соединенных Штатов, «от чего я воздерживаюсь до сих пор» (телеграмма № 2049 от Фрэнсиса Лансингу 1 декабря). Наивно предполагать, что у него могли возникнуть какие-либо вопросы относительно личностей, посетивших Троцкого, несмотря на отсутствие прямых доказательств. Разумно допустить, что Джадсон был знаком с обстоятельствами этого визита хотя бы потому, что неизвестные американцы отважились сообщить Троцкому, какому из двух взаимоисключающих материалов следует верить. Все эти обстоятельства указывают на трагическое состояние взаимной подозрительности и отсутствия откровенности в американском официальном сообществе: военный атташе и глава Миссии Красного Креста, очевидно, скрывали от посла встречи и обсуждения, происходящие с советским наркомом иностранных дел, а послу, имеющему доказательства происходящего за его спиной, оставалось только гадать о причинах возникновения подобных контактов.

Что же касается Сиссона, то он прибыл в Петроград всего пять дней назад. Он был, напомним, представителем Комитета по общественной информации, а не учреждения Лансинга. Как предполагалось, Сиссон отвечал за всю информационную и пропагандистскую деятельность правительства Соединенных Штатов в России, то есть функцию сугубо политического характера, чрезвычайно трудно отделяемую от обычных дипломатических обязанностей сотрудника Государственного департамента. Сиссон нанес визит послу сразу же в день прибытия в Петроград, но с тех пор не возвращался в посольскую канцелярию вплоть до совещания 30 ноября. Обидчивый старый джентльмен не преминул отметить этот факт с подозрением и неодобрением. Четыре дня спустя, как мы увидим, Сиссон предпринял неуклюжую и безуспешную попытку добиться смещения Фрэнсиса с должности. Сиссон пришел на совещание 30 ноября, уже будучи убежденным сторонником Робинса и Джадсона, с которыми часто встречался. В ходе встречи он даже зашел так далеко, что упрекнул посла в бездействии, «ведущего нас к гибели». Это обвинение, исходящее от высокопоставленного новичка на петроградской сцене, безусловно, задело Фрэнсиса за живое и побудило к быстрому и решительному ответу о персональной ответственности посла за происходящее, которой он ни с кем не собирается делиться.

Что же касается Райта, то его отношения с послом не задались с самого начала: напряженность и дискомфорт чувствовались во всем. Со стороны отношения между послом и советником посольства традиционно носили деликатный характер, поскольку Госдепартамент и военное министерство работали в тандеме и выполняли одни и те же функции и обязанности. В данном случае отношения были напряженными из-за того, что все знали о неосведомленности Фрэнсиса в тонкостях мира дипломатии. Кадровые офицеры, как правило, нервно крутились вокруг посла, слишком явно демонстрируя свое беспокойство по поводу того, что он может сделать что-то опрометчивое и вследствие плохой информированности поставить в неловкое положение правительство. Другими словами, они выставляли себя истинными хранителями и толкователями интересов государства, обязанными защищать эти интересы от неопытности первого лица посольства. Такое отношение вызывало у Фрэнсиса чувство зависимости и унижения, от которого он время от времени пытался избавиться импульсивными независимыми действиями, продиктованными скорее желанием продемонстрировать свою власть, чем внутренними потребностями ситуации, и воспринималось им в духе возбужденного ликования непослушного мальчика. В этих случаях атмосфера в канцелярии становилась все более напряженной и обостренной, а за кулисами раздавался гул встревоженного и возмущенного шепота. По иронии судьбы, Райт, который был вынужден расшифровать телеграмму о мадам де Крам и отнести ее послу, а затем с уважением выслушать его громоподобные заявления о том, что он сделает с доносчиком, казался Фрэнсису человеком, который был более всех глубоко замешан в этой нелицеприятной истории. Через день или два он обратился в Госдепартамент с просьбой об отпуске, но в связи с отказом будет вынужден проработать еще несколько недель на своей непростой должности первого помощника посла, а Джадсон заметит, что Госдепартамент узнал о деле с де Крам «через некоторых агентов, хорошо известных Райту» (из дневниковой записи Джадсона от 2 декабря).

Именно на таком печальном фоне, возникшем в американских официальных кругах, особенно с учетом того, что вашингтонское руководство оказалось не в состоянии работать с ними в унисон, Фрэнсис и его единомышленники встретились 30 ноября, чтобы обсудить проблему предполагаемого посещения Троцкого Джадсоном. Посла между тем разрывали сомнения. С одной стороны, он не возражал против встречи генерала в качестве представителя дипмиссии, но противился, чтобы тот шел к Троцкому как военный атташе. Джадсон же утверждал, что общественность в любом случае воспримет его как человека, возглавляющего военную миссию, но отказывался нанести визит даже в этом независимом положении без согласия посла. Фрэнсис допускал, что на встречу мог бы направиться кто-нибудь из военных подчиненных генерала, но тот настаивал только на личном посещении. Обсуждение закончилось безрезультатно и без четкого понимания окончательного решения, если таковое вообще существовало.

В тот же день Фрэнсис нашел время обсудить этот вопрос с другими послами союзников. Если бы оказалось возможным побудить их к параллельным действиям, его собственная ответственность за разрешение такого шага была бы менее обременительной. В этой связи он призвал своих дипломатических коллег предпринять «неофициальную попытку» повлиять на условия перемирия. «Мое намерение, – как объяснил Фрэнсис Госдепартаменту, – заключалось в… обеспечении гарантий сепаратного перемирия, если оно неизбежно, защитивших бы другие фронты, исключивших бы переброску на них немецких войск, противостоящих русской армии в настоящее время, а также предотвращающих массовое освобождение австро-германских и русских военнопленных» (из телеграммы № 2050 от 1 декабря 1917 г.).

Однако коллеги Фрэнсиса явно не пылали энтузиазмом. Они нисколько не возражали против того, чтобы американский посол предпринял этот шаг по собственной инициативе, но ни присоединяться, ни давать официального «благословения» не собирались.

Обедая тем же вечером в британском посольстве, Джадсон также высказал подобные мысли своим французским и британским военным коллегам. Британцы, по его словам, колебались и не желали брать на себя ответственность, французы же просто категорически возражали против такого визита. Выйдя из британского посольства (отъезд был несколько отложен из-за того, что проходящие мимо красногвардейцы неделикатно обошлись с его машиной), Джадсон около полуночи остановился у американского посольства, чтобы сообщить о своих наблюдениях Фрэнсису. «Ну и что вы теперь об этом думаете?» – поинтересовался посол, узнав о реакции военных коллег Джадсона. Генерал дал понять, что все еще считает визит к Троцкому целесообразным. «Тогда продолжайте», – неопределенно вздохнул Фрэнсис.

В тот вечер Робинс завершил дневные записи в своем карманном ежедневнике пометкой: «Вопрос со Смольным закрыт». Не совсем ясно, что имел в виду Робинс, но есть все признаки того, что за спиной посла усердно «смазывались колеса», и Троцкий был прекрасно осведомлен о жарких дискуссиях американцев. Рано утром следующего дня, действуя на основании слов Фрэнсиса «тогда продолжайте», Джадсон попросил Сиссона (поскольку у него были «отношения со Смольным») организовать визит для одного из своих подчиненных, а не для него самого. До начала переговоров о перемирии оставался всего день, и Джадсон сходил с ума от нетерпения, опасаясь, что, возможно, уже слишком поздно, чтобы оказать какое-либо влияние на позицию советских участников переговоров. Спустя, как ему показалось, бесконечное время Сиссон вернулся и объявил, что встреча была назначена с переносом на один час, но только для генерала, а не для любого другого сотрудника военной миссии. Это последнее условие было внесено лично по настоянию Троцкого. Далее Сиссон сообщил, что снова виделся с послом и получил от последнего нечто вроде «зыбкого согласия».

В силу этих договоренностей визит генерала к Троцкому состоялся в тот же день 1 декабря. Это был первый политический контакт между официальным должностным лицом правительства Соединенных Штатов и советскими властями. Джадсон сразу предупредил Троцкого, что пришел как частное лицо, а не в официальном качестве, однако подчеркнул, что действует с согласия посла. Указав на общность интересов между правительствами России и Соединенных Штатов в отношении определенных аспектов проблемы перемирия, генерал настоятельно призвал Троцкого приложить усилия к тому, чтобы советские участники переговоров договорились об удерживании германских войск на существующих позициях. Если бы это было сделано, всеобщая война закончилась бы раньше и Россия бы получила больше прав отстаивать свои интересы на мирной конференции. Кроме того, Джадсон выразил надежду, что советское правительство откажется от обмена военнопленными.

Джадсон остался доволен реакцией Троцкого. «Троцкий оказался очень отзывчивым человеком, – писал Джадсон в своем официальном телеграфном отчете военному министерству. – Он намекнул, что советские принципы и стремление к миру предоставляют ему широкую свободу действий в переговорах о перемирии, и заявил о своей радости узнать, если я телеграфирую в Соединенные Штаты о его „соблюдении интересов союзников России и их защите“; далее он заявил, что поднятые мной вопросы ему понравились и он сам уже ими задавался, поэтому переговорщикам будут даны соответствующие инструкции» (из телеграммы в военное министерство от 1 декабря 1917 г.; Фрэнсис проинформировал Лансинга об этой телеграмме, в Госдепартаменте ее копию не получили, текст стал известен в 1930 г.).

На следующее утро в петроградских газетах появилась заметка Троцкого об этой встрече: «Вчера, 18 ноября [1 декабря], генерал Джадсон, глава американской военной миссии, посетил товарища Троцкого в Смольном. Генерал с самого начала дал ясно понять, что в настоящее время не имеет права говорить от имени американского правительства, поскольку советское правительство им еще не признано, но он пришел для того, чтобы завязать отношения, объяснить определенные обстоятельства и прояснить некоторые недоразумения. Генерал Джадсон поинтересовался, намерено ли новое правительство прекратить войну совместно с союзниками, которые, по словам генерала, вряд ли смогут принять участие в мирных переговорах 19 ноября [2 декабря]. Товарищ Троцкий кратко объяснил генералу политику советского правительства в отношении борьбы за всеобщий мир. Главным обстоятельством, подчеркнутым народным комиссаром иностранных дел, станет полная гласность всех будущих переговоров. Союзники смогут следить за каждым этапом развития мирных отношений и, следовательно, иметь возможность присоединиться к ним на любом более позднем этапе. Генерал Джадсон попросил разрешения передать ответ своему правительству и в заключение сказал: „Время протестов и угроз в адрес советского правительства прошло, если такое время действительно когда-либо было“».

Следует отметить, что в этом публичном заявлении Троцкий не упомянул о главной цели визита и ухитрился изобразить замечания Джадсона таким образом, чтобы создать впечатление сожаления генерала за записку Керту и ее отзыв. Эта неточность не обеспокоила генерала. Как он отметил в своем дневнике, «…заявление Троцкого оказалось менее искаженным, чем я ожидал, однако я настойчиво убеждал, как только мог, никому не комментировать это несоответствие» (Рукописи Джадсона, из дневниковой записи от 2 декабря 1917 г.).

Отнюдь не отчаявшись в своей надежде оказать полезное влияние на советские власти, Джадсон воспользовался случаем в тот же день, чтобы отправить телеграмму Керту с инструкцией возвращаться в Петроград. По его мнению, изложенному в дневниковых записях, присутствие Керта в полевом штабе раздражало большевиков и осложняло его собственные отношения с Советами.

Заявления генерала Троцкому о переброске войск имели мало практического эффекта, поскольку фактически она началась еще до большевистской революции. В своем дневнике генерал Гофман рассказывал, что причина, по которой его войска не продвигались вперед в сентябре после взятия Риги и не перешли затем к взятию Петрограда, заключалась в том, что Людендорф[26] при всей своей воле больше не мог допустить недостаток войск на Западном фронте и в Австрии. Троцкий не обманул Джадсона, и большевики действительно поднимали этот вопрос на переговорах о перемирии – причем довольно энергично, – но немцы, полные решимости перебросить на Западный фронт столько войск, сколько они сочтут практически возможным, настаивали на формуле, которая фактически оставляла им полную свободу действий. Генерал Гофман, который вел переговоры от имени немецкой стороны, отмечал в своих мемуарах: «Русские придавали большое значение тому, чтобы прижать к Восточному фронту расквартированные там немецкие войска и помешать их переброске на Западный фронт. Нам было нелегко удовлетворить это требование. Еще до начала переговоров в Брест-Литовске был издан приказ о передислокации на запад основных сил Восточной армии. Поэтому я мог бы без труда признать перед русскими, что во время предполагаемого перемирия не произойдет никаких немецких перемещений, за исключением тех, которые уже были осуществлены или начаты».

Фрэнсис, очевидно, чувствовал себя смущенным последствиями визита генерала Джадсона, и его телеграммы отражали противоречивые чувства, с которыми он реагировал на этот вопрос. Он телеграфировал о состоявшейся встрече в Вашингтон в тот же день: «Сегодня Джадсон встречался с Троцким с моего одобрения». Но уже на следующий день, узнав о бурных комментариях, особенно в союзнических миссиях, воспринявших эту встречу шагом к признанию нового правительства, несколько изменил первоначальную версию: «Я согласился только на то, чтобы Джадсон послал на встречу своего подчиненного для обсуждения, и не был проинформирован, что генерал поехал к Троцкому самостоятельно до самого окончания визита» (из телеграммы № 2057 от 2 декабря 1917 г.). Несколькими днями позже Фрэнсис представил третью версию инцидента в длинной телеграмме, где описал произошедшие события и его собственную официальную реакцию на них: «Личный визит Джадсона к Троцкому был осуществлен без моего ведома и одобрения… о чем я и был вынужден заявить своим коллегам на встрече 5 декабря в ответ на их замечание, что союзники должны действовать совместно, а встреча Джадсона и Троцкого выходит за рамки взаимопонимания» (из телеграммы № 2081 от 9 декабря 1917 г.).

Из вышесказанного видно, что визит Джадсона был расценен союзниками как нечто из ряда вон выходящее. Особенно выражали недовольство британцы вследствие обострения отношений с советскими властями из-за задержания в Англии двух русских коммунистов – Чичерина и Петрова. После их ареста Троцкий заявил, что ни одному британскому подданному не будет разрешено покинуть Россию до их освобождения. Вполне вероятно, что британское недовольство, вызванное встречей Джадсона с Троцким, было доведено до сведения Вашингтона через заметки в нейтральной прессе. В любом случае этот визит выявил серьезные разногласия в лагере союзников в вопросе политики по отношению к России. Реакция членов альянса была быстро подхвачена американскими газетчиками и, должно быть, произвела крайне неблагоприятное впечатление в Вашингтоне.

Новости о визите Джадсона достигли Вашингтона во вторник, 4 декабря, благодаря сообщениям прессы в утренних газетах. Первая телеграмма от Фрэнсиса пришла в тот же день чуть позже. На следующий день Лансинг поручил своему помощнику Уилхэму Филлипсу подготовить послание Фрэнсису с указанием «не предпринимать никаких шагов в отношении Ленина или Троцкого», а Государственный департамент опубликовал заявление для прессы о том, что и Джадсон, и Керт «действовали самостоятельно, вразрез с требованиями инструкции по представлению сообщений большевистскому правительству…». 6 декабря Госдепартамент получил сообщение от Фрэнсиса, в котором говорилось, что визит Джадсона состоялся без его согласия. В ответ послу была подготовлена и отправлена телеграмма со ссылкой на «сообщения прессы» о визите Джадсона и прямым указанием, чтобы американские представители в России «воздерживались от любых прямых контактов с большевистским правительством». Посла в довольно жесткой форме настоятельно попросили «посоветовать это Джадсону и Керту». Ссылаясь на «сообщения прессы», а не на телеграммы Фрэнсиса, Государственный департамент избавил себя от затруднений, связанных с их противоречивостью.

На самом же деле телеграмма не отражала всей степени серьезности, с которой Вашингтон отнесся к инциденту. В настольном календаре Лансинга за 6 декабря указано, что он виделся с военным министром Бейкером «по вопросу отзыва Джадсона» и дополнительно совещался по этому вопросу со своим помощником Филлипсом. На следующий день инцидент уже стал предметом пятнадцатиминутного обсуждения Лансинга и Вильсона.

К этому времени ситуация осложнилась еще одним любопытным событием, также частично вытекающим из совещания 30 ноября, состоявшегося в кабинете Фрэнсиса. После неудачной дискуссии с послом Джадсон призвал Сиссона использовать свое влияние в Вашингтоне, чтобы привлечь внимание Белого дома к отчетам, которые он, Джадсон, отправлял своему начальству в военное министерство, чтобы добиться санкционирования политики контактов с советскими официальными лицами. Генерал, очевидно, надеялся, что такое вмешательство Сиссона приведет к тому, что послу будут отправлены инструкции, дающие понять, что неофициальные контакты с большевистскими властями не подразумевают признания их власти, поэтому не видел причин для воспрепятствования. Сиссон же, мягко говоря, относился к происходящему с величайшим стоицизмом. Пробыв десять дней в Петрограде, он, переполненный собственными убеждениями, фонтанировал идеями и предложениями о том, что следует делать правительству. В дополнение к этому существует много свидетельств, что Сиссон и Баллард неоднократно совещались с Робинсом после памятного совещания 30 ноября и пришли к выводу, что старого джентльмена Фрэнсиса больше нельзя держать в Петрограде. Вопрос о том, помнил ли Сиссон письменное предписание президента остерегаться «назойливого вторжения», остается открытым, но в любом случае 4 декабря он набросал длинное послание Джорджу Крилу, содержание которого едва ли соответствовало указанию президента. Сначала он изложил потребности в отношении формулировки соглашения о перемирии, внимательно следуя взглядам Джадсона, а затем перешел к ситуации, с которой столкнулся в посольстве: «Я нашел нашего посла вне всякого самостоятельного политического видения, за исключением злости на большевиков, невосприимчивого к разумной аргументации и уговорам своих официальных советников, как военных, так и гражданских, в частности – генерала Джадсона, страстно желающего встретиться с Троцким для обсуждения условий перемирия. В этой ситуации моя собственная работа безнадежно запуталась, однако могу с уверенностью сказать, что мы ничего не добьемся при открытом разрыве между посольством и фактическим правительством России. Я рискнул применить давление, на которое только был способен, чтоб добиться от посла зыбкого согласия на единственную встречу между Джадсоном и Троцким. Генерал доложил в Вашингтон об удовлетворительных результатах этой встречи. Рекомендую немедленную разработку инструкций по установлению рабочих неформальных контактов с официальными представителями фактической власти».

Высказав свое видение проблемы контактов с советскими властями, Сиссон переключился на Фрэнсиса: «…Ни одно подразделение нашего правительства не сможет вести здесь плодотворную работу до тех пор, пока Фрэнсис остается во главе посольства. Он не только производит на всех впечатление больного человека, абсолютно непригодного для физических и умственных нагрузок, связанных с его высоким постом, но еще и позволил себе стать предметом публичных сплетен и тайных расследований союзников из-за открытой связи с женщиной, подозреваемой, впрочем, возможно, и без достаточных доказательств, в шпионаже.»

После подробного обсуждения вопроса о де Крам и, в частности, предложения спросить мнение Джадсона и Райта на этот счет Сиссон делал вывод, что Фрэнсиса (во избежание «публичного унижения») следовало бы спешно направить… через Японию в Вашингтон, якобы для личного доклада президенту о ситуации в России с тем, чтобы он навсегда оставил посольство, – важнее всего обставить его немедленный отъезд с наименьшим скандалом.

Поскольку у Сиссона еще не было личного служебного шифра для связи с Крилом, он разработал оригинальный метод кодирования, с использованием так называемой «красной» шифровальной книги, позволяющий передать сообщение через Государственный департамент, причем в самом Госдепе расшифровать телеграмму было невозможно. Модификация этого шифра не поддавалась усилиям посторонних криптографов (по-видимому, некоторые профессиональные коллеги Сиссона немало над ним потрудились). Зашифрованное сообщение было подписано Баллардом, а не Сиссоном и передано в американское консульство, а не в посольство с просьбой переслать его в Государственный департамент для передачи Крилу и посоветовать последнему использовать «красный» код при расшифровке. Затем по коммерческим каналам Сиссон отправил отдельное сообщение телеграфному цензору в Нью-Йорке (эта служба цензуры подчинялась непосредственно Комитету по общественной информации), в котором указывался характер модификации шифра и содержалась просьба довести эти сведения до Крила. Сиссон предположил, что Госдепартамент сочтет его некомпетентным в «красной» кодировке, но все равно передаст шифровку Крилу, а последний, зная полученный от цензоров ключ, сможет ее декодировать.

Наивный сотрудник Комитета по общественной информации, как следует из его мемуаров, полагал, что Государственный департамент не в состоянии расшифровать его телеграмму (Национальный архив, файл Государственного департамента, телеграмма из американского консульства в Петрограде в Государственный департамент от 5 декабря; получена 6 декабря в 15:22. На копии имеется карандашная пометка: «расшифровано 8 декабря – J. T.»), и сожалел лишь о задержке ее передачи Крилу, получившего текст только 14 декабря. Сиссон думал, что задержка возникла из-за недоумения Госдепартамента по поводу неизвестной кодировки. На самом же деле опытные специалисты быстро справились с этой относительно элементарной криптографической проблемой. К пятнице, 7 декабря, послание было расшифровано и легло на стол Лансинга. Еще до того, как Крил увидел эту депешу, Государственный департамент и президент были в курсе ее содержания, приняли во внимание всю серьезность последствий и, одновременно столкнувшись с жалобами Фрэнсиса на Джадсона, а Сиссона на Фрэнсиса, пришли к выводу, что им предстоит принять решение, кого следует отзывать из Петрограда – Джадсона, Фрэнсиса или Сиссона (или же всех троих вместе). В первой же записи в настольном ежедневнике Лансинга за тот день отмечен разговор с неким Гибсоном (вероятно, одним из дежурных сотрудников департамента) «о попытке Сиссона отправлять петроградские новости, минуя посольство». Следующая беседа состоялась с помощником Филлипсом «о телеграмме относительно поведения Фрэнсиса в Петрограде». Наконец, в третьей записи ежедневника отмечена встреча с советником Полком по поводу «телеграммы о Фрэнсисе» (Рабочий дневник Лансинга от 7 декабря). Вне всякого сомнения, во всех трех беседах обсуждалось сообщение Сиссона для Крила. Этот вывод усиливается тем фактом, что в каждый из первых двух дней следующей недели госсекретарь активно обсуждал со своими коллегами дело мадам де Карм (Рабочий дневник Лансинга от 10 и 11 декабря).

На следующий день, 8 декабря, Лансинг отправил телеграмму Фрэнсису, сообщив ему о получении послания для Крила, хотя и не раскрывал его содержания. Госсекретарь лишь попросил посла сообщить Балларду, что департамент не имеет права раскрывать свой код другим правительственным учреждениям, но был бы рад помочь Комитету «по общественной информации путем передачи всевозможных сообщений, имеющих отношение к деятельности комитета». Эта телеграмма содержала еще один многозначительный намек: «…учитывая критическую ситуацию в России, департамент считает, что любая информация, касающаяся политических условий и исходящая от американских официальных лиц, должна направляться только через посольство».

Неделю спустя посол, передавая официальный протест Сиссона по поводу задержки своей телеграммы Крилу, параллельно довел до Лансинга, что после инцидента с Джадсоном видел Сиссона только однажды, при этом поинтересовался у него, как у сотрудника Комитета, наличием каких-либо официальных документов для посольства, подтверждающих его компетенции. Со слов Фрэнсиса, он получил краткий и почти презрительный ответ: «У вас есть инструкции, вот и придерживайтесь [их]». Далее текст телеграммы становится похожим на беспомощную жалобу: «…здесь преобладает впечатление, что Сиссон является личным представителем президента Вильсона, при этом и сам Сиссон считает себя таковым. Его самонадеянность и поведение по отношению ко мне указывают, что он относится к себе самому крайне серьезно, но я не могу поверить, что [президент] послал бы сюда личного представителя без предварительного уведомления меня, как посла, со стороны Госдепартамента… Если Робинс и Сиссон действительно представляют правительственную политику по установлению тесных отношений с большевистским правительством, то это ставит в затруднительное положение лично меня, поскольку я подвергаюсь подозрениям со стороны руководителей союзнических миссий, с которыми Департамент поддерживает тесные отношения и рекомендует единые действия…» (из телеграммы № 2106 от 15 декабря 1917 г.).

Опасения Фрэнсиса оказались напрасными. Волнующий его вопрос был урегулирован, и в тот же день, 15 декабря, госсекретарь направил ему телеграмму, в которой сообщалось: «…Департамент одобряет ваш нынешний курс и полностью полагается на ваше мнение» (из телеграммы № 1906 от 15 декабря 1917 г.). Эта фраза отражала тщательно продуманное решение вашингтонской стороны по болезненной теме «контактов» с советским правительством, а также давала понять Фрэнсису, что он остается выполнять обязанности посла, а Госдепартамент со своей стороны будет оказывать ему поддержку, несмотря на происки недоброжелателей относительно мадам де Крам.

Спустя две недели генерал Джадсон был отозван в Вашингтон. В конце февраля он прибыл в Соединенные Штаты и после периода консультаций в военном министерстве был назначен командующим 38-й дивизией в Кэмп-Шелби (до августа 1918 г.), а затем возглавил нью-йоркский порт погрузки (с сентября по декабрь 1918 г.). Не получив в то время особого признания, позже Джадсон был награжден военной медалью «За выдающуюся службу» за работу в России. Генерал Уильям Грейвс (в то время заместитель начальника штаба армии Соединенных Штатов генерала Марча) позже заверял Балларда, что смещение Джадсона не имело никакого отношения к его действиям в Петрограде и Государственный департамент никоим образом не вмешивался в это решение военного министерства. Остается лишь сомневаться, что генерал Грейвс был полностью информирован обо всех тонкостях этого дела.

Сиссон получил служебный выговор от имени Вильсона за дерзость. «Президент настаивает, – телеграфировал Крил Сиссону 16 декабря, – чтобы вы избегали политических осложнений и личной неприязни». Еще через несколько дней (письмом от 27 декабря) Крил заверил Вильсона, что «…Сиссон осознал, что он не должен касаться политической ситуации во избежание личных осложнений, не состоит на дипломатической должности и должен поддерживать самые дружеские отношения с послом».

Таким образом, инцидент закончился полной победой Фрэнсиса, но его отголоски звучали еще долгое время. В мае 1918 года, когда отношения между Сиссоном и Робинсом переросли в самый острый антагонизм, Баллард телеграфировал Сиссону, вернувшемуся к тому времени в Соединенные Штаты: «…Робинс рассказал послу о той знаменитой телеграмме и сделал вид, что был против нее с самого начала. Фрэнсис перекрестно допросил меня относительно других причастных к этому делу – я не сказал ему ничего, кроме правды о роли Робинса.»

Борьба посла по вопросу о «контактах» не завершилась победами над Сиссоном и Джадсоном: предстояло разобраться с Робинсом. В воскресенье, 9 декабря, Троцкий заявил еще об одном американском посетителе Смольного и на этот раз оказал послу услугу, открыто назвав визитера. «Глава Американского Красного Креста, – сказал Троцкий, – пришел в Смольный и прямо заявил, что в России никогда не было такого сильного правительства, как наше, и эта Америка, конечно, предоставит нам все виды поставок, кроме боеприпасов, в которых мы больше не нуждаемся. Визит американца сразу же показал, что институт народных комиссаров дает нам чрезвычайные преимущества в складывающейся международной ситуации».

Сообщая об этой речи в Вашингтон, Фрэнсис добавил, что, по его предположению, Троцкий имел в виду именно Робинса, поскольку только он исполнял обязанности главы миссии Красного Креста после отъезда Томпсона. По его словам, он задержался с сообщением об этом деле, ожидая, что Робинс войдет и объяснится, но Робинс не появился. В заключение он поинтересовался, попадают ли члены миссии Красного Креста, одетые в американскую военную форму, под действие директивы, предписывающей «американским представителям воздерживаться от любых прямых контактов с большевистским правительством» (из телеграммы № 2091 от 12 декабря 1917 г.).

Ответ Госдепартамента был однозначен: представители Красного Креста также подпадали под действие директивы и поэтому не имели права вступать в контакт с советскими властями, но это уже другая история. Однако вскоре, благодаря одному из любопытных поворотов событий, столь характерных для рассматриваемого периода, сам посол уполномочил Робинса пойти против директивы президента.

Глава 6.Переговоры союзников в Париже

В то время как американские официальные лица в Петрограде и их руководители в Вашингтоне испытывали ряд трудностей, связанных с контактами с большевистскими властями, правительства союзников впервые начали серьезно заниматься проблемами высокой политики, возникшими из факта захвата власти большевиками, идеологических предубеждений их лидеров и действий Советов по выводу России из войны.

Как отмечалось выше, 22 ноября полковник Хаус и сопровождающие его лица отправились из Лондона в Париж для участия в заседаниях Межсоюзнической конференции и недавно организованного Высшего военного совета. Первый из этих органов начал свои заседания в Париже 29 ноября. Его функция заключалась в координации усилий союзников в отношении таких вопросов, как финансы, снабжение, судоходство, наложение экономических санкций и тому подобное. Поскольку на конференции представлено 18 стран, пленарные заседания (их было всего два) оказались слишком масштабными для проведения каких-либо реальных деловых операций. Поэтому конференция была разбита на заседания подкомитетов, которые затем растянулись на длительное время. Ни один из этих подкомитетов не занимался важными политическими вопросами, а на пленарных заседаниях официальное упоминание российской проблемы и вовсе отсутствовало.

Верховный военный совет собрался только в утром 1 декабря в Версале. Этот Совет был создан после долгих колебаний и мучительных переговоров между крупнейшими союзными державами с целью координации военных усилий. Однако чрезвычайно деликатные командно-организационные проблемы, связанные с такой координацией, еще не были полностью решены, поэтому Совет в первую очередь был занят решением организационных вопросов. Его повестка дня, безусловно, включала вопрос и о военных планах на предстоящий год, поэтому было однозначно признано, что Совет должен будет задаться вопросом в более широких рамках, какие действия следует предпринять для возвращения России в альянс, если это вообще было возможно. Нет никаких подтверждений, что этот вопрос был вынесен на обсуждение 1 декабря. Первое же важное и предметное заседание Совета состоялось только в январе. В то время как официальная деятельность этих двух органов не уделяла никакого внимания проблемам политики в отношении большевистского режима, присутствие в Париже стольких ведущих государственных деятелей союзных государств предоставило благоприятную возможность для неофициальных встреч по этому вопросу, и эта возможность, по-видимому, широко использовалась.

Нет никаких свидетельств, что предложение Троцкого от 21 ноября об объединении союзников для достижения мира получило хоть какое-то серьезное рассмотрение. По-видимому, просто предполагалось, что на столь абсурдное предложение нельзя было дать прямого ответа. Но представителей Британии и Соединенных Штатов не покидало ощущение, что военные союзники в Могилеве допускают серьезную ошибку, предполагая низвергнуть большевиков в объятия немцев. По этой причине они были очень заинтересованы предложением, полученным от сэра Джорджа Бьюкенена 27 ноября, заключающимся в том, что державам Антанты, при всем их несогласии с движением за всеобщий мир, следует добровольно освободить Россию от формальных обязательств не заключать сепаратный договор и, таким образом, вместо того, чтобы протестовать против действий большевиков, «предоставить им право самим решать, будут ли они покупать мир на условиях Германии или продолжат сражаться с союзниками». Давая эту рекомендацию, Бьюкенен все еще находился под впечатлением, что каким-то образом можно было бы добиться продолжения военных действий России. «Если что-то и могло бы побудить Россию пролонгировать свое участие в войне, – указал Бьюкенен в своем послании, – так это осознание того, что она совершенно свободна действовать так, как ей заблагорассудится, без какого-либо давления со стороны альянса… Есть доказательства, – продолжал развивать свою мысль британский посол в России, – что Германия пытается создать непреодолимый раскол между нами и Россией с целью проложить путь к немецкому протекторату, который в конечном итоге надеется установить над последней. Для нас требовать свой фунт мяса и настаивать на выполнении Россией обязательств 1914 года означает играть на руку Германии. Втягивая Россию в войну против ее воли, мы только озлобляем ее народ против себя самих. Если же мы освободим ее от этих обязательств, национальное негодование обернется против Германии, если заключение сепаратного мира будет отложено или заключено на слишком обременительных условиях. Я не выступаю за какие-либо сделки с большевистским правительством. Напротив, считаю, что принятие курса, который я предлагаю, выбьет ветер из их парусов, поскольку Советы больше не смогут упрекать союзников в том, что они ведут русских солдат на бойню ради своих империалистических целей» (Бьюкенен Дж. Моя миссия в России. Воспоминания дипломата; заключительная редакция послания не имеет существенных отличий от проекта, показанного Хаусу).

Еще 29 ноября Хаус и британцы подробно обсудили ситуацию в России, при этом предложение Бьюкенена произвело на них благоприятное впечатление. На следующий день британский премьер Ллойд Джордж «опробовал» его на французах и итальянцах, вызвав бурную реакцию. Его французский коллега Жорж Клемансо настаивал на том, что заключение сепаратного мира со стороны России выглядит грязным предательством, заявив, что, «если. все силы небесные силы попросили бы меня вернуть России ее слово, я бы отказался». Из-за этого разделения мнений союзники в целом так и не предприняли никаких действий в соответствии с рекомендациями британского посла. Глава МИД Великобритании Артур Бальфур после консультаций с Хаусом 4 декабря отправил Бьюкенену сообщение, изложив в нем позицию британского правительства. В нем говорилось, что, возражая против заключения сепаратного мира между Россией и Германией, Даунинг-стрит отступает от договоренностей 1914 года, как от основы этого возражения, а руководствуется более «глубокими принципами». Сообщение Бальфура послужило фундаментом длинного заявления для прессы, сделанного Бьюкененом 8 декабря, но, похоже, оно не оказало никакого влияния на советских лидеров и только лишний раз подтвердило их убежденность в отсутствии реальной надежды склонить Британию к движению в сторону мира.

Отсутствие общего согласия по предложению Бьюкенена только подчеркнуло важность глобального вопроса, в котором Хаус был главным образом заинтересован: вопроса о целях войны. Если французы и итальянцы не согласятся освободить Россию от взятых на себя в 1914 году обязательств, то тем более казалось более важным рассмотреть их суть и значение в изменившихся обстоятельствах. Например, этого можно бы было достичь с помощью новой и более либеральной формулировки военных целей союзников в целом – такой, которая косвенно признала бы старые секретные соглашения, ныне столь широко себя дискредитировавшие, устарелыми и подлежащими пересмотру на мирной конференции.

В тот самый день, когда Хаус и его партия направлялись в Париж, Троцкий приступил к открытой публикации в прессе документов российского МИДа, относящихся к секретному соглашению, связывающему царское правительство с европейскими союзниками, и в которых раскрывались тайные военные цели Антанты. Новость об этом шаге дошла до государственных деятелей в Париже, когда они уже начинали свои обсуждения. В то время как знание условий, изложенных в этих документах, было (как отмечалось выше) широко распространено в хорошо информированных кругах еще до их публикации, общественность многих стран была посвящена в эти вопросы в гораздо меньшей степени. Вполне очевидно, что показные и драматически обставленные публикации большевиками этих соглашений позволили широким народным массам узнать об их характере.

В то время вопрос о целях войны уже весьма заметно будоражил общественное сознание, и в широком смысле это был один из самых мрачных моментов всего военного времени. Множество людей в лагере союзников становились все более обеспокоенными и неуверенными в том, насколько целесообразно пытаться разжигать войну до победного конца. Крах России сам по себе усилил это чувство, заставив многих обывателей на Западе впервые усомниться в возможности полной победы. Росло ощущение, что действия союзников должны были предусматривать и возможность переговоров с немцами. Цепляться за крайние аннексионистские цели означало, как полагали многие, играть непосредственно на руку военной клике Германии и мешать менее радикально настроенным немцам отстаивать разумные компромиссы с союзной коалицией.

Действия большевиков били в самое сердце этих сомнений и дурных предчувствий: как бы там ни было, но Советы напрямую связывали свое объявленное намерение вывести Россию из войны с обвинением в том, что военные цели союзников носят циничный империалистический характер, и призывали к всеобщему прекращению войны «без аннексий и контрибуций». Эта военно-политическая максима, в значительной степени совпадавшая с личными чувствами Вильсона, представляла собой резкий и меткий вызов коалиционным военным целям, особенно тех, которые были обозначены в секретных соглашениях, и наносила эффективный удар по единству союзников. Кроме того, подобная формулировка привела к появлению в некоторых союзнических кругах мысли, что, если бы только альянс изначально выдвинул более либеральную схему военных целей, сразу же проявилось бы нежелание Германии вести войну на такой основе, а Россия оставалась бы в коалиции. В результате среди союзников возник образ России – впрочем, весьма неточный, – как государства, стремящегося к идеалистическим и демократическим целям, испытывающего отвращение к циничной алчности западных партнеров и поэтому легко вводимого в заблуждение немецкой и большевистской пропагандой, призывающей покинуть альянс.

Эта же точка зрения активно поддерживалась кругами, близкими к Керенскому, которые, склонные в отчаянии хвататься за любую соломинку, лелеяли слабую надежду на то, что такое союзническое заявление может помочь им восстановить свою власть в России. 20 ноября два видных члена партии Керенского, Чайковский (бывший председатель Временного правительства Северной области) и Скобелев (бывший министр труда в кабинете Керенского), остававшиеся в Петрограде в полуподпольном статусе, с некоторым для себя риском обратились к американскому и британскому послам и настоятельно призвали к проведению союзнической встречи для обсуждения и определения нового и более либерального заявления о военных целях союзников. Они указали, что, по их мнению, любые попытки свергнуть большевиков и восстановить моральный дух армии могут иметь успех только в том случае, если союзники «сообщат армии о своей готовности обсудить условия мира с целью скорейшего завершения войны». Аналогичные предложения поступили союзным правительствам от различных представителей и сторонников Керенского за границей. Таким образом, определение целей войны стало неотъемлемой частью проблематики предстоящей Парижской конференции, проходившей на фоне глубокой тревоги за будущий ход войны, осознания того, что выход России из коалиции будет означать переброску по меньшей мере сорока немецких дивизий на Западный фронт до весны и что существующая позиция союзников в отношении военных целей имеет тенденцию укреплять моральный дух Германии (за счет ослабления морального духа Антанты).

Именно Хаус настаивал на широкой либерализации концепции военных целей. «Я не намереваюсь, – телеграфировал он президенту 25 ноября, – оказаться втянутым в какие-либо их [союзнические] разногласия, особенно территориального характера. Думаю, мы должны придерживаться общих изложенных вами принципов и не путаться в эгоистичных мелочах».

30 ноября, в свете французско-итальянского отказа освободить Россию от прежних обязательств, Хаус решил идти в лобовую атаку на секретные старые договоры с их ультра-крайними территориальными требованиями.

«В мои планы входит, – телеграфировал он Вильсону, – предложить на утверждение Межсоюзнической конференции следующую резолюцию:

„Союзники и Соединенные Штаты заявляют, что ведут войну не с целью агрессии или получения контрибуций. Жертвы, на которые они идут, направлены на то, чтобы милитаризм не продолжал бросать свою тень на мир, поскольку все нации должны обладать собственным правом вести свою жизнь так, как им кажется наилучшим для развития их общего благосостояния.

Если у вас есть какие-либо возражения, пожалуйста, ответьте немедленно. Чрезвычайно важно, чтобы это было сделано, поскольку британцы согласились проголосовать за эту формулировку“».

1 декабря президент ответил Хаусу: «Предлагаемое вами решение в точности соответствует моим мыслям и заслуживает полного одобрения. Вы сами должны понимать, насколько желательно, чтобы конференция обсудила условия мира в духе, соответствующем моему январскому обращению к сенату. Наш народ и конгресс не будут бороться за какие-либо эгоистичные цели со стороны воюющих сторон, за возможным исключением Эльзаса и Лотарингии. Территориальные притязания должны быть оставлены на рассмотрение всех участников мирной конференции, особенно это касается планов раздела территорий стран Малой Азии. Я думаю, всем будет очевидно, что охлаждать американский пыл в этом вопросе было бы фатальной ошибкой».

Доклад генерала Таскера Г. Блисса[27], американского военного советника в составе Верховного военного совета Парижской конференции, приложенный к отчету полковника Хауса президенту в середине декабря, включал в себя еще один знаменательный отрывок: «Кризис войны, в которой без большой помощи со стороны Соединенных Штатов преимущество, вероятно, будет за центральными державами, достигнет своей кульминации не позднее конца следующей весны. Этот кризис во многом будет обусловлен крахом России, как военного фактора и недавней итальянской катастрофы».

Несмотря на одобрение президента, Хаус столкнулся с безнадежными трудностями в попытке добиться согласия на свое решение в Париже. Ллойд Джордж, несмотря на обнадеживающую первоначальную реакцию, лишь поверхностно поддержал предложение Хауса, когда дело дошло до обсуждения с другими союзниками. Французы, как сообщил Хаус, были «безразлично против; Италия – активно против». Были рассмотрены различные альтернативные предложения, но ни по одному из них единого согласия получить не удалось.

Вдобавок ситуацию усложнил посол Временного правительства в Париже В. Маклаков, вступивший в дискуссию со своим же собственным проектом, очевидно призванным увязать проблему целей войны с внутриполитической ситуацией в России и обрисовать ситуацию таким образом, чтобы большевики предстали перед мировым общественным мнением скорее как препятствие либерализации военных целей союзников, нежели как лидер этого движения. Оставалось также ясным, что предложенная им формулировка обязала бы правительства союзников публично выступить против признания нового российского режима, но подобное обязательство правительство Соединенных Штатов, во всяком случае – пока, не склонялось принимать официально. Ллойд Джордж попытался неуклюже согласовать предложения Маклакова и Хауса, объединив их в одном документе, что для последнего было абсолютно неприемлемо.

Итогом этих обсуждений, как сообщал Хаус, стала лишь устная договоренность о том, что «…каждая держава должна направить свой собственный ответ своему послу в Петрограде. Суть каждого ответа должна заключаться в том, что союзники готовы пересмотреть свои военные цели совместно с Россией, как только у нее будет стабильное правительство, с которым они смогут действовать совместно». Здесь еще раз следует обратить внимание на предположение, подразумевающее, что Россия выходит из войны потому, что цели Антанты были ненасытными и эгоистичными, но, если западные союзники согласились бы на что-то вроде формулы «без аннексий», русские развернут политику в обратную сторону и возобновят участие в военных действиях.

Хаус сообщил об этом решении президенту телеграммой 2 декабря. При этом он добавил следующее предложение: «Посол России в Париже считает очень важным, чтобы вы направили послание России через Фрэнсиса или иным образом, сообщив большевикам о бескорыстных мотивах Соединенных Штатов и их желании привести беспорядочный мир к братству всех наций без какого-либо возвеличивания друг над другом. Однако я надеюсь, что вы не сочтете необходимым делать какие-либо заявления по иностранным делам до встречи со мной».

В свете этой рекомендации со стороны Хауса становится очевидным, что он не имел реального желания, чтобы предложение Маклакова было принято в Вашингтоне. Скорее всего, эта телеграмма просто давала ему возможность уведомить посла Временного правительства, что информация ушла президенту. На собственной копии телеграммы Хауса имеется карандашная пометка: «Шлю телеграмму президенту, так как ему предстоит сделать заявление о целях войны. Я пытался сделать это в Париже, но потерпел неудачу. Следующим будет лучшее решение – чтобы это сделал сам президент».

Вильсон оказался не в состоянии удовлетворить просьбу Хауса избегать публичных заявлений по иностранным делам до личной с ним встречи. Ежегодное послание конгрессу, которое должно было состояться 4 декабря, не могло не коснуться этой темы, в частности и вопроса о целях войны. Как президент ответил Хаусу, для него было невозможно исключить вопросы иностранных дел из предстоящего послания, поскольку «сдержанность с моей стороны на данном этапе была бы неправильно понята, вызвала бы возмущение и нанесла бы большой вред». Однако, как будет видно ниже, ссылки на иностранные дела и военные цели в этой речи носили в основном общий характер, при этом не исключали и не предвосхищали появление более подробного отдельного заявления, которое подразумевалось Хаусом. Его подготовка началась вскоре после возвращения Хауса в середине декабря (полковник покинул Париж 6-го числа) и принесла свои плоды в заявлении от 8 января, состоящего из четырнадцати пунктов.

Глава 7. Вильсон и цели войны

Парижские дискуссии ясно показали, что альянс не был готов выработать свой подход и противостоять какими-либо смелыми и решительными действиями требованиям большевиков о всеобщем мире на основе формулы «без аннексий и контрибуций». Французы и итальянцы, в частности, оказались полными решимости ревниво придерживаться буквы существующих соглашений и продолжали надеяться, что решительная и окончательная победа сделает возможным претворение территориальных договоренностей. Такое отношение со стороны европейской коалиции сделало в глазах американцев настоятельно необходимым осуществление независимого шага в вопросе о целях войны, призванного компенсировать парижский провал и поразить воображение всего мира, сумев привлечь большевистский энтузиазм к делу союзников. Этим убеждением были проникнуты и Вильсон, и Хаус. Полковник, как мы видели, предпочел бы, чтобы ничего не предпринималось в этом направлении до его возвращения из Парижа и обсуждения вопроса с президентом. Вильсон по целому ряду причин не мог пройти мимо этой темы в послании конгрессу 4 декабря.

Каковы бы ни были эти причины – мы можем о них только догадываться, – но Вильсон подготовил свое обращение, как он сам заявил, «ни с кем не консультируясь», и, по-видимому, не оставил никаких записей о соображениях, которыми руководствовался. Таким образом, это обращение является одним из немногих отражений его взглядов на Россию в первые недели советской власти, и, возможно, будет полезно вспомнить исторический фон, на котором оно было подготовлено и произнесено.

Вильсон не обращался к конгрессу с тех пор, как предстал перед ним восемью месяцами ранее, 2 апреля, с просьбой об объявлении войны и с тех пор не сделал ни одного публичного заявления, существенно дополняющего то, что он уже сказал о военных целях страны. Обращение об объявлении войны, содержащее изложение ее целей, содержало ссылку на более раннее заявление, а именно на его обращение к сенату от 22 января 1917 года по вопросу «Основных условий мира в Европе». Таким образом, по состоянию на конец ноября 1917 года официальная позиция президента базировалась на двух обращениях: одно было сделано более чем за два месяца до вступления Соединенных Штатов в войну, то есть в то время, когда это вступление еще не было определенным, другое – по факту объявления войны. Достаточно интересно, что в ноябре 1917 года первое из них Вильсон рассматривал как более глубокое и авторитетное.

В первом обращении (от 22 января 1917 г.) президент обрисовал тот тип мира, к обеспечению которого, по его мнению, Соединенные Штаты должны быть готовы присоединиться. В нем особо подчеркивались принципы самоопределения, свободного доступа к морю и независимость судоходства, а также сокращение вооружений как основополагающий фактор такого мироустройства. Особое внимание уделялось тому, что этот мир не должен носить карательный характер и «навязываться проигравшему»; это должен был быть «мир без победы», но мир, обеспеченный «организованной главной силой человечества», к гарантированию которого присоединились бы Соединенные Штаты.

Второе же обращение (от 2 апреля 1917 г.), излагающее непосредственную цель Соединенных Штатов, определяло ее как «приложение всей своей мощи и задействование всех своих ресурсов, чтобы привести правительство Германской империи к соглашению и положить конец войне». В этой связи Вильсон обратил внимание на более глубокие и долгосрочные цели, которым, по его мнению, должна служить американская победа. Здесь он внес некую идеологическую ноту, которая отсутствовала в предыдущем заявлении. Угроза миру и свободе народов мира, по словам президента, заключалась в существовании автократических правительств, поддерживаемых организованной силой, полностью контролируемой их волей, а не волей народа. Народы мира должны быть освобождены от автократической власти, и таким образом мир «станет безопасным для демократии». За это Соединенные Штаты будут бороться, но у них нет никакой эгоистичной цели. В частности, отметил Вильсон, «мы не желаем ни завоеваний, ни господства и не ищем для себя никаких компенсаций» (Полный текст обращения: журнал «Международные отношения». Доп. 2 «Мировая война». Т. 1. Лондон, 1932).

Сообщение, направленное Временному правительству 22 мая 1917 года, было, по сути, повторным изложением позиции президента, вытекающей из двух указанных обращений. Нет никаких исторических свидетельств, что сам Вильсон рассматривал это сообщение как нечто большее, но именно его упоминал Хаус в своем выступлении в Париже, пытаясь склонить союзников к либерализации цели войны. Здесь стоит заметить, что еще 27 мая 1916 года, выступая в Вашингтоне перед «Лигой принуждения к миру», президент взял на себя обязательства поддержки любой международной организации, деятельность которой направлена на сохранение мира (Послания и документы Вудро Вильсона. Нью-Йорк, 1924).

Однако с момента второго обращения произошел ряд событий, которые повлияли на позицию Соединенных Штатов в отношении целей. Очень скоро после вступления Америки в войну президент, несмотря на опасения Хауса, обсудил вопрос о цели войны с министром иностранных дел Великобритании Артуром Дж. Бальфуром и был им проинформирован о характере некоторых секретных соглашений, существующих между союзниками (впоследствии Бальфур снабдил Вильсона текстами ряда этих соглашений). Какие взгляды сложились у президента по этому поводу, точно неизвестно. Опубликованные документы полковника Хауса создают впечатление, что президент признал наличие серьезного и прискорбного конфликта между тем видом мира, который подразумевался в этих соглашениях, и концепцией мира, выдвинутой Вильсоном публично. В любом случае ему хватало тяжести мнения всей мировой общественности. Именно под руководством Вильсона следовало затмить и сделать устаревшими эти старые и достойные сожаления первичные соглашения, расчистив тем самым дорогу для урегулирования того типа, который он предпочитал. Если эта точка зрения верна, можно предположить, что Вильсон относился к этим соглашениям с неодобрением, отвращением и чувством сродни презрению из-за узости видения, которое, как ему казалось, они отражали.

Примерно в это же время Временное правительство после первоначальных колебаний выступило за отмежевание России от секретных соглашений и за мир без аннексий. Тем не менее оно решило остаться верным русским идеалам, не заключать сепаратный мир и пытаться довольно безуспешно продолжать войну, надеясь, что среди союзников будет достигнуто какое-то новое общее понимание военных целей. В мае, по-видимому в связи с отправкой в Россию миссии Рута, Вильсон послал Временному правительству сообщение, в котором кратко излагал свои взгляды, однако оно не получило никакой реальной поддержки со стороны других союзников, было воспринято с некоторой опаской самим Временным правительством и не нашло сколько-нибудь заметного интереса ни у российской, ни у мировой общественности после публикации. Теперь же страной управляли экстремистски настроенные большевики, которые, не колеблясь, двинулись к сепаратному миру «без аннексий и контрибуций» и активно занимались публикацией материалов из российских официальных архивов, преднамеренно бросая оскорбительный вызов другим союзникам. Эти обстоятельства вкупе с негативно-безразличной реакцией Италии и Франции в Париже, несомненно, должны были усилить нетерпение Вильсона услышать мнение сенатского Комитета по международным отношениям, знавшего о некоторых секретных соглашениях 1914 года.

В воскресенье, 25 ноября, как раз в то время, когда все мысли Вильсона были посвящены подготовке послания конгрессу, в основных американских новостях начали появляться сообщения о большевистских публикациях, что вряд ли могло ускользнуть от внимания президента. Тексты опубликованных сообщений были переданы в Вашингтон через Петроградскую и Стокгольмскую миссию. Как писал позже Фрэнсис, «о том, как факт этих публикаций будет воспринят мировой общественностью, можно судить по заявлению бывшего министра иностранных дел Терещенко, который еще в мае 1917 года предупреждал, что этот шаг будет „…эквивалентен разрыву с союзниками и приведет к изоляции России. Подобный акт положит начало заключению сепаратного мира“» (Фрэнсис Д.Р. Россия из американского посольства. Нью-Йорк, 1921).

Но разве правительства союзников своим нежеланием отказаться от старой схемы военных целей – отчасти потому, что она никогда не была полностью и откровенно раскрыта, а отчасти потому, что отражала близорукие и эгоистичные импульсы, – могли завоевать доверие и не играли ли прямо на руку как германским, так и русским экстремистам? Подобная точка зрения постоянно выдвигалась Бахметьевым и другими представителями Временного правительства. Отсутствие дальновидности со стороны альянса теперь позволило большевикам – причем цинично, не с благой целью, но совершенно безнаказанно – присвоить себе те самые концепции, которые Вильсон считал уместными и важными в качестве опорной основы позиции союзников. И разве это не привело к ситуации, когда эти концепции и лозунги не только подвергались сомнению, но даже становились пригодными для использования в немецких руках? Если так, то срочность решения этого вопроса была очевидна – не теряя времени, следовало исправлять опасные тенденции.

Следует отметить, что и немцы без промедления воспользовались возможностями, любезно предоставленными им российскими мирными предложениями и публикациями текстов секретных соглашений. Всего за два дня до речи Вильсона в конгрессе, 2 декабря, американские газеты сообщили, что Рихард фон Кюльман[28] в своей речи перед Главным комитетом германского рейхстага подчеркнул умеренность военных целей Германии, заявив: «Те, кто выступает за войну до победного конца, пошли в открытую атаку, требуя победу и ничего, кроме победы. Как они намерены использовать эту победу, показано в секретном документе, опубликованном российским правительством». К этому он добавил весьма зловещее заявление: «Принципы, объявленные миру нынешними правителями Петрограда, кажутся вполне приемлемыми в качестве основы для реорганизации дел на востоке». Этот удар был самым крепким, поскольку предвещал Брест-Литовск, потерю России в качестве военного союзника, переброску большого количества немецких войск с востока на запад и подтверждал тот факт, что формула «без аннексий и контрибуций», вместо того чтобы служить объединяющим призывом для мирового общественного мнения в пользу победы союзников, теперь фактически использовалась для развала коалиции.

Еще одним событием, которое вполне могло повлиять на ход мыслей Вильсона при подготовке его послания конгрессу, стала публикация 29 ноября знаменитого «Письма Лэнс-дауна»[29] в лондонской «Дейли телеграф». В этом достаточно печальном и впечатляющем документе маркиз Лэнсдаун исходил не только из своего предыдущего опыта в качестве генерал-губернатора Канады, вице-короля Индии, государственного секретаря по военным вопросам и государственного секретаря по иностранным делам, но и как человек, потерявший на войне двух сыновей. Лэнсдаун поставил под сомнение целесообразность ведения войны до победного конца и призвал приложить усилия для достижения компромиссного мира на той основе, которая не повлечет за собой ни уничтожения Германии, ни лишения ее статуса великой торговой державы, ни предъявления к ней каких-либо требований в отношении формы правления. Этот бывший министр без портфеля (1915–1916) предположил, что подобное урегулирование вполне может быть гарантировано какой-либо международной миротворческой организацией (в этой связи он конкретно сослался на вышеупомянутую речь Вильсона на вашингтонском банкете перед «Лигой принуждения к миру» 27 мая 1916 г.).

Предложение Лэнсдауна о немедленном заключении мира путем переговоров, конечно, противоречило убеждениям, к которым теперь пришел Вильсон, а демонстративное обхождение маркизом идеологического вопроса – то есть очевидное нежелание видеть, как союзники поднимают вопрос о будущей германской форме правления, – также расходилось с текущей политической линией президента. Тем не менее в некоторых отношениях идеи Лэнсдауна были очень похожи на идеи самого Вильсона, особенно те, которые последний озвучивал до вступления Америки в войну. Лэнсдаун подвергся резкой критике во многих союзнических кругах, частично включая и американскую прессу, но получил относительно дружелюбное признание в Германии. Это очередное свидетельство повсеместной путаницы и разногласий должно было показаться Вильсону дополнительным доказательством необходимости немедленного прояснения позиции Америки по вопросу о целях войны. Между тем выступление Вильсона в конгрессе было широко истолковано прессой, как ответ Лэнсдауну, причем и сам маркиз выступил с публичным заявлением, приветствуя послание президента и отмечая «с большим удовольствием… отрывки, полностью поддерживающие взгляды, которые я попытался выразить» («Нью-Йорк таймс» от 6 декабря 1917 г.).

Именно на этом фоне событий и следует оценивать пассажи, касающиеся военных целей и отношений с Россией, в послании президента от 4 декабря. В первой части послания Вильсон подчеркнул, что формула «без аннексий и контрибуций» правильна в своей сущности и заслуживает того, чтобы ее поддерживали и использовали союзники. С точки зрения Вильсона, этой формулой действительно злоупотребляли и манипулировали «мастера немецких интриг, чтобы ввести народ России в заблуждение». Однако это не означает, что ее не следует использовать, скорее, ее «следует взять под покровительство настоящих друзей». Войну против германского самодержавия следовало вести до конца (возможно, в этом заключался ответ Лэнсдауну). Но когда это будет сделано, мир сможет основываться на «щедрости и справедливости, исключая все эгоистичные притязания на выгоду даже со стороны победителей». Простые люди мира на самом деле настаивали бы на этом.

Затем в послании следовал отрывок, касающийся России, который, по-видимому, был вставлен с опозданием, после того как была подготовлена остальная часть речи. «Если бы с самого начала этой грандиозной войны ее цели были разъяснены русскому народу. его симпатии и энтузиазм могли бы быть раз и навсегда привлечены на сторону альянса, подозрения и недоверие рассеяны, а реальный и прочный союз, объединенный одной целью, был бы достигнут. Если бы люди верили в эти вещи в момент революции, если бы они укрепились в этой вере, печальных неудач, сопровождающих с недавнего времени их продвижение к упорядоченному и стабильному правительству свободных людей, можно было бы избежать. Русский народ отравлен той же ложью, которая держала в неведении немецкий народ, и этот яд введен одними и теми же руками. Единственное возможное противоядие – правда, но это нельзя произносить слишком прямо или слишком часто» (полный текст послания Вильсона от 4 декабря 1917 г., журнал «Международные отношения». Лондон, 1926). Из этого любопытного отрывка мы можем только заключить об убежденности Вильсона в том, что победа большевиков в России стала возможной благодаря неудовлетворительному поведению союзников.

Борис Бахметьев, последний посол России в Соединенных Штатах, был убежден, что если бы лидеры альянса оказались достаточно просвещенными и смелыми, чтобы принять концепцию мира, выдвинутую им 22 января 1917 года, а затем и поддержать, Временному правительству, вероятно, удалось бы сохранить бразды правления и успешно вывести Россию к лучшему будущему. Другими словами, союзники, отказавшись последовать его примеру в направлении более широкой и вдохновляющей концепции целей войны, привели к катастрофической путанице во всем предмете в целом, что, в свою очередь, сделало возможным триумф экстремистов в Петрограде, «печальный разворот» в рождающемся движении России к демократии и выход России из войны.

Эта точка зрения, основанная на образе идеалистического и в основном сплоченного российского населения, готового вести войну ради широких и вдохновляющих целей, но разочарованного неискренностью и цинизмом и потому с необоснованной озлобленностью обратившегося к бытовому экстремизму и сепаратному миру, усердно пропагандировалась лидерами Временного правительства. Оно не раз умоляло союзников о либерализации отношения к целям войны, что защитило бы российское правительство от обвинений в «подталкивании» государства к «империалистической» войне, но получило отказ даже в размещении этого вопроса в официальной повестке дня Парижской конференции. Даже после захвата власти большевиками их видные политические противники выдвигали предложения союзническим миссиям Петрограда спасти ситуацию путем созыва конференции, призванной обсудить условия заключения мира. Тщетно. Члены Временного правительства, находящиеся под сильным давлением левых эсеров именно в вопросе о целях войны, оказались не способны дать удовлетворительный ответ, что, несомненно, сыграло на руку большевикам и способствовало их победе. Но Керенский и его соратники нуждались и хотели политических перемен не для того, чтобы позволить союзникам продолжать войну, а ради получения реального шанса на компромиссный мир, который освободил бы их от непомерного политического бремени и позволил объявить демобилизацию недовольных солдат из крестьян, лишив тем самым большевиков их козырной политической карты. Такой ход дал бы Временному правительству возможность беспрепятственно продвигаться к консолидации своей власти. Но большевики не могли быть разоружены или остановлены только либеральным союзническим заявлением о военных целях. Такое заявление должно было содержать и практические последствия, а именно прекращение военных действий союзников. Возможно, что Керенский и его соратники так и не смогли полностью разъяснить им текущие политические реалии; возможно, они и сами сознательно не хотели идти на противостояние с союзниками, хотя оно и вытекало из всей логики внутриполитической позиции.

Но эта цель – заключение компромиссного мира – было совсем не тем аспектом, над которым следовало бы думать Вильсону и другим западным государственным деятелям. Не сумев осознать этот момент, Вильсон, как и многие другие в западных странах, стал жертвой двух заблуждений.

Первое заключалось в переоценке важности международных дел и проблем для среднестатистического российского гражданина, особенно из числа солдат и крестьян, по сравнению с внутренними проблемами, поглотившими страну в разгар краха традиционной политической системы.

Вторая системная причина состояла в неспособности оценить беспощадный уровень внутриполитической борьбы в России, а также всю глубину классового презрения и ненависти большевиков к капиталистическому миру. Коммунистические лидеры не останавливались ни перед чем в своих усилиях захватить бразды правления в политически запутавшейся стране и устраняли все возможные источники оппозиции. Никакие изменения в заявлениях союзников относительно либерализации целей войны сами по себе не могли бы эту цель ослабить или же каким-либо образом повлиять на жестокий антагонизм и недоверие, испытываемые большевиками к капиталистическим правительствам. С точки зрения Вильсона, Россия представляла собой огромную массу нетерпеливых простых людей, стремящихся «в своем наивном величии» к тем же идеалам, что и он сам, и прислушивающихся к его заявлениям и заявлениям других союзных лидеров. В реальности же на этом месте образовался клубок конкурирующих политических фракций, сцепившихся в отчаянной и беспощадной борьбе за власть. Для большинства из этих противоборствующих сторон слова, действия и назойливость союзных правительств имели значение только в том случае, если они каким-то образом влияли на внутриполитическую борьбу.

Глава 8. Госсекретарь Лансинг и проблема признания

…Это правительство пока должно оставаться молчаливым свидетелем внутреннего смятения, царящего в России.

Из служебной записки государственного секретаря Роберта Лансинга президенту Вильсону, 6 января 1918 года

Когда госсекретарь Роберт Лансинг покинул Вашингтон в пятницу, 16 ноября, на долгие выходные, связанные со смертью тестя, бывшего госсекретаря Джона У. Фостера (1892–1893), оставалось далеко не ясным, насколько прочно большевики удерживают столицу России. Вернувшись на рабочее место 20-го числа, во вторник, Лесинг обнаружил, что его стол завален бумагами, полными диких и противоречивых сообщений о ситуации в Петрограде, в частности, что всевозможные войска наступают на столицу, чтобы свергнуть большевиков. В любом случае из всего информационного сумбура следовал однозначный вывод, что в своей попытке возврата власти Керенский потерпел поражение, авторитет Временного правительства полностью разрушен, а большевики определенно утвердились в правительственных центрах. Их свержение в ближайшем будущем было возможным только какой-то новой политической силой, а отнюдь не Керенским. Лансинг ничуть не сомневался, что не за горами то время, когда Соединенным Штатам так или иначе придется принять во внимание тот факт, что в правительстве российской столицы установилась совершенно новая политическая система.

Всю неделю тревожные новости из России продолжали привлекать внимание Государственного департамента. Особенно это касалось сообщений, поступающих из прессы, которые информировали об отстранении от командования генерала Духонина и отправке первых советских парламентариев к немецкому командованию. В конце недели вопрос о ситуации в Петрограде обострился еще сильнее в связи с получением телеграммы от Фрэнсиса, сообщавшего о заявлении Троцкого от 21 ноября. В субботу, 24 ноября, утренние газеты опубликовали полный текст советской ноты, а чуть позже Фрэнсис подтвердил его по официальным каналам.

Более широкие аспекты политики военного времени, поднятые в советском сообщении, очевидно, должны были быть первоначально рассмотрены государственными деятелями в Париже, но вопрос об отношении правительства Соединенных Штатов к новой власти оставался открытым. Было неясно, вступать ли с ней в контакт, признавать ли ее существование вообще и если да, то в каком статусе – как законное правительство России или просто в качестве де-факто местной власти. Поскольку в широком понимании дипломатическое признание являлось двусторонним вопросом, представлялось совершенно очевидным, что это проблема правительства Соединенных Штатов, нежели союзнического сообщества в целом. С учетом того, что госсекретарь рассматривался скорее как юрисконсульт президента, а не лицо, определяющее политический курс, официальное признание большевистских Советов стало особенно серьезной проблемой, требующей глубокого изучения, в первую очередь Государственным департаментом.

Поступление советской ноты сопровождалось другими событиями, которые не могли не повлиять на характер реакции Лансинга.

Прежде всего, посол Временного правительства Бахметьев, стоящий на позиции абсолютного непризнания советской власти, обратил внимание на сообщение о ноте Троцкого, опубликованное в утренних газетах, и, не теряя времени, ответил на него собственным сообщением в Государственный департамент, которое также одновременно опубликовал в прессе. В нем заявлялось, что он, будучи официальным представителем России в Соединенных Штатах, категорически отказывается признавать власть «антинациональных большевиков, не представляющих истинную волю русского народа». В существующих условиях, отметил Бахметьев, посольство не может «в полной мере выполнять свои наиболее важные обязанности и виды деятельности». По его словам, он останется на своем посту и продолжит делать все, что в его силах, для своей страны и своего народа.

Дипломатическая сдержанность этого сообщения вряд ли могла не контрастировать со словами интервью, данного Троцким корреспонденту Ассошиэйтед Пресс и опубликованного в тот же день в нью-йоркской прессе. На вопрос, что будут делать большевики, если союзники не откликнутся на их мирный призыв, Троцкий ответил: «Если правительства союзников не поддержат политику демократического мира, народы союзников поддержат нас против своих же собственных правительств. Наша международная политика рассчитана не на капиталистическую дипломатию, а на поддержку рабочего класса» (Нью-Йорк джеральд. 25 ноября 1917 г.). Едва ли можно было бы более четко заявить, что советская нота Троцкого адресована вовсе не правительству Соединенных Штатов, а, скорее, американскому «рабочему классу» в надежде, что последний возьмет дело в свои руки и выступит против своего собственного правительства.

В то же субботнее утро в Государственный департамент пришло еще два сообщения, затрагивающие проблему советской власти. Первое из них представляло собой ответ полковника Хауса на запрос Лансинга о целесообразности продолжения поставок продовольствия в Россию. «Великобритания, – телеграфировал Хаус, – считает ситуацию в России на данный момент безнадежной и не видит в ней ответственного правительства. Я бы посоветовал больше не делать продовольственных или разрешать заключение каких-либо дальнейших контрактов» (из телеграммы без номера от 24 ноября 1917 г., 18:00). В тот же день несколько позже Хаус дополнил эту телеграмму сообщением, что несколько минут назад обсудил этот вопрос с премьер-министром Франции и «он искренне разделяет мое мнение».

Второе сообщение было получено в форме заявления лорда Роберта Сесила, сделанного в ходе интервью Ассошиэйтед Пресс. В нем британский министр блокады отметил, что сепаратный мирный план, «если он будет одобрен и ратифицирован российским народом, фактически поставит новое правительство в Петрограде вне рамок цивилизованных правительств Европы» (Нью-Йорк таймс. 24 ноября 1917 г.). На следующий день воскресные газеты сообщили о появлении в советской прессе первых документов из секретных архивов Наркомата иностранных дел. Воскресная «Нью-Йорк таймс» подлила масла в огонь, опубликовав статью своего вашингтонского корреспондента, рассказывающего о неповиновении Бахметьева большевикам и добавляющего, что «пока не решено, будут ли страны альянса отзывать своих дипломатических представителей из Петрограда, но это, вероятно, зависит от хода событий в ближайшие несколько дней».

Утром в понедельник госсекретарь обнаружил на своем столе еще одно сообщение от Фрэнсиса, в котором говорилось о встрече глав миссий в Петрограде и о согласованной рекомендации их правительствам не отвечать на советскую ноту. Теперь Лансингу предстояло решить, следует ли принимать эту рекомендацию. Оба документа – нота Троцкого и рекомендация Фрэнсиса – были направлены в Белый дом для рассмотрения президентом без каких-либо комментариев государственного секретаря.

Вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк таймс» тем же вечером телеграфировал в свою газету, что российское предложение «сейчас находится в руках президента Вильсона для подготовки ответа… В Государственном департаменте, – продолжал корреспондент, – не дали никаких комментариев относительно позиции правительства Соединенных Штатов, однако нет ни малейшего шанса, что мирные инициативы [большевиков] будут рассмотрены в благоприятном свете. Президент Вильсон сам определит характер будущего решения. Один из моментов, который следует тщательно рассмотреть, заключается в том, следует ли толковать отправку ответа на ноту, как признание большевистского правительства. Высказывалось предположение, что следует проявлять осторожность и такт, чтобы не игнорировать большевиков и не подталкивать их к дальнейшим эксцессам, поскольку немецкие агенты в России попытаются максимально использовать американский отказ в свою пользу».

Во вторник и среду (27 и 28 ноября) Госдепартамент получил множество новых сообщений о ситуации в России, и все они в той или иной степени затрагивали вопрос признания. Параллельно появилось больше новостей о советском перемирии. Газеты пестрели известиями, что местные лидеры Временного правительства, как утверждается, организовывали новый властный орган при штаб-квартире Духонина, немецкие офицеры прибыли в Петроград «для консультирования Ленина», Троцкий активно протестовал из-за того, что офицеры союзников допустили политическую бестактность, адресуя свои сообщения Духонину. Наконец, в прессе появилась статья о первом письме Джадсона Троцкому. В мутном информационном потоке последняя новость, надо полагать, была воспринята департаментом с некоторым удивлением, поскольку Фрэнсис ничего об этом не сообщил. На фоне известий о недружественном восприятии ноты Троцкого союзниками письмо Джадсона явно указывало на остроту вопроса контактов между представителями союзников и советскими властями и на то, что, если в ближайшее время не будут приняты меры для прояснения позиции Соединенных Штатов, в любой момент могут возникнуть осложнения.

Проблема ответа на заявление Троцкого была непростой, поскольку рекомендации на этот счет носили крайне противоречивый характер. Фрэнсис и руководители миссий союзников в Петрограде советовали, чтобы призыв большевиков остался без ответа. Бахметьев, обладающий немалым влиянием в Вашингтоне (в том числе и на полковника Хауса), настаивал на обратном. В телеграмме, отправленной Хаусу 30 ноября (ее копия была вручена советнику Полку для информации департамента), Бахметьев отметил, что, несмотря на приход коммунистов к власти насильственным путем, их предложение о перемирии не должно оставаться без ответа членов альянса, поскольку отсутствие такового только укрепило бы большевиков в их усилиях по созданию антисоюзнических настроений в России. Также, по мнению Бахметьева, не следовало обращаться к советским лидерам с протестами или угрозами. Более логичным было бы попытаться «сформулировать такие тезисы по вопросу войны и мира, которые побудили бы российское общественное мнение высказаться в пользу продолжения войны».

Между тем президент медлил с принятием решения. Давая краткую справку для прессы днем в среду, 28 ноября, Лансинг указал, что еще не принято никакого решения относительно ответа на предложение большевиков, поскольку правительство ждет дополнительной информации об отношениях большевистских лидеров с представителями германской армии после того, как советские парламентарии пересекали линию фронта с предложением о начале мирных переговоров.

Следующим утром, 29 ноября, на стол Лансинга легла телеграмма от полковника Хауса из Парижа, адресованная одновременно и ему самому, и президенту, следующего содержания: «Джадсон телеграфировал копию своего письма Троцкому в военное министерство, но последнее не смогло предоставить Государственному департаменту его текст. Здесь были получены по телеграфу, а затем и опубликованы, заявления американских газет, что к России следует относиться как к врагу. Подавление подобной критики чрезвычайно важно. В противном случае она бросит Россию в объятия Германии, особенно если союзники и мы сами выскажем такие же взгляды». Здесь уместно заметить, что Госдепартамент так и не получил текста письма Джадсона и смог с ним ознакомиться лишь после публикации в журнале «Международные отношения» (1930 г.).

Критика, на которую ссылался Хаус, очевидно, была инспирирована анонимной статьей, посвященной задержке поставок в Россию, которая была опубликована в американской прессе неделей раньше. Но на самом деле за посланием Хауса стояло гораздо большее, чем вопрос о поставках. Оно отражало, как мы увидим, первую негативную реакцию британского кабинета на мнение, что политика союзников должна быть ориентирована исключительно на поддержку оппозиции большевизму, которая, по сообщениям, набирала силу в южных районах России.

В четверг или пятницу (29 или 30 ноября) Лансинг, по-видимому, либо лично встречался в президентом, либо общался с ним каким-то иным способом по проблемам политики в отношении России: в доступных записях этот факт не отражен, однако уже в субботу утром Фрэнсису была отправлена телеграмма, в которой говорилось, что он не должен отвечать на советские сообщения, и туманно сообщалось, что «правительство ожидает дальнейшего развития событий; президент не сделал никакого заявления» (из телеграммы № 1875 от 1 декабря 1917 г). Очевидно, Вильсон и Лансинг сошлись во мнении, что пока нет достаточных оснований для ответа на предложение большевиков о мире или вступления с большевистскими властями в любую другую форму общения, однако никаких публичных заявлений на этот счет сделано не было. Газетчики ничего не смогли вытянуть ни из Белого дома, ни из Государственного департамента. Советник департамента Полк в телеграмме от 1 декабря в Париж Гордону Ашинклоссу[30] только и смог сообщить, что «…никаких действий по ситуации в России предпринято не было… Госсекретарь считает неразумным делать какое-либо заявление, заставившее бы российское правительство сблизиться с Германией» (Национальный архив, документ Госдепартамента № 861.00/7433).

К концу недели госсекретарь Лансинг был готов к тому, чтобы сесть и изложить собственные мысли по российской проблеме на бумаге. Можно сказать, что она стала первым документом, подробно раскрывающим американскую реакцию на большевистскую революцию, но прежде, чем мы его рассмотрим, будет полезно вспомнить еще один или два факта о предыстории и обстоятельствах, на фоне которых он был написан. Этот документ, полностью опубликованный в «Военных мемуарах Роберта Лансинга», не был датирован, однако используемые в нем формулировки дают основания предполагать его создание между 2 и 4 декабря.

Лансингу было прекрасно известно, что в этот самый момент в Брест-Литовске начинались переговоры о перемирии между русскими и немцами. Он хорошо осознавал опасность, которую эти переговоры представляли для союзников. Вместе с тем сообщения, появляющиеся в прессе и поступающие от зарубежных представителей департамента, подчеркивали, что большевики контролируют пока только часть огромной территории, а в России существует немало других политических партий и группировок, которые никоим образом не отождествляют себя с мирным движением.

Кроме того, генеральный консул Саммерс, находящийся в Москве, только что передал и одобрил важное послание Артура Балларда к Джорджу Крилу, полученное последним в Вашингтоне 30 ноября. Оно было отправлено через Государственный департамент с конкретной просьбой довести его содержание до сведения госсекретаря. Баллард, чьи особые отношения с полковником Хаусом предположительно были известны Лансингу и взгляды которого, должно быть, имели определенный вес, советовал госсекретарю не признавать большевиков, но настаивал на том, что «причины отказа должны быть четко и публично изложены». Троцкий, как указывал Баллард, утверждал, что политика Антанты была продиктована «капиталистическим страхом перед социальной революцией», причем этот аргумент большевистского лидера сыграл немалую роль в процессе деморализации армии. По мнению Балларда, отказ признать большевиков должен был мотивироваться «не отвращением к их фантастическим социальным экспериментам, а здравыми демократическими соображениями». Далее он указывал, что захват власти большевиками являлся «восстанием меньшинства», что их влияние ограничивалось несколькими четко определенными населенными пунктами, где они были в состоянии удержать власть только с помощью тотального террора. Баллард призывал Вашингтон сделать решительное заявление о том, что Соединенные Штаты нейтрально относятся к социальным реформам, но отказываются признавать недемократическое правительство насилия (из телеграммы № 91 от 27 ноября 1917 г.).

Именно с учетом этих рекомендаций Лансинг и составил свой меморандум. Госсекретарь начал с того, что большевистская фракция имела такой характер – как политический, так и идеологический, – что признание ее казалось просто невозможным. Этот характер отличался отсутствием любых национальных чувств и откровенным проявлением полной решимости свергнуть все существующие правительства, чтобы установить на руинах деспотизм пролетариата в каждой стране. Признание петроградских большевиков означало бы поощрение их последователей в других странах. Следуя этой логике, надлежало оставить петроградских коммунистов в покое и не иметь с ними прямых дел. Тот факт, что большевики так долго оставались у власти, по мнению Лансинга, противоречил здравому смыслу: страна столкнулась с разделением, разобщенностью, террором и ужасом:

«Мне кажется, что Россия вот-вот станет сценой, на которой разыграется одна из самых страшных трагедий всей истории. Гражданская война представляется несомненной. Города станут добычей бандитов, воров и убийц. Политические группировки будут оголтело бороться за господство, Россия искупается в крови, став территорией беззаконности и насилия. Затем, в дополнение к этим ужасам, придут безжалостные немцы, чтобы отобрать у борющейся массы человечества их земли и собственность, принуждая к повиновению.

Я убежден, что русский террор намного превзойдет по жестокости и уничтожению жизней и имущественным грабежам террор Французской революции. Апологеты последней, по крайней мере, обладали видимостью власти и пытались создать законность как таковую. Россия не обладает ни тем, ни другим – в ней нет ни власти, ни закона. Страна представляет собой бурлящий котел анархии и насилия, и я не могу представить себе более страшного бедствия для народа, чем то, которое, кажется, вот-вот обрушится на Россию…»

Единственным действенным средством разрешения проблемы, по мнению госсекретаря, мог бы стать военный лидер, «сильная командная личность», которая служила бы делу восстановления порядка и создания нового правительства. Однако ни одна политическая сила России еще не продемонстрировала подобную способность. Среди нескольких существующих политических группировок не существовало ни одной, которой стоило бы оказать открытую поддержку. Подведем итог. С одной стороны, признание большевиков казалось невозможным, с другой – еще более невозможным было довериться кому-либо из их противников. Какие возможности оставались? Никаких. Исходя из этого госсекретарь пришел к выводу: «Наша политика должна заключаться в следующем: ничего не предпринимать до тех пор, пока „черный период терроризма“ не закончится».

Рекомендация Лансинга, изложенная в его бумагах, по сути, касалась политики «ожидания, пока пыль осядет». Однако он чувствовал, что необходимо какое-то публичное объяснение такого отношения. В связи с этим мы можем предположить, что выводы Балларда произвели на него впечатление. Возможно, он также был тронут тем фактом, что 3 декабря «Нью-Йорк таймс» поместила на первой полосе статью, в которой ошибочно и, по-видимому, на основе протеста Керта (текст которого Лансинг никогда не видел) утверждалось, что Соединенные Штаты предприняли «энергичный протест в Петрограде против сепаратного перемирия». В любом случае 3–4 декабря Лансинг опубликовал декларацию политики, которую, по его мнению, было бы полезно «передать в Петроград и через какое-либо агентство, отличное от посольства, предать гласности».

Подведем итог: признать большевиков было невозможно, но еще более невозможно было бы признать их противников. Госсекретарь закончил декларацию следующим заключением: «Наша политика – не делать ничего, пока черный период терроризма не закончится».

Из вышесказанного видно, что Лансинг опередил свое время в признании значения революционного интернационализма советского режима. Он также с точностью и прямотой предсказал годы Гражданской войны, террора и страданий, которые ожидают Россию, а также проявил здравый скептицизм в отношении различных военных деятелей, которых можно было бы считать потенциальными лидерами движения против большевизма. Конечно, ему не удалось предвидеть, что в конце концов коммунистам удастся подчинить своей власти всю страну, но ведь Лансинг не мог предположить и скорого распада Германии, и интервенции союзников, которым было суждено так серьезно запутать вопросы Гражданской войны и помочь большевикам окончательно захватить власть почти на всей территории бывшей Российской империи.

На незыблемой идеологической основе американской преданности демократическим принципам индивидуальной свободы и верховенства народной воли исключалось понимание «классового деспотизма», а захват власти большевиками рассматривался как акт, «враждебный демократии». Американцы встретили Временное правительство с ликованием. В свете германской угрозы правительство Соединенных Штатов «естественно ожидало, что российская демократия… будет вести войну мужественно и энергично». Теперь же Лансингу оставалось наблюдать «с разочарованием и изумлением открытые попытки лидеров большевиков выйти из конфликта даже за счет национальной чести и будущей безопасности демократии в России». Мир знал, что Россия «в своем подавляющем большинстве демократична по духу и целям», но претендующие на власть большевики нарушали договоры, бросали верных друзей России и объединялись с самыми закоренелыми врагами русских устремлений. Из общего вывода следовало, что такой режим не мог быть признан (хотя напрямую об этом в документе не говорилось).

Лансинг представил в Белый дом проект заявления для президента во второй половине дня 4 декабря, когда Вильсон вернулся после выступления с посланием конгрессу. Его реакцию Лансинг отметил в своих мемуарах: «В то время президент не счел уместным делать публичное заявление подобного рода.» Тем не менее он одобрил позицию, которую я занял, и распорядился, чтобы наши отношения с Россией и сложившейся в этой стране ситуацией велись в соответствии с изложенными принципами. С этого времени политика непризнания большевиков проводилась без изменений и, наконец, была поддержана летом 1920 года следующим госсекретарем Бейнбриджем Колби. Это утверждение верно, по крайней мере, в том, что касается самого факта непризнания (без учета мотивации). Таким образом, можно сказать, что политика непризнания американцами советской власти началась 4 декабря 1917 года, а неиспользованное заявление Лансинга стало первым официальным ее выражением. Отклонение его президентом 4 декабря было вызвано, без сомнения, просьбой Хауса не делать каких-либо официальных публикаций до тех пор, пока полковник не поговорит с Вильсоном лично. Вместе с тем это помешало дать какие-либо дальнейшие указания Фрэнсису и официальному американскому истеблишменту в России. В своем письме от 20 ноября, адресованном Лансингу, Фрэнсис жаловался: «Я не получил от вас ничего, что бы указывало о вашей осведомленности о сложившейся здесь ситуации». Исключение составляет краткое и несколько загадочное послание от 24 ноября, на которое ссылался посол: «Это было первым официально полученным мной указанием на то, что департамент знал о революционном процессе». 1 декабря Фрэнсис получил еще одну краткую телеграмму, которая советовала ему не реагировать на ноту Троцкого, поскольку правительство Соединенных Штатов ожидает развития событий.

Но это сообщение было очень слабой основой для дальнейших действий посла, столкнувшегося, как представитель американского президента, с важнейшей революцией мирового значения в стране, где он был аккредитован. Вера в то, что оставлять посла на этой должности безопасно и правомерно, могла основываться только на общем понимании реалий дипломатического взаимодействия. Идея дать Фрэнсису какие-то конфиденциальные указания, выходящие за рамки опубликованных заявлений, похоже, никому не приходила в голову. В течение долгого времени послу пришлось действовать, опираясь только на самые тонкие и загадочные намеки и свидетельства устремлений правительства, интересы которого он пытался представлять.

Глава 9. Проблема антибольшевистской России

…На юге и юго-востоке России возникли местные организации, которые при известной поддержке и помощи могли бы сделать что-то для предотвращения немедленного и полного попадания России под контроль Германии.

Из меморандума посольства Великобритании, Вашингтон, округ Колумбия, январь 1918 года

Как видно из предыдущей главы, решение о первоначальном отношении правительства Соединенных Штатов к большевистской власти было принято во вторую неделю декабря. Но оставалась еще одна проблема, требующая немедленного решения, а именно: как относиться к местным небольшевистским центрам, которые, согласно поступающим сообщениям, развивались в отдаленных районах бывшей Российской империи. По состоянию на начало декабря 1917 года этот вопрос касался в первую очередь Украины, земель донского казачества и Закавказья. Многие принятые решения, повлиявшие тогда на ситуацию в России, основывались на недостаточной или устаревшей информации, не дающей конкретных результатов. Тем не менее эти решения заслуживают внимания, поскольку они проливают свет на мышление государственных деятелей в Вашингтоне, создающее прецедент последующих решений, в частности касающихся интервенции.

Центральная и Южная Россия

Невозможно понять действия и решения правительства Соединенных Штатов без какой-либо картины развития событий. Описать их замысел представляет собой трудную и, возможно, даже невыполнимую задачу. С другой стороны, американским государственным деятелям исторически приходилось сталкиваться и с более сложными, хаотичными, изменчивыми и неясными ситуациями, чем те, которые преобладали на Украине, Дону и в Закавказье в конце 1917 и начале 1918 года. Любая попытка описать эти ситуации с полной точностью представляла бы собой предприятие, выходящее далеко за пропорциональные рамки американской точки зрения. Однако реакция Америки не может быть понята без хотя бы беглого взгляда на запутанный фон происходящего.

Для начала рассмотрим регион, где антибольшевистское сопротивление оказалось наиболее серьезным и перспективным: казачьи земли вдоль нижнего течения Дона. На протяжении второй половины ноября и первых недель декабря страницы американской прессы, а также официальные отчеты Государственного департамента были полны статей, посвященных генералу Каледину и его донским казакам, изображая их как мощный центр сопротивления большевистской власти, вероятный источник ее свержения, а также возможное ядро для возрождения восточного антигерманского фронта. Эти сообщения, достигнув Вашингтона, прошли через многие уста и были переполнены духоподъемными надеждами. Только этим фактом можно объяснить их неизменно преувеличенный и чересчур оптимистичный характер. Но по разным причинам они были рассчитаны на то, чтобы вызвать самый живой интерес в кругах союзников и быть принятыми ими с желанием не меньшим, чем сам их источник.

Еще до захвата власти большевиками общий распад российского централизма после Февральской революции привел к формальному восстановлению некоторых ярких автономий в долинах Дона. К концу лета 1917 года Донской регион имел в качестве номинального главы своего собственного свободно избранного «атамана» – в данном случае генерала А.М. Каледина с его резиденцией в Новочеркасске. Во время восстания Корнилова в сентябре 1917 года Каледин, хотя и не принимал в нем личного участия, публично встал на его сторону. Этой демонстрации было достаточно, чтобы заставить Керенского объявить Каледина предателем и отдать приказ о его аресте и суде. Однако Временное правительство оказалось слишком слабым даже для того, чтобы обеспечить собственный порядок. Каледин успешно бросил вызов властям Петрограда и продолжил его на Дону, как глава фактически независимого правительства. Таким образом, он стал светлой надеждой консервативных и антисоциалистических элементов, особенно в офицерском корпусе, которые никогда не испытывали симпатий к Керенскому, а теперь были полностью настроены против из-за его сговорчивости с крайне левыми лидерам антикорниловского движения. Еще до Октябрьского восстания ходили слухи, что Каледин собирается идти на Петроград, чтобы освободить столицу от страданий и беспорядков.

Бросив успешный вызов Керенскому, Каледин, естественно, и не мечтал признать последующий захват власти большевиками в далеком Петрограде, которых считал еще менее легитимными и более чем сомнительными, нежели Керенский. Поскольку процесс мятежа и недовольства в российской армии достиг своего пика в недели, последовавшие за Октябрьской революцией, антибольшевистски настроенные офицеры, опасаясь быть растерзанными, если они останутся со своими подразделениями, в отчаянии пытались пробиться на территорию Дона, чтобы присоединиться к Каледину. Получила распространение известная поговорка «с Дона выдачи нет». Другими словами, считалось, что, попав на казачий Дон, оставившие фронт могли быть уверены, что их не выдадут врагам – большевикам.

В частности, это относится ко многим старшим военным офицерам, арестованным при ликвидации корниловского выступления (включая самого генерала Корнилова). Генералам Лукомскому и Деникину удалось бежать в начале декабря из Быхова. Последний начальник штаба и бывший главнокомандующий русской армией Алексеев уже ждал их в Могилеве. Собравшись вместе, эти офицеры пытались создать, наряду с специфически казачьими войсками Каледина, ядро общероссийской вооруженной силы, так называемой Добровольческой армии, которая могла бы вступить в борьбу против большевизма по всей России в целом. В дополнение к армейским генералам в ряд антибольшевистски настроенных политических фигур в штаб-квартиру Каледина (в последующие недели после начала революции) попали представители так называемого «Московского центра» – либерально-консервативной политической группировки, заметную роль в которой играла кадетская (конституционно-демократическая) партия. Эти политические деятели стремились соответствовать принципам Добровольческой армии путем создания новой всероссийской политической власти, которая могла бы объединить антибольшевистские силы по всей стране.

Это собрание известных российских военных и политических деятелей на Дону после успешного неповиновения Каледина Временному правительству, естественно, стремилось возбудить надежды и фантазии военных представителей союзников как в Петрограде, так и в Яссах (временной столицы Румынии), которые отчаянно искали какое-то ядро, вокруг которого возобновилось бы сопротивление немцам на Восточном фронте. Текущие события представляли особый интерес для британских военных и дипломатических представителей в Петрограде, чьи дореволюционные связи при дворе и в других консервативных кругах позволили бы им установить с Калединым тесный взаимный контакт. Интересно отметить, что корниловское выступление (декабрьское собрание русских генералов на Дону можно рассматривать просто как последующую фазу) уже было причиной некоторых трений и разногласий между британскими военными представителями в Петрограде и американской миссией Красного Креста. Томпсон и Робинс, будучи тесно связанными с эсерами, к которым принадлежал сам Керенский, были склонны симпатизировать умеренным левым в российском политическом спектре. Британские военные представители (если даже не само британское посольство в целом) явно сочувствовали Корнилову и его соратникам. 2 ноября, практически накануне переворота, Томпсон предпринял экстраординарный шаг, пригласив в свой гостиничный номер (очевидно, в целях военно-политического обсуждения) британского, французского и американского военных атташе, также политического и военного представителя Керенского. Встреча переросла в ожесточенный спор. Российские представители ушли в сильном раздражении по поводу замечаний, сделанных британцами, в частности – военным атташе генералом Ноксом[31]. Остальные не более чем развили громкое несогласие, британские и французские представители настаивали на том, что только военный диктатор типа Корнилова может спасти сложившуюся ситуацию, Томпсон и Робинс (по-видимому, при поддержке генерала Джадсона) выступали за поддержку Керенского. В течение оставшейся части ноября и первой половины декабря, когда ведущие фигуры старого офицерского корпуса начали тяготеть к Каледину, вслед за ними к генералу стали тянуться и британцы. Перспектива того, что Каледин сможет выстоять против большевиков и немцев, представляла особый интерес для англичан в силу их особого интереса к ближневосточным делам и войне против Турции. Районы, прилегающие к Дону с юга, – Северный Кавказ, Кавказский горный хребет и Закавказье – пролегали в непосредственной близости от турецкого фронта. Ситуация в них, пусть даже сложная и нестабильная, тем не менее повсюду отмечалась признаками тенденций к автономии и антибольшевизму, что давало некую надежду на сохранение этих регионов от большевистских рук и удерживания в интересах дела союзников. В этом случае сильная позиция британцев смогла бы получить значительную стабилизацию как против турок на Ближнем Востоке, так и против немцев на Балканах, причем ключ к развитию этих возможностей, по-видимому, лежал в руках Каледина. Во всех же районах севернее Кавказского хребта ситуация была гораздо более сложной и менее обнадеживающей, чем указывалось в сообщениях союзников внешнему миру. С приходом к власти большевиков в Петрограде усилия и надежды союзников неизбежно направлялись на поощрение сепаратизма. Подобные настроения действительно существовали в южных областях страны, но, с другой стороны, и большевики действовали весьма активно, стараясь подавить политические импульсы, направленные на стремление к обособлению. В Донском регионе, традиционно известном как казачий, иммиграция «неказачьих» элементов дошла до такой степени, что казаки фактически остались в незначительном меньшинстве, причем «неказачья» недавно иммигрировавшая часть населения была мало заинтересована в казачьей автономии и скорее склонялась к общероссийским политическим взглядам. Кроме того, практически все рядовые российские вооруженные силы, даже включая некоторые казачьи части, становились все более недовольными влиянием большевиков. Вернувшись с фронта на территорию Дона, рядовые члены казачьих частей вернулись с фронта во время заключения перемирия и, таким образом, стали для Каледина скорее источником слабости и недовольства, нежели силы.

Не менее сложно обстояли дела и на Украине: Февральская революция вызвала здесь не менее сильные сепаратистские тенденции, особенно среди националистически настроенной украинской интеллигенции. Во времена Временного правительства в Киеве была создана региональная власть под названием Украинская центральная рада, которая безжалостно заставляла Временное правительство пойти на уступки ее требованиям о полунезависимом статусе, и к концу осени Раде удалось добиться (хотя бы на бумаге) утверждения высокого статуса местной автономии. Однако на самом деле Раде не хватало многих полномочий, необходимых даже для получения Украиной федерального статуса. Этот орган власти состоял из относительно небольшого круга интеллектуалов и не обладал эффективным административным аппаратом. Границы его полномочий были весьма расплывчатыми, а политическая привлекательность ослаблялась множеством факторов, в том числе и значительным числом неукраинских среди населения, и перетягиванием ими общероссийских, а не национально-украинских политических тенденций. Таким образом, авторитет Рады пребывал в шатком и слабом состоянии (если не сказать больше).

Сразу же после большевистской революции большинством ведущих политических деятелей Украины (в конце концов, они позиционировали себя социалистами) была предпринята попытка наладить какое-то сотрудничество между большевистской организацией на Украине и Радой, хотя эти политики проявляли гораздо больший интерес к национальному сознанию, нежели к классовому. Эта попытка не увенчалась успехом. Рада провозгласила себя (пусть на короткое время) единственным легитимным хранителем власти. В то время как советское правительство было готово теоретически признать право Украины называть себя независимой, между двумя политическими центрами быстро развивались трения. В конце декабря советское правительство установило конкурирующий коммунистический украинский режим с резиденцией в Харькове и вскоре после этого уже предприняло военные действия против Рады.

В Закавказье царила совершенно иная ситуация – позиция большевиков в этом регионе была наиболее слабой. Доминирующие политические импульсы исходили от национальных партий трех основных национальностей: грузин на севере и западе, азербайджанских мусульман на востоке и армян (многие из них являлись беженцами от недавних турецких преследований и депортаций) на юго-западе. Превосходный анализ развития ситуации в Закавказье (как и в некоторых других отдаленных районах) можно найти в недавней работе доктора Ричарда Пайпса из Гарвардского университета «Формирование Советского Союза» (Кембридж, 1954).

До осени 1917 года российские вооруженные силы, дислоцирующиеся на турецком фронте, прочно занимали свои позиции в пределах турецкой территории. Однако примерно во время большевистской революции эта армия начала постепенно разлагаться, и ее деморализованный рядовой состав в конце концов вернулся в Закавказье. Это событие было воспринято грузинами и армянами с большой тревогой, поскольку опасение вызывало не только вторжение русских дезертиров, способных нанести ущерб порядку в регионе, но и началу преследования со стороны турок. Даже восточные мусульмане (азербайджанцы), несмотря на их сильные протурецкие симпатии и поэтому в меньшей мере опасавшиеся турецкого вторжения и достаточно искренне заинтересованные в сохранении порядка, были готовы сотрудничать с соседями в направлении создания отдельной региональной власти. Элементы автономного регионального управления, охватывающего все три национальности, существовали еще в период Временного правительства, а теперь, сразу после захвата власти большевиками в Петрограде, эти элементы были усилены и объединены во временное региональное правительство под названием «Закавказский комиссариат». После роспуска Учредительного собрания в январе 1918 года Комиссариат получил подкрепление в виде собственного Законодательного собрания, представительство в котором основывалось на результатах выборов в Учредительное собрание. Таким образом, большевики Закавказья практически не обладали народной поддержкой (за исключением дезертировавшей армии) и рассматривались большинством как «временные гости» в регионе. На декабрьских выборах в Учредительное собрание большевики получили лишь 4,3 % и тут же предприняли неудачную попытку захвата власти с помощью интриг и силы, что еще сильнее ослабило их влияние в Тифлисе.

Эти центробежные тенденции осенью 1917 года представлялись для западных держав наибольший интерес с точки зрения их сопротивления большевикам. Давайте теперь рассмотрим развитие политики союзников в отношении этих центров. Англичане и французы были первыми, кто проявил серьезное внимание к возможностям, открывающимся в связи с существованием этих центров сразу после твердого «нет», сказанного ими Октябрьской революции. Происхождение и точный характер британской политики в отношении Каледина и Украины трудно определить в отсутствие опубликованных британских официальных документов, относящихся к этому периоду. Правительство Великобритании и его военные представители в Петрограде, по-видимому, очень скоро после революции приняли решения об оказании всяческой возможной поддержки Каледину, хотя достаточно трудно предположить, в каком именном виде такая помощь может быть оказана ввиду изоляции огромной территории от большей части союзного мира. В своих мемуарах Ллойд Джордж рассказывает, что в какой-то момент в ноябре британские военные представители в Румынии рекомендовали направить к Каледину французско-британскую военную миссию вместе с одновременным предоставлением крупной многомиллионной финансовой поддержки (из «Военных мемуаров» Ллойд Джорджа). Эта рекомендация совпала с предложением полковника Хауса Ллойд Джорджу, что Румыния «должна стать объединенным местом сбора польских и казачьих войск, готовых продолжать сражаться» (из дневниковой записи Хауса от 20 ноября). Эта идея, по-видимому, была дополнительно обсуждена британцами в конце ноября с премьер-министрами Франции и Италии на Парижской конференции, и отправка военных представителей из Румынии в Россию была принципиально одобрена.

Совершенно ясно, что британцы, симпатизируя в целом идее оказания помощи Каледину, в то же время не могли не учитывать опасность поставить себя в состояние открытой войны против большевиков и подтолкнуть последних к ненужной близости с немцами. В протоколе заседания военного министерства Соединенных Штатов, состоявшегося 22 ноября незадолго до отъезда премьер-министра в Париж, открыто признавалось, что «…любой открытый шаг, предпринятый против большевиков, может только укрепить их решимость заключить мир и может быть использован для разжигания антиамериканских настроений». Также ничего не было известно и о действующей официальной позиции, оправдывающей на данный момент американскую поддержку как Каледина, так и любого другого политического лидера, который смог бы гарантированно обеспечить правопорядок в России.

При изучении мемуаров Ллойд Джорджа складывается впечатление, что у британского кабинета министров не было единодушия. В любом случае и сам премьер, и министр иностранных дел Артур Бальфур крайне неохотно шли на какой-либо решительный разрыв с большевиками. Эта точка зрения была четко изложена в меморандуме, подготовленном Бальфуром несколько позже (9 декабря) для представления на заседании кабинета министров (сам министр присутствовать на этом заседании не смог). В любом случае Бальфур вполне реалистично признавал, что ничего нельзя сделать для удерживания России в войне, однако еще более важным представлялось проследить за тем, чтобы Германия извлекла из перемирия как можно меньше экономических выгод. Безусловно, Россию было бы нелегко захватить, но в сложившейся ситуации не меньшее значение составляло и то, чтобы не толкать большевиков в объятия Германии.

«Отдав Россию в руки немцев, мы ускорим организацию страны немецкими официальными лицами по немецким образцам. Мне кажется, ничто не может быть более фатальным как для непосредственного ведения боевых действий, так и наших послевоенных отношений. Простое перемирие между Россией и Германией может в течение очень многих месяцев не способствовать сколько-нибудь значительному удовлетворению экономических потребностей немцев из своих источников. Наша основная задача – продлить этот период как можно дольше всеми доступными нам средствами, и никакая политика не была бы более фатальной, чем дать русским повод приветствовать в своей среде немецких чиновников и немецких солдат как друзей и избавителей. Поэтому по состоянию на начало декабря можно было бы с полным правом сказать, что британский кабинет, хотя и был крайне заинтересован в судьбе Каледина и склонен сочувственно воспринимать призывы своих собственных военных представителей оказать ему немедленную помощь, опасался любого столь радикального курса, который мог бы преждевременно или без необходимости отдать большевиков в руки немцев» (из «Военных мемуаров» Ллойд Джорджа).

Результатом дискуссий стал вывод о том, что официальное признание не могло быть распространено на Каледина, но это решение не исключало неофициального расширения помощи, как было рекомендовано и одобрено Парижской конференцией. Таким образом, примерно 7–8 декабря британское правительство тайно уполномочило своих агентов оказать определенным антибольшевистским лидерам России и Закавказья, продолжающим противостоять Германии и Турции, крупную финансовую помощь. Насколько можно понять из доступных зашифрованных записей, это означало многомиллионное предложение, которое должно было быть передано через британских представителей в Румынии любым русским подразделениям, готовым оказывать сопротивление на юго-западных (украинском и румынском) фронтах. Эта акция Великобритании была предпринята тайно – о ней не поставили в известность даже французов; правительство Соединенных Штатов, по-видимому, узнало о ней только 19 декабря. Вскоре после этого решения в казачьем Придонье появились британские агенты, якобы осуществляющие закупки продовольствия. Британское посольство в Петрограде 23 декабря 1917 года опубликовало опровержение о том, что в Новочеркасске находятся британские офицеры, уточнив при этом следующее: «Если какой-нибудь британский эксперт и появлялся в ставке генерала Каледина, то исключительно с целью обеспечения доставки продовольствия для румынской армии и гражданского населения Румынии» (из статьи Фрэнсиса для прессы, 21–24 декабря 1917 г.).

Интерес Франции был сосредоточен в первую очередь, хотя и не исключительно, на Румынии и Украине. Возможно, это было естественным отражением обширного военного интереса Франции к Румынии и тесной связи между румынскими войсками и войсками русского Юго-Западного фронта. Французы, как будет видно позже, питали живые надежды на то, что поощрение сепаратистских тенденций на Украине могло бы содействовать разрыву с большевистским мирным движением и, таким образом, обеспечивало бы ее активное участие на стороне Антанты. Их интерес к Украине зимой 1917/18 года был мотивирован почти исключительно этими нереалистичными, но вполне понятными надеждами. Большевистские пропагандисты, всегда неохотно признававшие значение мировой войны для западных правительств, были склонны, конечно, приписывать эту французскую заинтересованность исключительно антисоветским предрассудкам идеологического характера и изображать его как зловещую империалистическую интригу против русской революции.

Правительство Соединенных Штатов, хотя и не проявляло какой-либо прямой заинтересованности в подобных вещах, также оказалось вынужденным исходя из необходимости военного времени предпринять некоторые действия от имени ядер антибольшевистской оппозиции на юге России и Кавказе. Первые призывы в этом направлении исходили не от петроградского посольства, где Робинс и Джадсон открыто противостояли антибольшевистской идее (при благоразумно бездействовавшем Фрэнсисе), а от генерального консула Саммерса в Москве и его тифлисского коллеги консула Ф. Уиллоуби Смита.

Консул Смит родился и вырос в американской семье, проживавшей в Закавказье, поэтому имел тесные личные связи со многими государственными деятелями, игравшими видную роль в тамошних политических событиях. Эта близость личного общения с местным сообществом не способствовала сохранению позиции отстраненности от местных событий. Даже в период Временного правительства чрезмерное рвение Смита и его склонность превышать свои полномочия беспокоили генерального консула Саммерса в Москве и советника посольства Райта в Петрограде. Теперь, после Октябрьской революции, Смит принялся бомбардировать Вашингтон длинными и довольно запутанными телеграммами о политических событиях в Закавказье и в соседних регионах с просьбами разрешить оказать финансовую помощь как новому закавказскому режиму, так и элементам по другую сторону Кавказских гор. Эти телеграммы сопровождались зловещими предупреждениями о том, что, если он не сможет действовать немедленно, сопротивление большевизму сразу же рухнет.

Рекомендации Смита основывались на той же концепции, которая, по-видимому, была распространена в британских военных кругах, проявлявших интерес к Ближнему Востоку и югу России. В телеграмме от 8 ноября он указал на преимущества, которые могут получить союзники в удержании линии от Уральских гор до Волги, а также от бассейна Дона до Черного моря, что позволило бы контролировать зерновые, угольные и нефтяные ресурсы всей России, оставив немецкой армии для борьбы с большевиками северные районы, не имеющие значительных запасов продовольствия и сырья. Логика и привлекательность этой концепции с точки зрения ведения войны были очевидны, но сама физическая проблема оказания помощи различным антибольшевистски настроенным властям превышала все мыслимые пределы.

К концу ноября послания Смита достигли такой степени интенсивности, что даже относительное спокойствие, сохраняемое Госдепартаментом, претерпело некоторое колебание. 26 ноября департамент наконец в первый раз отреагировал ответом на поток бесконечных телеграмм, в котором с несколько кислой миной постарался объяснить Смиту, что описываемая им финансовая поддержка в данных обстоятельствах может способствовать дальнейшему расколу России и Гражданской войне, а сам департамент не может поощрять тенденции ни в одном из этих направлений.

Ко всему прочему, запутанность ситуации усугубляли попытки объединить антибольшевистские центры к северу и югу от Кавказского хребта в единую правительственную единицу (как позже покажет история, приблизительно такое же положение дел в другом месте заставило правительство Соединенных Штатов с таким рвением на протяжении десятилетий поддерживать территориальную целостность Китая). Тем не менее взволнованный просьбами Смита Госдепартамент счел уместным передать их краткое изложение полковнику Хаусу в Париж и запросить его мнение. После бесед с британскими, французскими и итальянскими коллегами Хаус сообщил, что эти страны склонны поощрять закавказское движение, но тут же добавил, что лично он считает такую политику опасной, поскольку это «поощряет внутренние беспорядки ввиду отсутствия какой-либо определенной программы или какой-либо силы, с помощью которой эту программу можно поддержать».

Закавказский вопрос был поставлен в тупик советским подходом к заключению перемирия с немцами 2 декабря и аналогичным предложением, сделанным турками российскому командованию 5 декабря. До этого времени русская армия на Кавказском фронте обладала более высоким моральным духом по сравнению с остальными вооруженными силами России. Но эффект большевистской пропаганды после Октябрьского восстания сделал свое дело. Русский командующий, встретившись 5 декабря с французскими и британскими военными представителями, где присутствовал и Смит, сообщил, что предлагает вступить в переговоры с турками о перемирии на основе статус-кво, и предупредил, что не сможет удержать своих подразделений на позициях даже в случае заключения такого договора без перспективы финансовой помощи со стороны союзников. Отчет Смита об этом разговоре, полученный в Госдепартаменте 7 декабря, указывал на то, что правительство Соединенных Штатов должно было действовать немедленно, если только оно вообще собиралось действовать.

Некий подобный посыл исходил и от генерального консула Саммерса в Москве. 6 декабря он доложил в департамент о косвенных намеках со стороны генерала Брусилова, находящегося в госпитале, и генерала Алексеева, который на момент описываемых событий пребывал в Новочеркасске вместе с Калединым. И Алексеев, и Брусилов – выдающиеся и высоко ценимые офицеры российской армии, призвали американские корпорации и правительство поддержать антибольшевистский поход. Алексеев, кстати, вдобавок «настоятельно рекомендовал» в этой связи захват союзниками Транссибирской магистрали. Получение телеграммы Саммерса, пришедшей практически следом за последним докладом Смита в сочетании с очевидной нерешительностью полковника Хауса, остро поставило вопрос дальнейшей политики Соединенных Штатов в отношении России как проблему, которую игнорировать дальше не представлялось возможным.

Послание Саммерса было получено в воскресенье, 9 декабря. В тот вечер госсекретаря Лансинга посетил в его доме майор Стэнли Уошберн, с которым довольно подробно обсудил ситуацию в России. Уошберн, журналист и военный корреспондент по профессии, в свое время освещал Русско-японскую войну с российской стороны, а также последующую за ней революцию 1905 года. Действуя как военкор лондонской «Таймс» в первые годы Первой мировой войны (до 1917 г.), он комментировал события на Восточном фронте. Многие статьи Уошберна, появлявшиеся в периодических изданиях или книгах в Соединенных Штатах во время войны, были хорошо известны американской общественности. Весной 1917 года этот журналист был назначен помощником в железнодорожную миссию Стивенса, однако это назначение вскоре было перенесено в миссию Рута, прибывшую в Петроград почти одновременно с группой Стивенса. Другими словами, Уошберн выполнял функции помощника главы миссии Рута на протяжении всей ее поездки, поэтому в декабре 1917 года не был новичком на российской сцене. Вследствие богатого опыта журналист имел обширные личные знакомства со старшими генералами царской армии и, в частности, восхищался генералом Алексеевым, в штабе которого провел значительное время. Можно предположить, что, будучи давним корреспондентом лондонской «Таймс», Уошберн обладал и широким кругом знакомств в британских дипломатических кругах. Во всяком случае, он разделял острый британский интерес к лидерам русского офицерского корпуса как к возможному ядру сопротивления большевизму и немцам.

По-видимому, какой-либо записи разговора между госсекретарем и Уошберном не существует, но ясно, что последний с энтузиазмом отзывался об Алексееве и других военных деятелях, участвовавших в донском предприятии, и призывал к немедленному расширению всех возможных форм помощи. Очевидно, его слова произвели сильное впечатление на Лансинга, поскольку на следующий день, в понедельник, 10 декабря, он решил упорядочить свои мысли на этот счет (не только ради собственной пользы, но и для президента), в результате чего появился еще один меморандум, текст которого можно найти в официальной публикации документов госсекретаря.

Следует помнить, что прошла всего лишь неделя с тех пор, как Лансинг написал длинную пояснительную записку, защищавшую политику «ничего не делать». Отсюда можно предположить, что в течение последующей недели он продолжал энергично искать какой-то выход из возникшей дилеммы, а слова Уошберна стали подходящей подсказкой.

Госсекретарь начал с перечисления некоторых выводов, к которым пришел после тщательных размышлений:

1. Большевики полны решимости вывести Россию из войны; чем дольше они остаются у власти, тем меньше остается шансов на участие России в военных действиях.

2. Выход России из военных действий продлит войну на два-три года.

3. Если удастся сломить господство большевиков, российские вооруженные силы могут быть реорганизованы и стать важным фактором в войне к следующей весне или лету.

4. Каледин – единственное возможное ядро движения, способное вытеснить большевиков. Из этого вытекает дополнительный вопрос: какую именно поддержку мы должны оказать Каледину?

Изложив эти соображения, Лансинг продолжил развивать несколько необычный тезис о том, что «наибольшая опасность для движения Каледина заключается в его вероятном незнании американской политики и в убеждении, внушаемом немецкими и большевистскими агентами, что Соединенные Штаты признали власть большевиков» (Документы Лансинга за 1917–1920 годы. 1940). Далее госсекретарь перешел к обобщению имеющейся у него информации (явно полученной от Уошберна) о различных антибольшевистских военных деятелях России и предсказывал, что эта группа, «по всей вероятности, получит поддержку кадетов, а также всей буржуазии и помещиков» (там же). В заключение он просил предоставить возможность обсуждения этого вопроса с президентом после заседания кабинета министров, запланированного на следующий день.

При размышлении над этим документом, в свете последующих событий самым неблагоприятным образом контрастирующим с предыдущими рекомендациями недельной давности, невольно приходит мысль, что Государственный департамент предпочел Уошберна Балларду, поскольку журналист был включен в миссию Рута и пользовался особым расположением Лансинга как источник экспертных консультаций по российским вопросам. И все-таки в рассматриваемом вопросе госсекретарю было бы лучше посоветовать прислушаться к Балларду, чьи взгляды хотя и были, по общему признанию, менее приятными и обнадеживающими, но основывались на более широком знакомстве с политическими тенденциями в России в целом.

Между тем во временном промежутке между общественной презентацией меморандума и запрошенной госсекретарем беседы с президентом на правительство Соединенных Штатов продолжало нарастать давление с требованием осуществления каких-либо действий. Газета «Нью-Йорк таймс», вышедшая утром во вторник, 11 декабря, сообщала о поразительных успехах различных антибольшевистских группировок и содержала редакционную статью, озаглавленную «Надежда для России», призывавшую к расширению помощи Каледину и к американской интервенции во Владивостоке. Каледин, как писала «Таймс», был «таким же несомненным нашим союзником в духе рекомендаций, направленных госсекретарем в Белый дом накануне вечером». Здесь, конечно, возникает вопрос, не появилась ли эта редакционная статья, назвавшая большевиков «нашими злобными и беспринципными врагами», в результате влияния Уошберна. «Сопротивление Каледина большевизму, – отмечалось в статье, – показало, что России не суждено погибнуть ввиду борьбы благородных и интеллигентных народных патриотов». Если союзники договорятся о контроле над Транссибирской магистралью, а Каледин – над угольными месторождениями, «трудно представить, как большевики смогут осуществлять помощь и поддержку, которую они пытаются оказать Германии».

В течение утра госсекретарь выслушивал мнения своих главных помощников в Госдепартаменте. Между прочим, в ходе этих консультаций ими был составлен еще один меморандум под названием «Украинцы и казаки», по-видимому отсутствующий в архивах. Затем Лансинга посетила еще одна выдающаяся персона. Этот человек не служил в Государственном департаменте, но был заинтересован в обсуждаемом вопросе, и его визит вполне мог быть осуществлен по просьбе секретаря с целью получения совета. Чарльз Р. Крейн, известный состоятельный бизнесмен, путешественник и наблюдатель, обладающий широким кругозором, всегда проявлял особый интерес к великим ветвям человечества – китайцам, арабам и славянам, которые были наименее известны в Соединенных Штатах. Достаточно сказать, что в период с начала 1890-х и до конца 1930-х годов он посещал Россию в общей сложности двадцать три раза. Крейн был хорошо знаком со многими выдающимися академическими деятелями в области славяноведения, в частности – с Павлом Милюковым, бывшим профессором российской истории в Московском университете, а затем ставшим лидером Конституционно-демократической партии и первым министром иностранных дел во Временном правительстве, и с Томашем Масариком[32], в особенном представлении не нуждающимся. Преданный покровитель российских исследований в Соединенных Штатах, особенно в Чикагском университете, Крейн оказывал поддержку молодым ученым (в число которых вошел и будущий выдающийся профессор Сэмюэл Харпер[33]) и всегда испытывал к России глубокий и неизменный интерес. Один или двое из этих людей время от времени служили в Государственном департаменте (например, сын Крейна Ричард служил там во время описываемого визита к Лансингу).

Стоит заметить, что, придя 11 декабря на встречу с госсекретарем, Крейн, как человек, недавно вернувшийся из России, был единственным членом миссии Рута – надо отдать ему должное, – не разделявшим оптимизм последнего по поводу перспектив Временного правительства, что, однако, вовсе не означает его пессимизма в отношении судьбы Каледина. Среди американских чиновников, работавших в то время в России, ходили слухи, что Крейн, не афишируя этого, оказывал генералу частную финансовую поддержку. Как бы то ни было, Милюков, хорошо знакомый с Крейном, относился к одной из тех консервативных фигур, которые пребывали в штабе Каледина в течение нескольких недель после революции, и договоренность между ними не была неожиданной. Было бы разумно предположить, что Крейн также призывал правительство поддержать движение Каледина-Алексеева, как тесно связанное с Милюковым и партией кадетов.

К 8 часам вечера того же дня госсекретарь отправился в Белый дом, чтобы обсудить с президентом вопросы, представленные в меморандуме. Записи этого обсуждения не сохранилось, однако ясно, что в его результате было принято решение о желательности тайной финансовой поддержки генерала. Лансинг деликатно воздержался от изложения такого предложения на бумаге, но факт того, что оно появилось как полноценное решение в результате беседы с президентом, указывает, насколько далеко простирались рекомендации Уошберна и какое глубокое впечатление они произвели на госсекретаря. Другими словами, Вильсон и Лансинг признали, что в отсутствие официального юридического разрешения на прямое предоставление помощи со стороны правительства Соединенных Штатов непризнанному политическому режиму можно решить вопрос простым способом – «одолжить» деньги британцам или французам и позволить им передать их Каледину.

Соответствующая телеграмма была отправлена 13 декабря Оскару Т. Кросби – представителю министерства финансов в Совете союзников по военным закупкам и финансам. В ней сообщалась, что ситуация в России тщательно рассмотрена, и движение на юге и юго-востоке под командованием Каледина и Корнилова дает в настоящее время наибольшую надежду на восстановление стабильного правительства, а также на сохранение военной силы на германском и австрийском фронтах. Явной уверенности в победе Каледина не выражалось, но не исключалась и возможность успеха. В телеграмме было сказано, что следует поощрять любое движение, которое могло бы удержать Россию в войне, «даже если существует вероятность положительного результата». Кросби поручалось действовать со строгим соблюдением секретности. Как оказалось, это решение не привело к каким-либо прямым результатам. Поскольку британцы, как мы видели, уже самостоятельно санкционировали финансовую поддержку военных группировок на юге России, Кросби счел ненужным делать в этих условиях предложений по дополнительному финансированию (несколько позже он добавил, что передача любых крупных сумм сопряжена с почти непреодолимыми проблемами валютного обмена). Таким образом, насколько можно установить, решение об оказании помощи фактически не нашло практического воплощения, и никакие официальные американские средства никогда не предоставлялись в распоряжение какого-либо раннего центра антибольшевистской деятельности. С другой стороны, был создан принципиально важный прецедент для принятия последующих решений, связанных с интервенцией, способствующий еще более важному решению о политике в отношении России, независимо принятому несколькими днями позже французскими и британскими представителями на заседании Высшего военного совета в Париже.

Государственные деятели этих двух стран – лорд Альфред Милнер[34] и лорд Роберт Сесил с британской стороны, а также Клемансо и новый министр иностранных дел Стефан Пишон – с французской воспользовались общим присутствием в Париже и обсудили вопрос об отношении к различным политическим группировкам, борющимся за власть в России. Обсуждения состоялись 22–23 декабря. К этому времени Кросби передал свое послание и выразил готовность правительства Соединенных Штатов оказать финансовую помощь, которая была принята во внимание и была отмечена в отчетах французских и британских государственных деятелей в их дискуссиях. Результатом этих переговоров стало неофициальное соглашение о согласовании политики в отношении южных областей России, не находящихся под контролем большевиков, с особым учетом требований ведения войны против Германии. Соглашение было закреплено в меморандуме, подготовленном, по-видимому, министерством обороны Великобритании и одобренном соответствующими государственными деятелями (полный текст меморандума содержится в лондонской телеграмме № 8090 от 29 декабря 1917 г.).

Это британо-французское соглашение имело такое важное значение для политики союзников на предстоящий период, что его условия заслуживают более внимательного рассмотрения. Они предусматривали, что каждая из сторон «не должна сразу вступать в отношения с российским правительством напрямую, хотя могут это сделать неофициально по собственному усмотрению». Далее в меморандуме отвергалась идея прямой поддержки контрреволюционного движения против большевиков, хотя одновременно признавалась желательность «поддержания, по возможности, связи с Украиной, казачеством, Финляндией, Сибирью, Кавказом и т. д.». Цель войны поддерживала принцип самоопределения и «исключала применение аннексий или контрибуций». Меморандум подчеркивал важность обеспечения того, чтобы российские военные поставки и зерновые районы Украины не попали в руки Германии, а Закавказье было защищено от развития пантюркистского движения, навязывающего гегемонию Турции тюркским народам Центральной Азии. Документ подтверждал необходимость финансовой поддержки казаков и украинцев, причем отдельно указывалась желательность того, чтобы французы взяли на себя ответственность за предоставление этой поддержки Украине, в то время как британцы возьмут на себя «другие юго-восточные регионы». Меморандум подкреплялся «резолюциями» Высшего военного совета, подтверждающими опасность для военных интересов союзников любого полного успеха большевиков и выражающими мнение, что «членам альянса необходимо поддерживать всеми доступными им средствами все национальные группы, полных решимости продолжать военные действия». Как нетрудно заметить, двухстороннее соглашение поставило оба подписавших его правительства в положение по отношению к различным антибольшевистским движениям на юге России, аналогичное тому, которое уже было принято Лансингом и Вильсоном по отношению к Каледину. Но меморандум пошел несколько дальше в том смысле, что в нем оказались прописаны роли каждой державы в осуществлении общей политики.

В порядке осуществления общего соглашения Великобритания и Франция заключили секретную двустороннюю конвенцию, конкретно определяющую географические районы юга России, где каждая из двух держав будет предпринимать возможные действия. Закавказье и Северный Кавказ отводились для этой цели британцам, Бессарабия, Украина и Крым – французам. Это последнее положение, вероятно, отчасти было результатом влияния полковника Томпсона на Ллойд Джорджа (будучи в Лондоне проездом в середине декабря, Томпсон встречался с Ллойд Джорджем). В некоторых аспектах этого соглашения была заложена основа для последующего британского вторжения в Закавказье, а также позиции, которую следовало занять британцам в отношении сибирской интервенции. Аналогичным образом меморандум положил первоначальную основу французской интервенции на Украине в 1918 году. Таким образом, в обоих случаях последующее перемещение вооруженных сил союзников на территорию России представляло собой расширение первоначальной концепции меморандума, поскольку соглашение 1917 года предусматривало предоставление различных форм помощи антибольшевистским силам, действующим в соответствующих районах, но не высадку иностранных войск. У нас нет никаких свидетельств проведения официальных консультаций с правительством Соединенных Штатов в связи с заключением англо-французской конвенции; более того, ему даже не был предоставлен ее текст, однако Вашингтон был проинформирован через Кросби об общем характере соглашения. В своей книге «Мировой кризис. Часть V. Последствия» (Нью-Йорк, 1929) Уинстон Черчилль описывает содержание меморандума без указания полного текста. Также он упоминается и у Кросби в парижской телеграмме № 2955 от 27 декабря 1917 года. Русский историк-эмигрант Леонид Страховский в статье «Франко-британский заговор с целью расчленения России» (март 1931 г.) довольно мрачно изображает это соглашение, как выражение хищнической сущности британско-французского империализма. Рассмотрение обстоятельств, при которых оно было заключено, по-видимому, не подтверждает столь драматичного взгляда. Создается ощущение, что после завершения своих последующих ценных исследований истоков северороссийской интервенции, Страховский мог бы взглянуть на меморандум несколько иначе.

В то время как правительства союзников находились в процессе принятия этих мер, высокопоставленные американские официальные лица в России выступили с инициативой направления своих наблюдателей в рассматриваемые регионы. Перед чем продолжать развитие вопроса политики Соединенных Штатов к антибольшевистским группировкам, возможно, было бы полезно отметить кое-что из активности этих наблюдателей. 16 декабря генеральный консул Саммерс отправил одного из своих подчиненных, консула де Витта С. Пула, в Донской край якобы для изучения вопроса об открытии американского консульства в Ростове-на-Дону, хотя на самом деле – с целью установления контакта с Калединым и Алексеевым. Несмотря на беспорядочные условия поездки, Пулу удалось добраться до Ростова в течение нескольких дней, и 22 декабря он уже следовал в Новочеркасск, где находилась штаб-квартира Каледина. Его приезд в ставку генерала совпал с приездом французского военного представителя генерала Уше из французской военной миссии в Румынии. Сразу по прибытии Пул нанес визит вежливости Каледину и провел совещание с Алексеевым, Милюковым и Уше. На следующий день посланник генерального консула телеграфировал Саммерсу и рекомендовал немедленное предоставление финансовой помощи, предлагал надежные каналы, по которым она может быть направлена, и указывал, что это была совместная рекомендация Уше и его самого. Через четыре дня Уше получил сообщение от французского правительства, что оно готово выделить Каледину сумму в один миллион рублей. Присоединившись к французскому генералу, Пул информировал генерала Алексеева об этой новости. Вероятно, это решение французов показалось Пулу ответом на его (вместе с Уше) рекомендации, но, конечно, в первую очередь оно являлось результатом англо-французского соглашения, достигнутого в Париже 22–23 декабря. Остается лишь неясным, почему выполнение соглашения выпало на долю французов, а не британцев. Очевидно, формулировка самого соглашения была расплывчата в отношении донских территорий и между двумя правительствами вполне могла возникнуть путаница в ее толковании. По крайней мере, когда в штаб-квартире Каледина две недели спустя появился британский генерал, он сказал Пулу (согласно отчету последнего), что казаки вошли «в британскую сферу интересов». Консул понял эту фразу как некую «реорганизацию» с целью лишения немцев богатств Южной России и выражения протеста Турции (последнее – весьма интересная интерпретация англо-французского соглашения в британских военных кругах). Хотя французский грант и был обнадеживающим, он не удовлетворял реального валютного спроса, о чем Пул подчеркнул в своем послании Саммерсу. Несмотря на немедленные усилия по преодолению этой трудности, нет никаких свидетельств, что какая-либо значительная валютная сумма попадала лидерам казачьего движения вовремя, чтобы оказать им сколько-нибудь заметную помощь в сохранении своих позиций. Хотя участие Пула в этих сделках и не привело к серьезным последствиям, его действий оказалось достаточно для того, чтобы вызвать подозрения у большевиков. Карикатура в «Правде» от 5 января 1918 года изображала Каледина и украинскую Раду в виде обезьян, выступающих перед шарманщиком с надписью «Кадетская партия», в то время как Дядя Сэм в сопровождении своих французских и британских партнеров бросал им монеты.

Воодушевленный доказательствами поддержки союзников, Пул, изначально стремившийся к краткости визита, решил некоторое время оставаться в Придонье и наблюдать за дальнейшим ходом событий. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем он начал понимать, что ситуация далеко не так радужна, как он думал. 6 января 1918 года он упомянул в своей телеграмме об опасности, которую несет влияние большевиков на представителей молодого казачества телеграмма, а в другом сообщении от 14 января сообщал из Ростова Лансингу, что «с военной точки зрения позиция донского правительства прискорбно слаба». Вся Добровольческая армия, по его словам, насчитывала от 1500 до 2000 бойцов, в артиллерийских подразделениях практически отсутствовали боеприпасы, а всему предприятию угрожали как внутренние, так и военные действия, предпринимаемые большевиками. Стояло под большим вопросом, смогут ли казаки Каледина сыграть какую-либо серьезную военную роль против немцев. Тем не менее Пул пребывал в уверенности, что «если большевики все-таки заключат сепаратный мир, а представительства союзников покинут Петроград (обе гипотезы должны могли стать реальностью в течение следующих шести недель), Соединенным Штатам следует поддержать донское казачество, как единственное серьезное националистическое движение в России».

На самом деле Пул даже не представлял всей степени слабости предприятия, в которое ввязались генералы Каледин, Алексеев и Корнилов. Когда давление большевиков стало представлять реальную угрозу, казачество на местах показало себя весьма ненадежной опорой и стало подводить собственных лидеров. Отношения между Алексеевым и Корниловым становились все более напряженными ввиду отсутствия удовлетворяющего обоих разделения полномочий между этими двумя выдающимися российскими офицерами. Появление на сцене новых гражданских политических деятелей из антибольшевистских левых партий, в частности эсера Савинкова, еще больше осложнило ситуацию, привнеся старую политическую вражду в лагерь генералов и ослабив его политическую привлекательность для других.

Вернувшись на Север России в середине января, 26-го числа Пул уже находился в Петрограде с отчетом для Фрэнсиса. В силу обстоятельств, которые будут упомянуты позже, посол уже находился в состоянии проинформировать консула, что Вашингтон не намерен официально признавать какие-либо антибольшевистские силы в России. Прояснив таким образом политику Соединенных Штатов, Пул совершил вторую наблюдательную поездку на Дон, выехав из Москвы 7 февраля и проехав некоторое расстояние в вагонах, предназначенных для перевозки скота. Он прибыл на место приблизительно 10 февраля, оказавшись в нескольких километрах от Ростова. На этом его путешествие подошло к концу – к этому времени Каледина энергично атаковали советские войска, действующие с территории Украины, и консул уже не смог продвинуться дальше большевистских позиций.

Положение генерала серьезно ослабло, в первую очередь из-за апатии и массового дезертирства в его собственной казачьей общине. Пулу пришлось провести три дня вместе с большевиками, атакующими укрепления Каледина. Именно в один из этих трех дней генерал, охваченный отчаянием от малодушия и предательства, которые его окружали со всех сторон, покончил с собой. Так и не сумев преодолеть боевые порядки большевиков, Пул был вынужден вернуться в Москву, куда прибыл 17 февраля. Несколько дней спустя так называемая Добровольческая армия под командованием генерала Алексеева (назовем так национальную силу, находящуюся в процессе формирования) начала отступление в сторону Северного Кавказа. Еще до конца февраля большевиками был взят Новочеркасск. С этим событием центр казачьего сопротивления, возникший на берегах Дона непосредственно сразу после успеха большевиков в Петрограде, фактически прекратил свое существование.

Пока Пул совершал свою первую поездку на Дон, посол Фрэнсис направил консула Дугласа Дженкинса в Киев для рассмотрения вопроса о возможности открытия в нем американского консульства и сбора информации о политической ситуации на Украине. Ранее Дженкинс служил в Риге, но был эвакуирован в Петроград, когда в конце лета этот город захватили немцы, и, таким образом, был доступен для дальнейших назначений. Дженкинс покинул Петроград 12 декабря и проследовал в Киев через Москву. Из доступных документов не представляется возможным уточнить, когда именно он прибыл в Киев, но, по всей видимости, это должно было произойти примерно одновременно с окончательным разрывом между украинской Радой и большевиками (17 декабря). Консул получил от посла жесткие инструкции не предпринимать никаких самостоятельных действий в отсутствие дальнейших указаний сообщений из Вашингтона, поскольку это могло быть истолковано как признание Рады Соединенными Штатами. Оставаясь верным этому предписанию, Дженкинс воздержался от нанесения даже визитов вежливости украинским официальным лицам и просто тихо поселился в Киеве, как неофициальный американский наблюдатель и надеясь, что вскоре получит разъяснение Вашингтона, проясняющее его статус. Никаких комментариев Дженкинс так и не получил, но, к счастью, строгие инструкции Фрэнсиса избавили консула от участия в этой скандально-неприятной ситуации.

Когда во второй половине января военная ситуация стала совсем угрожающей и были приняты меры по удалению всех иностранцев из Киева, Дженкинс был вынужден обратиться к министру иностранных дел Украины Шульгину за разрешением остаться в городе. Оно было с готовностью предоставлено консулу без каких-либо неловких вопросов. За недели, проведенные в качестве киевского наблюдателя, Дженкинс стал свидетелем печальных зрелищ быстрого распада независимой власти в лице Государственной рады и провала предварительных попыток представителей союзников хоть как-то повлиять на ход событий на Украине.

В свою очередь, за развитием конфликта между большевиками и Радой с самого начала декабря с большим интересом следили французы и британцы, хватающиеся за любую соломинку в надежде спасти хотя бы часть Восточного фронта от развала, привнесенного большевиками. Мы уже видели, что 22 декабря британо-французским соглашением в Париже Украина была отнесена к сфере деятельности Франции. Но даже еще до его заключения представители союзников, в первую очередь французы, начали прибывать в Киев как из старого российского штаба в Могилеве, так и из военной миссии в Румынии. К одним из самых видных и активных представителей относился французский генерал Табуи[35], прибывший из Румынии почти одновременно с Дженкинсом. Этот генерал сразу же вступил в отношения с украинскими властями, и очень скоро ему было присвоено звание «уполномоченный Французской Республики при правительстве Украинской Республики», в качестве которого он официально представился министру иностранных дел Украины в начале января 1918-го. Под прикрытием этой внешнеполитической деятельности французские агенты фактически передали украинцам весьма значительные суммы (по независимым оценкам – около 50 миллионов рублей). По официальной советской версии, «…Франция предложила Раде заем в 180 миллионов франков на борьбу с советской властью» (Хвостов В., Минц И. История дипломатии в новое время. Л., 1945). Никогда еще политические субсидии не тратились столь катастрофически бездарно. Как только украинцы приняли деньги, австро-германское влияние в украинской столице приобрело доминирующий характер, оставляя у представителей союзников ощущение, что их безжалостно обманули.

Оглядываясь назад, трудно понять, на что рассчитывали союзники: события не могли развиваться иначе, поскольку военные и географические реалии давали немцам все реальные козыри в украинской ситуации. Сама же Рада, по словам частного американского наблюдателя, находившегося в то время в Киеве, была «слабой, скомпрометированной отношениями с большевиками и австрийцами, лишенной надежной военной силы и искусственно демонстрирующей якобы растущее влияние при отсутствии народной поддержки» (цитируется письмо Саммерсу от Э.Т. Хилда, представителя Христианской молодежной ассоциации).

Как полагал этот наблюдатель, порядок мог быть восстановлен только Антантой или блоком Центральных держав. Но у Антанты не было реальных средств влияния на ситуацию, следовательно, исходя из простого метода исключения преимущество оставалось за Германией. С начала января события принимали все более неблагоприятный с точки зрения союзников оборот. Когда в начале января возобновились мирные переговоры в Брест-Литовске, Рада, не желая быть представленной там большевиками, направила на них своих собственных представителей. Подобное установление дипломатических контактов с Центральными державами сопровождалось постепенным устранением из украинского правительства чиновников, подозреваемых в просоюзнических настроениях. Украинские делегаты приступили к переговорам о сепаратном мире, в силу чего австрийско-германское влияние уже не могло ослабнуть и не стать в Киеве доминирующим. Пока продолжались переговоры, большевики, установившие конкурирующий украинский режим в Харькове, предприняли военную акцию против Киева под руководством отъявленного авантюриста левого эсера подполковника Муравьева, бывшего начальника охраны Временного правительства, а затем «примкнувшего к революции» главнокомандующего войсками Петроградского военного округа. Киевскую акцию не следует рассматривать как обычную военную операцию, сравнимую с проводимыми на фронтах Первой мировой войны. Под командованием Муравьева находился лишь разношерстный отряд численностью в 600–800 солдат, но в условиях хаоса и социального разложения, охвативших Украину в начале 1918 года, этого было достаточно. Ожесточенные бои в Киеве и его пригородах начались 29 января и продолжались до 8 февраля, когда сопротивление Рады было окончательно преодолено и в городе установилась большевистская власть. Однако эти события не помешали подписанию германо-украинского договора в Брест-Литовске на следующий день. У руководящих чиновников Рады, вынужденных бежать из Киева, теперь не было иного выбора: им оставалось лишь сдаться на милость немцев и укрыться на удерживаемой ими территории.

Сразу отметим, что киевский триумф большевиков оказался недолог. Менее чем через две недели в результате срыва переговоров с большевиками в Брест-Литовске немцы возобновили наступление на Восточном фронте, а затем сразу же двинулись на Киев. При первых признаках их приближения представители союзников выехали из города 24 февраля, консул Дженкинс возвратился в Москву вместе со своими французскими и британскими коллегами. В первый день марта Киев пал, большевики изгнаны, а Рада временно восстановлена (естественно, будучи в полной зависимости от немцев).

Перед отъездом Дженкинс пережил несколько трудных дней. Боевые действия в Киеве между украинцами и большевиками в начале февраля носили самый жестокий и безжалостный характер. По оценкам консула, во время киевских событий было убито от 2000 до 3000 человек (включая сюда и жертв большевистских репрессий после захвата города). Артиллерийский снаряд прошил три комнаты дома, где проживал Дженкинс, но сам он не пострадал. Существовали некоторые опасения относительно репрессивных германских мер к представителям союзных держав, не успевших покинуть город, но они оказались неоправданными. С представителями альянса немцы обращались с полной любезностью и позволили им беспрепятственно уйти.

Никаких специальных американских агентов в Закавказье не направлялось, поскольку там уже было сформировано постоянное консульское представительство. После заключения англо-французского соглашения от 22–23 декабря почти сразу же в этот регион последовала отправка сильной британской военной миссии под командованием генерал-майора Денстервилля[36]. С этого момента ситуация в Закавказье стала зоной ответственности Великобритании. Британские мотивы в действиях британцев (по крайней мере те, которые они были в силах предпринять в то время) обобщались в их свежем официальном документе следующим образом:

1. Защита христианских армян от турецкой агрессии.

2. Сохранение как можно большей численности турецких войск на Кавказском фронте для ослабления их давление на Месопотамию и Палестину.

3. Контроль за панисламистской и пантуранской пропаганды во избежание беспорядков в Центральной Азии, Персии, Афганистане и Индии.

Перечисленные пункты иллюстрируют степень, в которой действия Великобритании в Закавказье были связаны с участием в войне Османской империи и защитой интересов Великобритании на Ближнем Востоке, нежели с идеологическими предубеждениями против большевиков или со схемами «раздела» России. Сразу же после заключения французско-британского соглашения Государственный департамент дал понять консулу Смиту в Тифлисе, что его единственная задача заключается в сохранении сформированного консульства и поддержании тесных контактов с британскими и французскими представителями, не более. Ему снова напомнили, что он не должен каким-либо образом связывать правительство Соединенных Штатов своими действиями. Несмотря на предостережение, постоянная обеспокоенность Смита той или иной проблемой и его активная самостоятельная деятельность продолжали вызывать беспокойство и у его российского руководства, и в Государственном департаменте. Райт и Саммерс не прекращали обмениваться тревожными письмами на этот счет. К началу марта глава русского отдела Госдепартамента был доведен до того, что послал отчаянную записку помощнику госсекретаря Уилбуру Карру, курирующему работу консульских отделов: «Не затруднит ли вас намекнуть известному г-ну С., что ему следовало бы тверже стоять на ногах и напоминать самому себе, скажем, семь раз в неделю, что он все-таки консул, а не президент палаты лордов?» К счастью, кипучая энергия Смита не успела принести никакого значимого вреда. С принятием на себя британцами «закавказской» ответственности Смит постепенно перешел к чему-то более похожему на обычную консульскую деятельность.

В течение декабря-января Лансинг остро осознавал опасности, связанные с любой формой фактического признания сепаратистских режимов. В этом отношении его взгляды, очевидно, совпадали с мнением президента, но снова, как как и в самом начале декабря, эти два государственных мужа разошлись во мнениях относительно допустимости публичного оглашения американской позиции. 8 января, в день выступления президента с речью из четырнадцати пунктов, ко всему прочему они обсудили возможность направления сообщения советскому правительству, более конкретно излагающего точку зрения Соединенных Штатов на проблему признания различных российских властей. Лансинг после дальнейшего обсуждения этого вопроса с советником Полком посчитал, что было бы лучше довести мнение Соединенных Штатов до сведения советских лидеров посредством публичного заявления. 10 января президенту был представлен проект документа, который, по мнению госсекретаря, был наиболее подходящим для этой цели. В частности, этот проект гласил:

«Хотя в настоящее время Россия, по-видимому, уже разделена или находится в процессе распада на отдельные политические группы, каждая из которых претендует на власть над частью территории страны, правительство Соединенных Штатов убеждено в продолжении доминирования духа демократии во всей российской нации. Руководствуясь этим духом, наша страна испытывает к России глубокую симпатию и верит в конечное воздействие своей сплачивающей силы на русский народ в целом.

Отдельные независимые органы власти, функционирующие в разных регионах, создают для правительства Соединенных Штатов ситуацию, заставляющую его сделать паузу, прежде чем официально признать какую-либо из этих властей правительством фактическим. Доказательства обладания определенной группой граждан правом осуществлять суверенитет над всей Россией должны быть по существу убедительными еще до признания. В противном случае иностранное правительство может быть с полным обоснованием обвинено в незаконном вмешательстве во внутриполитические дела чужой страны посредством признания доминирования той или иной группировки».

В оставшейся части заявления Лансинг подробно остановился на обязательности «полного проявления воли русского народа» в качестве предварительного необходимого условия для принятия решения о признании, а также на добрых чувствах Америки к России и ее бескорыстных мотивах в желании оказать любую экономическую помощь, которая только могла бы оказаться возможной. Президент, очевидно, не одобрил публикацию заявления, возможно, по той причине, что он не хотел ослаблять эффект своей речи из четырнадцати пунктов другим публичным заявлением.

Тем не менее в то же самое время французское правительство требовало от Госдепартамента изложить свое отношение, в частности выразить признание украинской Рады. 9 января была получена официальная нота от посла Франции в Вашингтоне о том, что французское правительство поддерживает де-факто отношения с Радой и «…полученные сообщения об австро-германских действиях в Киеве приводят к выводу о невозможности откладывать изложение четко определенной позиции по Украине… Генерал Табуи, – говорилось в ноте, – получил указание уведомить украинское правительство, что Франция рада признать его независимость». Одновременно посол интересовался, будет ли правительство Соединенных Штатов «склонным к подобному шагу». В ответе, отправленном 11 января (еще до того, как ему стала известна реакция Вильсона на предложенное публичное заявление), госсекретарь осторожно заявил, что «…правительство внимательно рассматривает ситуацию в целом, но пока не пришло к какому-либо решению относительно признания отдельных российских правительств». Однако четыре дня спустя, сообщая Фрэнсису о французском демарше, Лансинг пошел несколько дальше, прямо сообщив послу, что правительство Соединенных Штатов «…пока не склонно признавать какие-либо независимые правительства до тех пор, пока воля [российского] народа не будет выражена более определенно по этому общему вопросу» (из телеграммы № 1992 от 15 января). Таким образом, частное политическое решение, принятое по украинскому вопросу, выводило дело в разряд из общих решений. Хотя в то время оно и не было обнародовано, но создавало важный прецедент для будущих проблем подобного рода, порождаемых сложными обстоятельствами русской революции и Гражданской войны.

Отношение Соединенных Штатов к ранним центрам антибольшевистской политической деятельности можно резюмировать следующим образом. В течение короткого периода, то есть в то время, когда отнюдь не было уверенности в том, что большевики смогут и дольше удерживать власть, лидеры американского правительства рассматривали возможность оказания тайной финансовой помощи Каледину через Англию и Францию в надежде восстановления России как военной силы на Восточном фронте. Ввиду того что обстоятельства оказались неблагоприятными, такая помощь так и не была оказана, а фактическое признание любого сепаратистского режима никогда не рассматривалось Вашингтоном серьезно.

Решения Соединенных Штатов по подобным вопросам должны были приниматься по мере необходимости и основываться на правдоподобной информации, которая на практике почти неизменно оказывалась необоснованной и устаревшей. Возможности, имевшиеся в распоряжении правительства Соединенных Штатов в конце 1917 года для отслеживания запутанного потока событий, вызванного крушением царской системы, совершенно не соответствовали реальным потребностям американских политиков. Если в таких обстоятельствах правительство Соединенных Штатов ухитрялось сдерживаться в рамках ограниченных обязательств, невыполнение которых не причиняло серьезного ущерба или затруднений, то это происходило только благодаря инстинктивному благоразумию и осмотрительности государственных деятелей в Вашингтоне, знающих о ненадежности имеющихся отчетов, но отказывающихся поддаваться панике или испугу, побуждающим к безудержным действиям. В свете истории их осторожность кажется более оправданной, нежели частое проявляемое нетерпение их подчиненных.

Глава 10. Дело Калпашникова

Этому сэру Фрэнсису придется нарушить свое золотое молчание…

Из выступления Троцкого в Александрийском театре, Петроград, 21 декабря 1917 года

Следует напомнить, что после инцидента с Джадсоном американский посол в Петрограде попросил у Вашингтоне подтверждения, что запрет, наложенный на контакты с советскими властями, распространяется на членов миссии Красного Креста, а также на сотрудников регулярных военных и информационных учреждений. Телеграмма с таким запросом была отправлена 12 декабря. События, которым посвящена эта глава, послужат описанию обстоятельств, при которых был получен ответ, и причин, по которым он был, по сути, проигнорирован. К 15 декабря этап германо-советских переговоров, начатый 3 декабря, был фактически завершен. Подписанное соглашение предусматривало прекращение военных действий до 14 января 1918 года и предполагало, что обе стороны немедленно приступят к следующему этапу, предусматривающему заключение полноценного мирного договора.

Через два дня, 5 декабря, первичный этап был прерван и советская делегация была возвращена в Петроград, главным образом из-за того, что большевики еще не решались заключить сепаратный мир и хотели посмотреть, есть ли шансы на революционное развитие событий в капиталистических странах либо на объединение западных держав за мирное движение. В связи с этим еще 7 декабря в «Известиях» был опубликован проект соглашения о перемирии в том виде, в каком велись переговоры до этого момента (в основном такой же, как и в окончательном соглашении, но без военно-морских статей и раздела, касающегося братания между войсками). Троцкий официально сообщил эти условия правительствам союзников в ноте от 6 декабря, доставленной в тот же день в американское посольство в Петрограде. В этот документ Троцкий включил описание предлагаемых условий, включая вводящий в заблуждение пункт о том, что перемирие должно быть поставлено в зависимость от германского обязательства не перебрасывать войска с Восточного фронта на Западный. Большевистский лидер указывал, что у правительств союзных стран было достаточно времени, чтобы определить свое отношение к мирным переговорам, и призвал их заявить, готовы ли они присоединиться к переговорам, а в противном случае «…открыто объяснить всему человечеству, ясно, точно и определенно, во имя каких целей народы Европы должны проливать свою кровь на четвертом годе войны» (краткое изложение условий перемирия приведено в книге Джуды Л. Магнеса[37] «Россия и Германия в Брест-Литовске: Документальная история мирных переговоров». Нью-Йорк, 1919).

Нет никаких записей о том, что этой ноте когда-нибудь уделялось особое внимание в Вашингтоне или что она была каким-то образом официально признана. В отсутствие ответа от западных правительств советская делегация вернулась в Брест-Литовск, и 12 декабря прерванные переговоры возобновились. В пятницу вечером, 14 декабря, в Петрограде начали распространяться слухи о подписании соглашения. Его условия, как указывалось выше, уже были широко известны, фактическое подписание произошло на следующий день, но официальная публикация новости в Петрограде состоялась только в воскресенье, 16-го числа.

Сиссон, который, по-видимому, был первым, кто получил копию окончательного соглашения о перемирии, пришел к Джадсону уже после полуночи и, разбудив, показал ему текст. Генерал сразу же понял, что пункт о переброске войск не имел никакого смысла. «Русские обмануты! – воскликнул Джадсон. – Впрочем, как я и предупреждал Троцкого». Сиссон, более скептически относившийся к советской дипломатической этике, не был уверен, кто кого больше обманул – немцы Троцкого или наоборот, – и подозревал, что жертвой стал сам генерал. В своих мемуарах он ограничился лишь сухим замечанием: «Где-то здесь крылся обман».

С этого времени надежды генерала возлагались только на возможность того, что он сам называл «провалом» соглашения. Еще 6 декабря Джадсон рекомендовал, чтобы его заранее уполномочили на случай подобного «провала» выразить «дружескую признательность» Советам за их позицию и пообещать советским властям «все американские войска, которые Транссибирская магистраль только сможет перевезти» плюс «реального» железнодорожного советника (камешек в огород Стивенса), а также «крупномасштабную помощь любого другого характера». Остается неясным, что именно подразумевал Джадсон, используя термин «провал». Задолго до 23 декабря, то есть до объявления окончательных условий полного мира с Германией, генералу следовало прийти к выводу о наступлении психологического момента именно такого подхода к советской власти, однако, в соответствии с указанием президента, ему теперь ему было запрещено иметь прямые контакты с советскими властями. Несмотря на повторные просьбы Джадсона в военное министерство (в первый раз 15 декабря, а затем в конце месяца), он так и не получил разрешения возобновить свои связи в Смольном. «Бремя» контактов с советскими властями продолжало, как мы увидим, лежать на добровольных плечах Робинса.

Воскресным вечером 16 декабря, когда новость о перемирии распространилась по Петрограду, Робинс провел еще одну из своих частых встреч с Троцким. Последний заверил американца, что, если перемирие продлится сколько-нибудь долго, будет сохранен запрет на переброску войск (Робинс, похоже, не понимал, что формулировка соглашения оставляла немцам практически неограниченную лазейку в этом отношении), что не существует никаких опасных предпосылок для общения с немцами на коммерческой основе, а совместная комиссия, предусмотренная соглашением о перемирии, не разрешит никаких поставок военного имущества для Германии.

Эти дополнительные заявления со стороны советского министра иностранных дел, естественно, имели немалое значение для правительств союзников с точки зрения заключения перемирия. Робинс немедленно доложил о них генералу Джадсону, который предположительно передал их в военное министерство, но у нас нет никаких доказательств, что эти заявления когда-либо доводились до сведения посла или Государственного департамента.

Отказ союзников присоединиться к переговорам о перемирии в сочетании с продолжающейся неспособностью пролетариата западных стран свергнуть свои правительства самым ожидаемым образом поставил советских лидеров перед необходимостью готовиться в одиночку. Изолированному и неопытному режиму с разлагающейся армией предстояло встретиться в Брест-Литовске с грозными представителями имперской Германии. Эта встреча стала первым серьезным поворотом советской дипломатии, а за ней последовали свидетельства острого негодования со стороны Троцкого, направленного против представителей союзников в Петрограде. Складывается впечатление, что после того, как было принято решение о самостоятельном продолжении переговоров, люди из Смольного не видели причин, по которым они должны были продолжать соблюдение особой сдержанности к представителям союзников. Как британское, так и французское посольства испытывали в то время серьезные затруднения в результате недружественных действий со стороны советских властей.

Что же касается отношений с американцами, то Троцкий нашел искомую возможность в любопытном инциденте, произошедшем в связи с миссией Красного Креста. Этот казус получил название «Дело Калпашникова», представлявшее собой серию темных и запутанных событий в свете имеющихся письменных свидетельств (впрочем, как и любое подобное, так или иначе затрагивающее ход советско-американских отношений. Историки могли бы оставить без внимания этот сложный инцидент, суть которого не имела особой исторической ценности, но его значение для личностной игры на петроградской политической сцене и проливаемый им свет на специфику того времени таковы, что стоит попытаться размотать запутанный клубок, насколько это может быть сделано по прошествии почти сорока лет и в условиях до сих пор продолжающейся недоступности части доказательств.

Андрей Иванович Калпашников (упоминаемый в советской прессе как Калпашников-Камак) за два года до начала войны служил атташе царского посольства в Вашингтоне. По словам Фрэнсиса, одно время он даже был секретарем кабинета министров в России.

Когда началась война, Калпашников, находясь в это время в отпуске в Петрограде, отказался от своего дипломатического статуса и поступил добровольцем на медицинскую службу в 1-й Сибирский корпус. В ноябре 1916 года он был назначен главным комиссионером Американского общества скорой помощи сибирским полкам, непосредственно связанного с российским отделением Красного Креста, и получил назначение в Соединенные Штаты для чтения лекций и сбора денежных средств на покупку карет скорой помощи. Здесь Калпашникову удалось выручить определенную сумму, на которую было приобретено 72 машины Ford и 8 легких грузовиков Talbot. В 1917 году эта техника отправилась в Петроград в полуразобранном состоянии. Вместе в ней вернулся и сам Калпашников для руководства процессом сборки и дальнейшим распределением между полками Сибири. Случилось так, что из Нью-Йорка Калпашников отплыл на одном пароходе с Троцким. В Галифаксе британские власти сняли семью Троцких с судна, разделили и некоторое время продержали взаперти. Калпашников позволил британским офицерам безопасности использовать себя в качестве переводчика на допросе Троцкого. Этот факт по понятным причинам Троцкого возмутил, и вряд ли он забыл или простил Калпашникова в будущем.

Личный подтекст этого инцидента особенно болезненным: у Троцкого сложилось впечатление, что его арест и содержание под стражей при обстоятельствах, которые он находил одновременно унизительными и обременительными, были результатом доноса со стороны других пассажиров на борту. Он не мог не заподозрить Калпашникова в том, что он, по крайней мере, мог быть одним из доносчиков. Хотя никаких прямых доказательств не было, «Известия» от 25 декабря 1917 года не преминули заявить: «Полковник Калпашников вежливо предложил свои услуги этим жандармам и помог им допросить товарища Троцкого». Кстати, обвинение в доносе Калпашников весьма аргументированно опроверг. В своих записках из тюрьмы в 1918 году он утверждал, что служил переводчиком просто потому, что был единственным человеком на борту парохода «Христиания», хорошо говорившим как по-английски, так и по-русски. Его услуги, оказываемые в общей каюте второго класса, заключались в выполнении функций «переводчика для сорока человек, среди которых оказался и г-н Троцкий, которого до этого я даже во сне не видел».

По прибытии в Петроград Калпашников некоторое время прослужил переводчиком в Американской комиссии Красного Креста и, по-видимому, время от времени и у посла. Закупленные машины скорой помощи предположительно прибыли в конце лета, и он оборудовал в Петрограде помещения для их сборки. Затем, по до сих пор неясным причинам, он проследовал (все еще формально являясь представителем Российского Красного Креста) в Яссы, где располагалась не только штаб-квартира румынского правительства, но и миссия Американского Красного Креста в Румынии. Туда Калпашников прибыл в сентябре, где и оставался до самого окончания Октябрьской революции. Тем временем его машины все еще находились в Петрограде в процессе сборки.

Следует отметить, что румынская миссия Американского Красного Креста под командованием полковника Г. Андерсона в то время была полностью отрезана от доступа к западному миру и могла осуществлять с ним связь только через Россию. Таким образом, Американская комиссия в Петрограде служила Андерсону своеобразной точкой опоры и базой снабжения. Известие о свержении правительства Керенского и вероятности скорейшего выхода России из войны натолкнуло полковника Андерсона и Калпашникова на мысль, что машины скорой помощи вполне могут быть использованы в Румынии, а не оставлены в России, где в них больше не было необходимости. В любом случае Калпашников после встречи с королевой Румынии, значение которого осталось неясным, 8 ноября в спешном порядке покинул Яссы и прибыл в Петроград после полного приключений и опасностей путешествия примерно через десять дней. С собой он привез письмо Фрэнсису от Андерсона, содержащее просьбу о помощи посольства в вопросе доставки медицинского транспорта в Яссы и, по-видимому, добился положительных результатов (Национальный архив, досье посольства в Петрограде, сертификат на отправку поезда в Яссы от 14 декабря), а примерно в начале декабря Андерсон уже телеграфировал Дэвисону в Вашингтон с просьбой разрешить приобрести всю партию автомобилей (Национальный архив, недатированная телеграмма без номера, очевидно составленная Калпашниковым).

Чтобы понять остальную часть истории, мы должны на мгновение обратиться к ситуации в Яссах. Когда Бухарест был оккупирован Центральными державами 6 декабря 1916 года, румынское правительство и двор удалились в Яссы, где под защитой России были предприняты усилия по реорганизации и укреплению румынской армии. События 1917 года в России – политическая революция и распад российских вооруженных сил – стали катастрофой для румынского правительства: страна превратилась в изолированную территорию, беспомощную перед лицом военного давления, оказываемого Центральными державами. Позорное положение румынского правительства и двора осенью 1917 года, зажатого между немцами и большевиками, было особенно мучительно для Марии Румынской – внучки королевы Виктории по отцу и императора Александра II по матери. Новость о приближении мирных переговоров между большевиками и немцами ввело королеву и ее окружение в состояние панического отчаяния. 3 и 4 декабря, сразу после получения известия о депеше советских парламентариев, между королевой и представителями союзников в Яссах произошел ряд бурных совещаний, а среди последних – совещания, на которых обсуждались различные схемы эвакуации румынской королевской семьи вместе с частью румынской армии через юг России на Кавказ. Предполагалось, что сама королева, в конечном итоге, может быть перемещена на территорию Месопотамии, удерживаемую британцами. Части румынской армии могли затем остаться на Дону и присоединиться к Каледину для восстановления центра военного сопротивления немцам на Восточном фронте. Йейтс, военный атташе в Яссах, телеграфировал в Вашингтон 2 декабря: «Нынешний план состоит в том, чтобы вывести румынскую армию [по необходимости] на Кавказ и позже присоединить к донскому казачеству». Позже от него последовала еще одна телеграмма: «4 декабря план вывода румынской армии был представлен видным должностным лицам союзников и Румынии, в котором выдвигался аргумент, что надежда на успех на Юге России все еще сохраняется» (Национальный архив, хронологический файл телеграмм от военных атташе, Яссы, 1917–1918).

Глубоко заинтересованным и сочувствующим участником этих дискуссий проявил себя полковник Андерсон – настоящий виргинский джентльмен, обладающий огромным обаянием и немалой долей рыцарства. Ни один человек его происхождения и темперамента не мог бы не проникнуться столь драматичным и бедственным положением красавицы леди, а вдобавок еще и королевы. Эллен Глазгоу[38] в своих недавно опубликованных мемуарах едким и восхитительным пером описала свою собственную привязанность к некому полковнику С., которым мог быть не кто иной, как Андерсон до отъезда в Румынию, а также и последующие слухи о преданности этого С. румынской королеве и его планах по ее спасению.

За спиной полковника шептались, что он страдает манией величия и превратил миссию Красного Креста в воинское подразделение, другая инсинуация намекала на то, что более чем значительная часть денег Красного Креста тайно передана Румынии, третий корреспондент сообщал (не уточная источник информации), что доблестный полковник С. только и занимается тем, что пытается спасти королеву от большевиков и немцев. На все это можно сказать только одно: положение румынского двора действительно было катастрофическим, а горе королевы – острым и неподдельным. Что же касается чувств полковника к королеве, то они, безусловно, были романтическими и характеризовались преданностью, вполне соответствующей ее женственности и обаянию. Создается ощущение, что если романистка Глазгоу могла в то время ознакомиться с записями из собственного дневника королевы, касающимися полковника Андерсона, ее тревог стало бы намного меньше. Чувства Марии Румынской, по-видимому, ограничивались насмешливой оценкой его рыцарского внимания. Она с явным удовольствием излагала в дневниковых записях о том, до какой степени ей удавалось изматывать полковника, беря с собой на королевские визиты и другие протокольные мероприятия, но, с другой стороны, с искренней признательностью отзывалась о его дружбе в то действительно отчаянное время и подтверждала наличие безумных планов, разработанных Андерсоном и другими представителями союзников о переброске на юг России.

«У нас на ланче присутствовали министр Вопицка[39] и американский военный атташе капитан Уолтон, – говорится в дневниковой записи королевы от 3 декабря, – и, конечно, разговор шел о ситуации с учетом всех имеющихся шансов на ее исправление, на бегство, на оборону… Мы настолько находимся в полном неведении, что не можем строить никаких планов, не можем принимать никаких решений.» Далее следует запись от 4 декабря: «…бедная маленькая Румыния попала в самую жесточайшую из ловушек. но наконец появился мой друг, полковник Андерсон, который полностью согласен со мной в том, что касается сопротивления вторжению. План заключается в том, чтобы с частью нашей армии прорубить себе путь через юг России к земле все еще верных казаков. Только так я вижу наш побег.» (Мария, королева Румынии: История моей жизни. Нью-Йорк, 1935).

В этих тревожных обстоятельствах Андерсону пришла в голову идея отправить машины скорой помощи Калпашникова не в Яссы, куда они, вероятно, прибыли бы слишком поздно, чтобы принести пользу, а в Ростов. Что именно он имел в виду под дальнейшим использованием этих транспортных средств, не совсем ясно. В более позднем письме Фрэнсису Андерсон пояснил: «…Я заказал эти машины в Ростов в качестве меры предосторожности, чтобы мы могли отправиться на юг, если это будет сочтено необходимым» (Национальный архив, файл 800 посольства в Петрограде, из письма послу Фрэнсису от 3 января 1918 г.). Полковник, безусловно, имел в виду возможность того, что санитарные машины могут быть использованы для эвакуации его собственного персонала. Представляется весьма вероятным, что он рассчитывал и на возможность эвакуации королевы и ее окружения на Ближний Восток, хотя доказательств этого не существует. Также ничто не указывает на намерения Каледина использовать этот транспорт в каких-то военных целях.

В любом случае, придя к решению об отправке машин в Ростов, 5 декабря Андерсон отправил в Петроград две телеграммы, которым было суждено иметь весьма роковые последствия для Калпашникова и едва не для всего американского посольства. Первая, отправленная через петроградское посольство, содержала сообщение для самого Калпашникова: «…Следует предусмотреть возможность отправки всех автомобилей в собранном или несобранном виде в Ростов-на-Дону первым попавшимся поездом. Постарайтесь лично сопроводить их в Ростов. Я подготовлю для вас дальнейшие инструкции в Ростове или встречу вас там лично». Второе послание было адресовано в американское посольство в Петрограде. Полковник привлекал в нем внимание посла к первому сообщению для Калпашникова и добавлял следующую просьбу: «…Пожалуйста, предоставьте ему для указанных в нем целей необходимые денежные средства в размере до 100 000 рублей. Крайне важно, чтобы это было сделано немедленно. Прошу вас оказывать Калпашникову всяческую помощь в этом вопросе».

Позже, на той же неделе, полковник Андерсон направил Фрэнсису два письма, в которых объяснял свое желание отправить машины скорой помощи в Ростов. В одном из них он назвал в качестве главного мотива отправки собственное беспокойство о том, чтобы они «не попали в руки врага в случае дальнейшего вторжения». Андерсон писал, что майор Перкинс, входящий в состав его штабистов, «более подробно объяснит эти планы при доставке писем».

Поскольку Ростов-на-Дону был самым важным городом в регионе, находящимся под контролем Каледина, легко понять, насколько подобное предложение могло легко показаться подозрительному советскому уму частью попытки передать транспортные средства в руки антибольшевистских сил казачьему Придонью с целью дальнейшего использования в операциях против большевиков. На самом же деле к тому времени, когда Перкинс 10 декабря отбыл в Петроград, ситуация в Румынии сильно переменилась: планы королевы были отменены, а румынское правительство само решило добиваться перемирия с Центральными державами. Парламентарии, представлявшие как самих румын, так и небольшевистское российское командование, 6 декабря были направлены для переговоров с германо-австрийским военным руководством. С этого момента дальнейших боевых действий на этом участке фронта не проводилось. К 10 декабря стало ясно, что планы бегства румынского двора на Ближний Восток потеряли свою актуальность, что автоматически означало отсутствие потребности в немедленной эвакуации миссии Красного Креста. Перкинс, уехавший ночью 10 декабря, успел получить последнее устное сообщение Андерсона, что машины не должны отправляться в Ростов, а утром 11 декабря полковник подтвердил его, отправив в посольство в Петрограде еще одну телеграмму: «Ввиду изменившихся здесь условий не принимайте во внимание на мой исх. № 569 от 5 декабря. Подготовьте машины к отправке к прибытию Перкинса, который полностью проинструктирован».

Учитывая всю картину событий в Румынии, давайте теперь вернемся в Петроград и посмотрим, что же там происходило. Первые сообщения полковника Андерсона в Петроград об отправке транспортных средств в Ростов были отправлены в среду, 5 декабря. Судя по всему, они были отправлены либо открытым текстом, либо неконфиденциальным кодом (поскольку подлинные копии, по словам Сиссона, позже были предоставлены Робинсу для последующей передачи Троцкому). В любом случае мы можем предположить, что к дате их получения в посольстве советские власти, полностью контролирующие телеграф, были прекрасно осведомлены об их содержании.

Посольство в Петрограде так и не передало эти послания ни Калпашникову, ни в представительство Красного Креста и, по-видимому, ничего о них даже не сообщило. Телеграммы остались мирно покоиться в сейфах ведомства Фрэнсиса. Почему посольство задержало их передачу, до сих пор остается загадкой. Объяснялось ли это простой неэффективностью работы? Или медлительностью? Или существовал какой-то закулисный сговор с Робинсом, который помешал доставке? Мы уже никогда не узнаем ответа.

Калпашников, все еще пребывавший в блаженном неведении о новой схеме доставки транспортных средств в Ростов, продолжал добиваться их отправки в Яссы. В этом начинании ему было предложено обратиться за помощью к Робинсу и его коллегам. Комиссия Американского Красного Креста в Петрограде в то время готовила отправку поезда с различными припасами – одеждой, обувью и т. д. – в свою румынскую миссию. Автоматически встал вопрос – не могут ли автомобили Калпашникова, загруженные на 35 вагонов-платформ, быть включены в этот же поезд? 6 декабря Калпашников обратился на этот счет в Американскую комиссию, где получил крайне недружелюбный прием. По его словам, на следующий день, 7 декабря, помощник Робинса мистер Аллен Уордвелл[40] устроил ему форменный допрос, «как будто я был каким-то преступником, способным на сомнительные поступки». В частности, Уордвелл довел до Калпашникова, что Робинс подозревал его «в желании присоединиться вместе с автомобилями к войскам, сражающимся против максималистов». Более того, из воспоминаний Калпашникова следовало, что у него попытались выяснить имена и словесные портреты водителей автомобилей, из чего он сделал вывод о прямой причастности миссии к советской разведке.

Поскольку Комиссия Красного Креста еще не получила тексты телеграмм из посольства, трудно представить, откуда Робинс мог почерпнуть свои подозрения относительно транспортных средств, отправляемых в Ростов, если не от советских властей или через какого-нибудь информатора в канцелярии посольства. Робинс посещал Смольный два раза – 5 и 7 декабря. В последнем случае он обсуждал с Троцким вопрос об отправке эшелона с припасами в Румынию и в тот же день записал у себя в блокноте: «Телеграммы от Андерсона путаные и сбивают с толку». Возникает вопрос: о каких телеграммах шла речь в записях Робинса и где он мог их видеть, особенно с учетом заявлений Троцкого, что новость дошла до него позднее? Как следует из воспоминаний Сиссона, лишь 21 декабря Троцкий упомянул в одном из публичных выступлений, что к нему «две недели назад пришел полковник Робинс, чтобы договориться о беспрепятственном проезде поезда Красного Креста в Яссы». Во вторник, 11 декабря, Робинс снова упомянул в блокноте на «телеграмму Андерсона с плохим содержанием». Другими словами, вне всяких сомнений, он уже что-то знал о сообщениях полковника, касающихся машин скорой помощи.

В пятницу, 14 декабря, посольство, получившее третье сообщение Андерсона об отмене ростовских договоренностей, передало сразу все три сообщения в миссию Красного Креста и официально обратилось к советским властям с просьбой разрешить отправку поезда в Яссы, включая и транспортные средства Калпашникова. На следующий день, 15-го, последний получил от миссии копии телеграмм и таким образом впервые узнал о возникновении и последующей отмене плана отправки автомобилей в Ростов.

На следующее утро, в воскресенье, 16 декабря, майор Роджер Перкинс из штаба Андерсона по дороге в Соединенные Штаты добрался до Петрограда с инструкциями организовать окончательную отправку машин в Яссы. Его сопровождал русский помощник Андерсона, некто Верблюнский[41]. По прибытии в Петроград Перкинс немедленно позвонил в офис Красного Креста в отеле «Европа». Далее последовали три дня напряженных, горячих и сбивчивых совещаний между Перкинсом и руководителями миссии, прежде чем посланник Андерсона отправился домой через Сибирь.

Про то, что происходило на этих дискуссиях, можно узнать только из отчета миссии Красного Креста (судя по оставшейся доступной документации, касающейся этого дела, собственный отчет Перкинса мог содержать иную информацию). Теперь уже не было никакого вопроса об отправке транспортных средств в Ростов, но сам Перкинс уже не был уверен, следует ли, учитывая ситуацию в Румынии, вообще отправлять эшелон с припасами в Яссы. Тем не менее Робинс активно высказывался за отправку, и Перкинс, в конце концов, не пожелал включить в эшелон двенадцать машин скорой помощи, которые, по его мнению, могли понадобиться Андерсону в любое время для эвакуации собственной миссии. Теперь уже воспротивился Робинс, основывая свое мнение на высокой вероятности скорого начала Гражданской войны между большевиками и украинской Радой и считая невозможным отправлять вместе с другими припасами какие-то автомобили вообще. Очевидно, что подозрения, ранее связанные с отправкой автомобилей Каледину, теперь возникли в связи с их отправкой через недовольную Украину в Румынию. К вечеру 17 декабря между Перкинсом и Робинсом возникли серьезные разногласия, поскольку последний настаивал на том, что другие поставки могут быть продолжены, но автомобили следует исключить. Встреча закончилась тем, что Робинс покинул совещание, пребывая в сильном раздражении. Как он записал в своем дневнике, «день вышел гадким и трудным» – похоже, что Робинсу и Перкинсу удалось вывести друг друга из себя.

Во вторник, согласно отчету Красного Креста, полковник Робинс провел беседу с представителями российского правительства де-факто, в результате которой получил письменные инструкции, разрешающие отправку поезда из вагонов с одеждой и другими материалами для оказания помощи гражданскому населению, но без автомобилей (под «письменными инструкциями» подразумевалась записка Троцкого). Это решение было доведено до сведения Перкинса, которому оставалось лишь смириться с ситуацией. В ходе совещаний Уордвелл и Тэчер (еще один представитель Робинса), судя по всему, придавали большое значение вопросу о том, должны ли Калпашников и Верблюнский лично сопровождать поезд. В свое время, по словам Калашникова, сторонники Робинса «зашли слишком далеко, указав, что, если он и Верблюнский воздержатся от сопровождения, вопрос об отправке автомобилей может быть решен положительно» (из письма Калпашникова полковнику Андерсону от 19 декабря). Позднее это утверждение категорически опровергалось Робинсом. Наконец, они намекнули Перкинсу, что бывшему царскому офицеру Верблюнскому грозит арест, да и сам Калпашников находится ненамного в лучшем положении, не указав, естественно, источника своей информации. Перкинсу и Калпашникову было трудно судить о том, действительно ли трудности, с которыми они неожиданно столкнулись, отражали только отношение советских властей или же это было результатом враждебности и подозрительности со стороны самого Робинса.

Расстроенный и сильно встревоженный Перкинс покинул Петроград вечером во вторник, предварительно написав длинное письмо Андерсону, в котором сообщал о всех возникших трудностях, и оставив его Калпашникову для отправки. Кроме того, Перкинс предупредил Калпашникова и Верблюнского о возможной угрозе ареста. В свете этого предупреждения последний в тот же вечер отбыл в неизвестном направлении, разочаровав тем самым одновременно и тайных большевистских агентов, и собственного партнера, которого не стал посвящать в свои планы. Калпашников остался ждать своей неопределенной судьбы. Принимая во внимание его личное участие в допросе Троцкого в Галифаксе, у Калпашникова, очевидно, не было причин ожидать особой благосклонности.

К четвергу, 20 декабря, Калпашников, серьезно встревоженный предупреждением, полученным от Перкинса, очевидно, пришел к выводу, что единственным правильным шагом станет заказ отдельного поезда в обход миссии Красного Креста и вывезти автомобили (да и себя самого) из Петрограда как можно быстрее. Для этого требовалось содействие американского посольства, поэтому Калпашников отправился к американскому военно-морскому атташе капитану Уолтеру С. Кросли и рассказал всю свою историю. Каково было отношение самого капитана Кросли к этому делу, если оно и было каким-либо иным, кроме как отношение сочувствующего слушателя, неясно, но в любом случае он повел просителя на встречу с Фрэнсисом.

Калпашников и Кросли застали посла «курящим сигару в компании генерала Джадсона». Эти двое мужчин пребывали в совершенно мрачном настроении. Недавнее подавление большевиками первых попыток делегатов Учредительного собрания собраться в Петрограде (об этом позже) разрушило последние надежды правящих кругов Соединенных Штатов, что советской власти может быть положен конец юридически упорядоченными процессами. Накануне вечером Фрэнсис телеграфировал Лансису: «Вчера я впервые начал испытывать отвращение и отчаяние, поскольку в течение шести недель Россия позволяла большевикам сохранять контроль, поэтому воздерживался от переписки» (из телеграммы № 2117 от 19 декабря 1917 г., 21:00).

Вдобавок к этому разочарованию утренние газеты опубликовали еще одно пламенное обращение Троцкого, в котором он обращался к рабочим и солдатам воюющих стран: «…Вырвать вопрос о войне и мире из преступных рук буржуазии… это единственный путь к спасению для вас и для нас. Объединяйте свои ряды, пролетарии всех стран, под знаменем мира и социальной революции» (Ключников Ю., Сабанин А. Международная политика новейшего времени в договорах, нотах и декларациях. Литиздат НКИД, 1925).

Калпашников информировал посла об опыте Перкинса и о предупреждении последнего об угрозе ареста. Остальная часть разговора, в пересказе Калпашникова, была следующей:

«– Так чего же добивается Робинс? – спросил посол.

– Он хочет устроить скандал, – ответил я, – дискредитировать вас, а когда большевики станут достаточно сильными, чтобы их официально признали, – занять ваше место. – При этом я добавил, что это не только мое частное мнение, а так считает и множество русских в политических и военных кругах Петрограда.

– Каковы бы ни были его симпатии к большевикам, – продолжал Фрэнсис, – я никогда не признаю их и не буду иметь ничего общего с этими убийцами. Если когда-нибудь Соединенные Штаты и признают эту антидемократическую партию, на что, похоже, надеется Робинс, это произойдет только после того, как я уйду в отставку.

…Я заявил, что готов пойти на все ради правого дела, на что генерал Джадсон, настроенный более пессимистично и будучи уже настолько полон опасений, что видел возможность повальных арестов, заметил:

– Что мы будем делать, если они арестуют нас всех? Нет ничего веселого в том, чтобы сидеть в холодной крепости, в то время как большевики танцуют джигу с немцами над нашими головами.

Когда я встал, чтобы уйти, посол пообещал разобраться в моей проблеме, снова выразил неодобрение поведения полковника Робинса по отношению ко мне, а на прощание заметил, что в компетенцию сотрудников Красного Креста не входит решение подобных вопросов – они были направлены в Россию для выполнения другой работы» (Калпашников А. Пленник Троцкого. Нью-Йорк, 1920). Посол, по его собственному утверждению, выдал Калпашникову бумагу, удостоверяющую, что он отвечает за машины скорой помощи для использования миссией Американского Красного Креста в Румынии, и, окончательно прощаясь, предупредил, чтобы он не пытался вывезти свои автомобили из Петрограда без разрешения советского правительства. Калпашников, в свою очередь, заверил посла, что он добился такого разрешения. Фрэнсис встретился с ним в тот же день на чаепитии в квартире миссис Кросли, где Калпашников информировал посла, что отправит свой специальный поезд со всеми машинами в Яссы в восемь утра.

Несколько часов спустя, вскоре после полуночи в ночь с 20 на 21 декабря, Калпашников был арестован в своей собственной квартире. Арест осуществлялся отрядом латышских стрелков под личным наблюдением коменданта города (Петроград находился на военном положении) Благонравова[42]. Из этого обстоятельства ясно, что советское правительство проявляло значительный интерес к этому делу. Калпашников рассказывал, что Благонравов хвастался ему по дороге в тюрьму своими выдающимися революционными подвигами: «…Вы знаете кто я? Я знаменитый Благонравов. Вы, конечно, обо мне слышали. Я тот, кто подарил победу большевикам на улицах Петрограда и арестовал Временное правительство. Хотя у меня не было времени даже для того, чтобы закончить школу, весь мир должен знать о великих деяниях Благонравова…» (Калпашников А. Там же).

В комнате Калпашникова был произведен обыск и изъяты все документы. Среди этих бумаг нашлись и копии писем, которые он и майор Перкинс писали полковнику Андерсону по поводу автомобилей. Сам же Калпашников был заключен в Петропавловскую крепость, где ему пришлось пробыть несколько месяцев – до 3 мая 1918 года.

Пятница, 21 декабря, как записал Робинс в своем дневнике, началась с волнительных событий. Его водитель по имени Алексей появился во время завтрака с известием, что Калпашников арестован, а дом перевернут вверх дном. Для проверки новости немедленно отправили вездесущего Гумберга, а сам Робинс помчался к послу. На естественный вопрос Фрэнсиса о причинах ареста Калпашникова Робинс лишь смог пожать плечами – по крайней мере, так рассказывал сам посол. Однако из мемуаров Сиссона – а это более надежный источник – следует, что Робинс прямо сказал Фрэнсису, что обвинения против Калпашникова базируются на первой телеграмме Андерсона и на письмах, которые он и майор Перкинс написали полковнику Андерсону в Яссы (позже эти письма были полностью опубликованы в официальных «Известиях» как косвенные улики). Как далее пишет Сиссон, о содержании этих писем посольство ничего не знало, поэтому Фрэнсис и советник Батлер Райт решили пойти по пути максимальной откровенности – попытаться продемонстрировать Троцкому в частном порядке, что оснований для обвинений против официального американского посольства не существует, и, таким образом, предотвратить очередной публичный оговор: новость об аресте Калпашникова еще не успела попасть в печать.

Инструмент неофициального общения посольства с советским правительством существовал в виде Робинса, действующего от имени Красного Креста. Было решено предоставить Троцкому подлинные копии трех посланий полковника Андерсона в посольство, объясняющие все предполагаемые вопросы, которые могли возникнуть. Кроме того, Робинса снабдили своего рода «верительной грамотой», подписанной Батлером Райтом, в виде отдельного письма, уполномочивающего его «говорить от имени американского посольства», для исправления любого недоразумения, которое могло бы возникнуть в связи с делом Калпашникова. Отправка Робинса к советским властям означала отход посла от политики «отсутствия контактов», которую он сам и рекомендовал Вашингтону. Накал событий и живые опасения всего посольства за свою безопасность, по-видимому, отодвинули эту политику на второй план.

Встреча с Троцким состоялась во второй половине дня (не исключено, что он также пытался увидеться и с Лениным). О том, что именно происходило на этой беседе, судить достаточно трудно из-за противоречивости свидетельств. Позже посол сообщил в Государственный департамент, что Троцкий отказался принять объяснения Робинса. Как объяснял сам Фрэнсис, это произошло из-за того, что «посланник не мог заявить, что [он] был послан мной» (из телеграммы № 2132 от 22 декабря). Налицо некая экстраординарность этого заявления, особенно учитывая наличие письма, переданного утром Робинсу Райтом, в котором специально оговаривались его широкие полномочия «выступать от имени американского посольства». В любом случае тексты всех трех депеш, по-видимому, были переданы Троцкому, хотя они так были ему хорошо известны, а сам Робинс хорошо знал об этом факте. С другой стороны, передача посланий от имени посольства дала советским властям возможность трактовать полученную информацию официально.

В тот вечер (пятница, 21 декабря) Троцкий раскрыл всю историю в публичной речи, произнесенной в Александринском театре. Значительная часть выступления была посвящена инциденту с Калпашниковым. Робинс явно был предупрежден об этом, поскольку послал туда стенографистку, запись которой была сохранена Сиссоном и опубликована в его воспоминаниях. В этой речи Троцкий оправдывал действия Робинса, который, по его словам, «был лояльным и корректным по отношению к нам во всех своих отношениях» и никоим образом не был замешан в этом деле. Но при этом лидер большевиков резко атаковал Калпашникова, обвинив его в заговоре с целью доставки автомобилей в штаб генерала Каледина, и поддержал это обвинение ссылкой на телеграмму полковника Андерсона от 5 декабря с указанием доставить автомобили в Ростов-на-Дону, но при этом даже не упомянул более позднее сообщение, отменяющее этот приказ.

Создав таким образом у аудитории впечатление, что Калпашников был вовлечен в попытку помочь Каледину против большевиков, Троцкий обратил внимание на американское посольство и голосом, в котором, по словам Сиссона, «постепенно нарастало возмущение», вынес окончательный вердикт:

«…Здесь раскрыты нити, идущие от Калпашникова к Андерсону, и, вероятно, совершенно случайно [фальцетом] – от Андерсона к Фрэнсису! Этому сэру Фрэнсису придется нарушить свое золотое молчание, которое не нарушалось со времен революции. Он написал, что молчание – золото и, очевидно, принадлежит к дипломатической школе Бисмарка, но эти документы заставят его пустить в ход свое красноречие против клеветы, которая выдвигается против него. Они думают, что мы слишком слабы и должны проглатывать все подобные оскорбления. Но для нас революционное достоинство имеет первостепенное значение. Мы научили этому британское посольство, докажем и остальным, полагающим, что могут безнаказанно наступать нам на пятки. Такие вещи, как пожертвование в размере двух миллионов долларов Брешко-Брешковской за распространение ультрапатриотической литературы или подкуп российского полковника, чтобы он помог Каледину повториться! Пусть они поймут, что с того момента, как они вмешиваются в нашу внутреннюю борьбу, они перестают быть дипломатическими представителями. Они – частные контрреволюционные авантюристы, и тяжелая рука Революции падет на их головы! [Аплодисменты.]

Буржуазия не может всего добиться с помощью долларов. Мы либо погибнем, либо сохраним нашу честь в борьбе с германскими и союзническими империалистами. Отныне российские солдаты будут знать, что среди сторонников Каледина есть люди, являющиеся наймитами милитаризма Соединенных Штатов. Буржуазная совесть заставляет их встать в один ряд с теми, кто с оружием в руках выступает против пролетариата! Но пока мы живы, пока в наших жилах течет красная революционная кровь, мы не потерпим, чтобы наше революционное достоинство подвергалось сомнению с любой стороны!»

Докладывая об этой речи Государственному департаменту, Фрэнсис также процитировал слова Троцкого о том, что «посол, который вел себя таким образом, больше не посол, а авантюрист, и тяжелая рука революции с ним расправится» (из телеграммы № 2133 от 23 декабря).

Третья версия нападок Троцкого на Фрэнсиса в этой речи появляется в книге Калпашникова: «Посол Фрэнсис до сих пор хранил молчание и работал из темноты, передавая деньги, скорострельное оружие и другие военные материалы контрреволюционерам юга. Но теперь, когда все раскрыто, когда его главный агент заперт в Петропавловке, когда у нас в руках важные письма и телеграммы, доказывающие, что через своих агентов он поддерживал связь с генералом Калединым и всей ростовской бандой, пришло время дать объяснения и рассказать нам, что он и его правительство подразумевают под работой против русского народа. Я доведу это дело до победного конца и, если, не получу удовлетворения, без колебаний приму крайние меры и уничтожу всех американцев и прочих иностранных агентов, которые осмелятся замышлять что-нибудь против свобод, так дорого купленных нами для нашей страны!»

Какая бы из этих версий ни была правильной, не остается никаких сомнений в том, что Троцкий в своей речи в Александринке произнес крайне враждебные вещи по отношению к американскому послу.

По словам биографа Робинса Уильяма Харда (очевидно, что информацию он получил от самого Робинса), восторженная аудитория ответила на явное подстрекательство Троцкого криками: «Арестуйте Фрэнсиса! Повестить! Пристрелить!» Более того, следует отметить, что заявление Троцкого, включающее ряд совершенно ложных обвинений против посла, было сделано сразу после беседы с Робинсом и, несомненно, с Гумбергом. В своем блокноте Робинс сделал только одну запись: «Троцкий оказался ко мне справедлив…» – и тут же метко добавил: «До чего же неординарное это дело.»

На следующее утро (суббота, 22 декабря) в посольстве состоялось еще одно оживленное совещание. К этому времени посол был сильно обеспокоен своей личной безопасностью, и на то были веские причины. Троцкий вряд ли мог бы делать подобные заявления и возбуждать слушателей к такого рода чувствам, если бы серьезно не предполагал физического насилия против посла, вероятно, не со стороны самих советских властей, а в результате действий толпы при советском поощрении. Тем более что прецедент уже состоялся. Прошло менее трех недель с тех пор, как главнокомандующий генерал Духонин был растерзан толпой матросов на ступеньках своего личного железнодорожного вагона, в то время как его советский преемник Крыленко со стороны наблюдал за происходящим. Оскверненное тело генерала еще несколько дней после трагедии пинали ногами по улицам Могилева. Таким образом, у посла не было оснований полагать, что угрожающие заявления Троцкого являлись простым блефом. Очевидно, по совпадению собрание петроградских анархистов на следующий же день также потребовало, чтобы Фрэнсис «ответил своей шкурой» за задержание властями Соединенных Штатов некоторых американских радикалов, и утверждало, что у них есть средства и воля для воплощения этого требования в реальность. Вряд ли подобная обстановка могла способствовать чувству безопасности старого джентльмена.

Перед лицом такой ситуации посол решил опубликовать опровержение обвинений Троцкого, причем оно было подготовлено в тот же день. Это был добротно подготовленный документ, содержащий тексты двух других телеграмм, о которых Троцкий умолчал, и двух писем, направленных Фрэнсису 8 декабря, в которых полковник Андерсон объяснял, что его мысль об отправке машин скорой помощи в Ростов вызвана опасением их захвата немцами.

«Инструкции от моего правительства, – заявлял посол, – носят четкий и позитивный характер. Они запрещают любое вмешательство любого американского представителя в России во внутренние дела страны. Я скрупулезно соблюдал эти инструкции и, насколько позволяли мои полномочия, следил за их строгим соблюдением всеми, кто был связан с американским посольством или находился под его контролем. Обвинение в том, что я помогал Каледину, как и любой другой из многочисленных и разнообразных группировок в России, абсолютно безосновательно, и моего официального заявления на этот счет должно быть вполне достаточно, чтобы убедить всех в его правдивости и правильности».

На утреннем совещании 22 декабря, по-видимому, было решено еще раз отправить Робинса в Смольный для дачи объяснений по поводу дела и попытки добиться освобождения Калпашникова. Как назло, этим же утром из Вашингтона пришел ответ на запрос посла от 12 декабря о возможности контактов сотрудников Комиссии Американского Красного Креста с советскими властями, в котором, в частности, говорилось: «…Члены Красного Креста, работающие в униформе, безусловно, включены в инструкцию Государственного департамента от 6 декабря 1883 года, в соответствии с которой советуется действовать Робинсу». В переводе на простой язык это означало, что Робинсу не разрешалось вступать в контакт с советскими властями. Судя по всему, в то же утро и сам Робинс получил аналогичное предупреждение из штаб-квартиры Красного Креста в Вашингтоне и теперь находился перед трудным выбором. Если посол предложил бы следовать указанию Вашингтона, то он, Робинс, уже не мог быть ему полезен в попытке уладить дело Калпашникова и, таким образом, смягчить вполне реальную угрозу личной опасности, с которой столкнулся Фрэнсис. Но хотел ли сам посол в сложившихся обстоятельствах, чтобы Робинс воздержался от контактов со Смольным? Или все-таки следовало проигнорировать инструкцию (следует помнить, что ее первоисточником была президентская директива)? Отвечая на то, как решился этот вопрос, Уильям Хард процитировал слова посла, обращенные к Робинсу: «Не обращайте на это внимания, я беру ответственность на себя. Продолжайте ходить в Смольный, а инструкцию можете порвать». Сам Фрэнсис, давая показания перед следственным комитетом сената, подтвердил свои слова, правда в несколько менее драматичных выражениях: «Я сказал Робинсу, после получения телеграммы, запрещающей Красному Кресту „контакты“, что с его стороны было бы неразумно резко и с абсолютной полнотой прекращать туда визиты [в Смольный]… Более того, я сказал, что хочу иметь больше информации об их деятельности и буду стоять между ним и огнем» (Большевистская пропаганда. Сенатские слушания 1919 г.). Сиссон отметил в своих мемуарах, что использование послом Робинса в качестве посредника в данном случае было более важно для последнего, поскольку это узаконивало его переговорные отношения с Троцким. Посол сообщил сенаторам, что телеграфировал правительству по этому поводу, но ответа не получил. «В результате, – сделал вывод посол, – полковник Робинс продолжил поддерживать связь со Смольным.»

Таким замечательным образом Робинсу удалось в последний момент избежать действия вашингтонского запрета на контакты с советскими властями. С этого времени он энергично стремился к установлению ряда связей с советскими лидерами, которые казались ему одновременно необходимыми и желательными. Что касается дальнейших попыток Робинса прояснить дело Калпашникова в беседах с Троцким, у нас есть лишь косвенные их отражения из собственных отчетов полковника. Обстоятельства не позволяют утверждать, что эти отчеты обязательно были полными, а их отражения точными, а Фрэнсис указывает на то, что Троцкий отверг притязания Робинса на этот счет при первых двух визитах. Хард описал предполагаемую попытку Робинса обсудить этот вопрос с Лениным (он не указывает дату, но можно предполагать, что это случилось примерно 21 декабря):

«Он привык проходить в кабинет Ленина по пропуску, без вопросов, но на этот раз два солдата скрестили перед ним штыки. Робинс решил уйти и подошел к наружной двери, но и там наткнулся на скрещенное оружие. Через некоторое время ему в голову пришла действительно удачная идея. Пройдя через боковой маленький отдельный коридор, он наткнулся на дверь и, на мгновение задумавшись, ее распахнул. Это оказалась дверь черного хода в ленинский кабинет. Вождь оторвал взгляд от своих документов, и его глаза сузились. Он молча смотрел на Робинса.

– Я признаю, что дело о Ростове выглядит скверно, – быстро проговорил Робинс, – но могу все растолковать. Просто прошу вас, прежде чем вы нападете на американское посольство или Американский Красный Крест, дать мне шанс на объяснение.

Ленин по-прежнему молча смотрел с таким выражением лица, словно ему не терпелось возобновить чтение бумаг. Робинс круто развернулся на каблуках и покинул Смольный, полагая, что видел главный штаб большевиков в последний раз».

Далее Хард указывает, что только обнаружение писем Перкинса и Калпашникова к Андерсону спасло самого Робинса от серьезной немилости советских властей из-за этого инцидента. Интересно, между прочим, отметить, что отчет Харда, предположительно полученный из единственного источника – собственных заявлений Робинса Харду, аналогичен речи Троцкого в упоминании им только телеграммы об отправке машин в Ростов и игнорировании более поздней телеграммы об отмене этого решения. Как утверждает автор, Фрэнсис действительно передал Калпашникову 100 тысяч рублей, запрошенных в одной из телеграмм Андерсона, хотя в своем официальном отчете Госдепартаменту посол заявлял, что Калпашников никогда не обращался за какими-либо деньгами: «Я никогда не платил полковнику Калпашникову ни копейки ни для этой цели, ни для какой-либо другой, а он никогда не обращался ко мне за какими-либо средствами вообще».

Очевидно, основывая свое мнение на этих разногласиях, Хард продолжил утверждать: «…Невиновность миссии Американского Красного Креста в России и ее главы полковника Робинса была доказана документами. С другой стороны, документы подтверждали их причастность к румынскому делу (то же самое можно сказать и про американского посла)». Если версия истории, рассказанная Робинсом Харду в 1920 году, действительно верна, мы вправе предположить, что Робинс вряд ли мог стать эффективным защитником Калпашникова, Румынской миссии Красного Креста и посла Фрэнсиса в его беседах с Троцким.

Вечером 23 декабря Благонравов со своими людьми посетил штаб-квартиру петроградской миссии, где собрались Робинс и его помощники, и объявил, что грузовой поезд, от которого, по-видимому, уже были отцеплены вагоны с машинами скорой помощи, официально «арестован». Сделать это заявление якобы было единственной целью визита Благонравова: он не угрожал членам миссии и не проводил никакого обыска. Напомним, что этот поезд перевозил припасы для миссии Красного Креста в Румынии, которые Робинс пытался отправить самостоятельно. Теперь уже Робинсу пришлось беспокоиться о потере своего собственного поезда. Он умолял Благонравова об отсрочке хотя бы на день, чтобы выиграть время и еще раз обратиться к Троцкому. После нескольких добродушных подшучиваний Благонравов пообещал, что не предпримет никаких дальнейших шагов, пока не получит новых приказов. Наконец поезд все-таки «получил свободу» в канун Рождества.

В рождественское утро советские газеты опубликовали заявление посла, вслед за которым (согласно отчету самого Фрэнсиса) последовал «ряд неуместных вопросов, указывающих на сомнение в его искренности». К этому времени была получена еще одна телеграмма от полковника Андерсона, в которой еще раз объяснялось, почему он хотел, чтобы автомобили отправили не в Яссы, а в Ростов, а также причины отмены этого решения (телеграмма № 2154 от 28 декабря; также см. Известия. 1917. № 249. 25 декабря).

Между тем заключенный в Петропавловку Калпашников столкнулся с совершенно фантастическим набором обвинений, практически не имеющих никакого отношения к делу о машинах скорой помощи. Его обвиняли в передаче Каледину золота (само собой – американского) на сумму 13 миллионов рублей, в организации «в своей квартире» антиправительственного штаба заговорщиков, и, наконец (возможно, в другой ситуации это даже бы и польстило Калпашникову), в близости с Марией Румынской, которая под его влиянием обязала своего мужа Фердинанда I объявить войну большевикам. При этом Калпашникову весьма прозрачно намекнули, что у него есть три дня, в течение которых он должен был сделать признание, а противном случае его дела пойдут совсем плохо. Поскольку по прошествии трех дней он этого, естественно, не сделал, то теперь в течение многих недель продолжал испытывать особые муки полной неопределенности относительно своего собственного статуса и судьбы.

4 января 1918 года Фрэнсис сообщил американской миссии в Яссах, что освобождение Калпашникова может быть обеспечено под залог в 50 000 рублей. Посол полагал, что петроградское посольство не должно предоставлять эту сумму, добавив, что из-за «…нынешней деликатной ситуации Красный Крест не желает брать на себя ответственность, но, если вы пожелаете санкционировать и организовать перевод денежных средств, вопрос, по всей вероятности, будет решен» (из телеграммы № 291 от 4 января 1918 г. 15:00). У нас не имеется сведений о внесении залога; в любом случае Калпашников оставался в тюрьме еще несколько месяцев.

В конце февраля 1918 года дело Калпашникова еще более осложнилось, поскольку вместе с другим заключенным, известным русским монархистом, он предпринял эффектную и почти успешную попытку побега из крепости по обнаруженному ими подземному туннелю. От расстрела его спасла лишь агония советского правительства, порожденная переездом в Москву. После этого инцидента Калпашникова перевели в тюрьму с более жесткими условиями содержания в другой части Петрограда. 18 апреля он был лично допрошен Дзержинским, который, по собственным словам Калпашникова, сказал о самом серьезном внимании к его делу со стороны Совета народных комиссаров. Глава ЧК не преминул довести до заключенного, что по нему было проведено бесконечное число отчетов и расследований, поскольку это было «самое крупное международное дело изо всех, с которыми нам приходилось сталкиваться». Дальнейший ход этого разговора пересказан самим Калпашниковым:

«Дзержинский: Вы были связаны со всеми врагами пролетариата, которые не признают нашу советскую власть.

Калпашников: Но я работал в благотворительной организации с американцами.

Д.: Все иностранцы, включая американцев, настроены против нас, кроме Рэймонда Робинса. Вы хорошо его знаете?

К.: Полагаю, что знаю.

Д.: И что вы о нем думаете?

К.: У него не было права вмешиваться в политику вместо того, чтобы заниматься благотворительной работой, на которую был направлен.

Д.: Но он был единственным настоящим и преданным другом, который был у нас единственным, кто понимал наши цели, полностью нам сочувствовал и был готов поддержать наше правительство. Мы его очень ценим. Полное презрение, которое проявляли к нам другие американцы и иностранцы, вывело нас из себя и вызвало большие осложнения, которые едва не привели к большому кризису.

К.: Этот кризис, который, как я понимаю, стал причиной моего ареста. Он произошел четыре месяца назад, а я все еще нахожусь в тюрьме.

Д.: Вы правы. Наши отношения становятся намного лучше. Рэймонд Робинс рассчитывает вскоре уехать в Америку, чтобы объяснить американскому народу, что бороться с нами больше бесполезно. Лично я не вижу причин, мешающих вашему освобождению…»

Через несколько дней Калпашников был допрошен Урицким (будущим 1-м председателем Петроградской ЧК). Во время допроса в кабинет Урицкого неожиданно вошел Благонравов и был поражен, увидев, что Калпашников все еще находится в заключении. «Он прямо сказал, – продолжает Калпашников, – что мой арест был осуществлен с единственной целью – развязать скандал с американским посольством, причем главная мишень не я, а посол Фрэнсис. „Должно быть, кто-то особенно заинтересован в том, чтобы вы оставались в тюрьме, – заметил Урицкий, – поскольку конкретное расследование в Москве по вашему делу намеренно откладывается. Недавно я наводил о вас справки, и никто не может сказать ничего определенного. Я запросил документы по вашему делу, и они даже не знают, где они находятся, но вы по-прежнему числитесь американским заложником у советской власти“».

Десять дней спустя Калпашников был освобожден (по-видимому, Урицким под его личную ответственность). По этому поводу Урицкий, как говорят, признался Калпашникову: «…если бы правительство прислушалось ко мне, все американцы, с которыми вы работали, были бы арестованы и расстреляны».

Калпашников чудом избежал повторного ареста после убийства самого Урицкого – события, произошедшего несколько позже. Он спасся тем, что покинул страну по фальшивым документам.

Калпашников всегда приписывал свое длительное тюремное заключение влиянию Робинса, и это обвинение получило скрытую поддержку со стороны Фрэнсиса. В предисловии, которое бывший посол написал к книге Калпашникова, говорилось: «…Я снова и снова просил Рэймонда Робинса обеспечить освобождение Калпашникова, и его неизменный ответ сводился к тому, что он делает все возможное».

Рассказы Калпашникова о его тюремном заключении и других переживаниях изобилуют примерами, в которых он утверждает, что некоторые российские деятели намекали о работе Робинса на советскую разведку, однако вряд ли самого Калпашникова можно было причислить к беспристрастным свидетелям и принимать во внимание подобные утверждения.

В целом же доказательства, связанные со всем делом Калпашникова, слишком слабы, а в некоторых отношениях и странно противоречивы. Ни одна из двух сторон, по-видимому, не смогла вспомнить это дело в ретроспективе с какой-либо степенью точности. Посол в предисловии к книге Калпашникова допустил экстраординарную ошибку, обвинив Робинса в передаче Троцкому телеграмм полковника Андерсона, очевидно забыв, что сам отправлял их копии в Смольный 21 декабря. Более поздние показания Робинса оказались, как мы видели, не менее запутанными.

Инцидент с Калпашниковым лишний раз свидетельствовал, что в середине декабря 1917 года представителям Соединенных Штатов в Петрограде угрожала острая опасность ареста и преследования, если не хуже. С другой стороны, дело Калпашникова высветило неудовлетворительные отношения, преобладавшие среди самих сотрудников американской миссии, а также риски, неизменно таящиеся внутри любого раскола официальных сообществ за рубежом при решении вопроса полномочий работы с местными правительственными органами.

Глава 11. Первый Брест-Литовский кризис

Если правдивость – первое, что необходимо идеальному дипломату, то второе – это точность.

Гарольд Николсон. «Дипломатия». Нью-Йорк, 1939

Волнения и тревоги в предрождественские дни 1917 года вокруг дела Калпашникова оказались настолько захватывающими для главных американских деятелей Петрограда, что они несколько затмили в глазах этих джентльменов начало российско-германских мирных переговоров в Брест-Литовске.

Здесь следует напомнить, что условия перемирия, подписанные 15 декабря 1917 года, предусматривали прекращение боевых действий в течение месяца, а также немедленный переход к началу переговоров об окончательном мирном соглашении. Таким образом, советская делегация, с одной стороны, и делегации Центральных держав (Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции) вновь собрались в Брест-Литовске 20 декабря. Советскую делегацию возглавлял Иоффе[43], ему помогали Каменев, Сокольников и Карахан. Интересно отметить, что Иоффе покончил с собой, а Каменев, Сокольников и Карахан фигурировали в процессах чистки тридцатых годов. Во главе немецкой делегации стоял министр иностранных дел Германии барон фон Кюльман, а помощниками выступили господа фон Розенберг и фон Хеш, тоже из немецкого МИДа. Генерал-майор Макс Гофман, начальник штаба главнокомандующего Восточным фронтом, сидел рядом с Кюльманом, как воплощение всего огромного авторитета Верховного командования Германии. Хотя влияние Гофмана, конечно, было велико, но Кюльман, вопреки широко распространенному мнению за рубежом, тем не менее формально нес на себе всю ответственность за проведение переговоров.

Первое пленарное заседание этой встречи состоялось после полудня 22 декабря. В своем заявлении, впоследствии получившем самое широкое внимание в западных странах, Иоффе изложил советскую позицию. Повторив требование всеобщего «демократического» мира, основанного на положениях декрета, Иоффе перечислил следующие пункты, являющиеся основой для переговоров:

1. Не допускать никакой насильственной аннексии территории, захваченной во время войны. Войска, оккупирующие эти территории, должны быть выведены в кратчайшие возможные сроки.

2. Восстановить в полном объеме политическую независимость тех наций, которые были лишены своей независимости во время нынешней войны.

3. Национальным группам, не пользовавшимся политической независимостью до войны, должна быть гарантирована возможность свободно решать посредством референдума, присоединяться ли к какому-либо конкретному государству или быть независимым государством. Этот референдум должен быть организован таким образом, чтобы гарантировать полную свободу голосования всему населению данной территории, не исключая эмигрантов и беженцев.

4. В отношении территорий, населенных несколькими национальностями, право меньшинств должно быть защищено специальными законами, гарантирующими им культурную национальную независимость и, насколько это практически возможно, административную автономию.

5. Ни одна из воюющих стран не обязана выплачивать другим странам так называемые «военные издержки»; уже выплаченные компенсации подлежат возврату. Частным лицам, понесшим убытки в результате войны, будет выплачена компенсация из специального фонда, собранного за счет пропорциональных сборов со всех воюющих стран.

6. Колониальные вопросы должны решаться в соответствии с положениями пунктов 1, 2, 3 и 4.

После изложения этих шести пунктов Иоффе озвучил предложение об отказе от различных средств международного давления, не связанных с войной, таких как бойкот, блокада, экономические ограничения и т. д.

Следует отметить, что это заявление вполне воплощало уже знакомый принцип «мир без аннексий или контрибуций», который предписывал полную политическую независимость для тех национальностей, которые были ее лишены с начала войны, и предусматривал, что «национальные группы, не пользовавшиеся политической независимостью до войны», включая колониальные народы, должны определить свою собственную судьбу путем референдума. Эта позиция была, мягко говоря, несколько неискренней. Говоря о политической независимости и о таких вещах, как «референдумы», советские лидеры на самом деле имели в виду только политические права определенного класса – пролетариата. Только опыт мог доказать, что в отношении термина «народное представительство» его советское понимание радикально отличалось от западного. На Рождество, после серьезных внутренних разногласий между четырьмя делегациями Центральных держав и внутри самой немецкой делегации, ответ первых был завершен и официально представлен австрийским министром иностранных дел графом Черниным[44]. В целом казалось, что за основу обсуждения были приняты советские принципы. Исключение было сделано лишь для положения о национальных группах, не пользующихся независимостью до войны (немцы прекрасно осознавали далекоидущий пропагандистский характер этого условия и не были готовы оказаться связанными требованием подобного рода). Немецкий ответ содержал весьма важную оговорку о том, что не только Германия, но и союзники должны пойти на такой же шаг. Эта оговорка отражала решение Кюльмана пойти на заранее рассчитанный риск (не очень большой), что союзники никогда не согласятся вести переговоры на аналогичной основе. Если расчет Кюльмана срабатывал, то Германии не нужно было бы опасаться, что она сама когда-либо будет придерживаться соглашения.

Таким образом, давая ответ, немцы, случайно или намеренно, ухитрились намекнуть Иоффе и его соратникам, что их расплывчатое и общее согласие с формулой «без аннексий» означает, что они готовы после ратификации отдельного германо-советского мирного договора немедленно вывести свои войска из районов бывшей Российской империи – в частности, из большей части стран Балтии и Польши, попавших под немецкую военную оккупацию во время войны. Иоффе с ликованием «заглотил» эту новость и передал ее в Петроград.

Впечатление, которое у него сложилось, было, конечно, совершенно ошибочным. Немцы не имели ни малейшего намерения выводить свои войска из этих районов до окончания войны – то есть до окончания военных действий как с западными державами, так и с Россией. Даже в то время немецкие военные лидеры были полны решимости установить на востоке постоянный защитный пояс, охватывающий части этих территорий, что, по крайней мере, ограничило бы в пользу Германии политическую независимость ее жителей. У них и в мыслях не было отдавать эти территории России.

Когда немцам стало известно о том, каким образом их косвенный намек был истолкован советской делегацией, генерал Гофман, встревоженный серьезностью возникшего недоразумения, настаивал на том, что русских нельзя оставлять в таком заблуждении, и обязался лично разъяснить ситуацию Иоффе. Он выбрал для этой цели время обеда 27 декабря, где, сидя рядом с Иоффе за столом, заметил главе советской делегации, что «российская Польша, а также Курляндия и Литва уже выразили свою волю отделиться от России, и будущее этих территорий должно определяться через прямые контакты между их представителями и правительствами Центральных держав» (Die Aujzeichnutigen des Generalmajors Max Hoffmann. Berlin, 1929). Гофман настаивал, что такое территориальное распределение соответствует формуле «без аннексий» в том виде, как ее понимали немцы.

Это откровение поразило Иоффе, как удар грома. Опасаясь, что серьезно ввел в заблуждение советское руководство, послеобеденное время он провел в оживленных дискуссиях со своей делегацией. Конференция была созвана вновь на официальное заседание в пять часов вечера, и русские, чтобы оправдаться и официально заявить о позиции Германии, поспешно представили проект первой статьи возможного мирного договора, включающий конкретное обещание Германии, указывающее на готовность немедленно вывести свои войска из Польши, Литвы и Курляндии.

Немцы выдвинули версию, которая заставила бы русских признать, что жители этих территорий уже потребовали «полной государственной независимости и отделения от России» и, таким образом, сделали обязательство о выводе немецких войск неприменимым на этих территориях. Противоречащие друг другу инструкции, по которым действовали обе стороны, как и следовало, завели переговоры в тупик. Немецкое контрпредложение было немедленно передано в Петроград. На следующий вечер (в пятницу, 28 декабря) конференция была закрыта до 9 января. Но этот перерыв состоялся, строго говоря, не в результате возникшего разногласия, а, скорее, для того, чтобы предоставить союзникам последнюю возможность присоединиться к переговорному процессу. Впервые этот инцидент был детально описан в превосходном историческом исследовании Дж. Уиллера-Беннета «Брестский мир. Победы и поражения советской дипломатии» (Wheeler-Bennet J.W. Brest-Litovsk: The Forgotten Peace, March 1918. London, 1938).

В какое время Троцкий на самом деле получил известие о позиции германской делегации, точно неизвестно, но почти наверняка это произошло 29 декабря. Должно быть, эта новость стала для Троцкого серьезным разочарованием, хотя и не таким сильным, как для Иоффе. Представляется весьма сомнительным, что Ленин и Троцкий придавали чрезмерное значение довольно расплывчатому и двусмысленному «рождественскому» намеку Германии. Однако положение советских лидеров в то время было во многих отношениях шатким, если не сказать отчаянным, поэтому они были готовы хвататься за любую соломинку. В докладе, представленном Центральному исполнительному комитету вечером 27 декабря (в тот же вечер, как только немецкое контрпредложение стало известно в Смольном), Троцкий все же дал оптимистичный взгляд на ход переговоров. Ссылаясь на принципиальное принятие Германией советских предложений, он заявил: «…Даже наши враги, совсем недавно предсказывавшие, что немцы не будут даже с нами разговаривать. должны теперь признать, что наша дипломатия увенчалась большим успехом».

Это заявление стало ориентиром для тона советской прессы на все последующие дни. 29 декабря, по мере приближения даты возобновления советско-германской встречи, Троцкий был занят подготовкой следующего и «последнего» обращения к народам и правительствам стран-союзниц, приглашая их принять участие в переговорном процессе и «таким образом обезопасить себя от последствий сепаратного мира между Россией и вражескими нациями». В этом документе он интерпретировал позицию Германии в Брест-Литовске как подлую, имея в виду, что Центральные державы были «готовы продолжать оккупацию территорий Польши, Литвы и Курляндии», а также территории Бельгии, Франции, Сербии и Черногории. Указав на то, что теперь невозможно утверждать, что война ведется за восстановление самостоятельности этих регионов, он вновь призвал союзников присоединиться к мирному движению. Троцкий признавал, что заключение сепаратного мира стало бы ударом по Франции и Италии, но «…если союзные правительства со слепым упрямством, характерным для угасающих и гибнущих классов, снова откажутся участвовать в переговорах, тогда рабочий класс столкнется с железной необходимостью вырвать власть из рук тех, кто либо не может, либо не хочет дать мир народам мира».

Мы не можем точно утверждать, являлось ли это обращение результатом оптимистического и ошибочного видения Троцким картины «германских намерений» до получения новостей из Бреста, или было уже слишком поздно останавливать переговорный процесс, но в любом случае большевистский лидер вышел на мировую общественность 29-го числа, подтверждая оптимистичный взгляд на переговоры, выдвигаемый ранее.

Перед лицом этой радужной и победоносной позиции со стороны большевистского правительства получение известия о стремлениях Гофмана могло вызывать беспокойство и смущение общественности. По крайней мере, в течение двух дней после получения плохих новостей из Бреста советские лидеры держали их при себе. Дело в том, что на воскресенье, 30 декабря, была запланирована массовая мирная демонстрация петроградского пролетариата, якобы для того, чтобы отпраздновать успех, достигнутый советской делегацией в Бресте. По-видимому, советское руководство не осмелилось опубликовать новости до демонстрации. В воскресенье утром, в день демонстрации, «Правда» опубликовала обращение Троцкого к народам и правительствам союзных стран, пропитанное радостным оптимизмом, однако в том же номере разместилась редакционная статья на тему мирных переговоров, которая при тщательном рассмотрении в ретроспективе явно указывала на осведомленность авторов о том, что произошло в Бресте на самом деле. Не вызывает сомнения, что из-за этой осведомленности содержание статьи не столько придавало предстоящей демонстрации аспект празднования победы, сколько воинственное выражение энтузиазма по отношению к советскому правительству и предупреждение «германским империалистам». Эта редакционная статья, доступная на микрофильме, частично неразборчива, но предложение «Судьба Польши, Литвы и Курляндии будет решена народными массами этих областей» читается совершенно четко. Далее в редакционной статье говорится, что, если правители Германии и Австрии попытаются в одностороннем порядке решить судьбу этих восточноевропейских народов, они могут поставить под угрозу все военные успехи, достигнутые ими в войне на Восточном фронте (Правда. 1917. № 216/147. 29 декабря).

Между прочим, «Правда» отметила, что «наши гости, генералы и дипломаты Вильгельма» будут наблюдать за демонстрацией, и подробно описала реакцию, которую, несомненно, испытают немецкие представители. По понятным причинам, этот посыл был адресован членам немецкой технической делегации, состоящей из военно-морской и экономической миссий, во главе с бароном Кейзерлингом и графом Мирбахом соответственно. Эта делегация прибыла в Петроград двумя днями раньше. Ее присутствие в столице породило самые дикие слухи и домыслы как в российских кругах, враждебных советскому правительству, так и среди союзников. Тон редакционной статьи отражал сильное желание, чтобы эти немцы, как первые представители германского правительства, прибывшие в российскую столицу с начала войны, получили представление об отчаянной революционной решимости и боевом духе как петроградских рабочих, так и солдат Петроградского гарнизона.

По окончании демонстрации перед советскими лидерами встал вопрос о распространении плохих новостей – о том, что немцы настаивают на продолжении оккупации Польши и прибалтийских территорий, тем более что полностью это скрыть все равно было бы невозможно. Кроме того, советское руководство чувствовало необходимость продемонстрировать неблагоприятную реакцию общественности, что могло бы произвести впечатление на немцев и смягчить при дальнейших переговорах. С другой стороны, они не хотели подчеркивать развитие событий, которое только их собственные сторонники могли рассматривать в оптимистическом свете при всей очевидности явного провала.

Обсуждения, касающиеся обнародования «нехорошей» новости, были, конечно, лишь второстепенными по отношению к рассмотрению более широких проблем, касающихся дальнейших действий в целом. Советские лидеры чувствовали, что немцы в их нынешнем настроении останутся непреклонны в вопросе удержания Германией оккупированных территорий, и не видели, на чем обосновывать свою позицию в Бресте. С другой стороны, большевики не могли рисковать возобновлением боевых действий на Восточном фронте, к которым они никоим образом не были готовы. Какими бы безнадежными ни были военные перспективы, советские лидеры все еще были убеждены, что в конечном счете их поддержит весь мир.

Обсуждения относительно того, как обнародовать новость, были, конечно, лишь второстепенными по отношению к рассмотрению более широких вопросов о том, как действовать в целом по вопросу о прекращении военных действий. Советские лидеры чувствовали, что они не могут публично санкционировать удержание Германией этих оккупированных районов. Поэтому они не видели, как они могли бы обосноваться на такой основе в Бресте. Они знали, что немцы, в их нынешнем настроении, будут непреклонны в этом вопросе. С другой стороны, большевики не могли рисковать возобновлением боевых действий на Восточном фронте, к которым они никоим образом не были готовы.

Какими бы безнадежными ни были военные перспективы, советские лидеры все еще были убеждены, что в конечном счете их поддержит весь мир.

Жесткую позицию немцев в Бресте большевики приписывали тому факту, что немецким рабочим стали недоступны достоверные сведения о ведущихся переговорах. Таким образом, они пришли (вероятно, 29 или 30 декабря) к двум важным политическим решениям. Во-первых, поскольку большевистские силы были неспособны к ведению боевых действий такого уровня, то не было и иной альтернативы, чем продолжение ведения диалога с немцами до тех пор, пока революционное давление на германское правительство не ослабит его позиции. Это означало, что, хотя переговоры и должны быть возобновлены, цель советской делегации с этого момента заключалась в их затягивании. Было решено, что делегацию теперь возглавит Троцкий, который славился таким искусством. «Чтобы затягивать переговоры, нужен „затягиватель“, как выразился Ленин», – напишет впоследствии сам Троцкий, назвавший свое участие в переговорах «визитами в камеру пыток». Во-вторых, советское правительство намеревалось попросить перенести переговоры в Стокгольм, откуда было бы проще гарантировать, что подстрекательские и пропагандистские заявления, сделанные советской делегацией, будут переданы в Германию и доведены до сведения немецких масс. Следует подчеркнуть, что эти решения были приняты, самое позднее, к 30 декабря.

Исходя из этих соображений советское правительство пришло к выводу о необходимости преуменьшить для российской общественности известие о требованиях Гофмана и в то же время разыграть для немцев демонстрацию воинственной и революционной свирепости, угрожающей не только скорейшей революцией в Германии, но также и намекающий на возможное возобновление военных действий фанатично возбужденным и решительным российским пролетариатом. Правительствам союзников, которые всегда находились на позициях ненависти к Германии, следовало объяснить, что все объяснения Гофмана – проявление немецкой хитрости.

По-видимому, именно в соответствии с этим планом новости о позиции Гофмана были доведены до кругов союзников частным образом в понедельник, 31 декабря. Они были переданы, как мы сейчас увидим, в искаженной форме и с вводящим в заблуждение подтекстом. 1 января 1918 г. «Правда» разместила у себя незаметное коммюнике Наркомата иностранных дел, причем внизу внутренней страницы, но подробно остановилась на его содержании. Редакция явно стремилась контролировать и направлять народные массы в нужном направлении. Вечером того же дня состоялось совместное заседание ЦИК и Петроградского совета, на котором был заслушан доклад советской делегации, вернувшейся из Бреста. Очевидно, это был повод, выбранный советскими лидерами для разъяснения плохих новостей влиятельному кругу их собственных непосредственных сторонников. Каменев доложил о переговорах в Бресте, правильно изложив позицию генерала Гофмана и не отрицая ее серьезности. Затем собрание заслушало выступления нескольких делегированных солдат-делегатов от различных армий (или того, что от них осталось) на Восточном фронте. На самом деле эти солдаты были людьми, делегированными на Всероссийский съезд по продовольствию, снабжению и демобилизации армии, проходившем тогда в Петрограде. Само собой, эти делегаты дали душераздирающую картину бедственного положения, деморализации и беспомощности оставшихся на фронте воинских частей. На следующий день «Правда» сообщила об этих заявлениях как о громких заявлениях о доверии армии к советской власти и о готовности бороться за ее вдохновляющие цели. Следом за солдатами выступил Троцкий, направляя свои замечания в основном на исправление неверных слухов о немецкой делегации, пребывающей тогда в столице. О переговорах было замечено лишь вскользь: Троцкий упомянул, что они продолжатся, но отныне будут происходить в нейтральной стране. Затем собрание утвердило текст (заранее составленный коммунистическими лидерами) нового обращения к пролетариату Центральных держав, призывающего подняться на борьбу и связать руки своим правительствам.

На следующий день, 2 января, Троцкий дал интервью прессе, заявив, что советско-германские мирные переговоры будут продолжаться «на основе принципов, провозглашенных русской революцией». Надо полагать, что под этим он подразумевал основные политические решения, к которым пришли коммунистические лидеры, а именно: водить немцев за нос, пытаясь разжигать революцию за их спиной. На это ясно намекали заключительные слова интервью: «…Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы довести результаты этих переговоров до сведения народных масс всех европейских стран, несмотря на поистине унизительную цензуру, которую европейские правительства ввели в отношении военных и дипломатических сообщений. Мы не сомневаемся, что сами переговоры сделают нас сильнее, а империалистические правительства всех стран – слабее» (Правда. 1918. № 219. 2 января).

В то же время Троцкий отправил через Иоффе телеграмму Центральным державам, в которой поддерживал неприятие советской делегацией позиции Гофмана и требовал переноса переговоров в Стокгольм. 3 января немцы ответили на перенос категорическим отказом. Они не были ни в малейшей степени тронуты или впечатлены российскими угрозами и намеками на возобновление военных действий. Генерал Гофман писал в своих мемуарах: «…Русские массы жаждали мира, армия распалась и состояла только из недисциплинированных вооруженных банд, и единственная возможность для большевиков, оставшихся у власти, заключить мир состояла в принятии условий Центральных держав, какими бы суровыми они ни были» (Die Aujzeichnutigen des Generalmajors Max Hoffmann. Berlin, 1929). Устный комментарий Кюльмана, сделанный на этот счет, оказался более красочным: «Единственный выбор, который у них есть, – с каким соусом их есть», на что министр иностранных дел Австрии Чернин печально заметил: «Совсем как нам самим» (Wheeler-Bennet J.W. In the World War. London, 1919).

Краткое изложение хода первого кризиса на переговорах в Бресте включено в эту книгу, поскольку без понимания развития позиции и мотивации советских действий в отношении переговоров в последние дни 1917 года невозможно понять реакцию, которую эти события вызвали среди ведущих американских представителей в Петрограде и в правительственных кругах Вашингтона.

Когда советская и германская делегации встретились 21 декабря в Брест-Литовске, Фрэнсис, Робинс и Сиссон были полностью погружены в дело Калпашникова, арест которого произошел предыдущей ночью. Лишь в канун Рождества поезд Красного Креста был наконец освобожден, и волнения начали постепенно утихать.

По обычаю американцев за границей, питерские американцы встретили праздник Рождества по-светски, несмотря на революцию и Калпашникова. Фрэнсис устроил в посольстве день открытых дверей, Сиссон развлекался в своем номере в отеле «Европа» украшением маленькой рождественской елки коллекцией русских игрушек для создания соответствующей атмосферы. Вечером управляющий местным отделением National City Bank устроил званый обед и танцы в своей квартире, подав неслыханные деликатесы в виде белого хлеба, пирожных и пирогов. Посол предоставил ему белую муку и сахар, чтобы это чудо стало возможным, но компенсировал это, придя на вечеринку и проявив себя «как фуражир не хуже других». Стрессы, связанные с делом Калпашникова, несколько сблизили высокопоставленных американских чиновников, до сих пор разделенных взаимными и даже трагическими подозрениями. Кстати, Баллард, вернувшийся в начале января из Москвы, был поражен, отметив такое улучшение внутренней атмосферы внутри посольства, и даже правильно определил причину. «Никогда еще не было более удивленного человека, чем я, – написал он Саммерсу, – когда на этот раз приехал в Петроград, обнаружил такую сильную гармонию, царившую среди тех, кто, когда я видел их в последний раз, были готовы зарезать друг друга на острие меча. Инцидент с автомобилями породил чудо» (из частной переписки Балларда от 24 января 1918 г.). После Рождества, когда газеты публиковали победоносные реляции о первичных результатах переговоров («Правда» от 27 декабря озаглавила свою передовицу «Наша победа»), настроение американцев оказалось несколько омрачено советской национализацией банков и конфискацией банковских сейфов, которая состоялась 27 декабря. Этот акт, очевидно, вызвал ряд острых проблем у американского делового сообщества, требующих немедленного решения, не говоря уже о его долгосрочном влиянии на чувства американцев к советскому режиму.

В пятницу вечером, 28 декабря, в то самое время, когда в Смольном ожидали получить известия о замечаниях Гофмана, американская колония была озабочена организацией публичного показа своего военно-пропагандистского фильма. Это была некая кинопоследовательность из документальных фрагментов, которую Сиссон и его партнеры ухитрились собрать воедино, чтобы продемонстрировать в одном из синематографических театров на Невском проспекте под музыку специально нанятого русского оркестра, разучившего гимн Соединенных Штатов, и создать надлежащую атмосферу среди работников посольства и членов военной миссии, обязанных присутствовать на просмотре в форме. Подобные события, как правило, занимали лидеров американской нации и даже несколько затмевали неполные и запутанные сообщения о ходе мирных переговоров.

Тем не менее Робинс и Джадсон не ослабляли давления на посла, чтобы он санкционировал регулярный контакт с советскими властями с целью повлиять на условия мира и предотвратить использование Германией военной слабости России. Как мы уже видели, Фрэнсис, потрясенный инцидентом с Калпашниковым, нарушил вашингтонские инструкции и под свою ответственность разрешил Робинсу продолжать посещать Смольный. Это поставило посла перед необходимостью добиваться одобрения его действий Вашингтоном постфактум. Но помимо этого постоянное давление со стороны Джадсона и Робинса, новости, поступающие из Бреста, и провалы различных антисоветских группировок заставляли Фрэнсиса колебаться в своих же собственных взглядах, которые он и его правительство должны занять по отношению к советским властям.

Вечером 22 декабря посол находился в гостях генерала Джадсона. Старый джентльмен был уставшим и потрясенным – у него состоялся решающий день в деле Калпашникова. Накануне вечером Троцкий публично угрожал ему, а возбужденная толпа требовала крови. В течение дня он был вынужден разрешить Робинсу продолжить визиты в Смольный. Теперь Джадсон снова обратился к нему по общей теме политических отношений с Советами и представил Фрэнсису письменный меморандум, который он составил вместе с майором Кертом. Суть этого меморандума заключалась в том, что следует установить «полезные, дружественные и сочувствующие отношения» со всеми существующими де-факто правительствами в России, включая и правительство большевиков, подлить масла в огонь и предотвратить и, наконец, признать невозможность Россия вести войну. Таким образом русские укрепят свои позиции в вопросе перехода к миру, который им, так или иначе, неизбежно придется заключить.

Похоже, что последний аргумент возымел решающее действие. Следующим вечером, в канун Рождества, Фрэнсис отправил в Вашингтон телеграмму, составленную в большом смятении и в душевных муках. Он объяснил Лансингу, что предыдущие рекомендации против любой формы признания власти большевиков были вызваны его верой в то, что советское правительство не продержится долго, однако прошло уже около семи недель, «в течение которых Германия осуществила немалый прорыв на пути к восстановлению ее влияния на Россию». Существует всеобщее согласие, что эта страна не сможет возобновить военные действия, поэтому он, Фрэнсис, готов «проглотить гордость, пожертвовать достоинством и с осторожностью сделать все необходимое, чтобы предотвратить превращение России в союзника Германии». Он полагал, что «…установление отношений с советским правительством могло повлиять на условия мира и, таким образом, сохранить нейтралитет России, предотвратив тем самым приобретение Германией военного снаряжения, хранящегося на российской территории, а также запретит доступ к грандиозным российским ресурсам» (из телеграммы № 2138 от 24 декабря 1917 г.). Фрэнсис добавил, что еще не обсуждал это предложение со своими коллегами и высоко оценил бы взгляды госсекретаря на намеченный курс.

Еще два дня спустя, 26 декабря, у Фрэнсиса состоялся долгий дружеский разговор с Робинсом. Впервые посол узнал, что его собеседник регулярно, а «иногда и ежедневно» посещает Троцкого. Как заверял посла Робинс, работа Красного Креста не может проводиться без подобных контактов, и предупредил, что внезапное прекращение этих визитов нанесет ущерб советскому правительству. Докладывая об этом разговоре в Госдепартамент, Фрэнсис написал в конце телеграммы: «…Поэтому я дал свое согласие. Если вы не одобряете, пожалуйста, сообщите по телеграфу» (из телеграммы № 2141 от 27 декабря). Робинс тоже дал отчет об этой беседе своему шефу Генри П. Дэвисону через посольство, прося при этом «убедить президента в необходимости продолжения наших контактов с большевистским правительством» (под словом «наши» подразумевалась Комиссия Красного Креста). О более широких политических целях, преследуемых послом, Робинс сообщать не стал, лишь пояснив, что сотрудничество с правительством позволило бы ему «организовать транспортировку и распределение продуктов, в частности молока. Посол одобрил мою просьбу и проинформировал о ней Государственный департамент» (из телеграммы № 2148, 27 декабря 1917 г.).

На следующий день после беседы Фрэнсиса с Робинсом (27 декабря) Джадсон отметил в своем дневнике достигнутый прогресс: «Посол наконец-то телеграфировал домой о разрешении на общение… и санкционировал визиты Робинса к Троцкому… Возможно, слишком поздно».

Ответ Лансинга на запрос посла о Робинсе был отправлен из Вашингтона 29 декабря. В нем деликатно обходился вопрос о контактах Робинса с советскими властями и просто подчеркивалось, что департамент желает продолжения работы Красного Креста, поэтому не хочет, чтобы ее прерывали только потому, что Робинс носит военную форму. «Робинс, – телеграфировал госсекретарь, – должен четко понимать, что действует от имени Красного Креста и представляет именно эту организацию, а не посольство. Красный Крест финансируется за счет добровольных пожертвований, а не правительством Соединенных Штатов, поэтому Робинс может продолжить меры по распределению поставок, особенно по мере их продолжения» (из телеграммы № 1948 от 29 декабря 1917 г.). Несколько дней спустя, 6 января, Дэвисон телеграфировал Робинсу, что Государственный департамент утвердил его просьбу от 26 декабря б/н. Следует отметить, что это было не совсем точно. Департамент никогда не брал на себя обязательств в отношении контактов с советским правительством, но Робинс, у которого теперь на руках находилось это послание, воспринял его как официальное разрешение продолжать свои дела с большевиками, хотя бы и по делам Красного Креста.

Возвращаясь к последовательности событий в Петрограде, необходимо отметить, что народная демонстрация, изначально организованная в честь успехов советской дипломатии, должна была состояться в воскресенье, 30 декабря. Сиссон, решивший на ней присутствовать, послал курьера к Троцкому за пропусками для его автомобиля. Посыльный принес известие, что секретарь Троцкого Шаляпина хотела бы посмотреть демонстрацию, не промочив ног, и прокатиться вместе с Сиссоном.

Воодушевленный присутствием такого «выдающегося» пассажира, чей политический престиж растопил все красногвардейские кордоны, Сиссон с двумя или тремя другими американцами несколько часов ехал среди толп демонстрантов. В тот день на улицах Петрограда, по которым двигался парад, было всего три транспортных средства, и одно из них принадлежало Сиссону. На втором, что важно, были изображены руководители германских военно-морских и экономических миссий, на которых «Правда» так стремилась произвести впечатление. Не могло быть никаких сомнений в том, для кого предназначался этот парад. К сожалению, в мемуарах Сиссона нет информации, кто находился в третьем автомобиле.

Напомним, что на следующий день, 31 декабря, советские власти решили опубликовать новость об условиях Гофмана, касающихся восточноевропейских территорий. Пресс-бюро планировало опубликовать соответствующее коммюнике поздно вечером того же дня. Однако, будь то по советской инициативе или иным образом, Робинс был принят ближе к вечеру Троцким и военным комиссаром Крыленко. У нас есть лишь косвенные отражения того, что было сказано по этому поводу. Было очевидно, что Робинс извлек из беседы (проведенной, разумеется, через переводчика) впечатление, что большевистские лидеры обнаружили участие немцев в каком-то «заговоре», связанном с брест-литовскими переговорами, в результате чего они собирались прервать диалог и возобновить военные действия. Из контекста событий кажется совершенно очевидным, что Робинс понимал под «заговором» откровения Гофмана, намеренного сохранить восточноевропейские территории под своей оккупацией. Не нашлось никаких исторических свидетельств того, что Робинс вообще это понимал, ни тогда, ни впоследствии. Однако впечатлений, вынесенных с этой встречи, оказалось достаточно, чтобы он поспешил обратно к своим американским коллегам, охваченный волнением и убежденный, что момент для американских действий наконец настал. Его первым пунктом назначения был офис Джадсона.

«Сегодня около 15:30, – записал 31 декабря в своем дневнике Джадсон, – Робинс прибыл прямо из Смольного с новостями, что мирные переговоры находятся на грани срыва, поскольку обнаружился немецкий заговор. Красногвардейцы уже находятся пути к Северному фронту, Троцкий и Крыленко ведут совещание по поводу принятия мер обороны, и Тр. [Троцкий] запрашивает о действиях Америки в случае прекращения переговоров. Мы поспешили в посольство. После короткого совещания посол согласился, что Р. [Робинс] должен пойти к Тр. и сообщить ему, что мы окажем всю возможную помощь».

Почти аналогичный текст содержится и в телеграмме, направленной Фрэнсисом в Госдепартамент: «Вчера днем в посольство явился взволнованный Робинс, сообщивший, что только что оставил Троцкого и Крыленко в ярости, поскольку, как [они] утверждали, раскрылся немецкий „заговор“, ведущий к прерыванию переговоров. Робинс пожелал иметь полномочия сообщить Троцкому, что я предлагаю оперативную эффективную помощь, которую мы готовы предоставить» (из телеграммы № 2172 от 1 января 1918 г.).

Сообщение Робинса, такое неточное, но такое обнадеживающее, привело в движение сразу несколько механизмов. Посол не только устно уполномочил Робинса вернуться к Троцкому и заверить его в американской поддержке в случае разрыва российско-германского диалога, но сразу же отправился к британским и французским коллегам сообщить эту ошеломительную новость.

Между тем Сиссон помчался к Карлу Радеку в надежде получить дополнительную информацию. Радек, снабжающий германские вооруженные силы подрывной пропагандой (как заведующий отделом внешних сношений ВЦИК), одновременно участвовал в официальных переговорах с германской военно-морской и экономической миссиями в Петрограде (как член коллегии Наркомата иностранных дел), и в силу общего интереса к антигерманской пропагандистской деятельности Сиссон поддерживал с ним контакт. Сиссон нашел его в тот вечер в весьма возбужденном состоянии. «Большевики будут сражаться, поскольку в противном случае они погибнут», – заявил Радек, лишний раз дав американцу повод неправильно понять советскую позицию.

Все это, напомним, имело место в последний день 1917 года. Возвращаясь с вечерней встречи с Радеком, Сиссон присоединился к нескольким своим друзьям, чтобы проводить старый год. Об этом он вспоминал в своих мемуарах: «Мы смотрели, как уходит покрытый шрамами год 1917-й, и приветствовали, каждый в соответствии со своими представлениями, непредсказуемый, но, несомненно, судьбоносный 1918-й. Находясь далеко от дома, в темной и расколотой стране, о какой-то беззаботности хотя бы на короткую минуту не могло быть и речи».

В начале января утро приходит в Петроград очень поздно. Едва только серый рассвет Нового года стал пробиваться на огромные улицы заснеженной столицы, Робинсон, Джадсон и Сиссон уже находились в посольстве, стремясь использовать захватывающие возможности, которые принес конец старого года. Робинс, согласно его личной дневниковой записи, проснулся с «неотложной целеустремленностью», помчался в посольство и выслушал очередное ворчание Филиппа Джордана о подчиненных, поднимающих начальство, вместо того чтобы ожидать его пробуждения. Старый слуга оставался верен своим принципам: «В эти ужасные времена он никогда не ложится спать раньше 2 или 3 часов ночи. Я всегда оставляю его в покое до тех пор, пока он сам не будет готов встать… Когда с утра к нему по делам приходит посетитель или даже секретарь, я прямо отвечаю: „Мне очень жаль, что вы не можете увидеть посла прямо сейчас, потому что он спит. Понимаю, сэр, что это очень важно, присядьте, пожалуйста в кресло. Как только посол проснется, я передам ему вашу визитку“. Если бы я этого не делал, его каждый день поднимали бы на ноги раньше 8 утра.» (из письма Джордана к «мисс Энни Пуллиам и семье Фрэнсиса» от 30 ноября 1917 г.).

Однако в первое утро 1918 года Фрэнсис сам проявлял стремление как можно быстрее приступить к делу. Самых нетерпеливых посетителей пришлось принимать, буквально не встав с постели. Неверное представление о состоянии переговоров, подкрепленное теперь пламенными речами Радека в предыдущий вечер, заставило Фрэнсиса и его единомышленников совершенно ошибочно предположить, что советское правительство вот-вот оборвет диалог с немцами. Началась лихорадочная подготовка американской программы оказания немедленной помощи советскому правительству в случае возобновления военных действий.

Несмотря на то что утренние газеты в несколько невнятной форме сообщили о требованиях Гофмана, небольшой группе американцев все еще не приходило в голову, что под пресловутым «заговором» подразумевалась лишь позиция немецкого генерала. Посол и сам признавался, что был сбит с толку тем, что представлял собой «заговор», о котором Троцкий говорил Робинсу: «…Я не мог себе представить иного подходящего применения такого термина, за исключением лишь случая, что Троцкий и Крыленко начали подозревать немцев в тайном сговоре с русскими реакционерами или, возможно, с украинской Радой». Поэтому посол и его советники продолжали размышлять о последствиях разрыва переговоров и их значения для американской политики и собственной жизни. Захватят ли немцы город и должны ли сотрудники миссии планировать свой уход (этот вопрос был решен отрицательно)? Какие действия должны предпринять Соединенные Штаты для поддержки советского правительства?

Эдгар Сиссон вспоминал в своих мемуарах: «Как и большинство людей действия, посол был воодушевлен перспективой сделать что-то позитивное. Он начал планировать запрос об осуществлении поставок в то, что, как он верил, снова станет Россией воюющей». В ходе обсуждения Фрэнсис согласился подготовить телеграмму, «рекомендующую незамедлительную помощь», и заверил Робинса, что «отправит ее, когда будет точно знать о завершении переговоров». По словам Сиссона, посол находился в прекрасном настроении и был явно взбодрен волнениями, начавшимися с самого утра.

После приема в посольстве Сиссон отправился на заседание ЦИК, на котором Каменев должен был отчитаться о брестских переговорах. Это заседание произвело на представителя Комитета по общественной информации незабываемое впечатление: «Общий фон собрания показался мне серым и безжизненным. В унылом, плохо освещенном, но громадном зале присутствовало около восьми сотен человек. Низкая трибуна в прежние времена, вероятно, служила местом выступления какого-нибудь школьного учителя. Солдаты в длинных шинелях и матросы в бушлатах скопились около нее по бокам. Ленин при этом не присутствовал. Рядом с Троцким сидел Каменев, вызванный из Брест-Литовска для выступления от имени мирной делегации. С его хорошо подстриженной каштановой бородой и в очках Каменев походил скорее на учителя или врача, чем на агитатора и политика».

Откинувшись на спинку стула с закрытыми глазами, незаменимый Гумберг вливал перевод в одно ухо, а второй переводчик делал то же самое в другое, Сиссон выслушал речи Каменева, военных делегатов и заключительное слово Троцкого. Он ушел до окончания собрания, чтобы успеть вернуться в посольство и присоединиться к дискуссии, которая продолжалась между Фрэнсисом и его советниками. Дальнейшие сообщения о том, какие новости Сиссон привез с этой встречи, разнятся. Сам Сиссон написал в мемуарах: «Я вернулся со встречи для доклада в посольстве, что, невзирая на витающий в воздухе запах зарождающейся войны, и что ни полагал с этим делать дальше Троцкий, не ощущалось никаких предпосылок радикальной смены курса, направленного на уход от заключения перемирия, ни со стороны Германии, ни со стороны России. Я отметил, что наиболее ожидаемая перспектива будет заключаться в долгой болтовне и откладывании реальных действий». У Джадсона от новостей Сиссона сложилось иное мнение. Он полагал, что Россия готова возобновить войну, если только немцы пойдут на уступки. Каков бы ни был объем доклада Сиссона, оставшаяся часть вечера посвящалась продолжению изучения шагов, которые укрепили бы позицию большевиков в их противостоянии с Германией. В ходе жарких дискуссий были обсуждены два шага, которые было необходимо сделать в первую очередь. Один заключался в том, чтобы выяснить, насколько далеко мог зайти Робинс в своих обещаниях Троцкому, во втором предлагалось дать телеграмму в Департамент с рекомендацией одобрения поддержки.

Этот насыщенный событиями новогодний день был дополнительно отмечен получением в тот же вечер сообщением, которое отзывало Джадсона из России и приказывало явиться в военное министерство в Вашингтон. Этот отзыв, по-видимому, являлся запоздалым результатом неудовлетворенностью высоких вашингтонских кругов его декабрьским визитом к Троцкому. Этот отзыв (хотя Джадсон вряд ли мог об этом знать) удостоился личного одобрения президента.

Когда обсуждения в посольстве были возобновлены на следующий день (среда, 2 января), произошли некоторые обстоятельства, в важных отношениях изменившие всю ситуацию. Прежде всего, ночью из Департамента пришел ответ на телеграмму Фрэнсиса, в которой он предлагал изменить свое отношение к советским властям. В ответе говорилось: «…Департамент желает, чтобы вы продолжили одобряемый курс, которого придерживались ранее. Мы полагаемся на вашу хорошую способность проявлять настойчивость в трудной ситуации» (из телеграммы № 2172 от 1 января 1918 г.). Другими словами, это сообщение содержало самое явное неодобрение линии Робинса-Джадсона. Более того, этот отзыв мог внушить послу, что вопрос о «контактах» с советскими властями считался в Вашингтоне крайне деликатным, к нему было нельзя было относиться легкомысленно.

Наконец, утренние газеты опубликовали полный отчет Каменева о разногласиях в Бресте по поводу Польши и прибалтийских провинций. По той или иной причине у посла сложилось впечатление, что в этом вопросе уступят немцы, а не Советы. Как ни странно, но именно путем совершенно ошибочной дедукции Фрэнсис пришел к правильному предположению, что переговоры, в конце концов, на этом этапе не будут прерваны. Это предположение, вероятно, побудило посла поставить любые гарантии поддержки советского правительства в зависимость от фактического возобновления военных действий.

Робинс, с другой стороны, несомненно обеспокоенный колебаниями посла, чувствовал, что более чем когда-либо необходимо «зафиксировать» позицию старого джентльмена в письменном виде, поэтому в тот же вечер принес Фрэнсису обсуждавшиеся накануне проекты документов, настаивая на их официальном одобрении. В их число входил черновик телеграммы в Государственный департамент, в которой посол должен был сообщить о своем поручении генералу Джадсону неофициально уведомить советские власти, что, если они возобновят военные действия, американское представительство порекомендует правительству Соединенных Штатов помощь и содействие. Второй проект предполагал сообщение для наркома иностранных дел (очевидно, за подписью Фрэнсиса), подтверждающее полномочия Джадсона в этом вопросе. Итогом этого визита стало то, что посол собственноручно написал на полях первого черновика: «Полковнику Дж. Робинсу: Содержание этой телеграммы я отправлю в министерство, получив от вас сообщение о том, что мирные переговоры прекращены и советское правительство решило начать войну против Германии и Австро-Венгрии». В нижней части второго проекта посол отметил: «Может быть изменено, о чем полковник Дж. Робинс будет незамедлительно проинформирован». Как следствие, карманный ежедневник Робинса пополнился в тот вечер триумфальной записью: «Посол и выяснение отношений. Побеждайте! Соглашение о сотрудничестве».

Очевидно, что в обоих случаях посол предварительно одобрил оба проекта, но только предполагая возобновление военных действий России против Германии. Также становится очевидным, что сообщение советскому правительству предназначалось для использования только после предварительного разрешения со стороны Вашингтона. Последнее подтверждается тем фактом, что в телеграмме, которую посол отправил в Вашингтон тем же вечером, Фрэнсис ничего не упомянул о предоставленных на утверждение черновиках, а лишь довольно настойчиво намекал Госдепартаменту о благосклонности к такой процедуре.

Несмотря на чисто предварительный характер этих двух документов, им было суждено сохраниться в истории и стать предметом различных толкований. Робинс расценивал их как официальное подтверждение согласия посла с его курсом и как разрешение его продолжать. Когда в 1919 году в прессе поползли слухи, что он, Робинс, продолжал свои визиты к советским властям под свою ответственность и вопреки инструкциям Вашингтона, он потребовал еще одного слушания в сенате, где, в частности, пояснил: «В течение нескольких дней я работал по устным инструкциям посла Соединенных Штатов. На совещаниях с Лениным, Троцким и другими должностными лицами советского правительства я стремился предотвратить подписание германского мира в Брест-Литовске. Чтобы исключить возможность ошибки и последующего опровержения моих полномочий представлять посла, подчеркиваю, что мои действия являются следствием его устных инструкций, им затем одобренных».

Версия Робинса нашла некоторое распространение среди других исторических исследователей того времени, однако нет никаких доказательств того, что именно предполагал посол, визируя документы, и какое значение он им придавал, в отличие от Робинса. Сиссон, также вовлеченный в большинство совещаний, проводимых в посольстве в те беспокойные дни, не сообщает об упомянутых черновиках в своих мемуарах. Если бы посол придал им то же значение, что и Робинс, маловероятно, что этот факт ускользнул бы от пристального и вездесущего внимания Сиссона. Робинс предположительно отвез документы в Смольный и показал их Троцкому в качестве письменного подтверждения устного сообщения посла. Сам же Троцкий, должно быть, имел их в виду, когда три дня спустя уезжал возглавить советскую делегацию на дальнейших переговорах в Бресте вместо Иоффе. В любом случае эта потенциальная американская поддержка, которая на самом деле не имела никакой реальности, существовала исключительно в воображении Робинса и Джадсона. Какое влияние (если таковое вообще имело место) это оказало на последующее поведение Троцкого в Бресте, судить невозможно – по крайней мере, явно не сильное. Но то, что советским властям было позволено находиться в таком серьезном заблуждении в критический момент развития отношений с западным миром, так и оставалось серьезным вопросом. Это был не последний раз, когда такая путаница проистекала из двусмысленной позиции Робинса и его стремления быть полезным.

Глава 12. Четырнадцать пунктов

Русский народ… призывает нас высказать наши стремления. и я верю, что народ Соединенных Штатов хотел бы, чтобы я ответил с предельной простотой и откровенностью.

Из выступления Вудро Вильсона перед конгрессом Соединенных Штатов, 8 января 1918 года

Поскольку американцы, вовлеченные в события в Петрограде, как мы видели, сами были жертвами немалой путаницы и поскольку большинство сообщений, поступавших в Государственный департамент, исходило от Фрэнсиса, который, возможно, был сбит с толку, вовсе не удивительно, что официальный Вашингтон обладал лишь смутным впечатлением о происходящем в отношениях между петроградским посольством и Смольным институтом. С другой стороны, и сами государственные деятели в Вашингтоне были практически бесполезны в информировании Фрэнсиса, за исключением слов ободрения и сочувствия, когда 27 декабря узнали об угрозах его личной безопасности.

Примерно через день после того, как в Соединенных Штатах было получено сообщение о том, что посол изменил свое мнение относительно контактов с советскими властями, Госдепартамент послал ему лишь краткое успокоительное сообщение. Но это было все, на что пошел Лансинг.

Не следует думать, что опыт Фрэнсиса в этом отношении был уникальным. Представление о том, что посол за границей не нуждается в полной информации о мыслях и намерениях своего руководства дома, в конце концов, является частой чертой американской государственной «мудрости». Потомки никогда не узнают, сколько путаницы и сколько усилий было потрачено впустую в результате вторичности тех или иных допущений. Анналы американской дипломатии усеяны ошибками и упущенными возможностями – некоторыми крупными, некоторыми второстепенными. Над памятником им можно было бы поставить закономерную эпитафию: «Послу не нужно знать».

В то время как Фрэнсису предоставляли самому заботиться о себе, российская проблема тем не менее продолжала привлекать внимание официального Вашингтона. Что касается самого советского правительства, то, по мере того как 1917 год подходил к концу, ему, казалось, ничего не оставалось, как придерживаться политики непризнания и настороженного ожидания, одобренной президентом. Антибольшевистские действия в других регионах России, заключающиеся в предоставлении скрытой финансовой помощи Великобританией и Францией, казались практически всем, что можно было сделать в текущей ситуации. В этих обстоятельствах единственной представившейся президенту возможностью повлиять на ход событий в России стало громкое и подробное заявление о военных целях Америки, рассчитанное на то, чтобы заручиться поддержкой либерального мнения во всем мире и восстановить ослабевший боевой энтузиазм россиян против Германии.

Полковник Хаус, как мы видели, вернулся в Вашингтон в середине декабря, убежденный в необходимости именно такого заявления. Находясь под влиянием Бахметьева и имея врожденное подозрение к французской и британской дипломатической мысли, полковник пришел к выводу, что суть американской политики должна заключаться не в том, чтобы «относиться к России как к врагу», а скорее проявлять сочувствие к ее усилиям «превратиться в мужественную демократию и оказывать ей финансовую, промышленную и моральную поддержку всеми возможными способами». Эта точка зрения мало отличалась от точки зрения Лансинга (если отличалась вообще) в том, что касалось русского народа, но она не принимала во внимание идеологию и амбиции большевиков. Поскольку этот последний фактор казался Лансингу очень важным, в последующие месяцы эти два человека так и не смогли полностью сойтись во взглядах на российскую политику.

Сразу по прибытии в Вашингтон 18 декабря Хаус обсудил с президентом вопрос о заявлении о целях войны. В принципе это обсуждение идеи не потеряло актуальности, поскольку сам президент, будучи не менее убежденным, чем Хаус, полагал, что настало время для такого хода. Оба – и президент, и Хаус – считали, что подобное заявление убедит Россию встать на сторону альянса в их защите демократических и либеральных принципов. Также обоим было ясно, что заявление по самому своему характеру должно быть адресовано через голову советского правительства прежде всего русскому народу. Они вполне сознавали, что попытка обойти большевистских вождей с целью побудить русский народ продолжать войну находилась в противоположности ленинской надежде на то, что, обращаясь к народам Центральных держав через головы их правительств, он смог бы убедить их в обратном. Разница заключалась в том, что в первом случае призыв был основан на искреннем желании продолжения демократического процесса в стране, к которой он был адресован, то есть шел своим чередом, тогда как во втором он сочетался с призывом к насильственной революции.

В обоих случаях руководители переоценивали последствия своих слов. Вильсон апеллировал к тому, что он считал демократическим идеализмом русского народа, то есть к его стремлению к гражданским свободам и самоопределению в рамках парламентской системы, Ленин же полагался на то, что он считал марксистско-революционным энтузиазмом немецкого пролетариата. Просчитались и тот и другой. В случае с русским народом усталость от войны, голод, невежество и растерянность, а также суровая реальность большевистской власти оказались гораздо сильнее, чем любая привязанность к демократическим идеалам. В случае с Германией патриотизм, привычка к повиновению и привязанность к упорядоченным процессам управления были сильнее любого революционного энтузиазма. И Вильсон, и Ленин допустили ошибку, пытаясь спроецировать свои соответствующие идеологические образы на мир в целом и свидетельствовать о международной значимости принципов, которые на самом деле были продуктом их собственных специфических взглядов.

Чтобы предоставить справочный материал для предполагаемого заявления о целях войны, Вильсон попросил Хауса заручиться услугами полуофициального исследовательского и консультативного аналитического центра «Расследования», собранного палатой представителей с одобрения и поддержки президента в начале осени 1917 года для изучения проблем грядущего мирного урегулирования. В группу, возглавляемую президентом колледжа Нью-Йорка Сиднеем Эдвардом Мезесом, входили такие выдающиеся деятели, как доктор Исайя Боуман, профессор Чарльз Сеймур, мистер Уолтер Липман, профессор Джеймс Т. Шотвелл и Дэвид Хантер Миллер. К середине декабря члены Следственного комитета уже приступили к изучению проблем будущей мирной конференции. После обсуждения палатой представителей с президентом 18 декабря их попросили подготовить конкретные рекомендации по пунктам, которые должны быть включены в предполагаемое заявление о целях войны, особенно в отношении запутанных территориальных проблем, так сильно волнующих европейских союзников. Во время рождественских каникул на президента оказывалось давление с самых разных сторон, настоятельно призывающее к заявлению, которое он уже собирался сделать. Одним из наиболее важных источников такого давления, сыгравшего значительную роль в обсуждении российских проблем в Вашингтоне в ближайшие месяцы, стала личность и окружение Уильяма Бойса Томпсона.

Покинув Петроград 28 ноября, Томпсон отправился в Лондон. Там, при активной поддержке Томаса Ламонта, он провел ряд совещаний с Ллойд Джорджем и другими британскими деятелями. Ллойд Джордж был явно впечатлен взглядами Томпсона и настоятельно призвал как можно скорее представить их президенту Вильсону. Соответственно, Томпсон и Ламонт сразу же отплыли в Нью-Йорк, преисполненные важности и опыта Томпсона, в том числе и его взглядов на российскую проблему, изложенных Ллойд Джорджу. Прибыв в Нью-Йорк рождественским утром, после насыщенного событиями перехода военного времени, они сразу же обратились непосредственно в Вашингтон через Джорджа Крила с целью организации через него встречи с президентом. Оба государственных деятеля были уверены, что президент будет гореть желанием (как и Ллойд Джордж) услышать то, что скажет Томпсон. Отнюдь. Вот как на этот счет записал сам Ламонт: «…этому не суждено было сбыться. Мистер Вильсон отказался нас видеть. Нам сообщили, что он не хочет разговаривать ни с кем, кто выбросил бы миллион долларов, намекая на щедрость и героизм полковника Томпсона… В попытках, как считали сотрудники из Красного Креста, удержать Керенского у власти, а Россию в качестве союзника мы объехали весь Вашингтон и на каждом этапе встречали сочувствующие уши» (Ламонт Т.У. Через мировые границы. Нью-Йорк, 1951). Но нет: президент Вильсон чувствовал, что сделал свой жест в отношении России в публичных выступлениях, призывая российский народ к радостям демократических действий. Томпсон и Ламонт были ошеломлены своей неспособностью добраться до президента. Как выразился Ламонт, «…с трудом верится, что Вильсон не прислушался бы ни к Томпсону, прибывшему почти прямо из Петрограда, ни к настоятельным взглядам британского премьер-министра». К счастью, взгляды Томпсона были изложены в меморандуме, который Крил попросил передать непосредственно в руки президента. Этот меморандум можно увидеть в документах Вильсона. Он отражает то, что можно воспринимать как личное выражение Томпсона к тому, что президент высказал Лансингу на беседе 31 декабря. Характерно, что в свете проницательного интеллекта Томпсона, но краткого и поверхностного опыта общения с Россией он совершил ряд серьезных ошибок. Томпсон отрицал (и это – правильно), что большевики были «диким сбродом людей с сумасшедшими глазами», но описывал их как (и это неправильно) «добрых и серьезных людей, искренне желающих жить в мире со своими собратьями и абсолютно не желающих сражаться друг с другом или вступать в какую-либо гражданскую войну».

Томпсон подверг критике союзников, особенно британцев, за то, что они поддержали Корнилова за недружественное отношение к большевикам. Он выразил надежду, что сопротивление России немцам можно было бы стимулировать. Для этого, как он утверждал, «признание большевиков не является существенным фактором, но контакт с ними необходим». Выражая свое мнение, Томпсон выступал за создание неофициального комитета, состоящего, возможно, только из представителей президента и премьер-министра, который заседал бы в Петрограде и обеспечивал бы доставку продовольствия и другой помощи русскому народу через Красный Крест. Он выражал уверенность, что русские, «если бы им была бы предоставлена какая-либо разумная помощь или поддержка в переговорах», не согласились бы на мир с Германией и что «…даже сейчас можно бы было полностью взять на себя ответственность за ситуацию в России, полностью приблизив ее к нашей точке зрения».

Последнее заявление, безусловно, было слишком опрометчивым и прискорбным преувеличением возможностей ситуации, отражающим, без сомнения, тот факт, что Томпсон уже на пять недель «опаздывал» с учетом быстро меняющейся ситуации. Если в конце ноября и была какая-то надежда на то, что военные действия могут быть возобновлены на Восточном фронте, то к концу декабря таких ожиданий, конечно, больше не существовало. Ящик Пандоры российских политических чувств уже не соответствовал тому, что ждали иностранцы, не сведущие в русских обычаях, и уж тем более могли бы за них «взять на себя всю ответственность». Хотя рекомендации Томпсона в вопросе «контактов» шли дальше, чем полагал Лансинг, но последний не был слишком далек от официальной американской точки зрения – в частности, от точек зрения президента и полковника Хауса. Создается впечатление, что отказ Вильсона принять Томпсона был вызван не столько тем, что он знал о его взглядах, сколько его недовольством независимым использованием личных средств для поддержки правительства Керенского. Хотя один отрывок в меморандуме Томпсона удачно совпал с собственными чувствами президента и поэтому вполне мог привлечь его внимание. Томпсон выразил убеждение, что президент может обращаться к русскому народу почти с таким же успехом, как и к американскому конгрессу. Далее он рекомендовал, чтобы Америка заявила о своем согласии с некоторыми основными российскими мирными условиями. К сожалению, Томпсон так и не смог понять, что подобная рекомендация лишь укрепила президента в его склонности полагать, что дальнейшее развитие «контактов» с большевистскими властями было второстепенным, если не излишним, делом.

1 января 1918 года Лансинг получил от Фрэнсиса текст обращения Троцкого к союзным народам и правительствам от 29 декабря. К этому времени госсекретарь остро осознавал важность идеологического элемента в советских заявлениях, и этот последний документ привлек его пристальное внимание. После длительного обсуждения в течение 2 января этого вопроса с коллегами в тот день он написал длинное письмо президенту со своими комментариями. Содержание этого письма заслуживает внимания.

Лансинг начал с признания ловкости неизвестного автора советского обращения. Он отметил, что призыв был адресован только определенному классу общества повсюду, и совершенно правильно заметил, что это, «конечно, прямая угроза существующему социальному порядку во всех странах». Затем он очень проницательно указал на противоречие между декларируемой ориентацией на один социальный класс и демагогическим требованием признания прав национальностей (каждая из которых предположительно охватывала несколько классов). Таким образом, он очень рано затронул теоретический вопрос, который должен был терзать советских публицистов и государственных деятелей на десятилетия вперед: а именно как согласовать теоретический акцент на классе в противовес национальности (с учетом того, что национальное чувство было одной из сильнейших политических эмоций того времени). Затем госсекретарь перешел к рассмотрению принципа самоопределения, изложенного в советском обращении, и указал на ужасающие последствия, которые такой принцип, если он бы зашел слишком далеко, мог иметь с точки зрения западных политических институтов. Он отметил, что Соединенные Штаты отказали Югу в праве определять свою собственную политическую лояльность в 1861 году. Лансинг совершенно правильно заметил, что существует большая разница между применением принципа самоопределения к регионам, которые лежат между территориями двух признанных наций, и к территориям, уже охваченным суверенитетом признанного государства. Заканчивая, Лансинг поставил под сомнение полномочия большевиков говорить от имени русского народа. Что касается американской реакции, он предпочел, чтобы призыв остался без ответа «ввиду угрозы существующим правительствам и обещанной помощи революционерам». Госсекретарь был убежден, что американскому правительству было нечего сказать на политические решения Ленина и Троцкого или хотя бы сделать их поддающимися доводам разума. «Я чувствую, – написал в заключение Лансинг, – что любой ответ противоречил бы достоинству Соединенных Штатов и предоставил бы возможность для дальнейших оскорблений и угроз… Я не имею в виду, что в какой-то момент в ближайшем будущем может оказаться нецелесообразным, чтобы изложить наши условия мира более подробно, чем это было сделано до сих пор».

Президент также очень живо заинтересовался советским обращением. 3 января (предположительно уже учитывая комментарии Лансинга) он упомянул его в разговоре с уходящим в отставку британским послом сэром Сесилом Спрингом Райсом, пришедшим с сообщением о своем отзыве. Впоследствии Спринг Райс отправила Бальфуру следующий отчет о сказанном президентом: «…Он сам [то есть президент] с полного согласия американского народа и с его явного одобрения выступил с обращением к немецкому народу за спиной германского правительства. Большевики в России выпустили обращение для всех наций мира – для народов, а не для правительств. В настоящее время у президента не было информации (по крайней мере, определенной), как оно было принято, однако имелись доказательства того, что в Италии и, вероятно, также в Англии и Франции призыв не остался без последствий. В Соединенных Штатах продолжалась активная агитация. Было еще слишком рано с уверенностью говорить, насколько она оказалась успешной. Но было совершенно очевидным, что, если оставить призыв большевиков без ответа, если ничего не предпринять для противодействия ему, его эффект будет еще больше возрастать». Затем президент перешел к описанию принципа самоопределения: «…С точки зрения. чистой логики этот принцип, который был хорош сам по себе, привел бы к полной независимости различных малых народностей, ныне составляющих часть различных империй. Означал бы этот принцип, доведенный до крайности, разрушение существующих правительств в неопределимой степени?» (Гвин С. Письма и дружеские отношения сэра Сесила Спринга Райса. Бостон, 1929).

Хотя советское обращение от 29 декабря привлекло внимание Вильсона спустя долгое время после того, как было принято решение выступить с речью из четырнадцати пунктов, и даже в то время, когда работа над текстом была значительно продвинута, оно, очевидно, укрепило в его сознании необходимость именно такого публичного заявления. В частности, это укрепило его в убеждении срочной необходимости сказать что-то, что могло бы противостоять продолжающемуся демагогическому присвоению большевиками его собственных лозунгов. Дальнейшую поддержку идее такого заявления оказали рекомендации, представленные из Петрограда как Фрэнсисом, так и Сиссоном как раз в те дни, когда подготовка речи, без ведома кого-либо из этих джентльменов, приближалась к завершению. Эти рекомендации, как оказалось, как нельзя лучше соответствовали тому, что президент уже намеревался сделать.

Предвосхищая публикацию советского обращения от 29 декабря (опубликованного несколькими часами позже), Фрэнсис рекомендовал в тот день, чтобы президент, отклонив возобновленное приглашение принять участие в мирных переговорах, «…обратился к российскому народу с разъяснением мотивации отказа для предотвращения попадания России в союзничество с Германией и, таким образом, ее побуждения к благожелательному нейтралитету и переложения ответственности за продолжение войны на Центральные державы» (из телеграммы № 2166 от 29 декабря 1917 г.).

Несколько дней спустя посол более подробно изложил эту рекомендацию в послании, полученном в Вашингтоне всего за два дня до выступления президента. Он просил, чтобы Вильсон повторил в какой-либо публичной форме благородные выражения обращения к сенату Соединенных Штатов от 22 января прошлого года: «…Возможно, это заставит Россию предпринять шаг, который. она принесет в жертву завоеваний революции. Уставший народ этой страны не будет сражаться за территорию. за коммерческую выгоду. за договоры, заключенные правительствами им отвергнутых. Но они [русские], возможно, будут бороться за демократический мир, за плоды революции, если к ним обратится страна, чью бескорыстную мотивацию они признают. Единственная надежда для России, оставшейся в войне, – это провал сепаратного мира. Такое обращение, которое вы в силах сделать. произведет глубокое впечатление на сердце России.» (из телеграммы № 2187 от 3 января 1918 г. с пометкой «для президента»).

В этом сообщении, сильно отражающем влияние Робинса и Джадсона, не учлась ошибка, которую допустила Франция, переоценившая (по причинам, рассмотренным в предыдущей главе) вероятность перерыва в советско-германских переговорах и возможность продолжения сопротивления России Германии. Кроме того, как мы видели, Фрэнсис не мог не признать безразличие к мировым делам тех частей российского общества (в частности, разлагающейся армии), на которых советские лидеры основывали свою власть. Либеральные и консервативные классы, более заинтересованные в войне, теперь были беспомощны и безгласны.

Сообщение посла прибыло почти одновременно с аналогичной рекомендацией Сиссона. Вследствие довольно удивительных отношений с пропагандистским аппаратом Радека (благодаря которым Сиссон предоставлял средства для оплаты советских работников пропаганды, когда советская национализация банков вмешалась в собственные финансовые процедуры советского правительства), Сиссону была обещана большевистская помощь в проникновении американской пропаганды через немецкие линии. Поэтому он телеграфировал 3 января в Вашингтон: «Если президент переформулирует цели антиимпериалистической войны и требования демократического мира Америки в тысячу слов или меньше, но короткими абзацами, похожими на плакаты, короткими предложениями, я смогу отправить их в Германию в больших количествах в переводе на немецкий и эффективно использовать».

В свете содержания этих рекомендаций от Фрэнсиса и Сиссона (понятно, насколько они были обрадованы) несколько дней спустя появилась речь президента, поступившая по телеграфу в Петроград, которая читалась как прямой ответ на их запросы. Таким образом, оба политика ошибочно добавили себя к длинному списку людей, которые приписывали себя к особому источнику вдохновения речи Вильсона. 24 января Баллард написал из Петрограда Саммерсу в Москву, что «…все претендуют на исключительную честь за то, что повлияли на выступление президента [с речью]».

Тем временем в Нью-Йорке интенсивно продолжалась работа членов Комиссии по расследованию. Плоды этих усилий были доставлены в Вашингтон 4 января и в тот же день представлены президенту палатой представителей. Детальное изучение и обсуждение этого материала продолжалось до поздней ночи. Участники расследования так и не предложили какой-либо конкретной формулировки для обращения. Они ограничились толковательным комментарием. Признавая огромную ответственность военного положения в России перед союзниками, они противопоставили этому определенные факторы, которые действовали против немецкого господства. К их числу относились антикапиталистическая идеология нового режима, сила русской православной веры (столь несовместимая с немецким протестантизмом) и сильные националистические чувства, в которых все еще доминировали умеренные элементы. «По отношению к России, – заключили участники расследования, – наш наилучший успех будет заключаться:

1) в демонстрации того, что мы не отказываемся заявлять о целях войны;

2) в активной пропаганде идеи Лиги Наций;

3) в демонстрации, что дипломатическое наступление продолжается и что союзники не полагаются полностью на силу.»

Именно с помощью этих рекомендаций по российскому вопросу президент с помощью Хауса придал форму своей речи 8 января.

Хотя Лансинг в своем письме от 2 января и намекнул на целесообразность раннего заявления о целях войны (и, вероятно, подозревал, что нечто в этом роде назревает), он не был посвящен в намерение президента выступить с такой речью). Хаус записал, что Лансинг «принял это в целом, хотя и сделал несколько предложений относительно слов, которые устроили президента». Изложив свою теорию, Вильсон сразу же заперся со своим секретарем. Посол лишь скромно намекнул, что президент припомнил несколько своих собственных фраз.

Принимая во внимание, в какой степени вступительные пассажи речи Вильсона касались российской проблемы, возможно, стоит более подробно их рассмотреть, прерывая их в тех местах, где они, по-видимому, заслуживают комментариев.

Президент начал с ссылки на переговоры в Брест-Литовске. «Еще раз, как неоднократно и ранее, представители Центральных держав заявили о своем желании обсудить цели войны и возможные основы всеобщего мира». В Брест-Литовске продолжаются переговоры между российскими представителями и представителями Центральных держав, к которым привлечено внимание всех воюющих сторон с целью выяснения, возможно ли распространить эти переговоры на генеральную конференцию в отношении условий мира и урегулирования. Российские представители дали не только совершенно определенное изложение принципов, на которых они были бы готовы заключить мир, но и столь же определенную программу их конкретного применения. Вильсон, очевидно, имел в виду здесь программу из шести пунктов, выдвинутую советской делегацией 22 декабря. Неясно, что именно он подразумевал под «определенной программой конкретного применения принципов».

Представители Центральных держав, со своей стороны, выдвинули план урегулирования, который хотя и был гораздо менее определенным, но казался поддающимся либеральному толкованию, пока не была добавлена их конкретная программа практических условий. Сам же президент был явно осведомлен о последовательности событий в Брест-Литовске, в частности о более позднем разъяснении Гофманом первоначального заявления Германии. Его программа не предполагала никаких уступок ни суверенитету, ни предпочтениям российского населения – по его суждению, Центральные державы должны были сохранить каждый фут территории, которую заняли их вооруженные силы, – каждую провинцию, каждый город, каждую важную точку преимущества, – в качестве постоянного дополнения к своим территориям и к своей власти. Разумно предположить, что общие принципы урегулирования, изначально ими предложенные, исходили от более либеральных государственных деятелей Германии и Австрии, которые научились чувствовать силу мысли и цели своего народа, в то время как конкретные условия фактического урегулирования исходили от военных лидеров, не думавших ни о чем, кроме сохранения того, что у них есть. Переговоры оказались прерванными. Российские представители были искренни и серьезны, но не смогли принять такие предложения о завоевании и германском господстве.

До сих пор непонятно, почему у президента сложилось ошибочное впечатление о частых прерываниях переговоров. Вполне возможно, что оно следовало из телеграммы Фрэнсиса от 1 января, в которой он сообщал о крайне ложном впечатлении, которое Робинс вынес из своего разговора с Троцким накануне. Фрэнсис отправил еще одно сообщение на следующий день, очевидно намереваясь исправить это впечатление и дать понять, что переговоры должны возобновиться 8 января, но формулировка была настолько неясной, что Вильсон, возможно, не полностью осознал его значение. Пресса Соединенных Штатов, передавая истории из Петрограда, отражавшие те же самые заблуждения, от которых страдал Робинс, и посол, скорее всего, также способствовали замешательству Вильсона. Например, 3 января в «Нью-Йорк таймс» на первой полосе появился заголовок: «Переговоры, по слухам, сорваны».

Наиболее поразительным в речи президента является безоговорочное одобрение и симпатия, с которыми он отнесся к советской дипломатии на переговорах в Брест-Литовске. Его высказывания в этом отношении настолько недвусмысленны, что невольно возникает вопрос, внимательно ли он читал обращение Троцкого от 29 декабря с его провокационными формулировками и ее заключительной угрозой, что «…если союзные правительства, со слепым упрямством, характерным для угасающих классов, снова откажутся участвовать в переговорах, тогда рабочий класс столкнется с железной необходимостью вырвать власть из рук тех, кто либо не может, либо не хочет отдавать мир для всех народов». Поскольку правительство Соединенных Штатов не имело намерения участвовать в переговорах, оно, по-видимому, попало в категорию тех, из чьих рук должна была бы быть «вырвана власть». В следующем абзаце снова прослеживается нотка сочувствия и одобрения советской дипломатии: «…Российские представители настаивали, очень справедливо, мудро и в истинном духе современной демократии, на том, чтобы встречи, которые они проводили с тевтонскими и турецкими государственными деятелями, проходили за открытыми, а не за закрытыми дверями и чтобы весь мир был их аудиторией».

Как затем подчеркнул Вильсон, на недавние заявления Германии о военных целях следует «ответить, и ответить с предельной откровенностью: есть голос, призывающий к определениям принципов и целей, который, как мне кажется, более волнующий и более захватывающий, чем любой из многих волнующих голосов, которыми наполнен беспокойный воздух мира. Это голос русского народа.

Казалось бы, они повержены и почти беспомощны перед мрачной силой Германии, которая до сих пор не знала ни снисхождения, ни жалости. Ее власть, по-видимому, пошатнулась. Русская душа им не подвластна. Она не уступит ни в принципе, ни в действии. Российская концепция того, что правильно, гуманно и благородно, изложена с откровенностью, широтой взглядов, великодушием и общечеловеческим сочувствием, которые должны вызвать восхищение каждого друга человечества… Мы желаем знать, в чем, если вообще в чем, наши цели и наш дух отличаются от их. Я верю, что народ Соединенных Штатов хотел бы, чтобы я ответил на это с предельной простотой и откровенностью. Верят ли в это их нынешние лидеры или нет – мы искренне желаем и надеемся, что может быть открыт какой-то путь, с помощью которого мы сможем иметь честь помочь народу России обрести их величайшую надежду на свободу и упорядоченный мир…».

Этот отрывок, рассматривающий в одно и то же время мотивы советских представителей в Брест-Литовске и состояние ума русского народа, был, несмотря на его красноречие, неточным и нереалистичным. Президент отождествил заявления советских участников переговоров в Брест-Литовске с голосом русского народа, но у большевистского режима не было от него мандата. Режим большевиков фактически был отвергнут большинством людей на выборах, которые состоялись всего на шесть недель раньше. Инструкции, данные советской делегации в Брест-Литовске, точно отражали политические интересы большевистской фракции в особенно отчаянный момент ее истории, и ничего больше. Это была фракция, которую никогда не поддерживало большинство русского народа и никогда не поддержит, в западном понимании этого слова. Ее лидеры испытывали глубокое презрение к тому, что они называли буржуазными парламентариями, и заявляли, что лучше, чем сам русский народ, понимает, каковы его истинные интересы.

В дополнение к идентификации этих двух мнений президент несколько неверно истолковал их оба. Русский народ, в его представлении, был озабочен национальным унижением от рук врага, объединенный в своем негодовании по поводу того, что с ним делала иностранная держава. На самом деле, как мы видели, большая его часть (а особенно та часть, на которую больше всего опирались большевики) была занята в первую очередь внутренними разногласиями и страстями того времени. Что же касается советских лидеров, взгляды которых были ярко выражены представителями в Брест-Литовске, представление о том, что для них было «правильным» принять из рук немцев, вовсе никак не было связано с чувствами того, что могло бы быть «гуманным и благородным» в применении к политическим процессу, и отвергалось ими, как признак «прогнившего либерализма». Также неверно было бы сказать, что их мировоззрение отличалось широтой взглядов или щедростью духа. Конечно, большевистское мировоззрение, какими бы достоинствами оно ни обладало, всегда было одной из самых узких и нетерпимо исключительных из всех политических идеологий. Далекие от того, чтобы отличаться «всеобщей человеческой симпатией, которая должна бросить вызов восхищению каждого друга человечества», они безжалостно отправлялись концепцией большевизма на «свалку истории». Другими словами, страдания и разорение широких слоев российского и мирового населения, а именно буржуазии и немарксистской интеллигенции, воспринимались советской властью как некоторая жертвенность под действием «объективных» исторических сил. Слова президента «верят ли в это их нынешние лидеры или нет» указывали на осознание того факта, что большевики скептически отнесутся к его заявлениям. Эти слова позже будут цитировать как доказательство того, что Вильсон не питал иллюзий относительно позиции большевиков. Но в том же заявлении он предположил, что большевистские лидеры разделяли с русским народом «величайшую надежду на свободу и заключение мира». Кроме того, выраженное желание президента, чтобы американцы могли когда-нибудь «удостоиться чести помочь народу России», отражало либо попытку обратиться к русскому народу через головы режима, либо глубокое непонимание большевистской психологии, в которой сама мысль о том, что капиталистические правительства могут оказывать кому-либо помощь для достижения позитивных целей, представлялась нелепой, или же их действия были вызваны слепой и нелепой глупостью.

Следующим конкретным упоминанием России в речи президента являлся VI пункт (из четырнадцати), который гласил следующее:

VI. Освобождение территории России и урегулирование всех вопросов, ее затрагивающих, обеспечат наилучшее и самое свободное сотрудничество других стран для получения беспрепятственной возможности независимого определения собственного политического развития и национальной политики этой страны и заверят ее в радушном приеме в общество свободных наций в рамках институтов по собственному выбору. Отношение к России со стороны ее братских стран в предстоящие месяцы станет серьезным испытанием их доброй воли, понимания ее нужд, а также их разумного и бескорыстного сочувствия.

Этот отрывок речи не писался самим Вильсоном, а, по-видимому, был подготовлен (по крайней мере частично) Хаусом и представлен Бахметьеву на согласование перед представлением президенту. Собственные слова Хауса об этом отрывке и реакции президента на него были следующими: «Я зачитал ему предложения, которые подготовил по России, отдельно подчеркнув, что не имеет никакого значения, как президент представляет ее дальнейшие действия, но наша часть государственной мудрости заключается в том, чтобы отделить ее, насколько это возможно, от Германии с помощью самых широких и дружелюбных выражений сочувствия и обещания более существенной помощи. По этому поводу у нас и президента не возникло никаких разногласий, поскольку наши мысли шли в параллельном направлении».

Согласно дневнику Хауса, 22 декабря он совещался с Бахметьевым и «попросил его составить меморандум о позиции, которую должна занять, по его мнению, эта страна» с целью включения в предстоящую речь. Возможно, что упомянутый VI пункт был заимствован (по крайней мере частично) из ответа Бахметьева. Но далее Хаус пишет, что снова виделся с Бахметьевым 31 декабря и «не получил от него ничего нового, что могло бы заслуживать внимания»… «Я полагал посоветовать президенту почти в том же духе, в каком меня призывал Бахметьев относительно „мира во всем мире“» – сказал российский посол на своем великолепном английском. Он радовался как ребенок, чисто по-человечески понимающий слова президента, обращенные к России, и его признанию честности целей большевиков. «И все же меня назвали немецким шпионом», – добавил Бахметьев, улыбнулся и поднял вверх ладони. Единственная критика касалась колониальной оговорки, которая являлась единственным слабым звеном заявления – «я прекрасно знал, что посол обладает даром находить трещины в любой броне. Однако он не относился к числу фанатиков и придерживался той практической точки зрения, что слово „равноправный“ можно использовать в большевистском направлении не меньше, чем в имперском».

Трудно поверить, что Сиссон правильно оценил реакцию Ленина на заявление президента. Ленин, возможно, и был слегка доволен появлением речи с точки зрения ее сиюминутного воздействия на немцев и на мировое общественное мнение. Но нет никаких доказательств того, что он воспринял ее всерьез, как выражение добросовестности американской политики или что это что-либо изменило в его представлении о мотивах правительства Соединенных Штатов. Всего девять дней спустя в документе, подготовленном для частного внутрипартийного использования, Ленин ясно дал понять, что его презрение к целям союзных правительств, а также к целям Центральных держав осталось неизменным. «Война с Англией и Америкой, – писал он, – будет продолжаться еще долго; агрессивный империализм обеих группировок разоблачил себя окончательно и бесповоротно. При таких условиях Социалистическая Советская Республика станет образцом для всех других народов и отличным материалом для пропагандистских целей. С одной стороны, будет буржуазная система, вовлеченная в борьбу между двумя коалициями признанных грабителей, а с другой – Советская Республика, живущая в мире». Особый интерес, свидетельствующий о неправильном понимания Вильсоном советских мотивов, представляет содержащееся в этом же документе свидетельство чувств Ленина, касающийся относительной важности принципа самоопределения, с одной стороны, и перспектив международной социалистической революции – с другой (первоначальная публикация в «Правде» № 34 от 24 февраля 1918 г.). Составляя свои Четырнадцать пунктов, Вильсон, очевидно, находился под впечатлением, что главный вопрос, поднимавшийся в советских глазах, заключался в принципе самоопределения нации. 20 января Ленин указывал, что попытки вести революционную войну в то же время означают сражения за «за свободное положение Польши, Литвы и Курляндии». Далее следует развитие ленинской мысли: «…Нет ни одного марксиста, который, придерживаясь основ марксизма и социализма, не сказал бы, что интересы социализма выше права наций на самоопределение. Наша Социалистическая Республика делала и делает все возможное, чтобы дать реальное самоопределение Финляндии, Украине и т. д. Но если конкретные обстоятельства таковы, что безопасность Социалистической Республики находится под угрозой. нет сомнений в том, что интересы Социалистической Республики должны преобладать».

Четырнадцать пунктов, похоже, не произвели благоприятного впечатления и на Троцкого. Ему, как и Ленину, никогда не приходило в голову приписывать Вильсону какую-либо добросовестность в выражении подобных чувств. Незадолго до того, как речь была опубликована, накануне своего собственного отъезда в Брест-Литовск Троцкий выразил двум иностранцам (один из них был британским журналистом Артуром Рэнсом[45]) циничное мнение, что союзники стремились к тому, чтобы немцам удалось навязать России «обременительный и карательный» мир, поскольку это «облегчило бы их собственную проблему в достижении мира с Германией за счет России». Через две недели после того, как Троцкий получил текст заявления Вильсона, он воспользовался случаем, чтобы публично повторить, в еще более резкой и провокационной форме, свое обвинение в том, что за германскими условиями стоят западные союзники. Выступая на третьем съезде Советов в Петрограде 26 января (во время перерыва в переговорах в Бресте), Троцкий категорически заявил, что правительства союзников «несут ответственность» за германские условия мира, и добавил, что «…Лондон дал свое молчаливое одобрение условиям Кюльмана, и я заявляю об этом самым решительным образом. Англия готова пойти на компромисс с Германией за счет России. Условия мира, которые предлагает нам Германия, являются также условиями Америки, Франции и Англии; они [эти условия] являются счетом, который империалисты мира предъявляют нам за русскую революцию». Таким образом, какой бы эффект ни оказали Четырнадцать пунктов на Троцкого, они, безусловно, не уменьшили его цинизма в отношении американских мотивов или не убедили его в том, что цели Соединенных Штатов имеют что-то общее с советским руководством.

Трактовка заявления в советской прессе показала заметные разногласия различия между правительственными и партийными органами власти. Правительственные «Известия» опубликовали всю речь целиком и сопроводили ее редакционным комментарием, хоть сдержанным и несколько двусмысленным, но, по крайней мере, не враждебным. «Условия, выдвинутые президентом Вильсоном, – писали „Известия“, – олицетворяют собой великую победу в великой борьбе за демократический мир… Мы можем надеяться найти в американском народе настоящего союзника в этой борьбе». Внимательный читатель сразу заметит здесь ссылку на американский народ, а не на американское правительство, а также проявленную осторожность, чтобы не приписывать Вильсону добросовестность или конструктивное государственное руководство. Что же касается мотивов президента, то газета тщательно воздержалась от комментариев.

С другой стороны, «Правда», как авторитетный голос партии, опубликовала статью, подписанную наркомом юстиции Петром (Петерисом) Стучкой[46] и не выдерживающую никакой критики. Редакционная статья от 4 января настолько резко характеризовала высказывания президента в целом, что делала дальнейшие комментарии к этой конкретной речи почти излишними. В этой статье Стучка написал: «…Американский президент Вильсон тоном квакерского проповедника провозглашает народам мира учение о высшей правительственной морали. Но народы знают причины вступления Соединенных Штатов в войну. Народы знают, что за этим вмешательством стояла не забота об интересах справедливости, а циничные интересы нью-йоркской фондовой биржи. Американская буржуазия в ходе первых трех лет войны разжирела на крови народов несчастной Европы. Военная промышленность, в свою очередь, подчинила себе государственную власть и вынудила правительство вмешаться в войну. Мистер Вильсон служит американской военной промышленности так же, как кайзер Вильгельм обслуживает металлургическую промышленность Германии, с той лишь разницей, что первый произносит свои речи в стиле квакера-республиканца, а другой окутывает себя туманом прусской протестантско-абсолютистской фразеологии, но, по сути, это все одно и то же… Это, конечно… не остановит американского военного министра, подстрекающего агентов Американской миссии к участию в контрреволюционных заговорах против советской власти» (Правда. 1918. № 221. 4 января).

На это Сиссон заявил, что подготовил публичный ответ, который опубликовала «Правда». Поиск в файлах этой газеты тех дней не дал никаких результатов. В любом случае редакторы «Правды» явно не были убеждены в целесообразности такой публикации. Когда первые известия о речи президента были получены в депеше из Стокгольма, они появились в этом органе партийной печати с подзаголовком «Вильсон под маской интернационалиста», а последующий редакционный комментарий (12 января) не показал уменьшения остроты коммунистического отношения. Дружественным целям России был придан стандартный пропагандистский поворот, который изображал все благоприятное, сказанное противником, как «вынужденное признание» под непреодолимой силой обстоятельств. «Конечно, – продолжала „Правда“, – мы ни на минуту не сомневаемся в реальном значении комментариев этого представителя американского фондового рынка. Мы хорошо знаем, что Вильсон является представителем американской империалистической диктатуры, наказывающей своих собственных рабочих и бедняков тюрьмами, принудительным трудом и смертными приговорами.» (Правда. 1918. № 226. 12 января).

В результате героических усилий Сиссона в течение нескольких дней после получения текста в Петрограде речь Вильсона из четырнадцати пунктов была воспроизведена на русском языке тиражом в сотнях тысяч экземпляров. Через три дня после получения этого текста он появился на стенах одного только Петрограда тиражом в 30 000 экземпляров. Полмиллиона экземпляров даже достигли Восточного фронта и предположительно попали в руки немецких солдат. Невозможно дать оценку эффекта этих колоссальных усилий. В любом случае речь президента произвела определенное впечатление на многие русские умы. Возможно, некоторая предрасположенность к Америке и американцам, которая позже проявилась в официальной советской позиции перед интервенцией союзников, а также сохраняющееся общее дружелюбие отдельных россиян по отношению к американцам в последующие годы могли быть связаны с этим стимулом. Но советские лидеры оставались скептичными и презрительными. Они отметили, что заявление Вильсона не сопровождалось признанием советской власти, а это было главным для них в том, что касается российско-американских отношений.

В целом трудно представить, как пошли бы дальше события в Брест-Литовске, если бы речь из четырнадцати пунктов не была произнесена. Разрыв и противостояние были бы более масштабными, а мера трагедии – более глубокой. И на час позже, чем предполагал Уилсон. Дружеские слова прозорливых и благонамеренных людей, в чьем ментальном мире подлинное человеческое зло и страсть были наполовину забыты, не могли проникнуть в бурлящий российский водоворот, где структура общества теперь была разрушена, а накопленные обиды за семь военных столетий находили свое выражение в хаосе, насилии и безмерной горечи.

Остается вопрос, что на самом деле имел в виду президент, когда делал дружеские и восторженные ссылки на успехи советской дипломатии. Отражали ли они его действительное душевное состояние? Или это была хладнокровно рассчитанная политическая формула, составленная для достижения определенной цели тем, кто знал лучше, но предпочел молчать? Этот вопрос интересовал не только позднейших историков, но и по сей день весьма занимает умы некоторых вдумчивых и заинтересованных современных наблюдателей.

11 января, через три дня после произнесения речи, Херберт Баярд Своуп, соредактор и вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк уорлд», прислал из Вашингтона специальную статью, которая была напечатана его газетой на следующий день. Не может быть никаких сомнений в том, что вдохновение для нее пришло, прямо или косвенно, от Томпсона. В ней выражалась весьма спорная убежденность, что его меморандум послужил основным источником вдохновения для речи президента, а также что именно Томпсон и никто иной привел к фундаментальному изменению всего взгляда администрации на Россию – изменению, которое вскоре приведет к отставке Фрэнсиса и фактическому признанию советского правительства.

Своуп описал свою статью как историю, стоящую за тем, как были произнесены слова приветствия, с которыми президент обратился к российскому народу, как историю, в которой рассказывается о падении одного посла и вероятности отставки следующего. Параллельно с этой статьей 13 января в «Нью-Йорк уорлд» появилось прямое длинное интервью с Томпсоном (взятое другим корреспондентом), в котором был высказан ряд тех же соображений. После этого Своуп сделал несколько заявлений, сводящихся к следующему. Америка выразила готовность присоединиться к большевистскому правительству в Петрограде, а симпатии президента долгое время находились на стороне русских, но их официальное выражение сдерживалось до тех пор, пока не был четко установлен факт, что за программой большевиков не кроется зловещее немецкое влияние. Окончательное доказательство лояльности пришло, когда правительство Ленина-Троцкого отвергло [немецкое мирное предложение], нанеся тем самым величайший удар, когда-либо наносимый немецкой мощи. Это действие – начало поворота той волны, которую предвидел президент и которую нельзя остановить, признание, полученное Россией, является признанием того, насколько полными были изменения, происходящие в настоящее время в славянской нации. Трудно сказать, насколько это искажение было преднамеренным, реакционные влияния в Великобритании, Франции, а также и в самой Америке внесли в них свою лепту. Некоторое просветление пришло из новых и более достоверных источников, хотя нельзя сказать, что большая помощь в обретении истинной перспективы была получена от американского посла в Петрограде Дэвида Р. Фрэнсиса. Он, кажется, был одинаково враждебен ко всем революционерам, и поэтому Госдепартамент, полагающийся на его отчеты, согласился с мнением, что большевики движутся к сепаратному миру.

Упоминая недавно объявленный отзыв из Петрограда британского посла сэра Джорджа Бьюкенена, Своуп выразил мнение, что это стало следствием разочарования британского правительства в его якобы предвзятой и реакционной интерпретации России… В Вашингтоне есть те, кто считает, что Фрэнсис может стать следующим.

Стоит отметить, что Вильсон в своей информированности никогда не зависел исключительно от посла: помимо Фрэнсиса недостаток сведений восполняли и другие источники. Посланные в Россию представители Комитета общественной информации во многом помогли устранить целый ряд недоразумений. Были и официальные представители Красного Креста или другие, пусть и не имевшие связей с общественностью, видевшие правду и рассказавшие ее по возвращении в Вашингтон.

Благодаря им президент смог увидеть, в чем русская схема мышления имеет духовное родство с теми идеалами, которые он сам сформулировал как американские устремления. Признание этого сходства означало не только оказание России финансовой и моральной поддержки. Оно значило, что война вступила в ту заключительную фазу, когда политическая стратегия приобретает значительно больший вес, чем военная тактика.

Через три дня после появления статьи Своупа (то есть 14 января) «Нью-Йорк таймс» опубликовала резкое опровержение, вышедшее из-под пера известного либерального публициста Уилхэма Инглиша Уоллинга. Ссылаясь конкретно на статью Своупа, Уоллинг отметил, что со времени речи президента от 8 января предпринимались попытки интерпретировать его «как одобрение большевиков и большевистских мирных условий. Эти странно согласованные усилия исходили не только от социалистов, пацифистов и экстремистов, но и из определенных источников, утверждающих о своей близости к администрации».

Затем он самым энергичным и уверенным образом выступил против интерпретации Своупом речи президента и дал весьма авторитетную картину того, что же на самом деле имел в виду Вильсон, готовя выступление. Президент, по словам Уоллинга, не выражал никакой готовности к тому, чтобы Америка присоединялась к большевикам, а лишь посчитал, что с ними следует работать «лишь в той мере, в какой большевики проявят в будущем готовность работать с нами». Президент прекрасно осознавал глубину антиамериканских предубеждений среди советских лидеров, и это осознание было обозначено фразой «верят в это их нынешние лидеры или нет, но это наше искреннее желание и надежда…». Затем Уоллинг продолжил описывать слишком авторитетным тоном предпосылки знаний об условиях в России, на основе которых президент составлял свою речь: «Вильсон полностью осознает, что по всей России существует полдюжины или более „правительств“, которые не признают большевиков на своих территориях. Он также знает, что большевики добились своего нынешнего положения в Москве, Петрограде и на Северо-Западном фронте, причем в основном насильственными методами. Президент понимает, что избранные члены Учредительного собрания показали свое „небольшевистское“ большинство, несмотря на то что большевики посадили за решетку одних представителей, а других просто выгнали. Для него не является тайной, что даже этой осенью все местные выборы показали антибольшевистский результат, что вызвало решение Ленина и Троцкого распустить муниципальные собрания после их прихода к власти. Ему известно, что профсоюз железнодорожников не признавал большевиков, пока он не был реорганизован Лениным и Троцким, а из двадцати наиболее важных социалистических российских газет только две поддержали большевиков, а большинство других разогнали. Вильсон находится в курсе дела, что все всемирно известные российские социалистические лидеры – за исключением, естественно, Ленина и Троцкого – либо подвергались политическим преследованиям, либо оказались заперты в тюрьме. Большевики – всего лишь одна из трех главных социалистических фракций в России. ‹…› Две другие группировки… были более дружелюбны к Антанте, чем к немцам. Большевики, напротив, неизменно вели себя как германофилы и враждебно относились к Антанте. Они не настроены прогермански (в том смысле, что они не прокайзеристы), но они прогерманские в том смысле, что являются прогерманскими социалистами… Эти самые большевики решительно отвергли все представительные организации трудящихся Великобритании, Америки и Франции! Этот режим всегда был царством насилия, если не сказать царством террора. Признание их законной властью в России совершенно невозможно ни Америкой, ни каким-либо другим демократическим правительством…»

Следующим шагом Уоллинга стало срочное предупреждение об интригах, плетущихся вокруг доклада Фрэнсиса: «У нас нет времени на промедление. По-видимому, уже предпринимаются шаги по отзыву посла Фрэнсиса, который, как утверждает г-н Своуп, „принял веру в то, что большевики движутся к сепаратному миру, то есть к миру германскому“. Позвольте, но это не убеждение посла Фрэнсиса, а абсолютно установленный факт. Это установлено сепаратными мирными переговорами большевиков и заявлениями их лидеров о „миролюбии России“. Хотя они не были готовы принять „германский мир“ в отношении России, кто может гарантировать, что они не захотят принимать „германский мир“ в отношении этих „капиталистических и империалистических наций“ – Америки, Франции, Великобритании и Италии?» («Нью-Йорк таймс». 14 января 1918 г. «Переход к признанию большевиков»).

Уоллинг продолжал сравнивать Четырнадцать пунктов президента один за другим, с требованиями большевиков в Брест-Литовске и подчеркивать различия между ними. Президент потребовал контрибуции за Бельгию и другие страны, захваченные Центральными державами; большевики не требовали никаких компенсаций. Президент говорил о «несправедливости, причиненной Франции» в отношении Эльзаса и Лотарингии; большевики не согласились с этим заявлением. Президент потребовал создания независимого польского государства на этнической основе; позиция большевиков в отношении Польши не предусматривала включения в ее состав немецких или австрийских территорий, населенных поляками. Президент потребовал автономии для подвластных народов Австро-Венгрии и Турции; большевики такого требования не выдвигали.

Высмеивая Своупа и его единомышленников за то, что они придавали такое огромное значение провозглашенным большевиками условиям мира («вся наша информация о России, похоже, была неверной, пока отказ большевиков уступить территорию России Германии не пролил яркий белый свет на ситуацию»), Уоллинг пришел к следующему выводу: «Крайне маловероятно, что Комитет по общественной информации имеет какое-либо представление об ужасающем положения дел в России, сделанном его агентом или агентами. Эти искажения могут быть объяснены только предположением, что один или несколько из этих агентов сами связаны с анархистами или большевиками… Невероятно, чтобы президент Вильсон или Комитет по общественной информации позволили этим попыткам неверно истолковывать политику правительства, какими бы благими намерениями они ни руководствовались».

Если эта статья представляла собой всего лишь домыслы Уоллинга и основывалась не более чем на его собственных предположениях относительно того, что было на уме у президента, она представляет собой лишь еще один интересный голос в какофонии американского общественного мнения о России зимой 1918 года. С другой стороны, если бы Уоллинга каким-либо образом подтолкнули к ее написанию лица в администрации, она стала бы, пожалуй, самым откровенным и важным отдельным отражением чувств президента по отношению к новому режиму в России в первые месяцы его власти. Таким образом, возникает вопрос о том, была ли эта статья каким-либо образом инспирирована администрацией.

Уилхэм Инглиш Уоллинг относился к числу известных публицистов и путешественников с ярко выраженными либеральными убеждениями, который посещал Россию до войны и проявлял живой интерес к русскому революционному движению. Он был большим личным поклонником и другом Сэмюэля Гомперса. По предложению Гомперса президент Вильсон пригласил Уоллинга в Основную миссию в мае 1917 года, чувствуя, что сильные симпатии Уоллинга к революции помогут преодолеть консерватизм Рута. Хотя Уоллинг уклонился от принятия этого приглашения, его отношения с президентом, по-видимому, не только не пострадали из-за отказа, но, скорее, даже укрепились. Уоллинг продолжал звонить президенту во время собственных частых визитов в Вашингтон, однако неясно, видел ли он президента или кого-либо из администрации непосредственно перед написанием статьи.

Ранее Уоллинг был сильно дружен с Баллардом – их сближало одинаковое социальное происхождение, образование, а также либеральные взгляды, граничащие с социализмом. Но более поздние события, в том числе и личного характера, вызвали постепенное отчуждение, ставшее тем более болезненным в силу предыдущей дружбы. Уоллинг, сам яростный патриот и убежденный антинемец, подозревал Балларда в характерном для радикал-социалистов безразличии к вопросам войны и расширил эти подозрения до убежденности, что Баллард тайно симпатизировал действиям большевиков по выводу России из войны. Будучи, по-видимому, не осведомленным о деятельности Томпсона, Уоллинг сделал поспешный вывод, что Баллард, должно быть, послужил источником взглядов, изложенных в статье Своупа. Именно против Балларда в этой воображаемой роли и была направлена полемика Уоллинга.

Ничто не могло быть более несправедливым по отношению к бывшему другу. Да, Баллард действительно совершенно не нуждался во Фрэнсисе, а вдобавок и потворствовал интриге, добиваясь отзыва посла, но по поводу большевиков никаких иллюзий он не испытывал. При этом его действительно несколько беспокоил, как ему казалось, неискренний просоветский подтекст в речи президента. «Я верю в демократию, – писал он на этот счет Саммерсу. – У меня длинная линия пуританских предков и… убеждение… что честность – лучшая политика, и я возмущаюсь применением силы против аргументации. Со всех этих точек зрения мне отчаянно трудно работать с большевиками. Они так же недемократичны в нашем западном понимании, как и свергнутый царь. Большевики столь же хладнокровны в своем пренебрежении правдой, как и любые головорезы, которых я когда-либо знал. У них не больше представления о терпимости к инакомыслию, чем у Торквемады, но в политике часто приходится работать с людьми, с которыми в противном случае предпочитаешь не общаться» (из письма Балларда к Саммерсу Дэвисону 24 января 1918 г.).

Интересно отметить, что Рэймонд Робинс как раз в то время, когда в июне 1917 года в Вашингтоне он рассматривал свое собственное приглашение присоединиться к Комиссии Красного Креста, написал Дэвисону письмо, рекомендуя включить Уоллинга в эту комиссию. Робинс высоко ценил Уоллинга, как «одаренного и образованного человека с высокими личными моральными качествами» (из письма Робинса к Дэвисону 24 июня 1917 г.), написавшего книгу о России, в течение нескольких лет активно поддерживающего радикальное движение в этой стране и лично знакомого со многими нынешними лидерами революции. Из этой рекомендации видно, что отношения между Робинсом и Уоллингом основывались на взаимном уважении, поэтому последний был поражен, узнав, что взгляды Своупа на самом деле исходили не от Балларда, «невиновного» в подобных мыслях, а от непосредственного окружения самого Робинса. Статья Уоллинга была поддержана редакционной статьей «Нью-Йорк таймс». Информацией об отношениях Уоллинга с Баллардом и его перепиской с президентом о приглашении присоединиться к миссии Рута я обязан вдове мистера Уоллинга миссис Анне Уоллинг.

Статья подвергала критике большевистских лидеров за их беззакония и заканчивалась суровым предупреждением: «…Если в Вашингтоне есть какие-либо учреждения или отдельные лица, стремящиеся добиться официального признания большевиков. их деятельность должна привлечь немедленное внимание госсекретаря» («Нью-Йорк таймс», 15 января 1918 г.).

«Нью-Йорк таймс» дала еще неожиданный эффект: она «пролила кровь» Джорджа Крила. Уоллинг подробно процитировал некоторые отрывки из статьи Своупа, с которыми был особенно не согласен. При этом он ухитрился (мы не знаем, намеренно или нет) привести ряд ссылок Своупа на «представителей Комитета общественной информации» как на главные источники и пренебречь упоминанием о том, что Своуп также широко ссылался на «чиновников Красного Креста». Это упущение вызвало у Крила, знающего, что реальным источником информации являлся Томпсон, такую ярость, что невольно задаешься вопросом, не стал ли Крил объектом какого-нибудь недовольства со стороны президента в связи со статьей о Своупе. В любом случае между Крилом и Уоллингом завязалась язвительная переписка, в ходе которой Крил стал осыпать журналиста горькими обвинениями в нечестности и недобросовестности, невзирая на примирительные ответы последнего. Так или иначе, даже Госдепартамент оказался вовлечен в эту перепалку. В течение нескольких дней сразу после появления статьи советник Полк беседовал на эту тему как с Уоллингом, так и с Крилом, а это верный признак того, что спор представлял интерес далеко за пределами собственного офиса главы Комитета общественной информации.

17 января, через три дня после появления его статьи в «Нью-Йорк таймс», Уоллинг передал министру внутренних дел Франклину К. Лейну[47] письмо, в котором, в частности, говорилось:

«Пробольшевистская позиция председателя Комитета общественной информации более заметна и опасна, чем когда я брал у вас интервью. Мистер Крил издал приказ о запрете любой дальнейшей критики советской власти, несмотря на то что большинство его многочисленных авторов, включая рабочих, решительно настроены против большевиков…

Я считаю дипломатию президента в отношении России мудрой и правильной, однако политика мистера Крила просто самоубийственна. Не только Баллард, но и некоторые другие видные нью-йоркские журналисты относятся к числу отъявленных социалистов, и я полагаю, что немалая в этом заслуга принадлежит Крилу. Если меры по предотвращению продолжения его политики еще не осуществляются, я верю, что такие меры будут приняты в самое ближайшее время, и я не сомневаюсь, что так и будет». Министр Лейн отправил это письмо Полку, который 22 января ответил весьма загадочно: «Я прочитал ваше письмо от 19 января, к которому прилагается и письмо мистера Уилхэма Инглиша Уоллинга. Этот вопрос обсуждался мной как с мистером Уоллингом, так и с мистером Крилом» (Национальный архив, файл Госдепартамента 861.00/977; эта записка прилагается к предыдущему письму от 19 января и находится в том же файле).

Что именно вызвало интерес Полка, окутано таинственным туманом, который, впрочем, окутывал в те дни многие действия Государственного департамента, однако одна вещь была совершенно ясна. Статья Уоллинга не поколебала высокого мнения президента о ее авторе, и высказанные в ней взгляды никоим образом не вызвали недовольства Вильсона. Только две или три недели спустя (13 февраля) президент переслал госсекретарю письмо Уоллинга, в котором последний предупреждал, что помощь большевикам – «это не только игра с огнем. Это почти наверняка приведет к окончанию войны до поражения Германии или победы Америки – со всеми вытекающими последствиями, которые неизбежно должны последовать за таким малоубедительным исходом.». Уоллинг был убежден, что левое крыло социалистического движения носит явно выраженный международный характер, не заботился о военных целях союзников и играет на руку германским имперским амбициям.

В записке, препровождающей этот документ Лансингу, президент отметил: «Я хотел бы, чтобы вы прочитали (это заслуживает очень внимательного прочтения) прилагаемое письмо мистера Уилхэма Инглиша Уоллинга, которое мистер Гомперс был так любезен мне прислать. Мне кажется, что в этих словах необычно много правды и они дают основания для сохранения предельной осторожности при ведении многих неприятных дел, которые мы время от времени обсуждаем».

Лансинг также с большим одобрением отнесся ко взглядам Уоллинга. В своем ответе президенту госсекретарь отметил, что «чувствовал, что… мистер Уоллинг остро осознает силы, которые угрожают нынешнему общественному порядку почти в каждой европейской стране и с которыми придется считаться даже в этой стране. Он действительно дает замечательный анализ опасных элементов, выходящих на поверхность и которых во многих отношениях следует опасаться больше, чем автократии. Последняя является деспотизмом, но деспотизмом интеллектуальным, в то время как в первом случае торжествует деспотизм невежества. Деспотизм автократии, по крайней мере, обладает достоинством поддержки порядка, в то время как другой порождает беспорядок и анархию. Это состояние, которое не может не вызывать глубочайшего беспокойства. Я думаю, что взгляды мистера Уоллинга в отношении большевиков полезны и здравы, и, прочитав их, я более чем когда-либо убедился, что наша политика была правильной и должна быть продолжена.» («Документы Лансинга», из письма от 15 февраля 1918 г.).

Все это усиливает впечатление, что Уилхэм Инглиш Уоллинг был в довольно тесном контакте с администрацией президента зимой 1918 года, по крайней мере в части, касающейся русских вопросов. В любом случае его смелость публично прокомментировать то, что было на уме у президента при выступлении 8 января, не вызвала немилости у Вильсона. Если бы его интерпретация мыслей президента была неверной, результаты, несомненно, оказались иными.

Необходимо добавить еще одну деталь, чтобы дополнить иронию этого любопытного эпизода. Если Уоллинг невольно ошибался, приписывая взгляды Томпсона Балларду, то и Крил был не менее ошибочен в своих суждениях, яростно отстаивая невиновность своего собственного комитета и его представителей. В одном из своих разгневанных писем Уоллингу от 24 января Крил писал: «На что я жаловался… так это на ваши предположения и заявления, что любой сотрудник Комитета общественной информации в России либо призывал к признанию большевиков, либо посылал президенту или мне призывы подобного рода о признании или поддержки их дела в какой-либо части. У Балларда и Сиссона есть только одна обязанность, и эта обязанность не связана с политикой. Они не имеют никакого отношения к политической ситуации в России».

В тот же самый день, по воле судьбы, Томпсона пока не было на месте, и Крил получил телеграмму от Робинса, которая заканчивалась следующими словами: «…Не могу слишком сильно настаивать на важности скорейшего признания власти большевиков и немедленного установления modus vivendi, делающего возможным великодушное и отзывчивое сотрудничество. Сиссон одобряет этот текст и просит вас показать эту телеграмму Крилу.» (Национальный архив, отд. законодательных, судебных и дипломатических документов, секция юстиции и исп. власти: «Материалы Комитета по общественной информации»).

Стоит оставить в силе этот эпизод, причем не только как отражение взглядов президента на Россию, о чем свидетельствует его речь из четырнадцати пунктов, но и как свидетельство того, до какой степени среди поспешных и самоуверенных людей ошибка может породить страстные эмоции, а эмоции – стать источником очередного заблуждения.

Глава 13. Сибирь. Предыстория

В то время как вышеописанные события происходили в европейской части России, последствия революции естественным образом давали о себе знать на российском Дальнем Востоке и создавали там новую ситуацию, которая в той или иной степени привлекала внимание союзных держав, в частности Японии и Соединенных Штатов.

Причин вступления Японии в Первую мировую войну на стороне союзников и ее последующей приверженности Лондонской декларации (в которой пять основных союзников согласились, что не будут заключать сепаратный мир), будет вполне достаточно, чтобы объяснить, почему японское правительство с самым пристальным вниманием следило за ходом российской войны и развитием внутренней ситуации в России в 1915 и 1916 годах.

Первоначально главной заботой Японии, насколько это касалось России, было то, чтобы русские не заключали сепаратный мир, а продолжали войну на европейском фронте до ее окончательного завершения. Заключение сепаратного мира между Россией и Германией, особенно на ранних этапах войны, входило в число «кошмаров Японии», поскольку подобное развитие событий вполне могло означать общую победу немцев, гибель единственного великого японского союзника – Великобритании – и появление мстительной Германии в качестве державы на Дальнем Востоке. Безвозмездно вступив в войну на стороне Антанты и воспользовавшись этим объединением для захвата немецких владений в провинции Шаньдун, Япония вряд ли могла бы рассчитывать на немецкую благожелательность в такой непредвиденной ситуации. В лучшем случае ей пришлось бы столкнуться с мощной немецкой заявкой на возвращение своих восточнокитайских владений, в худшем – в зависимости от характера германо-российских отношений после победы Германии – немцы могли бы оказаться ревностными покровителями российских устремлений на Дальнем Востоке, от которых они тоже рассчитывали бы получить прибыль или стать наследниками российских прав и притязаний в этой области. Японцы не забыли, как Германия ранее поощряла русскую экспансию на Дальнем Востоке, а особенно отказ рейхсканцлера Бернгарда фон Бюлова в 1900 году признать Маньчжурию частью Китая, и, как следствие, не попадая под ограничения китайских договоров, она становится жертвой амбиций других держав по отношению к Китаю (японцы имели в виду и собственный прецедент, когда наставали, что являются наследниками всех шаньдунских территорий, занятых немцами). В случае победы Германии над Россией она могла бы по той же причине претендовать на все российские позиции в Маньчжурии.

Безусловно, озабоченность России войной на Западе давала Японии огромные преимущества, поскольку истощала русские силы и снижала способность России противостоять давлению японцев на азиатский материк. Но подобное преимущество, как и многие другие в международных отношениях, имело свои пределы. Если бы дело зашло слишком далеко, оно могло бы привести к опасностям и злу, связанным с полной победой Германии. Японцы, в отличие от некоторых западных народов, были достаточно искушенными и понимали, что им не принесет пользы полное уничтожение мощи их неприятеля.

На самом деле, причем не по японской вине, начиная с 1915 года события имели несколько иную тенденцию развития. Растущие свидетельства неспособности скрипучей царской системы справиться с трудностями затяжной современной войны убедили Японию в том, что, если бы событиям было позволено идти своим чередом, заключение сепаратного русско-германского мира стало бы неизбежным. На эту опасность японцы отреагировали в присущей Востоку диалектической манере сочетанием военной помощи России (за немалую цену) и завуалированных угроз военной оккупации российской территории на Дальнем Востоке на случай, если германо-российский мир станет реальностью. В то же время и в некоторой степени в качестве услуги за военную помощь Япония решила воспользоваться слабостью России и снижением интереса других европейских держав к делам Дальнего Востока, расширив свои собственные позиции в Маньчжурии за счет России. Взаимосвязь этих различных элементов японской политики оказана с характерной точностью и деликатностью в следующем отрывке из мемуаров Исии Кикудзиро, занимавшего пост министра иностранных дел Японии в 1915–1916 годах: «…Оглядываясь сейчас назад, автор считает, что причиной незаключения сепаратного мира между Россией и Германией, когда весь боевой дух покинул русские войска на передовой, стал страх перед гневом трех союзников, а особенно из-за страха, что Япония вторгнется в Сибирь со свежими войсками. Этот страх являлся козырной картой Японии. Война на этом этапе (в течение осени и зимы 1915 г.) развивалась благоприятно для Германии. Используя свой союз с Турцией, она угрожала спровоцировать персов и афганцев на нападение на индийскую границу и окружить Россию длинным вражеским кольцом, протянувшемся из Персии, Афганистана и Туркестана в Китай. Таким образом, Россия столкнулась бы с перспективой быть пойманной в немецкие сети. Чтобы этого избежать, она, конечно, могла пойти на сепаратный договор, но этим только спровоцировало бы нападение Японии с тыла. Образно говоря, России пришлось выбирать между сковородкой и огнем. В этот момент Япония, с одной стороны, попыталась восстановить русский боевой дух, утраченный из-за нехватки оружия, поставляя ей боеприпасы. С другой стороны, помешала заключить сепаратный мир перед угрозой надвигающейся на нее немецкой сети, поощряя русских к более тесному российско-японскому союзу и убеждая ее не заключать никакого договора с третьей державой, наносящего ущерб Японии» (Кикудзиро Исии. Дипломатические комментарии. Балтимор, 1936).

Этот последний отсыл, запрещающий России заключать какие-либо договоры с третьей стороной, наносящей ущерб японским интересам, опирался на соглашения, заключенные между Россией и Японией в июле 1916 года. Точный характер и значение этих соглашений по сей день остаются загадочными. Они состояли из (1) опубликованного документа, состоящего всего из двух статей; (2) секретного договора, текст которого был впервые обнародован большевиками в декабре 1917 года, и (3) секретного протокола, охватывающего некоторые конкретные и неотложные спорные вопросы. Опубликованный документ и секретный договор были составлены на завуалированном, почти алгебраическом языке военной дипломатии того периода, который мог быть достоверно расшифрован только посвященными. Вероятно, мы никогда не узнаем точно, что под ними подразумевалось, поскольку они могли означать разные вещи для соответствующих сторон. Соглашения имели общий характер условного союза против конкретной, но неназванной иностранной державы. Предположительно это, конечно, могла быть Германия, но тщательный анализ показывает, что с большей степенью вероятности под «иностранной державой» умело завуалированно подразумевались Соединенные Штаты. Другими словами, это соглашение было разработано, чтобы предоставить Японии защиту от возможного американского противодействия при предполагаемых изменениях (в пользу Японии) статус-кво Маньчжурии, и отражало растущую слабость России. Предполагаемые «изменения» (или некоторые из них), по-видимому, были указаны в секретном протоколе и включали передачу Японии семидесяти самых южных миль Китайско-Восточной железной дороги, проходящих на юг от Харбина до Чанчуня и соединяющихся на южной оконечности с принадлежащей Японии Южно-Маньчжурской железной дороги. Соглашение о передаче этого транспортного участка, проходящего через один из самых богатых районов Маньчжурии, было важной уступкой японцам. Протокол, по-видимому, также предусматривал транспортные уступки в отношении прав судоходства по реке Сунгари, до сих пор находящегося в сфере влияния России. Возможно, в этом соглашении присутствовали и еще какие-то другие льготы для Японии. Что касается России, то ее интерес заключался, судя по всему, исключительно в виде поставок боеприпасов.

Подробное обсуждение этих соглашений можно найти у Эрнеста Бэтсона Прайса[48], «Русско-японские договоры, касающиеся Маньчжурии и Монголии». Балтимор, 1933; Читоси Янага, «Япония со времен Перри». Нью-Йорк, 1949; Фредерика Коулмана, «Япония движется на север: внутренняя история борьбы за Сибирь». Лондон, 1918.

Как отмечал Исии Кикудзиро в мемуарах, «…японское правительство… поставило России все имеющиеся запасы боеприпасов, за исключением, конечно, тех, которые были необходимы для собственной обороны страны». С арсеналов Японии, эксплуатирующихся днем и ночью в Койсикаве (Токио) и Осаке, не успевали вывозить оружие. По воспоминаниям автора, оттуда в свое время было вывезено около шестисот или семисот тысяч старых и новых винтовок, пропорциональное количество пулеметов и полевых орудий. «Кроме того, японское правительство приобрело ряд частных фабрик и эксплуатировало их исключительно для изготовления одежды, обуви и другого снаряжения для поставок русской армии. Совокупная стоимость военной техники всех типов, поставляемой в Россию, достигла высокого показателя в 300 000 000 иен» (Кикудзиро Исии. Там же).

Все эти события указывают на то, что к лету 1916 года Япония уже предпринимала систематические шаги, чтобы воспользоваться военной озабоченностью России на западе и расширить свои позиции в Маньчжурии за счет России. В то же время она вынуждала русских принять на себя часть ответственности за защиту изменений в статус-кво этих территорий от возможного противодействия со стороны единственной державы, которая была бы в состоянии противостоять им с какой-либо реальной в того периода, – Соединенных Штатов. Очевидно, что любое дальнейшее резкое ослабление могущества России (такое, к которому позже фактически привела революция) не могло бы не поставить в самой острой форме вопрос о том, каких дальнейших выгод следует ожидать Японии и каким образом она попытается в этой уникальной ситуации реагировать на почти определенное противодействие США. В этих реалиях существовала логика всего комплекса проблем, связанных с последующим вмешательством союзников.

Неудивительно, что в этих обстоятельствах японцы следили за ходом русской революции с самым пристальным вниманием. В течение весны и начала лета 1917 года японское посольство в Петрограде было засыпано запросами Токио относительно информации о состоянии русской армии и продвижения революционного процесса, сопровождаемыми увещеваниями посла помнить об огромной важности для Японии событий, происходящих на его глазах. Так же не вызывает удивления, что на протяжении всего 1917 года и первых месяцев 1918-го Токио с беспокойством и почти лихорадочным вниманием следил за всеми возможными признаками развития американской политики в отношении Маньчжурии и Сибири (см. «Иностранные дипломаты о революции 1917 года». Т. 24. Киевский архив, 1927).

Российская общественность не замедлила осознать печальное значение сдвига, который происходил в балансе сил на Дальнем Востоке. Со времен Русско-японской войны русские в Восточной Сибири остро осознавали не только военную слабость Приморской провинции перед лицом японской вооруженной мощи, но и общую экономическую и социальную слабость Сибири перед лицом быстрой индустриализации самой Японии и экономического прогресса соседних областей, особенно Маньчжурии. С целью противодействия этой слабости в 1910 году царское правительство организовало межведомственную комиссию, известную как Амурская экспедиция, целью которой было укрепление в целом экономического и социального развития долины Амура и прилегающих районов. Эта операция проходила под руководством амбициозного путешественника на царской правительственной службе Гондатти[49], в конце концов ставшего в конце 1911 года генерал-губернатором Приамурья. На этой должности он оставался до самой Февральской революции. Говорят, что его сильное чувство японской опасности и его энергичные усилия по предотвращению японского проникновения и экономического господства в Восточной Сибири оказали мощное влияние на повышение осведомленности населения об угрозе японской интервенции в некоторых районах.

По мере того как война истощала силы России, эта угроза, естественно, становилась все острее, пока не вылилась в форму страха и не начала приобретать характер всеобщей одержимости. Английский журналист и военный корреспондент Фредерик Коулман, писавший в конце 1917 года незадолго до начала интервенции, заметил: «Удивительно, насколько глубоко укоренились антияпонские настроения в Сибири… Японская угроза стала очень реальной для Приамурья, ставшего регионом самых разных слухов. После начала русской революции каждый день распространялись новости о том, что японские войска заняли Харбин или высадились во Владивостоке. Один русский из Иркутска рассказывал мне, что его жена использовала угрозу японского вторжения, чтобы дети вели себя тихо» (Коулман Ф. Там же).

Хотя это опасение было менее остро в европейской части России, чем на российском Дальнем Востоке, оно в значительной степени разделялось официальными лицами и политическими кругами столицы. Мы уже отмечали мнение Исии о том, что только страх перед Японией удерживал российское правительство от заключения сепаратного мира с Германией даже на более ранних сроках, поэтому неудивительно, что уже в марте 1917 года, сразу после Февральской революции, в прессе Петрограда стали распространяться слухи о том, что в случае, если Россия действительно выйдет из войны, Япония объявит войну России и нападет на Владивосток. Эти сплетни, по-видимому, активно поддерживались российскими консерваторами, стремившимися дискредитировать линию политики, которой придерживались левые партии. В любом случае эти разговоры доставляли удовольствие японскому послу в Петрограде, который отмечал, что их распространение представляет собой «полезное средство давления на русских» (из телеграммы № 430 посла Утиды японскому министру иностранных дел Мотоно). И действительно, российский Наркомат иностранных дел периода правления Временного правительства крайне заботился о проявлении доброй воли Японией и стремился устранить все нерешенные разногласия.

На протяжении всей войны французы неоднократно настаивали на использовании японских войск где-нибудь на фронте против Германии, либо на востоке, либо на западе, но запреты других стран Антанты и союзников, включая самих японцев, неизменно сводили на нет все подобные проекты. После провала последнего русского наступления летом 1917 года французы предприняли последнюю попытку убедить русских обратиться к Японии с просьбой об отправке японских войск на Восточный фронт, но лидеры Временного правительства, отчаянно боявшиеся любого вступления японских войск на российскую территорию (впрочем, не меньше, чем их предшественники), и слышать об этом не хотело.

Предложение французов и реакция России на него, очевидно, остались неизвестными правительству Соединенных Штатов, поскольку в конце октября 1917 года оно обратилось к британцам с аналогичным предложением. Хотя британское правительство, находясь под шоком недавних военных неудач, было настроено несколько более лояльно, чем это было ранее в ходе войны, в отношении вопроса о возможности использования японских войск на Западном фронте, в его ответе указывалось, что оно не видит особых шансов заручиться японской помощью на востоке. «…Мнение британского кабинета состоит в том, что японские власти никогда не согласились бы на такое предложение, если бы оно даже и было сделано. Возможно, администрация Соединенных Штатов располагает какими-то лучшими средствами получения информации, и, конечно, если она считает, что японцев можно убедить направить в Россию дополнительные силы, мы будем поддерживать их всеми возможными способами…» (из послания премьер-министра Великобритании послу в Вашингтоне от 1 ноября 1917 г.). История попыток заручиться японской военной помощью в войне против Германии в Европе хорошо отражена в статье Альбера Пинго «Проекты вмешательства в Японию» (Revue des Deux Modes. Т. 59, 1 сентября 1930 г.).

Это обсуждение возможного использования японских войск на Восточном фронте, конечно, было прервано захватом власти большевиками и выходом России из войны. Но оно имело два заслуживающих внимания эффекта.

Во-первых, в умах западных союзнических кругов, которые переоценивали близость между немцами и большевиками и рассматривали последних как союзников или агентов первых (а таких было много), территория большевиков, как правило, отождествлялась с вражеской территорией, а сопротивление большевизму – с сопротивлением Германии. Привыкнув к мысли о возможном участии Японии на старом Восточном фронте, от Балтийского до Черного морей, этим политикам было еще легче представить, что японская мощь будет аналогичным образом задействована на «новом фронте», который они рассматривали как внешнюю границу советской власти внутри самой России. Еще большая привлекательность этой идеи заключалась в близости Японии к Сибирскому региону и относительной легкости, с которой японцы могли бы там действовать.

Эта мысль особенно понравилась французам. Нет никаких сомнений в том, что из всех союзных правительств именно французское наиболее бурно отреагировало на выход России из войны. Неясно, в какой степени обширные финансовые вложения Франции в Россию стали фактором, определившим официальную позицию французов, но они были серьезно обеспокоены последствиями российской революции. В любом случае их гнев против большевиков и подозрительность были настолько сильны, что любой фронт, созданный против большевистской власти где бы то ни было, отождествлялся в глазах французов с фронтом против Германии и, соответственно, пользовался благосклонностью. К Сибири это относилось, как и к другим частям России. Тот факт, что Владивосток был отделен от немецких войск 5000 милями гражданского хаоса, по-видимому, существенно не изменил французскоих чувств. Благодаря такому процессу рассуждений и своеобразной дедукции французы стали непоколебимыми, полными энтузиазма и не допускающими дискриминации сторонников любой дальневосточной интервенции где бы то ни было, кем бы то ни было и в любое время.

Во-вторых, на самих японцев не могло не произвести впечатление очевидное желание западных держав использовать их в войне против Германии и явное безразличие, особенно со стороны французов, к тем скрытым последствиям, которые могли бы наступить после этого в России. По мнению японцев, выгода для Японии от участия в европейской войне всегда рассматривалась главным образом в перспективе обязывания западных держав Антанты перед Японией, а затем взимания платы в виде уступок японским устремлениям на азиатский материк. Начало Гражданской войны в России, когда одна фракция угрожала заключить мир с Германией, а другая исповедовала лояльность Антанте, открыло теперь Японии новую и чрезвычайно интересную возможность, а именно – распространение японского влияния не только на Северную Маньчжурию, но и на в Сибирь, причем по договоренности не только с западными державами, но и с важными российскими политическими силами, почему-то претендующими на право говорить от имени нации в целом.

Кроме того, существовали еще два фактора, сыгравшие заметную роль в событиях, произошедших на российском Дальнем Востоке после большевистской революции, поскольку они затронули и американские интересы. Первый из них заключался в присутствии в Сибири большого количества военнопленных из Центральных держав. Концентрации этих заключенных располагались в ряде пунктов вдоль Транссибирской магистрали (в частности – в Омске, Красноярске, Иркутске и Благовещенске). По-видимому, подавляющее большинство этих пленных принадлежало австро-венгерской армии, причем к офицерскому составу в основном принадлежали австрийцы, а к рядовому – венгры, словаки и др. Самих же немцев было относительно немного. Например, в Иркутске среди 11 000 пленных немцев насчитывалось лишь несколько десятков; в Приамурье из общего числа пленных в 12 100 человек к немцам относилось 2500 (1000 офицеров и 1500 солдат). Надо сказать, что лишь малая часть таких «заключенных» фактически находилась в заключении (как мы его понимаем). Абсолютное большинство пленников работало в трудовых общинах в условиях, не слишком отличающихся от условий, регулирующих занятость свободного сибирского населения. Как будет видно позже, некоторые из них вообще не держали в руках оружия и хоть как-то использовались большевиками в их интересах. Это были люди, почти исключительно мужчины, принявшие коммунистическую идеологию, желавшие связать свою судьбу с русской революцией и не хотевшие репатриироваться. Лишь небольшая часть из них (если таковые вообще были) могли относиться к немцам. Их влияние на ход событий в Сибири после большевистского переворота было невелико. Подавляющее же большинство заключенных мало интересовались гражданской войной в России и мечтали только о том, чтобы попасть домой. Прежде всего, нет никаких доказательств, что правительства Германии или Австрии стремились их вооружить и использовать каким-либо образом для продвижения целей Центральных держав.

Существование этих заключенных вдоль Транссибирской железной дороги с самого начала являлось источником беспокойства для западных союзнических кругов. Это опасение умело и успешно использовали антибольшевистские элементы в Сибири, которые «пели в уши» представителям союзников мрачные рассказы о тайном вооружении заключенных большевиками и изображали Сибирь как фактически захваченную немцами территорию.

Вторым из двух упомянутых факторов стало накопление военных запасов во Владивостоке. Поскольку у западных союзников не существовало канала доставки грузов в Россию через Атлантику (за исключением отдаленных портов Русского Севера, некоторые из которых были скованы льдами в течение значительной части года), это значительно увеличило важность Владивостока и Транссибирской магистрали, как основного маршрута доступа в страну для военных и других поставок. Ограничения пропускной способности Транссибирской магистрали, мало принимаемые раньше во внимание, неожиданно приобрели огромную актуальность. Дело в том, что с весны 1916 года продукция военного назначения стала отправляться во Владивосток в таких количествах, что Транссиб стал настоящим «узким местом». Причем главная проблема заключалась не во Владивостоке, а в Томском отделении железной дороги в Центральной Сибири – подразделении, которое по каким-то причинам оказалось самым слабым и плохо администрировалось. Это «слабое звено» уменьшило пропускную способность всей дороги в целом и снизило скорость возможного вывоза грузов из Владивостока, что привело к серьезной перегрузке всего порта. К концу июля 1917 года в нем скопилось и ожидало вывоза 662 000 тонн товаров, в число которых входили железнодорожные материалы, нитрат натрия, фугасные бомбы, снаряды, колючая проволока, фосфат, металлы, оборудование, продовольствие и сырье. По экспертным оценкам, потребовалась бы оставшаяся часть 1917 года и большая часть 1918-го только для того, чтобы переместить существующие накопления вглубь страны, даже если бы железная дорога функционировала нормально на всем ее протяжении.

«Вина в сложившейся ситуации, по-видимому, лежала в первую очередь на российском правительстве и его закупочных комиссиях, а не на союзниках. Еще весной 1917 года российское правительство продолжало оказывать давление на Соединенные Штаты, требуя отправки боеприпасов этим маршрутом, обещая, что во Владивостоке будет предоставлено место для причала для разгрузки двадцати пяти американских грузовых судов в день, не предупреждая о существующем скоплении грузов» (Палмер Ф., Балдер Н.Д. Америка в состоянии войны. Нью-Йорк, 1931).

Существующие складские возможности давно были исчерпаны, несмотря на то что во время войны было построено 82 000 квадратных футов новых площадей, а продукция часто накапливалась без учета требований к условиям хранения – где попало. Порой товары можно было увидеть разбросанными по всему городу и его окрестностям: на пустырях, в переулках, на пригородных склонах холмов и подверженными воздействию погоды, времени, любопытства или грабежей местных жителей.

Ввиду трудностей, которые были бы связаны с транспортировкой этих грузов по Транссибирской магистрали даже в обычных условиях, несколько трудно понять тревогу, проявленную западными союзниками после большевистской революции, относительно того, чтобы продукция не попала в руки Германии. В течение короткого времени после октябрьских событий обстановка в Восточной Сибири стала настолько хаотичной, что работа железной дороги была полностью дезорганизована. При таких обстоятельствах потребовалось бы много лет, если не десятилетий, чтобы вывезти это оборудование в европейскую часть России и предоставить его в распоряжение немцев, даже если бы на то была воля. Тем не менее безопасность этих поставок и, в частности защита от возможности их вывоза большевиками и передачи немцам, составляла главную заботу французской и британской государственной политики в период, последующий за захватом власти большевиками (см. статью Г.П. Конджера «Обширные запасы Владивостока в руках союзников». «Нью-Йорк таймс мэгэзин» от 23 декабря 1917 г.).

Тесно связанный с накоплением запасов во Владивостоке и даже отчасти им вызванный, существовал еще один фактор, вошедший в схему интереса Америки к российскому Дальнему Востоку во время большевистской революции: присутствие и деятельность в России железнодорожной миссии Стивенса. Идея направить в Россию небольшую группу опытных и компетентных американских железнодорожников для консультирования российского правительства о том, как можно улучшить работу Транссибирской магистрали и увеличить ее пропускную способность, возникла весной 1917 года. В основном эту идею продвигал известный журналист Стэнли Уошберн. Временному правительству через Фрэнсиса был направлен запрос, в котором спрашивалось, будет ли приветствоваться такая миссия. Российские лидеры отнеслись к этому предложению без особого энтузиазма и дали свое согласие на это только когда их заверили, что в связи с отправкой железнодорожной миссии из Соединенных Штатов будут поступать большие партии подвижного состава и других железнодорожных материалов.

Главой миссии был выбран Джон Ф. Стивенс, выдающийся американский инженер, хорошо известный своими работами на Панамском канале и строительстве Великой Северной железной дороги. Вместе с четырьмя высококвалифицированными техническими сотрудниками и небольшим канцелярским персоналом он отплыл из Ванкувера во Владивосток в середине мая, прибыв в Петроград месяц спустя.

Представление о миссии Стивенса, выдвинутое на советском историческом материале, отразило привычный цинизм в отношении американских мотивов. Так, например, в работе историка И.И. Генкина, посвященной советско-американским отношениям, миссия Стивенса изображается как направленная правительством Соединенных Штатов с целью шпионажа за Транссибирской магистралью для облегчения японской интервенции в более позднее время. Трудно представить более абсурдное предположение, вызвавшее изумление как у американских, так и у японских государственных деятелей того времени.

Оказавшись в столице, миссия Стивенса оказалась втянутой во все сложности и путаницы, творившиеся как в российском, так и в американском правительствах. Ее функции мало отличались не только от функций посла, но и от функций миссии Рута. Группы Стивенса и Рута прибыли в Петроград с разницей всего в один день, что привело к возникновению сложнейших протокольных проблем. Ситуации не способствовал тот факт, что сам Рут тщетно умолял президента подчинить миссию Стивенса лично ему.

К середине лета Стивенс рекомендовал не только крупные поставки материалов во Владивосток, но и отправку в Россию через этот порт большого контингента инженеров-железнодорожников. Несмотря на трудности, связанные с созданием таких сил в военное время, Вашингтон энергично взялся за решение проблем вербовки и подготовки специалистов. К ноябрю, то есть ко времени захвата власти большевиками, экспедиция в составе 350 человек под руководством Джорджа Эмерсона, генерального директора Великой Северной железной дороги, была готова к отплытию. Как и члены Комиссии Красного Креста, эти люди были официально приведены к присяге как члены вооруженных сил и получили соответствующие «искусственные» звания.

Со своей стороны Стивенс выехал из Петрограда накануне революции (приблизительно 28 октября) для осмотра линии железной дороги между Москвой и Омском. Именно поэтому Стивенса не было в Петрограде и он не находился в тесном контакте с послом при захвате власти большевиками. В отсутствие Стивенса Фрэнсис, разделяя общее сомнение в том, что большевики надолго останутся у власти, рекомендовал в любом случае отправить в Россию миссию Эмерсона, несмотря на все политические потрясения. Он ожидал, что к тому времени, когда Эмерсон доберется до Владивостока, какая бы власть там ни существовала, она «будет рада использовать силу Стивенса и Эмерсона». Поэтому группа Эмерсона отплыла из Сан-Франциско 19 ноября 1917 года на транспорте «Томас», а Стивенсу было отправлено сообщение, чтобы он «отправлялся во Владивосток на встречу с Эмерсоном» (из телеграммы № 1979 от 13 ноября 1917 г.).

Прежде чем можно будет сколько-нибудь вразумительно рассказать о последовательности событий в ранних советско-американских отношениях, связанных с Дальним Востоком, необходимо отметить еще одну отдельную ситуацию: особое значение Харбина и Китайско-Восточной железной дороги в связи с ситуацией в Сибири. Сложности, связанные с КВЖД, игра международных интересов и интриг вокруг Северной Маньчжурии не поддаются исчерпывающему рассмотрению в рамках этого повествования. Однако невозможно полностью понять последовательность событий во Владивостоке и других точках российского Дальнего Востока, не учитывая по крайней мере основные элементы ситуации в Харбине и вдоль КВЖД.

Сибирь и Дальний Восток

Следует напомнить, что Маньчжурия большим выступом вторгается на север, на территорию Восточной Сибири, располагаясь поперек прямой линии от Владивостока и Приморья до Байкала и европейской части России. Когда в конце XIX века была построена Транссибирская магистраль, то, чтобы соединить европейскую часть России с портом Владивосток на Тихом океане, было принято решение не строить линию вокруг северных границ Маньчжурии, а проложить ее по прямой по договоренности с китайским правительством, непосредственно через китайскую территорию, сэкономив, таким образом, несколько сотен миль по расстоянию. Эта концепция нашла свое воплощение в реализации этого своеобразного проекта, известного как Китайско-Восточная железная дорога. Строительство этого участка продолжалось в период с 1897 по 1901 год. Он не только соединял линию восток-запад между Читой и Владивостоком, но и включал ответвление от Харбина к югу на Чанчунь, где он соединился с Южно-Маньчжурской железной дорогой. Эффективное администрирование КВЖД осуществляло российское правительство, хотя номинальное право собственности считалось международным. Полезное краткое изложение дипломатических истоков этого проекта можно найти у Джорджа Э. Сокольского (История КВЖД. Шанхай, 1929).

В основном эти договоренности пережили Русско-японскую войну, и только накануне Первой мировой войны Россия приступила к строительству альтернативной, так называемой Амурской линии, по более длинному маршруту вокруг севера Маньчжурии, проходящей полностью по территории Сибири. Эта вторая линия была достроена и в некотором роде функционировала во времена русской революции, но КВЖД в 1917 году все еще представляла собой самый короткий, эффективный и наиболее часто используемый маршрут для перемещения грузов из Владивостока в европейскую часть России. Для западных держав он представлял интерес не только с этой точки зрения, а также и из-за его огромного значения как экономического и политического ядра быстро развивающегося севера Маньчжурского региона.

В соответствии со сложными международными соглашениями по охране и управлению КВЖД в том виде, в каком они сложились к 1917 году, вся транспортная линия и прилегающие к ней территории представляли собой некоторую разновидность российских колониальных владений. В пределах этой зоны российское правительство осуществляло «квазисуверенитет», что придавало ему доминирующее положение на всей территории Северной Маньчжурии. Обязанности директора-распорядителя КВЖД в 1917 году исполнял генерал Дмитрий Хорват, одновременно являющийся командующим русскими войсками. Имея резиденцию в Харбине, во время Февральской революции он находился на положении военного губернатора отдаленной провинции, обладающего огромной местной властью. Вскоре после первой революции его власть начала подрываться в связи с усиливающимся брожением среди армии и подчиненного железнодорожного персонала, ко времени большевистской революции стала серьезно ослабленной. В результате генерал Хорват оказался в явно шатком положении.

Особое положение в Харбине было в чем-то аналогично общей тенденции политических событий в самой Сибири после Февральской революции. Следует иметь в виду, что в Восточной Сибири население было в основном сосредоточено в нескольких городских центрах вдоль Транссибирской железной дороги от Иркутска до Владивостока или вблизи нее. В дополнение к этим названным городам, к наиболее важным относились Хабаровск, Благовещенск и Чита. Во всех этих городах месяцы, последовавшие за Февральской революцией, представляли собой период нарастающих волнений и политического брожения, особенно когда умеренные демократические группы и эсеры ожесточенно конкурировали с большевиками за местный контроль. Эта конкуренция приобрела особую остроту, поскольку только после Февральской революции система местного самоуправления, общая для Европейской России, распространилась и на Восточную Сибирь. Однако к ноябрю 1917 года модели местного администрирования еще не успели устояться. Таким образом, большевистское восстание произошло в тот момент, когда уже существовала высокая степень нестабильности во всех механизмах местного самоуправления.

В дополнение к сказанному, путаница и хаос усугублялись еще и тем фактом, что даже малые административные органы, так называемые земства, которые в теории положительно относились к Временному правительству, на практике оказались мало поддающимися его дисциплине. Петроград был далеко, и сибирскими делами всегда управляли в основном на местах. Специальным политическим представителям, командированных Временным правительством, становилось все труднее отстаивать свою власть в локальных делах.

Таким образом, общая картина на протяжении всего лета 1917 года в сибирских городах заключалась в существовании трех различных групп власти: прямых представителей петроградского правительства, локальных органов местного самоуправления и Советов рабочих и солдатских депутатов. В последовавшей политической борьбе оказалось, что не только власть тяготела к последнему из этих трех образований, но и власть внутри самих Советов имела тенденцию, особенно с наступлением осени, переходить от политически умеренных в руки большевистских экстремистов.

Глава 14.Сибирь. Первые перемены

В Японии существует… страх перед американскими действиями точно так же, как и в Соединенных Штатах существует страх перед действиями Японии. Общественное мнение нашей страны следует успокоить относительно возможности единоличного американского вмешательства.

Посол Японии в Вашингтоне Сато Вудро Вильсону (конфиденциально)

Во время Октябрьской революции у Соединенных Штатов на российском Дальнем Востоке официальные представители существовали только во Владивостоке и Харбине. В течение 1917 года значение Владивостока все более возрастало, благодаря использованию этого порта в качестве канала ввоза американских товаров и транспортного пассажирского маршрута, используемого многими гражданами Соединенных Штатов, посещающими европейскую часть России. Таким образом, к концу лета 1917 года американский консул во Владивостоке Джон К. Колдуэлл[50] превратился в измученного человека, чьи обязанности и заботы росли день ото дня.

Социальный элемент во Владивостоке, при отсутствии сколько-нибудь значительного числа промышленных рабочих, состоял в основном из военнослужащих российских вооруженных сил, как сухопутных военных, так и военно-морских. По большей части вплоть до Октябрьской революции эти люди находились в политическом отношении под влиянием относительно умеренных лидеров. Однако в их число входила крайне радикальная фракция, которая становилась все более громкой и амбициозной по мере того, как 1917 год шел своим чередом. Она представляла собой растущий источник беспокойства консульских представителей Запада. Вскоре к ней добавилось большое число лиц, эмигрировавших или высланных из страны по политическим мотивам и теперь возвращавшихся из Америки в Россию к новой свободе, подаренной Февральской революцией. Добравшись до Владивостока, они оставались в городе.

Учитывая растущее влияние этого экстремистского элемента и опасную близость японцев, консул Колдуэлл с тревогой следил за ходом событий в течение лета и осени. В первые месяцы 1917 года японские военно-морские суда несколько раз заходили в порт с регулярными визитами вежливости. Это, конечно, никак не помогло развеять общую нервозность по поводу намерений Японии, о которой говорилось в предыдущей главе.

Когда в первых числах июня американское судно «Баффало» доставило миссию Рута во Владивосток, высокий моральный дух и хорошая дисциплина корабельной команды произвели в целом отличное впечатление и оказали заметное, хотя и временное, благоприятное влияние на дисциплину подразделений российского флота в порту. Этот факт, естественно приветствуемый не только российскими морскими офицерами, но и представителями союзников в городе, без сомнения, имел какое-то отношение к принятому вскоре решению направить всю Азиатскую эскадру Соединенных Штатов во Владивосток с визитом вежливости. Согласие российского правительства на такое посещение было запрошено установленным порядком и получено в середине лета. Начало визита планировалось на 28 августа. Затем по какой-то причине он был отменен или отложен, однако идея оставалась активной в умах американских представителей в Петрограде и во Владивостоке.

В конце лета деятельность радикальных элементов в городе впервые начала вызывать серьезную озабоченность союзных консульств. 20 сентября солдаты 4-го артиллерийского полка (он считался особенно недовольным военным подразделением) объявили о проведении всеобщего собрания рабочих и солдат для обсуждения вопроса осуществления во Владивостоке «социальной революции», которая должна была сопровождаться отменой частной собственности на землю, фабрики и шахты. Это поразительное обращение встревожило весь консульский корпус. Главные представители союзников (японцев, британцев, французов и американцев) встретились для обсуждения сложившейся ситуации и решили направить письмо представителю Временного правительства во Владивостоке с требованием предоставить информацию о том, какие шаги предлагает правительство в свете этого явного вызова авторитету официальной власти. На самом деле этот инцидент не произвел никакого немедленного эффекта: как и было объявлено, встреча рабочих и солдат действительно состоялась, но имела чисто дискурсивный характер. Тем не менее она побудила Колдуэлла информировать Вашингтон: «…общепризнано, этот факт вызывает опасение, что японцы возьмут на себя полную и постоянную ответственность за этот район при малейших признаках беспорядков, а также в связи с тем, что письмо консульского корпуса породило слухи о запросе военных кораблей американского и японского флотов, находящихся недалеко от входа в гавань и готовых к любой чрезвычайной ситуации». Инцидент, таким образом, ясно продемонстрировал как чувствительность союзников к возможности большевизации Владивостока и его окрестностей, так и острую осведомленность общественности о связи между политическими перспективами большевистской фракции и политикой союзных правительств в отношении этого региона. Примечательно, что еще за несколько недель до Октябрьской революции большевистское движение на советском Дальнем Востоке представлялось прямым вызовом интересам и престижу союзников.

Другим последствием собрания рабочих и солдат стала повторная рекомендация Колдуэлла о посещении порта американскими военно-морскими силами, «не с целью подавления беспорядков, а с целью снижения вероятности их возникновения» (Национальный архив, файл Государственного департамента 800.855, из телеграммы № 153 от 4 октября 1917 г.). Эта рекомендация, впервые отосланная в Госдепартамент 4 октября, была повторена телеграммой 8 ноября (то есть в день свершения большевистской революции в Петрограде). Во второй телеграмме Колдуэлл указывал, что, если не будет ничего предпринято для предотвращения ухудшения ситуации, могут возникнуть беспорядки, которые помешают программе железнодорожной миссии Стивенса. Указывая на вероятность визита японских военно-морских сил, консул отметил, что посещение японцев было бы нежелательно, поскольку «все русские… уверены в желании Японии оккупировать эту территорию навсегда» (Национальный архив, подшивка «Конфиденциальная переписка, полученные и отправленные шифротелеграммы с 1908 по 1917 год включительно», из телеграммы от 8 ноября 1917 г., 14:00).

Рекомендация Колдуэлла нашла поддержку в Вашингтоне: адмиралу Остину М. Найту[51], главнокомандующему Азиатской эскадрой Соединенных Штатов, было приказано немедленно нанести визит во Владивосток на флагманском крейсере «Бруклин». Заход в порт намечался на 25 ноября.

Интересно отметить интерпретацию этого визита в советской историографии: «…Еще в ноябре 1917 года, в разгар избирательной кампании в Учредительное собрание, американский бронепалубный крейсер „Бруклин“ бросил якорь в гавани Владивостока и направил свои орудия на город. Это было сделано, по мнению самих американцев, для того, чтобы предотвратить победу большевиков на выборах. Однако, несмотря на эту открытую угрозу, большинство трудящихся Владивостока отдали за них свои голоса большевиков» (Мельчин И.А. Американская интервенция в 1918–1920 годах. М.: Военно-морское издательство, 1951). Достоверных данных о голосовании во Владивостоке, похоже, не существует. В целом же по Амурской области эсеры получили 96 658 голосов, что является абсолютным большинством: за большевиков проголосовало всего 32 355 человек. Однако ни в коей мере не исключено, что большевики обладали преимуществом в самом городе Владивостоке (см. Оливер Генри Радки. Выборы в Российское Учредительное собрание в 1917 г. Кембридж, 1950).

Американские документы не содержат ничего, что подтверждало бы нечто подобное. Визит представлял собой, как мы видели, реализацию проекта, задуманного несколькими месяцами раньше, и вытекал непосредственно из предположений, сделанных владивостокским консулом до того, как он узнал о захвате большевиками власти в Петрограде. Хотя правительство Соединенных Штатов явно надеялось, что присутствие судна окажет стабилизирующее и обнадеживающее воздействие на ситуацию, ничто не указывает, что время визита имело какое-то отношение к выборам. В Вашингтоне не вынашивали ни малейшей идеи использовать крейсер для вооруженных действий или угрозы таковых против самого города – ничто не могло находиться дальше такого в мыслях ни президента, ни государственного секретаря.

Таким образом, передача власти большевикам в Петрограде застала правительство Соединенных Штатов готовящимся нанести военно-морской визит в порт Владивосток и высадить там большой контингент инженеров-железнодорожников, миссия которых заключалась в оказании помощи российским властям в улучшении работы Транссибирской магистрали. В то время как новости о перевороте в Петрограде, естественно, усилили нервозность и брожение во Владивостоке, а также активизировали радикалов, немедленного захвата власти местными большевиками не произошло. 23 ноября Колдуэлл телеграфировал, что боевых действий во Владивостоке не ожидается «из-за близости Японии и ожидаемого прибытия „Бруклина“». Тем не менее он добавил тревожную новость о нахождении в городе «по меньшей мере 800 солдат и офицеров в гражданской одежде с оружием, готовым к раздаче» (Национальный архив, «Конфиденциальная переписка…», цит. по телеграмме Колдуэлла в Госдепартамент 23 ноября 1917 г., 12:00). Утверждение о замаскированном присутствии японских военных во Владивостоке было высказано Колдуэллом довольно категорично, но я не нашел подтверждения этому в других источниках.

«Бруклин» пришел во Владивосток по плану, 25 ноября, и оставался в порту до 11 декабря, после чего убыл в Нагасаки и Манилу. Можно сказать, что этот визит оказался успешным во всех отношениях. В своем последующем официальном отчете военно-морскому ведомству адмирал Найт рассказывал: «Экипажу „Бруклина“ был предоставлен свободный выход на берег после капитанского инструктажа, в котором он объяснил различные способы, которыми люди могли передать цель визита. Результат был превосходным, имели место только два незначительных инцидента. Выправка моряков стала достойной восхищения и служила примером местным матросам и солдатам, особенно в том, с какой аккуратностью они отдавали честь офицерам обеих наций, оказывая заметное влияние на манеры самих русских. Вечером 30 ноября русские моряки угостили экипаж „Бруклина“ ужином, за которым последовало театрализованное представление, а 8 декабря ответное развлечение подготовили мои люди. Организация мероприятий с обеих сторон находилось выше всякой критики» (Национальный архив, файл Государственного департамента 861.00/981, из отчета адмирала Найта от 14 декабря 1917 г. в оперативный отдел департамента Военно-морского флота в Нагасаки). В своих сообщениях Колдуэлл подтвердил, что визит «имел превосходный эффект, так как офицеры и матросы произвели прекрасное впечатление» (Национальный архив, файл Государственного департамента 800.855, из телеграммы Колдуэлла № 184).

«Членам экипажа, каким бы невероятным это ни казалось в свете особенностей текущего момента, особенно запрещалось заниматься любой формой разведывательной работы или интересоваться какой-либо информацией секретного характера. 4 декабря адмирал Найт обратился к местному Русско-американскому комитету, созданному для содействия развитию коммерческих отношений. В этом обращении он намекнул, что если Россия выйдет из войны, американские поставки во Владивосток вполне могут прекратиться. Намек был тут же подхвачен местной прессой, которая уже с интересом обсуждала аналогичное заявление, переданное по вашингтонскому радио. По свидетельству одного современного источника, адмирал Найт также пригласил „самого видного и могущественного большевика Владивостока“ на ланч, где развеял подозрения последнего в том, что этот визит предвещал захват американцами Транссибирской магистрали» (Коулман Ф. Там же).

6 декабря, по просьбе Колдуэлла, адмирал Найт встретился с консулами союзников для неофициального обсуждения ситуации, при этом поднимался вопрос, не следует ли «Бруклину» остаться во Владивостоке. «В конце концов они пришли к единодушному мнению, – докладывал адмирал в Вашингтон, – что не существует причин просить меня отложить убытие крейсера сверх установленной мной даты (11 декабря). Кроме того, представители союзников согласились с тем, что превосходный эффект, произведенный визитом „Бруклина“, будет по-прежнему ощущаться после ухода Бруклина» (Национальный архив. «Отчет Найта…». Там же).

Последнее суждение оказалось настолько неверным, что возникает вопрос, были ли мотивы некоторых консулов, побуждавших адмирала покинуть Владивосток, совершенно беспристрастны, поскольку тучи над ситуацией, по сути, начали собираться со всей серьезностью еще до того, как «Бруклин» очистил гавань. Следует отметить, что Стивенс к этому времени уже прибыл во Владивосток и присоединился к Колдуэллу в его тревожном изучении ситуации. Приход «Томаса» с отрядом из 350 железнодорожников во главе с Эмерсоном ожидался со дня на день.

Уже 11 декабря, в день отплытия «Бруклина», Колдуэлл отправил в Вашингтон мрачное и обеспокоенное послание. Он телеграфировал, что «здесь все еще спокойно», но положение дел менялось в худшую сторону. Местный Совет вмешивался в работу железной дороги и пытался захватить офис Государственного банка. Американский консул все еще считал большевиков слишком слабыми для того, чтобы сразу взять власть, но при этом не видел ни малейшей вероятности улучшения ситуации. Он включил в свою телеграмму фразу «ожидайте здесь боевых действий» (которая почему-то была расшифрована в Вашингтоне «здесь сражаются антагонисты») и дал понять, что дело приближается к решающему повороту. Учитывая текущие обстоятельства, Колдуэлл продолжил: «…Стивенс и все консульство считают присутствие иностранных войск во Владивостоке желательным до тех пор, пока позиция союзников не будет определена единогласно. Безусловно, американская сила была бы предпочтительнее, но даже и японская лучше, чем ничего, несмотря на ощущаемую враждебность.» По словам Колдуэлла, Стивенс согласился с ним в том, что вряд ли группа Эмерсона могла бы что-то сделать в этих условиях, и присоединился к рекомендации ее временного перенаправления в Японию. «Порт, – указывал консул, – вот-вот замерзнет. К концу месяца все прибывающие суда окажутся во власти экипажей ледоколов, на которые нельзя положиться» (из ненумерованной телеграммы от 11 декабря 1917 г., 18:00).

Эта телеграмма вызвала в Вашингтоне некоторый переполох. Госдепартамент был чрезвычайно удивлен, узнав (в результате искаженного отрывка), что во Владивостоке вспыхнули боевые действия, а также поражен голословной рекомендацией Колдуэлла и Стивена, призывающей к тому, что означало прямое военное вмешательство. В тот же день Лансинг случайно встретился с Элиу Рутом и воспользовался случаем обсудить с ним ситуацию в Сибири. Рут, как мы уже отмечали, был возмущен предыдущим отказом президента внести миссию Стивенса под его начало, а идея вооруженного вмешательства в Россию решительно противоречила его образу мыслей. Таким образом, влияние Рута вполне могло сыграть свою роль в отклонении предложения, с которым, в конце концов, ассоциировал себя Стивенс. В любом случае Лансинг сразу же отправил ответ Колдуэллу, предупредив его, что «…представляется разумным воздержаться от обсуждения или рассмотрения каким-либо образом вопроса о целесообразности присутствия иностранной силы во Владивостоке в настоящее время. Вы можете посоветовать то же самое своим коллегам, если они снова поднимут этот вопрос» (из телеграммы Лансинга от 13 декабря 1917 г., 18:00). Несмотря на это предостережение, госсекретарь воспользовался случаем, чтобы на следующий день сообщить вашингтонским корреспондентам о предложении Колдуэлла. Из этого можно заключить, что Лансинг, хотя и не одобрял дальнейшее обсуждение дальневосточной интервенции в американском обществе, был бы не прочь, чтобы японцы знали, что такое предложение было сделано.

В довершение ко всему оказалось, что уводить «Томаса» в море уже слишком поздно. 14 декабря транспорт появился в гавани Владивостока с отрядом железнодорожных инженеров и вспомогательного персонала. Теперь Стивенс и Колдуэлл ударились в размышления над проблемой, что делать с этими людьми: в данный момент никакой возможности для полезной работы у них не было. Ситуация вдоль железной дороги пребывала в полном хаосе, ни одна власть не имела над ней полного контроля, не нашлось не только подходящих помещений для людей, высадившихся на берег, но даже достаточного количества продовольствия, чтобы обеспечить их на какое-то время. Существовала опасность, что судно в любой момент могло быть сковано льдом прямо в порту. Кроме того, в рядах людей Эмерсона оказались несколько злонамеренных политических агитаторов, которые, очевидно, воспользовались бесплатной поездкой во Владивосток в скрытых целях. Органы паспортного контроля союзников неохотно позволили этим людям высадиться, поскольку были уверены, что они сразу присоединятся к крайним радикалам в порту, и без того раздутом предыдущим прибытием многочисленных революционных деятелей, находившихся в изгнании в Соединенных Штатах. Если бы инженерам разрешили сойти на берег, то этим агитаторам также было бы невозможно помешать сделать то же самое. После схода на берег заманить их обратно представлялось сложной задачей: местная большевистская пресса тотчас же стала бы поднимать вопрос об их присутствии в гавани и требовать освобождения. В этих неблагоприятных обстоятельствах все инженеры и вспомогательный персонал остались на борту по указанию Стивенса. Через три дня «Томасу» все-таки удалось выйти из Владивостока и со Стивенсом на борту взять курс на Японию, где и дожидаться прояснения ситуации.

Пока «Бруклин» все еще находился во Владивостоке, общественность Запада была поражена сообщениями прессы, что там якобы высадились тысячи японских солдат. Эти сообщения впервые появились в петроградских газетах 8 декабря, откуда, немедленно подхваченные западными корреспондентами Петрограда, были телеграфированы в Соединенные Штаты, а на следующий день появились в нью-йоркских газетах. Фрэнсис немедленно расспросил своего японского коллегу об этих слухах, но последний ответил, что хотя и не имеет официальных данных на этот счет, но считает их ложными. Американский посол проинформировал об этой встрече Государственный департамент (телеграмма № 2073 от 8 декабря 1917 г., 21:00), но Лансинг, все еще находящийся под впечатлением (вытекающим из более раннего доклада Колдуэлла), что некоторые японские войска уже находятся во Владивостоке, немедленно связался с Колдуэллом и послом Роландом С. Моррисом в Токио. Посол Временного правительства в Японии заявил, что считает эти сообщения выпущенными самим японским правительством в качестве «пробного шара». Это выглядело вполне правдоподобно. Интерес японцев к ситуации во Владивостоке действительно становился очень горячим, и мы уже видели, что японский посол в Петрограде, где впервые появились подобные слухи, видел пользу в их распространении. Сообщение о японской интервенции, как это ни странно, было с радостью подтверждено вашингтонскому корреспонденту «Лондон таймс» представителем японского посольства. Он сделал поистине потрясающее заявление, что японцы «временно используют свои инженерные войска для управления портом и конечной остановкой Транссиба», а прибытие свежих войск «можно назвать подкреплением» («Лондон-таймс», 12 декабря 1917 г.).

Колдуэлл сообщил, что никакие японские войска не высаживались во Владивостоке, он не знал и не слышал о чем-либо подобном, хотя добавил, что «многие обыватели, казалось, ждали их прибытия, а некоторые даже на это очень надеялись» (из телеграммы Колдуэлла в Госдепартамент от 16 декабря 1917 г., 12:00).

Реакция официального Токио также оказалась на этот счет в основном негативной, но далеко не обнадеживающей. Естественно, заместитель министра иностранных дел в разговоре 14 декабря с послом Моррисом назвал сообщения прессы «абсурдными и бессмысленными». Он особо подчеркнул, что «в настоящий момент» никаких японских войск во Владивостоке нет и быть не может. Также он многозначительно добавил, что в владивостокской гавани не было никаких японских военных кораблей, но министерство ВМС Японии подтвердило факт, что «были приняты некоторые меры для отправки военных кораблей в случае чрезвычайной ситуации». Из других источников Моррису конфиденциально сообщили, что три армейские дивизии были приведены в состояние готовности «немедленно отправиться в Харбин и если сочтут необходимым, то и во Владивосток» (из ненумерованной телеграммы Морриса от 14 сентября 1917 г., 16:00). На следующий день секретарь военного министра Японии сообщил американскому военному атташе в Токио, что проводятся «некоторые приготовления», а отправка войск «будет зависеть от обстоятельств, но „в настоящее время“ не ожидалось, что в этом возникнет необходимость». Секретарь добавил, что в случае отправки войск во Владивосток или в Харбин «их численность не будет превышать численности, достаточной для защиты японских интересов» (из ненумерованной телеграммы Морриса от 15 сентября 1917 г., 16:00).

Моррис мог бы лучше понять двусмысленность замечаний японца, если бы знал об обстоятельстве, которое ему предстояло выяснить гораздо позже: как раз в это время (14 декабря) британский посол обсуждал с японским министром иностранных дел, «…какие действия должны быть предприняты союзниками во Владивостоке для защиты складов и боеприпасов, а также для контроля Амурской магистрали и Транссиба при возникновении чрезвычайной ситуации» (из телеграммы Морриса в Госдепартамент № 84 от 22 марта 1918 г.).

Британский интерес к возможностям каких-либо действий союзников в этом регионе активизировался почти сразу после октябрьского захвата власти большевиками. Полковник Джон Уорд, впоследствии командующий британскими войсками в Сибири, рассказывал в опубликованных воспоминаниях, что 25-й батальон Мидлсекского полка, дислоцированный в Гонконге (которым он тогда командовал), «однажды утром в ноябре 1917 года получил инструкции находиться в готовности к отправке в неизвестном направлении» (Уорд Дж. С «твердолобыми» в Сибири. Нью-Йорк, 1920). Далее полковник приводит доказательства, что предполагаемым пунктом назначения был Владивосток (это подтверждается самой формулировкой этого документа Военного кабинета от 1 января 1918 г., о котором будет упомянуто ниже). Но окончательные приказы на том этапе так и не были отданы, без всякого сомнения, из-за осознания Лондоном необходимости самой тщательной координации с политикой других союзников.

Возможность какого-либо вмешательства в Сибирь, призванного защитить Транссибирскую магистраль от возможных немецких посягательств и сохранять ее доступность для союзников в качестве канала доступа к антибольшевистским силам на юге России, обсуждалась среди высокопоставленных государственных деятелей на Межсоюзнической конференции в Париже в начале декабря. 1 декабря Клемансо обсудил этот вопрос с Хаусом и убедил его в желательности японских экспедиционных сил. 3 декабря состоялась более расширенная встреча, в которой приняли участие представители Великобритании, Франции, Италии, Соединенных Штатов и Японии. Сохранился меморандум, вышедший из-под пера французского маршала Фердинанда Фоша, призванный изложить «идеи, разработанные по этому поводу». Оригинал меморандума Фоша – один из самых интересных документов этого периода, но, по-видимому, он не сохранился в западных архивах. Полностью этот документ (в оригинальном французском тексте) воспроизводится в виде приложения к японскоязычной работе Тирохо Хосоя «Историческое исследование Сибирской экспедиции» (Токио, 1955). Считаю себя в долгу перед г-ном Хосоя за доведение этого документа до моего сведения.

На этой встрече, отступая от сильно преувеличенной оценки возможностей немецкой экспансии в Сибирь и на Дальний Восток, было высказано мнение, что союзникам следует немедленно приступить к оккупации всей Транссибирской магистрали от Владивостока до Москвы. Бремя операции должно будет лечь на плечи Японии и Соединенных Штатов. Возможно, это и отражало интересы французов, но, безусловно, не устраивало Бальфура или Хауса. Последнему тогда, как и позже, совершенно не понравилась идея такой интервенции, но он, очевидно, согласился с предложением о дальнейшем изучении этого вопроса соответствующими правительствами с целью выяснить, какие возможности существуют для достижения рассматриваемых целей. Сообщил ли он об этом понимании Вашингтону и, если да, стало ли оно известно Лансингу и Вильсону, остается неясным.

Представляется крайне маловероятным, что при визите к Мотоно 14 декабря британский посол в Токио имел полномочия выдвигать подобия официальных предложений о военном вмешательстве в Сибирь. Скорее всего, его инструкции состояли в том, чтобы неофициально выяснить японскую реакцию на более ранние французские предложения, особенно в свете визита «Бруклина» во Владивосток и слухов о независимых действиях Японии. Однако у японского правительства, по-видимому, сложилось впечатление, что визит посла преследовал гораздо более далекоидущие цели. Фактически это стало основой для последующего японского спора, что инициатива сибирской интервенции исходила не от них, а от западных союзников. Возникает подозрение, что Мотоно, который, как мы вскоре увидим, был страстным сторонником идеи интервенции, позволил своим собственным желаниям приукрашивать и искажать действительность в беседе с британским послом – в анналах дипломатии существует бесчисленное множество примеров проявления человеческих слабостей.

В чем бы ни заключался британский подход, мы можем предположить, что идея совместной высадки союзников во Владивостоке энергично поддерживалась в Токио представителями Франции. Мы уже отмечали, что французы с самого начала активно и с энтузиазмом выступали за сибирскую интервенцию. По-видимому, они воспользовались всеми свидетельствами продолжающегося ухудшения ситуации в Сибири как поводом для того, чтобы выдвинуть свои аргументы в пользу дальневосточного вмешательства. Можно предположить, что в декабре французы также обращались к японцам в этом направлении.

Без всякого преувеличения можно сказать, что эти британские и французские «подходы» встретили крайнюю заинтересованность у японской стороны. Пришедшиеся на время серьезного осложнения ситуации во Владивостоке и последовавшие за визитами «Бруклина» и «Томаса» (которые вряд ли могли быть правильно поняты в Токио и, должно быть, вызвали некоторое беспокойство и спекуляции) проявления интереса Франции и Великобритании, несомненно, создали в японских правящих кругах впечатление, что час принятия решения не за горами. С другой стороны, конкретный шаг, предлагаемый британцами, а именно – создание Объединенных экспедиционных сил, в состав которых должны были быть включены по крайней мере символические силы западных стран, имел очевидные недостатки с японской точки зрения. Слишком уж сильно это предложение напоминало обстоятельства, сопровождавшие вступление Японии в войну против Германии в 1914 году и последующие разногласия с западными союзниками по поводу японской политики в отношении Китая. Британский план вызывал в японском воображении образы, расстраивающие маньчжурские и сибирские амбиции. В целом же он сдерживал проведение Японией китайской политики, а вдобавок порождал чувство долга перед альянсом. Тогда, может быть, наиболее благоприятный момент интервенции материковой части Сибири еще не наступил?

Тем более что возникали и другие вопросы. Как поведут себя американцы, если примут предложения англичан и французов? А если не примут? Они только что отправляли во Владивосток военный корабль, находились на грани того, чтобы взять Транссибирскую магистраль под свою власть и эффективный технический контроль, и не присоединились к британскому предложению о создании Объединенных экспедиционных сил. Значит ли это, что американцы готовятся действовать в одностороннем порядке? Если да, то не лучше ли было бы Японии немедленно принять англо-французское предложение и попасть в регион первыми? Но не приведет ли такой ход к острому и ненужному конфликту с Соединенными Штатами – с грозными и независимыми конкурентами? Не разумнее ли тогда проводить более осмотрительную политику и предпочесть оставаться в стороне? Именно в этом лабиринте проблем японская государственная мудрость была вынуждена блуждать в середине декабря 1917 года. Учитывая сложность и разнообразие противоречивых соображений, было бы удивительно, если бы эти проблемы не вызвали больших разногласий среди японских государственных деятелей. Во всяком случае, так впоследствии считал Моррис. Министр иностранных дел Мотоно, по словам посла, «…с самого начала склонялся к тому, чтобы согласиться с предложением британцев и начать военные действия в Сибири» (из телеграммы Морриса № 84 от 22 марта 1917 г.). В этом его поддерживал японский Генштаб. Министр внутренних дел и будущий глава МИДа Симпэй Гото, как когда-либо, проявлял крайнюю осторожность, сомневался в мудрости действий на условиях англо-японского альянса. Но эта мысль пришла в голову Морриса слишком поздно. На текущий момент ни он, ни, по-видимому, Госдепартамент не обладали определенной информацией о британском плане.

Рассматривая развитие ситуации во Владивостоке, полезно отметить и события, происходившие в то же время и в Харбине. Там ситуация начала ухудшаться сразу после захвата власти большевиками. Давление на Хорвата со стороны местного Совета сразу стало весьма интенсивным. Существовала серьезная угроза, что вся железнодорожная администрация и, конечно же, сопутствующая политическая власть будут выведены из-под его контроля. Перед лицом этих событий генерал показал себя неуверенным и колеблющимся оппортунистом. Вместо того чтобы занять твердую позицию, направленную против коммунистического давления, он пытался тянуть время и идти на компромиссы с теми, кто разрушал моральный дух и дисциплину подчиненных ему вооруженных сил. Всего лишь через четыре дня после революции американский консул Чарльз А. Мозер со своим британским коллегой навестили Хорвата и убеждали в том, что не только русские и китайцы, но и западные державы заинтересованы в поддержании порядка как в самом Харбине, так и вдоль железнодорожной линии. «…Мы заявили, что обязаны рассматривать его как главу местной администрации, на которую должны положиться, находясь в положении граждан собственных государств. Таким образом, он может сообщить большевикам или любой другой партии, претендующей на власть, что на его смещение с поста главы российской администрации любым лицом или группой революционеров мы не будем смотреть равнодушно и при любой попытке подобного рода будем вынуждены просить у наших правительств принятия мер, которые они посчитают целесообразными для защиты своих граждан в Маньчжурии. Генерал Хорват обещал немедленно информировать нас о любых серьезных действиях, угрожающих поставить под угрозу наши интересы или забрать административный контроль из его рук.» (из телеграммы консула Мозера в Харбине министру Соединенных Штатов в Пекине Полу Самуэлю Рейншу от 17 ноября 1917 г.).

Тем не менее ситуация в городе продолжала ухудшаться, и распространение беззакония и насилия вскоре достигло точки, когда безопасность большой иностранной колонии оказалась под серьезной угрозой. К началу декабря этот вопрос начал привлекать серьезное внимание союзных министров в Пекине. Сначала обсуждалась возможность передачи Харбина и железнодорожной зоны под какую-либо форму международного контроля. Высказывались даже предположения, что Соединенные Штаты сами должны предоставить для этой цели контингент войск. Однако все же общее мнение состояло в том, что наиболее подходящим первым шагом стала бы просьба, обращенная к китайской стороне, вмешаться и взять ситуацию под контроль их собственными силами. В начале декабря министры союзников под личную ответственность сделали такое предложение китайскому правительству. Американский министр в Пекине Рейнш, сообщая об этом шаге в Госдепартамент 6 декабря, обратил внимание на то, что попытка китайской стороны выполнить эту просьбу вполне может привести к состоянию войны между Китаем и Россией. Подобную ситуацию немцы встретили бы с ликованием и использовали затем как дальнейшее серьезное ослабление коалиции союзников. В этом случае международный контроль мог стать единственным верным решением. Рейнш просил Госдепартамент уточнить, как далеко американское правительство было бы склонно отнестись «в конечном итоге к международному администрированию и охране порядка в зоне Северо-Восточной Маньчжурской железной дороги» (из телеграммы Рейнша от 6 декабря 1917 г., 19:00). Жесткая альтернативная постановка вопроса – либо китайское вмешательства, либо международная форма управления Харбином – привела Вашингтон в замешательство. Совершенно очевидно, что международное управление подразумевало включение в него и Японии, а это было крайне нежелательно. Идея о вмешательстве китайских властей для восстановления собственной власти в Северной Маньчжурии в соответствии с традиционной американской политикой (хотя бы теоретически) также не привела Госдепартамент в восторг, поскольку поднимала «неудобный» вопрос: что на данный момент представлял собой Китай в условиях раздела этой страны на север и юг, находящихся в состоянии фактической гражданской войны? В правительстве севера доминировал премьер Туан Ци-цзюй[52], который нуждался в японской поддержке, охотно ее принимал для удерживания своей собственной позиции внутри страны и находился в большом экономическом долгу у Японии. Было ясно, что любые новые военные усилия с его стороны могли иметь место только при дальнейшей поддержке Японии и, таким образом, только усиливали эту зависимость. Насколько бы Америку устроило изгнание большевиков из Харбина ценой появления в этом регионе новой японской марионетки? С другой стороны, могли бы Соединенные Штаты ответить отказом? Территориальная целостность Китая была краеугольным камнем американской политики в течение почти двадцати лет. Именно Соединенные Штаты всегда отказывались признавать внутреннюю слабость Китая как вескую причину, по которой к этой стране следует относиться иначе, чем к любой другой державе, и всегда настаивали на том, что, независимо от качества китайского правительства, оно всегда должно быть хозяином в собственном доме. Другими словами, Вашингтон подорвался на собственной петарде. Образно выражаясь, с неким зубовным скрежетом Госдепартамент ответил Рейншу, что, по его мнению, Китай «имеет право использовать войска для защиты собственного суверенитета и территориальной целостности, но Соединенные Штаты не расположены поощрять вооруженный конфликт».

Вооруженное санкциями союзников, правительство Китая сразу же отправило в Харбин 3500 военнослужащих. За два неполных дня (на Рождество и на следующий день) они без особых трудностей разоружили недовольных российских солдат, хотя ведущим коммунистическим агитаторам удалось скрыться. Власть Хорвата формально не оспаривалась и считалась фактически восстановленной. Но теперь эта «власть» в еще большей степени, чем раньше, зависела от китайских санкций, за которыми маячили японские тени. С каждым днем становилось все очевиднее, что озабоченность европейских держав войной на западе вкупе с распадом России не могла не играть на руку Токио, как бы этот процесс ни пытались предотвратить.

На следующий день после китайского переворота консул Мозер сообщил: «Сегодня в городе тихо, хотя китайские солдаты повсюду патрулируют улицы. Власть большевиков уничтожена, по крайней мере, на данный момент. Однако слишком рано прогнозировать исход. Генерал Хорват безнадежно дискредитирован, а железная дорога и муниципальные администрации продолжат оставаться игрушками в руках русских революционных организаций, так же не имеющих ни сплоченности, ни авторитета…» (Национальный архив, файл Госдепартамента 861.00/1183, из телеграммы Мозера от 27 декабря 1917 г.).

Судя по всему, решительные действия китайцев вышли за рамки того, на что рассчитывало британское правительство: пока действия Китая все еще продолжались, Лондон запросил Вашингтон о «предрасположенности Соединенных Штатов присоединиться к наложению на них некоторых сдерживающих мер» (из меморандума № 659 британского посла в Вашингтоне Лансингу от 28 декабря 1917 г.). Государственный департамент ответил повтором загадочной формулы, которую уже сообщал харбинскому консулу. Образно говоря, Лансинг и его ведомство продолжали «свистеть в темноте», выражая надежду, что «китайское правительство сочтет разумным проявить снисходительность, не сочтет необходимым применение силы, а обстоятельства вскоре изменятся таким образом, что позволят упорядоченное и надлежащее исполнение дел» (из деловой записки госсекретаря британскому послу в Вашингтоне от 29 декабря 1917 г.).

Описываемые здесь события происходили в последние дни декабря. Таким образом, 1917 год закончился тем, что харбинские большевики не добились ничего, кроме изгнания из Маньчжурии ценой усиления китайского контроля (формально) и японского влияния (фактически) в делах Северной Маньчжурии. Возникал закономерный вопрос: будет ли такая же картина наблюдаться и в Сибири?

Последние дни 1917 года ознаменовались новой вспышкой внимания союзников к ситуации во Владивостоке. 22 декабря Колдуэлл сообщал, что в городе сохранялось спокойствие, но в ближайшее время велика вероятность попытки большевиков захватить полную власть. По мнению консула, это приведет к полному параличу порта. Он указал на опасность, связанную с военнопленными, и выразил убеждение, что в случае заключения сепаратного советско-германского мира потребуется некая форма контроля союзников над Владивостоком и в Приамурье для защиты судоходных маршрутов Китая и Японии. По словам Кодуэлла, Транссибирская магистраль от Иркутска до европейской части России уже находится в руках большевиков, а телеграфная к западу от Читы прервана. Последнее означало, что консул больше не имеет прямой связи с петроградским посольством.

Консул продолжил свой доклад пятью днями позже, сообщив об аресте большевиками специального уполномоченного Временного правительства, назначенного для замены генерал-губернатора Приморья за попытку передать свои полномочия умеренному земству. Кроме того, был смещен с должности начальник торгового порта (телеграмма Колдуэлла от 27 декабря 1917 г., 20:00). Эти действия были восприняты как предвестник скорого захвата власти большевистскими элементами.

Двумя днями позже Колдуэлл направил письмо арестованному уполномоченному с просьбой подтвердить его слова и по возможности их опубликовать. В письме консул ссылался на сообщения местной прессы о том, что он, Кодуэлл, якобы просил направить в порт Владивостока американские войска. «Я никогда не просил о направлении во Владивосток американских войск и искренне надеюсь на создание таких условий, что здесь не появится необходимость присутствия любого иностранного военного контингента в любое время» (Национальный архив, подшивка «Конфиденциальная переписка…» от 29 декабря 1917 г.). Причина этого шага заключалась в том, что Колдуэлл начал подозревать инспирирование этих сообщений японцами. Письмо служило сразу нескольким целям. Во-первых, оно противодействовало явной дезинформации, во-вторых, удерживало японцев в состоянии здорового ожидания и, наконец, в-третьих, оказывало моральную поддержку несчастному арестованному уполномоченному.

30 декабря Колдуэлл передал в Вашингтон драматическое послание от Мозера из Харбина. Оказалось, что британский консул в Харбине получил сообщение, что Иркутск охвачен пламенем, большевики убивают и грабят жителей, насилуют женщин, а улицы усеяны трупами детей. В депеше содержались сведения, что убивались французы и англичане, включая сотрудника французского консульства и двух французских офицеров. Заявлялось об информировании об этом японской стороны и запросе помощи (телеграмма Колдуэлла в Госдепартамент от 30 декабря 1917 г., 12:00).

Говоря очень мягким языком, содержание этого сообщения было несколько преувеличенным. Во время Октябрьской революции у французов в Иркутске проживал коммерческий агент по фамилии Жандру, который возглавлял колонию, состоявшую в основном из примерно пятидесяти гувернеров и гувернанток, служивших в домах богатых иркутян. Позже (22 января) к нему присоединился постоянный генеральный консул, носивший несчастливое имя Гастон Буржуа. Хотя Буржуа и произносил свое имя через с твердое «г», его сходство с словом «буржуа», звучавшим в то время на стольких языках, выделялось слишком сильно, чтобы его не заметить. В своих депешах он горько жаловался на это неудачное совпадение. По его словам, это было так же, как если бы он служил в Париже во время Французской революции и звался бы «господином Аристократом».

Действительно, в декабре 1917-го Иркутск превратился в арену большого насилия. Местный совет предпринял попытку захватить власть еще 19 ноября и сразу же вступил в острый конфликт с умеренной городской администрацией. 8 декабря напряженная политическая ситуация достигла апогея и начались ожесточенные уличные бои между консервативными силами, состоящими в основном из казаков и юнкеров, с одной стороны, и большевиками – с другой. Беспорядки продолжались около десяти дней.

Согласно отчетам Жандру, опубликованным десять лет спустя в советском историческом журнале «Красный архив», он был вынужден сначала спрятаться в собственном подвале, а затем найти убежище в другой части города. Когда 18 декабря боевые действия закончились победой большевиков, он вернулся в свой дом только для того, чтобы обнаружить его полностью разрушенным.

В его отчете говорится, что несколько китайцев и греков были убиты, а сотни иностранцев разграблены. Письмо от 23 декабря, адресованное некому «Дорогому графу», содержит следующий любопытный отрывок: «…В Харбине распространился слух о том, что я был убит, и генеральный консул Японии направил телеграфный запрос, чтобы получить подтверждение этому слуху и выяснить ситуацию в городе. Мы ответили ему телеграммой самого тревожного рода». В другом письме от 1 января Жандру писал, что жизни иностранцев по-прежнему находятся в опасности, но он не упомянул о том, что кто-либо из западных жителей был убит. Майор армии Соединенных Штатов Уолтер С. Драйсдейл, направленный из Китая в Иркутск в качестве наблюдателя, в середине января сообщил: «Я не смог найти никаких доказательств, что какие-либо иностранцы в Иркутске были убиты, хотя некоторые действительно были случайно ранены в результате артиллерийского, пулеметного или винтовочного огня в пределах города» (Национальный архив, файл Госдепартамента 860.00/1280, из телеграммы № 1884 из Пекина от 7 февраля 1918 г.). Драйсдейл при этом не уточнял, какой национальности были раненые иностранцы.

На самом деле не существует никаких доказательств убийства хотя бы одного гражданина Франции в то время в Иркутске, зато имеются убедительные свидетельства того, что вообще не было убито ни одного жителя Запада (Красный архив. 1929. № 34). В этом номере содержались предполагаемые тексты в русском переводе целого ряда отчетов, представленных французскому руководству Жандру, Буржуа и, наконец, майором Пишоном, который был отправлен в Сибирь зимой 1918 года генералом Нисселем – главой французской военной миссии в Петрограде. В предисловии к статье в «Красном архиве» просто было указано, что эти документы были «недавно» найдены среди различных материалов, накопившихся в центральных архивах за годы революции. Приведенные отчеты Жандру не производят впечатления переводов. Они содержат ряд русских штрихов, которые вызывают сомнение в их полной подлинности, однако, даже если они и не являются полностью аутентичными или содержат некоторую степень искажений, следует исходить из того, что основные исторические факты и даты, упомянутые в них, должны быть по существу правильными, поскольку вопиющие фальсификации могут быть легко проверены.

Приходится признать вероятность того, что сообщение о резне в Иркутске было тем или иным образом преднамеренно сделано с конкретной целью встревожить правительства союзников и побудить их вмешаться. К сожалению, доклад нашел широкое распространение и не остался без влияния на политику альянса. Еще в конце января министр иностранных дел Франции в разговоре с американским послом в Париже упомянул об убийстве россиянами трех французских граждан в Иркутске. Не ясно, избавился ли он когда-нибудь от этого мнения.

На этом фоне фактов и вымысла ситуация в Сибири продолжала оставаться объектом нового и интенсивного внимания в союзных посольствах. 21 декабря Бахметьев упомянул Лансингу про определенную информацию, полученную им из Франции, о желании иностранной интервенции во Владивостоке. Предположительно, эти сведения поступили Бахметьеву от его коллеги Маклакова в Париже. Таким образом, французское правительство и общественное мнение оказались глубоко взволнованными тем, что огромный арсенал боеприпасов во Владивостоке мог был захвачен большевиками. Понятно, что этот факт вызывал отчетливое желание союзников оккупировать Владивосток руками японцев. По-видимому, это был первый прямой намек американским официальным лицам на предложения, сделанные французами и англичанами в Токио.

Озабоченность официальных лиц в Вашингтоне по поводу намерений Японии в отношении Сибири, должно быть, несколько усилилась по состоянию на 22 декабря, когда были получены новости как от Фрэнсиса, так и из сообщений прессы об условиях секретного договора, заключенного между русскими и японцами 3 июля 1916 года, отвергнутых новым советским правительством. Это соглашение, очевидно, было направлено в первую очередь против Соединенных Штатов. Государственный департамент знал о существовании такого договора, но, даже не имея никакого представления о его содержании, с самого начала подозревал, против кого обращено его острие. «Этот новый договор между Японией и Россией, – написал Полк Фрэнсису 18 августа 1916 года, – может означать очень мало; с другой стороны, существуют определенные признаки, требующие, чтобы мы действовали очень осторожно в наших отношениях с обоими правительствами, пока не узнаем немного более определенно, каким будет их отношение к Соединенным Штатам. Не думаю, что этот альянс является наступательным или оборонительным союзом, но он и не обязательно должен быть таковыми, чтобы не иметь для нас реальной важности» (Фрэнк Л. Полк, папка № 15, Библиотека Йельского университета). Там же в папке № 39 содержится меморандум Уильямса, главы Дальневосточного отдела Госдепартамента, от 5 марта 1918 года, с анализом договора. Это исследование подтверждало антиамериканский характер русско-японского соглашения.

Формулировки договора, раскрытые Госдепартаменту 22 декабря, носили неясный и озадачивающий характер. Потребовалось несколько недель, прежде чем эксперты смогли завершить его тщательное изучение, но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы скорее усилить, нежели ослабить первичные подозрения, что документ призывал нейтрализовать последствия возможных неблагоприятных действий Америки в отношении изменения статус-кво Маньчжурии. Осознание того, что всего восемнадцать месяцев назад японцы оказались вовлеченными в тайные маневры подобного рода, естественно, заставило Вашингтон с еще большей осторожностью относиться к любым новым предложениям, касающимся японского вторжения в Сибирь.

Три дня спустя, 24 декабря, Стивенс, прибывший в Токио, был доставлен послом Моррисом на встречу с министром иностранных дел Японии Мотоно. Стивенс подробно изложил свои собственные взгляды, предостерегая от любого рода вооруженного вмешательства «даже в Восточную Сибирь», и подробно остановился на безумии всякого предприятия, противодействующего российскому пролетариату. Отвечая на вопрос о его конструктивных предложениях относительно того, что делать в сложившейся ситуации, Стивенс выразил веру в эффективность работы большой комиссии союзников, состоящей из людей с хорошо известными административными способностями и, по крайней мере, сочувствующих прогрессивному духу, которому… суждено управлять будущим России.

Министр иностранных дел Японии выразил смутное сочувствие или, по крайней мере, понимание точки зрения Стивенса. Моррис же понял министра так, что «…японское правительство выступает против применения военной силы даже в Сибири, чтобы такие действия не привели к кристаллизации настроений России против союзных держав» (из телеграммы Морриса в Госдепартамент от 24 декабря 1917 г., 14:00). Очевидно, японцы были озабочены тем, чтобы избежать любых заявлений, которые могли бы возбудить у американцев подозрения относительно скорого японского шага и ускорить односторонние действия с американской стороны.

27 декабря Лансинг воспользовался случаем, чтобы поговорить с японским послом в Вашингтоне о ситуации во Владивостоке. Сохранилась короткая запись этого разговора: «По мнению моего правительства, было бы неразумно ни для Соединенных Штатов, ни для Японии посылать войска во Владивосток, поскольку это, несомненно, привело бы к объединению всех русских под руководством большевиков против иностранного вмешательства». Посол ответил, что именно такое мнение имеет и его правительство; Япония не имеет намерения посылать войска во Владивосток по той же причине, по которой мы выступали против этого. Сато добавил, что Великобритания и Франция выходили к ним с предложениями вторжения, но японское правительство не сочло разумным их принимать.

Похоже, разговор заключал первое реальное признание правительству Соединенных Штатов, что британцы и французы делали японцам предложения относительно интервенции в Сибири. У Вильсона и Лансинга это не вызвало большого удивления: они были осведомлены благодаря полковнику Хаусу, отслеживающему в Париже тенденции французского и британского официального мнения.

В тот же день, 27 декабря, Лансинг встретился с британским послом Спрингом Райсом. Нет никаких записей о том, что произошло на этой встрече, но на следующий день Райс снова пришел в Госдепартамент, где разговаривал с помощником госсекретаря Филлипсом и показал последнему полученное им сообщение, в котором указывалось, что министр иностранных дел Великобритании Бальфур обсуждал с японским послом в Лондоне 26 декабря сибирский вопрос. Посол произвел на министра хорошее впечатление, очевидно, больше из-за его манер, нежели вследствие им сказанного, поскольку японец заявил, что они планируют высадить десант во Владивостоке. Бальфур ответил, что независимые действия со стороны японцев были бы крайне прискорбны, и настоятельно призвал посла к проведению консультаций с Соединенными Штатами. Он выразил надежду Спрингу Райсу, что, если японцы предложат им совместные действия, правительство Соединенных Штатов не останется в стороне.

Общее впечатление, оставшееся от этого разговора, порождает чувство, что с японским послом беседовал не Бальфур, а Роберт Сесил.

В субботу, 29 декабря, Спринг Райс обратился к президенту Вильсону с личным секретным письмом. К нему прилагался отчет о беседе, имевшей место в этот день с японским послом. Как объяснял Райс, он только что получил приказ следовать в Японию, не знал, вернется ли обратно в Вашингтон, и настаивал, чтобы Вильсон принял японского президента до его отъезда. Далее, британский посол указывал в письме на то, что Сато в той или иной форме захочет сказать президенту:

1. Япония довольна существующей ситуацией, но не может равнодушно наблюдать за расширением немецкого контроля над Россией.

2. Япония не хочет преждевременно предпринимать действия в Восточной Азии – в противном случае она преподнесла бы слишком «шикарный подарок» немецким пропагандистам.

3. Япония в большей степени озабочена немецкой опасностью, чем российским общественным мнением, но опасается истинных американских намерений. Следует помнить, что в Японии существует сильное подозрение в отношении союзников и особенно Соединенных Штатов, которые могут иметь собственные проекты в Восточной Азии. Из этого вытекает чувство страха перед американскими действиями точно так же, как и в Соединенных Штатах существует страх перед дальнейшими действиями Японии.

4. Япония вела военные приготовления к вторжению в Сибирь, если оно окажется необходимым.

5. Япония хотела бы знать, рассматривали ли Соединенные Штаты возможности собственной интервенции, поскольку было бы важным убедить японское общественное мнение в возможности единоличного американского вмешательства.

6. Япония хотела бы свободы действий в Восточной Азии и отношения как к равной державе.

Похоже, что этот японский подход не был вдохновлен конкретными инструкциями из Токио, а скорее являлся личной инициативой Сато. Однако посол был крайне информированным человеком, и его тщательно сформулированные 6 пунктов представляют собой наиболее интересную и показательную доступную ссылку на японскую государственную мысль того времени. Поэтому здесь следует остановиться, чтобы сделать более широкие выводы, вытекающие из формулировок этого документа, и, отбросив дипломатический язык, их прокомментировать:

1. До получения более ясного представления о намерениях Соединенных Штатов Япония будет тянуть время для принятия решения по предложению Франции и Великобритании относительно вмешательства во Владивостоке.

2. Японцы особенно обеспокоены вопросом, существует ли какая-либо вероятность того, что Соединенные Штаты начнут действовать самостоятельно без предварительных консультаций с другими союзниками.

3. Япония активно готовится к интервенции и хотела бы, чтобы Вашингтон об этом знал и не питал надежд, что ему сойдет с рук какой-либо односторонний неожиданный шаг.

4. Япония уведомляет Соединенные Штаты, что им вовсе не предлагается действовать «преждевременно», с тем чтобы потом у них самих не возникало чувства необходимости предпринимать шаги для предотвращения возможных действий Японии.

5. Они хотят, чтобы их политика рассматривалась в связи с немецкой угрозой, вызывающей у них законное официальное недовольство, а не с состоянием общественного мнения в России о Японии, которое, по их сведениям, мягко говоря, не совсем благоприятное.

6. Япония хочет, чтобы альянс согласился предоставить ей полную свободу действий при интервенции в одиночку, если они вдруг почувствуют, что наступил подходящий момент.

К этому времени японцам стало ясно, что ситуация в Сибири предоставляет им возможность, которой рано или поздно они, по их мнению, будут должны воспользоваться. Было ясно, что в какой-то момент, и, возможно, очень скоро, им так или иначе придется предпринять действия на территории Сибири. Одновременно японцы очень надеялись, что события будут развиваться таким образом, что они смогут вмешаться в одиночку, не будучи обеспокоенными тем, что союзные партнеры дышат им в затылок и ограничивают свободу действий. Все предложения, сделанные Японии до этого времени, предусматривали ту или иную форму совместного вмешательства, что их совершенно не устраивало, но и они никуда не торопились. Советско-германские мирные переговоры в Брест-Литовске только начинались, и японское оправдание военной интервенции в Сибири было бы более убедительным, если бы они могли дождаться фактического заключения сепаратного советско-германского мира, который давал бы формальные основания утверждать, что Россия предала Антанту и перешла на сторону врага. Кроме того, в этот момент большевики еще не совсем завершили свое завоевание Восточной Сибири. Если бы японцы вошли до того, как антибольшевистские элементы не были там полностью разгромлены, они могли бы столкнуться с неловкими заявлениями со стороны «недобитков» о том, что их следует признать друзьями и союзниками, а не врагами, и обращаться с ними соответствующим образом. Лучше было подождать, пока большевистский переворот не завершится. Наконец, и это самое важное из всего, американские намерения оставались пока неясными. Резкие и преждевременные действия могли напугать Соединенные Штаты и заставить их действовать самостоятельно, а это было последнее, чего хотели японцы.

Единственная доступная копия письма Спринга Райса находится в личных бумагах Вильсона, при этом нет никаких указаний, что его содержание когда-либо доводилось до сведения государственного секретаря. Оно было направлено президенту в субботу, 29 декабря. Следующий день, воскресенье, Вильсон провел дома, а в понедельник он, как и предлагал Спринг Райс, принял японского посла. Нигде документально не зафиксировано, что президент консультировался с Лансингом перед этим приемом, как и то, что госсекретарь на нем присутствовал. Похоже, что в Америке вообще нет никаких записей о том, что на этой встрече обсуждалось, а Сато даже не подозревал о письме, в котором столь подробно излагались наблюдения британца Райса. Говорят, какие-то японские записи указывают на общий характер беседы, а также на то, что у посла сложилось впечатление благожелательного отношения Вильсона к идее японской акции в Сибири. Если это так, то крайне маловероятно, что обе стороны понимали друг друга.

Глава 15. Япония просит свободы

Если условия… потребуют оккупации Владивостока… Япония просит оставить эту задачу на ее усмотрение.

Министр иностранных дел Японии Мотоно американскому послу в Токио. Январь 1918 года

Напомним, что президент Вильсон встречался с японским послом в последний день 1917 года. С началом нового года сибирский вопрос, которому суждено было привлечь внимание как президента, так и госсекретаря больше, чем любой другой проблеме международных отношений Америки в ближайшие шесть месяцев, не заставил себя долго ждать, заявив во весь голос о своем уродливом присутствии.

31 декабря военный кабинет Лондона обсудил проблему военных поставок во Владивосток, а в первый день нового года Вильсону была предоставлена копия телеграммы от лорда Роберта Сесила, отражающая результаты этого заседания. Этот документ, также находящийся в бумагах президента, не публиковался в сборнике «Международные отношения» Госдепартаментом:

«1 января 1918 г. Срочно. Совершенно секретно. Военный кабинет весьма обеспокоен Владивостоком. В порту находится 648 000 тонн ценной продукции и сырья военного назначения, в том числе:

136 000 тонн железнодорожных материалов;

60 000 тонн натриевой селитры;

15 000 тонн взрывчатки;

58 000 тонн колючей проволоки;

70 000 тонн снарядов русского калибра;

43 000 тонн фосфатов;

27 000 тонн металлов, включая медь и алюминий;

78 000 тонн чая, риса, хлопка и каучука.

Все сообщения, которые мы получаем, сходятся в описаниях ситуации во Владивостоке как очень неопределенной. Значительная число военных российских подразделений находится под влиянием большевиков, и в любой момент вклады могут быть ими захвачены с целью отправки в Петроград и последующей продажи немцам. В этих обстоятельствах британское правительство считает, что вопрос о высадке достаточного количества вооруженных сил для охраны этих складов должен быть пересмотрен. Эти армейские подразделения обязательно должны быть в основном японскими, но исходя из многих точек зрения не менее важно, чтобы в них были включены и представители других национальностей, во избежание большевистских заявлений о попытке вторжения в Россию. К сожалению, территориально близкие британские силы слишком малочисленны, и максимальное количество контингента, который мы можем выделить, составляет две роты из состава войск, дислоцирующихся сейчас в Гонконге. Представляется крайне важным, чтобы правительство Соединенных Штатов направило свой контингент для сотрудничества в любых военных разбирательствах указанного рода.

Сегодня у меня состоялась беседа с японским послом по этому вопросу. Он не воспринял это предложение с благосклонностью и выразил надежду, что все будет решено мирными средствами, в частности таким, как уступка органам местного самоуправления части Сибири и Дальнего Востока. Я согласился с ним, что было бы лучше избежать вмешательства, если бы мы могли быть уверены, что запасы продукции будут в безопасности, но их количество и ценность, по-видимому, делают необходимым не подвергать их какому-либо риску передачи врагу. Посол пообещал сообщить эти соображения своему правительству в любом случае. Роберт Сесил».

И снова мы не имеем никаких доказательств, что этот документ был направлен Лансингу и какой ответ дал Вильсон (если таковой ответ был дан). Два дня спустя Спринг Райс позвонил президенту, чтобы официально сообщить ему о своем отзыве и назначении лорда Рединга в качестве преемника. По этому поводу между Вильсоном и Райсом состоялся долгий разговор, отчет о котором опубликован во втором томе «Документов Спринга Райса».

Мы не знаем, лежали ли на столе Лансинга 2 января секретные послания, полученные президентом от японцев и британцев, однако точно известно, что он получил ложное сообщение об «иркутской резне» и очередное тревожное сообщение от Колдуэлла: «Ситуация во Владивостоке продолжает ухудшаться. Русское „высшее общество“ все еще умоляет о вмешательстве союзников. Консульский корпус согласился с необходимостью присутствия иностранных военных кораблей, если мы хотим сохранить какой-либо порядок. Японский консул уже попросил об этом свое правительство. Было бы наиболее желательно, чтобы и другие союзники поступили подобным образом. Корабли должны прибывать и заходить на рассвете, во избежание массового террора, если о вмешательстве станет известно заранее» (телеграмма Колдуэлла от 1 января 1918 г., 01:00).

На следующее утро, 3 января, госсекретарь получил еще одну телеграмму от Морриса из Токио. Моррис сообщал, что информация, полученная в Японии, указывает на то, что ситуация в Восточной Сибири улучшается и какие-либо подтверждения «иркутской резни» не нашли места. Тем не менее МИД Японии внимательно отслеживает ситуацию, а японское правительство «полностью готово действовать незамедлительно, если вмешательство будет сочтено целесообразным». Мотоно, по словам Морриса, выразил российскому послу свое сожаление по поводу того, чтобы между союзными державами не было обмена мнениями относительно ситуации в России, и высказал пожелание знать позицию правительства Соединенных Штатов (телеграмма от 2 января 1918 г., 16:00). Очевидно, Моррису ничего не было известно о встрече Вильсона и Сато.

В течение того же дня (3 января) Лансинг беседовал с японским послом. В его настольном календаре тема этой встречи значилась как «обсуждение возможной необходимости защиты Сибири от немецкого господства». Ее содержание нам недоступно. Позиция госсекретаря вряд ли могла отличаться от той, которую он обозначил послу несколькими днями ранее. Однако заявления посла вполне могли свидетельствовать о том, что японское правительство в ответ на рекомендацию своего консула во Владивостоке готовилось направить в этот порт военное судно. В любом случае после этой встречи в этот тот же день Лансинг направил министру ВМФ Соединенных Штатов записку, в которой говорилось, что он получил телеграмму от владивостокского консульства, которая «заставляет меня просить вас направить военный корабль в этот порт. Понимая, что крейсер „Бруклин“ выполняет задачи в районе Австралии, я тем не менее считаю, что в сложившихся обстоятельствах адмирал Найт был бы более полезен во Владивостоке». К этому документу в бумагах Вильсона прилагается черновик телеграммы военно-морского министерства адмиралу Найту, инструктирующей ему следовать во Владивосток. В конце послания карандашом приписана следующая фраза: «По возможности избегайте высадки вооруженных сил во Владивостоке, если это только не необходимо для сохранения жизней американцев».

На следующий день, 4 января, решение отправить адмирала Найта обратно во Владивосток было изменено после ряда совещаний – сначала между Лансингом и Филлипсом, а затем между президентом и военно-морским министерством. Адмиралу предписывалось выйти из Манилы в Йокогаму и ожидать там дальнейших инструкций.

5 января русский посол в Токио узнал от японского МИДа, что правительство Японии приняло окончательное решение послать во Владивосток крейсер, который должен прибыть туда приблизительно 9-го числа, и что то же самое делает и британское правительство. Ему сообщили, что британский крейсер отправится из Гонконга. Русский посол тут же сообщил об этом Моррису. Передавая это сообщение в Госдепартамент, Моррис телеграфировал: «…Я предполагаю, что эти меры были приняты в ходе консультации между британским правительством и японским, хотя британский посол не упомянул о них при сегодняшнем обсуждении со мной ситуации во Владивостоке» (телеграмма Морриса от 5 января 1918 г., 22:00). На самом же деле, как следует из японских материалов, британцы приняли решение первыми без предварительных консультаций, а японцы просто были вынуждены последовать их примеру.

Несколько дней спустя и британское, и японское правительства официально сообщили правительству Соединенных Штатов о том, что они направляют военные корабли во Владивосток. Первое из японских судов, линкор «Ивами», прибыл туда 12 января; британский крейсер «Суффолк», отправленный из Гонконга, достиг Владивостока 14 января.

Советское правительство не было уведомлено об этих военно-морских «визитах», как, впрочем, оно не уведомлялось о декабрьском заходе американского «Бруклина». 19 января Народный комиссариат иностранных дел направил японскому послу в Петрограде ноту с требованием разъяснений «причин и целей этого акта японского правительства». Очевидно, ответа не поступило, поэтому в течение нескольких дней по Петрограду ходили слухи, что посол может быть выслан, но ничего подобного не произошло.

17 января в гавань Владивостока прибыло второе японское судно. Прибытие следующего – крейсера «Асахи», как сообщал тогда Колдуэлл, ожидалось на следующий день, а вскоре после него – судно снабжения. Итого общая численность японского флота должна была составить четыре корабля. И снова перед лицом этих обстоятельств Колдуэлл продолжал настаивать на присутствии «Бруклина», но на этот раз его просьбы были отвергнуты американскими представителями в Японии. Во время обстоятельных исчерпывающих обсуждений между послом Моррисом и адмиралом Найтом, с одной стороны, и японским правительством, а также французским, британским и российским послами – с другой, Моррис и Найт рекомендовали воздержаться от этого шага. В результате «Бруклин» продолжал оставаться в Йокогаме.

В первые дни января японцы заявляли, что были несколько сбиты с толку британскими предложениями о совместном вмешательстве, и продолжали проявлять осторожное и сдержанное нежелание обсуждать совместную высадку во Владивостоке. Комментируя Моррису демарш лорда Роберта Сесила от 1 января (о котором Моррис, таким образом, узнал впервые), заместитель министра иностранных дел Японии 7 января заявил, что он озадачен предложением Великобритании, поскольку всего несколькими днями ранее, 26 декабря, лорд Роберт Сесил убеждал японского посла в Лондоне «в нецелесообразности противостояния партии максималистов, которая сейчас находится у власти в России… Японское правительство… ожидало дальнейших разъяснений по поводу очевидного изменения позиции британского правительства и его непосредственных намерений, прежде чем принимать окончательное решение». Сам же замминистра полагал, что «было бы преждевременно высаживать войска, как предлагало британское министерство, поскольку это могло бы вызвать антисоюзнические настроения» (из телеграммы Морриса от 7 января 1918 г., 20:00).

Отправка японских военных судов во Владивосток, естественно, привела к новой волне слухов. 10 января посол Бахметьев, который в течение нескольких дней предупреждал чиновников Госдепартамента о намерениях Японии в отношении Сибири, вызвал помощника госсекретаря Брекинриджа Лонга и зачитал ему текст телеграмм, полученных от его коллег в Токио, Париже и Лондоне, в которых выражалась убежденность в том, что «японцы намеревались и готовились осуществить оккупацию Владивостока и Хабаровска». Бахметьев настаивал на том, что если бы и было необходимо предпринять какие-то шаги подобного рода, то они должны осуществляться совместными действиями всех союзных держав, а не односторонними акциями японцев. Бахметьев добавил, что британский посол только что сообщил о поступлении информации, что немцы отправляют части подводных лодок по Транссибирской магистрали на сборный пункт на Тихоокеанское побережье Азии. Сам по образованию инженер, Бахметьев указал своему британскому коллеге, что это невозможно «ни с физической, ни с военной, ни с военно-морской точек зрения». Когда же Лонг предположил, что японцы могут быть мотивированы страхом перед нападением на Японию за счет человеческих ресурсов из числа немецких и австрийских военнопленных, сосредоточенных в России, и главным образом в Сибири, Бахметьев также совершенно правильно возразил, что абсолютное большинство из этих заключенных – австрийцы, а не немцы, поэтому такое предположение так же безосновательно. Нельзя не отметить контраст между трезвой и, несомненно, правильной оценкой Бахметьевым германских возможностей и преувеличенно дикими страхами, которыми в ближайшие месяцы продолжала диктоваться значительная часть политики союзников.

Моррис, отвечая на вопрос из Вашингтона о свидетельствах беспокойства антикоммунистически настроенных российских дипломатических кругах, выразил свое мнение, что японское правительство в настоящее время не намерено оккупировать какую-либо территорию Восточной Сибири, но при этом добавил, что японская «…армия могущественна, и ее Генеральный штаб, я полагаю, приветствовал бы и, вероятно, преувеличил любое событие, которое могло послужить оправданием» (из телеграммы Морриса от 13 января 1918 г., 12:00).

Тем временем Госдепартамент принимал все возможные меры, чтобы удостоверить и расширить информацию, получаемую с Дальнего Востока. Предприняв мудрый шаг, чтобы проверить тревожные сообщения из Иркутска, Госдепартамент разрешил майору Драйсдейлу, занимавшему в то время пост американского военного атташе в Пекине, отправиться из Харбина в Иркутск для независимого расследования ситуации в этой части Сибири. В то же время Госдеп запросил у Колдуэлла более конкретную информацию о ситуации во Владивостоке. 13 января Колдуэлл ответил сообщением, что, «хотя город все еще номинально находился под контролем земства, фактическая власть находилась в руках местного Совета, благодаря терпимости которого земство могло продолжать функционировать» (из телеграммы Колдуэлла от 13 января 1918 г., 20:00). Колдуэлл, казалось, чувствовал, что дела обстоят не так плохо, как в декабре, и обнадеживался возможностью скорейшего трудоустройства на железную дорогу инженеров Эмерсона. Однако прочитавшим его телеграмму в Вашингтоне, а особенно тем, кто учитывал пример Петрограда в последние недели правления Временного правительства, должно было быть очевидно, что ситуация во Владивостоке была крайне нестабильной и не предвещала ничего благоприятного в будущем.

10 января французское правительство обострило вопрос об американской политике, обратившись к правительству Соединенных Штатов с первым открытым и формальным призывом к полномасштабной военной интервенции в Сибири. Этот призыв, воплощенный в официальной ноте, доставленной в Вашингтон Лансингу 10 января послом Франции Жюссераном, якобы основывался на сообщениях, полученных французским правительством из Иркутска. Нота гласила:

«Господин госсекретарь!

Сразу после того, как через французского поверенного в делах в Пекине стало известно о событиях, имевших место в Иркутске, правительство Республики решило, что оно должно принять меры, необходимые для обеспечения безопасности жизни своих граждан, которым снова может угрожать опасность в связи с ростом анархии в Сибири.

Таким образом, французское правительство рассмотрело вопрос о немедленной отправке в Харбин, а оттуда в Иркутск как можно большего числа французских сил, выделенных из состава оккупационного корпуса в Китае и поставленных под командование майора де ла Порнареда, и желало бы сотрудничества союзников, а также совместной договоренности относительно окончательной организации военной миссии, решающей вопросы человеческих ресурсов, ассигнований и припасов.

К Китаю следует относиться как к союзнику, и поэтому следует попросить предоставить миссии часть войск, которые действовали бы в Харбине.

Кроме того, поскольку миссия должна выглядеть вдохновленной желанием привлечь к сотрудничеству и поддержке сил союзников российскими элементами в Сибири, верными делу Антанты, следует также попросить их о выделении и присоединении российских военных.

Как известно Вашему превосходительству, на последней Парижской конференции внимание союзников уже было обращено на желательность некоторых совместных действий, направленных на защиту, по возможности, Сибири от максималистской заразы, на обеспечение использования Транссиба и российских железных дорог Юга России в интересах союзников и на изоляцию Владивостока, если еще не слишком поздно, в целях защиты запасов всех видов, которые там хранятся. Это дало бы шанс предотвратить немецкое влияние, которое в случае реализации идеи сепаратного мира может возобладать на Севере России, начиная с закрепления немцев во Владивостоке и заканчивая огромным ущербом для всего положения союзников в этом регионе.

По поручению моего правительства имею честь довести этот план до сведения Вашего превосходительства и высказать, какое большое значение он имел бы в случае согласия, содействия и немедленного осуществления».

Министр иностранных дел Франции позже объяснил послу Соединенных Штатов в Париже Шарпу, что эта нота была вызвана новостями об убийстве трех французских граждан в Иркутске (несколько дней спустя сотрудник аппарата министра иностранных дел сказал американцу об убийстве в Петрограде шестерых французов). При отсутствии доказательств обоих фактов все это может быть воспринято как еще одно проявление дезинформационного потока, которому, по-видимому, систематически подвергалась набережная Орсе.

16 января Жюссеран получил ответ американского правительства. Американское правительство, по словам Лансинга, не преминуло рассмотреть французский план. Он процитировал недавние сообщения из Харбина как указание на то, что ситуация в Иркутске (по состоянию на 9 января) спокойна, иностранные граждане находятся под надежной защитой своих консульств, а предыдущая информация сильно преувеличивала реальную опасность.

Лансинг закончил следующими словами:

«Американское правительство склонно полагать, что военная миссия в предлагаемом виде не соответствует положению дел в Сибири в настоящее время и, скорее всего, оскорбила бы тех россиян, которые сейчас симпатизируют целям и желаниям Соединенных Штатов и их соратников, что могло бы привести к объединению против них всех группировок в Сибири. Поэтому американское правительство сожалеет, что не в состоянии оказать поддержку предложений, изложенных в ноте Вашего превосходительства» (из ноты Лансинга французскому послу № 2043 от 16 января 1918 г.). В рабочем дневнике Лансинга указано, что 14 и 15 января он трижды обсуждал этот вопрос с Брекинриджем Лонгом и с Уилхэмсом (начальником Дальневосточного отдела Госдепартамента). Между тем нигде нет информации, что между получением французской ноты и отправкой ответа госсекретарь обсуждал этот вопрос с Вильсоном. Однако такой ответ должен был согласовываться с президентом (если он только не готовил его сам).

Французское предложение о совместной интервенции, последовавшее за аналогичными британскими призывами, побудило японское правительство еще более открыто и решительно заявить о своем желании, чтобы Японии было разрешено действовать в одиночку. Следует напомнить, что японское правительство уже указывало на это в своем секретном обращении к президенту в самом конце 1917 года и несколько раз в частном порядке доводило свою позицию до сведения французов и британцев. Теперь же, очевидно встревоженный новым предложением о совместном вмешательстве, содержащемся во французской ноте, министр иностранных дел Японии не только подтвердил эту позицию французскому послу, заявив, что японцы хотели бы, чтобы им разрешили «справиться с ситуацией, отправив исключительно свои собственные военные суда, без сотрудничества других правительств», но также сделал аналогичное заявление Моррису в Токио. «Япония, – сказал Мотоно Моррису, – не будет возражать против присутствия „Бруклина“ во Владивостоке, но… если условия… потребуют оккупации города, а также линий КВЖД и Амурской ЖД, мы просим, чтобы это поручение было предоставлено только ей одной». В заключение Мотоно добавил, что японская сторона очень довольна заявлениями Соединенных Штатов против предложений о совместной интервенции.

Телеграмма Морриса, сообщающая об этом разговоре, была, конечно, отправлена президенту, который счел предложение Японии, как он отметил в записке Лансингу, «очень важным из возможных предстоящих событий. Тот факт, что японцы направляют во Владивосток более крупные военно-морские силы, чем они поначалу заставили нас ожидать, производит на меня неприятное впечатление, особенно в свете последней телеграммы Морриса. Мне кажется очевидным, в вашем ответе следует очень четко показать, что нам следует относиться к военным действиям в этом районе с явным неодобрением» («Документы Лансинга», Записка президента Вильсона госсекретарю Лансингу от 20 января 1918 г.).

Госсекретарь в то время был болен и не выходил из дома. Президент в отсутствие Лансинга дополнительно обсудил этот вопрос с командующим флотом Джозефусом Дэниелсом. Не будучи уверенным, что именно нужно предпринять, Вильсон предложил Дэниелсу собраться вместе с Полком и выработать какие-то действия. Посовещавшись, они пришли к выводу, что следует попросить японцев ограничиться присутствием во Владивостоке одного судна. Итогом этой встречи стала подготовка Полком телеграммы для Морриса, которая после одобрения Лансингом и президентом 20 января ушла в Токио. Представляя проект этого послания президенту, Полк назвал ситуацию «очень деликатной, но открывающей серьезные возможности». Он выступал за то, чтобы «тактично разъяснить» японцам позицию Соединенных Штатов: они «могли бы приступить к высадке вооруженных сил во Владивостоке, но при условии, что такой шаг получит наше одобрение» (Национальный архив, файл Государственного департамента 861.00/997-998, Письмо Полка Вильсону от 18 января 1918 г.).

В этой телеграмме Госдепартамент просил Морриса сообщить японскому руководству следующее: что «Американское правительство… прекрасно понимает, что общие интересы всех держав, находящихся в состоянии войны с Германией, требуют от них сочувствия к русскому народу в его нынешней несчастной борьбе, и любое движение, направленное на оккупацию российской территории, сразу же будет истолковано как враждебное России, что, вероятно, объединит все группировки россиян против нас, тем самым помогая немецкой пропаганде. Американское правительство верит, что императорское правительство Японии разделит это убеждение и надеется, что никакое досадное происшествие не сделает необходимой оккупацию Владивостока иностранными силами. Получаемая информация указывает на спокойствие ситуации и не вызывает тревоги. По мнению американского правительства, присутствие в гавани Владивостока более чем одного японского военного судна в настоящее время, вероятно, будет неправильно истолковано и создаст чувство недоверия относительно целей союзных правительств, которых Япония желает не больше, чем Соединенные Штаты» (из телеграммы Моррису от 20 января 1918 г., 18:00).

По-видимому, нет никаких записей о какой-либо реакции Японии или ее ответе на это сообщение. Через день или два после отправки телеграммы Полка посетил Фессенден Мезерв, бывший представитель «Нэйшнл Сити-банка» в Москве, который, будучи проездом из России в Штаты, посетил Мотоно, когда проездом останавливался в Японии. Мотоно попросил его передать президенту, что он, Мотоно, надеется, что правительство Соединенных Штатов «…не стало бы посылать войска во Владивосток или Харбин с целью поддержания порядка, поскольку любое подобное движение создало бы очень неблагоприятное впечатление в Японии». Другими словами, Мотоно снова попросил, чтобы сохранение порядка в Сибири «было полностью возложено на японцев».

Эту информацию Полк также передал президенту, подняв одновременно вопрос о том, требует ли она какого-либо дальнейшего информирования японского правительства. На данный момент президент думал, что этого делать не стоит, но надеялся, что Моррис вскоре сможет пролить больше света на намерения японцев. «Не думаю, что будет безопасным или даже мудрым шагом оставлять у японского правительства какие-либо сомнения относительно нашей позиции на этот счет», – заметил Вильсон Полку.

После отправки текста ответа японцам представителям Америки в Париже и Лондоне было предложено ознакомить правительства соответствующих стран с его содержанием (Международные отношения в России, 1918. Т. 11, Парижская телеграмма № 3086 от 23 января 1918 г., 23:00). Министр иностранных дел Франции Пишон выразил уважение к американской точке зрения и указал, что французское правительство не будет продолжать настаивать. Британцев же, судя по всему, продолжали разрывать противоречия, и они пребывали в нерешительности. Бальфур, находящийся под сильным давлением двух противоположных влияний, выразил свое личное согласие с позицией Соединенных Штатов, но при этом добавил, что события могут в любой момент «создать иную ситуацию».

Так завершился процесс, который можно рассматривать как первый раунд обмена мнениями между заинтересованными державами в отношении ситуации, сложившейся в Восточной Сибири в результате захвата власти большевиками в Петрограде. Важно, что эти события развивались примерно до начала решающей фазы переговоров в Брест-Литовске в конце января. Прежде чем мы оставим эту тему, было бы неплохо рассмотреть ситуацию, как она развивалась до этого момента.

Итак, несмотря на то что к середине января большевики еще не завершили полный захват власти ни в Харбине, ни во Владивостоке, а между большевиками и немцами еще не было достигнуто никакого окончательного соглашения о сепаратном мире, французы и британцы воспользовались случаем и в течение нескольких недель сразу после Октябрьской революции стали предлагать интервенцию (в той или иной форме) на Дальнем Востоке. Британцы сначала (чувствуется, что довольно небрежно) предложили высадку объединенных сил союзников, в основном японских, но с включением британских и американских подразделений, во Владивостоке с целью защиты накопленных там военных запасов. Когда ответ на эти предложения высветил некоторую серьезность японских планов и расчетов в отношении Сибири, а также опасность американо-японского конфликта, вытекающего из любого поспешного шага, они сделали заметный ход назад от своего первоначального предложения. Это отступление, как становится ясно, было сделано только ради того, чтобы иметь возможность с большей тщательностью и осторожностью изучить возможности соглашений между союзными державами. Растущий интерес британцев к антибольшевистским силам на юго-востоке России (особенно после самоубийства Каледина и краха сопротивления донских казаков) был вызван желанием тотального контроля над Транссибом. По мере того как январь подходил к концу, становилось все более очевидным, что они начинают интенсивно заниматься ситуацией в Сибири, а январские предложения не получили поддержки.

Я далеко не последний из тех, от кого британцы слышали подобное мнение.

Французы пошли гораздо дальше британцев и предложили полномасштабную совместную военную интервенцию в сердце Сибири. Они сделали это на фоне неадекватной и частично неверной информации, очевидно почти не задумываясь о последствиях. Без особых возражений французы «проглотили» отказ от этого предложения другими союзниками, оставаясь неразборчивыми сторонниками любых форм действий союзников в Сибири, которые предположительно могли бы создать трудности для немцев.

Японцы ясно дали понять другим союзникам, что выступают против любого совместного предприятия, и хотели, чтобы им позволили справиться с ситуацией в одиночку. Они устроили демонстрацию военно-морской мощи в гавани Владивостока и провели подготовку к высадке войск, тем не менее воздерживаясь от каких-либо насильственных действий и явно боясь без необходимости этими действиями спровоцировать Соединенные Штаты к принятию каких-то собственных односторонних мер. В отсутствие согласия американцев на самостоятельные действия у японцев вообще не было необходимости предпринимать какие-либо немедленные действия, поскольку ситуация в Сибири и так все еще развивалась в их пользу.

Преодолевая внутренние разногласия и опасения, они продолжали, таким образом, ожидать какого-нибудь соглашения, которое защитило бы их от независимых действий Америки и в то же время давало полную свободу действий, чтобы использовать развивающуюся ситуацию своими собственными усилиями, в свете национальных интересов.

Правительство Соединенных Штатов, со своей стороны, прямо и недвусмысленно отвергло все предложения, касающиеся какой-либо формы иностранного вмешательства в Сибирь. Причиной такой позиции был страх вызвать антагонизм у русского народа.

Эта точка зрения была абсолютно искренней, насколько было возможно, и полностью совпала с решительным неприятием полковником Хаусом «отношения к России как к врагу».

Это соответствовало твердому убеждению Лансинга в том, что «российский народ суверенен и имеет право определять свою собственную внутреннюю организацию без вмешательства или влияния со стороны других наций».

Это согласовывалось с настояниями президента Вильсона о том, что России следует предоставить «независимое определение ее собственного политического развития и национальной политики» и она должна получить «разумное и бескорыстное сочувствие» союзников. Ни одно из имеющихся письменных свидетельств на текущую дату описываемых событий не указывает на то, что со стороны американских государственных деятелей был задействован какой-либо иной мотив.

Существует только одно разумное предположение, вкупе с более поздней историей подхода Соединенных Штатов к российской проблеме. Оно позволяет предположить, что имелись опасения, связанные с живым недоверием к японским мотивам и с ощущением, что, как только японцы каким-либо образом утвердятся в Сибири, будет нелегко заставить их уйти.

Глава 16. Инцидент с Диаманди

Это ужасно! Из среды живых людей попасть в общество трупов, дышать трупным запахом… это нечто нестерпимое.

В.И. Ленин. «Люди с того света», 19 января 1918 года

Дело Калпашникова, описанное в главе 10, было не единственным случаем, когда позиция Румынии, как члена Антанты, пусть на короткое время, но яростно вклинилась в модель раннего развития советско-американских отношений.

Когда 9 января 1918 года в Брест-Литовске возобновились советско-германские переговоры, неизбежно возник вопрос об отношении к ним Румынии. 2 декабря 1917-го при первичном предложении большевиков о перемирии парламентарии не смогли выступить от имени Юго-Западного фронта, где их влияние было относительно слабым. На этом фронте судьбы российской и румынской армий тесно ассоциировались с тяжелым прошлым для обеих сторон. Прежде всего оно связывалось с совместным присутствием обеих армий на молдавской территории, куда после падения Бухареста удалились румынский двор и правительство. Сразу же после заключения советско-германского перемирия на тот шаг пошли и румыны, так как дальнейшее сопротивление не имело смысла. 6 декабря российские и румынские парламентарии совместно поставили об этом в известность представителей Центральных держав, и 12 декабря перемирие было заключено. Британский историк Гарольд Темперли, редактор «Истории Мирной Парижской конференции» (Лондон, 1920), указывал на дату 17 декабря. Отсюда следует любопытный вывод о нехватке прямых исторических записей, касающихся этих событий.

Примерно в это же время рядовым составом российских войск в Молдавии начали овладевать те же деморализация и недовольство, которые разлагали российские армии в других местах вдоль всей линии соприкосновения. Этому процессу, конечно, интенсивно способствовали агитаторы, подосланные большевиками. Результатом подобной «агитационной работы» стало быстрое превращение русских частей из разрозненных формирований в беспорядочные мародерствующие орды.

Эта ситуация, естественно, представляла самую серьезную опасность для румын, на территории которой это происходило. Невыносимым было не только тотальное мародерство в стране, и без того отчаянно борющейся с голодом и болезнями, но и моральный дух румынских войск, явно находящийся под угрозой. Пока что недовольство в румынских частях не проявлялось слишком сильно, однако размещение в непосредственной близости от российских войск, где политическая агитация была направлена на них не в меньшей степени, чем на русских, катастрофически подрывала дисциплину и легко становилась заразительной. Русский командующий, генерал Д.Г. Щербачев, оказался не в состоянии управлять своими войсками без посторонней помощи. Их поведение представляло опасность не только для него, но и для всего офицерского корпуса в целом. У него не было выбора, кроме принятия помощи от румын в разоружении своих мятежных подразделений и изгнании их на сопредельную российскую территорию. Эта операция была проведена без особых трудностей во второй половине декабря относительно дисциплинированными румынскими силами.

Известия об этих событиях, без сомнения окрашенные буйными эмоциями местных коммунистов и врожденной склонностью русских к огульному преувеличению в политических вопросах, вызвали в Петрограде пылкую реакцию – частично гневную, частично встревоженную. 1 января 1918 года газеты опубликовали сенсационные сообщения о злодеяниях румын, включая утверждение о том, что они заманили членов Революционно-военного комитета Юго-Западного фронта в свой штаб в Яссах и попытались казнить, чему помешало лишь возмущенное заступничество одного из русских казачьих подразделений. Троцкий сразу же выступил с пламенным публичным заявлением, призвав полномочного посланника Румынии в Петрограде графа Константина Диаманди сообщить советскому правительству в течение дня все, что ему было известно об этих событиях, и разъяснить, какие шаги предпринимаются по наказанию «преступных элементов в румынском офицерском корпусе, осмелившихся поднять руку на русскую революцию». Далее он предупредил румынскую миссию, что «они» – то есть советские лидеры – являются защитниками не только русских, но и румынских революционеров. По словам Троцкого, каждый румынский солдат, рабочий и крестьянин будет пользоваться поддержкой советского режима в борьбе с румынской «бюрократией». Диаманди было предписано проинформировать свое правительство, что советский режим не отступит от принятия самых суровых мер против румынских заговорщиков, «соратников Каледина, Щербачева и Рады независимо от того, насколько высокое положение они занимали» (Правда. 1918. № 218. 1 января).

Публикуя это заявление, «Правда» сопроводила его зловещим уведомлением о том, что румынский посланник дал советскому наркому иностранных дел определенные разъяснения по этому вопросу, но они не были сочтены удовлетворительными. В первые дни января в советской прессе появилось несколько других статей на ту же тему, и все они указывали на растущий гнев большевистских властей по поводу действий Румынии. 13 января в Смольный поступили новые сообщения, указывающие на то, что румыны продолжают разоружать и изгонять недовольные российские подразделения и арестовывать коммунистических организаторов и агитаторов среди военнослужащих. После этого в Смольном было решено, что пришло время довести дело до конца, предъявив ультиматум румынскому правительству и арестовав членов румынской дипломатической миссии в Петрограде для содержания в качестве заложников. Есть некоторые свидетельства, что затем, уже из Брест-Литовска, Троцкий в своих контактах со Смольным настаивал на принятии указанных мер против румынской миссии, что привело к появлению позже бездоказательных инсинуаций о том, что эти антирумынские шаги были приняты под германским давлением со стороны немцев. На тот момент румынское правительство проявляло тенденцию к поощрению Рады и Каледина, что было еще более опасно для советского режима.

Троцкий явно хотел предпринять какие-то резкие и драматические действия, чтобы помешать румынским целям и укрепить советский престиж в этой области.

Диаманди был заранее предупрежден об этом решении капитаном французской военной миссии Жаком Садулем[53], у которого были отличные связи в Смольном. Последовавшее за предыдущими угрозами Троцкого предупреждение едва ли могло стать для него неожиданностью. Диаманди поделился обстоятельствами своего бедственного положения со своим другом, французским послом Джозефом Нулансом, который был его гостем в тот день (13 января) на ланче. Француз, по-видимому, по какой-то причине не был посвящен в этот вопрос своим собственным подчиненным Садулем. Поняв, что нельзя терять время, Нуланс тут же принял от Диаманди на хранение ряд секретных документов. Однако даже шаткое положение дел не помешало обоим закончить ланч, и французский посол покинул румынское представительство уже под вечер. Советские агенты тактично дождались ухода гостя, прежде чем приступить к своей неприятной задаче. Нуланс не пробыл дома и часа, когда получил известие, что граф Диаманди вместе с четырьмя ближайшими подчиненными взят под стражу и препровожден в мрачную Петропавловку.

Француз немедленно уведомил Фрэнсиса, который после отставки британского посла стал главой всего иностранного дипломатического корпуса Петрограда (отозванный Бьюкенен, больной и разочарованный, покинул Петроград 6 января, а Фрэнсис, будучи послом с самым продолжительным сроком пребывания в Петрограде, сменил Бьюкенена на посту дуайена).

Получив сообщение от Нуланса об аресте Диаманди, Фрэнсис немедленно принял меры по созыву всего дипломатического корпуса в американском посольстве на следующее утро для рассмотрения ситуации. Легко понять озабоченность, с которой другие дипломаты, и особенно представители Антанты, рассматривали арест Диаманди. Все предыдущие недели они и так испытывали серьезную озабоченность по поводу собственной безопасности – не более чем сам Фрэнсис. Создалось общее мнение, что если в случае Диаманди не будет занята твердая позиция, маловероятно, что большевистские власти будут долго уважать личности других дипломатических представителей, а представителей союзников – в первую очередь. Встретившись в американском посольстве следующим утром, дипломаты составили совместную ноту протеста советскому правительству. Сначала в этой ноте было предложено указать, что если Диаманди не будет немедленно освобожден, послы сразу попросят свои правительства об отзыве, однако такая ультимативность в конце концов была снята по настоянию Фрэнсиса. Последний знал (как объясняет Сиссон в своих мемуарах), что «президент не хотел, чтобы в это время Соединенные Штаты разрывали отношения с Россией». После составления ноты Фрэнсис отправил в Смольный просьбу об аудиенции всего дипломатического корпуса у Ленина в 16:00. Пока шло совещание у Фрэнсиса, без ведома большинства послов незаменимый Гумберг уже вовсю «смазывал колеса» в Смольном. Действуя, по словам Сиссона, с ведома и согласия Фрэнсиса, Гумберг передал Ленину, что «…если бы он хотел сделать Россию беспомощной перед Германией и развалить свою собственную партию, то было бы достаточно оставить преступника в тюрьме, но если он питает надежды на будущее, лучшей практической политикой стало бы освобождение Диаманди».

По словам Фрэнсиса, известие о предстоящем прибытии дипломатического корпуса вызвало в Смольном определенный испуг: в конце концов, по сути, это был первый советский дипломатический прием. Некоторые лидеры чувствовали, что потрепанный и запущенный кабинет Ленина не слишком подходит для этой процедуры, и предложили быстро расстелить в нем новые ковры и заменить мебель. Ленин отверг это предложение, но все же пошел на некоторые уступки: для удобства послов были предоставлены стулья.

Атмосфера этого визита хорошо запечатлена в рассказе французского посла Нуленса о прибытии дипломатического корпуса в огромное здание на берегу Невы, в просторных залах которого в течение стольких лет проходили торжественные мероприятия самой отборной и аристократической женской школы России:

«Я никогда не забуду состояние неописуемого беспорядка, в котором теперь оказались входы в здание, еще недавно бывшее аристократическим. Военно-походное снаряжение, котелки с супом, которым по-братски делились красногвардейцы и народные комиссары, деревянные миски, покрытые жиром, были перемешаны с пушками, пулеметами и винтовками. Одно оружие было аккуратно сложено, другое прислонено к стенам, третье просто валялось на полу среди всевозможного мусора. Никакие документы не могли бы лучше подтвердить жестокий и беспорядочный характер революции. Все коридоры и многочисленные комнаты, через которые нам пришлось пройти, чтобы добраться до Ленина, представляли похожее зрелище. По углам дортуаров, где еще совсем недавно элегантно обитали дочери высшей аристократии, теперь были беспорядочно разбросаны револьверы и патроны.

Здание оказалось огромным. Нам пришлось пройти через целый ряд залов, прежде чем в конце коридора, в тени дверного проема, появился маленький человечек с огромной головой и раскосыми глазами татарина: это был Ленин. Его властное лицо действительно выдавало гения, но приплюснутый нос, а также рот и подбородок придавали ему тревожный вид варвара. На этом лице, наглухо закрытом от эмоций, отражались неумолимая суровость диктатора и суверенное презрение к человечеству. Когда он увидел нас, стереотипная улыбка, расслабившая черты, выдала удовлетворение. Было видно его торжество при мысли о встрече с этими послами, которые до этого времени вообще отказывались иметь с большевиками что-либо общее, а теперь пришли не только протестовать, но и просить.

Мы вошли в довольно узкую комнату. Стулья для членов дипломатического корпуса… были расставлены лицом к столу, за которым сидел Ленин, а слева от него заместитель наркома иностранных дел Залкинд, доктор наук Алжирского факультета.»

Если мы можем верить официальному советскому отчету о встрече, Ленин и Залкинд не были единственными советскими официальными лицами. Здесь присутствовал и третий, не принимающий участия в разговоре. Похоже, никто из дипломатов его даже не заметил – Сталин, для которого это тоже была первая встреча с представителями западного мира. Можно себе представить, с каким интересом Сталин, привлеченный к Ленину отношениями, в которых восхищение соперничало с сознанием неполноценности и жгучей восточной завистью, следил за ходом этой первой встречи своего кумира, великого коммунистического вождя, и представителей ненавистного буржуазного мира. Невольно возникает вопрос, насколько поведение Сталина в его более поздних встречах с государственными деятелями и представителями западных держав выстраивалось по образцу сардонической сдержанности, с которой Ленин в этот первый раз маскировал презрение и отвращение, с которыми он относился к своим дипломатическим посетителям.

Рассказ французского посла продолжался:

«У нас сложилось впечатление, что перегородка за спиной Ленина была ненастоящей, а просто фальшивым фасадом, за которым могли находиться чьи-то уши, что было бы неудивительно, учитывая порядки советской системы, в которой каждый шпионил за всеми остальными, и даже высшие руководители контролировались тайными агентами органов безопасности».

(Посол, как это иногда случалось с более поздними западными посланниками, несколько переоценил зловещую сущность задней перегородки. Она всегда находилась на этом месте, а за ней не было ничего более угрожающего, нежели секретарь и телефонистка.)

«Ленин сразу пояснил, что, хотя он немного и понимает по-английски, ему трудно на нем разговаривать, и разговор продолжился на французском языке. В общем, все прошло без особых неприятностей. Фрэнсис, используя своего секретаря посольства мистера Фелпса в качестве переводчика, выступил с кратким вступительным заявлением и представил совместную письменную ноту дипломатического корпуса. Ленин объяснил причины ареста Диаманди, обосновав это действиями румынского правительства против российской армии. Затем выступил посол Франции, утверждая, что арест министра-посланника Румынии был неоправданным, независимо от разногласий между правительствами. Бельгийский министр, будучи социалистом по бельгийским понятиям, попытался укрепить взгляды своих американских и французских коллег, но преуспел лишь в том, что вызвал неожиданно бурную реакцию со стороны Залкинда. Последний, что характерно, не проявлял ничего, кроме вежливости, по отношению к тем представителям буржуазии, которые не претендовали на симпатии левых, но не мог сдержаться, когда на противоположной стороне появился убежденный социалист, особенно тот, кто часто раздражал его вопросами о бельгийских инвестициях в российские трамвайные компании.

Ближе к концу беседы сербский министр, который по ходу заседания сдерживался с возрастающим трудом, наконец потерял дипломатическую выдержку. Резко поднявшись с места, он разразился целой тирадой обвинений против Ленина и его большевистских соратников, обвинив их в том, что они бандиты и позорят славянскую расу, а закончил заявлением о своей готовности плюнуть им в лицо. Остальные дипломаты, шокированные вспышкой гнева, попытались обуздать своего буйного коллегу, однако Ленин, следивший за сербом с невозмутимой, ироничной улыбкой, призвал остальных расслабиться и оставить его в покое, заметив: „Мы тоже предпочитаем грубые выражения языку дипломатии“.

Ленин закончил разговор обещанием довести жалобу корпуса до сведения Совета народных комиссаров. Затем, продолжая загадочно улыбаться, он пожал руку каждому дипломату на прощание, проводив до коридора. Позже тем же вечером он с иронией заметил Садулю, что все еще потрясен опытом встречи с таким большим количеством высшего общества одновременно и сожалеет, что послы, „проявившие такую похвальную инициативу, когда дело дошло до защиты привилегий их достопочтенного братства, не проявляют подобной деятельности, когда речь заходит об интересах их правительств или крови их солдат“» (Садуль Ж. Заметки о большевистской революции. Париж, 1920).

Пять дней спустя, в связи с заседанием Учредительного собрания, Ленин написал красноречивое маленькое эссе, в котором выразил свое отвращение к кратким контактам с буржуазным миром, которые от него потребовались, чтобы выступить на этом собрании. Читая это, задаешься вопросом, действительно ли Ленин имел в виду только Учредительное собрание и, соответственно, российскую буржуазию, или же он вспоминал о своей недавней встрече с дипломатами по делу Диаманди. Он начал с латинской цитаты: «Я потерял день, и напрасно, друзья мои, – и продолжил дальше: – После живой, настоящей, советской работы, среди рабочих и крестьян, которые заняты делом, рубкой леса и корчеванием пней помещичьей и капиталистической эксплуатации, – вдруг пришлось перенестись в „чужой мир“, к каким-то пришельцам с того света, из лагеря буржуазии и ее вольных и невольных, сознательных и бессознательных поборников, прихлебателей, слуг и защитников. Из мира борьбы трудящихся масс, и их советской организации, против эксплуататоров – в мир сладеньких фраз, прилизанных, пустейших декламаций, посулов и посулов, основанных по-прежнему на соглашательстве с капиталистами. Это ужасно! Из среды живых людей попасть в общество трупов, дышать трупным запахом… это нечто нестерпимое» (Ленин В.И. Люди с того света. 6 (19) января 1918 г., опубл. 21 января 1926 г.).

После того как дипломаты покинули Смольный, события приняли любопытный оборот. Заседание Совета народных комиссаров, по-видимому, было назначено на восемь часов вечера. В промежутке между встречей с дипломатами и заседанием СНК, очевидно, состоялись дальнейшие консультации между Смольным, с одной стороны, и Гумбергом с Робинсом (или без него) – с другой. В какой-то момент ближе к вечеру Робинс и Гумберг посетили Фрэнсиса и обсудили с ним возможность оказания им давления на румынское правительство, чтобы оно уступило советским пожеланиям в молдавском конфликте. Эта идея, очевидно, в тот день активно обсуждалась среди высокопоставленных американцев. Джадсон телеграфировал военному министерству в течение дня, сообщая обстоятельства инцидента с Диаманди и добавляя: «Если нынешний инцидент не окажется фатальным для всех отношений, я призываю в качестве меры чрезвычайной военной важности оказать давление союзников на все заинтересованные стороны, включая Украину и Румынию, чтобы они приняли modus vivendi с большевиками для спасения от голода российские войска.» (телеграмма № 177 от 14 января 1918 г.). Дневник Джадсона указывает, что на следующий день он официально запросил разрешения посла на осуществление личного посредничества между большевиками и румынами, включая предварительную беседу с Троцким, а затем личный визит на румынский фронт. Эти отрывки предполагают, что кто-то дал Джадсону очень красочную и сильно пробольшевистскую картину источников трудностей между румынами и недовольными русскими войсками на Юго-Западном фронте.

На Фрэнсиса эти предложения произвели благоприятное впечатление: «…Замечу, что, если большевики освободят Диаманди, я рассмотрю свои возможности по улучшению отношений между румынским и советским правительствами. Я слышал, что румынские солдаты убивали советских в большом количестве, потому что некоторые из них забирали имущество, которое им не принадлежало, и нападали на женщин. Я собирался посоветовать румынам не убивать советских солдат (этот разговор был конфиденциальным), не отправлял никаких сообщений и не намеревался разговаривать с большевиками» (из отрывка на отдельном листе, включенного в рукописный текст «Мемуаров Фрэнсиса», но опущенного из опубликованной версии).

Узнав о направлении мыслей посла, Робинс и Гумберг снова исчезли. Поздно вечером того же дня французский и американский послы были неофициально уведомлены Смольным о том, что принято принципиальное решение об освобождении Диаманди.

На следующее утро «Правда» напечатала два важных сообщения по румынскому делу. Первым был ультиматум советского правительства правительству Румынии с требованием освобождения членов Революционного комитета 194-го полка 49-й дивизии, предположительно арестованных и удерживаемых румынским правительством, наказания тех, кто произвел арест и гарантий от попыток повторения действий подобного рода. Румынскому правительству давалось 24 часа на выполнение этих условий. В противном случае советское правительство обещало принять «самые энергичные меры военного характера».

Вслед за этим ультиматумом «Правда» опубликовала длинное официальное заявление об аресте Диаманди с описанием переговоров предыдущего дня. Сообщалось, что заседание СНК состоялось в 8 часов вечера. Его участники пришли к выводу, что арест был оправданным и правильным, но тем не менее было принято решение освободить министра-посланника. Предвосхищая закономерный вопрос «почему», газета отвечала: «Поскольку цель ареста уже была достигнута». В объяснение этого последнего утверждения следовал удивительный пассаж: «…Непосредственно перед заседанием СНК в 7 часов 40 минут вечера из надежного источника было получено следующее телефонное сообщение, записанное товарищем Залкиндом: „Американский посол заверяет нас, что сразу же после освобождения Диаманди он отправится к последнему и заявит ему протест против нападения румын на советские войска и сделает соответствующее заявление российскому правительству через американского представителя в Румынии. Он рассматривает арест Диаманди как официальное выражение протеста со стороны российского правительства против действий румынского командования…“»

В заключение официального заявления указывалось, что, поскольку арест теперь достиг своей цели (то есть вынудил Соединенные Штаты вступиться за румын от имени советской России) и поскольку теперь стало возможным «…поставить румынского министра под выгодное влияние других посланников. было принято решение освободить его, уведомив о том, что меры по освобождению российских солдат, арестованных румынами, должны быть приняты в течение трех дней» («Правда» (вечерний выпуск № 1) от 15 января 1918 г.).

Таким образом, освобождение румынского министра было официально основано на предполагаемом заверении американского посла в том, что правительство Соединенных Штатов вмешается в пользу советского правительства в сложной ситуации, сложившейся между румынским правительством и недовольными российскими войсками в Молдавии. Советская власть «сохранила лицо», а освобождение Диаманди было обставлено как побочный продукт советского дипломатического триумфа, а не как уступка требованиям дипломатического корпуса.

Не может быть никаких сомнений относительно происхождения этого любопытного «телефонного сообщения, записанного Залкиндом». В опубликованных мемуарах Фрэнсис писал: «…Я не посылал Залкинду никакого заявления и никого не уполномочивал делать за меня какие-либо заявления по телефону или иным способом. Лишь некоторое время спустя я узнал, что стояло за этим действием…» В своих неопубликованных записях посол был более конкретен: «…либо Робинс, либо Гумберг подсказали большевикам подходящее основание для официального оправдания освобождения Диаманди».

Публикация подобного материала в «Правде», конечно, сильно смутила Фрэнсиса, а сам Диаманди, естественно, был возмущен. Фрэнсису пришлось написать ему успокаивающее письмо, объяснив произошедшее: «…У меня не было никаких прямых или косвенных сообщений на этот счет, и я сам не посылал никаких сообщений кому-либо, связанных с советским правительством, ни по поводу вашего ареста, ни по поводу освобождения». По какой-то причине посол, похоже, никогда не сообщал об этой фазе инцидента в Государственный департамент; Сиссон также игнорировал ее в своих мемуарах. Возможно, всем было немного стыдно.

Новый сепаратистский режим в российской Бессарабии, первоначально считавшийся симпатизирующим Советам, теперь был уговорен румынами разделить с ними свою судьбу и фактически связать эту область с Румынией. Румыны, по «приглашению» этого нового образования и по соглашению с российским командующим генералом Щербачевым, приступили к оккупации Бессарабии, одновременно поставляя ей продовольствие, в котором она остро нуждались. Если раньше существовала хоть какая-то надежда на преодоление разногласий между румынским правительством и советскими лидерами, то теперь уже было слишком поздно. Перед лицом новой ситуации советское правительство добилось лишь разрыва отношений с Румынией, о чем Совет народных комиссаров объявил 26 января. В том же заявлении было отдано распоряжение об окончательной депортации Диаманди и экспроприации румынского золотого запаса в Москве, который должен был быть сохранен для последующей передачи в руки румынского народа. В тот же день хранилище было фактически захвачено и опечатано.

Диаманди был освобожден из Петропавловской крепости 15 января. На этом событии присутствовал посол Франции, принявший участие в длительных и ожесточенных спорах Диаманди с комендантом, предшествовавших окончательному освобождению. После этого румынский посланник несколько дней оставался гостем посла на территории французского посольства.

Днем 28 января к Диаманди внезапно обратились с требованием покинуть Петроград в течение десяти часов. Возмущенный министр-посланник попросил Фрэнсиса вмешаться в ситуацию и договориться на более длительный период отсрочки. Фрэнсис послал Робинса к Залкинду от своего имени, но безрезультатно. В час ночи министра в сопровождении пятнадцати охранников его миссии отправили специальным поездом в Финляндию.

В своих мемуарах Сиссон изложил фантастическую историю о дальнейших приключениях Диаманди. В Финляндии, согласно этому рассказу, румын впервые оказался в затруднительном положении из-за Гражданской войны. В конце концов, он был вынужден оставить свою штатную охрану и отправиться дальше в одиночку, в сопровождении лишь советского комиссара Светлицкого, прикрепленного к нему в качестве охранника и протектора. Когда пара наконец достигла последней точки в Финляндии, Торнео, выяснилось, что накануне город неожиданно перешел к белофиннам. Таким образом, Диаманди и его советский «ангел-хранитель» по прибытии попали в руки белых финских властей, которые приступили к их обыску и были поражены, обнаружив у Светлицкого приказ, подписанный Троцким и адресованный местному красному комиссару, сбежавшему из Торнео днем раньше. Приказ предписывал «покончить» с Диаманди на границе. Вместо этого белофинны не без удовольствия расстреляли самого Светлицкого, а румынскому министру пришлось в одиночку добираться до Швеции и до свободы.

Глава 17. Учредительное собрание

Le Comite Central Executif a adopte le decret dissolvant I'Assemblee Constituante. Voila done evanouie la derniere grande illusion des Allies qui… persistaient a mettre tous leurs espoirs dans cette Assemblee[54].

Из письма Жака Садуля своему другу Альберу Тома[55], Петроград, 19 января 1918 года

Десять дней, последовавшие после ареста румынского министра 13 января, стали вторым периодом высокой напряженности в Петрограде. Первый, произошедший в середине декабря, непосредственно касался отношений России с западными державами и нашел свое отражение – насколько это касалось посольств союзников – в эпизодах, подобным делу Калпашникова. Кризис середины января, хотя и не лишенный угрожающего подтекста с точки зрения дипломатических миссий союзников, носил в основном внутриполитический характер и касался созыва 18 января первого и последнего демократически избранного парламентского органа России – Учредительного собрания.

Ни один другой эпизод не послужил более яркой иллюстрацией отчаянного характера большевистской воли к власти, чем судьба этой последней и трагической попытки их противников направить русскую революцию в русло западного парламентаризма. Когда в марте 1917 года произошла первая русская революция, один из основных пунктов политической программы первого Временного правительства относился к скорейшему созыву Учредительного собрания или «конституционного конвента», как его обычно называют в западном обиходе, для определения постоянной формы национального правления. Намерение провести Учредительное собрание соответствовало пожеланиям каждой крупной политической партии и фракции, действовавших в России в период правления Временного правительства. Этот принцип был заложен в самой основе слова «временное». Левые партии, включая большевиков, не только согласились с необходимостью проведения Учредительного собрания, но и требовали его – неоднократно и настойчиво.

К концу лета 1917 года Временное правительство, после ряда задержек, наконец приступило к фактической подготовке проведения собрания. Была назначена избирательная комиссия для организации выборов, которые должны были состояться с 25 по 30 ноября включительно. Осведомленность о сроках выборов и тревожное чувство, что их результаты могут неблагоприятно обернуться для большевиков (если только они не пройдут под большевистским контролем), по-видимому, были одними из факторов, заставивших большевистских лидеров выбрать именно начало ноября для захвата власти. Однако публично выдвигаемый аргумент сводился к тому, что до тех пор, пока Советы не захватят власть, не могло быть никакой гарантии, что Учредительное собрание будет проведено должным образом и честно. 1 ноября, менее чем за неделю до восстания, Ленин, выступая за переворот, написал: «Неужели трудно понять, что при власти в руках Советов Учредительное собрание обеспечено и его успех обеспечен? Это тысячи раз говорили большевики» (Ленин В.И. Письмо к товарищам[56]).

На следующий день Троцкий в публичной речи вновь подчеркнул эту линию. Буржуазия, по его словам, саботировала Учредительное собрание всеми средствами. Они даже были вполне способны решить это силой: буржуазные правительства проделывали такое и это в прошлом. «…Что еще остается сделать, так это обеспечить жизнь Учредительному собранию и дать ему возможность проводить свои решения в жизнь – и именно для этого нам нужны решительные революционные инструменты власти, которые могли бы представлять только Советы. Тот, кто подрывает Советы… подрывает Учредительное собрание» (из речи на Всероссийской конференции цеховых комитетов // Рабочий путь. 1917. № 42. 21 октября (3 ноября)).

В прокламации, выпущенной большевистским Революционно-военным комитетом утром в день революции, объявлялось, что Петроградский совет брал на себя ответственность за поддержание порядка в городе, оппоненты большевиков снова обвинялись в намерении сорвать Учредительное собрание, и читателю позволялось сделать собственный вывод, что в этом заключалась одна из опасностей, которая вызвала необходимость большевистского переворота. В объявлении об успешном захвате власти, переданном на следующий день по всей стране, РВК пообещал три вещи: новая советская власть немедленно предлагает справедливый мир, передает землю крестьянам и созывает Учредительное собрание.

Однако как только установление большевистской власти в Петрограде и Москве стало определенностью, отношение большевистских лидеров к Учредительному собранию начало меняться. До сих пор оно считалось некой формой перестраховки от установления какой-либо консервативной или умеренной диктатуры, способной подавить большевистскую фракцию, и призыв к его немедленному созыву был удобным средством подстрекательства и дискредитации Временного правительства, находящегося в тяжелом положении. Теперь же, когда власть фактически находилась в руках большевиков, собрание стало казаться потенциальной опасностью и помехой. В фактическом смысле оно сейчас не могло усилить власть партии, но вполне могло ее ослабить, особенно если бы поставило под сомнение законность Октябрьского восстания. Ленин, в частности, был полон опасений на этот счет. Он в самых мрачных выражениях предостерегал от проведения выборов и продолжения созыва собрания. Однако отсутствие полного согласия относительно курса, которым следует идти дальше, снизило политическое влияние большевиков, а единая коалиция фракций, собранная левыми эсерами в течение нескольких недель сразу после революции, еще больше ограничила свободу действий режима. Решение о проведении собрания еще более осложнялось тем фактом, что многие большевики считали, что успех партии в захвате власти на самом деле способствовал завоеванию политической поддержки большинства населения. Следовательно, они полагали, что можно смело выходить на выборы, особенно с учетом преимуществ, которыми пользовалась большевистская фракция благодаря своему контролю над Петроградом и Москвой. В конце концов было решено, что выборы следует разрешить, но отношение к ним большевиков отличалось крайней нервозностью и почти панической решимостью не допустить, чтобы процедура завершилась каким-либо выражением общественного мнения, способного ослабить их власть, уже захваченную силой оружия, или лишить ее совсем.

Избирательная комиссия, созданная Временным правительством, которой было поручено проведение выборов, отказалась признать законность захвата власти большевиками и продолжила подготовку в соответствии с инструкциями несуществующего Временного правительства. Эта процедура была воспринята большевистскими властями с большим опасением, но они решили серьезно не вмешиваться. Таким образом, выборы состоялись, как и планировалось, начиная с 25 ноября в подавляющем большинстве избирательных округов по всей стране. Они представляли собой первое озвучивание народной воли, когда-либо проводившееся в России по правилам, сопоставимым с теми, которые преобладают в западных парламентских системах. То, что они в целом проводились честно и относительно точно отражали чувства избирателей, по-видимому, не подвергалось серьезному сомнению историками революции.

Их результат для Ленина и его соратников оказался крайне неблагоприятным. Из общего числа 707 избранных депутатов 410 относились к эсерам и только 175 были большевиками. Даже с учетом того, что самые левые социал-революционеры откололись от собственной партии и присоединились к большевикам, их фракция по-прежнему пользовалась поддержкой менее трети населения. Как и следовало ожидать, они доказали свою силу в больших городах, где умеренные консерваторы оказались на втором месте, наступая большевикам на пятки, но крестьянство, безусловно, самая многочисленная часть населения, почти единодушно проголосовало за эсеров.

По мере подсчета результатов отношение большевиков к Учредительному собранию становилось все более тревожным, если не сказать – злобным. Тем не менее, разрешив выборы этого органа, им уже было трудно запретить его созыв.

После некоторых разногласий и колебаний высшее руководство партии приняло решение, что не следует запрещать первое заседание, на его пути должны быть брошены все возможные препятствия и оно должно быть поставлено перед выбором: либо узаконить захват власти большевиками и доверить верховную власть Всероссийскому съезду Советов, либо оказаться насильственно распущенным.

Эдуард Карр[57] в своей «Истории Советской России» (Нью-Йорк, 1950) дает следующий интересный комментарий: «У большевиков, хорошо разбирающихся в революционной истории, был жив в памяти прецедент французского Учредительного собрания в мае 1848-го, деятельность которого через три месяца после Февральской революции, по известному выражению из „Восемнадцатого брюмера“ Маркса, „урезала результаты революции до минимума“ и подготовила почву для расправы над рабочими Кавеньяком».

С этого времени в отношении членов избирательной комиссии и антибольшевистских депутатов собрания были применены все мыслимые средства преследования и запугивания. 6 декабря Урицкий (будущий 1-й председатель Петроградской ЧК) был назначен комиссаром над избирательной комиссией. Он появился в тот же день без предупреждения в комнате, где работала комиссия, – «обычный человек средних лет с короткими ногами, в пенсне с черной лентой и широких брюках. Не здороваясь с членами комиссии и демонстративно держа руки в карманах, он объявил, что комиссия может приступить к своей работе только в его присутствии и с его разрешения. Когда члены комиссии отказались признать его, они были сразу же арестованы и препровождены в переполненное помещение Смольного, где их продержали под охраной несколько дней» (Марк Вишняк[58]. Дань прошлому. Нью-Йорк, 1954).

Временное правительство запланировало открытие Учредительного собрания на 11 декабря, и приближение этой даты привело к первому кризису между советскими властями и небольшевистскими депутатами. К этому времени только примерно сорока пяти народным избранникам удалось добраться до Петрограда. Накануне советские власти по какой-то причине оставили избирательную комиссию, как таковую, на свободе. Но в то же время они, по сути, объявили вне закона Конституционно-демократическую партию и арестовали ряд ее членов, избранных депутатами. Это действие фактически устранило от дальнейшего участия в работе Учредительного собрания единственную важную умеренно-консервативную фракцию кадетов. С этого времени главная битва предстояла между двумя сильно левыми партиями: эсерами, у которых было большинство в собрании, и большевиками, которые контролировали городские улицы.

11 декабря небольшая группа депутатов-антибольшевиков, находившихся в то время на свободе в Петрограде, предприняла попытки организовать неофициальные встречи в Таврическом дворце, резиденции бывшей Думы, где должны были проводиться заседания. Эти усилия были сорваны советскими властями, которые заперли здание, поставили его под охрану и запретили дальнейшие встречи на том основании, что Учредительное собрание не может начинать работу до тех пор, пока в город не прибудет кворум в 400 депутатов. После этого заявления большевики назначили свою собственную дату проведения собрания, а именно 18 января. Это давало больше времени для их собственной подготовки.

Битва продолжалась. По мере того как все больше депутатов прибывало в Петроград, большевики не пренебрегали никакими шагами, чтобы донести до них опасность, которой они подвергнут себя, если осмелятся предпринять действия, не согласующиеся с целями большевиков. Интересные и подробные факты о действиях, предпринимаемых советскими властями для запугивания и обескураживания как членов избирательной комиссии, так и депутатов, можно найти в более ранней работе Вишняка «Всероссийское Учредительное собрание» (Париж, 1932) и в мемуарах В.М. Чернова[59] «Перед бурей» (Нью-Йорк, 1953).

26 декабря «Правда» опубликовала ряд «тезисов», подготовленных Лениным. В этой работе объяснение изменения политики большевиков в отношении Учредительного собрания убедило только тех, кто разделял веру в конечную правоту большевистского дела и считал, что это оправдывало неограниченную целесообразность. «Интересы этой революции, – писал Ленин, – стоят выше формальных прав Учредительного собрания… Единственным шансом на безболезненное разрешение кризиса является безоговорочное заявление Учредительного собрания о признании Советской власти. Вне этих условий кризис в связи с Учредительным собранием может быть разрешен только революционным путем, путем наиболее энергичных, быстрых, твердых и решительных революционных мер» (Ленин В.И. Тезисы об Учредительном собрании[60]).

В последующие три недели отношение режима к Учредительному собранию становилось все более мрачным и угрожающим. На 21 января 1918 года было назначено открытие Третьего Всероссийского съезда Советов, то есть проявилась очевидность намерения того, что, если Учредительное собрание все еще будет заседать и проявлять непокорность, авторитет съезда Советов будет использован в качестве соперничающей силы.

По мере приближения дня открытия собрания обеими сторонами были приняты военные меры, но, в то время как эти меры со стороны эсеров находились в «полуподпольном» статусе, были жалкими и в значительной степени бесполезными, меры, принятые большевиками, были продуманными и чрезвычайно эффективными. За два дня до заседания вокруг Таврического дворца началась установка пушек. С этого времени подготовка продолжалась со все возрастающей интенсивностью. Все войска в городе были приведены в полную готовность. Личному составу, не задействованному в патрулировании улиц, запретили покидать казармы. Подразделения моряков Балтийского флота и латышских стрелков (как наиболее радикальные и политически преданные большевикам) были привлечены для патрулирования Таврического дворца и прилегающей к нему территории. Большевистские агитаторы, которым было поручено довести эти подразделения до должного накала пролетарского негодования против депутатов-небольшевиков, умудрились проделать такую работу, что балтийских моряков и латышских стрелков вообще стало трудно контролировать. Волнение усилилось тем фактом, что вечером 15-го (на следующий день после встречи с дипломатическим корпусом по делу Диаманди) в Ленина стреляли, когда он ехал на машине по улицам Петрограда. Его спасло только присутствие духа швейцарского коммуниста Платтена, наклонившего голову Ленина и получившего пулю в собственную руку. Эта новость, появившаяся незадолго до начала работы Учредительного собрания, лишь увеличила склонность большевиков к применению насилия.

Накануне открытия собрания ЦИК еще раз напомнил, что «вся власть в Российской республике принадлежит Советам и советским учреждениям», и предупредил, что «…любая попытка со стороны любого лица или организации узурпировать ту или иную функцию государственной власти будет рассматриваться как контрреволюционный акт. и подавляться всеми средствами, имеющимися в распоряжении Советской власти, включая применение вооруженной силы» («Известия» от 17 января 1918 г.).

На рассвете 18 декабря весь район вокруг Таврического дворца превратился в вооруженный лагерь. Прилегающие улицы усиленно патрулировались и охранялись на расстоянии мили или двух в каждом направлении, свободное передвижение в пределах этого района было полностью запрещено. Народные демонстранты в поддержку Учредительного собрания в несколько тысяч человек пытались добраться до окрестностей дворца, но были силой остановлены. Число убитых и раненых осталось неизвестно, но, по оценкам Сиссона, погибло около 30 человек, а раненые исчислялись сотнями. Самим депутатам разрешалось приближаться к дворцу и входить только через последовательно выставленные кордоны вооруженной охраны. По мере продвижения они все больше изолировались и около самого здания оказывались одни, без сторонников, по сути оказываясь пленниками яростно возбужденных матросов и красногвардейцев, подвергавших их непрерывному шквалу насмешек и оскорблений. Коридоры дворца, входы и галереи самого зала были забиты этими вооруженными людьми, не перестававшими угрожать депутатам. Несколько раз их приходилось сдерживать от открытия огня во время заседания.

«Небольшевистские» депутаты были готовы начать заседание к часу дня, но представители советской власти задержали открытие примерно до пяти вечера, очевидно, для полной уверенности в том, что они полностью контролируют ситуацию на улицах Петрограда и проведение народной демонстрации против них невозможно. Когда собрание наконец было открыто, большевики попытались перехватить его ведение штурмом. Так, Яков Свердлов вырвал молоток из рук старейшего депутата, открывающего заседание, и призвал всех спеть «Интернационал», пытаясь таким образом добиться господства над слушаниями. Когда эсеры настояли на своем и избрали председателем собрания одного из своих членов Чернова, большевики перешли к тактике преследования и наполняли зал диким шумом и беспорядком всякий раз, когда выступал любой, кто не был одним из их членов или последователей. В качестве своего рода церемониймейстера своей фракции выступал сам Ленин. Наблюдателям было ясно, что каждый нерв его политически страстного существа был возбужден этим высшим парламентским испытанием. Его лицо было смертельно бледным от напряжения, горящие глаза постоянно осматривали сцену и впитывали каждую деталь, он руководил своими когортами, как командир в бою, всякий раз, когда был хоть какой-то шанс на доминирование большевиков в происходящем. Когда же слово предоставлялось ораторам оппозиции, Ленин делал вид, что засыпает от скуки.

Когда ближе к полуночи стало очевидно, что эсеры готовы провести, опираясь на свое большинство в собрании, целую серию независимых резолюций, имеющих фактическую конституционную силу, большевики демонстративно покинули зал. Вскоре за ними последовали их союзники – наиболее радикально настроенные левые эсеры. С этого момента ситуация в зале стала очень неприглядной. Не имея больше видимых причин для сдержанности, вооруженные моряки начали проявлять все возрастающие признаки агрессивности и нетерпения. Матросы-охранники (в здании не было еды) несколько раз убеждали разошедшихся эсеров прекратить обсуждение. Их неоднократно предупреждали, что военный состав во дворце больше не сможет гарантировать безопасность, если они будут упорствовать в своем желании оставаться на местах. Под нарастающий шквал угроз и назойливости эсеры, теперь практически одни в зале, поспешно принимали резолюцию за резолюцией, пытаясь официально зафиксировать все принятые решения. В 4:40 утра заседание было окончательно закрыто под растущим давлением моряков. Под аккомпанемент потока оскорблений и угрожающих выкриков даже со стороны охранников измученные депутаты-эсеры начали покидать дворец. Нет никаких сомнений, что в этот момент их безопасность висела на тончайшем волоске, ибо настроение матросов к этому времени было таково, что, если бы раздался хоть один провокационный выстрел, дело закончилось бы резней. Депутаты были защищены на этом заключительном этапе только приказами самого Ленина и физическим вмешательством ряда коллег-большевиков, которые, хотя и не питали дружеских чувств к эсерам, понимали, что кровопролитие на этом этапе может поставить под угрозу положение их собственной фракции, поэтому встали между матросами и депутатами, покидавшими зал в последнюю очередь.

Небольшими группами измученные эсеры исчезали в темноте зимнего утра и искали любые убежища, которые они только могли найти в огромном заснеженном городе. Некоторые из них уже и так находились в подполье и появились на заседании на собственный страх и риск. Для многих из них это было последним открытым появлением на территории, контролируемой Советами (то, что им вообще удалось спастись, остается одним из чудес революции).

К десяти часам утра советское правительство издало указ о роспуске собрания и закрыло двери большого дворца для любого повторного входа депутатов.

Так закончился единственный в России конституционный съезд. В ближайшие месяцы и годы будет много попыток свергнуть большевиков силой оружия, но эта ночь ознаменовала конец последней попытки справиться с большевизмом с помощью процессов парламентской демократии. Отныне со стороны советской власти не могло быть никаких реально установленных притязаний на народную санкцию.

Для Ленина эта ситуация не представляла никакого ужаса. Он покинул Таврический дворец около полуночи, довольный своим окончательным триумфом, убежденный, что кризис преодолен, и безразличный ко всем злоупотреблениям, обрушенным на теорию правления большинства.

Но в отношениях с западным миром теперь присутствовал элемент завершенности, и наиболее чуткие наблюдатели уже это поняли. В этот же день несколько позже молодой новозеландский лингвист, писавший для «Нью-Йорк таймс» Гарольд Уильямс[61], один из наиболее страстно заинтересованных и наиболее информированных западных наблюдателей в России, излил свое чувство горечи и отчаяния в сообщении для своей газеты: «…Снежная буря бушует вовсю в эту самую суровую из всех зим, и кажется, что все силы и стихии тьмы несутся и ревут в вихре, который окутывает этот роковой город. Большевики не претендуют на то, чтобы поощрять какие-либо иллюзии относительно их реальной природы. Они относятся к буржуазии всех стран с одинаковым презрением, прославляются любым насилием, направленным против правящих классов, игнорируют законы и приличия, которые считают малоэффективными, попирают искусство и утонченность жизни. Для них ничего не значит, если в муках великого потрясения мир снова впадет в варварство» (Нью-Йорк таймс. 1918. 22 января).

Правительство Соединенных Штатов не было непосредственно вовлечено в кризис, вызванный созывом Учредительного собрания, и история этого инцидента была так подробно изложена выше только потому, что по реакции американских наблюдателей в то время можно было судить о реальных обстоятельствах и затем преобладающей атмосферы. Эти события не остались полностью без последствий в американских кругах.

Учредительное собрание было светлой надеждой тех, кто все еще стремился к подлинной демократизации русской революции, и посольство в Петрограде, естественно, с большим интересом следило за ходом выборов и подготовкой к созыву этого органа. Во вторник, 15 января (в день освобождения Диаманди), согласно одной из телеграмм Фрэнсиса, представитель посольства присутствовал на встрече лидеров эсеров, где обсуждалась тактика, которой следует придерживаться на предстоящем заседании. Кто именно был этот представитель и какова была цель его присутствия, остается неясным. В любом случае дискуссия развернулась вокруг позиции, которую должны занять эсеры в отношении переговоров с немцами, при этом было принято решение вместе с большевиками выйти на союзные правительства с предложением о всеобщем мире. Это послужило основой для последующего утверждения Робинса и других о том, что эсеры на самом деле были более склонны к сепаратному миру с Германией, чем большевики.

В тот же вечер, понимая, что созыв Учредительного собрания приведет к реальному кризису, некоторые американцы собрались у Сиссона, чтобы скоординировать свои наблюдения за предстоящими событиями и послушать лекцию майора Керта о науке уличных боев. Утром 18 декабря Сиссон лично отправился в Наркомат иностранных дел, чтобы получить пропуска для себя и других официальных американцев на собрание. Он нашел огромное здание совершенно опустевшим, за исключением жены Карла Радека и секретаря Троцкого Шаляпиной, которая совсем недавно была его спутницей при наблюдении за демонстрацией 30 декабря. Две дамы, «закутанные в меха», завтракали в вестибюле обширных, но весьма прохладных апартаментов, ранее служивших личными апартаментами министра иностранных дел. Но тем не менее они были готовы услужить с пропусками. Такой благосклонности, возможно, способствовал тот факт, что Сиссон пришел туда в компании с Артуром Рэнсомом, британским корреспондентом (который позже женится на Шаляпиной).

Получив пропуска, Сиссон первым делом отправился посмотреть, что происходит на улицах. Он стал свидетелем разгона нескольких демонстраций на Литейном и в непосредственной близости от посольства наблюдал, как толпы людей укрывались за огромными грядами расчищенного снега, заметив при этом кровь на снегу во многих местах. Литейный, очевидно, был границей, за которую большевики не были готовы позволить демонстрантам приблизиться к Таврическому дворцу. Несменяемый Филип Джордан также стал свидетелем нескольких перестрелок. В письме миссис Фрэнсис, написанном во второй половине 18 декабря, он отметил: «Я только что вернулся с улицы, где продолжается стрельба и люди бегут, спасая свои жизни. Я мог бы насчитать по меньшей мере десяток убитых, но пулеметы были повернуты в мою сторону» (Рукописи Фрэнсиса, папка от 11–22 января 1918 г., письмо ошибочно датировано 17 января).

Далее Сиссон позвонил в посольство, которое находилось в непосредственной близости от этих беспорядков, и вызвался сопровождать посла на открытие Учредительного собрания. Фрэнсис отказался от посещения, но только из уважения к пожеланиям своих союзных дипломатических коллег, с которыми только что консультировался.

Воодушевленный своим успехом в инциденте с Диаманди, Фрэнсис теперь в полной мере наслаждался своей новой ролью главы дипломатического корпуса. Эта роль не только удовлетворяла его жажду деятельности, но и придавала новую значимость в его собственных глазах и особенно в отношениях со своими коллегами-дипломатами.

Кроме того, можно заподозрить, что коллеги Фрэнсиса, как бы они ни язвили о нем в более мирные дни, не сожалели о том, что посол Соединенных Штатов взял на себя ведущую роль в защите статуса и личной безопасности дипломатического корпуса в опасное время. Так или иначе, Фрэнсис начал проводить в офисе американского посольства регулярные встречи – иногда с вызовом всего корпуса, иногда только с послами союзников.

Одна из таких встреч союзнических коллег состоялась утром 18 января, для рассмотрения вопроса об отношении к Учредительному собранию, открытие которого должно было состояться через несколько часов. Фрэнсис указал главам миссий на тот факт, что созыв собрания олицетворяет собой кризис внутренних дел России и «серьезно затрагивает интересы союзников». Он поддержал идею присутствия союзных посланников в составе группы, но заметил, что, если это для них неприемлемо, он был бы готов пойти один в качестве их представителя. Однако эти предложения не нашли согласия, и союзники приняли решение, что в этот день никто из них не должен присутствовать в Таврическом дворце. Посол был вынужден подчиниться их единому мнению, хотя и остался убежден, что это решение было ошибочно и присутствие дипломатических представителей могло иметь «умиротворяющий эффект». Французский посол содрогался при мысли, что они могли быть вовлечены в такую опасную и беспорядочную процедуру.

Таким образом, Сиссону пришлось отправиться в Таврический дворец одному. Было около полудня. После предъявления пропуска многочисленным кордонам контроля он оказался допущенным в дипломатическую ложу, где уже находилось несколько британских и французских военных в форме. Он продержался там до одиннадцати часов вечера, пока наконец, усталый и голодный, не отправился домой. К десяти часам утра ему стало известно о действиях советского правительства по роспуску Учредительного собрания.

В этот день (19 января) послы союзников встретились снова, но, как выразился Фрэнсис, «ничего не сделали». Похоже, они даже не осознали всю значимость и окончательность действий большевиков при роспуске собрания. Вечером Сиссон совершил еще одну поездку в Таврический сад, но обнаружил лишь пустынные улицы, если не считать вооруженных патрулей, и темные окна дворца. Город, в тот вечер, как говорил Сиссон, «…ворчал по поводу уличных убийств предыдущего дня и был мрачно пассивен. Атмосфера же в Смольном была самой веселой». 20-го числа главы союзнических миссий признали, что не способны ничем повлиять на роспуск Учредительного собрания. Как это часто случалось в последующие месяцы и годы, коммунистическое единство, бдительность и решительность были встречены пассивностью, расплывчатыми советами и нерешительностью со стороны противников коммунизма. Так или иначе, но веха была пройдена: большевики наконец назвали себя узурпаторами. С этого времени они были безвозвратно отделены от западных держав тем тонким барьером, разделяющим режимы, которые в принципе подчиняются воле народа, от тех, которые этого не делают, – барьером, не исключающим сосуществования, но по определению предписывающим ограничения. Роспуск собрания, возможно, относился к ключевому моменту истории, который должен был быть признан и каким-то образом отмечен западными правительствами.

В течение нескольких последующих дней атмосфера насилия и террора, порожденная событиями 18 января, продолжала доминировать в городе. Какое-то время казалось, что большевики окажутся не в силах контролировать драконов, зубы которых они посеяли своей демагогией. Вечером 19 января два бывших кадетских министра Временного правительства, Шингарев[62] и Кокошкин[63], арестованные еще в декабре (оба были депутатами Учредительного собрания и членами избирательной комиссии), были зверски убиты в своих постелях в Мариинской тюремной больнице, куда их только что перевели по состоянию здоровья. Убийство было хладнокровно совершено вооруженными матросами, которым якобы поручалось охранять заключенных. Эта больница на Литейном проспекте находилась недалеко от посольства. В ужасе от этой новости Фрэнсис отослал русскую прислугу, а затем и торгового атташе осмотреть тела и подтвердить факт убийства. После недавнего ареста Диаманди (который содержался в одной крепости с двумя министрами до их перевода в больницу) этот инцидент стал новым шоком для послов союзников.

Фрэнсис, что уже случилось и ранее, как раз в это время получал серию отвратительных угроз от анархистской фракции в Петрограде. Эти угрозы в основном были связаны с судебным процессом и тюремным заключением в Соединенных Штатах левых агитаторов, Муни[64] и Беркмана[65]. В тот самый день, когда были убиты министры-кадеты, анархистская газета пригрозила, что, если эти и другие американские радикалы не будут немедленно освобождены, Фрэнсис будет нести личную ответственность. «На насилие, – мрачно заявляла газета, – ответят насилием, смертью – за смерть» (ссылка на «текст из газеты» в «Международных отношениях», 1918, конкретный источник не указан).

Главы миссий союзников, встретившиеся утром 20 января в американском посольстве, были глубоко потрясены и тронуты известием об убийстве Шингарева и Кокошкина. Угрозы анархистов усилили неопределенность. Диаманди, наслаждающийся короткой передышкой между освобождением и окончательной высылкой из страны, убеждал их немедленно уехать, однако никто из них не был готов пойти на этот шаг. Пока шла встреча, в посольство поступил телефонный звонок от анонимной женщины, которая сказала, что у нее есть информация, которой она хотела бы поделиться, но боится прийти в посольство лично. Коммерческий атташе Хантингтон и личный секретарь посла Джонстон отправились встретиться с ней на ближайшем перекрестке. Она оказалась русской женщиной, знакомой (не с самой благоприятной стороны) американской миссии как вдова известного американского бизнесмена. Женщина рассказала им, что случайно узнала от одного из солдат, недавно участвовавшего в разграблении подвалов итальянского посольства, что та же группа готовилась напасть на американцев этим вечером, что здание должно было быть сожжено, а посол убит.

(Впоследствии Робинс утверждал, что эта женщина была бывшей женой какого-то наследника Уильяма Проктора из «Проктор энд Гэмбл» из Цинциннати и в то время значилась в архивах секретных служб трех союзных стран как немецкий агент в России («Большевистская пропаганда», Сенатские слушания 1919 г.). Следует учитывать, что различные доносы в Петрограде во время войны достигли таких фантастических масштабов, что к обстоятельству, на которое ссылается Робинс, следует относиться с величайшей осторожностью.)

По стечению обстоятельств посол устраивал большой прощальный прием на двести гостей в честь генерала Джадсона, который на следующий день должен был отбыть в Соединенные Штаты. Ввиду поступающих угроз Джадсон попросил выделить ему охрану из числа большевиков. Результатом стало прибытие некоторых сомнительных и беспокойных личностей, которые с трудом удерживались от того, чтобы не вторгнуться на вечеринку и не сорвать погоны и знаки отличия с некоторых гостей – российские офицеры пришли на банкет в простых шинелях, но под ними находилась полная униформа со всеми регалиями.

После ухода гостей Фрэнсис, Джадсон и секретарь Норман Армор безутешно сидели в предрассветные часы, ожидая выстрелов. Ситуация была не из приятных. В воздухе витали деморализация, недисциплинированность и безответственность. Все имели в виду убийство министров-кадетов их собственной круглосуточной охраной. Что принесет эта ночь, не знал никто. Половина советских охранников угрожающе слонялась в вестибюле. Другая половина, по поздним воспоминаниям Фрэнсиса, «играла в карты в уборной с ставкой в 50 рублей с каждого игрока» (цит. по рукописям Фрэнсиса, из письма Бэзилу Майлзу от 23 апреля 1919 г.).

Джадсону и Армору не хотелось оставлять старого джентльмена под угрозой репрессий или не менее угрожающего внимания охранников. В 2:30 они наконец убедили Фрэнсиса уехать вместе с ними и укрыться на ночь в квартире секретаря Джонстона. Это был единственный раз за два года пребывания Фрэнсиса в Петрограде, когда он провел ночь в другом месте, а не в посольстве. К счастью, никакого нападения так и не произошло.

«На следующее утро, – писал позже Фрэнсис, – я отправил большевистских охранников домой, дав им около тридцати рублей каждому. Они презрительно посмотрели на деньги, но тем не менее приняли. Это был мой единственный опыт общения с большевистской охраной» (там же, из письма Бэзилу Майлзу).

После этого случая посол полагался на защиту посольства нескольких американских военно-морских дипкурьеров, доставлявших дипломатические пакеты в Петроград. Они решительно возражали против того, чтобы их задерживали в России с этой целью, но, получая не менее решительный отказ, добросовестно и эффективно выполняли свой долг.

Учредительное собрание получило свой закономерный эпилог, как и планировали советские лидеры, в лице III Всероссийского съезда Советов. Заседания проходили с 23 по 31 января в том же зале, где Учредительное собрание пыталось провести свои обсуждения. Съезд, в отличие от Учредительного собрания, был послушным органом, полностью находившимся под властью большевиков и готовым взять на себя руководство без серьезных вопросов со стороны Смольного. На этот раз не было никаких вооруженных демонстраций, а скорее – музыка, пение, яркие крестьянские костюмы, атмосфера фиесты и прочая атрибутика, тщательно подготовленная по образу, которому впоследствии суждено было стать столь характерным для тоталитаризма XX века.

В первый день (23 января) перед съездом выступали три оратора, якобы передавшие делегатам приветствия от американского пролетариата. Первым из них оказался Рейнштейн[66], который на самом деле не был американцем, а являлся таким же изгнанником-эмигрантом, как Троцкий. Вторым выступил г-н Альберт Рис Уильямс[67]. Этот действительно был американцем (как и третий, писатель Джон Рид), помогавшим комиссариату иностранных дел в некоторой пропагандистской деятельности, предположительно антинемецкого характера.

Уильямс, согласно записям в архивах петроградского посольства, начал с упоминания «своего рода парламентаризма» (очевидно, ссылаясь на процедуры съезда Советов в отличие от процедур Учредительного собрания). «Этот своего рода парламентаризм, – объявил он, – будет также принят нами, когда американский пролетариат решит предпринять революционную борьбу и восстать против своей собственной буржуазии, ибо теперь ясно, что только революцией он может завоевать свою свободу. Да здравствует революционная Россия! Да здравствует международная революция! Да здравствует власть Советов!»

Когда Уильямс закончил, Рейнштейн довольно зловеще представил Рида, как американского социалиста, обвиняемого в противодействии законопроекту и подстрекательстве к мятежу в армии, который теперь возвращается в Америку, чтобы предстать перед буржуазным судом и оказаться, возможно, приговоренным к сорока годам тюремного заключения. В этом случае, по словам Рейнштейна, можно было надеяться, «что какая-то рука, равная по силе руке Троцкого, сможет его освободить». Немного отойдя в сторону, замечу, что второй и последний массовый судебный процесс, о котором упомянул Рейнштейн, состоялся в Нью-Йорке в конце сентября 1918 года. В числе обвиняемых находился и Рид. Присяжные проголосовали восемь – «не виновен», четверо – «виновен», и обвинительный акт был отклонен, поэтому «рука, равная по силе Троцкому» для освобождения Риду не потребовалась.

Национальный архив посольства в Петрограде содержит документы с текстами выступлений Уильямса и Рида. Они, очевидно, являются результатом обратного перевода, поскольку крайне плохи, неграмотны и неуклюжи. Я взял на себя смелость немного изменить язык, чтобы более точно соответствовать английским фразам, которые, как можно предположить, использовали Уильямс и Рид, стараясь не менять смысл.

Сиссон серьезно предупреждал Рида о нежелательности участия в съезде и был уверен, что тот так и поступит. По словам биографа Рида, «решение выступить было принято только в последний момент. Сиссон считал, что и Рид, и Уильямс показали себя плохими, жалкими и заикающимися ораторами». Оба выступающих использовали формулировки, явно одобряющие советский стиль парламентаризма в отличие от стиля Учредительного собрания. Это подтверждает выраженная уверенность Уильямса в неизбежности социальной революции в Соединенных Штатах. «При возвращении в консервативную страну правящих империалистов, – заявил он, – я испытываю огромное удовлетворение от осознания того, что победа пролетариата в одной из самых могущественных стран мира – уже не мечта, а реальность… Я обещаю вам. что расскажу американскому пролетариату обо всем, что делается в революционной России, и убежден, что это вызовет отклик у угнетенных и эксплуатируемых масс».

Подобное заявление, естественно, вызвало возмущение у подавляющего большинства американцев Петрограда, чьи чувства уже и так были возмущены событиями последних нескольких дней и которые с ужасом и тревогой отметили презрительное подавление первого и единственного в России конституционного собрания, зверское убийство двух самых выдающихся его депутатов и преследование многих других. Инцидент с Учредительным собранием еще больше углубил растущие разногласия между американцами, выступающими за сотрудничество с новым советским режимом, и теми, кто выступал против, сея горечь и взаимное недоверие и делая поиск общего языка более трудным, чем когда-либо.

Значение событий, связанных с созывом Учредительного собрания, по-видимому, было лишь слабо и частично понято в Соединенных Штатах. Собственные запутанные отчеты Фрэнсиса не давали никакой адекватной картины, в отличие от репортажей в прессе, которые, как ни странно, были глубже, проницательнее и подробнее. Следует учитывать, что к этому времени американская общественность оказалась настолько пересыщена объемистыми и сбивающими с толку отчетами о революционных событиях в России, что многие пришли к единственному убеждению: большевики являются узурпаторами, преступниками, немецкими агентами и их не интересовали дальнейшие доказательства. Озабоченность войной была настолько велика, что известие о возобновлении переговоров в Брест-Литовске, как правило, затмевало в общественном внимании сообщения о внутренних политических событиях в советской столице.

Таким образом, сообщениям о роспуске Учредительного собрания в американской прессе уделялось относительно мало внимания. Основной лейтмотив комментариев на этот счет проявлялся в духе «мы же вам говорили…».

«Нью-Йорк таймс» писала: никто не предполагал, что Ленин позволит функционировать Учредительному собранию или то, что делегаты наберутся достаточного мужества противостоять большевикам (Нью-Йорк таймс. 1918. 22 января). (Последнее более чем несправедливо: немногие парламентарии могли когда-либо проявить больше мужества, чем те, кто пятнадцать часов подряд просидел в Таврическом дворце в ночь с 18 на 19 января 1918 года под направленными на них винтовками кронштадтских моряков.) Другие газеты разделяли этот пессимизм. «Нью-Йорк трибьюн» признала, что «большевики остались узурпирующим меньшинством», но ее редакторы показали, что их больше интересует война, чем перспективы российской демократии, когда они добавили: «Если не появится военный диктатор. ситуация, с точки зрения Антанты, будет оставаться практически безнадежной.» (Нью-Йорк трибьюн. 1918. 22 января).

В целом же было общепризнано, что роспуск Учредительного собрания положил конец любым реальным претензиям большевиков на парламентскую легитимность. Теперь в России больше не существовало никакого представительного органа. Не было ничего, кроме деспотичного ЦИК, претендующего на то, чтобы представлять исключительно интересы пролетариата, не имея при этом полномочий, кроме мандата в виде штыков Красной гвардии. Осознание такого положения вещей американской общественностью с ее сильной приверженностью к конституционности было весьма весомым фактом.

Болеющий гриппом Лансинг находился дома, когда его достигло известие о роспуске собрания. Но, вернувшись за свой рабочий стол 28 января, он был настолько завален потоком вновь обрушившихся проблем, что это событие, казалось, уже ушло в далекое прошлое. Новость о подавлении конституционного процесса в России, возможно, только укрепила живое отвращение госсекретаря, которое он и так испытывал к идеологии и методологии большевизма.

Что же касается Вильсона, то его реакция была печальной и пассивной. 21 января он написал Сэмюэлю Гомперсу: «Мне понравилось ваше предложение о послании к Российскому Учредительному собранию, но, по-видимому, безрассудные большевики уже разогнали его, поскольку не имели над ним контроля. Весьма огорчительно видеть, как часто там все разваливается на куски».

Томасу Ламонту[68], который снова настоятельно призвал президента встретиться с полковником Томпсоном, Вильсон ответил 31 января: «…Я много слышал о полковнике У.Б. Томпсоне, и это меня привлекло. Надеюсь, что когда-нибудь у меня состоится с ним продуманная беседа, но изменения, происходящие в России в данный момент, настолько калейдоскопичны, что, как я чувствую, информация и советы будут бесполезны, пока не произойдет что-то определенное, позволяющее планировать дальнейшее».

Таким образом, эффект роспуска Учредительного собрания, насколько это касалось американской политики, заключался лишь в усилении чувства беспомощности и безнадежности со стороны американских государственных деятелей, убеждении их в том, что события развиваются слишком быстро для понимания, и в удвоенном опасении предпринимать в целом какие-либо действия в вопросах, затрагивающих Россию.

На британцев роспуск собрания, по-видимому, оказал более ощутимое воздействие, склонив их ставить антибольшевистские фракции России на равные права с большевиками в проведении своей политики и повышать их готовность оказывать помощь этим антибольшевистским элементам везде, где того требовала и оправдывала ситуация. Из сообщений прессы того времени складывается впечатление, что ошибочное известие о полном разрыве переговоров в Брест-Литовске в конце декабря и последовавший за этим совместный ланч Томпсона с Ллойд Джорджем в начале января на какое-то время приблизили британское правительство к идее фактического признания советского режима. Однако эта тенденция была остановлена как новостями о возобновлении германо-советских переговоров в Брест-Литовске (9 января), так и роспуском Учредительного собрания. Сэр Джордж Бьюкенен, только что вернувшийся со своего посольского поста в Петрограде, был глубоко потрясен самим роспуском, так и убийством министров-кадетов. Если раньше Бьюкенен выступал против полного разрыва с большевиками, то теперь перешел к последовательной пропаганде политики вооруженного вмешательства союзников в Россию.

Похоже, что и в других политических лондонских кругах мыслили подобным образом. В секретной телеграмме от 30 января Уильяму Уайзману[69] для последующей передачи полковнику Хаусу от одного из членов британского правительства было указано: «…Мы не желаем ссориться с большевиками. Напротив, мы смотрим на них с определенной долей благосклонности, пока они отказываются заключить сепаратный мир. Но их претензии на то, что они являются правительством всех россиян, не обладая таким положением ни де-факто, ни де-юре (в частности, после принудительного роспуска Учредительного собрания), ставит их в положение ничем не лучшее положения автономии на Юго-Востоке России, которой они стремятся овладеть путем оккупации Сибирской железной дороги…» (цит. по приложению к письму полковника Хауса президенту Вильсону от 31 января 1918 г.); это сообщение будет рассмотрено более подробно в связи с дальнейшим обсуждением предыстории дальневосточной интервенции.

Концептуальное уравнивание отношения к большевикам и соперничающим российским группировкам нашло дальнейшее отражение в телеграмме, отправленной примерно в то же время агенту британского правительства Роберу Брюсу Локкарту[70] в Петрограде, в которой говорилось: «…с фактическим большевистским правительством в Петрограде мы готовы вступить в отношения точно таким же образом, как уже было сделано с фактическими правительствами Украины, Финляндии и других стран» (из военных мемуаров Ллойд Джорджа. Т. 5).

Таким образом, можно сделать вывод, что роспуск Учредительного собрания на какое-то время устранил любые намерения союзников признать де-юре легитимность нового советского режима и усилил в глазах союзных государственных деятелей юридическое и моральное оправдание расширения помощи и фактического признания антибольшевистских российских группировок. Эта тенденция нашла дальнейшее подкрепление в окончательной развязке переговоров в Брест-Литовске, которые так быстро активизировались сразу после роспуска Учредительного собрания.

Глава 18. Брест-Литовск и Американцы

Вечером 6 января специальный поезд с советской делегацией, возглавляемой лично Троцким, вновь выехал из Петрограда в Брест-Литовск, где 9 января должны были возобновиться мирные переговоры. Нет необходимости пытаться в рамках этого исследования подробно резюмировать ход дальнейших дискуссий, но они стояли в центре всех интересов союзников и фактически всех международных отношений советского правительства в январе и феврале 1918 года. Все остальное вращалось вокруг этих переговоров: и проблемы «контактов» и признания, и отношения с антибольшевистскими силами в России, и даже – причем в значительной степени – вопрос о дальневосточной интервенции. Правительство Соединенных Штатов выступало в роли пассивного и почти безмолвного наблюдателя. Даже не принимая во внимание общий прогресс и характер брестских переговоров как определяющего фона всех международных отношений России, мы не можем понять ни хода мыслей Вашингтона в отношении российских вопросов, ни действий петроградских американцев той зимой 1918 года (не говоря уже о поведении самих советских руководителей в их отношениях с представителями Запада). Поэтому, возможно, будет уместен краткий обзор хода брест-литовских дискуссий в январе и феврале 1918 года.

Мы видели, что события в конце декабря впервые показали советским лидерам всю серьезность их борьбы. С безрассудным отчаянием, стремясь только к тому, чтобы заручиться поддержкой солдатских масс и лишить своих политических противников потенциального оружия, которое можно было бы использовать против них, большевики систематически деморализовали старую армию и ускоряли ее распад как боевой силы.

Если они даже и понимали, что создали военный вакуум, образованный этой акцией, то тешили себя иллюзией, что трудящиеся «массы» западных стран заставят свои правительства присоединиться к усилиям по достижению всеобщего мира. В любом случае они надеялись, что русская революция найдет столь живой отклик в Германии, что для германского правительства окажется невозможным в свете общественного мнения своей страны навязать первому «рабочему правительству» карательный и обременительный мир. События декабря разрушили эти надежды. Западный альянс не проявил никакого желания присоединиться к большевикам в стремлении к всеобщему миру. И хотя среди немцев росло противодействие бескомпромиссной аннексионистской политике, этого противодействия было явно недостаточно, чтобы заметно изменить решимость Верховного командования в полной мере использовать огромное преимущество, внезапно появившееся у Германской империи в результате распада российских вооруженных сил. Таким образом, в начале января большевики внезапно оказались одни, беззащитные, лицом к лицу с решительным, сильным и нетерпеливым противником.

В этих обстоятельствах, как было замечено выше, в конце декабря было принято решение о том, что Троцкий должен вернуться в Брест-Литовск и попытаться продлить переговоры, в надежде, что тем временем внутреннее недовольство в Германии и Австро-Венгрии, раздуваемое большевистской пропагандой и примером успешной русской революции, возрастет до такой степени, что соответствующие правительства были бы либо свергнуты, либо были вынуждены изменить твердую позицию, которую заняли вначале.

При возобновлении переговоров 9 января Кюльман впервые объявил, что, поскольку другие державы Антанты не смогли принять российские предложения от 25 декабря, эти предложения теперь недействительны. Затем он потребовал, чтобы российские представители приступили к делу и провели переговоры о сепаратном мире по линиям, уже указанным немцами, то есть при понимании того, что судьба оккупированных Германией российских территорий будет определяться в ходе прямых переговоров между жителями этих районов и правительством Германии. Троцкий по-прежнему энергично возражал, настаивая на том, чтобы договоренности обсуждалась с точки зрения «правильной» аннексии, на которую немцы не желали соглашаться, и выдвигал различные схемы для изменения позиции Германии. В течение двух дней Кюльман, сопротивляясь нетерпеливым требованиям австрийского министра иностранных дел и германских военных о немедленном и жестком выяснении отношений, бесплодно дискутировал с Троцким. Наконец, 12 января, когда терпение Кюльмана окончательно истощилось, генералу Гофману было разрешено в резких и энергичных выражениях подтвердить отказ Германии рассматривать советские предложения.

Следовало бы ожидать окончательного кризиса переговоров, если бы к этому времени в Бресте не присутствовала многочисленная делегация украинской Рады, уполномоченная вести независимые переговоры с Центральными державами от имени Украины. Поскольку большая часть продовольствия и природных ресурсов, в которых были заинтересованы немцы и австрийцы, находилась на юге России, немцы обратились к сепаратным переговорам с украинцами, как к средству обойти упрямых и провокационных большевиков. Преодолевая опасения своих австрийских союзников, поскольку сделка с украинцами таила в себе серьезные опасности и неудобства, немцы настаивали на заключении сепаратного мирного договора с Украиной. Для большевиков присутствие и деятельность делегации Рады были, конечно, опасными и ставящими в неловкое положение, поскольку такая диспозиция угрожала лишить их большей части и без того небольшой переговорной силы, которой они обладали. Большевики отреагировали тем, что привели в Брест своих собственных украинских марионеток, якобы представляющих конкурирующий харьковский просоветский режим (упомянутый в главе 9), и отчаянно продвигали идею военного наступления на Киев, надеясь подавить Раду до того, как будет подписан отдельный германо-украинский договор. Ход переговоров превратился в своего рода гонку между силами Муравьева, действующих против Киева, и усилиями немцев достичь соглашения с представителями Рады, все еще представляющей украинский режим от плоти и крови.

Немцы умело использовали украинскую ситуацию как средство оказания давления на большевиков. 18 января немецкие условия были вновь изложены Троцкому со всей прямотой с демонстрацией карты, на которой была обозначена линия в районе к северу от Бреста, на удержании которой настаивали немцы. Что касается территории к югу от Бреста, то этот вопрос, как ему довели до Троцкого, будет рассматриваться в ходе переговоров с украинцами. Было решено снова приостановить переговоры на десять дней, чтобы дать возможность Троцкому проконсультироваться с другими членами советского правительства. С этим скудным урожаем Троцкий отправился обратно в Петроград в ночь с 18 на 19 января, в то самое время, когда Учредительное собрание переживало свою агонию в Таврическом дворце. Немцы тем временем продолжали давить на представителей Рады с целью заключения сепаратного немецко-украинского мира.

Последующие дни были заняты возбужденными дебатами среди большевистских лидеров по поводу точки зрения, которую следует принять в свете бескомпромиссной позиции Германии. Этот болезненный вопрос вызвал первый серьезный кризис внутри советского руководства – самый серьезный, с которым оно когда-либо сталкивалось. В течение последующих десятилетий долины коммунистического олимпа продолжали сотрясаться в моменты напряженности и насилия горькими спорами и взаимными обвинениями по поводу позиций, занятых отдельными коммунистическими деятелями в этот трудный момент 1918 года.

В дни, последовавшие за возвращением Троцкого 20 января, абсолютное большинство большевистского руководства все еще выступало за неповиновение немцам и попытку ведения революционной войны против Центральных держав. Меньшинство было разделено почти поровну на две фракции: одну возглавлял Ленин, который предлагал немедленное заключение мира с немцами на наилучших возможных условиях, а другую – Троцкий, выступающий за категорический отказ подписать договор на немецких условиях в сочетании с продолжающейся демобилизацией российских армий и с простым заявлением советского правительства о том, что война, насколько это касалось Петрограда, подошла к концу. Эта последняя мера включала, конечно, просчитанный риск, что немцы могут возобновить наступление на Восточном фронте. В отличие от Троцкого к этому риску Ленин относился гораздо серьезнее. Тем не менее он неохотно согласился принять позицию Троцкого в качестве компромисса, если не удастся найти лучшего решения. Такой подход и был окончательно одобрен ЦК партии. Троцкий вернулся в Брест-Литовск в конце января, уполномоченный занять позицию, известную в народе как «ни мира ни войны, а армию – распустить», или прервать переговоры, если не останется иного выхода.

Переговоры в Бресте должны были возобновиться 30 января, но дискуссии по украинскому вопросу послужили основанием для двух-трехдневной отсрочки, а 4 и 5 февраля переговоры были вновь ненадолго приостановлены для проведения консультаций между представителями Центральных держав и их соответствующими правительствами. После того как 6 февраля переговоры все-таки продолжились, первым их значимым событием стало подписание 8 февраля сепаратного договора между Германией и украинской Радой, который советская делегация признать отказалась. По иронии судьбы это произошло в тот самый день, когда Киев окончательно пал под натиском большевистских войск под командованием Муравьева. Затем, 10 февраля, когда стало ясно, что окончательный немецкий ультиматум был лишь вопросом нескольких часов, Троцкий сделал заявление о том, что советское правительство не будет ни продолжать войну, ни соглашаться на мир на немецких условиях. С этим заявлением советская делегация резко прервала переговоры и немедленно отбыла в Петроград.

Поскольку генерал Гофман, выслушав заявление Троцкого, встретил его испуганным восклицанием «Unerhort!»[71], у советских делегатов создалось впечатление, что они достигли очередного дипломатического триумфа и пришли к выводу, что формула Троцкого «выбила ветер из ушей немцев», оставила их расстроенными, разоруженными и выглядящими очень глупо. В западных кругах эта версия также нашла некоторое иное толкование. Политический жест Троцкого ничего не изменил в военных реалиях. Он просто освободил немцев от каких-либо обязательств по дальнейшему соблюдению условий перемирия, формальным основанием для которого служило только проведение мирных переговоров. Даже если бы остальные Центральные державы, как предполагали Кюльман и Чернин, приняли бы сложившуюся ситуацию и воздержались от возобновления военных действий, позиции Германии в Восточной Европе оставались такими же сильными и большевики не вернули бы оккупированные районы, о которых велось так много споров.

13 февраля Троцкий, вернувшись в Петроград, оптимистично доложил ЦИК о последствиях своей поездки. В течение дня или около того члены верхушки большевистской иерархии поздравляли себя с тем, что ловко выпутались из трудной ситуации. Но с германским Верховным командованием такая «ловкость» явно не прошла. Будучи глубоко вовлеченными в подготовку к крупному наступлению на Западном фронте в середине марта, немецкое военное руководство не могло мириться с неопределенностью, в которой странная позиция Троцкого оставила Восточный фронт. Немцы хотели знать, где находятся, и чувствовали себя достаточно сильными, чтобы настаивать на подобном выяснении. 16 февраля в Смольном было получено сообщение от военного представителя в Бресте, что только что был уведомлен генералом Гофманом о возобновлении действий германской армии 18 февраля.

Ленин был прав в своих опасениях. Гофман сдержал свое слово. 18 февраля немцы возобновили наступление по всему Восточному фронту, не встречая заметного сопротивления и продвигались на восток по мере е допустимости климатических условий и транспортных возможностей.

Даже перед лицом немецкого уведомления о возобновлении военных действий большевистские лидеры снова отвергли взгляды Ленина и ожидали подтверждения фактического начала боевых действий. Прежде чем взглянуть правде в глаза, они предпринимали отчаянные попытки в последнюю минуту подорвать немецкие войска возобновлением пропаганды. Поздно ночью 18-го числа, после ожесточенных внутренних споров, большевики наконец признали фактическую ситуацию и отправили телеграмму в Брест-Литовск, в которой заявили о своей готовности подписать «в знак протеста» немецкие условия. Немцы, стремясь, в свою очередь, пожать плоды своего нового наступления, не спешили успокаиваться. Они теми или иными способами оттягивали дело и усиливали суровость своих требований, отказываясь (с полным формальным правом) придерживаться тех предложений, которые делали в Бресте. Их войска тем временем продолжали наступать по всему фронту в ходе операции, которая предусматривала полную оккупацию Латвии и Эстонии и продвижение дальше на юг, значительно за пределы последующих (1920–1939) границ СССР.

Новые немецкие условия, принятые в Петрограде 23 февраля, вызвали бурю истерического негодования и неповиновения в советских кругах. Потребовалось огромное влияние единственной угрозы Ленина уйти в отставку, чтобы заставить его вспыльчивых оппонентов эти условия принять. Всю ночь с 23 на 24 февраля он спорил с различными органами, чье согласие было необходимо для принятия столь важного решения. Наконец их сопротивление было окончательно преодолено и Советы капитулировали – об этом немцам стало известно ранним утром 24-го числа. Ленинский реализм в этом величайшем кризисе и в его карьере правителя России спас советский режим от разрушения, к которому почти наверняка привела бы возбужденная бравада его последователей.

Троцкий, что вполне естественно, уступил свою должность «главного переговорщика» в связи с этим решением и фактически сдал и свой пост наркома иностранных дел (официально он был заменен только три недели спустя). Вечером 24 февраля новая советская делегация в составе Сокольникова, Карахана и Чичерина уехала в Брест-Литовск для подписания новых условий. Задержанная физическими транспортными трудностями военного времени, делегация прибыла на место только 27 февраля. За это время появились новые требования Османской империи, которая в последнюю минуту вспомнила о возвращении территорий, потерянных на Берлинском конгрессе в 1878 году. Эти условия были приняты, и во второй половине дня 3 марта мирный договор был окончательно подписан.

Окончательные немецкие условия, под которыми советские эмиссары были вынуждены поставить свои подписи в марте 1918 года, часто представляются как «возмутительные и обременительные». Учитывая, что это урегулирование было достигнуто после трех долгих лет войны, за начало которой российское правительство разделяло по крайней мере значительную долю ответственности, и то, что Россия фактически была побежденной державой, а также принимая во внимание, что советское правительство оказалось невосприимчивым к более ранним и мягким предложениям, трудно найти оправдание столь экстремальной точке зрения. От России не требовали фактически никаких репараций. Новая граница в Северо-Восточной Европе территориально была значительно более благоприятной для России (с точки зрения территорий, оставшихся под контролем Москвы), чем та, которая позже была фактически установлена при поддержке союзников после окончательного поражения Германии и которая стала рассматриваться западным миром как нормальная на протяжении всего периода 1920–1938 годов. Никто не спорит, что немцы и не думали о том, чтобы предоставить реальное самоопределение народам тех территорий, которые они отделяли от России, но и сами большевики, если уж на то пошло, тоже не были сильно этим озабочены.

Требование, чтобы петроградский режим признал сепаратный германо-украинский договор, действительно стало горьким ударом, не говоря уже о последующей немецкой оккупации Украины. Но эта несправедливость смягчалась тем фактом, что власть большевиков на Украине была краткой и непрочной, а право большевистских лидеров выступать от имени Украины в целом выглядело несколько сомнительно. Условие прекращения антигерманской пропаганды, хотя и было самым грубым с точки зрения коммунистов, не являлось необоснованным требованием, предъявляемым побежденной стране в решающий момент великой мировой войны. Коммерческие положения, хотя, естественно, и не являлись неблагоприятными для Германии, не казались чрезмерно суровыми по сравнению с аналогичными мирными соглашениями. К этому следует добавить, что советское правительство вступило в соглашение с полным отсутствием доброй воли, решив нарушать и уклоняться от него до абсолютного предела немецкого терпения, – обстоятельство, о котором немцы вряд ли могли не знать и на которое они, кстати, ответили взаимностью и с вполне сопоставимым цинизмом.

Известия обо всех этих событиях, подкрепленные огромным количеством слухов и домыслов, создали к концу февраля в Петрограде состояние величайшего беспокойства. Немецкое наступление 18–24 февраля привело немецкие войска примерно к будущей восточной границе Эстонии и Латвии. Их северный форпост в Нарве находился всего в ста милях от Петрограда. Русская столица могла бы легко быть оккупирована немцами в течение двух-трех дней, если бы они решились на такой шаг. В свете этих обстоятельств началось всеобщее бегство из города. 6 марта было принято решение перенести резиденцию советского правительства в Москву. Переезд начался практически сразу, и к середине марта наиболее важные учреждения уже открылись на новом месте. Между тем вопрос о ратификации договора по-прежнему оставался открытым. Для этого 12 марта в Москве был созван съезд Советов – высший правительственный орган при новой структуре власти. Его открытие было отложено на два дня по обстоятельствам, которые будут рассмотрены ниже. Окончательное голосование по ратификации состоялось 16 марта. Ратификация мирного договора Германией последовала шесть дней спустя.

У правительства Соединенных Штатов не было возможности официально отреагировать на развитие событий в Брест-Литовске. Одной из сторон переговоров было правительство, с которым Соединенные Штаты находились в состоянии войны, другой – непризнанный режим. С точки зрения международного права правительство Соединенных Штатов не было обязано признавать какую-либо международную законность предпринятых действий, что никогда и не делала. Оно старалось не принимать никакого участия в этом процессе и даже не отвечало на призывы и сообщения большевистских лидеров.

В своей речи от 8 января президент обратил внимание на тот факт, что германо-советские переговоры состоялись (он был ошибочно уверен, что они были разорваны), но сделал это только лишь для того, чтобы подчеркнуть неискренность немецкой позиции и зловещесть немецких мотивов. После возобновления переговоров 9 января президент, по-видимому, сделал только два публичных упоминания о переговорах в Бресте.

Первое из них содержалось в послании, направленном конгрессу 11 февраля в качестве опровержения слов германского рейхсканцлера Гертлинга[72] и министра иностранных дел Австрии Чернина, оба из которых выступили с публичными ответами на речь Вильсона из четырнадцати пунктов. Сам Вильсон не был рад этому посланию, и оно практически стерлось из исторической памяти. В нем президент выразил недовольство переговорами в Бресте только из-за их двустороннего характера, который плохо соответствовал его собственной мечте о общем мирном урегулировании. Идея сделать такое заявление обсуждалась с полковником Хаусом 29 января.

«Мы приняли предварительное решение, – записал Хаус в тот день в своем дневнике, – ответить на речи Гертлинга и Чернина следующим образом: „В ответ на утверждение Гертлинга, что российско-германские и франко-германские разногласия должны решаться по отдельности. Если довести эту старую дипломатию, приведшую мир к таким трудностям, до логического завершения, то тогда ни Германия, ни весь остальной мир но могут возражать, если Британия и Соединенные Штаты заключат свой отдельный договор, по которому исключат свои сырьевые ресурсы из мирового баланса“». Этот отрывок, по-видимому, отражает не совсем правильное понимание Хаусом сути брестского урегулирования: в немецких условиях, выставленных в Брест-Литовске, не было сказано ни слова о монополизации российского сырья.

В своем послании конгрессу от 11 февраля Вильсон еще раз подтвердил, что позиция Гертлинга произвела неприятное впечатление на все, что происходит в Брест-Литовске: «Он [Гертлинг] ни с кем не будет обсуждать, кроме представителей России, как распорядиться народами и землями балтийских провинций… эти проблемы… нельзя обсуждать отдельно и по углам. Ни одна из них не представляет собой частный или отдельный интерес, от которого может быть закрыто мнение остального мирового сообщества. Все, что влияет на мир, влияет на человечество, и ничто, решенное с помощью вооруженной силы, если решено неправильно, не будет решено вообще».

Второе публичное заявление президента в отношении брест-литовских переговоров было сделано в послании, которое он направил 11 марта съезду Советов, собравшемуся в Москве для обсуждения ратификации Брест-Литовского договора. Обстоятельства, вынудившие Вильсона к этому заявлению, будут обсуждены в одной из последующих глав. Здесь же достаточно заметить, что возникает некоторый вопрос относительно того, действительно ли президент главным образом обращал внимание на Брест-Литовский договор, когда отправлял свое послание? Или же те, кто сначала агитировал в Вашингтоне за отправку такого послания, были воодушевлены надеждой, что оно может задержать или предотвратить ратификацию Брест-Литовского договора? Фактически такая интерпретация стала официальной советской позицией. Но письмо Хауса Вильсону, призывающее президента направить такое послание, совершенно ясно дает понять, что его цель заключалась в том, чтобы повлиять на французов, британцев и японцев в отношении предполагаемой интервенции в Сибири, а надежда повлиять на ратификацию мирного договора, если таковая и присутствовала, играла совершенно второстепенную роль. В самом послании конкретное упоминание договора отсутствовало вообще, а говорилось о послевоенном положении государств. Торговое соглашение, составлявшее часть договора, касалось только продолжительности войны, в течение которой Германия в любом случае находилась в состоянии самого острого и безжалостного экономического противостояния с западными державам.

Президент никогда не разъяснял своих собственных чувств по этому поводу. Но на первый взгляд кажется маловероятным, что он должен был питать какие-либо большие надежды на то, что его послание повлияет на ход съезда. Вильсон с болью осознавал, что его речь с «Четырнадцатью пунктами» послевоенного обустройства мира, намного более мощная по сути, нежели это послание, не произвела сколько-нибудь заметного эффекта. Признание в тексте послания, что Соединенные Штаты не в состоянии оказать помощь русскому народу, вряд ли могло быть рассчитано на то, чтобы дать советским делегатам ощущение, что у них имеется какая-либо обнадеживающая альтернатива ратификации.

Кроме вышеизложенного мало что еще может рассказать о настроении президента в отношении событий в Брест-Литовске. Не найдено никаких записей о том, что он когда-либо еще обсуждал этот вопрос, кроме того, что уже было упомянуто. На следующий день после отправки послания советскому съезду состоялось заседание кабинета министров, но министр внутренних дел Франклин Лейн впоследствии жаловался, что оно прошло практически впустую. На нем не обсуждался ни один вопрос, который мог бы заинтересовать нацию и не велось никаких разговоров о России или Японии.

Личные документы госсекретаря оказались столь же неинформативны. Меморандум, который Лансинг представил президенту 2 января, подробно касался отношения большевистских лидеров к международным делам и проблем признания, но не содержал ни единого слова о переговорах с немцами. В проекте публичного заявления, которое госсекретарь предложил сделать президенту по российской политике, представленном 10 января (Вильсон отклонил эту идею), снова не было упоминаний о переговорах в Брест-Литовске. Хотя настольный дневник Лансинга содержит многочисленные ссылки на обсуждения ситуации в Сибири с различными должностными лицами Госдепартамента, иностранными дипломатами, а также с полковником Хаусом и президентом, в них также ничто не указывает на какие-либо обсуждения дискуссий в Брест-Литовске как таковых.

Некоторый дополнительный свет на позицию правительства Соединенных Штатов в этом отношении проливают сообщения, разосланные Госдепартаментом другим правительствам на следующий день после публикации послания советскому съезду.

Французскому правительству, которое предложило, чтобы Соединенные Штаты присоединились к «немедленному и самому энергичному протесту» со стороны правительств союзников «против недавно заключенного русско-германского мира», исполняющий обязанности госсекретаря Полк ответил, что «…в связи с нынешними быстро меняющимися и неопределенными условиями в России правительство Соединенных Штатов хотя и согласно в принципе с мнениями, изложенными в предлагаемом протесте, но предпочло бы в настоящее время воздержаться от присоединения к предлагаемой декларации».

Японцам, неофициально поинтересовавшимся, как теперь следует относиться к России в свете Брест-Литовского мира – как к врагу, нейтралу или другу, которого следует пожалеть, Полк дал устный ответ: «По мнению правительства Соединенных Штатов, недавние события никоим образом не изменили отношения и обязательств по отношению к России. Оно не считает оправданным рассматривать Россию ни как нейтральную страну, ни как врага, а видит в ней союзника. На самом деле сейчас не существует никакого российского правительства, с которым нужно иметь дело. Так называемое „советское“ правительство, которому Германия только что навязала или попыталась навязать мир, никогда не признавалось правительством Соединенных Штатов даже как правительство де-факто. Поэтому ни одно из его действий не должно быть официально признано. Правительство Соединенных Штатов считает, что это имеет первостепенное значение, поскольку затрагивает мировое общественное мнение и является доказательством полной добросовестности всех союзнических правительств, объединившихся против Германии, чтобы мы продолжали относиться к русским как к нашим друзьям и союзникам во всех отношениях против общего врага» (Международные отношения в России, 1918. Т. 1).

В свете этих свидетельств можно сделать только единственный вывод относительно официального отношения Америки к событиям января-февраля 1918 года, приведшим к германо-советскому миру. Президент, который в делах такого рода являлся настоящим источником американской государственной мудрости, естественно, смотрел на весь ход событий с величайшим неудовольствием. Такое отношение вытекало не столько из конкретных пунктов брест-литовского урегулирования, которые его мало интересовали, сколько из того факта, что само урегулирование представляло собой двустороннее соглашение, предваряющее всеобщую мирную конференцию, к проведению которой он так стремился. Хуже всего было то, что, санкционировав своего рода вмешательство Германии в российские дела, это урегулирование создало прецедент и дальнейший стимул для японского вторжения на Дальний Восток. Такая перспектива весьма смущала и была неприятна американскому государственному руководству. Таким образом, сепаратизм российско-германского договора фактически похоронил шансы на всеобщий «вильсоновский» мир как в Азии, так и в Европе.

С другой стороны, Вильсон не видел ничего, что мог бы еще сделать в сложившейся ситуации, кроме тех усилий, которые он уже предпринял ради внушения русскому народу уверенности в его собственном президентском альтруизме и доброй воле, а также в приверженности принципу либерального и справедливого мира, согласованного открыто, на многосторонней основе и санкционированного всем международным сообществом. Если, как это, к сожалению, имело место на самом деле, русский народ не смог отреагировать на эти заверения президента, то это произошло только потому, что немецкая военная мощь, поддерживаемая близорукими большевиками, «поворачивала вспять» за подавление истинной народной воли. Поэтому ничего не оставалось делать, кроме энергичного и решительного ведения войны на Западном фронте, надеясь, что поражение Германии наконец высвободит те либеральные импульсы в русском народе, к которым он, Вильсон, знал, каким образом апеллировать. В то же время можно было бы просто отказаться признавать официальный аспект событий, которые, какими бы реальными ни были, не соответствовали целям американской государственной политики.

Мы не имеем свидетельств, что президент когда-либо подробно обсуждал брест-литовскую ситуацию со своим госсекретарем, но в любом случае ход мыслей Вильсона вряд ли мог быть неприятным или удивительным для Лансинга. Сама идея о заключении каких-либо сделок с большевиками была ему глубоко отвратительна с самого начала. Оставалось ждать. Надо полагать, госсекретарь стремился к большей близости с президентом в понимании великих проблем внешней политики – близости, сравнимой по крайней мере с той, которой наслаждался полковник Хаус.

Таким образом, в мрачном и разочарованном молчании, хотя и не будучи в разладе, оба высокопоставленных американских государственных деятеля, каждый в своем кабинете на противоположных сторонах узкой улицы, разделяющей Белый дом и здание Государственного, военного и военно-морского флота[73], в частном порядке отметили, но официально отказались признать заключительные этапы процесса, в результате которого Россия превратилась из терпящего неудачу союзника Антанты в угрюмого и обезоруженного стороннего наблюдателя, частично оккупированного врагом, управляемого группой людей, ненавидящих оба воюющих лагеря всеми фибрами своих фанатичных и глубоко политизированных натур.

Глава 19. Вашингтон и «проблема контактов»

…Все посольства установили [с советской властью] закулисные контакты. Это неизбежность. Обсуждениям подлежит сто и одна вещь. Некоторые прямые рабочие соглашения должны были установиться с самого начала.

Артур Баллард. Январь 1918 г.

Поскольку с роспуском Учредительного собрания и крахом сопротивления на Украине и Кавказе консолидация советской власти стала очевидной;

поскольку в то же время тревога по поводу хода брест-литовских переговоров заставила большевистских лидеров занять несколько более осторожную и примирительную позицию по отношению к дипломатам союзников в Петрограде;

поскольку благосклонность Смольного становилась все более и более необходимой для физической безопасности и благополучия пребывания западных резидентов в столице;

поскольку, наконец, в некоторых кругах союзников получила распространение мысль о том, что более тесные контакты с советскими лидерами могли бы повлиять на их отношение и отношение России в целом к немцам – по мере того как эти события развивались своим чередом, вопрос о неофициальных контактах с советскими властями приобретал все большее и даже неотложное значение. Для американцев такой неформальный контакт в значительной степени упирался в Рэймонда Робинса. Было молчаливо признано, что если такие контакты вообще следует поощрять, то Робинс, с его негосударственным положением, страстным интересом и установленными связями, являлся наиболее подходящим каналом. В этом тонком нюансе затрагивалась и позиция самого посла. Возникал ряд вопросов: следовало ли Фрэнсису вообще оставаться в Петрограде в случае дальнейшего поощрения неофициальных отношений, соответствовал ли он амбициям Вашингтона и проблеме контактов и, наконец, не будет ли его присутствие препятствовать любым более тесным отношениям с советскими властями?

Поэтому, прежде чем мы снова обратимся к опыту американцев в Петрограде, было бы неплохо поближе взглянуть на развитие мысли в официальном Вашингтоне в отношении этих вопросов, и особенно на несколько загадочную позицию самого Робинса.

Мы уже отмечали раньше обстоятельства, при которых Робинс в последние дни 1917 года получил одобрение посла и его доверенных лиц в Красном Кресте в Вашингтоне на продолжение контактов с советскими лидерами. Следует также напомнить, что Госдепартамент деликатно избегал брать на себя какие-либо обязательства по этому вопросу.

Прибытие в Англию полковника Уильяма Бойса Томпсона в середине декабря и его последующее появление в Вашингтоне еще больше укрепили позиции Робинса. Томпсон сказал Ллойд Джорджу, что произошедшая революция вряд ли сдаст свои позиции и русские вышли из войны вполне справедливо. Союзникам, по его словам, придется выбирать между враждебным или дружественным нейтралитетом России, при этом он сам выступал за дружеские отношения и настоятельно рекомендовал западным державам поддерживать неофициальные контакты с советскими лидерами. Нужно заметить, что Ллойд Джордж был впечатлен такими заявлениями. На англо-французских переговорах в Париже 22–23 декабря было решено, что каждая страна «сразу же вступит в отношения с большевиками через неофициальных агентов таким образом, каким сочтет для себя наиболее подходящим». Это привело британское правительство к решению направить в Петроград неофициального агента, специфическая функция которого заключалась в поддержании неофициального контакта с большевистскими властями. Для выполнения этой деликатной задачи был выбран мистер Робер Брюс Локкарт, который, несмотря на свой относительно молодой тридцатилетний возраст, исполнял обязанности генерального консула Великобритании в Москве на протяжении большей части раннего периода войны и фактически только недавно (в сентябре 1917 г.) вернулся из России.

Новое назначение Локкарта в качестве неофициального агента в Петрограде стало известно советским властям через неофициальных большевистских агентов, находившихся тогда в Лондоне. В качестве «услуги за услугу» советскому резиденту Максиму Литвинову[74] был урегулирован статус в Лондоне в том смысле, что он также некоторое время должен был представлять советское правительство в аналогичном неофициальном качестве.

Локкарт покинул Англию в начале января. Британский крейсер довез его до Норвегии. Проехав через Швецию и Финляндию, он прибыл в Петроград в понедельник, 28 января, – слишком поздно, чтобы навестить Троцкого перед его вторым отъездом в Брест-Литовск. Тот факт, что британцы теперь приняли регулярные меры для осуществления в Петрограде функций, которые сам Робинс выполнил на специальной основе, придал новый ореол легитимности его особому положению и деятельности. Естественно, он был очень заинтересован миссией Локкарта, хотя поначалу относился к ней с некоторым недоверием. По случаю их первой встречи он предположил прояснить происходящее с прямотой и эмоциональным пылом, поразившим неподготовленного молодого британца. На данный момент стоит отметить отчет Робинса, представленный год спустя сенатскому комитету по расследованиям:

«Ко мне подошел сотрудник британского посольства и сказал, что здесь находится только что прибывший англичанин, который уже работал в России. Теперь он вернулся, имеет какое-то отношение к своему правительству и хочет пригласить вас на ужин. Я ответил отказом, поскольку был слишком занят: „Я потратил впустую все свое время в британском посольстве, знаю наизусть вашу политику, поэтому никуда не пойду“. В конце концов, я поддался на его настойчивость: этот человек обладал какой-то особой силой убеждения. После ужина мы перешли к более предметной беседе. Полагаю, он, как и я, был настороже, поэтому ситуация оставалась сложной, при этом постоянно присутствовала обоюдная критика. Наконец он показал мне свои верительные грамоты, и стало совершенно ясно, что Локкарт представлял всю власть британского правительства.

Я сказал ему: „Теперь я хочу задать вам вопрос, мистер Локкарт. Вы свободный человек? Вы не сможете справиться о русской истории на Даунинг-стрит или где-нибудь еще?“ – „Я абсолютно свободен“, – ответил Локкарт. Затем я пригласил его в свой кабинет, показал все, что у меня было документально, после чего мы рассмотрели российскую ситуацию со всеми ее светами и тенями. ‹…›» Локкарт обладал большим преимуществом, поскольку знал русский язык и имел ряд прежних контактов с русскими. Выложив таким образом свои карты на стол, Робинс продолжил предупреждать Локкарта о призраке Уильяма Б. Томпсона, который все еще преследовал его по пятам: «…Вы услышите, как про меня говорят, что я представитель Уолл-стрит, слуга Уильяма Б. Томпсона, мечтающего добыть для него алтайскую медь; что я уже получил полмиллиона акров лучших лесных угодий в России для себя и купил Транссибирскую магистраль, и получил монополию на всю добычу платины в России. Все это и объясняет мою работу с Советами. Вы еще услышите подобные разговоры, комиссар, но давайте предположим, что это верно. Давайте предположим, что я здесь, чтобы захватить Россию для Уоллстрит и американских бизнесменов. Давайте предположим, что вы британский волк, а я – американский волк, и, когда эта война закончится, мы сожрем друг друга за российский рынок. Давайте сделаем это совершенно откровенно, по-мужски, но в то же время давайте предположим, что мы довольно умные волки и знаем, что, если мы не будем охотиться вместе, немецкий волк съест нас обоих.» Далее Робинс рассказал сенаторам, что после проверки других членов дипломатического корпуса и представителей иностранных колоний Локкарт вернулся и признался Робинсу, что «они действительно поют другие песни.». Чуть помолчав, Локкарт добавил: «А вашей песне я верю». «С того времени, пока я не покинул Россию, британский верховный комиссар и я находились в абсолютном согласии и завтракали вместе каждое утро» («Большевистская пропаганда». Сенатские слушания 1919 г.).

Следует отметить, что и у французов в то время уже был аналогичный канал закулисной связи с большевиками в лице одного из младших офицеров французской дипломатической миссии в Петрограде – капитана Жака Садуля, юриста по профессии, социалиста по убеждениям, пользующегося своим военным званием и статусом в силу того, что был призван в качестве офицера запаса на военную военную службу. В начале войны он помогал Альберу Тома, лидеру французских социалистов, занимавшему пост министра вооружений во французском правительстве. Тома, как и ряд других ведущих западноевропейских социалистов, посетил Россию в период Временного правительства и продолжал проявлять живой интерес к ходу русской революции. Предположительно по его просьбе Садуля назначили в Россию членом французской военной миссии в сентябре 1917-го. В течение последующего года (до его собственного разрыва с французским правительством во время окончательного вывода представителей союзников с территории, контролируемой Советами, в начале осени 1918-го) Садуль, полностью отождествив себя с коммунистическим делом, направил Альберу Тома и другим друзьям во Франции серию интересных писем, в которых он рассказывал о своем опыте, весьма подробно излагая интерпретацию политических событий в России и рекомендации для французских и союзнических политиков того времени. Эти письма, опубликованные во Франции в 1920 году под названием «Записки о великой революции», представляют собой один из основных первоисточников о контактах между большевистскими лидерами и западными правительствами, а также западными социалистическими кругами в первые месяцы правления большевиков.

Позиция Садуля в целом совпадала с позициями Робинса и Локкарта (ближе все-таки он был к Робинсу). Как и Робинс, он испытывал страстный и сочувственный интерес к ходу революции, восхищался советскими лидерами (особенно Троцким) и презирал постоянных дипломатических представителей, чье положение и обязанности понимал очень плохо, при этом испытывал жгучее отвращение к политике западных правительств по отношению к новому советскому режиму. Локкарт со своей стороны был более космополитичным и терпимым в своих вкусах и взглядах и, конечно, менее страстным идеологически. Такая особая позиция Садуля, как и Робинса, возникла в значительной степени в силу определенных обстоятельств. Она не была «запланирована» и не имела санкционированного четкого правительственного решения, как в случае с Локкартом. В частности, Садуль поделился с Робинсом неудобствами, вызванными присутствием в Петрограде полноправного посла своего собственного правительства Жозефа Нуланса. Локкарт был милосердно освобожден от подобного бремени. Неловкость положения Садуля усугублялась тем фактом, что Нуленс, как бывший военный министр, пользовался значительным влиянием во Франции, и его собственная самооценка никоим образом не отставала от высокого общественного и социального положения. Поскольку официальный статус Садуля, как и статус Робинса, никогда не регулировался собственным правительством, его политическая деятельность представляла собой сложную проблему для посла и приводила к зависти и недоразумениям во французском истеблишменте, ничуть не менее болезненными, чем те, которые вызывали у американцев Робинс и его склонности. Французский посол обнаружил, что, как и Фрэнсис, разрывается между возмущением нерегулярными дипломатическими контактами Садуля и неудержимым любопытством услышать интересные новости, которые тот неизменно привозил после бесед с советскими официальными лицами. Как и Фрэнсис, Нуланс также был не прочь воспользоваться услугами полезного посредника, когда дело касалось защиты безопасности членов французской миссии.

Несмотря на схожесть в позициях, Робинс и Садуль, по-видимому, не испытывали друг к другу влечения и не поддерживали между собой близких связей. Возможно, в какой-то мере это было связано с языковыми различиями, но только отчасти. Прежде всего каждый из них был эгоистом, поглощенным собственным опытом и склонным придавать своим контактам с советскими властями первостепенное значение, не допускающим соперничества. И Локкарта, и Садуля, естественно, интересовал Робинс (Локкарта в большей степени, Садуля – в меньшей), и их соответствующие описания американца заслуживают отдельного внимания.

Давайте сначала возьмем Локкарта.

«…Робинс, будучи филантропом и гуманистом, а не политиком, был прекрасным оратором. Его беседа, как и у мистера Черчилля, всегда отличалась монологами, но никогда не становилась скучной, а дар аллегории был столь же замечательным, как и оригинальным. Робинс обладал самой поразительной внешностью, напоминавшей индейского вождя с Библией вместо томагавка. Будучи ведущей фигурой в предвыборной кампании Рузвельта на пост президента Соединенных Штатов в 1912 году и несмотря на собственное неплохое финансовое состояние, Робинс, по сути, являлся антикапиталистом. Несмотря на симпатии к слабым, он поклонялся великим людям. До сих пор двумя его героями были Рузвельт и Сесил Родс[75]. Теперь же его воображение захватил Ленин. Как ни странно, самого Ленина забавляло это преклонение, и из всех иностранцев Робинс был единственным человеком, которого Ленин всегда был готов видеть, и порой ему даже удавалось навязывать свое мнение большевистскому лидеру.

В менее официальном смысле у Робинса была миссия, аналогичная моей. Он был посредником между большевиками и американским правительством и поставил перед собой задачу убедить президента Вильсона признать советский режим. Он не знал русского языка и почти ничего – о России. Однако в лице русско-американского еврея Гумберга, который в течение многих лет находился в тесном контакте с большевистским движением, Робинс обрел помощника, снабжавшего его необходимыми знаниями и аргументами. И эти аргументы в устах Робинса были самым убедительным доводом в пользу признания советской власти. Лично мне Робинс нравился. В течение следующих четырех месяцев нам пришлось поддерживать ежедневные и даже почти ежечасные контакты» (Брюс Локкарт Р.Г. Британский агент. Нью-Йорк, 1933).

Садуля, как и Локкарта, поражал факт прогрессивно-республиканского мировоззрения Робинса.

«Некоторое время назад… – писал он из Петрограда 13 марта 1918 года, – американцы установили контакт с Троцким через полковника Робинса, политика, хорошо известного в Соединенных Штатах, баллотировавшегося на пост вице-президента по списку Рузвельта. Он, я думаю, очень умный и способный человек, который может быть полезен. К сожалению, мне кажется, что он внушает Троцкому лишь определенную степень доверия не только потому, прежде всего, что представляет самую империалистическую и капиталистическую партию в Соединенных Штатах, но также и поскольку слишком полно проявляет себя дипломатом, слишком „ловок“ в своих дискуссиях с министром иностранных дел. Вот уже несколько недель британские интересы аналогичным образом представляет в Смольном консульский агент Локкарт, который некоторым большевикам кажется более серьезным и открытым, чем Робинс. К сожалению, Локкарт, как и Робинс, добропорядочный буржуа, а нам нужны союзнические социалисты, причем – левые» (Садуль Ж. Заметки о большевистской революции. Париж, 1920).

Сам же Робинс в своих более поздних заявлениях отзывался о Локкарте с уважением и энтузиазмом, но почти никогда не упоминал Садуля.

Мы уже видели, что лейтмотив памятной записки, представленной президенту Томпсоном, заключался в том, что признание советской власти может и подождать, а вот наличие контакта с ней необходимо. Несомненно, что такое же убеждение он внушил госсекретарю и своим многочисленным влиятельным друзьям в Вашингтоне. Сыграли ли убеждения Томпсона главную роль в вопросе необходимости поддержания контактов с советской властью, или для этого имелись другие источники, так и осталось неясным. Баллард с присущим ему красноречием и реализмом отстаивал ту же точку зрения. «Все эта официальные договоренности абсурдны… – писал Баллард. – все посольства установили [с советской властью] закулисные контакты. Это неизбежность. Обсуждениям подлежит сто и одна вещь. Некоторые прямые рабочие соглашения должны были установиться с самого начала. Следует направить инструкции, предписывающие посольству и миссиям идти на любое сотрудничество с нынешним правительством де-факто. Я плохой юрист-международник, чтобы использовать правильную терминологию, но настоятельно призываю к контактам с большевиками с широко открытыми глазами, несмотря на тот факт, что они вряд ли будут благодарны. Уверен, что мы не сможем добиться от них сердечного отношения или снижения обычной череды оскорблений и брани. [Но] пока мы находимся в состоянии войны с Германией, у нас имеются общие интересы, по крайней мере – некоторые из них» (цит. по рукописям Балларда, ящик № 13). Хотя этот отрывок датирован «январь, 1918», совершенно очевидно, что он являлся результатом длительной подготовки, и можно предположить, что Баллард навязывал эти идеи полковнику Хаусу значительно раньше. В любом случае в начале 1918 года, сразу после появления Томсона в Вашингтоне, интерес к теме «контактов» значительно вырос. Уже 1 января, через два дня после разговора Томпсона с госсекретарем, президент написал Лансингу: «…Я пишу, чтобы спросить ваше мнение относительно наиболее осуществимого и наименее предосудительного способа (если таковой вообще существует), с помощью которого мы могли бы установить аналогичные неофициальные отношения с большевиками. В.В.» (Национальный архив, файл Гос. департамента 861.00/936). Что означает в этой записке слово «аналогичные», остается непонятным.

В тот же день, по-видимому совершенно случайно, сотрудник Госдепартамента, ведущий российские дела, Бэзил Майлз представил Лансингу ряд рекомендаций, которые, по сути, представляли собой полное принятие линии Робинса-Джадсона-Томпсона. Среди них присутствовали предложения отозвать посла Фрэнсиса, оставив посольство в руках временного поверенного, развивать деятельность миссии Красного Креста под руководством Робинса и отделения Комитета по общественной информации (ведомство Сиссона), а также осторожно и негласно предоставить всю полноту власти внутри американской миссии в целом военному атташе в Петрограде, который «…примет меры, которые сочтет необходимыми, в отношении ситуации в России с чисто военной точки зрения; военный атташе в Румынии будет находиться под его руководством.» Майлз указывал, что отзыв посла облегчил бы практическую реализацию последнего предложения, очевидно понятия не имея о том, что приказ об отзыве генерала Джадсона был направлен военным министерством в Вашингтоне с личного одобрения президента, в тот же день. Подобное обстоятельство лишний раз свидетельствует о повышенной секретности и, как следствие, несогласованности действий, с которыми приходилось сталкиваться сотрудникам различных служб. Между прочим, рекомендации по отзыву Фрэнсиса примерно в это же время были дополнительно поддержаны Уильямом Франклином Сэндсом, бывшим главой отдела по делам военнопленных посольства в Петрограде, который имел значительные разногласия с Фрэнсисом по этой работе и также появлялся в январе в Государственном департаменте.

На следующий день Майлз разработал еще один документ, в котором сообщалось о беседе, которую он только что провел с Уильямом Т. Эллисом, бывшим петроградским корреспондентом «Нью-Йорк ивнинг пост», покинувшим Россию всего за четыре дня до полковника Томпсона. Эллис решительно поддерживал Робинса лично, а также его веру в необходимость контактов с советскими властями и критиковал союзнические правительства за их раздражающее и провокационное поведение по отношению к большевикам.

У нас нет прямых свидетельств того, как госсекретарь воспринял рекомендации Майлза и какой ответ был им дан на запрос президента от 1 января. Так или иначе, но и Вильсон, и Лансинг, очевидно, были недовольны чрезмерным рвением непослушных сотрудников Фрэнсиса. Эти чувства отразились в резком выговоре Сиссону за использование «красной» шифровальной книги Государственного департамента, а также в отзыве генерала Джадсона за визит к Троцкому.

Что же касается рекомендаций об отзыве посла, мы склонны предположить, что самая серьезная критика, которую Томпсон мог бы обрушить на Фрэнсиса, касалась мадам де Крам, волнение вокруг которой достигло своего пика как раз в то время, когда он, Томпсон, покинул Петроград. После разговора с Томпсоном 31 декабря госсекретарь действительно отправил Фрэнсису личное сообщение, которое должен был расшифровать только он сам. В нем Лансинг указывал, что так и не получил никакого ответа на его последнюю телеграмму, касающуюся де Крам, и выразил надежду, что посол «принял меры», заодно добавив, что этот вопрос стал предметом сплетен в Вашингтоне и существует опасность скандала. На эту приманку старый джентльмен клюнул со всем пламенным красноречием. В своем ответе от 2 января, в самый разгар волнений начала 1918 года, Фрэнсис утверждал, что послание госсекретаря проливает новый свет и показывает правильность его подозрений, что он подвергается тайным нападкам со стороны так называемых друзей. «Ранее, – писал Фрэнсис, – я предполагал, что беспокойство госсекретаря вызвано подозрением в шпионаже, которое лежало на мадам де Крам. Теперь же, когда истинная причина опасений раскрыта, позвольте сказать, что любой, кто обвиняет меня в ненадлежащих отношениях с названным лицом, представляется умышленным лжецом, а любой, кто повторяет подобные слухи после того, как услышал, что я сам их отрицаю, таким же умышленным лжецом и является. Указанное лицо не посещало посольство с момента получения телеграммы № 1844 от 14 ноября, 16:00. Если это заявление не положит конец сплетням, я потребую имена тех, кто несет за это ответственность. Не беспокойтесь о моей личной репутации, которая не нуждается ни в каком опекуне, кроме меня самого, однако я ценю ваш интерес. Тем не менее и у вас, и у меня слишком много важных дел, чтобы отвлекаться на личные сплетни» (Национальный архив, файл Госдепартамента 123f84/59b.60).

Этот энергичный ответ Фрэнсиса не оставил президенту и госсекретарю иного выбора, как либо поверить ему на слово, либо отозвать. Ясно, в какую сторону пошло решение. Посол, по словам Полка, неправильно понял причину предупреждения госсекретаря, а сам Лансинг был рад узнать, что визиты леди в посольство прекратились. Таким образом, вопрос об отстранении посла был решен. В общем вопросе признания также не произошло никаких изменений. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» 4 января сообщил, что Госдепартамент «определенно» заявил, что «никакого реального решения» принято не было, большевики не признаны де-факто, а правительство Соединенных Штатов сохраняет «интересную беспристрастную позицию» в отношениях между противоборствующими фракциями. В любом случае деликатную проблему контактов это не решало.

На исходе года в свете одобрения Дэвисоном контактов по линии Красного Креста с советскими властями и более благоприятного климата как в посольстве, так и в Госдепартаменте Робинсу удалось активизировать развитие взаимоотношений – в частности с Троцким (не только с ним). Эти отношения, по-видимому, сопровождались столь же интенсивными контактами между Гумбергом и некоторыми исполнительными советскими чиновниками.

В другой главе у нас будет возможность рассмотреть некоторые существенные результаты этих контактов. Здесь достаточно отметить, что, хотя об отдельных визитах или обсуждениях редко сообщалось в Вашингтон во всех подробностях, но о том, что они имели место, неоднократно доводилось до сведения Государственного департамента. Следует напомнить, что в связи с беспокойством, вызванным первым брест-литовским кризисом, 2 января Фрэнсис написал в Госдепартамент: «…Я активно использую Робинса в этих вопросах и надеюсь. вы меня понимаете и одобряете?» На этот вопрос он так и не получил ответа, но интересно отметить, что несколько дней спустя, уведомляя Фрэнсиса о речи «из четырнадцати пунктов» и информируя, что текст речи направляется ему по телеграфу, Госдепартамент поручил ему «неофициально передать этот текст Троцкому». Подобная директива дает понять, что Лансинг был хорошо осведомлен о возможностях, которыми пользовался Фрэнсис.

9 января посол в своей телеграмме снова ссылается на Робинса, «который часто посещает Смольный».

23 января, передавая одно из сообщений Робинса, Фрэнсис добавляет: «…Робинс и в меньшей степени Сиссон состоят в тесных отношениях со Смольным институтом. Робинс навещает меня ежедневно, предоставляет желаемую информацию о политике большевиков, поэтому не я могу отказать в его просьбах отправлять шифротелеграммы для Дэвисона и Томпсона».

Это послание, как мы отметим в следующей главе, было в высшей степени политического характера. По сути, оно содержало рекомендацию признания советского режима. Факт, что без возражений со стороны Вашингтона Робинсу было разрешено отправлять сообщения таким лицам по посольским каналам связи, уже примечателен сам по себе. В других, менее значимых случаях, подобная деятельность вызвала бы острое неудовольствие в Вашингтоне. Всего шестью неделями ранее Фрэнсис передал (без комментариев со своей стороны) сообщение от Джерома Дэвиса из Христианской молодежной ассоциации его руководителю, генеральному секретарю международного комитета этой организации Джону Р. Мотту, в котором излагались взгляды и рекомендации, гораздо менее значимые содержащихся в январских сообщениях Робинса. Естественно, Госдепартамент передал телеграмму адресату, но сделал это с проявлениями неодобрения настолько решительными, что можно было заподозрить осуждение со стороны самого Вильсона. Лансинг лично написал Мотту жалобу на Дэвиса, заметив, что «любая попытка неуполномоченных лиц заниматься дипломатическими вопросами чревата серьезной опасностью». Госдепартамент попросил Мотта «проконсультировать своих людей в России, что им следует ограничиваться работой, которая привела их в эту страну». Сам посол также получил выговор только за то, что разрешил передать сообщение Дэвиса через посольство. Как было сказано в телеграмме Фрэнсису, «департамент предпочитает, чтобы рекомендации по политической ситуации исходили от вас» (из телеграммы № 1891 от 8 декабря 1917 г.).

Отсутствие подобной реакции на передачу телеграмм Робинса явно контрастирует со случаем с Моттом, и это трудно объяснить иначе, чем тем, что либо за короткий промежуток времени в Вашингтоне произошли какие-то изменения настроений, либо Робинс был признан персоной, занимающей особое положение. Некоторое представление о превосходстве связей Робинса со Смольным институтом подтверждается тем фактом, что 7 февраля он написал Фрэнсису, что Ленин приказал передать послу свой личный незарегистрированный телефонный номер, а также аналогичные номера Троцкого, Чичерина, Бонч-Бруевича, Дзержинского, Петерса и коменданта Петропавловской крепости – страшного места заключения самых опасных политических преступников (рукописи Фрэнсиса, папка от 7-15 февраля 1918 г., письмо Робинса от 7 февраля 1918 г.). Это экстраординарное сообщение, должно быть, служило тому, чтобы облегчить опасения Фрэнсиса о личной безопасности после кризиса, вызванного роспуском Учредительного собрания.

В середине января вопрос о контактах с большевистскими властями продолжал беспокоить президента. Лансинг отправил ему текст сообщения, полученного из Charge d'Affaires[76]в Копенгагене, предлагающего поручить какой-нибудь одной из союзных наций вести фактические отношения с большевиками от имени всех, причем высказывалось пожелание, чтобы эту роль взяли на себя Соединенные Штаты. На это предложение президент ответил 20 января: «Вот постоянно повторяющийся вопрос: как нам поступить с большевиками? Мне кажется, в этом конкретном предложении есть что-то заслуживающее рассмотрения, и я пишу, чтобы спросить, какова ваша собственная точка зрения».

У нас нет информации об ответе Лансинга, но примерно через день вопрос о неофициальных контактах с советским правительством снова стоял весьма остро благодаря деятельности Томпсона. Не сумев напрямую связаться с президентом, Томпсон приступил к мобилизации влиятельной поддержки своих взглядов как в частных кругах, так и среди своих знакомых в сенате. Без сомнения, осознавая, что президент вряд ли отреагирует на призывы со стороны республиканцев, Томпсон, похоже, преуспел в том, чтобы заинтересовать сенатора Роберта Л. Оуэна[77] своими идеями. Сенатор Оуэн был демократом, фактическим членом Национального комитета Демократической партии, а также банковского и валютного комитета сената. Он слыл известным поклонником Робинса и явно дружелюбно прислушивался ко взглядам Томпсона. 23 января сенатор обратился к президенту и вручил ему письмо, в котором, в частности, говорилось следующее:

«Проконсультировавшись с рядом джентльменов об условиях, сложившихся в России, и о необходимости принятия дополнительных мер, направленных на то, чтобы повлиять на их благоприятное мнение, хочу сообщить вам о действиях неотложной важности.

В первую очередь следует признать правительство большевиков или, по крайней мере, установить с ними отношения, посредством которых они могли бы почувствовать, что правительство Соединенных Штатов испытывает дружеские чувства к нынешнему правительству де-факто в России. Я думаю, что это предложение является более чем оправданным, поскольку конституционное Учредительное собрание, с помощью которого надеялись на стабилизацию власти, не смогло удержаться из-за нехватки силы…»

В дальнейших отрывках письма содержался призыв к немедленной доставке гуманитарной помощи в Петроград и созданию курьерской службы среди американских учреждений в России. Наконец, отражая непоколебимую веру американцев в то, что простое присутствие большого числа других американцев – независимо от таких мелочей, как личные качества, языковые достижения или официальные функции, – обязательно поможет в любой сложной иностранной ситуации, сенатор призвал Вильсона к назначению большого числа консульских служащих в различные российские города «как средство контакта с российским мнением и с русским народом» (Национальный архив, файл Госдепартамента 861.00/986).

Вильсон переправил письмо Оуэна Лансингу с следующим комментарием: «Сенатор Оуэн очень серьезно относится к своим предложениям, и я пообещал ему, что он обсудит их с вами. Был бы очень признателен, если вы рассмотрите эти предложения до нашей следующей встречи».

Секретарь, однако, в то время был болен гриппом. Записка президента была передана Майлзу, который снова подготовил меморандум, выступающий против признания большевиков де-факто, но подтверждающий убежденность в том, что пришло время «неофициально иметь дело со всеми партиями России, включая большевиков». К другим предложениям Оуэна Майлз отнесся весьма благосклонно. Этот меморандум был, очевидно, представлен президенту в ответ на его запрос, но он не удовлетворил Вильсона. Его мысли, по-видимому, обратились к деятельности Робинса в Петрограде, и он обратился к госсекретарю 4 февраля, что вполне понятно, с дополнительным вопросом: «Насколько я понимаю, наш официальный представитель в Петрограде поддерживает неофициальную связь с большевистскими лидерами. Разве я не прав?»

Лансинг снова переадресовал запрос Майлзу, который вернулся на следующий день с тем, что кажется, в свете письменного отчета, несколько казуистичным. Его суть была подытожена самим Майлзом с самого начала следующим образом: «Президент понимает, что „наш официальный представитель в Петрограде поддерживает неофициальную связь с большевистскими лидерами“; это понимание, по-видимому, не соответствует фактам». В объяснение этого вывода Майлз продолжал: «Департамент неизменно отказывался разрешить посольству или консульству в Петрограде вступать в какие-либо отношения с большевистскими властями, как формально, так и неофициально. Недавно посол использовал Робинса, главу комиссии Красного Креста, в качестве канала информации, в частности для передачи копии обращения президента к конгрессу. Чтобы спасти румынского министра, посол отправился прямиком к Ленину и в Наркомат иностранных дел. Все наблюдатели, вернувшиеся из России, похоже, согласились с тем, что непреклонная приверженность политике абсолютного отчуждения усугубляет ситуацию и даже имеет тенденцию отдавать большевиков в руки немцев».

После перечисления различных инструкций, направленных Фрэнсису в отношении признания советских властей и отношений с ними, Майлз заключил: «Посол истолковал эти инструкции как препятствующие установлению им какого-либо взаимопонимания с большевистскими лидерами. Считается, что даже Робинс использовался лишь как канал информации, а не для общения или установления взаимопонимания».

Ответ госсекретаря на запрос президента был отправлен только 9 февраля. Нет никаких сведений о его характере. Если оно было основано на записке Майлза (как это, по-видимому, и было), это, безусловно, дало президенту неадекватную картину интенсивности контактов Робинса с советскими властями и степени, в которой он считался неофициальным представителем правительства Соединенных Штатов. В конце концов, в то самое время, когда готовился ответ президенту от Фрэнсиса, было получено сообщение, в котором он, все еще выступая против полного признания, объяснил, что «пытается постепенно установить рабочие отношения с целью повлиять на советское правительство».

Итог обмена мнениями между президентом и госсекретарем, очевидно, был благоприятным как и с точки зрения рекомендаций Майлза, так и для предпочтений посла, поскольку Лансинг телеграфировал Фрэнсису, что он одобряет его курс и желает постепенной поддержки относительно тесных неформальных контактов с большевистскими властями, используя такие каналы, которые позволят избежать любого официального признания (из телеграммы № 2065 от 14 февраля 1918 г., 17:00).

На это последнее указание Фрэнсис написал ответ, так и не отправленный, но тем не менее раскрывающий его мысли. Его содержание будет знакомо всем, кто в последующие годы нес ответственность за поддержание дипломатических контактов с советскими официальными лицами. «Спасибо, – написал Фрэнсис, – за ваш исх. № 2065. Постепенно устанавливаю более тесные рабочие отношения с Советами, но они сами затрудняют выполнение этой задачи, ставя под сомнение американскую мотивацию и в то же время непоследовательно возражая против даже того, чтобы я искал информацию о российских условиях. Я просил Робинса сообщить о подобной двойственности поведения Троцкому».

Таким образом, накануне окончательного брест-литовского кризиса, с его радикальными последствиями для официального американского истеблишмента в Петрограде, правительство Соединенных Штатов наконец ослабило свой жесткий официальный запрет на контакты между посольством и советскими властями, санкционировав общение, которое, благодаря энтузиазму Робинса и силе обстоятельств, уже было установлено и активно культивировалось.

Хотя Робинс никогда не упоминался в сообщениях Госдепартамента на тему контактов (если не считать сообщения от 29 декабря, в котором ему предлагалось продолжать работу с Красным Крестом), ясно, что и Лансинг, и Вильсон были прекрасно осведомлены о его положении и деятельности в Петрограде. В какой-то момент незадолго до 20 февраля главе Американского национального Красного Креста Генри П. Дэвисону пришла в голову идея вызвать Робинса из России на конференцию в Париж. С кем Робинс должен был совещаться в Париже и с какой целью, а также собирался ли он позже вернуться в Россию, нам неизвестно. Предварительно Дэвисон обсудил этот вопрос с консультантом Полком, который, по-видимому, не имел возражений, а затем подготовил телеграмму Робинсу, чтобы дать ему необходимые распоряжения. Однако, прежде чем это сообщение было отправлено, Дэвисона посетил генерал Джадсон, только что прибывший в Вашингтон из Петрограда с сердечным рекомендательным письмом от Робинса. Лично он, Джадсон, категорически возражал против откомандирования Робинса из Петрограда. Впечатленный аргументами Джадсона, Дэвисон решил отказаться от «парижского» замысла и снова запросил согласия Полка на изменение планов. Когда это согласие было получено, Дэвисон информировал президента (21 февраля) о всем ходе дела и на следующий день получил от Вильсона письмо, из которого следовало, что «сейчас, вероятно, ничего лучшего нельзя было сделать, пока не наведется порядок в этой несчастной стране». На самом же деле Дэвисону было бы очень трудно реализовать свою идею: гражданская война в Финляндии сделала транзит через эту страну чрезвычайно ненадежным и сложным. Немногим удалось завершить подобное путешествие, да и то с большими задержками. (Этот обмен сообщениями между Дэвисоном и президентом можно найти в архивах Американского национального Красного Креста в Вашингтоне в папке переписки, касающейся Робинса. Какие-либо отчеты самого Робинса перед своими руководителями из Красного Креста в этой папке отсутствуют.)

Здесь завершается обзор фрагментарных свидетельств, имеющихся в письменных источниках, относительно положения Робинса в Петрограде зимой 1918 года. Эти свидетельства, подкрепленные более поздней ссылкой на телеграмму Фрэнсиса (телеграмма № 112 от 20 апреля 1918 г. из Вологды[78]) непосредственно в «Военный колледж» (этот термин обычно использовался для обозначения военного министерства) и впечатлениями других американцев, находившихся в то время в России, указывают на то, что Робинс считал себя носителем обязанностей, унаследованных от Томпсона и молчаливо одобренных лидерами правительства в Вашингтоне. Разумеется, подобные факты выходили за рамки официальных отчетов. Эти обязанности, если они и существовали, никогда не доводились до сведения Фрэнсиса, которому оставалось только догадываться о них по обстоятельствам. В любом случае это был не более чем «односторонний» процесс в том смысле, что отчеты Робинса получались и принимались в Вашингтоне к сведению, но никаких инструкций или сообщений политического характера ему никогда не отправлялось, а его непосредственные руководители никогда не пользовались им в Вашингтоне в качестве канала связи с советскими лидерами по политическим вопросам. Скорее всего, его роль была задумана как неофициальный «пост прослушки», предоставляющий высокопоставленным государственным деятелям в Вашингтоне независимый источник информации, используемый в дополнение к обычным информационным каналам, который, в случае необходимости, можно было полностью дезавуировать правительством.

Совершенно очевидно, что Робинс, выполняя эту функцию со свойственной его темпераменту энергией и яркостью, должен был появиться в Петрограде как «настоящий американский посол» и, таким образом, снизить престиж Фрэнсиса и его потенциальную полезность на официальной должности. Но здесь стоит вспомнить, что это был расцвет нерегулярной дипломатии во главе с полковником Хаусом во главе. Нет никаких доказательств, что влияние деятельности Робинса на Фрэнсиса вызвало сколько-нибудь заметное беспокойство в послереволюционной российской столице, явно пренебрегающей институтами традиционной дипломатии.

Глава 20. Осложнения в Петрограде

В предшествующей главе у нас была возможность отметить предысторию любопытных отношений между миссией Красного Креста и советской властью. В настоящей же главе представляется необходимым описать три инцидента, произошедшие в последней половине января, иллюстрирующие результаты, к которым могли привести – и привели – эти нерегулярно определенные договоренности. Описанный инцидент с Диаманди стал поводом для напряженных и исчерпывающих дискуссий между Баллардом, Сиссоном, Гумбергом, Робинсом и Джадсоном об американской политике в отношении большевиков. Эти обсуждения были стимулированы, по крайней мере частично, посланием Фрэнсиса от 9 января. Судя по всему, он пришел к выводу, что сепаратный мир маловероятен и даже невозможен, поэтому был склонен рекомендовать одновременное признание Финляндии, Украины, Сибири и, возможно, земель донского казачества.

Ясно, что Фрэнсис имел в виду идею, которая получила значительное распространение в союзнических (особенно в британских) кругах в январе 1918-го об одновременном фактическом признании всех различных властей, контролирующих значительные части российской территории. К этому подходу правительство Соединенных Штатов со своей стороны никогда не относилось с теплотой. Было также ясно, что Фрэнсис не намеревался использовать это довольно небрежное замечание в качестве преднамеренной и официальной рекомендации для признание нового режима в столице, где он был аккредитован.

Тем не менее вскоре после этого (примерно 15 января) Робинс отправился в посольство для передачи Томпсону в Вашингтон послания сугубо политического значения, которое включало следующее предложение: одновременное признание большевиков, Украины и Финляндии. Обеспокоенный неправильной интерпретацией текущих событий Робинсоном и возможной негативной реакцией Вашингтона на такое общение со своими руководителями, посол задержал это сообщение на несколько дней, обдумывая проблему.

В воскресенье, 20 января, из Брест-Литовска наконец вернулся Троцкий. Робинс встречался с ним на следующий день после возвращения и обсуждал, помимо обычных дел Красного Креста, румынский инцидент, позицию американского посла, предстоящий отъезд генерала Джадсона, а также, вне всякого сомнения, общую возможность американского признания советской власти Соединенными Штатами. Робинс убеждал Троцкого, что генерал Джадсон уезжает, чтобы договориться об оказании американской помощи России в случае срыва переговоров в Брест-Литовске.

Следующим вечером состоялась еще одна встреча Робинса, Гумберга, Сиссона и Балларда, в результате была составлена другая и гораздо более далекоидущая рекомендация (в форме послания Томпсону), которая должна была быть подписана Робинсом. Она начиналась с заявления о том, что советское правительство сейчас сильнее, чем когда-либо прежде. Было сказано, что авторитет и власть правительства усилились роспуском Учредительного собрания – событием, которое в целом было принято по всей России как окончательное и не вызвавшее серьезных протестов. Если бы собрание не было бы распущено, то сепаратный мир – как было указано, – вероятно, был бы сразу заключен эсерами, а большевики, с другой стороны, остались бы «при своих», отказавшись поступиться своими принципами в переговорах с немцами. Учитывая эти обстоятельства, рекомендация заканчивалась следующим выводом: «…Нельзя слишком сильно подчеркивать важность скорейшего признания большевистской власти и немедленного установления modus vivendi, делающего возможным щедрое и доброжелательное сотрудничество. Сиссон одобряет этот текст и просит вас показать эту телеграмму Крилу».

Интересный свет на происхождение этого послания проливает частное сообщение, которое Гумберг счел нужным отправить год или два спустя своему брату, Сергею Зорину[79]. В этом письме Гумберг, защищая свои отношения с Сиссоном, с гордостью цитировал согласие самого Сиссона с вышеупомянутым сообщением, как результат его (Гумберга) влияния еще до его отправки. (Гумберг предоставил своему брату текст послания, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения.)

Это сообщение было доставлено Робинсом в посольство на следующий день (23 января) с просьбой переправить его в Вашингтон по каналам посольства, как и сообщение, переданное на предыдущей неделе. Фрэнсис, к своему большому сожалению, согласился с этим и направил в Вашингтон оба послания – и это, и предыдущее. В сопроводительном документе он сообщил Госдепартаменту, что, поскольку Робинс ежедневно снабжал его информацией, касающейся политики большевиков, не может отказать ему в просьбе направлять такие телеграммы, но надеется, что госсекретарь не истолкует эту передачу как одобрение их содержания. Далее Фрэнсис объяснил, что что держал в руках телеграмму от 15 января, ожидая возможности обсудить с Робинсом пункт о рекомендации признания большевиков – «поскольку он неправильно понял меня, если полагал, что я так думал». По словам Фрэнсиса, он лишь имел в виду, что можно предложить «установление рабочих отношений» с различными российскими правительствами. В отношении второй телеграммы он, в частности, заметил, что не согласен с утверждениями Робинса и Сиссона, что «советское правительство с каждым днем становится сильнее» (телеграмма № 2274 от 23 января 1918 г.).

Рекомендация Робинса-Сиссона от 23 января не оказала видимого влияния на правительство Соединенных Штатов (сомнительно, можно ли то же самое сказать о советском правительстве). Советские власти, конечно же, были полностью проинформированы об этой рекомендации. Несмотря на то что она была отправлена шифротелеграммой через посольство, Робинс отправил ее самостоятельно по коммерческим каналам, поэтому очень маловероятно, что советские власти, уже вовсю занятые интенсивной и, очевидно, довольно успешной декодировкой миссий альянса, пропустили чрезвычайно важное политическое сообщение такого рода.

На следующий вечер, 24 января, Троцкий послал за Робинсом и сообщил, что немедленно отправляется в Брест-Литовск. При этом Троцкий поинтересовался, знает ли Робинс о том, что правительство Соединенных Штатов предложило признать большевистское правительство. Робинс ответил, что слышит об этом в первый раз. (Нельзя не задаться вопросом, не подразумевал ли на этот вопрос Троцкого другое: «Получили ли вы какой-либо ответ на сообщение, отправленное вчера?») 25 января Робинс отправился к послу и сообщил об отъезде Троцкого и о его запросе. «Я ответил ему, – как сообщил Фрэнсис в Вашингтон, – что у меня не было никаких инструкций относительно признания. Я был удовлетворен тем, что наше правительство не будет действовать как-то иначе без согласования с союзниками».

Утром Робинс узнал и, по-видимому, искренне удивился, что Троцкий никуда не уехал и все еще работает в Смольном. Обеспокоенный неправильным пониманием местонахождения Троцкого, под влиянием которого Фрэнсис теперь работал, Робинс сообщил ему, что Троцкий «вернулся». Посла это не убедило. «Я сомневаюсь, – телеграфировал он в Вашингтон, – является ли это частью плана, чтобы заставить нас действовать».

Подозрения посла имели все основания. На самом деле нет ни малейших доказательств того, что Троцкий действительно оставлял Петроград в период с 23 по 25 января или намеревался это сделать. Этот инцидент наводит на мысль, что Троцкий намеренно обманул Робинса относительно своих собственных планов и действий в надежде вызвать панику для поспешного жеста признания советской власти. В то время перед Троцким стояла задача доложить III Всероссийскому съезду Советов о тревожном ходе брестских переговоров. Кроме того, он был вовлечен в ожесточенные закулисные споры по поводу политики, которую следовало принять перед лицом требований Германии и попытаться отговорить своих коллег, несмотря на очевидную военную опасность, принять немецкие условия. В обоих случаях обещание (или даже полуобещание) американского признания и помощи было бы явным благом для его положения.

Мы, вероятно, никогда не узнаем, была ли горячая поддержка, оказанная Троцкому Робинсом (а также Садулем), важным фактором, заставившим его упрямо сопротивляться принятию немецких условий. Год спустя Джадсон в письме Робинсу указал, что он хотел бы «рекомендовать его к награждению медалью „За выдающиеся заслуги“ на том основании, что он (или почти полностью он), обладая личным участием и без помощи других стран, смог отсрочить подписание Брест-Литовского договора».

Следующий инцидент был связан с пониманием Робинсоном причин, по которым был удален из Наркомата иностранных дел один из его первых высокопоставленных чиновников – Залкинд. Когда Троцкий в первых числах января уехал в Брест-Литовск, Чичерин (который вскоре должен был стать его постоянным заместителем, а позже заменить) еще не вернулся из Англии, где проживал во время большевистской революции, а затем был задержан британскими властями. Именно Залкинд являлся прямым заместителем Троцкого до возвращения Чичерина в конце месяца, и именно с ним Робинс и Гумберг были вынуждены вести переговоры во время отсутствия Троцкого в середине месяца. Как говорили в западных кругах, Залкинд был нервным и раздражительным человеком с сильными антизападными настроениями до такой степени, что ни один из иностранцев не испытывал к нему личной приязни. В некоторых кругах его объявили вероятным немецким агентом. С другой стороны, любопытный неподписанный отчет разведки, находящийся в рукописях Фрэнсиса, указывает на то, что Залкинд, намеренно или случайно, являлся основным источником знаний союзников о советской теневой политике.

В любом случае отношения между Залкиндом и Робинсом во второй половине января назвать хорошими было бы сложно. Следует напомнить, что именно Залкинд был указан в правительственном коммюнике как должностное лицо, получившее таинственное телефонное сообщение из американского посольства, в котором оправдывалось освобождение румынского министра Диаманди. Авторы этого сообщения, конечно, не могли иметь в виду, что оно сразу же будет опубликовано в газетах, как это было сделано на самом деле. Можно заподозрить, что некоторые трения между миссией Красного Креста и Залкиндом, возможно, возникли именно из-за этого инцидента. Даже после освобождения Диаманди Робинсу и Садулю снова пришлось вести переговоры с Залкиндом, тщетно пытаясь предотвратить его высылку.

Как раз в это время большевистские лидеры приняли решение сместить Залкинда с его поста в Наркомате иностранных дел и откомандировать за границу. Оно было вызвано получением в Петрограде в конце января сообщений о том, что в Германии вспыхнули серьезные забастовки и беспорядки и что страна находится на грани революции. Склонные, как они это часто делали, переоценивать серьезность политических беспорядков в Европе и стремящиеся сделать все, что в их силах, для содействия таким беспорядкам, советские власти пришли к идее направить в Западную Европу ряд своих высокопоставленных политических агентов. Залкинд, Каменев, Петров, Лозовский и Коллонтай – все они первоначально упоминались в этой связи. Решение отправить Залкинда с такой миссией, очевидно, было принято самое позднее к 30 января. Садуль упоминает об этом в письме, написанном в тот день своему другу Альберу Тома. Следует отметить, что Чичерин к этому времени вернулся в Россию после освобождения из заключения в Англии и был готов возглавить Наркомат иностранных дел во время отсутствия Троцкого, пребывающего в Брест-Литовске (официально он вступил в должность заместителя Троцкого 29 января), и, таким образом, Залкинд был полностью готов к переназначению.

Именно в эти дни и произошел инцидент, вызвавший у американцев особое раздражение против Залкинда. 11 января участники митинга анархистов около Михайловской артиллерийской академии в Петрограде приняли довольно жесткую резолюцию по делу Муни-Беркмана. В этой резолюции было указано, что «…если не будут приняты меры для спасения жизней наших товарищей в Америке, то мы, революционные рабочие и солдаты города Петрограда, предпримем энергичные меры в виде демонстраций перед американским посольством». 26 января Залкинд передал эту угрожающую резолюцию в американское посольство с сопроводительной запиской, в которой ничего не было сказано о принятии каких-либо мер по защите посольства и не выражалось ни сожалений или извинений. Фрэнсис, возмущенный тем, что показалось ему преднамеренной угрозой и оскорблением со стороны советского правительства, попросил Робинса выразить протест в Смольном. Кто-то (скорее всего, Гумберг) виделся с Лениным по этому поводу 29 января. Робинс пришел в посольство позже в тот же день и сообщил, что Ленин, узнав о действиях Залкинда, был крайне разгневан и отстранил Залкинда от должности и назначил Чичерина на его место. У Робинса также создалось впечатление, что Ленин взял с Залкинда обещание принести извинения.

Очень скоро посольство посетил молодой человек (некто Скосырев), который, выдав себя за представителя Наркомата, заявил секретарю Бейли, что советское правительство отдало приказ о разгоне демонстрации анархистов против посольства, если будет попытка ее проведения. Связь этого инцидента с Залкиндом стала очевидной благодаря тому факту, что молодой человек попросил письменное подтверждение получения более ранней записки Залкинда, сообщающей об анархистской угрозе. Об этом визите сразу же сообщили Робинсу, который, правильно заметив, как Наркомат иностранных дел пытается сохранить «потрепанный кусочек собственного лица», заставил Бейли составить отчет об инциденте. На следующее утро в «Известиях» появилась заметка о том, что Залкинда сняли с поста помощника наркома иностранных дел.

Маловероятно, что заступничество Робинса в вопросе анархистской петиции имело какое-либо заметное отношение к смещению Залкинда, хотя Ленин, у которого не было недостатка в чувстве юмора в таких вопросах, возможно, и наслаждался, позволяя Робинсу считать именно так. Решение отправить Залкинда в Западную Европу уже было принято по совершенно другим причинам. Залкинд в своих мемуарах никак не смог связать эти два события между собой. Кроме того, его собственный забавный рассказ об инциденте с анархистами не указывает на то, что этот эпизод был воспринят в Смольном всерьез. Как следует из мемуаров Залкинда, он отправил сообщение послу только потому, что «счел необходимым предостеречь его от любых неожиданностей» (цит. по: Залкинд. Наркоминдел в 1917 году).

У Робинса, несмотря на эти обстоятельства, о которых он, очевидно, не знал, сложилось впечатление, что Залкинда уволили в ответ на его протесты. Он, очевидно, был очень впечатлен и воодушевлен этим развитием событий, которые интерпретировал не только как собственный дипломатический триумф, но и как убедительное доказательство лояльности и добросовестности Ленина в отношениях с представителями союзников.

Следующий из отмечаемых здесь инцидентов связан со странной попыткой советских властей назначить Джона Рида советским консульским представителем в Нью-Йорке. 29 января Фрэнсис получил от Чичерина (о новом статусе которого в Наркомате иностранных дел заранее даже не был уведомлен) написанную от руки записку, в которой сообщалось поразительное известие о том, «что русский консул в Нью-Йорке Устинов[80] уволен и гражданин Джон Рид назначен консулом Российской республики в Нью-Йорке». Объясняя предпосылки этого назначения, биограф Рида Грэнвилл Хикс пишет, что Рид «…попросил, чтобы его сделали таким же агентом, как Луиза Брайант[81], его записи и бумаги были в безопасности, на что Троцкий предложил ему должность консула». Встретившись с Дош-Флеро[82], Рид выразил свою радость, предвкушая, какое возмущение вызовет это назначение. Состоялась серьезная дискуссия, в ходе которой Дош-Флеро предсказал, что Рид будет арестован. «Возможно, это лучшее, что я могу сделать для продвижения дела, – ответил с усмешкой Рид и, подтянув брюки, добавил: – Когда я стану консулом, полагаю, мне придется жениться прилюдно. Ненавижу церемонию бракосочетания. Я просто крикну всем присутствующим: „Пролетарии всех стран, объединяйтесь!“».

Чтобы оценить влияние этого назначения на официальные американские власти, нужно вспомнить обстоятельства отношений Рида с ними в последние недели и месяцы. Он был тесно связан с Робинсом и фактически время от времени получал от него зарплату в качестве собирателя информации (до революции) и отчасти – пропагандиста. Эта пара находилась в превосходных личностных отношениях и пользовалась взаимным гостеприимством. Рид присутствовал в гостях у Робинса на рождественском ужине, а Робинс время от времени посещал долгие и напряженные дискуссии в холодном богемном жилище Рида.

Однако у официальных американцев Рид находился на плохом счету. Журналист относился к ним с откровенным презрением и не делал ничего, чтобы скрыть свои чувства. Не раз его пренебрежительные замечания доходили до американской общественности и лишний раз отравляли ее чувства, и без того расстроенные вопиющим радикализмом и пацифизмом. Фрэнсис с самого начала относился к Риду с подозрением, считая его ответственным за распространение в Петрограде слухов о якобы предстоящей казни Беркмана в Калифорнии, которые сам посол называл «самой надуманной историей, которая когда-либо становилась предметом обращения к толпе» и которая действительно могла создать серьезные проблемы американской миссии вплоть до угрозы личной безопасности ее сотрудников. Сразу заметим, что в этом возмущении Фрэнсиса можно оправдать лишь частично. Беркман и правда не являлся мучеником: за серьезное нарушение публичных выступлений, призывающих молодежь саботировать закон (будучи иностранцем во время войны), он отсидел один год в тюрьме, а затем был депортирован в Финляндию, громко крича и протестуя. Слух о том, что он должен быть казнен, вытекал из сообщений о дальнейшей экстрадиции в Калифорнию для суда вместе с Муни. Это предположение так и не осуществилось, но дело Муни само по себе действительно легло пятном на послужном списке американского правосудия, и Соединенные Штаты могли ожидать, что оно станет объектом протестов со многих сторон.

Более того, Рид не поддерживал хороших отношений даже с Гумбергом. Они раздражали друг друга с самых первых дней революции и обменивались обвинениями в трусости, связанными с поездкой на «фронт» (под «фронтом» имелось в виду контрнаступление Керенского). Представляется вероятным, что в более поздние дни Гумберг возмущался влиянием Рида и некоторых его либеральных американских друзей на Робинса, сомневаясь в адекватности их понимания сложной ситуации, с которой Робинс пытался справиться.

В середине января, готовясь к отъезду в Соединенные Штаты, Рид обратился в американское консульство и попросил визы для себя и миссис Рид (Луизы Брайант), чтобы облегчить их прохождение через различные союзные и другие паспортные службы на долгом пути домой. Консул Тредвелл[83]исполнил их просьбу, но в частном порядке предупредил правительство, что подозревает Ридов в том, что они «имеют с собой некоторые документы».

Вскоре после этого, 17 января, всего за несколько дней до назначения Рида консулом, Фрэнсис получил запрос от Госдепартамента с просьбой сообщить о местонахождении и деятельности Рида. Запрос был передан советнику посольства Райту. Отвечая послу, Райт приложил копию выступления Рида на съезде Советов, добавив, что «[Рид] состоит на жалованье у большевиков и устроен к ним Робинсом для написания подписей к революционным фотографиям, а возможно, и для других пропагандистских целей, в частности – для использования в Германии».

Хотя Рид не сказал Тредвеллу ничего враждебного по отношению к Соединенным Штатам, за исключением того, что «свобода слова не должна ограничиваться», консул ответил, что не считает его патриотом и весьма сожалеет, что нет закона, который запретил бы чете Рид въехать в страну.

Фрэнсис, объединяя ответ на запрос Департамента о Риде с новостями о назначении его советским консулом в Нью-Йорке, заявил: «[Рид] был использован Робинсом в пропагандистской работе, как и Рейнштейн. Вместе с Альбертом Уильямсом он охранял советский Наркомат иностранных дел (не знаю от кого, но, думаю, со стороны эсеров, хотя никакого нападения не было). Рид – назначенец, очень близкий к Смольному» (телеграмма № 2302 от 30 января 1918 г., 22:00). Здесь же Фрэнсис добавил, что прекрасно понимает желание Советов попытаться добиться аналогичного назначения британского подданного, некого Джона Маклина[84], в качестве консула в Глазго.

Естественно, сообщение о назначении Рида было воспринято американцами, как в Петрограде, так и в Вашингтоне, как легкомысленность и преднамеренное оскорбление. Рид, хотя и упоминался в советской ноте как «гражданин Джон Рид», был не советским, а американским гражданином. Он путешествовал по американскому паспорту и просил защиты правительства Соединенных Штатов в своих перемещениях по России. Советские власти были хорошо осведомлены о том, что он имел «дурной запах» у своего собственного правительства и обвинялся американским судом. Аккредитовать такого человека в качестве консула в его собственной стране даже без предварительного одобрения официальными лицами Соединенных Штатов являлось актом вопиющего неуважения, что, в свою очередь, указывало на несерьезность мотивов, каковыми они и были на самом деле. Следует отметить, что эта акция советских властей была предпринята за день до распространения анархистской угрозы, причем оба действия явно исходили из кабинета Троцкого. Очень может быть, что Залкинд был вовлечен во второе и первое. В любом случае личный дневник Робинса содержит запись от 30 января: «Начать войну с Z и R…» (предположительно имелись в виду Залкинд и Рид).

Фрэнсис и Сиссон, по их собственным словам, приложили все усилия, чтобы добиться отмены назначения Рида. Фрэнсис говорил, что действовал через Робинса, а Робинс, в свою очередь, указывал, что он использовал Гумберга. Сиссон также упоминал, что для этой цели обращался к Гумбергу. Так или иначе, эти действия возымели успех, и назначение Рида немедленно отменили. И Фрэнсис, и Сиссон, и Робинс были довольны результатом. Все трое американцев пребывали в полной уверенности, что это решение являлось итогом их собственного влияния. Давайте, однако, обратим внимание на мнение Гумберга, которое он в частном порядке изложил немногим более года спустя в письме своему брату в Россию: «В январе 1918 года Троцкий назначил Рида генеральным консулом советского правительства в Нью-Йорке. У меня были все основания считать это назначение совершенно нежелательным, что я и высказал лично Владимиру Ильичу [Ленину]…»

В подтверждение своего мнения Гумберг рассказал, что он представил Ленину два документа, имеющиеся у него в распоряжении, причем оба написанных рукой Рида. Одним из них было предложение Рида Сиссону об издании официальной американской русскоязычной газеты в Петрограде, другим – отчет Рида о некоторых переговорах, проведенных им с различными советскими официальными лицами относительно будущих российско-американских коммерческих отношений.

«Прочитав эти документы, – продолжал письмо Гумберг, – В.И. [Ленин] отправил их Чичерину, причем сам Рид не отрицал, что являлся их автором. В результате этого разговора Чичерин сказал Риду, что он не может стать консулом советского правительства. Насколько хорошо я поступил, помешав Риду стать консулом, можешь судить сам или спросить других хорошо информированных людей».

В этом послании Гумберг ничего не сказал своему брату о чувствах Фрэнсиса и Робинса. Оба документа, вышедшие из-под пера Рида и положенные на стол Ленина, были действительно любопытны. Газета, которую он предлагал, имела своей целью пропаганду американского частного бизнеса в России, предпосылки для начинания которого вряд ли имели место, и, следовательно, можно было предположить, что Рид не предпримет в этом отношении большой энтузиазм. Второй документ был приблизительно посвящен той же цели. Их содержание ясно показывает, почему они шокировали Ленина. В первом указывалось, что Рид располагал достоверной информацией о том, что СНК приветствовал бы создание такой газеты (это утверждение вряд ли имело достаточных оснований). Во втором документе (после рассказа о своих переговорах с рядом большевистских и левых эсеров) Рид заявил, что «…российское правительство готово признать необходимость создания ограниченного капиталистического государства в рамках государства социалистического». Выражаясь фигурально, заявления подобного рода должны были заставить Ленина подпрыгнуть на месте.

В небольшом кругу американских «левых» в Петрограде, к которому принадлежал Рид, Сиссон, несомненно, с самого начала был идентифицирован как важный агент американской разведки, вероятно имеющий связи, ведущие в очень высокие круги в Вашингтоне. Возможно, любопытные предложения Рида были задуманы с иронией, как средство, которое разжигало аппетиты американских финансистов и убеждало их в том, что у американского бизнеса было будущее в России, но вне зависимости от мотивации попытка Рида выглядела неуклюжей и ребяческой. Только полное незнание правительственных реалий, так сильно осложнявшее отношения Рида с представителями его собственной страны, привело его к неприятностям с советскими властями, которыми он так восхищался.

6 февраля Рид уехал через Швецию и Соединенные Штаты, по словам Фрэнсиса, с разбитым сердцем из-за отмены его консульского назначения, но эта история до самого конца остается туманной. Незадолго до отъезда Рид нанес прощальный визит Сиссону, упрекнув в том, что именно он и является причиной его несчастья. С другой стороны, Гумберг писал своему брату год спустя: «…Рид знал, что я виновен в его исключении, поскольку я сам сказал ему об этом». Сиссон, как и посол, отметил, что Рид отбыл «в якобы подавленном состояние духа», однако, будучи менее доверчивым, чем посол, он искал скрытый мотив. Сиссон считал, что, демонстрируя уныние, Рид пытался заставить американцев поверить, что потерял все возможности для вывоза подозрительных документов из России, и таким образом снять подозрения, что едет в качестве коммунистического курьера.

В этой сложной паутине действительно запутались эти разные дети Америки, при этом действуя под влиянием самых самоотверженных и бескорыстных убеждений.

Год спустя во время допроса членами Подкомитета сената по судебной системе Рида спросили, с какими лицами, бывших ранее жителями Соединенных Штатов, он встречался в России. Отвечая, Рид упомянул среди прочих Александра Гумберга, «человека, который передавал документы для Сиссона». О том, что представляли собой эти документы, будет рассказано в другой главе.

Опубликованное утверждение Рида поразило Гумберта, словно удар молнии. Оно стало прямой причиной длинного защитительного письма, с которым он обратился к своему брату-большевику (из него почерпнута значительная доля информации в этой главе). Заявление Рида, как утверждал Гумберт, являлось результатом его ходатайства перед Лениным о переназначении консульства: «…В качестве мести… придумал обо мне сказку о снабжении Сиссона этими знаменитыми документами».

Все три инцидента были описаны здесь не из-за их практического влияния на дальнейший ход советско-американских отношений (ни один из них не оставил там заметных следов), а, скорее, ради того, чтобы проиллюстрировать бесконечную основу для непонимания, путаницы, интриг и злонамеренной эксплуатации неопытных людей, вдобавок не имеющих официальной межправительственной статусности. Именно доминирование вещей подобного рода на начальном этапе этих отношений придавало им сложность и непрозрачность, в значительной степени породившую множество мифов и противоречий, сохранившихся в памяти.

Глава 21. Петроградский разрыв

С конца января, когда последний американский дипкурьер посетил Петроград, поездки и связь между Петроградом и западными странами через Финляндию и Европу стали ненадежными и даже почти невозможными вследствие развития Гражданской войны на территории финнов. После 1 февраля посольство больше не получало писем через Европу, общая телеграфная корреспонденция стала беспорядочной и подвергалась неисчислимым задержкам. Американцы, покинувшие Петроград после конца января, надеясь пробраться через Финляндию в Швецию, оказывались задержанными в ее части Южной Финляндии, контролируемой красными, и достигали Швеции после множества приключений к концу марта. Посольство и Государственный департамент предпринимали усилия, чтобы поддерживать какую-то связь в этом потоке событий и самых разных проблем, из них вытекающих, однако эти усилия оказывались поневоле слабыми и в значительной степени бесплодными.

Со второй половины января официальная американская колония в российской столице была фактически предоставлена самой себе. Те или иные реакции Сиссона и Робинса на личность и поведение Ленина по случаю их совместного визита 2 января, по-видимому, впервые определили серьезные различия между этими двумя американцами, до сих пор совместно работавшими в кажущейся близости и гармонии. Сиссон, напомним, рассказывал в своих мемуарах, как Ленин в какой-то момент беседы упомянул, что его назвали немецким шпионом, и, улыбаясь, вскинул ладони, чтобы подчеркнуть абсурдность обвинения. Робинс, в отличие Сиссона, сразу принял ленинские слова как нечто очевидное. Сиссон же думал иначе. «Когда я прокручивал в голове беседу с Лениным, – писал он в своих мемуарах, – в моей голове вдруг проснулось что-то подсознательное. Я вдруг обнаружил, что все время прокручиваю одну и ту же фразу Ленина: „И все же меня назвали немецким шпионом!“ Без всякого стимула с нашей стороны он проговорил ее словно по внутреннему принуждению. Слыша его задумчивый голос, я не мог отделаться от мысли, что Ленин расстался с этой темой, хотя и держал ее при себе с явной неохотой.

Если когда-либо у человека и существовал панцирь, то Ленин относился именно к этой категории. Я не мог представить, что под этой оболочкой могут присутствовать такие чувства, как нежность и сострадание. Зато я прекрасно видел, как этот диктатор, поняв, что его политическому престижу может быть нанесен ущерб из-за обвинений в раболепных действиях перед немцами, использовал шанс при столкновении с такими невинными людьми, как Робинс и я, чтобы заставить нас подумать в его пользу. Там, где Робинс видел чувствительного человека, я видел расчетливого».

Таким образом, Сиссон ушел с интервью с подозрением, что «дама слишком сильно протестует»[85]: Ленин, возможно, все-таки действительно был немецким шпионом. Это подозрение во многом связано с более поздней реакцией Сиссона и на другие переживания, о которых будет рассказано ниже.

Робинс же закончил эту встречу, пребывая в полном восхищении Лениным, которое не покидало всю его жизнь. Сиссон это заметил: «[В отличие от меня] эффект, произведенный Лениным на Робинса, был совершенно иным, в нем зажегся какой-то огонь. Ленин тоже, должно быть, заметил в нем что-то более податливое. Из-за контакта между этими двумя людьми и разразилась неприязнь».

Инцидент привел к ссоре и возникновению плохих отношений. «Уже через день, – писал Сиссон, – мы яростно спорили о Ленине». В последующие недели это различие множилось в самых различных интерпретациях, возникающее в результате личное напряжение продолжало расти.

2 февраля Робинс принес Сиссону комплект документов, попавших к нему из источника, который он не хотел раскрывать. Они состояли в основном из переводов на английский того, что якобы было циркулярами германского Генерального штаба, министерства финансов Германии, Рейхсбанка и других немецких правительственных учреждений, датированных ранними годами войны (два из них даже предшествовали началу войны). Общая тенденция этих циркуляров, если верить в их подлинность, заключалась в том, что германское правительство еще до начала войны в 1914 году приступило к осуществлению тщательно продуманных планов саботажа и подрывной деятельности в странах-союзниках, а большевистские лидеры служили им в качестве платных агентов. Здесь же присутствовала и более поздняя переписка (в основном периода весны и лета 1917 г.) между различными лицами, главным образом проживающими в Скандинавии, предполагающими (последствия были не очень ясны), что немцы оказывали финансовую помощь Ленину и другим советским лидерам сразу после их возвращения в Россию в 1917 году. На данный момент можно сказать, что официальные циркуляры представляли собой очевидные и неуклюжие подделки, подлинность которых никто не пытался воспринимать всерьез в последующие годы. Письма хотя и были более правдоподобными, но малоубедительными. Робинс был склонен дискредитировать этот материал и считал, что ему не следует уделять дальнейшего внимания. Сиссон же считал, что на самом деле единственной причиной, по которой Робинс вообще подготовил эти документы, был страх, что он может подвергнуться критике, если утаит их от внимания официальных американских представителей. Сиссон, непосредственно заинтересованный в этих документах, чувствовал, что путем дальнейшего изучения установит их подлинность или фальшивость.

Робинс указал, что он предварительно договорился на вечер о встрече со своим таинственным источником, по-видимому с целью получения дополнительной информации о происхождении этих бумаг. Кем бы ни был этот человек, это должен был быть кто-то, кого Робинс глубоко подозревал и опасался. Сиссон рассказывал, что несколько часов спустя, перед тем как уйти на встречу, Робинс драматично пришел к нему домой и «оставил свои ключи на случай, если не вернется». За ключами он вернулся в час ночи, «угрюмый и молчаливый», лишь намекнув, что виделся с информатором, но больше ничего от него не получил и не знал, что делать дальше. Согласно дальнейшим мемуарам Сиссона, Робинс не оказал ему никакой дополнительной помощи в изучении документов.

Северная Россия

Как показали события, Робинсу не нужно было быть таким осторожным и таинственным в этом деле. В течение следующего дня или двух эти же документы получили широкое распространение по всему Петрограду. Тем не менее – их копия (опять же на английском языке) была отправлена 4 февраля в офис Сиссона на Гороховой улице, а примерно в то же время их русская копия была обнаружена в руках посольского переводчика – вскоре эти документы попали и в другие дипломатические представительства. Локкарт упоминал, что при визите к Троцкому 24 февраля видел на его столе пачку документов, опубликованных в начале зимы кадетской газетой в белоказачьем Приазовье. Возможно, они предназначались для использования против большевиков агентами Переверзева (министра юстиции Временного правительства) во время июльских беспорядков 1917 года, но были применены лишь частично.

Вечером в понедельник, 4 февраля, посол Фрэнсис принял у себя российского журналиста, известного в союзнических кругах под именем Евгений Семенов (его настоящая фамилия была Коган). Он был одновременно корреспондентом и одним из выпускающих редакторов довольно мрачной газеты, которую многие считают скандальной, – «Вечернее время». Это была одна из двух газет, принадлежащих известному консервативному публицисту Суворину. Другой газетой являлось «Новое время». Эта газета широко поддерживалась субсидиями царского правительства в последние месяцы его власти. Обе газеты носили ярко выраженный антисемитский и антигерманский характер и взяли на себя ведущую роль в разжигании антинемецкой истерии во время войны. С этой целью они, очевидно, получали некоторую поддержку от российских конкурентов немецких деловых кругов в России. Семенов, в дополнение к своей журналистской деятельности, выполнял функции агента «Временного правительства на Северном Кавказе», тщетно пытаясь заручиться финансовой поддержкой союзников для этого короткого и малозначительного начинания.

Сиссон описывал его как крупного мужчину с черной бородой, резко контрастирующей с чрезвычайной бледностью, часто встречающейся среди русских городских типажей. По-видимому, Семенов являлся либо случайным знакомым посла, либо он был каким-то образом известен Фрэнсису через кого-то из сотрудников посольства.

Семенов представил послу фотокопию документа, по его утверждению похищенного из архивов советского правительства в Смольном. Предполагалось, что он был написан в Брест-Литовске Иоффе, который, как мы помним, возглавлял советскую делегацию на первом этапе переговоров с немцами и сопровождал Троцкого в качестве помощника, когда последний отправился главой делегации в начале января. Это письмо, датированное 31 декабря, предположительно по старому календарю, было довольно длинным и почти полностью посвящалось ситуации в Румынии. Однако оно заканчивалось ссылкой на тот факт, что некий Вольф фон Игель, которому было поручено командовать советско-германскими агентами, отправляемыми на румынский фронт, должен был также нести ответственность за слежку за «военными агентами» союзнических стран.

Заключительное предложение письма гласило: «…В отношении английских и американских дипломатических представителей генерал Гофман выразил согласие немецкой стороны с мерами, принятыми тов. Троцким и тов. Лазимиром[86]по наблюдению за их деятельностью».

Семенов оставил фотокопию послу. Главной целью его визита было якобы заинтересовать посла возможностью получения дополнительной информации того же рода из того же источника. Конечно, было объяснено, что это рискованное и дорогостоящее предприятие будет стоить денег. Был ли это первый визит Семенова к Фрэнсису и был ли это единственный документ, который он показал ему по этому случаю, неизвестно. В бумагах Фрэнсиса есть копия другого российского документа, предположительно взятого из советских архивов, из которого, среди прочего, следует, что мадам де Карм неоднократно наносили визиты некоторые высокопоставленные чиновники германских делегаций по вопросам перемирия, находящиеся в Петрограде с конца декабря по конец февраля. Поскольку этот документ не фигурирует в серии позже отправленных в Вашингтон, представляется вероятным, что Фрэнсис, во избежание дальнейшего смущения перед леди (и, возможно, перед самим собой), просто никому его не показывал. Можно добавить, что есть все основания считать этот документ поддельным, а мадам де Карм никогда не принимала кого-либо из немецких офицеров.

На следующее утро после визита Семенова посол вызвал Сиссона и обратился к нему за советом относительно того, что делать с фотокопией предполагаемого письма Иоффе. По-видимому, Фрэнсис не консультировался ни с советником посольства Батлером Райтом, мудрым и опытным кадровым офицером, ни с военными из все еще доступной военной миссии. В неведении оставался и Робинс.

Оставшись наедине, Сиссон и посол обдумали документ Семенова. Если он подлинный, как они полагали, то это имеет большое значение. В конце концов, в нем цитировались слова генерала Гофмана, дважды намекнувшего Троцкому на «необходимость немедленного начала… оперативных действий на Западном фронте в очень широком масштабе». Более того, большевики показывались в документе как активные сподвижники военных усилий Германии.

Посол попросил Сиссона провести расследование подлинности документа, «заявив, что у него самого на это нет средств». Затем Сиссон (не раньше) рассказал ему о циркулярах, недавно доставленных Робинсоном. В конце концов они пришли к выводу, что все эти документы, циркуляры и письмо, должны быть отправлены телеграфом в Вашингтон как можно скорее, насколько это возможно. По-видимому, потребовалось несколько дней, чтобы подготовить такой объемистый материал для передачи. Телеграмма была наконец отправлена по частям в течение трех дней, с 10 по 13 февраля. Этот необычный поток сообщений, несомненно, должен был привлечь внимание советских криптографов, которые относительно успешно занимались в то время взломами довольно примитивных дипломатических шифров, использовавшихся тогда диппредставительствами союзников. Мы можем предположить, что у них не возникло особых трудностей с установлением или, по меньшей мере, угадыванием характера этой серии американских телеграмм.

Этот материал Фрэнсис сопроводил еще одним сообщением, в котором он предлагал привлечь 25 000 долларов, чтобы использовать их «для тех вещей, которые я не могу доверять телеграфным кабелям» (Национальный архив, документы Сиссона, телеграмма № 2359 от 11 февраля 1918 г., 12:00). Копия этой телеграммы была отправлена обычным способом президенту, который, по-видимому, еще не ознакомился с текстом самих материалов, еще находящихся в процессе передачи. Похоже, что Вильсон еще не забыл про грандиозные расходы Томпсона, поэтому сразу же возразил против такого распределения средств и написал 16 февраля госсекретарю: «Телеграмма Фрэнсиса вызывает у меня крайнее беспокойство. Наши взгляды и взгляды Фрэнсиса ни в малейшей степени не совпадают относительно того, как следует использовать деньги в России, и я надеюсь, вы дадите ему знать, что мы не можем (в соответствии с условиями, по которым в наше распоряжение предоставляются денежные средства) принимать чеки такого рода. Возможно, что выделение такой суммы будет необходимо единовременно принять (я оставляю это на ваше усмотрение), но мне совершенно ясно, что это не должно повторяться» (записка Вильсона Лансингу от 6 февраля 1918 г.). Очевидно, президент совершенно несправедливо возложил на Фрэнсиса ответственность за то, что Томпсон щедро использовал свои собственные средства в политических целях.

Однако, когда президенту объяснили природу указанной потребности, он заявил, что удовлетворен, и деньги были предоставлены. Сиссон тем временем с таким рвением погрузился в расследование подлинности документов, что фактически сразу же отказался от всякой связи со своей обычной пропагандистской работой, фактически никогда ее не возобновляя. Он немедленно связался с руководителями британской секретной службы в Петрограде. Преодолев некоторую естественную первоначальную подозрительность с их стороны, он смог в достаточной степени завоевать доверие англичан, чтобы узнать от них о поддержании связи с русской группой, которой действительно удалось установить прямой телеграфный провод между советской делегацией в Брест-Литовске и штаб-квартирой большевиков в Смольном, получив за эту экстраординарную операцию весьма достойный доход. Сиссону показали некоторые из полученных перехватов. Он мало что мог в них разобрать, поскольку большинство из них поддавалось расшифровке лишь частично и содержало множество искажений, сбивающих с толку. Но и того, что увидел Сиссон, было вполне достаточно, чтобы убедиться в их подлинности. Поскольку британцы сказали Сиссону, что у них сложилось впечатление, что Семенов был тем или иным образом связан с этой же группой (позже известной в официальных документах как «группа прослушивания»), Сиссон, естественно, утвердился во мнении, что Семенов надежный человек и его документы, вероятно, были подлинными. Со своей стороны Семенов еще больше подогрел аппетит Сиссона в дни, непосредственно последовавшие за первым визитом к послу, представив еще два или три других интересных документа, якобы взятые из архива Смольного. Поэтому, когда госсекретарь, получив первый пакет документов, ответил Фрэнсису 18 февраля, что ознакомился с ними с большим интересом и верит, что посол «приложит все усилия, чтобы получить дополнительные доказательства не только немецких интриг с большевиками, но и с членами бывшего правительства», энтузиазм Сиссона удвоился. К этому времени он уже был абсолютно убежден, что наткнулся на нечто жизненно важное для военных усилий Америки и союзников. С этого времени для него не существовало никакой другой цели, кроме как заполучить в свои руки все доступные документы из этого источника и доставить их в Вашингтон как можно скорее. Следует отметить, что этот энтузиазм, затронувший самые глубокие корни не только его несомненного и пламенного патриотизма, но и антинемецких чувств (жестоких до слепоты), его врожденной подозрительности и стремлений, как профессионального журналиста, подогревался желанием раскопать и донести до достояния общественности важную и сенсационную историю.

В течение первых дней после первого звонка Семенова в посольство Сиссон, все еще не убежденный в добросовестности Семенова, оставался на заднем плане и позволил послу быть «точкой соприкосновения» – любопытная смена ролей, более распространенная в правительственных кругах. Однако примерно с 10 февраля он начал встречаться с Семеновым лично и регулярно получать от него поток копий документов, предположительно находящихся в архиве Смольного.

Эти документы якобы поступали из разных источников. Наиболее многочисленные сообщения исходили из находившегося в Петрограде специального бюро разведывательного отдела Большого Генерального штаба, действующего под вывеской новостного агентства «Нахрихтен бюро».

Вторая серия документов, не столь многочисленная, предположительно исходила непосредственно от «Отдела M/R» и была подписана О. Раушем, называвшим себя «начальником русского отдела Большого Генерального штаба». На самом деле в то время в структуре немецкой военной организации не никакого «Большого» Генерального штаба. Такое образование существовало до начала войны и должно было появиться снова после нее. Не было никакой информации, в какой географической области функционирует этот «M/R» и сам герр Рауш, но в сложившихся обстоятельствах вряд ли можно было предположить, что он находится где-то еще, кроме самого Петрограда. На бланках, где были напечатаны эти письма, значился Берлин (кроме одного – там это слово было зачеркнуто, а другое место происхождения не указано). Эти письма, как и одно из предполагаемых отделений немецкой разведки в Смольном, изобиловали бесцеремонными приказами СНК и другим советским органам власти делать различные вещи, отвечающие интересам Германии. Все эти сообщения были составлены и напечатаны на безупречном русском языке, включая подписи. Еще одна группа документов якобы исходила от советских органов контрразведки при штабе армии, который все еще находился на Восточном фронте, или же от советского Комиссариата по борьбе с контрреволюцией и погромами.

Их общая тенденция состояла в том, чтобы раскрыть советских руководителей в Смольном в качестве платных агентов и подчиненных немецкого Генштаба, выполняющих, в частности, различные функции, наносящие ущерб интересам союзников.

Стимулируемые щедрым использованием американских средств, фотокопии документов вскоре начали поступать постоянным потоком. Новая озабоченность Сиссона этими «покупками» неизбежно должна была еще больше осложнить его отношения с Робинсом. Они вынуждали его быть скрытным и таинственным в своих передвижениях. По-видимому, он отказался от использования Гумберга в качестве помощника и переводчика. В целом Робинс вряд ли мог не осознавать, что был каким-то образом выведен из числа доверенных лиц Сиссона и посла. Сиссон, в свою очередь, возмущался отказом Робинса участвовать в расследовании подлинности первого набора циркуляров (Роббинсу, похоже, ничего не было сказано о дальнейших документах) и заподозрил у него просто отсутствие интереса.

Помимо этих личных проблем, между двумя мужчинами нарастали разногласия по более широким политическим вопросам. По мере роста энтузиазма Сиссона к документам, сопровождаемого глубокой убежденностью в их подлинности, его подозрения в отношении советских лидеров сильно увеличились. Робинс же, со своей стороны, напротив, был крайне недоверчив в достоверности этих бумаг. Как говорил он сам, «в России подделок было больше, чем когда-либо в истории человечества… Я мог бы доказать все, что угодно, любыми документами, какими вы только пожелаете». Он все еще твердо верил, что лучший способ добиться сопротивления немцам в Восточной Европе заключается в уважительном отношении к большевикам и протягивании им руки помощи в случае срыва переговоров и возобновления военных действий. Веря в это, он считал, что шутить с сомнительными документами такого рода – значит просто играть в немецкую игру. Таким образом, разница между этими двумя людьми вскоре достигла того неудачного сочетания, как личного, так и идеологического, которое зачастую порождает самый жестокий из человеческих антагонизмов.

Поздним вечером в четверг, 7 февраля, через два дня после своей первой встречи с послом по вопросу документов Семенова, Сиссон, по его собственному признанию, предпринял попытку обсудить растущую напряженность с Робинсом в более интимной обстановке своего собственного гостиничного номера в присутствии философски и примирительно настроенного Балларда. Робинс, согласно свидетельству Сиссона (единственно доступного источника), отреагировал тем, что резко прервал разговор. Правда, на следующее утро он пришел обратно и извинился за свою грубость, но от продолжения беседы отказался. Похоже, что этот инцидент глубоко затронул Робинса. В своем дневнике он описал рассматриваемый случай как «окончательное выяснение отношений между властью и доверием, как кризис на более глубоких уровнях общей задачи» (из дневниковой записи от 7 февраля 1918 г.).

Следующие дни были переполнены крайней напряженностью и волнениями в связи с ходом переговоров в Брест-Литовске. Напомним, что 10 февраля Троцкий сделал свое драматическое заявление «ни мира ни войны» и отправился обратно в Петроград с известием, что это заявление достигло кругов союзников в Петрограде в понедельник, 11-го числа, и вызвало различные мнения среди дипломатов союзников относительно надлежащего курса, которого следует придерживаться по отношению к советским властям в этих трудных и беспрецедентных условиях.

У Садуля и Робинса, в частности, сложилось ощущение, что на карту было поставлено все будущее русского отношения к войне, если не окончательный исход самой войны. Оба мужчины испытали неистовое чувство безотлагательности какого-то жеста понимания и поддержки со стороны правительств союзников. Не следует забывать, что это была самая темная и ответственная зима войны, когда тревоги и чувство военного долга были на пике, а нервы и энергия находились на пределе возможностей.

В тот понедельник, 11 февраля, в то время как круги союзников в Петрограде гудели от возбуждения по поводу вызывающего жеста Троцкого и прекращения переговоров, Робинс, Сиссон, Баллард и помощник Робинса Тэчер встретились поздно ночью в номере Сиссона вместе с некоторыми американскими корреспондентами и горячо обсуждали значение этого последнего события. Когда корреспонденты ушли, Сиссон в присутствии трех других попытался возобновить приватную дискуссию, на которую Робинс недавно так бурно отреагировал. Робинс опять «сердито от нее отказался». Сиссон (здесь мы полностью принимаем его собственный рассказ) затем сказал, что он не примет такого отношения со стороны Робинса. При этих словах Робинс, приказав Тэчеру его сопровождать, демонстративно встал и вышел из комнаты.

Сиссон написал ему вслед маленькую записку, шутливую, по-мальчишески гротескную, не соответствующую подлинной трагедии события, но зовущую к примерению: «Полковник, как поживает ваш внутренний сумасшедший?» Робинс не ответил. На следующее утро он появился к завтраку (двое бывших друзей привыкли есть вместе), но поддерживать разговор отказался. Это была последняя трапеза, которую они разделили между собой. С этих пор Робинс и Сиссон больше никогда не разговаривали друг с другом, ни в Петрограде, ни где-либо еще.

Не может быть никаких сомнений – и все, что мы знаем о Робинсе, это подтверждает, – он был глубоко потрясен разрывом с Сиссоном не только с личной точки зрения, но также, что более важно, с точки зрения политических проблем, в которые он чувствовал себя вовлеченным. Остаток утра Робинс посвятил разработке планов помощи союзникам, которые, как он был уверен, естественным образом вытекали из неповиновения Троцкого немцам. Эта работа предполагала еще один визит в Смольный – по-видимому, к самому Ленину.

Так уж случилось, что Локкарт в тот же день устраивал праздничный обед по случаю новоселья, причем Робинс значился главным гостем. Локкарт оставил нам блестящий словесный портрет Робинса таким, каким он появился на том званом обеде через три или четыре часа после своего последнего завтрака с Сиссоном. Несмотря на свою длину, этот отрывок настолько замечателен, что не процитировать его невозможно.

«Во время обеда Робинс говорил мало, но потом, когда мы собрались в курительной, у него развязался язык. Стоя у каминной полки, он, пригладив свои черные волосы характерным жестом, выступил с трогательным призывом к союзникам поддержать большевиков. Начав спокойным тоном, Робинс стал анализировать различные аргументы союзников против признания большевиков, опровергая при этом нелепую теорию, что большевики работали на победу Германии. Он нарисовал печальную картину беспомощного народа, мужественно и безоружно противостоящего величайшей военной машине в истории. Ему нечего было надеяться на деморализованную русскую буржуазию, которая фактически полагалась на немецкую помощь в восстановлении их прав и собственности. Затем Робинс произнес хвалебную речь Троцкому. По его словам, этот красный лидер был „добрым сукиным сыном, но величайшим евреем со времен Христа. Если германский генеральный штаб купил Троцкого, они купили лимон“. Готовясь к своей речи, он почти возмутился безрассудством союзников, „игравших в России немецкую игру“. Резко остановившись, Робинс достал листок бумаги из нагрудного кармана своей униформы. Теперь я мог его видеть. Сознательно или нет, но он обеспечил себе почти идеальную обстановку. Перед ним собрался полукруг из убежденных в своей правоте британцев. Пылающий позади камин играл языками пламени, которые отражались причудливыми тенями на оклеенных желтыми обоями стенах. Снаружи, через окно, открывался великолепный вид на стройный шпиль Петропавловки с огромным огненным шаром заходящего солнца, отбрасывающего кровавые лучи на покрытую снегом Неву. Он снова откинул волосы назад рукой и встряхнул головой, словно лев. „Кто-нибудь из вас это читал? – спросил Робинс. – Я нашел это сегодня утром в одной из ваших газет“. Затем тихим голосом, дрожащим от волнения, он прочитал стихотворение майора Маккрея[87]:

Мы – Мертвые, в земле нашли приют.

А ведь могли бы жить, как все живут,

Любить и любоваться на закаты…

Но на войне убили нас когда-то

В полях во Фландрии.

Пускай теперь другие в бой идут,

Чтоб не был факел ярости задут.

Пусть память о погибших будет свята,

Тогда спокойно будут спать солдаты

В земле, где маки алые цветут,

В полях во Фландрии[88].

Когда он закончил, воцарилась почти гробовая тишина. На то, что казалось вечностью, Робинс сам отвернулся и посмотрел в окно. Расправив плечи, он повернулся к нам. „Парни! – сказал Робинс. – Я думаю, мы все здесь с одной целью – убедиться, что немецкий Генштаб не выиграет эту войну“. Три быстрых шага, и, оказавшись рядом, он сжал мою руку. „До свидания, Локкарт“. Еще четыре шага, и он исчез.

Для этого драматического представления Робинс приложил огромные усилия, хотя сегодня для кого-то это прозвучит как эмоциональная истерия. Несомненно, что утром он отрепетировал все свои действия перед зеркалом для бритья, но его слова произвели глубокое впечатление на всех, кто его слышал. Не было ни смеха, ни улыбок.» (за разрешение включить этот замечательный отрывок я в долгу перед г-ном Локкартом и его издателем, G.P. Putnam's Sons).

Как следует напомнить, это происходило во вторник, 12 февраля, на следующий день после того, как известие о срыве брест-литовских переговоров достигло Петрограда. На следующее утро Робинс снова отправился повидаться с Лениным. Троцкий, все еще возвращавшийся из Брест-Литовска, еще не прибыл в столицу. Немцы еще не оценили до конца хода Троцкого. Ленин сознавал, что этот драматический жест в Бресте (на который он согласился лишь с большой неохотой) приведет к возникновению новых и острых политических проблем, но даже не представлял, насколько горькими эти проблемы окажутся. По-видимому, Ленин в первую очередь стремился выяснить степень готовности союзников оказать помощь в том случае, если сопротивление немцам окажется неизбежным.

Конечно, это был далеко не первый случай, когда возможность помощи союзников обсуждалась с представителями Запада. Мы уже отмечали обмен мнениями, который состоялся между Робинсом и Троцким во время первого, по слухам, перерыва в переговорах, примерно в начале года. 20 января Садуль написал Томасу: «…В течение почти двух месяцев не проходило и недели, чтобы большевики не просили через меня – неофициально, но искренне – военной помощи союзников».

24 января Троцкий с беспрецедентной наглостью намекнул Садулю, что союзники своим отказом предоставить помощь будут нести ответственность, если Россию вынудят подписать сепаратный мир. «Настал момент, – процитировал Садуль слова Троцкого по этому поводу, – чтобы союзники приняли решение». Большевики неохотно, как объяснил Садуль в другом письме от 29 января, обращались с официальным запросом в отсутствие какой-либо поддержки со стороны союзников, но «…на следующий день я дал Троцкому официальное заверение, что мы настроены помочь советскому правительству в работе по военной реорганизации против Германии и, торжественно обязуясь воздерживаться от вмешательства во внутренние дела России, я доставлю на набережную Франсуа просьбу, подписанную Троцким от имени СНК». Надо полагать, что подобные намеки неоднократно делались и Робинсу.

До середины февраля предусматривались две формы помощи России: помощь военная, заключающаяся в восстановлении какого-либо вида регулярных российских вооруженных сил, и помощь техническая, то есть восстановление транспортной системы и ее снабжение. Во-первых, советские лидеры обращались в первую очередь к французам, у которых была крупная военная миссия в России. Во-вторых, их мысли, естественно, обратились к Соединенным Штатам, которые не только имели более широкую производственную основу, но и были менее подвержены подозрениям (и не без оснований) в скрытых коммерческих мотивах проектов такого рода.

По-видимому, именно эта последняя область обсуждалась Лениным с Робинсом 13 февраля. После обсуждения Робинс сразу же подготовил еще одно длинное послание Томпсону, по-видимому отправленное посольством 15-го. Это сообщение дает хорошую картину его мышления на ту дату. Он начал с наблюдения, которое на самом деле было косвенной ссылкой на поиски Сиссоном секретных документов и которое, оглядываясь назад, не могло быть более правдивым: «Я убежден ежедневным рассмотрением и переосмыслением фактов и событий, произошедших с тех пор, как вы покинули Россию, что поразительный ответ Троцкого Германии в Брест-Литовске не был обусловлен никакими соображениями, кроме цели международного социализма, стремящегося к мировой революции. Каждый акт большевистского правительства согласуется с этой теорией и поддерживает ее. Противоположная теория немецкого контроля и влияния больше не выдерживает критики».

Исходя из этого Робинс продолжал утверждать, что союзникам выгодно, чтобы власть большевиков сохранялась как можно дольше. Он думал, что советское правительство не согласится на мир на немецких условиях и что немцы не будут настаивать на этом вопросе, если удастся установить удовлетворительные торговые отношения. Второе из этих утверждений должно было быть опровергнуто на следующий день; первое – две недели спустя. В целом последующие недели должны были принести наибольшие радикальные изменения во всей ситуации, но ни одно из этих изменений не поколебало бы веру Робинса в рекомендации относительно американской помощи, которым была адресована остальная часть послания.

Большевистские власти выразили готовность, продолжал Робинс, поставлять Соединенным Штатам любые излишки «металлов, нефти и другого сырья, жизненно необходимого для продолжения Германией войны» (таким образом предотвращая их попадание в руки Германии) в обмен на «товары и поставки невоенного характера». В дополнение они желали «американской помощи и сотрудничества в реорганизации железных дорог». Заключая такие соглашения и предоставляя русским помощь и технические консультации по экономической реорганизации, Робинс полагал, что Соединенные Штаты могли бы «полностью исключить германскую торговлю во время военного положения». Особенно Робинс рекомендовал предоставить средства в распоряжение коммерческого атташе для закупки сырья.

На самом деле Фрэнсис уже просил денег на предварительные закупки, чтобы излишки поставок не попали в руки немцев. 14 февраля, за день до отправки сообщения Робинса, Госдепартамент подтвердил в сообщении Фрэнсису, что в распоряжение военного атташе в Петрограде для этой цели был предоставлен 1 миллион долларов. Так что никакого ответа на этот счет не требовалось.

Что касается предполагаемой советской «просьбы» об американской помощи и сотрудничестве в реорганизации железных дорог, которой Робинс и его партнеры позже придали большое значение, было ясно, что она должна быть оказана надлежащим агентством, представленным миссией Стивенса. Стивенс, насколько было известно Госдепартаменту, уже усердно изучил все практические возможности сотрудничества с советскими властями в Сибири. И Стивенс, и консул в Харбине сообщали, что сотрудничество с большевистскими властями невозможно, и любые операции, выходящие за пределы КВЖД, потребовали бы большого количества вооруженных сил для защиты железнодорожной линии. Это означало, что вопрос о технической железнодорожной помощи собственно в Сибири немедленно увязывался с вопросом о вмешательстве союзников в Сибирь и, в частности, с британским предложением об оккупации Транссиба японцами в обязательном порядке, с целью его дальнейшего использования другими союзниками. Таким образом, предложение, переданное Робинсом, поддавалось решению только в рамках более масштабной и чрезвычайно деликатной проблемы «вмешательства».

В последующие дни и недели отчаяние большевиков росло по мере осознания непреклонной решимости германского Верховного командования и растущих доказательствах того, что Германия была, как выразился Ленин, всего лишь «только беременна революцией», а роды вовсе не неизбежны. По мере того как росло это отчаяние, росла и серьезность, с которой большевистские лидеры были склонны рассматривать унизительную и неприятную альтернативу помощи союзников. По мере того как свидетельства этой серьезности, в свою очередь, запечатлевались в сознании Робинса, его собственное возбуждение росло: возбуждение от мысли, что это реальная и жизненно важная возможность для военных усилий и что он, Робинс, изо всех сил пытается преодолеть близорукость («закрытость умов», как он выразился) окружающих его людей. Робинс видел в себе уникального агента, с помощью которого эта историческая возможность должна была быть реализована (если она должна была быть реализована вообще). С этого времени он посвятил себя делу «Союзнической помощи России» с рвением не менее интенсивным, чем то, которое Сиссон посвящал приобретению своих документов.

Таким образом, несчастный посол обнаружил, что два его самых активных и влиятельных политических помощника разошлись в диаметрально противоположных направлениях: Сиссон был убежден, что большевики являлись немецкими агентами, и лихорадочно собирал материал, с помощью которого мог бы доказать это выжидающему миру. Робинс же видел в большевистских лидерах единственный вероятный потенциальный источник сопротивления Германии, и просьбы о помощи, обращенные к союзникам, как он был уверен, должны были высвободить этот потенциал. Между этими различными позициями со стороны людей гораздо более молодых, активных, лучше информированных и интеллектуально подвижных, чем он сам, старый посол неловко колебался, поддаваясь сначала одному аргументу, затем другому, видя достоинства в каждом, но с подозрением, что было совершенно правильно, относясь к обоим. О телеграмме Робинса от 15 февраля он указал в комментарии Государственному департаменту: «Хотя я и не решаюсь безоговорочно это одобрить, но мое мнение в значительной степени может измениться при любом изменении политики большевиков» (Национальный архив, файл Госдепартамента 861.00/1108; телеграмма № 2371).

Что же касается документов Сиссона, Фрэнсис и здесь был столь же нерешителен и не пылал энтузиазмом. Он объяснял, что документы были отправлены телеграфом в Вашингтон по наущению Сиссона ради доказательства связи, которая, по его словам, «как я думал, существовала с начала последней революции, пока Робинс не поколебал мое убеждение» (телеграмма № 2365 от 13 февраля, 23:00). Теперь он был удовлетворен фактами, что Ленин и Троцкий приняли немецкие деньги; с другой стороны, он полагал, что они, «возможно, не были немецкими агентами на постоянной основе». Таким образом, посол продолжал лавировать между двумя своими помощниками, не осмеливаясь (как и в предыдущих случаях) сдерживать кого-либо из них, находя, что легче принять точку зрения каждого, насколько позволяли обстоятельства, и в то же время стараясь не вставать полностью и однозначно на чью-то сторону. Его позиция была кратко изложена в отрывке сообщения, отправленного в Департамент 24 февраля: «Робинс и Сиссон стали чужими, не разговаривают друг с другом, но оба ведут со мной конфиденциальные беседы». Это сообщение, искаженное при передаче, было расшифровано в Вашингтоне следующим образом: «оба проявляют ко мне снисходительность». Как ни странно, такая почти фрейдистская оговорка казалась более уместной. В таких напряженных обстоятельствах было особенно важно, чтобы Робинс продолжал завоевывать и хранить сочувствие и поддержку Локкарта. Сам же Локкарт, насколько можно судить сейчас, был первым из британских представителей, проявившим к нему интерес и относившимся как с личной добротой, так и с уважением к его взглядам. Робинс стремился продемонстрировать этому новому и сочувствующему свидетелю, что сотрудничество с советскими лидерами, основанное на разумной взаимной доброй воле, действительно было возможно. Помимо этого, Робинс, похоже, испытывал реальную потребность в сочувствующем и восхищающемся союзнике. Простые подчиненные на эту роль, по-видимому, ему не годились. У него был Джадсон, но теперь он был отозван. Джадсон ушел. У него был Сиссон, но теперь он придерживался противоположных взглядов. Именно к Локкарту Робинс обратился за поддержкой и одобрением в момент горького разочарования и глубокого беспокойства, вызванных «дезертирством» Сиссона. Подсознательная неприязненность, возникшая в их отношениях, становится очевидной, если мы вспомним, что окончательной печатью разрыва с Сиссоном стало молчание Робинса за завтраком и его неявка на другие общие трапезы, а затем обратим внимание на заключительные слова отчета Робинса сенаторам о его отношениях с Локкартом: «…и с того времени в январе и до моего отъезда из России с высоким представителем Великобритании мы были абсолютно согласны в каждом шаге. Разве не завтракали мы вместе каждое утро?»

Такая новая зависимость от Локкарта предположительно является объяснением заметного инцидента, произошедшего 15 февраля. В тот день Локкарт, как он рассказывал в своих мемуарах, получил настоятельную просьбу Робинса о встрече. Локкарт сам немедленно направился к Робинсу, а дальше позволим ему рассказать дальнейшее от первого лица: «…Я застал его в состоянии сильного возбуждения. У Робинса произошел конфликт с племянником Троцкого Залкиндом, будущим помощником наркома иностранных дел. Залкинд был груб, но американец, получивший от Ленина обещание, что поезд всегда будет готов для него в течение часа, был полон решимости потребовать извинений или покинуть страну. Когда я приехал, Робинс только что закончил телефонный разговор с Лениным. Он предъявил свой ультиматум, и Ленин пообещал дать ответ в течение десяти минут. Я ждал, в то время как Робинс кипел от ярости. Наконец зазвонил телефон, и Робинс снял трубку: Ленин капитулировал. Залкинд был снят с должности, но все же он оставался старым и проверенным членом большевистской компании. Не будет ли Робинс возражать, если Ленин отправит его в качестве большевистского эмиссара в Берн? Робинс мрачно улыбнулся в ответ: „Спасибо вам, мистер Ленин. Поскольку я не могу послать этого сукиного сына в ад, сжечь его – это лучшее, что вы можете для него сделать[89]“».

Историк может только признаться в своей беспомощности перед очевидным несоответствием, содержащимся в этом рассказе. Случай, описанный Локкартом, очень напоминает, как легко будет заметить, понимание Робинсом того, что, по сути, на самом деле произошло двумя неделями ранее, в инциденте с Залкиндом. Хотя передвижения Залкинда в первые десять дней февраля по-прежнему окружены тайной, нет никаких оснований предполагать, что он все еще находился в Наркомате иностранных дел или что вопрос о его смещении все еще обсуждался 15 февраля. Здесь следует вспомнить, что Фрэнсис сообщил 4 февраля о Залкинде, который «отправился в Швейцарию» (Международные отношения в России. 1918. Т. 1). В газетах от 5 февраля появилась информация, что «поезд, на котором Залкинд и другие члены делегации отбыли за границу, не прибыл в финский Торнео». 8 февраля Сиссон звонил в Наркомат иностранных дел и спросил Петрова, одного из помощников Чичерина, где сейчас находится и чем занимается Залкинд, но получил уклончивый ответ.

В свете этих фактов напрашивается вывод либо о том, что Локкарт допустил ошибку в дате (но он выводит ее из конкретного и подробного отрывка в своем дневнике, включая другие события того дня), либо о том, что этот телефонный звонок был каким-то образом инсценирован. Робинс почти не говорил по-русски, так что телефонный разговор наверняка велся на английском. Тем не менее во время инцидента с Диаманди Ленин решил не использовать английский при общении с дипломатическим корпусом, сославшись на свое плохое знание языка. Поскольку телефонный разговор на незнакомом языке, как известно, более труден, чем беседа лицом к лицу, было крайне неправдоподобно, чтобы Ленин действительно разговаривал с Робинсом на английском.

Возможно ли, чтобы совесть Робинса не возражала против воспроизведения для Локкарта сцены, которая, по сути, действительно имела место несколько раньше? Нельзя назвать такое слишком уж предосудительным. Такая инсценировка была бы лишь в незначительной степени обманом, поскольку эпизод, в конце концов, действительно произошел. Следует помнить, что всего за три дня до этого великий шоумен Робинс, обожающий драматические эффекты, произвел глубокое и незабываемое впечатление на пораженную аудиторию флегматичных англичан. Каким бы искренним он ни был, он не мог не осознавать своего воздействия на слушателей. После разрыва с Сиссоном Робинс находился в состоянии сильного эмоционального стресса и, должно быть, испытывал настоящее искушение рассказать своему британскому другу о причинах своей уверенности в собственном позиции.

Но все это лишь догадки, а не доказательства. Историку остается только отметить этот любопытный инцидент, окутанным той же завесой сомнений и недоумения, которая продолжает покрывать многие другие случаи жизни американцев из Петрограда в течение этих бурных зимних месяцев.

С 15 февраля события в американском посольстве перешли к быстрому и решительному завершению. Именно в субботу, 16 февраля, в Смольном было получено известие о решении немцев возобновить боевые действия. Хотя это ошеломляющее событие не стало широко известно общественности и союзным посольствам до полудня понедельника, уже к 18 февраля некоторые намеки об этом просочились к более информированным людям.

Сиссон рассказывает, провел воскресный вечер, играя в бридж с Фрэнсисом, китайским послом и полковником Джеймсом А. Рагглсом, сменившим Джадсона после его отзыва в конце января.

Увлеченный посол явно проигрывал, но, как говорил Сиссон, «мы позволили [ему] расплатиться едой и питьем». К этому времени в Петрограде действительно остро ощущалась нехватка продовольствия, и с этой точки зрения середина февраля представляла собой один из самых сложных периодов. По окончании игры китайский посол небрежно заметил, что рассчитывает вскоре покинуть Петроград: телеграфная связь становилась слишком затруднительной, и вдобавок у него имелось множество материалов, которые он желал бы доложить своему правительству лично. «Это замечание, – вспоминал Сиссон, – действительно заставило нас задуматься». Когда на следующий день стало известно о решении Германии, дипломатам союзников стало очевидным, что они находятся в непосредственной опасности. Немцы, уже находившиеся в Эстонии и Финляндии, были совсем недалеко и теперь возобновили свое наступление. Не столкнувшись с серьезным военным сопротивлением, они могли легко оказаться в Петрограде в течение недели. Для граждан союзных стран эвакуация через Финляндию стала теперь чрезвычайно рискованным делом. Фрэнсис, например, в отличие от некоторых коллег-союзников, вообще не считал это возможным. С другой стороны, не существовало уверенности, что представителям союзников было бы желательно полностью покинуть Россию. Реакцию советского правительства на немецкое нападение еще предстояло проверить. В сообщении, отправленном поздно вечером в понедельник, Фрэнсис указал, что правительство может переехать в Москву и «по возможности он сделает то же самое» (телеграмма № 2387 от 18 февраля, 22:00).

На следующий день, во вторник, 19 февраля, состоялись взволнованное совещание членов официальной американской колонии. Для начала посол пришел к Сиссону и поговорил с ним и его помощниками о сложившейся ситуации. Позже Сиссон отправился в посольство, где сотрудники посольства собирались увезти из Петрограда Фрэнсиса хоть насильно при любых обстоятельствах, даже если большевики уступят и примут немецкие условия. Эти призывы, по-видимому, принесли свои плоды. На следующий день, в среду, когда стало известно, что советское правительство собирается предпринять попытку встретиться с немцами, Фрэнсис телеграфировал в Вашингтон: «Советское правительство деморализовано и почти обращено в паническое бегство. Немцы находятся в 70 верстах от Двинска в сторону Петрограда. Независимо от того, приняты ли советские предложения, думаю, что мне следует эвакуироваться с другими сотрудниками посольства, но я еще не решил до конца. Немцы могут начать контролировать город через ближайшие сорок восемь часов. В случае эвакуации мы планируем выдвигаться на восток, но конкретные договоренности еще не определены. Подробности позже. Если позволите, я доверю свои интересы норвежскому министру, моему самому симпатизирующему нейтральному коллеге, который не представляет никакой другой державы» (телеграмма № 2395 от 20 февраля 1918 г., 15:00).

Садуль тем временем вел лихорадочные переговоры с Троцким об оказании помощи союзникам. Он еще не получил долгожданного разрешения от своего правительства, но в среду (20 февраля) решил отчаянно воспользоваться шансом и совершенно самостоятельно предложил Троцкому поддержку французской военной миссии в любых операциях, направленных на замедление немецкого наступления и на объектах, которые немцы могли бы использовать в своих интересах. Троцкий, однако, с подозрением отнесся к буйному энтузиазму Садуля, понимая, что он не имеет полномочий для заявлений подобного рода. Он потребовал, чтобы Садуль принес подтверждение от своего посла, и Садуль покинул Смольный институт, полный решимости сделать именно это.

В письме, написанном на следующий день Томасу, он признался, что, пытаясь выйти из своего щекотливого положения, представил своему послу дело таким образом, будто бы первоначальное предложение исходило от Троцкого. К счастью для Садуля, его дерзкая инициатива произошла почти одновременно с решением его собственного правительства действовать именно в том направлении, которое он рекомендовал. Он не знал, что, пока разговаривал с Троцким в среду, французское правительство уже передало по телеграфу соответствующую инструкцию послу Нулансу «…сообщить Чичерину, что, если большевики окажут сопротивление немецкой угрозе и защитят Россию от немецкой агрессии, Франция готова оказать большевикам помощь деньгами и материалами».

Это французское решение, кстати, было доведено до сведения помощника госсекретаря Филлипса в Вашингтоне 19 февраля. В тот же день Садуль обратился к нему с вопросом, дадут ли Соединенные Штаты аналогичные инструкции Фрэнсису. На оригинале отчета Филлипса Лансинг наложил короткую визу: «Об этом не может быть и речи. Доведено до президента, который говорит то же самое. R.L. 19.02.18». Французам, по-видимому, сообщили об этом решении установленным порядком, но нет никаких следов, что кто-то додумался сообщить о нем Фрэнсису.

В Петрограде французский посол Нуланс, с подозрением относившийся к Садулю, очевидно, не сообщил ему о телеграмме из Парижа, но он «наконец понял ситуацию» (как выразился Садуль) и согласился дать желаемые гарантии. «По моей просьбе и в моем присутствии, – радостно сообщил Садуль Альберу Тома, – посол позвонил Троцкому и сказал: „В вашем сопротивлении Германии вы можете рассчитывать на военную и финансовую поддержку Франции“». Но, несмотря на свою радость, Садуль, вспоминая прошлый опыт, все еще был настроен скептически: «…Это прекрасные слова, великолепные обещания. Мы посмотрим, готовы ли наши представители перейти от слов к действиям».

Фактически французские заверения ничего не изменили в решении советского правительства уступить немецким условиям. Но, как было показано в предыдущей главе, имели место различные задержки в связи с капитуляцией. Таким образом, немцы продолжали наступать, а дипломаты продолжали сталкиваться с вероятностью раннего вступления немецких войск в Петроград.

Таким образом, утром в четверг, 21 февраля, пять союзных послов встретились еще раз и согласились, что у них нет другого выбора, кроме как подготовиться к эвакуации в кратчайшие сроки. Британский представитель предложил, со своей стороны и со стороны своей миссии, покинуть Россию целиком и полностью. Он предполагал выбраться через Мурманск или Финляндию. Послы Японии и Китая также приняли решение покинуть страну, но, что вполне естественно, собирались выезжать через Владивосток. Французы и итальянцы пока пребывали в нерешительности.

В случае Фрэнсиса решение было более трудным. Мы уже отмечали несколько неортодоксальную концепцию дипломатического представительства, которая вдохновляла как правительство Соединенных Штатов, так и их посла в Петрограде. Идея заключалась в том, что посол был аккредитован при русском народе, а не при российском правительстве и что его функция в Россия должна была не столько обеспечить канал межгосударственного общения, сколько выразить неизменный интерес Америки к русскому народу и его моральную поддержку в его борьбе за свободу. Именно из этой концепции посольской функции у многих американцев возникло ощущение, что полный уход посла будет некой формой «бросания» русского народа. Альтернативой этому «отказу» было, как тогда говорили, «держать флаг развевающимся». Тот факт, что у посла не было никаких средств повлиять на фактический ход событий или спасти русский народ от суровой необходимости приспосабливаться к советской власти, казалось американцам того времени, никоим образом не ослаблял силу аргумента.

Фрэнсис, не слишком твердый в своем понимании дипломатических традиций, разочарованный триумфом коммунистической власти в своих представительских полномочиях и, естественно, стремящийся найти какое-то значение для своего присутствия в России, с энтузиазмом воспринял эту перспективу. Он чувствовал, как выразился один из его тогдашних подчиненных, что… «пока продолжается война с Германией, его долг и обязанность – вносить важный вклад в военные действия, оставаться в России и попытаться сохранить в ней некое подобие фронта».

Фрэнсис подтвердил в телеграмме, отправленной в Госдепартамент в день встречи, что он «не желает полностью отдавать Россию [немцам]» (телеграмма № 2400 от 21 февраля, 16:00). В этом чувстве его решительно поддержали и другие американцы в России, особенно те, чьи российские друзья, будучи антикоммунистами, все больше опасались того, что может с ними случиться, если влияние союзников полностью исчезнет.

Следует отдать справедливость Фрэнсису, что он не видел большой ценности в том, что уже начал делать по оказанию помощи делу союзников. Посол полагал, что его пребывание на посту может оказать некоторое незначительное влияние на немцев и на их политику в отношении переброски войск на Западный фронт. «Если бы только, – как выразился один из подчиненных Фрэнсиса, – немцев можно было бы держать в догадках и достаточной неуверенности в намерениях русских или большевиков, чтобы Германия не чувствовала, что может безопасно перебросить слишком много своих дивизий с Восточного фронта на Западный (как она уже начала делать), это было бы очень большой помощью делу союзников».

Таким образом, Фрэнсис решил не покидать Россию совсем, если только его к этому не вынудят физически. По его собственным словам, он объяснил свое решение своим коллегам утром 21 февраля, объявив об эвакуации в Вологду. На вполне закономерный вопрос коллег, что именно посол знает о Вологде, тот ответил красивой отповедью: «…ничего, за исключением того, что это узел Транссиба, лежащий на линии Москва-Архангельск и находящийся на 350 миль дальше от немцев. Если там окажется небезопасно, я переберусь в Вятку, которая находится на 500 миль восточнее; если окажется небезопасно и там – поеду в Пермь; если окажется небезопасно в Перми – в Иркутск; если опасно в Иркутске – в Читу. А если окажется необходимым, то я доберусь до Владивостока, где меня будет защищать американский военный корабль „Бруклин“ под командованием адмирала Найта».

Более подробная картина обоснования этого плана была дана Робинсом в его показаниях перед Сенатским подкомитетом: «…Вопрос о сохранении американских интересов в России действительно беспокоил посла и меня. Мы хотели остаться в этой стране, играть и, если окажется возможным, – выиграть. Но все бросить и убежать изначально означало проигрыш… Вологда была выбрана из-за ее удачного транспортного расположения – из нее открывались дороги в Архангельск, в Петроград, в Москву, а также в Сибирь, Владивосток и Финляндию. В Вологде присутствовала хорошая телеграфная связь до Архангельска, радиосвязь с Мурманском, а англичане держали под контролем кабель до Лондона. Если бы мы даже потеряли финский и дальневосточный кабели, возможности для связи все равно оставались. Кроме того, Вологда находилась достаточно далеко на севере от направления любого ожидаемого немецкого наступления. Даже если бы пали Петроград и Москва, Вологда бы оставалась свободной от немцев. Проводя предварительные исследования, мы перешли к выводу, что в этом небольшом городе, заселенном по большей части лесорубами, было очень мало беспорядков или не сильно проявлялись последствия революции» («Большевистская пропаганда», Сенатские слушания 1919 г.).

Далее Робинс рассказал, что лично пошел к Ленину, от которого получил согласие предоставить железнодорожное транспортное обеспечение для официальной эвакуации.

Остаток недели прошел в неразберихе, связанной с отъездом. События развивались запутанно и бурно. Ни записи, ни воспоминания не реконструируют их с какой-либо точностью в деталях. Было решено, что основная часть сотрудников посольства должна следовать впереди посла, разделяя поезд с сотрудниками посольств Китая и Японии. Сам Фрэнсис, сопровождаемый советником Батлером Райтом, секретарем посольства Норманом Армором, полковником Рагглсом, капитанами Риггсом и Принсом, личным секретарем Эрлом Джонстоном, Филипом Джорданом и несчастными курьерами морской пехоты, должен был вскоре отправиться следом другим специальным поездом. На нем же планировался выезд глав миссий Японии, Китая, Сиама и Бразилии, а также ряда членов миссии Американского Красного Креста. Робинс высказал желание остаться в Петрограде. Сиссон также принял решение задержаться в российской столице достаточно надолго, чтобы собрать последние документы, а затем предпринять попытку уйти через Финляндию. Здание посольства на Фурштатской, где Фрэнсис проводил каждую ночь (кроме одной), с момента своего приезда почти два года назад, должно было быть передано под охрану норвежского министра. (Фотография в мемуарах Сиссона показывает старое здание на пустынной, заснеженной улице, задумчивое, пустое и безутешное после отъезда американцев, над которым развевается норвежский флаг.)

Первый поезд, на котором находились двадцать три сотрудника посольства, отправился в воскресенье, 24 февраля. Британская и французская миссии отбыли в тот же день, направляясь в сторону Финляндии. Британцам, возглавляемым временным поверенным в делах, удалось благополучно «проскочить» финнов, а вот многочисленная и влиятельная французская группа, возглавляемая послом Нулансом, безнадежно застряла на границе и, наконец, много недель спустя была вынуждена отказаться от своего плана и присоединиться к Фрэнсису в Вологде. Нуланс так и не смог преодолеть свою горечь по поводу этого инцидента и считал, что британские коллеги его «предали».

25 февраля, на следующий день после отъезда французов и британцев, Фрэнсис написал письмо своему сыну, в котором дал весьма подробное описание текущего момента и царящих настроений. Он указал, что выпустил французов и британцев впереди, поскольку, будучи главой дипломатического корпуса, не считал себя вправе уходить первым. Советское правительство, с точки зрения посла, было обречено, и теперь он гордился тем, что никогда не рекомендовал признания. Немцев ожидали в Петрограде «завтра или послезавтра», поэтому Фрэнсис считал, что покидать город следует немедленно. Он с удовлетворением оглядывался назад на свою работу в качестве посла: «…Я внимательно следил за доверием к себе и получал благодарности от Госдепартамента, хотя никогда не слышал ни слова на этот счет от президента Вильсона. Его руки и разум, находящийся на полной высоте собственной ответственности, слишком заняты».

На следующее утро (вторник, 26-го) было решено, что отъезд больше откладывать нельзя. Поезд должен был отправляться в тот же вечер. День был потрачен на окончательные сборы, уборку, разборку бумаг. Конфиденциальные файлы за предыдущие десять лет были сожжены. Более ранние папки (длинные полки с пыльными переплетенными томами корреспонденции, написанными от руки выцветшими желтыми чернилами) были оставлены на попечение норвежцев.

Кстати, норвежцы в конце концов отправили некоторые из них в Вашингтон. В 1934 году Ангус Д. Уорд, в то время занимавший пост секретаря американского посольства в Москве, посетил бывшее здание посольства в Петрограде, где ему показали все помещения. Заглянув в конюшни в задней части двора, он случайно увидел что-то белое, выглядывающее поверх того, что казалось кучей мусора, и обнаружил, что это бюст Джорджа Вашингтона. Заглянув дальше, он практически обнаружил всю переписку американской миссии в России с Госдепартаментом с 1818 по 1908 год в совершенно невредимом состоянии. Тома были изъяты с согласия советского правительства, сейчас хранятся в Национальном архиве.

Фрэнсис надеялся в конце концов вернуться, но уверенности в этом быть не могло. К вечеру все было готово. Из здания посольства выволокли последние сумки, и двери были захлопнуты. От «форда» пришлось временно отказаться из-за неопределенности того времени (позже он появился в Вологде). Посол отбыл в санях позади лошадей с американскими флагами на ушах. Русский персонал невозмутимо стоял на крыльце, махая руками на прощание. Похоже, их чувства были погребены под той непроницаемой пустотой выражения, которая с годами стала защитной окраской русских крестьянских масс. Сани, управляемые огромной закутанной фигурой кучера, быстро и тихо тронулись по темным улицам, вдоль прямой линии Литейного, окаймленного огромными сугробами, вылетели на широкие просторы Невского проспекта и направились к Николаевскому вокзалу.

Российские железнодорожные вокзалы и в лучшие времена создавали впечатление «караван-сараев», но в эту ночь, когда считалось, что захват города неминуем, целые орды пассажиров атаковали поезда, следующие на Москву. С носильщиками в белых фартуках, прокладывающими себе путь и в сопровождении вокзальных служащих, посол и члены его свиты протиснулись сквозь плотную толпу к платформе.

Поезд оказался обычным Владивостокским экспрессом, реквизированным для использования дипломатической стороной. В течение всего дня велась ожесточенная битва за соблюдение протокола. В поезде были как синие, так и красные вагоны с мягкой обивкой. Американский секретарь посольства Армор, распределяя места, выделил синее японской стороне, красное – китайской. Китайцы настаивали на том, что красный в железнодорожном обиходе – это низший цвет, обозначающий нечто почти столь же унизительное, как второй класс. По мнению китайцев, если японцы ехали в вагонах синего цвета, то и у Поднебесной империи он тоже должен быть синим. Были вызваны начальники станций и эксперты по железнодорожному протоколу. Китайцы успокоились, только когда Армор официально засвидетельствовал, что вагоны синего и красного цвета имеют одинаковую престижную ценность. Как процедурно был урегулирован этот спор, уже никто не помнит.

Еще одна заминка произошла в самую последнюю минуту. Машинисты внезапно объявили, что поезд не выпускают, и на помощь из посольства срочно вызвали «палочку-выручалочку» Робинса, как всегда играющего роль последнего прибежища в чрезвычайных ситуациях. Он выяснил, что приказ о задержке поезда исходил от Комитета революционной обороны Петрограда[90], взявшего на себя руководство городом перед лицом немецкой угрозы. Робинсу объяснили, что захват казался менее неизбежным, чем это было на двадцать четыре часа раньше, поэтому стало считаться, что отъезд американского посольства может усилить панику, привести к беспорядкам, даже к контрреволюционному мятежу. Само собой, Робинс помчался в Смольный к Ленину. Он нашел его сгорбленным над рабочим столом: окружающий Ленина мир рушился на глазах, многие из его последователей были близки к открытому бунту, все пребывали в тревоге и неуверенности.

Чувствуя тяжесть высшей ответственности, давившей на его плечи, Ленин терпеливо выслушал драматические аргументы Робинса: «…Я знаю, что в городе есть определенная опасность, но хуже держать этот поезд на виду, нежели чем отправить по назначению. Вы лучше меня знаете, что прежний контроль в казармах прошел, и если разграбят поезд американское посольства или пострадает сам посол, на советской власти в России останется пятно, от которого она никогда не оправится» («Большевистская пропаганда», Сенатские слушания 1919 г.). Ленин уступил. Робинс вернулся на станцию и, чтобы убедиться, что больше ничего грозит, изменил свои планы и сам сел в поезд.

В два часа ночи в среду, 27 февраля 1918 года, специальный поезд с послом Дэвидом Р. Фрэнсисом, его сокращенным штатом и несколькими дипломатическими коллегами отошел от Николаевского вокзала и направился на юг по прямой как стрела линии, ведущей в Москву. Вагон с заметной символикой Красного Креста замыкал состав. В нескольких милях от города поезд свернул на восток с главного московского маршрута и в зимней темноте выехал на одноколейку, тянувшуюся в направлении Владивостока примерно на 5470 миль.

Поезд двигался неторопливым ходом, характерным для всех российских поездов. Стук колес был приглушался глубоким снегом. Внутри больших деревянных вагонов, тепло обогреваемых березовыми дровами, было почти тихо, если не считать ритмичного поскрипывания деревянных конструкций. Обогнув южную излучину Невы, поезд, пыхтя, терпеливо продвигался на восток, сквозь часы темноты, вдоль пустынной лесистой полосы, раскинувшейся между Ладожским озером и южными болотами. Ближе к утру, но все еще в зимней темноте он пересек мост над скованными льдом водами широкого Волхова и покатился дальше, в бескрайние леса на другом берегу. По мере того как район Петрограда уходил в зимнюю ночь, наступали новые дни дипломатического представительства Америки в новом городе Петра на берегу Невы. Время, шедшее непрерывной чередой на протяжении примерно 108 лет с момента прибытия в Россию Джона Куинси Адамса в 1809 году, внезапно и, казалось, окончательно прекратило свое течение.

Глава 22.Документы Сиссона

Большевики принимали деньги от германского правительства, которое они ненавидели… с полным намерением предать своих благодетелей при первой и при любой возможности.

Артур Баллард. «Русский маятник: Самодержавие-Демократия-Большевизм» (Нью-Йорк, 1919)

В предыдущей главе мы отметили начало попыток Сиссона раздобыть по доступным ему любопытным подпольным каналам документы, якобы взятые из официальных архивов советского правительства и призванные доказать, что большевистские лидеры находились в подчинении у правительства Германии и выполняли приказы от различных немецких правительственных органов, в частности от российского отдела германского Генерального штаба и подчиненного ему управления этого Генерального штаба, расположенного в Петрограде. Мы видели, что Сиссон был чрезвычайно впечатлен значимостью этих документов и с целеустремленной интенсивностью занялся сбором всего, что ему оказалось доступно за столь короткое время, чтобы вывезти документы из России и передать в руки правительства Соединенных Штатов. Его чувство срочности усилилось из-за стремительных событий во второй половине февраля, а именно возможности скорого захвата Петрограда немцами, общего отъезда представителей союзников и разговорами о предстоящем переезде советского правительства в Москву. Так получилось, что Сиссон в любом случае планировал покинуть Россию примерно в конце февраля, передав пропагандистскую работу своим подчиненным, которые, по его мнению, были вполне способны вести ее самостоятельно. Развитие ситуации в середине февраля только утвердило его в этом намерении, но в то же время усилило в его сознании настоятельную необходимость собрать как можно больше документов до отъезда.

Во второй половине февраля Сиссон продолжал получать от Семенова фотокопии различных документов из этой серии. Однако ему не терпелось получить оригиналы, чувствуя, что только они будут убедительным доказательством того положения дел, на которое указывали документы. Понимая, что после отъезда посольства его собственное дальнейшее присутствие в Петрограде будет лишь вопросом нескольких дней, он предпринял интенсивные усилия, чтобы завершить сбор документов, и особенно получить оригиналы тех, которые у него уже были в виде фотокопий. Соответственно, между Сиссоном, Семеновым и главой так называемой «группы прослушки» полковником Самсоновым было достигнуто соглашение о том, что российские агенты должны организовать «рейд» по архивам Смольного во время переезда советского правительства в Москву с целью добычи оригиналов. Забегая вперед, отметим, что Сиссону удалось завладеть только 14 оригиналами; во всех остальных случаях ему пришлось довольствоваться фотокопиями.

Хотя Сиссон и не был свидетелем самого «рейда», ему дали понять, что таковой состоялся в ночь со 2 на 3 марта, накануне его собственного отъезда из России. Когда Сиссон зашел в Смольный институт утром в воскресенье, 3 марта, чтобы попрощаться, он увидел несколько больших разбитых деревянных коробок с папками для документов, лежащих прямо на снегу во дворе. Он был убежден, что это были архивные ящики, подвергнутые досмотру.

Позже, в тот же день, Сиссон и Баллард тайно встретились с некоторыми русскими, предположительно входившими в группу Семенова, чтобы получить добычу, полученную в результате этой авантюры. Присутствовали семь или восемь русских. «В течение двух часов… – рассказывает Сиссон в своих воспоминаниях, – мы сидели вокруг длинного стола, перечисляя, проверяя и читая. Все были в восторге, некоторые русские оказались склонны к красноречию. Один даже хотел сделать паузу, чтобы произнести тост за „историческое событие“. Когда детальная работа была закончена, мы с Баллардом пожали руку каждому из них, поблагодарили и пожелали безопасности и любой удачи, какая только может быть в этой затянутой облаками стране. Это было прощание. Ни один человек из этой банды никогда не попался большевикам».

Остро понимая всю важность своих документов, Сиссон столь же хорошо осознавал чрезвычайную опасность, которую могли доставить эти операции не только для него самого и других лиц, непосредственно к ним причастным, но и для всех официальных американцев, работающих в России. В своей последней беседе с Сиссоном посол говорил, что его попросили предупредить об осведомленности Троцкого и советовали прекратить это расследование.

Черновик так и не отправленной телеграммы, датированный 18 февраля и подписанный Фрэнсисом, указывает на то, что Троцкий заметил Робинсу, что если посол полагает, что рассказы о советском раболепии перед немцами соответствуют действительности, то он «сильно ошибается». Фрэнсис признался, что был сбит с толку, узнав, откуда Троцкий мог знать про эти «рассказы». Он отметил, что Сиссон рассказал Робинсу о своей телеграмме, отправляющей первую партию документов. Кроме того, источником информации Троцкого могли и быть телеграфные перехваты.

Посол, по его собственным словам, не был склонен поддерживать этот совет, но хотел довести до Сиссона, что обеспокоен предупреждением. «Я попросил Фрэнсиса, – писал Сиссон, – назвать своего информатора, что он и сделал. Так и оказалось, что это предупреждение было блефом, рассчитанным лишь на то, чтобы меня напугать. Троцкий не мог знать ничего, за исключением получения сведений через тех людей, которые, как я полагал, не захотели бы подвергать меня опасности». Тем не менее зерна дурных предчувствий были посеяны в сознании Сиссона. С этого времени он почувствовал, что его деятельность сопряжена со смертельной опасностью. Эта опасность угрожала его собственной жизни, жизни тех, кто был связан с этим предприятием, и даже всего американского истеблишмента в России. Таким образом, вопрос об их перемещении через границу вызывал самое серьезное беспокойство.

По счастливой случайности ему удалось подбросить документы совершенно невиновному норвежскому курьеру, который отправлялся в Норвегию примерно в то же время, что и он сам. Идея Сиссона состояла в том, чтобы как можно ближе подобраться к курьеру и вернуть документы обратно в какой-нибудь момент, недоступный для советских тайных спецслужб. К концу дня воскресенья, 3 марта, все было готово к отъезду. Последний конспиративный прощальный визит был нанесен полковнику Самсонову, который по этому случаю опрометчиво надел свою царскую офицерскую форму. Затем Сиссон отправился через реку к Финляндскому вокзалу. «Солнце садилось, – писал Сиссон, – и шпили Петропавловки и Адмиралтейства сияли, когда мы ехали через Неву к Финляндскому вокзалу. Несчастный Петроград на какой-то час окутался красотой, став для меня его финальной сценой».

Сиссон не отличался теплотой к другим людям и, в свою очередь, не часто вызывал теплоту у окружающих. Тем не менее, как было отмечено, он с искренними чувствами и признательностью прощался со своими ближайшими соратниками, покидая Россию. Насыщенная событиями и испытаниями зима, приведшая к кристаллизации человеческих отношений в сильный антагонизм или крепкую дружбу, неизменно оказывала влияние российской атмосферы на американцев, которым суждено было в ней жить. Сиссон рассказывает о последних прощаниях в купе поезда: «…Мы непринужденно разговаривали, но на сердце у меня было тяжело. Особенно не хотелось расставаться с Баллардом. Эта зима сблизила нас, и я боялся того, что еще может уготовить ему Россия. И все же у меня была и некоторая уверенность. Баллард, осторожный, вдумчивый и мудрый, кроме всего прочего, был человеком действия».

На этом рассказ Сиссона об опыте работы в России завершается. Но для того, чтобы читатель мог иметь четкое представление о значении этих документов и той роли, которую они сыграли во взаимоотношениях вовлеченных американцев, а также в последующих делах правительства Соединенных Штатов, возможно, будет полезно на этом этапе опередить повествование и проследовать за Сиссоном и его документами в более отдаленное будущее.

Путешествие по Финляндии оказалось полным приключений. Как и все остальные, кто пытался покинуть Россию этим маршрутом в то конкретное время, Сиссон временно застрял в Финляндии из-за трудностей, связанных с пересечением линии фронта. Только в конце марта ему и нескольким другим оказавшимся в затруднительном положении американцам наконец удалось пересечь черту. Красные доставили их на середину замерзшего озера и оставили там на льду со всем их багажом, одиноких и беспомощных, сжимающих в руках американский флаг, пока белые не вышли навстречу этой маленькой группе и не спасли ее.

Всю дорогу через Финляндию и Скандинавию Сиссон нервно вертелся вокруг норвежского курьера, осыпая его знаками внимания и беспокоясь о безопасности его проезда не меньше, чем о своей собственной. В Хельсинки Сиссону удалось присоединить норвежца к американцам и таким образом доставить его в целости и сохранности до самого Стокгольма. Норвежец, как рассказывает Сиссон, был несколько сбит с толку такими знаками внимания, но и не выражал никаких признаков недовольства.

Сиссон незаметно возвратил свои драгоценные материалы в Осло. Там он впервые изучил их более детально (хотя что он мог с ними делать ввиду языкового барьера, непонятно). Как только позволили обстоятельства, он отправился в Лондон, где, согласно договоренности, достигнутой с его британскими коллегами в Петрограде, рассчитывал показать документы британскому правительству. Однако, к смущению Сиссона, американский посол в Лондоне Уолтер Хайнс Пейдж получил телеграмму от Лансинга с жестким указанием «поручить мистеру Сиссону доложить лично госсекретарю, а до этого времени ни с кем ситуацию в России не обсуждать». Эта инструкция была отправлена по указанию Вильсона, но история не раскрывает нам мотивов президента. Этот приказ расстроил Сиссона, поскольку теперь он не смог узнать из первых рук британскую оценку подлинности документов. Дело в том, что англичанам были хорошо знакомы подобные документы, поскольку они не только видели те, которые получил Сиссон, но и получали раньше другие из того же источника, видимо также тесно сотрудничая с полковником Самсоновым.

Полагая, что правительство Соединенных Штатов с триумфом представит его документы изумленному миру 25 апреля, Сиссон перед отплытием в Нью-Йорк телеграфировал из Лондона, настоятельно призывая отдать приказы всем представителям Комитета по общественной информации и Красного Креста покинуть Россию в течение двух недель. Его мысль, конечно, заключалась в том, что советские лидеры будут настолько разгневаны раскрытием их заговора с немцами, что немедленно арестуют оставшихся в России американцев.

Сиссон прибыл в Нью-Йорк 6 мая и сразу же направился в Вашингтон. Изначально он доложил о делах Крилу, а затем позвонил государственному секретарю. Секретарь передал его в руки советнику Департамента Фрэнку Полку, который описал этот визит следующим образом: «Казалось, он ожидал, что Департамент немедленно бросится публиковать документы. Для начала я попросил Сиссона высказать собственное мнение о них, чего ему похоже, делать не хотелось, поскольку он заявил, что бумаги говорят сами за себя и ему больше нечего добавить к тому, что содержится в сопроводительной записке, зато он очень заинтересован в том, чтобы исполнительный Департамент правительства распорядился этой информацией должным образом. Сиссон казался настроенным довольно критически, выглядел раздраженным тем, что Департамент не был слишком впечатлен важностью раскрытых им разоблачений и явно не торопился с публикацией. Он вел себя в большей степени как газетчик, который добился того, что, по его мнению, было самым большой исторической сенсацией, на которую почему-то не клюнуло начальство…» (цит. по меморандуму от 20 сентября 1918 г., подготовленному советником Госдепартамента Полком).

Далее Полк в этом меморандуме объяснил, почему Департамент не спешил публиковать документы: «Было понятно, что до публикации документов было необходимо проконсультироваться с мистером Гроу[91]. Причина этого заключалась в том, что было бы лучше придержать их до тех пор, пока не наступит подходящий психологический момент. Другими словами, произведенный эффект в Германии был бы сильнее, когда содержание документов стало известно в то время, когда дела у Германии шли плохо, а не когда они добивались военных успехов, как это имело место в то время, когда документы были представлены Сиссоном» (цит. по меморандуму от 20 сентября 1918 г.).

Было ли это истинной причиной отсутствия энтузиазма у Госдепартамента, или он просто счел излишним поднимать вопрос о подлинности документов, из записей не видно.

Оригинал доклада Сиссона был передан в руки президента Вильсона, предположительно Крилом, лишь ночью 9 мая 1918 года.

Сиссон, как указано в меморандуме Полка, был ошеломлен нежеланием Госдепартамента немедленно использовать его документы. Но Департамент стоял на своем и до поры до времени ничего не предпринимал. Копии доклада Сиссона и документов, которые были переданы в руки госсекретаря, были убраны Полком в конфиденциальные файлы на то время, пока не будет принято окончательное решение об их публикации.

Но оказалось, что от Сиссона не так уж легко отделаться. Четыре месяца спустя, благодаря каким-то внутренним процессам, которые никогда не были полностью раскрыты, президента убедили – за спиной Государственного департамента – обнародовать документы для общественности. 13 или 14 сентября госсекретарь Лансинг, к своему изумлению, узнал, что такая публикация документов была организована Комитетом по общественной информации и должна начаться 15 сентября. Как писал в своих мемуарах Крил, эта акция была «заказана президентом».

Совершение такого шага без предварительного обсуждения с Государственным департаментом шокировало Лансинга. Официальный корпус американцев, оставшийся в России, как раз в то время оказался в щекотливом и шатком положении – особенно помощник консула де Витт Пул в Москве. Было ясно, что любой оскорбительный жест по отношению к большевикам мог легко привести к их аресту и тюремному заключению, а возможно, и к худшим последствиям. Лансинг, сильно взволнованный такими намерениями, сразу же (в отсутствие Крила) написал Сиссону, который к тому времени руководил иностранной секцией Комитета, с требованиями воздержаться от публикации. Госсекретарь подробно указывал на опасность, грозящую Пулу и другим американцам. Лансинг особо подчеркивал, что «не желает разделить ответственность за последствия, которые могут возникнуть в результате публикации этих документов». В заключение он указал, что еще в апреле британцы были уведомлены о том, что правительство Соединенных Штатов выступает против публикации до проведения дальнейших консультаций между двумя правительствами.

В своем кратком ответе Сиссон напрямую отказался от сотрудничества. Четырьмя месяцами ранее, впервые задумавшись о публикации, он безапелляционно и без объяснения причин настоял на том, чтобы отозвать персонал своего собственного офиса в России, хотя ситуация тогда была далеко не такой напряженной. Теперь же, когда в деле оказались задействованы только сотрудники Госдепартамента и Красного Креста, а ситуация стала действительно взрывоопасной, Сиссон не испытывал никакого беспокойства. «Я бы предложил… – ответил он Лансингу, – чтобы мистеру Пулу было дано указание передать себя на попечение шведского консула, а мистер Уордвелл и мистер Эндрюс из Красного Креста сделали то же самое, при условии, что они не смогут выбраться с территории влияния большевиков.

Трудно представить, что публикация каким-либо образом может повлиять на их нынешнюю безопасность. Вы же подвергнете их реальной угрозе в связи с разоблачениями (к чему он не имеют ни малейшего отношения), указывая на них как на причину, побуждающую вас к неадекватным действиям. История, которая была в редакциях газет страны в течение 24 часов, не может быть замалчиваема обычными средствами. Мои сведения о лондонско-вашингтонской встрече ограничиваются лишь фактом, что я попросил разрешения передать британскому правительству ту часть моих материалов, которой там не хватало, но по вашему приказу послу Пейджу и мне не разрешили этого сделать».

Копия письма госсекретаря Сиссону была направлена президенту. Предположительно то же самое было сделано и с ответом Сиссона, однако никакого вмешательства со стороны президента не последовало. То, что госсекретарь остался без поддержки Белого дома перед лицом этого вызывающего ответа Сиссона (подчиненного чиновника другого правительственного ведомства, касающегося вопроса, определенно относящегося к сфере иностранных дел), говорит сам за себя: публикация документов в прессе началась вопреки настоятельным требованиям Лансинга 15 сентября, при этом британцам не было дано никакого предварительного предупреждения на этот счет. К счастью, публикация не оказала на Пула того эффекта, которого опасался госсекретарь. Но факты подтверждают мнение Лансинга, что ситуация в тот момент стала непредсказуемой и могло случиться все, что угодно.

Документы публиковались по частям в американской прессе на протяжении недели начиная с 15 сентября и состояли из набора бумаг, якобы взятых из архива Смольного. К ним же были добавлены циркуляры и письма, которые Сиссон первоначально получил через Робинса, плюс один-единственный документ, представляющий перехваченное телеграфное сообщение советской делегации из Брест-Литовска в Смольный. Серия бумаг, предположительно из дел Смольного, позднее была дополнена рядом документов того же характера и, очевидно, того же происхождения, приобретенных вице-консулом Имбри[92] уже после отъезда посольства, а также еще двумя вещами, проданными де Витту Пулу в Москве некоторой группой поляков (опубликованы не были). Публикация осуществлялась официально, в правительственном издании и с санкции Комитета по общественной информации, поэтому не вызывала никаких сомнений в том, что правительство косвенно подтвердило подлинность и значимость материала.

Следует напомнить, что с Государственным департаментом никогда не консультировались по вопросу подлинности и он никогда не давал соответствующего заключения. Большинство газет, по-видимому, приняли документы за чистую монету, однако поднялся значительный ажиотаж, вызванный энергичными нападками «Нью-Йорк ивнинг пост», которая изо всех сил старалась уточнить у Робинса и других, кто же из советских лидеров действительно находился на пробольшевистской стороне баррикад.

Еще один вопрос относительно подлинности документов поступил от британского правительства. Посол Пейдж сообщил Департаменту 19 сентября из Лондона, что «…Военное министерство, министерство иностранных дел, Служба почтовой цензуры и Адмиралтейство тщательно изучили материалы и в целом пришли к решению, что документы, которые казались подлинными, являются устарелыми и не представляют какой-либо особой ценности, а имеющие пропагандистскую ценность носят сомнительный характер…».

Вдобавок Пейдж процитировал слова офицера британской разведки о том, что тщательные проверки, проведенные почтовой цензурой, показали, что документы, якобы поступившие из разных источников, были напечатаны на одной и той же машинке, а по некоторым характеристикам почерка в письмах британцы сделали вывод, что большинство документов относились к числу подделок.

Таких нападок оказалось достаточно, чтобы убедить Комитет по общественной информации в необходимости принятия мер, подтверждающих подлинность документов. Публикуя документы поочередно для прессы, Комитет обещал, что по окончании серийного выпуска он опубликует весь сборник в виде единой правительственной брошюры, которая будет включать факсимиле некоторых наиболее важных документов. Теперь же Комитет постановил, что перед выпуском этой брошюры следует предпринять шаги по получению экспертного заключения. Поэтому Крил обратился к Национальному совету исторических исследований с просьбой назначить «авторитетный комитет, небольшой по численности», который был бы должен немедленно собраться в Вашингтоне, тщательно рассмотреть подлинность документов в свете выдвинутых против них обвинений и вынести заключение, которое можно было бы опубликовать вместе с планируемой к изданию брошюрой.

Доктор Дж. Франклин Джеймсон, редактор «Американского исторического обозрения»[93] и директор департамента исторических исследований Вашингтонского института Карнеги, профессор русского языка Чикагского университета доктор Сэмюэл Н. Харпер согласились принять участие в работе в этом комитете. К этому же пытались привлечь и профессора Арчибальда Кулиджа[94], но, как загадочно выразился Харпер, «формально он не участвовал». В любом случае отчет был подписан только первыми двумя названными специалистами. В поразительно короткий срок, ровно за одну неделю, Харпер и Джеймсон изучили 68 документов, подготовленных Сиссоном (плюс одно приложение), после чего составили и представили Крилу отчет о своих выводах объемом в 2300 слов. Что касается первой группы документов (ранних циркуляров и писем), они пришли к выводу, что, хотя они не увидели в текстах ничего, «что положительно исключало бы представление об их подлинности, в них не так уж много нюансов, вызывающих подозрение». Однако для всеобъемлющей проверки подлинности, позволяющей сделать однозначный вывод, у них просто не хватило средств. Что касается двух циркуляров, у которых, в отличие от остальных, имелись немецкие оригиналы, ученые заявили, что, хотя они не считают их «просто подделками», но не думают, что «в их нынешнем виде они являются документами, на весь текст которых историки или публицисты могут смело полагаться как на подлинные». По заключению Джеймсона и Харпера, из оставшихся 53 документов, которые составляли основную часть коллекции и состояли почти исключительно из документов, предположительно взятых из архива Смольного, был сделан следующий вывод: «…мы без колебаний заявляем, что не видим причин сомневаться в подлинности этих пятидесяти трех документов» (Джеймсон, Харпер. Из доклада Специального комитета Крилу «Германо-большевистский заговор»).

В своих опубликованных мемуарах Харпер описал давление, оказанное на Джеймсона и на него самого, чтобы они высказали однозначное заключение, что документы доказывают причастность Ленина к немецкой агентуре: «…Когда страна находится в состоянии войны, ученый, которого правительство призывает использовать свои академические таланты в военных целях, часто сталкивается с проблемой долга в двух направлениях и может испытать трудности с надлежащей защитой самого себя.»

Еще один отрывок из первоначального проекта этих мемуаров, вырезанный при публикации, более подробно останавливается на этой печальной теме: «Мой опыт работы с документами Сиссона ясно показал, какому давлению подвергаются сотрудники университетов во время войны. Мое положение было особенно трудным, поскольку моя область исследований находилась под контролем новой группы, выступающей за мир, и я считал своим академическим долгом объяснить, почему большевики выступали против продолжения войны не только со стороны России, но и в целом. Благодаря поддержке профессора Джеймсона я смог в определенной степени противостоять отказу от кодекса студенческих правил. Мне, как ученому, было бы невозможно не внести свой вклад в поддержание военного духа, даже если это и включало в себя высказывания предвзятого характера». Справедливости ради следует сказать профессору Харперу, что его последующее недовольство этим отчетом усилилось вследствие того, что позже он получил доступ к большому количеству свидетельств в отношении документов, которые были недоступны в то время, когда он и профессор Джеймсон поспешно изучили их в 1918 году.

Появление правительственной брошюры с полным собранием документов и мнением Харпера-Джеймсона произошло в течение нескольких дней после окончания войны в ноябре 1918 года, и общественная реакция была в значительной степени подавлена волнением великого исторического момента. Прошло примерно полтора года, но вопрос о подлинности документов так и оставался без ответа. Их оригиналы были переданы президенту Вильсону по окончании работы Харпера и Джеймсона и были погребены в одном из сейфов Белого дома.

Этот вопрос вполне мог бы войти в анналы истории и забыться, если бы Сиссон, вернувшийся в Нью-Йорк в качестве редактора журнала «МакКлюр Мэгэзин»[95], по-видимому, был уязвлен скептицизмом, который, несмотря на мнение комитета Харпера-Джеймсона, продолжал проявляться во многих кругах в отношении подлинности материала. Он пришел к выводу, что этот скептицизм существовал только потому, что документам было уделено недостаточно внимания. По мнению Сиссона, дальнейшее исследование обстоятельств происхождения бумаг и выводов, следующих из их содержания, подчеркнуло бы для общественности их огромное историческое значение. Исходя из этих соображений весной 1920 года он приступил к тому, чтобы подтолкнуть Государственный департамент к проведению более тщательного и исчерпывающего расследования. В этом ему помогал Аллен Картер, в то время исполнявший обязанности начальника российского отдела Государственного департамента, который никогда не сомневался в подлинности материалов, да и сам Харпер продолжал проявлять живой интерес к этому вопросу.

Итак, весной 1920 года Государственный департамент, подчиняясь постоянным настояниям Сиссона, предпринял усилия в ряде направлений, чтобы получить информацию, которая пролила бы больший свет на подлинность документов. Эти усилия продолжались на протяжении большей части 1920 года, принимая те или иные формы. Различным миссиям на местах были разосланы циркулярные инструкции с просьбой проверить различные версии. В частности, соответствующие запросы были адресованы в министерство иностранных дел Великобритании и в Британскую секретную службу. Опрашивались возможные свидетели, изучались публикации, собирались документы различного рода. На протяжении всей этой деятельности Сиссон «заглядывал правительству через плечо»: предлагал, комментировал, задавал вопросы, объяснял. Все лица, участвовавшие в следственной работе, были (или делали вид), что полностью убеждены в подлинности документов. Задача состояла в том, чтобы собрать убедительные доказательства в поддержку этой гипотезы.

В числе этих мер была предпринята попытка восстановить оригиналы для дальнейшего изучения. Следует напомнить, что они находились в личном архиве президента. Крила, который, очевидно, был тем человеком, который передал их Вильсону, попросили вернуть их для использования в Госдепартаменте. Примерно в конце июля 1920 года он нанес визит в Белый дом с этой целью, но по какой-то причине безуспешно. Несколько дней спустя (9 августа) Артур Баллард возглавил российский отдел Госдепартамента. Он немедленно обсудил с секретарем Белого дома Джозефом П. Тумалти вопрос о временном получении оригиналов взаймы, но 18 августа получил резкий отпор в виде следующего ответа: «Я довел до сведения президента ваше желание вернуть документы Сиссона, и он попросил меня объяснить вам, что сейчас у него нет времени касаться этих бумаг, но когда он это сделает, то распорядится ими надлежащим образом» (Национальный архив, файл документов Сиссона, из письма Тумалти Балларду, 18 августа 1920 г.).

Тем не менее Крил предпринял еще одну попытку потревожить Белый дом на этот счет в декабре того же года. Похоже, он сделал все, что было в его силах, но не добился положительного результата. Как писал Сиссон, «…ситуация безнадежна. Президент никому не позволит копаться в его файлах и настаивает на том, что просмотрит документы сам. Я передал это дело в руки миссис Вильсон и буду продолжать способы получить эти бумаги» (из письма Сиссона Балларду от 20 декабря 1920 г.).

К этому времени на пост президента страны уже был избран Уоррен Гардинг, а срок полномочий Вильсона подходил к концу. Госдепартамент подождал до мая 1921 года, когда к власти окончательно пришел новый президент Гардинг, после чего возобновил усилия по поиску оригиналов. Однако новый секретарь Белого дома Рудольф Форстер сообщил, что эти документы в архивах Белого дома отсутствуют, а президент Вильсон, должно быть, удалил их, покидая свой пост.

Ввиду невозможности получения оригиналов расследование подлинности было прекращено. Обширная папка с корреспонденцией, собранная в ходе расследования, была помещена вместе с фотографиями документов в большую картонную коробку. Коробка много лет оставалась в помещении старого Восточноевропейского отдела Госдепартамента фактически до тех пор, пока это подразделение не было внезапно и необъяснимо упразднено в 1937 году. В то время, как и многие другие, файлы отдела были уничтожены или рассеяны по приказу сверху. Картонная коробка с ее ценным, но объемистым собранием доказательств, относящихся к документам Сиссона, уцелела и перешла в скучающие руки Европейского отдела, который унаследовал сейфы Восточноевропейского. Не зная, что делать с этой коробкой дальше, Европейский отдел переправил ее в отдел коммуникаций и документации. 10 января 1940 года, примерно через девятнадцать лет после того, как документам в последний раз уделялось существенное внимание, кто-то в отделе коммуникаций, обнаружив этот картонный ящик, довел до сведения своего начальника следующее: «Обнаружены несколько очень старых документов, известных как „Документы Сиссона“, переданные нам Европейским отделом. Они хранились в ящике в комнате № 476. Полагаю, что они были утеряны Европейским отделом, куда и должны быть переданы» (из внутренней служебной записки от 10 января 1940 г.).

Что именно произошло с картонной коробкой после этого, скрыто в тайнах правительственных файлов, но осенью 1954 года она «засветилась» окольным путем в комнате № 2410 исторического отдела Госдепартамента и, наконец, 7 января 1955 года появилась в отделе иностранных дел Национального архива в Вашингтоне, где ей, очевидно, было самое место, поскольку ее содержимое теперь представляло лишь предмет удовлетворения научного любопытства. Что же касается оригиналов, то 19 декабря 1952 года, когда президент Трумэн готовился покинуть Белый дом, в одном из забытых сейфов был найден объемистый конверт, содержащий и эти оригиналы, и отчет Сиссона. Те, кто его обнаружил, не имели ни малейшего представления о том, к чему относится этот материал и что с ним делать дальше. В конце концов они отправили его в юридический отдел законодательных, судебных и дипломатических записей Национального архива. Там он сейчас и покоится рядом – но все еще не вместе – с вспомогательными материалами.

Вышеприведенный рассказ был включен в это повествование, чтобы читатель мог иметь некоторое представление о том, как много было поставлено на карту в споре между Робинсом и Сиссоном по вопросу о приобретении и толковании документов. Он также объясняет, каким образом проблема их подлинности так и не была должным образом решена на официальном уровне. Изучение имеющихся свидетельств в отношении источника и подлинности этих бумаг само по себе представляет собой научную крупномасштабную работу и далеко выходит за рамки этого исследования, к которому имеет лишь косвенное отношение. Достаточно отметить для целей данного повествования, что, за возможным исключением нескольких относительно незначительных пунктов, эти документы, несомненно, были фальшивками от начала до конца (см. статью Джорджа Ф. Кеннана «Документы Сиссона». Журнал современной истории. 1956. Июнь. № 2). Подтверждение этому можно найти в ряде характеристик: в их исторической неправдоподобности, в неестественности с точки зрения государственного стиля, в вопиющих технических несоответствиях (почерк, датировка, язык, форма) и т. д. Для вероятной оценки личности и мотивов автора этих бумаг имеются веские предпосылки.

Во-первых, Государственному департаменту активно мешали в доступе к оригиналам при наличии целого ряда заинтересованных лиц, интенсивно отстаивающих тезис об их подлинности.

Во-вторых, лицо (или лица), готовившие документы, на самом деле были хорошо информированы о том, что происходило в Смольном (то есть явно имели какую-то связь с теми, кто прослушивал телеграфный канал Брест-Смольный), и могли соединить факты и вымысел необычайно искусным и сбивающим с толку способом. Именно по этой причине подделки содержали немало достоверной информации.

В-третьих, общий тезис о том, что большевики якобы «приняли немецкое золото», звучал настолько правдиво, что сбивал многих с толку. В этих заявлениях было достаточно правды, чтобы сбить многих людей со следа и, по-видимому, заставить самих большевиков воздержаться от любых попыток опровержения. Что касается последнего пункта, то ясно, что Ленин и ряд его соратников, возвращавшихся в Россию весной 1917 года через Германию, действовали на основе своего рода соглашения с немецкими властями. Есть даже некоторые свидетельства политического взаимопонимания, в том смысле, что агенты немецкой разведки намекали, что Германия была бы готова (если большевики добьются успеха в России) прекратить войну на основе отказа от аннексий и контрибуций. Представляется маловероятным, что Ленин и его соратники были настолько наивны, чтобы придавать какое-либо большое значение заверениям подобного рода, хотя реакция Троцкого на требования Германии в конце декабря 1917 года и оставляет некоторые вопросы по этому поводу.

Вполне возможно, что большевики, во исполнение этих договоренностей, и получали тайные субсидии из немецких источников в течение лета и начала осени 1917 года. Немцы, стремившиеся к окончанию войны на Восточном фронте, имели все основания субсидировать русскую фракцию, которая была наиболее глубоко привержена достижению скорейшего мира. В кодексе большевистской этики не было ничего, что препятствовало бы принятию таких субсидий, и ничего такого, что заставило бы большевистских лидеров испытывать хоть малейшее чувство морального долга перед немцами в силу их принятия. Следовательно, вполне возможно, что за некоторыми письмами от лета 1917 года, опубликованными среди документов Сиссона, возможно, скрывалось какое-то реальное содержание и что некоторые немецкие деньги перешли через посредников в Скандинавии в руки большевиков летом 1917 года.

Однако нет никаких оснований полагать, что какие-либо немецкие деньги перешли к большевикам после Октябрьской революции или что большевистские лидеры находились в каком-либо положении тайного подчинения немцам зимой 1917/18 года. После Октябрьской революции немцам не было необходимости субсидировать большевиков, поскольку немецкая цель – дезинтеграция российских вооруженных сил – стала теперь свершившимся фактом. В свою очередь, и у большевиков не было причин использовать немецкие средства, поскольку теперь они обладали правительственной властью в России и имели в своем распоряжении активы государственной казны, а также национализированные банки. Агония принятия решения, которой была отмечена советская политика по отношению к немцам на протяжении всего хода брест-литовских переговоров, была слишком искренней и ясно отражала истинную природу отношения большевиков к германскому правительству.

Предположение (как это делали документы Сиссона, блефуя в космических масштабах), что Ленин и Троцкий на самом деле были полностью обязаны немецким хозяевам во всем и что ожесточенные драматические дебаты внутри самих большевиков по поводу советской политики в Брест-Литовске представляли собой лишь форму обмана массы своих соратников, практиковавшуюся большевистскими вождями, лежит в области исторического абсурда.

Итак, с одной стороны этого абсурда находился Робинс, экзальтированный энтузиаст, чье понимание было ближе всего к истине, с другой – Сиссон, проницательный и рьяный военный, затерявшийся в лесу собственных заблуждений.

Такое положение дел было неудачно сразу в двух отношениях. В последующие годы оно усилило горечь Робинса и многих других, разделявших его взгляды, поскольку укрепило их в убеждении, что оппоненты должны быть либо плохо информированы, либо слепы, либо нечестны. С другой стороны, вера Сиссона в подлинность документов дала о себе знать несколько позже, поскольку добавила чиновникам Госдепартамента ненужное бремя подозрительности при формировании их суждения о большевиках. Эта задача включала множество реальных вопросов, без добавления каких-либо ложных фактов.

Если бы действия правительства Соединенных Штатов были более упорядоченными, если бы Государственный департамент был вовлечен в дело с самого начала, если бы с британцами должным образом консультировались и их уважительно выслушивали, а подлинность документов была должным образом проверена и разъяснена, американцы могли бы быть избавлены от одного из самых шокирующих и неоправданных публичных обязательств, а также от официального американского взгляда на феномен большевизма на ближайшие годы. Возможно, что этот взгляд стал бы немного более трезвым и реалистичным – менее озабоченным воображаемым злом в модели поведения большевиков, а в большей степени – реальным злом, которого, как оказалось, было вполне достаточно в тот период.

Глава 23.Сибирь и окончание Брест-Литовского кризиса

Правительство Соединенных Штатов… полностью доверяет правительству Японии. но оно обязано откровенно сказать, что мудрость вмешательства представляется весьма сомнительной.

Из послания, переданного министру иностранных дел Японии послом Соединенных Штатов Дэвидом Фрэнсисом в устной форме. Март 1918 г.

Продвижение переговоров в Брест-Литовске к финальной кульминации не могло не взволновать назревающий вопрос о возможной интервенции союзников на Дальнем Востоке. Если, как обычно опасались на Западе, Германия собиралась низвести Россию до статуса сателлита, то союзникам срочно надлежало взять этот район под свой контроль и, таким образом, лишить немецкого господства ту часть бывшей Российской империи, к которой они имели бы легкий стратегический доступ, а именно Сибирь. В беспокойные дни конца января и в феврале, когда Фрэнсис и его единомышленники подходили к концу своего пребывания в Петрограде, этот вопрос занимал многие умы, а сибирский котел начинал бурно закипать.

Ситуация на месте оставалась без существенных изменений: большевики фактически контролировали всю Транссибирскую магистраль вплоть до Владивостока. В его порту они удерживали реальные рычаги власти, хотя и позволяли городской администрации номинально оставаться в руках умеренных социалистических элементов, возможно надеясь таким образом избежать провокации для иностранной интервенции. Британские и японские военные корабли продолжали находиться в гавани и господствовать в ней, пользуясь наличием своих орудий. Морякам с британского крейсера «Суффолк» часто предоставлялись отпуска на берег, и они беспрепятственно передвигались по городу. Японцев, как правило, держали «без берега», чтобы избежать инцидентов, ввиду сильных антияпонских настроений среди русского населения. Транзитные пассажирские перевозки по Транссибу продолжали осуществляться более-менее регулярно, но товарный узел под Омском по-прежнему препятствовал движению грузов. Таким образом, огромное скопление военных припасов продолжало оставаться разбросанным по окрестностям Владивостока, подвергаясь суровым условиям сибирской зимы.

В то время как большевистски настроенные элементы во Владивостоке были категорически против любой формы вмешательства, умеренные представители общественности с надеждой смотрели на возможность каких-либо совместных действий союзников, которые помогли бы удержать порт от большевистских рук. «Никто здесь, – сообщал Колдуэлл первого 1 февраля, – не приветствовал бы действий одной лишь Японии. Возможно, что условия еще могут стать такими, что Япония почувствует себя вынужденной предпринять активные шаги для защиты своих интересов из-за своей территориальной близости. Ее односторонние действия вызвали бы враждебность всего населения, в то время как, если другие союзники, особенно Америка, приняли бы участие, враждебность или противодействие либо отсутствовали, либо ее было совсем мало, за исключением субъектов, именуемых Красной гвардией».

К февралю в сибирской ситуации возникло новое осложнение в силу планов и амбиций русского офицера, командовавшего русскими войсками в Западной Маньчжурии, – казачьего атамана Григория Семенова. Его войска, размещенные вокруг западной оконечности КВЖД, оставались далеки от разлагающего большевистского влияния и представляли собой эффективную боевую единицу. Безусловно, это были лишь крошечные силы, насчитывавшие всего 750 человек в пехоте и кавалерии (без учета артиллерии). Триста бойцов из них были монголами, остальные состояли из офицеров, юнкеров и казаков. Но в хаотических условиях, царивших тогда в Сибири, эта небольшая, компактная сила творила чудеса. Семенов стремился пересечь маньчжурскую границу в Сибирь и захватить участок Транссиба между Красноярском и Иркутском. Для этого он обратился за помощью к представителям союзников в Маньчжурии. Британцы, напуганные химерой немецкого захвата Транссиба, полагали, что действия Семенова могли бы предотвратить такой исход и были благосклонно настроены к такому предложению. У японцев также имелись причины поддержки Семенова, но не было особого желания консультироваться с союзниками о своих планах на этот счет.

Позднее Семенову предстояло стать японской марионеткой и источником значительных неприятностей и раздражения для других союзников. Зимой 1918 года он казался многим западным наблюдателям одним из немногих источников надежды на здоровую реакцию на большевистский вызов в Сибири и тем, кто мог сохранить этот край от немецких рук. После того как в январе американцы отклонили предложение Франции о совместном вмешательстве, колеса международной дипломатии в решении сибирской проблемы, отнюдь не сбавив оборотов, начали вращаться еще более быстрыми темпами.

Ранее (в 15-й главе) уже отмечалось, что к концу января британцы начали интенсивно интересоваться ситуацией в Сибири. 24 января Бальфур согласился с американским отклонением французского предложения, но многозначительно добавил, что события могут в любой момент «создать иную ситуацию».

Упомянутые англичанином «события», как оказалось, не заставили себя долго ждать. Четыре дня спустя британское правительство снова обратилось к Госдепартаменту через свое посольство в Вашингтоне с предложением совместного обращения к Японии об обязательстве оккупации Транссиба в интересах союзников. Причина, по которой было выбрано время для этого нового предложения, объяснялась тем, что если за несколько недель до этого вся Россия представляла собой зрелище невообразимого хаоса, то теперь «местные организации», то есть казаки к северу от Кавказского хребта и армяне на юге, обрели способность помешать России немедленно и полностью перейти под контроль Германии, и вопрос заключался в том, как иметь с ними транспортную связь. Единственное подходящее решение британцы видели в оккупации Транссиба (меморандум № 112 Британского посольства для Госдепартамента Соединенных Штатов от 28 января 1918 г.).

Фактическая основа для этого аргумента неясна. За время, предшествующее этому обращению, ситуация на юге России нисколько не улучшилась (а у казачества даже стала хуже). Можно подозревать, что более важной причиной стало то, что что британское правительство, взвесив неодобрение японцами первоначального предложения о совместном вмешательстве, решило провести зондирование мнения Токио и создать впечатление, что японское правительство может ввести свои войска в Сибирь в одиночку при условии, что запрос на это действие будет исходить от других союзников и иметь одобрение Соединенных Штатов.

В письме Бальфуру от 8 января 1918 года лорд Роберт Сесил (в то время исполнявший обязанности заместителя Бальфура в министерстве иностранных дел) писал: «Русские решительно настроены не воевать ни с кем, кроме как друг с другом, но даже и это делают нерешительно… Что же касается Кавказа, то здесь положение абсолютно хаотичное. Мы пытаемся найти деньги, чтобы помочь армянам и в то же время убедить грузин и татар приберечь свой зверский нрав для турок. Положение к северу от Тифлиса еще более загадочно. Около 50 % наших телеграмм описывают Каледина как совершенно бесполезную личность с бесконечно малым количеством последователей. Другие 50 % выставляют Каледина и Алексеева как людей, возглавляющих крупную организацию, объединяющую все казачество от Сибири до Черного моря с растущим значением и мощью.» (Дагдейл Б.Э.К. Первый граф Бальфур. Лондон, 1936).

Выдвигая это предложение Государственному департаменту, британцы приняли к сведению возражение, которое, как они знали, обязательно будет высказано в американских кругах насчет того, что вмешательство одних лишь японцев обретет крайнюю непопулярность в России и бросит русских в объятия немцев. Британцы попытались справиться с этим, заранее отрицая подобную предпосылку: «…русские… приветствовали бы некоторую форму вмешательства в их дела, пусть даже в форме японцев, задействованных в качестве мандатариев союзников без намерений об аннексии или будущем контроле, нежели в форме немецкого вторжения».

В подтверждение этого предложения полковнику Хаусу была отправлена телеграмма через Уильяма Уайзмана (очевидно, от Бальфура, но копия, находящаяся в архиве Вильсона, не подписана). В ней подчеркивались дополнительно еще два момента. Во-первых, британское правительство, хотя и не желало ссориться с большевиками, не могло (особенно после роспуска Учредительного собрания) рассматривать последних как «правительство всех русских». Во-вторых, в частном порядке признавалось, что, несмотря на формулировки в меморандуме, представленном Государственному департаменту, может оказаться невозможным заставить японцев покинуть районы Приморья, после того как они в них войдут. Однако, как утверждал автор телеграммы, японцы рано или поздно все равно пошли бы на вмешательство, а привлечение их в качестве союзников, по крайней мере, послужило бы более основанием для серьезной ссоры между ними и немцами.

Последний аргумент лишний раз отразил неверную оценку союзниками немецких амбиций и интересов в Сибири. В Берлине прекрасно понимали, что крах России в той или иной форме приведет к усилению влияния союзников в Восточной Сибири, но немцы, по-видимому, вполне примирились с этой перспективой и не собирались «ссориться» из-за этого с Японией. Германия знала, что, хотя японское вмешательство вряд ли сильно повлияет на что-либо (японцы ни в коем случае не собирались продвигаться далеко за пределы Маньчжурии), оно не могло не вызвать зависти и подозрений среди держав коалиции Антанты.

Указание на позицию Германии в этом вопросе можно найти в основе брест-литовских переговоров, предложенной германскому правительству Людендорфом 3 декабря 1917 года. Тогда Людендорф предложил в случае необходимости заверить русских, что «если бы японцы отреагировали на сепаратный русско-германский мир нападением на Сибирь, то Германия не стала бы эксплуатировать ситуацию, напав на Россию сзади» (из захваченного документа министерства иностранных дел Германии, Национальный архив. Reel № 1123). Эта мысль слишком далека от любого намерения захвата Сибири.

Подобное «вдохновение» британцев почти наверняка исходило от их военных кругов, и особенно от тех офицеров, которые находились при Высшем военном совете в Париже. Генерал Спирс, старший из этих офицеров, сам в течение трех лет находился в Японии. В конце января Спирс подготовил документ в защиту японской оккупации всего участка Транссиба от Владивостока до уральского Челябинска на том основании, что то укрепило бы национальные чувства в России и воспрепятствовало бы дальнейшей переброске немецких войск на Западный фронт и, возможно, даже спасло бы Румынию. Эта статья, очевидно, снискала благосклонность британского военного министерства, поскольку она была официально представлена французскому Генштабу на рассмотрение. Рассуждения, приведенные в этой более поздней статье, оказались слишком близки к аргументам британского демарша от 28 января и, в частности, к письму Бальфура Хаусу и наводят на мысль, что толчок к британским действиям исходил с той же стороны.

Это предположение подкрепляется тем фактом, что, настаивая на рассмотрении Лансингом британского предложения, временный поверенный в делах Великобритании предложил секретарю проконсультироваться с мнением генерала Блисса, американского военного советника в Высшем военном совете в Париже, относительно военных достоинств предложения.

Передавая Хаусу эти британские призывы к действиям Японии, Уайзман, который был лучше, чем любой другой иностранный представитель, информирован о том, что было на уме у Хауса и президента, не питал иллюзий, что предложение будет воспринято благосклонно. Хаус уже сказал Уайзману, что президент опасается, что такие действия сыграют на руку немцам, и сомневается в их военном преимуществе. «Если Блисс… не выскажется решительно за, – телеграфировал Уайзман в Лондон, – я думаю, президент отклонит это предложение».

Этот пессимизм был полностью оправдан: Хаус совершенно не впечатлился аргументацией британского предложения. Естественно, он передал его президенту и предложил Вильсону самому поговорить с Уайзманом. В этой связи Хаус добавил: «Я никогда не менял своего мнения о том, что было бы большой политической ошибкой посылать японские войска в Сибирь. Я не могу представить себе никакого преимущества, которое компенсировало бы вред, нанесенный этим действием. Оставив в стороне неприязнь, которую это вызвало бы у большевистского правительства, я считаю, что это всколыхнуло бы славян по всей Европе из-за расового вопроса» (из записки Хауса Вильсону от 2 февраля 1918 г.).

Президент действительно встретился с Уайзманом (3 февраля), что, как и предполагал Хаус, в еще большей степени охладило британский подход. На следующий день (4 февраля) Хаус получил от Бальфура еще одно сообщение, в котором не было заметного энтузиазма по поводу британского предложения. Следует отметить, что Бальфур никогда не был полностью убежден в желательности интервенции, а инициатива в формировании лондонской политики в отношении России, по-видимому, была несколько разделена зимой 1918 года между МИДом, с одной стороны, и так называемым «Русским комитетом» – с другой (личное отношение Бальфура к проблеме вмешательства см. в его телеграмме в палату представителей от 6 марта 1918 г.). Этот комитет являлся органом, номинально призванным примирять мнение министерства иностранных дел и военного министерства по российским вопросам, особенно по проблемам, связанным с центрами небольшевистской власти в отдаленных регионах бывшей Российской империи. Но МИД, очевидно, относился к «Русскому комитету», как это обычно бывает в подобных ситуациях, с явно смешанными чувствами, строго придерживаясь теории о своей собственной прерогативе в вопросах внешней политики. В результате взгляды военного министерства и министерства иностранных дел далеко не всегда совпадали, и Лондон порой впадал в «двухголосье», когда речь заходила о России.

В сообщении, полученном Хаусом 4 февраля, Бальфур с пониманием откликнулся на опасения полковника по поводу британского предложения и с готовностью согласился «по мере сил проявлять осторожность в ситуации, обладающей очень большой внутренней сложностью». Он добавил, что британцы получили известие о том, что Семенов добивается успехов в Сибири, и пообещал, что в Вашингтон будет отправлена еще одна телеграмма с предложением отложить вопрос о японской оккупации Транссиба «до тех пор, пока мы точно не узнаем, как обстоят дела у Семенова». Такая телеграмма действительно была отправлена. В ней выражались надежды, которые британцы возлагали на Семенова. Бальфуру, судя по всему, было отказано в его желании повременить с японцами, поскольку это сообщение, доставленное в Вашингтон 6 февраля, предполагало прямо противоположное и призывало не допустить, чтобы успех Семенова стал причиной отклонения предыдущего предложения.

Правительство Соединенных Штатов по просьбе британцев 2 февраля запросило мнение генерала Блисса в Париже, однако, не дожидаясь ответа, принялось готовить формальный ответ на британский демарш. Не могло быть никаких сомнений относительно его тона. Президент уже выразил Лансингу в записке от 4 февраля свое решительное неодобрение британского предложения. «Я определенно придерживаюсь мнения, – писал он по этому поводу, – что в предлагаемой схеме событий нет ничего мудрого или практически осуществимого. Мы должны почтительно отказаться от участия…»

Окончательная формулировка в ответе Госдепартамента Великобритании, отправленном 8 февраля, была резкой и бескомпромиссной: «Информация, имеющаяся в распоряжении американского правительства, не позволяет ему разделять мнение правительства Его Британского Величества о том, что любая форма иностранного вмешательства в дела России была бы приветствована народом этой страны. Правительство Соединенных Штатов, напротив, считает, что любое иностранное вмешательство в российские дела в настоящее время было бы крайне неуместным». Здесь же было добавлено, что правительство Соединенных Штатов не считает, что перемены в России к лучшему невозможны без иностранного вмешательства. В любом случае, если вмешательство, к сожалению, станет необходимым, оно, по мнению Госдепартамента, должно быть «предпринято в рамках международного сотрудничества, а не какой-либо одной державой, действующей во исполнение обязательств».

Если госсекретарь Лансинг надеялся, что этот ответ на какое-то время решит сибирскую проблему, его ждало разочарование. Уже следующим утром на его столе оказалось сообщение от Морриса из Токио, в котором снова поднимался этот же вопрос. Он сообщал, что получил телеграмму от Стивенса, находящегося в Харбине: «Ситуация, на мой взгляд, серьезная. Союзники должны действовать энергично, иначе позже они могут оказаться в состоянии войны за удержание северного [маршрута] через Тихий океан». Мнение Стивенса имело значительный вес в Вашингтоне, но, что еще более важно, Моррис телеграфировал, что министр иностранных дел Японии снова разговаривал с ним, высказавшись на этот раз в пользу одностороннего вмешательства его страны. Министр заявил, что он консультируется по этому поводу с Британией и Францией и теперь запрашивает мнение американского правительства. Японец с восточной деликатностью выразил свое понимание того факта, что позиция правительства Соединенных Штатов несколько отличается от позиции других союзников, поскольку Соединенные Штаты не были подписантом Декларации 1914 года, запрещающей заключение сепаратного мира, которая, как можно было бы предположить, будет использована для оправдания предполагаемого вторжения. В переводе с дипломатического языка на более приземленный это означало: «Мы не нуждаемся в вашем официальном согласии, вы не имеете никакого права нас останавливать, но, с другой стороны, мы хотели бы иметь гарантии невмешательства с вашей стороны». Кроме того, Мотоно, как и Стивенс, указывал на угрозу распространения немецкого влияния в Азии через Сибирь как на главную причину ранней интервенции.

Японский демарш вновь положил начало дискуссии. Очевидно, это стало шоком для президента, поскольку до этого времени он был убежден, что японцы не склонны предпринимать каких бы то ни было действий. Полковник Хаус посетил Лансинга в тот же день, когда было получено сообщение Морриса, и все дело было рассмотрено еще раз. Очевидно, было решено, что в свете зловещего свидетельства японского интереса предыдущий ответ британцам содержал недостаточно решительности и теперь уместно новое заявление американской позиции, адресованное сообществу союзников в целом.

Началась работа по составлению нового сообщения, которая продолжалась все выходные дни 9-10 февраля. 12 февраля новый проект был представлен президенту и получил его одобрение, а 13 февраля оно было разослано правительствам Японии, Великобритании, Франции и Китая.

Это последнее заявление практически представляло собой настоящий образец прямолинейности. В нем было сказано, что правительство Соединенных Штатов сочло, что удовлетворение просьбы Японии о предоставлении ей свободы действий в Сибири «может поставить в неловкое положение державы, находящиеся в состоянии войны с Германией». В связи с этой точкой зрения приводилось четыре соображения:

1. Интервенция, как таковая, вызовет отвращение у русского народа;

2. Необходимость немедленного вмешательства отсутствует;

3. При возникновении такой необходимости вмешательство должно быть совместным, а не односторонним;

4. Соединенные Штаты считают необходимым настаивать, что в случае оккупации КВЖД в рамках оккупации Транссиба это должно быть осуществлено Китаем, а не Японией.

После отправки этого сообщения в соответствующие столицы союзников, включая Токио, Госдепартамент воспользовался случаем, чтобы подкрепить его устными обсуждениями с представителями западных союзников в Вашингтоне. Однако для японцев Лансинг придумал дополнительный и еще более действенный прием, который, по его мнению, мог бы принести дополнительное преимущество в повышении осведомленности Вашингтона о том, что происходило в Восточной Сибири. Напомним, что крейсер «Бруклин» до сих пор находился в состоянии готовности в Йокогаме. С момента прибытия японских и британских кораблей во Владивосток Колдуэлл продолжал выпрашивать повторное посещение судна в этот порт. После запроса согласия президента на этот визит (13 и 15 февраля) Лансинг написал министру военно-морского флота: «Президент сообщает мне, что желает возвращения адмирала Найта с „Бруклином“ во Владивосток с визитом, позволяющим пронаблюдать условия в этом порту. Я был бы рад узнать мнение адмирала о ситуации, которая несколько сложна…» Особо госсекретарь просил адмирала Найта изучить вопрос о накоплении в городе запасов пресной воды и о том, что необходимо для того, чтобы они не попали в руки немцев.

В результате этого решения «Бруклин» вновь вошел в гавань Владивостока 1 марта, и адмирал сразу же приступил к изучению ситуации, даже включая посещение Харбина внутри страны.

16 февраля Лансинг собрал вашингтонских корреспондентов и предоставил им, по-видимому впервые, справочную информацию о том, что происходило в Сибири. Японцы делали одно заявление за другим, предупреждая мир о том, что «чувствуют себя исключительно ответственными за сохранение мира на Дальнем Востоке и могут быть вынуждены принять меры, если ситуация станет развиваться в ущерб японским интересам». В частности, премьер-министр Японии Тэраути[96], выступая в парламенте страны, заявил, что, если мир будет поставлен под угрозу, противоречащую политике Японии, «японское правительство без колебаний примет надлежащие меры». Впрочем, в то время подобные заявления были весьма характерны для японцев. Похоже, что Лансинг подготавливал американскую прессу на случай какого-то внезапного и неожиданного развития событий.

В целом было очевидно, что правительство Соединенных Штатов стало серьезно обеспокоиваться возможностью каких-либо действий Японии в Сибири, и, крайне неохотно допуская, что нечто подобное может произойти, оно настаивало (это было именно то, чего так не хотели японцы) на сохранении своей собственной свободы действий, включая возможность самостоятельной отправки сил в случае необходимости.

И снова (как и в случае с предыдущим ответом британцам), если вашингтонские государственные деятели надеялись, что это твердо выраженное неодобрение положит конец дискуссии, их ждало разочарование. С быстрым приближением кульминации советско-германских мирных переговоров сибирский вопрос становился более животрепещущим, чем когда-либо. Последующие дни принесли серию сбивающих с толку тревожных сообщений.

18 февраля пришло сообщение от майора Драйсдейла, направленного в середине января из Китая в Иркутск для наблюдения за сибирской ситуацией. Драйсдейл поддержал тезис, что Сибири угрожает серьезная опасность со стороны строящих интриги немцев, и посоветовал оказать финансовую помощь не только Семенову, но и аналогичному лидеру, Калмыкову, атаману Уссурийского казачьего войска. Эти две силы, по мнению майора, могли бы взять под контроль участок КВЖД от Владивостока до станции Карымская. Он сослался на американских, британских и французских консулов как во Владивостоке, так и в Харбине, которые были согласны с этой рекомендацией.

Следующий день принес очередное сообщение из Лондона, сбивающее с толку. Британское правительство, заверил Бальфур посла Пейджа, не обязывалось проводить какую-либо политику или предпринимать действия в отношении Сибири – оно даже не обращалось к японскому правительству. По словам Бальфура, британцы лишь навели предварительные справки через своих представителей в Вашингтоне и Токио, а от планов просить Японию оккупировать железную дорогу отказались. Как заключил Пейдж, «…сейчас Бальфур пытается заставить свое правительство сформулировать какую-то сибирскую политику для обсуждения с американским руководством и его союзниками, но. в Кабинете министров этот вопрос еще не поднимался» (телеграмма из Лондона № 8723).

Через два дня от Морриса была получена очередная телеграмма, которая содержала ряд тревожных фактов о событиях во Владивостоке (из французских источников) и об усилении японской военной активности (телеграмма из Токио от 18 февраля 1918 г., 23:00). Кроме того, правительство наконец-то получило от генерала Блисса телеграмму с его мнением о британском предложении. Генерал сообщал, что 18 и 19 февраля постоянные военные советники Высшего военного совета, одним из которых он сам и являлся, рассмотрели вопрос о японской интервенции и пришли к выводу, что «оккупация Сибирской железной дороги от Владивостока до Харбина. дает военные преимущества, которые перевешивают любые возможные политические недостатки». Блисс рекомендовал оккупацию этого участка японцами КВЖД на основе предоставления им некоторых гарантий, касающихся соблюдения «японских интересов», и с условием создания совместной комиссии союзников для наблюдения за действиями Японии. Вопрос о занятии участков Транссиба, по мнению Блисса, должен оставаться открытым и зависеть от складывающихся обстоятельств. Однако, комментируя эту резолюцию военных советников, генерал Блисс несколько ослабил свою личную позицию. Он полагал, что введение японцев в Сибирь сопряжено с серьезной опасностью и военные преимущества будут незначительными. С точки зрения генерала, «все чисто военное превосходство будет получено в результате оккупации Владивостока». При этом Блисс оставался согласным с британскими и французскими коллегами в том, что необходимо использовать и этот шанс.

Не может быть никаких сомнений в том, что и Вильсон и Лансинг, стремившиеся прислушиваться к мнению военных везде, где действительно затрагивались интересы военных усилий, с нетерпением ждали мнения генерала Блисса и придавали ему большое значение, однако оно не внесло никакого нового важного элемента в их расчеты. Генерал видел возможное военное преимущество только при японской оккупации Владивостока и только с целью защиты американских поставок. Но даже и это преимущество, по его мнению, было бы небольшим, при этом Блисс чувствовал, что этот шаг будет сопровождаться «возможной серьезной опасностью». Озабоченность, которую он выразил по поводу безопасности военных поставок, была подкреплена тем фактом, что адмиралу Найту совсем недавно (четырьмя днями ранее) было дано указание отправиться во Владивосток и изучить этот вопрос. Таким образом, ответ генерала Блисса, несмотря на резолюцию военных советников, которую он также подписал, не давал оснований для изменения позиции Соединенных Штатов, уже занятой в отношении британского предложения.

Следует отметить, что как раз в это время Стивенс преуспел в мерах, чтобы забрать своих инженеров, застрявших без дела в Йокогаме («праздных дармоедов», как презрительно заметил Робинс Троцкому), и привлечь их восстановлению эффективной работы КВЖД в обоих направлениях из Харбина – как на восток, к Владивостоку, так и на запад, к пересечению с Транссибом. Стивенс пребывал в надежде, что впоследствии эту процедуру будет можно растянуть до Иркутска и, таким образом, вся линия от Владивостока до Иркутска (включая и Амурскую ветку), полностью попадет под американский технический контроль.

От того, что наконец-то была найдена какая-то работа для американских железнодорожников, наступило всеобщее облегчение. Даже президент выразил свое удовлетворение этим фактом в записке Лансингу от 20 февраля. Одобряя работу железнодорожной миссии, американское правительство постаралось внушить послам в Токио и Петрограде (а также и самому Стивенсу), что ничего не изменилось в «дружественном отношении к России, последовательно проявляемом к ней Соединенными Штатами». Но, санкционируя ввод инженеров в Маньчжурию, правительство Штатов на один шаг приблизилось к принятию ответственности за положение дел в неспокойном сибирском регионе. Справедливости ради отметим, что первую партию инженеров доставили в Харбин через Нагасаки лишь в первые дни марта (Национальный архив, файл Госдепартамента 861.00/1148), а оставшиеся были вынуждены прозябать в Японии еще полгода (Библиотека конгресса, материалы Роланда С. Морриса, ящик № 7).

К тому времени, когда американское заявление от 12 февраля было прочитано и «переварено» в союзнических канцеляриях, ситуация осложнилась новостями о возобновлении немецкого наступления в России. Это в еще большей степени усилило опасения альянса с точки зрения установления полного немецкого господства над всей Россией (включая Сибирь) и создало атмосферу отнюдь не благоприятную для восприятия американского послания. Таким образом, в последние дни февраля, когда в Петрограде усилились паника и неразбериха, давление на Америку о признании необходимости интервенции скорее усилилось, чем уменьшилось.

Более того, союзники начали получать свидетельства растущего советского интереса к возможности их помощи (свидетельства, усердно собранные, явно преувеличенные и охотно переданные Робинсом, Локкартом и Садулем). Они привели к поспешному выводу, что, возможно, у советских лидеров действительно стал проявляться настрой приветствовать вмешательство стран альянса. Однако на самом деле для подобной отчаянной надежды не находилось реальных оснований, особенно в части, касающейся Дальнего Востока. Советское мнение, выражаемое партийной прессой (на которую представители союзников совершенно ошибочно обращали слишком мало внимания), продолжало демонстрировать совершенно беспристрастное отвращение и подозрительность к обоим воюющим «империалистическим» лагерям. Тем не менее идея о возможном советском молчаливом согласии на вмешательство союзников быстро укоренилась в несколько лихорадочном мышлении некоторых представителей коалиции того времени, что, конечно, сразу же было добавлено к аргументам, использованным для того, чтобы поколебать американских государственных деятелей в их упорном противодействии действиям интервенции в Сибири.

Таким образом, в последние дни февраля официальный Вашингтон оказался под настоящим шквалом давления и потоком предложений. Большинство из них основывалось на предпосылках, которые сегодня явно воспринимаются как несостоятельные, поэтому вашингтонские государственные деятели были вполне правы в своем интуитивном скептицизме. Однако тогда опровергнуть их с полной уверенностью не представлялось возможным. Например, министр иностранных дел Франции высказал послу Шарпу в Париже, что ситуация чрезвычайно серьезна, и упрашивал правительство Соединенных Штатов «не откладывать действий, пока не станет слишком поздно устранять зло, которым грозит немецкая оккупация России» (телеграмма из Парижа № 3221). При этом министр подчеркивал, что японская интервенция в Сибирь… состоится только после того, как с российскими властями будет достигнуто дружественное соглашение.

Из Иркутска, Харбина и Пекина поступали дополнительные сообщения о многообещающей деятельности Семенова, мобилизации немецких военнопленных в Иркутске, о предполагаемом желании русским населением интервенции и о японских военных приготовлениях. Между тем обновленный и обоснованный призыв к вмешательству пришел и от генерального консула в Москве Саммерса. Практически дословно он передал рекомендацию своего помощника Пула (о совместной оккупации Сибирской железной дороги, а не только Японией). Даже Фрэнсис, в муках планирующий свой отъезд из Петрограда и явно находящийся под влиянием коллег-дипломатов союзников, с которыми встречался ежедневно, поддержал эту рекомендацию в том же духе. «Россия, – телеграфировал он 21 февраля, – находится на верном пути к тому, чтобы стать немецкой провинцией с монархической формой правления. В свете этой опасности я искренне призываю, чтобы мы взяли под свой контроль Владивосток, а англичане и французы – Мурманск и Архангельск, что предотвратит попадание поставок. в руки Германии». Аналогичную рекомендацию посол дал три дня спустя, отметив в послании его срочность. Наконец, 24 февраля Моррис телеграфировал из Токио, что Стивенс убедился в том, что немецкое влияние в Сибири неуклонно становится все более серьезным «и в ближайшем будущем ему придется противостоять силой». Стивенс чувствовал, что японское правительство вот-вот примет меры. «Теперь Стивенс склонен полагать, – сообщал Фрэнсис, – что вмешательство Японии необходимо, если мы хотим спасти Сибирь от немецкого контроля» (Национальный архив, файл Госдепартамента № 861.00/1148).

Но особенно тревожное сообщение поступило в Вашингтон 23 февраля из Пекина. Американский посол был конфиденциально проинформирован, «…что японское правительство предложило китайскому правительству сотрудничество между Японией и Китаем в восстановлении порядка в Сибири. Президент Фэн[97] выразил свое одобрение, но дал соответствующие указания китайскому послу в Токио строго конфиденциально посоветоваться с американским правительством. Японцы еще не сообщили Китаю никаких подробностей относительно формы, которую примут предлагаемые действия» (Международные отношения в России, 1918. Т. 11). Три дня спустя китайцы обратили внимание Госдепартамента, что причиной их беспокойства, по которой они рассматривали возможность принятия японского предложения, заключалась в том, что они опасались, что односторонняя оккупация Японией линии к западу от Маньчжурии позволит японцам обеспечить постоянный контроль над Внешней Монголией.

Эта новость имела тревожные последствия, поскольку подтвердила факт активизации японской дипломатии. Помимо этого, если китайцы объединили бы силы с японцами в этом предприятии, Соединенным Штатам пришлось бы столкнуться с единодушным противодействием остальных держав, вовлеченных в этот регион. Такое развитие событий фактически ударяло по сердцевине традиционной американской политики на Дальнем Востоке, которая заключалась в поддержке великих сухопутных держав – России и Китая – против Японии и европейских военно-морских держав. То, что Китай, предположительно заинтересованный в сохранении статус-кво, должен присоединиться к японцам в одиночку в походе в Сибирь, было самой тревожной перспективой, которая не вписывалась во всю устоявшуюся американскую концепцию того, что связывалось с проблемами Дальнего Востока.

На просьбу Китая о совете Лансинг 23 февраля ответил сдержанно, дав указание американскому послу в Пекине «устно повторить китайскому МИДу мнение об интервенции, содержащееся в недавнем заявлении американского правительства для союзников». В этом скорее информационном, нежели содержательном ответе, в котором содержалась ссылка на то, что уже было сказано другим правительствам, мы имеем наглядный пример традиционного американского неприятия двусторонних дискуссий с отдельными иностранными правительствами и соответственного предпочтения выступать либо перед миром в целом, либо перед группой наций.

24 февраля Моррис сообщил, что французы провели переговоры с японцами о возможной покупке Японией запасов, накопленных во Владивостоке. «Министр иностранных дел Японии, – телеграфировал Моррис, – сказал французскому послу, что он сожалеет о неспособности союзников санкционировать японское вмешательство, однако все приготовления завершены, и необходимость действий с каждым днем становится все более настоятельной. Япония, как указал Мотоно, была готова действовать без согласия Америки при условии согласия Франции и Великобритании».

Во вторник, 26 февраля, когда Фрэнсис уже находился в полной готовности выехать из Петрограда в Вологду, Лансинг отправился в Белый дом и провел продолжительную встречу с президентом по сибирскому вопросу. Разговор, очевидно, был вызван в первую очередь тревожной перспективой участия Китая в японских планах, которую они не имели возможности обсудить лично тремя днями ранее. Но разговор, по-видимому, зашел несколько дальше. Возможно, впервые предполагалось какое-то изменение американской позиции. Пока госсекретарь разговаривал с президентом, представитель французского посольства обратился к главе российского отдела Госдепартамента Бэзилу Майлзу с новым призывом Франции изменить американское отношение к интервенции. Записка Майлза об этом разговоре лежала на столе госсекретаря, когда он вернулся из Белого дома. Секретарь сразу же переслал ее президенту с сопроводительной справкой, в которой говорилось: «Я не вижу причин, чтобы новые обстоятельства меняли нашу предлагаемую политику». Исходя из употребления слова «предполагаемую», можно подумать, что на встрече Вильсона и Лансинга обсуждался какой-то новый принципиальный поворот.

Следующий день, среда, 27 февраля, был практически монополизирован сибирским вопросом, насколько это касалось государственных деятелей Вашингтона, прежде всего из-за британцев, пустивших в ход «тяжелую артиллерию». Началось с того, что лорд Ридинг, новый посол Великобритании, вручил президенту текст длинной телеграммы Бальфура, датированной 26 февраля. Она начиналась с торжественного заявления о том, что недавние события в России привели «по взвешенному мнению британского кабинета» к принятию политики, обозначенной британским правительством как «вопрос чрезвычайной срочности». Далее в послании определялись наиболее важные интересы союзников в Сибири. К ним относились, «…во-первых, сохранение военных складов, которые находятся во Владивостоке. и, во-вторых, отказ Центральным державам в доступе к огромным сельскохозяйственным ресурсам, доступным к западу от Байкала.».

Что касается первого из этих интересов, то правительство его величества не сомневалось, что Япония будет эффективно распоряжаться военными запасами «с нашего согласия или без него». Но японцы, действуя самостоятельно, не имели возможности проникнуть дальше узла Амурской и Сибирской железных дорог, а потому их действия не отвечали бы второму из двух требований. Чтобы побудить японцев пойти дальше, по мнению британцев, им нужно оказывать финансовую помощь. Однако заставить их действовать представлялось возможным только в том случае, если они будут продвигаться в одиночку, не обремененные военным присутствием других союзников. Если Соединенные Штаты на это не согласятся, то, очевидно, общий подход станет невозможен. Япония в этом случае продолжит действовать самостоятельно, но их усилий окажется недостаточно для достижения реальной цели союзников. Кроме того, японцы были бы лишены определенных гарантий. Британское правительство вновь обратилось с призывом к Соединенным Штатам вместе с Великобританией, Францией и Италией «немедленно попросить Японию оккупировать Сибирскую железную дорогу. Эта оккупация должна простираться по крайней мере до Омска и сопровождаться декларациями, призванными успокоить русскую общественность» (в тот же день Ридинг сделал аналогичное заявление и Лансингу).

Посол также передал президенту еще одно сообщение, в котором говорилось, что британскому правительству стало известно об организации вражескими военнопленными в Сибири попытки перерезать Транссиб. Он спрашивал, нельзя ли проинструктировать Стивенса насчет организации защиты от этой акции «с помощью генерала Семенова или без таковой». Из формулировки этого подхода было ясно, что англичане и французы теперь ожидали, что японцы начнут интервенцию в самом ближайшем будущем, независимо от того, присоединятся ли Соединенные Штаты к просьбе об этом или нет. Если такая точка зрения была верна, то на карту американской позиции ставился вопрос: как далеко должны зайти японцы и насколько эффективно их вмешательство пойдет на пользу делу союзников?

Словно этих убедительных заверений со стороны британцев было недостаточно, в тот же день во второй половине дня французский посол доставил госсекретарю копию телеграммы, полученной от своего коллеги в Токио, которая гласила следующее: «Необходимо немедленное японское согласие относительно Сибири. Г-н Мотоно встретился с послом Франции и показал, что готов действовать бескорыстно и даже заявить об этом публично. Также он заявил, что пообещать своей стране действовать на территории до Уральских гор».

Это упоминание о готовности Японии заявить о своей финансовой незаинтересованности и продвинуться до Урала в дополнение к британскому подходу произвело глубокое впечатление на Лансинга, который уже был потрясен огромным количеством мнений, складывающихся в оппозиции к американцам. В течение нескольких месяцев, несмотря на все нападки, он стойко придерживался мнения президента и полковника Хауса о том, что любой форме вмешательства следует решительно противостоять. Теперь же в первый раз, под почти всеобщим давлением союзников и представителей Соединенных Штатов за рубежом, он дрогнул. В тот же день днем он сел за стол и написал президенту записку, в которой рассказал о своем разговоре с послами, и указал на то, что его собственное мнение изменилось. Описывая новую информацию, Лансинг заметил Вильсону, что телеграмма от французского посла в Токио «представляет особый интерес ввиду обещания Мотоно публично заявить о финансовой незаинтересованности Японии, а также обещания вести военные действия до Уральских гор, то есть до границ Азии… Я не знаю, насколько существенно изменились условия со времени нашего вчерашнего обсуждения, но, безусловно, французская телеграмма пролила новый свет на ситуацию, и, я полагаю, нам следует тщательно обдумать, следует ли убеждать правительства союзников не призывать Японию к своим обязательствам. Мое собственное убеждение заключается в том, что Япония в любом случае намерена вторгнуться в Сибирь. Поскольку весь этот вопрос имеет жизненно важное значение и требует немедленных действий, я был бы признателен, если вы поделились со мной своими взглядами и рекомендациями как можно скорее».

На следующий день, в четверг, 28 февраля, пока президент обдумывал изменение позиции Лансинга, время самого госсекретаря по-прежнему было полностью занято тревогами, связанными с сибирской проблемой: генерал Джадсон пытался рекомендовать Соединенным Штатам самостоятельно вмешаться в ситуацию и взять на себя управление всеми российскими железными дорогами, в дополнение к отправке 50 000 человек через Владивосток западнее Урала; член совета директоров War Industries Board[98] Чандлер П. Андерсон желал провести переговоры о судьбе 50 000 тонн нитрата, застрявших во Владивостоке; подчиненные чиновники Госдепартамента тревожились непрекращающимися слухами из Иркутска о вооружении немецких военнопленных (поскольку Брестский мир еще не был подписан). Полковник Хаус крутился, как белка в колесе, курсируя между Белым домом и Госдепартаментом, ведя переговоры о ситуации в Сибири в обоих местах.

В сообщении из Токио, полученном в тот же день, цитировалось официальное публичное заявление японского правительства о том, что, хотя Япония «еще не в состоянии начать военные действия», тщательно рассматривает эту возможность. Однако заявление заканчивалось замечанием о том, что может пройти «некоторое время», прежде чем будет принято решение: «…Мнения союзных держав должны быть выяснены и достигнуто самое полное взаимопонимание, прежде чем может быть принято окончательное решение.» В этом сдержанном языке содержался намек на более глубокие реалии, который мог бы избавить правительство Соединенных Штатов от некоторых мучений при принятии решения, но, по-видимому, этот намек так и остался незамеченным в общей суматохе момента.

Наконец в пятницу утром, 1 марта, президент позвонил Лансингу и попросил его прийти в Белый дом в полдень. К этому времени госсекретарь, должно быть, получил какие-то указания на то, что его решение было одобрено президентом, поскольку, когда лорд Ридинг позвонил позже тем же утром (до того, как госсекретарь побывал в Белом доме), Лансинг сказал ему, что Соединенные Штаты не смогут присоединиться к просьбе японцев предпринять действия в Сибири, но, «несомненно, они не вызовут возражений». Объясняя это нежелание американцев, Лансинг, как и 27 февраля, снова обратил внимание на то, что «такое соглашение было бы равносильно договору, который должен быть одобрен сенатом, но некоторые сенаторы, решительно настроенные против японцев, выступят против» (Международные отношения. Документы Лансинга. Т. 11).

В полдень секретарь отправился на встречу с президентом, который вручил ему проект (написанный самим Вильсоном) обращения японскому правительству. Что бы Лансингу ни говорили раньше, это сообщение абсолютно ясно дало понять, что президент, как и госсекретарь, теперь были доведены до такой степени, что больше не осмеливались выступать против действий, к которым призывали другие союзники, хотя и не чувствовали себя в состоянии дать на это конкретную санкцию. Послание, составленное лично президентом, гласило следующее: «Постоянно осознавая желание народа Соединенных Штатов энергично сотрудничать со своими военными союзниками при любом повороте событий, в том числе и непосредственно участвуя в военных действиях, правительство Соединенных Штатов оставляет за собой дипломатическую свободу везде, где она может это сделать без нанесения ущерба своим партнерам. Именно по этой причине правительство страны не сочло разумным присоединиться к правительствам Антанты в обращении к японскому правительству с просьбой о действиях в Сибири. Оно не возражает против этой просьбы и хотело бы заверить японское правительство в полной уверенности, что, вводя вооруженные силы в Сибирь, Япония действует как союзник России с единственной целью спасения Сибири от вторжения в нее вооруженных сил Германии и влияния немецких интриг. Мы выражаем полную готовность обсуждать решение всех вопросов, влияющих на постоянную судьбу Сибири, перед лицом мировой общественности» (Национальный архив, файл 861.00/1246, из первоначального черновика, отпечатанного в Белом доме, вероятно, самим Вильсоном).

Полковник Хаус, будучи на этой же неделе в Вашингтоне, очевидно, также обсудил наступившие перемены с президентом. Неясно, действительно ли он видел текст предлагаемого послания до его передачи Лансингу, но, судя по всему, полковник в той или иной форме выразил согласие с общим курсом, который оно воплощало. Однако еще до возвращения в Нью-Йорк его охватили большие сомнения по уже принятому решению. Бремя государственного управления в военное время становилось слишком тяжелым и многоплановым даже для самых сильных плеч. «Правда заключается в том… – записал он позже в своем дневнике, – что я был нездоров во время пребывания в Вашингтоне, поэтому не смог обдумать этот вопрос так ясно, как он того заслуживал. Президент тоже устал. Ни один из нас, я думаю, на прошлой неделе не находился в полной форме, чтобы должным образом решить стоявшие перед нами проблемы. В нашей истории никогда не было более критической недели, и тот факт, что она застала нас обоих в довольно тяжелом физическом состоянии, мягко говоря, прискорбен».

Хотя послание было составлено в первую очередь для передачи японскому правительству, президент пожелал, чтобы оно сначала было доведено до сведения британцев, французов и итальянцев. Лансинг, который уезжал в столь необходимый ему отпуск сразу после встречи в Белом доме, поручил советнику Фрэнку Полку, который должен был возглавить департамент в его отсутствие, ознакомить с его содержанием посланников союзников. Полк сразу же пригласил посланников в департамент с этой целью, но непосредственно перед приемом первого из них (французского посла М. Жюссерана) показал этот документ Уильяму К. Буллиту[99], занимавшему в то время пост советника в Белом доме, сохраняя при этом должность в Госдепартаменте, отслеживая события, происходящие в лагере Центральных держав. Буллит выразил сильное сожаление по поводу изменения взгляда, отраженного в сообщении. Он сразу же обратил внимание, что это не совсем точно отражает позицию Хауса, и сразу же проницательно предположил, что взгляды, изложенные в послании, еще претерпят изменения под влиянием полковника, если, конечно, ему будет предоставлена такая возможность. Исходя из этого Буллит посоветовал Полку не проявлять торопливость, временно отложить назначенный прием союзнических послов, никому не показывать послание, по крайней мере сейчас, и выразил уверенность, что Полк еще пожалеет, если поступит иначе. Возможно, спор бы продолжился, но Полк не чувствовал себя вправе игнорировать указание президента, кроме того, уже было объявлено о прибытии французского посла. Посоветовав Буллиту забыть об этом разговоре, временно исполняющий главы Госдепартамента приступил к выполнению своих инструкций, показав в этот же день сообщение французам и британцам, а итальянцам – на следующее утро. Японский поверенный, очевидно пронюхавший откуда-то о послании президента, в офисе Полка в субботу утром между прочим спросил, нет ли для него каких-нибудь новостей, но Полк, к счастью, не оправдал его надежд, не сообщив ничего нового.

Тем временем Буллит тоже не бездействовал. После встречи с Полком в пятницу днем он вернулся в собственный офис, где написал весьма эмоциональный протест по поводу предпринимаемого шага, предупреждая, в частности, о возможном крупном моральном ущербе на арене мировой политики. «Мы не можем оставаться в стороне, – написал Буллит в заключение, – и просто умыть руки. Если мы не возражаем – значит, мы соглашаемся. Понтий Пилат в свое время тоже умыл руки, и мир его не простил».

После этого Буллит позвонил Хаусу в Нью-Йорк, рассказал о сути послания японцам и зачитал свою собственную записку по телефону. Сняв с нее копию, он оставил ее в Белом доме, что было одобрено полковником. Теперь, похоже, сам Хаус был потрясен, впервые осознав всю природу и окончательность предпринимаемого шага. В своем дневнике он признался, что предполагал нечто подобное от президента, но никак не ожидал, что Вильсон станет действовать так быстро.

На следующий день Хаус встретился с Элиу Рутом и российским послом Бахметьевым. Оба разделяли тревогу Буллита и считали, что японское вмешательство, без сомнения, подтолкнет Россию в «дружеские» объятия немцев (кроме того, Бахметьев позаботился о том, чтобы его взгляды были подробно доведены в субботу утром до сведения Госдепартамента одним из его подчиненных). В свете этого совещания, а также на основании собственных опасений тем же вечером Хаус отправил президенту срочное сообщение, в котором прокомментировал содержание разговора с Рутом и Бахметьевым:

«Мы вступаем на чрезвычайно деликатную и опасную почву и, вероятно, утратим то прекрасное моральное положение, которую занимали перед Антантой. Вся структура, которую вы так тщательно построили, может быть разрушена в одночасье, и наше положение будет не лучше, чем у немцев.

Я не могу понять… решимость британцев и французов побудить Японию к односторонней интервенции. Оставляя в стороне потерю морального преимущества, мне очень сомнительно, что смена нашего политического курса принесет какую-либо материальную выгоду.» (Национальный архив, файл Госдепартамента № 861.00/1290 '4).

На следующий день, в воскресенье, 3 марта, перед получением письма Хауса президент вызвал Полка для дальнейшего обсуждения ситуации в Сибири и потребовал, чтобы послание японскому правительству было отправлено незамедлительно на следующее утро. Однако в понедельник утром, прочитав письмо полковника, президент сразу же поинтересовался, видел ли Хакс текст послания до того, как приступил к написанию своей записки (через зятя Хауса Гордона Ашинклосса). Хаус подтвердил по телефону своему родственнику, что, безусловно, видел, и еще раз предупредил Вильсона о «потере моральной позиции» и «притуплении высокого энтузиазма нашего народа в отношении праведного дела»… в обмен на «сомнительное военное преимущество». Он призвал президента предупредить других союзников о возможных последствиях действий Японии и настоять на том, чтобы японцы сделали публичное заявление о причинах вмешательства и своей политике в отношении Сибири. Этих аргументов оказалось достаточно, чтобы отклонить президента от начальной цели. Вильсон сразу же позвонил Полку и проинструктировал его задержать передачу сообщения в Токио. На следующее утро (вторник, 5 марта) президент вызвал Полка в Белый дом и вручил ему текст, заменяющий предыдущее послание. Оно предназначалось для того, чтобы американский посол в Токио зачитал его министру иностранных дел. Его суть сводилась к следующему:

«Правительство Соединенных Штатов самым тщательным образом и с тревогой рассматривает условия, сложившиеся в настоящее время в Сибири, и возможные пути их исправления. Оно осознает крайнюю опасность анархии, которой подвергаются сибирские провинции, а также неминуемый риск немецкого вторжения и господства. Соединенные Штаты разделяют с правительствами стран Антанты мнение о том, что, если интервенция будет сочтена разумной, правительство Японии будет находиться в наилучшей ситуации, чтобы осуществить ее наиболее эффективно.

Более того, правительство Соединенных Штатов питает крайнее доверие к японскому правительству и оправдывает его действия, вызванные желанием восстановить порядок. Но Соединенные Штаты обязаны откровенно сказать, что разумность вмешательства представляется весьма сомнительной. Если оно будет предпринято, правительство Соединенных Штатов хотело бы получить самые четкие гарантии, что Япония действует в интересах России, как ее союзник, с единственной целью обезопасить ее от Германии, предоставив затем право полноправного участия в заключительной мирной конференции. В противном случае Центральные державы могут представить дело так, что Япония делает на Востоке то же самое, что Германия на Западе, и таким образом попытаться противостоять осуждению мировой общественностью немецкого вторжения в Россию.

Это мнение Соединенных Штатов, высказанное с величайшим уважением, предполагает, что даже при всех заверениях оно может быть дискредитировано теми, в чьих интересах это будет сделать, что горячее негодование возникнет в самой России и что вся эта акция может сыграть на руку врагам России, а особенно врагам русской революции, к которой правительство Соединенных Штатов питает величайшую симпатию, несмотря на все несчастья и невзгоды, которые она принесла.

Правительство Соединенных Штатов еще раз выражает правительству Японии свои самые теплые чувства и доверие и просит принять это осуждение как проявление откровенности и дружбы» (телеграмма из Вашингтона в Токио от 5 марта 1918 г., 16:00; оригинальный текст: Национальный архив, файл Госдепартамента 861.00/1246, с пометкой Полка: «Вручено мне президентом 5 марта 1918 года»).

В своем последующем официальном отчете госсекретарю Полк заявил, что в более раннее сообщение были внесены «определенные изменения» (что, конечно, было явным преуменьшением). Даже беглый сравнительный взгляд на оба текста покажет, что второй представляет совершенно иной подход. Решающее заявление о том, что Соединенные Штаты не возражали против просьбы, с которой обратились другие союзники, было опущено, как и фактически все ссылки на вопрос об официальном отношении Соединенных Штатов к предложению о японской интервенции. От раннего проекта осталась лишь нотка уверенности в правильных и разумных намерениях японцев, а также мимолетное упоминание о возможной роли мирной конференции в решении судьбы Сибири. В новом проекте правительство Соединенных Штатов сохранило свое бескомпромиссное несогласие с идеей вмешательства в целом, просто заметив, что если его взгляды будут отвергнуты союзниками, то было бы желательно, чтобы японцы дали четкие гарантии относительно характера своих намерений. В нем подчеркивалось, что даже такие заверения могут быть легко дискредитированы «теми, в чьих интересах было их дискредитировать» и что вся акция может легко сыграть на руку врагу.

Представляется интересным отметить трактовку этого инцидента в советской историографии. В ней сообщается, что 27 февраля Лансинг написал Вильсону, что «считает возможным разрешить Японии предпринять действия при условии, что она продвинет свои силы до Урала». Далее советский историк отмечает: «Вильсон одобрил предложение Лансинга с единственной оговоркой, что вопрос о Сибири должен быть окончательно решен на мирной конференции» (Международные отношения на Дальнем Востоке, 1870–1945 / Под ред. Е.М. Жукова. ГИ «Дом политической литературы», 1951).

Однако, как оказалось, японское правительство, ко всеобщему удивлению, продолжало воздерживаться от вмешательства, формально обосновывая свою позицию тем, что успех начинания зависел от искренней поддержки всех великих держав, участвовавших в войне против Германии. На послание Вильсона японцы ответили заявлением, переданным американскому послу в Токио 19 марта, что не желают предпринимать «…любое действие, по которому не достигнуто должное взаимопонимания между Соединенными Штатами и другими великими державами Антанты».

Но теперь, когда стало ясно, что единодушного одобрения других союзников ожидать не приходится, японцы стали подчеркивать новый нюанс, позволявший им, если бы они того пожелали, действовать полностью под свою ответственность, не поднимая вопроса об одобрении союзников. Они начали указывать на возможность того, что ситуация в Сибири может развиваться таким образом, что поставит под угрозу национальную безопасность и жизненно важные интересы Японии. В таком случае Япония брала на себя право «вынужденно прибегнуть к быстрым и эффективным мерам самозащиты», в отношении которых она рассчитывала бы на дружескую поддержку и понимание со стороны других союзников.

Колебания, охватившие Вильсона и Лансинга на рубеже февраля и марта в их отношении к сибирской проблеме, были вызваны не только усталостью и гнетом долга (хотя они тоже сыграли свою роль), но и очевидностью растущего японского нетерпения к действиям в Сибири. Особенно это чувствовалось в последние дни февраля, когда японцы готовились предпринять действия при согласии британцев и французов, игнорируя несогласие американцев. Подобное впечатление было порождено несколькими событиями, но особенно докладом Морриса о последних французско-японских дискуссиях и вышеупомянутым британским «подходом» от 27 февраля. Кроме того, не следовало сбрасывать со счетов и соответствующие заявления министра иностранных дел Мотоно в Токио.

На самом деле представляется весьма сомнительным, чтобы это было правильным отражением позиции японского правительства. Безусловно, ход событий в германо-советских отношениях – срыв переговоров в Брест-Литовске, возобновление военных действий и, наконец, капитуляция России – должен был способствовать укреплению позиций Мотоно и других сторонников интервенции. Должно быть, это позволило им убедительно утверждать, что «золотой момент» для интервенции настал, поскольку, если советское правительство продолжит сопротивляться Германии, оно будет вынуждено обратиться за поддержкой к союзникам и принять ее. В противном случае, уступив немецким условиям, Россия будет формально и окончательно выведена из войны и союзники получат право на любые действия, которые они сочли бы необходимыми для защиты своих интересов. Эти весьма весомые аргументы, предположительно активно поддерживаемые призывами британцев и французов, значительно осложнили позицию, занятую японским правительством.

Однако, по-видимому, не существует никаких официальных доказательств (впечатления, полученные британцами и французами от речей Мотоно, естественно, не в счет), что позиция японского правительства, заключающаяся в невмешательстве до тех пор, пока Соединенные Штаты не примут свою долю ответственности за решение, когда-либо реально менялась в любое время в течение этого периода. Все свидетельства приводят к выводу, что важные и фактически решающие силы в Токио продолжали решительно выступать против любых изменений в политике. В число этих сил входили сам премьер-министр Гото, несколько влиятельных высокопоставленных государственных деятелей и большая и наиболее значимая часть парламента. Многие влиятельные японцы опасались, что, если Япония согласится вмешаться в Сибирь, в то время как Америка останется безучастной, она рискует вовлечь собственную армию в дорогостоящее и нелегко завершаемое континентальное вторжение, при этом Соединенные Штаты, остающиеся в стороне, будут беречь свои собственные силы на Тихом океане и ожидать момента максимального истощения Японии, чтобы бросить свою значимость на чашу политических весов. Таким образом, любые масштабные действия Японии без согласия Америки представлялись ведущим японским политикам крайне неблагоприятными и нежелательными.

Если у Вильсона и Лансинга сложилось противоположное впечатление, то это должно быть приписано известному намеренному искажению действительного положения дел, особенно вследствие контактов между Мотоно и посланниками Антанты в Токио. Бывало немало случаев, когда более подробная и объективная информация, безусловно, могла бы облегчить напряженность американской внешней политики, однако эту информацию далеко не всегда можно было легко получить. В любом случае, к чести американских государственных деятелей и их ближайших советников, на данном этапе они были лучше «информированы» своими собственными инстинктами и убеждениями, чем сообщениями, доходившими до них через разорванный и запутанный мир, полный отчаяния и нетерпения.

Глава 24. Робинс и ратификация мирного договора

Англо-французская буржуазия ставит нам западню: идите-ка, любезные, воевать теперь, мы от этого великолепно выиграем. Германцы вас ограбят, «заработают» на Востоке, дешевле уступят на Западе, а кстати Советская власть полетит… Воюйте, любезные «союзные» большевики, мы вам поможем!

В.И. Ленин. «О революционной фразе»[100]

Когда посол Фрэнсис и его команда проснулись в четверг, 28 февраля 1918 года, их поезд стоял на станции Вологда, прибыв туда глубокой ночью. К своему большому раздражению, посол узнал, что первый поезд, которым командовал секретарь посольства Бейли, не остался в Вологде, как было указано, а продолжил движение в сторону Сибири.

У Бейли были письменные инструкции от Фрэнсиса остановиться в Вологде и дождаться второго поезда. Причина его неспособности осуществить столь несложное действие до сих пор остается неясной. Сам Бейли обвинял во всем вологодских железнодорожников, заявляя, что поезд чуть ли не принудительно пролетел Вологду без остановки, хотя в окружении посла бродили слухи, что американские чиновники из первого поезда, подгоняемые страхом немецкого наступления, сами мечтали убраться из России как можно быстрее.

Телеграфный запрос по линии принес информацию, что поезд доехал до Вятки в 395 милях к востоку от Вологды, только что покинул этот пункт и направился в сторону Урала и Сибири. По требованию посла он был наконец остановлен на маленькой станции Верещагино между Вяткой и Пермью, где и был задержан на несколько дней, пока не удалось договориться о том, чтобы перераспределить сотрудников посольства и вернуть в Вологду тех, чья наличие в штате было необходимым; остальным разрешили продолжить путь во Владивосток и дальше – домой.

Фрэнсис, как и собирался сделать любым возможным способом, остановился в Вологде. Поначалу посол и его сотрудники жили в поезде, не испытывая чрезмерного дискомфорта, хотя условия, мягко говоря, были несколько стесненными. Норман Армор (один из двух секретарей, сопровождающих Фрэнсиса) рассказывал об этих днях в адресованном мне письме: «…Вокзальный „ресторан“, если так можно назвать продовольственный прилавок, стал нашим излюбленным местом, особенно в то время, когда там еще можно было найти „приличное“ меню: маринованные огурцы с укропом в больших банках, ржаной хлеб, квас и сваренные вкрутую яйца. Кстати, вышеприведенный ассортимент стал моей диетой на первые две-три недели, ибо, пока я не нашел комнату в городе, мне пришлось жить в крошечном купе на верхней полке (нижнюю занял советник Батлер Райт, его не отправили во Владивосток), а под нижней обосновался мой пес. Как ни странно, он полюбил маринованные огурцы с укропом, хотя квас отказывался даже попробовать!»

Согласно мемуарам Локкарта, Робинс сказал ему по телефону из Вологды на следующий день после прибытия поезда, что Фрэнсис намеревается ехать дальше в Сибирь и, вероятно, уедет на следующий день, если он, Локкарт, не сможет добиться от Ленина какого-нибудь официального заявления, которое побудило бы Фрэнсиса остаться. Это любопытное замечание ничем не подтверждается: кроме слов Локкарта, мы не имеем никаких доказательств, что посол намеревался покидать Вологду, зато вся его частная и официальная переписка указывает на обратное. Некоторые из окружения Фрэнсиса подозревали Робинса в том, что он изо всех сил давал понять послу, что не желает быть более обремененным «обходными» отношениями с советскими властями при наличии официального представителя Соединенных Штатов.

Главы миссий Китая и Японии, стремящиеся вернуться домой до начала ожидаемой сибирской интервенции, провели в Вологде всего два дня и продолжили путешествие на регулярном Транссибирском экспрессе, оставив за себя временных поверенных. В день их отъезда Фрэнсис устроил прощальный ужин в своем поезде. Филип Джордан лишний раз продемонстрировал свою неподражаемую находчивость и ловкость при любых обстоятельствах, умудрившись подать гостям «курицу в сливках на тостах, превосходный суп, рыбу, ветчину, консервированные фрукты, шампанское, а также чай, сигары и сигареты».

В воскресенье, 3 марта, Фрэнсиса посетил глава вологодского городского совета комиссаров и предложил свои услуги по организации посольской резиденции. Посол с благодарностью принял эту помощь. Ее результат, пожалуй, наиболее авторитетно и точно описан Филипом Джорданом в послании миссис Фрэнсис от 9 марта: «…Мэр сказал, что при наличии у сэра Фрэнсиса свободного времени он хотел бы показать ему большое здание городского клуба, в настоящее время стоящее без дела. О боже, какой же шикарный дом мэр отдал под посольство! Он изобиловал просторными меблированными комнатами, чистыми, насколько это было возможно. Я веду хозяйство, и мы живем на более-менее широкую ногу. Теперь, миссис Фрэнсис, после попытки описать вам [это], я хочу спросить, не считаете ли вы, что то, как советский мэр обошелся с американским послом, было ужасно мило? Конечно, вы должны принять во внимание, что официальная Америка не признает власть этих людей и не имеет с ними ничего общего, но и сам мэр Нью-Йорка не смог бы сделать больше, чем сделал для нас этот бедный мэр-большевик».

Во вторник, 5 марта, посол переехал в клуб вместе с бразильской и сиамской миссиями. Позже к ним присоединилась и японцы. Со временем жизнь, естественно, стала немного тесноватой. Армор описывал поистине комическое однообразие разговоров долгими летними вечерами, когда главы миссий время от времени собирались вместе. Несмотря на то что бытовые условия не находились на самом высоком уровне, здесь присутствовали и свои преимущества: питание, в частности, было, несомненно, лучше, чем в Петрограде. В целом же не возникало сомнений, что Вологда являлась удачно выбранным местом, а местные власти, как заметил Филип Джордан, делали все, что в их силах, для комфорта дипломатов.

Примерно через четыре недели после приезда Фрэнсиса в Вологду к иностранным миссиям присоединилась большая группа из французского посольства во главе с послом Нулансом, которая тщетно порывалась выбраться из России через Финляндию. После аналогичного периода ожидания в поезде для них было найдено заброшенное школьное здание недалеко от клуба. Через некоторое время здесь же появился и британец Линдли[101], которому, к негодованию французских коллег, удалось оставить Нуланса позади и без проблем выбраться через Финляндию. Теперь он был отправлен обратно в Вологду через Архангельск представлять британское правительство.

Таким образом, Вологда на какое-то время превратилась в некий любопытного вида дипломатический центр. Сам Фрэнсис в беседе с председателем горсовета назвал город «столицей российской дипломатии», и большевистский чиновник высоко оценил этот комплимент. Но стремление дипломатических деятелей выполнять свои официальные функции в глухом провинциальном городке имело не только практическую, но и комическую сторону. Вполне естественно, что маленькая дипломатическая колония в Вологде стала предметом множества острот не только жителей Запада, последовавших за советским правительством из Петрограда в Москву, но и со стороны самих большевиков, для которых повадки и реакции всех западных дипломатов, не только вологодских, никогда не переставали быть источником веселья и ироничного покачивания головами.

Вновь, как и во многих других случаях, известных истории международных отношений, само место дипломатической деятельности оказывало свое влияние на ее моральный дух. В отдаленной Вологде вскоре сложилась своя политическая атмосфера, совершенно отличная от той, которая царила в новой советской столице. Локкарт, особенно чувствительный к этим вопросам, открыто выражал презрение к маленькому дипломатическому обществу: «…Это походило бы на ситуацию, если три иностранных посла пытались бы консультировать свои правительства по поводу кризиса в английском кабинете министров из деревни на Гебридских островах».

Вологодские дипломаты, по словам Локкарта, «пребывали в среде самых диких антибольшевистских слухов» и приводили представителей в Москве «в смешанное состояние веселья и отчаяния своими частыми просьбами подтвердить те или иные нелепости». Он даже цитирует своего коллегу в Москве генерала Ромея[102], заметившего при упоминании о Вологде, что «…если бы мы поместили всех представителей союзников в один котел и перемешали, из их кипения не испарилось бы ни капли здравого смысла».

Конечно, никто не спорит, что в маленькой вологодской колонии была определенная отстраненность и потусторонность, в силу чего допускались ошибки. Но и атмосфера Москвы также не была лишена своих вводящих в заблуждение искажений, поэтому сейчас, с точки зрения почти сорокалетнего опыта, атмосфера Вологды кажется ничуть не отличающейся от остальных.

Дополнительная неразбериха, неизбежно возникшая в результате территориальной рассредоточенности (иностранные представители отправились в Вологду, а часть сотрудников сопровождала советское правительство в Москву), вскоре дала о себе знать в решении политических вопросов. Первые дни после отъезда дипломатических миссий породили обычную «комедию ошибок» («трагедию» – как, скорее всего, сказал бы Робинс), выраженную, в частности, в попытках американских представителей налаживать своего рода связь между советскими лидерами и правительством Соединенных Штатов.

Робинс не относился к числу людей, способных долго выносить вынужденное бездействие в железнодорожном вагоне на станции отдаленного российского провинциального городка. В дни, непосредственно последовавшие за прибытием в Вологду, он не переставал тщательно следить за событиями, происходящими в Петрограде. Робинс очень часто общался с Локкартом по телефону и телеграфу. Гумберг и Артур Рэнс (сопровождавшие поезд в Вологду) находились в аналогичном контакте с секретарем Троцкого Шаляпиной. После прибытия в Вологду Робинс даже телеграфировал Ленину напрямую, прося информацию по целому ряду вопросов, касающихся подписания мирного договора (и не только по ним). В ответ он получил лишь краткую ленинскую телеграмму, сообщавшую, что договор еще не подписан, и вежливо отсылавшую Робинса к Петрову из Наркомата иностранных дел за дополнительными сведениями на этот счет.

В Петрограде Садуль и Локкарт поддерживали ежедневный личный контакт с Троцким и продолжали обсуждать с ним возможности помощи союзников. Локкарт, намеревающийся вскоре последовать за Робинсом в Вологду, нашел эти переговоры настолько интересными, что изменил планы и решил остаться на несколько дней в Петрограде, а затем последовать за советским правительством в Москву. Что-то из содержания бесед с Троцким, без сомнения, было передано Робинсу по телефону (но едва ли все), и знание того, что такие обсуждения продолжаются, усиливало его дискомфорт из-за собственной изоляции и бездеятельности. Он продержался до субботы, 2 марта, но, по-видимому, только из-за любопытного побочного эффекта знаменитого непонимания советского правительства в отношении телеграммы Карахана из Брест-Литовска.

Карахан, напомним, был членом советской делегации, направленной в Брест-Литовск для подписания окончательных немецких условий. Прибыв в Брест во второй половине дня 28 февраля, Карахан и его соратники провели первую дискуссию c немцами по существу вопроса 1 марта. Столкнувшись с жесткими ультимативными требованиями, они пришли к выводу о бесполезности дальнейших споров. «…Ввиду изложенного, – телеграфировал Карахан 2 марта правительству в Петрограде, – и в связи с тем фактом, что немцы отказались прекратить военные действия до подписания договора, мы решили подписать его без обсуждения и немедленно уехать. Мы попросили поезд, рассчитывая подписаться и уехать завтра». Однако в связи с просьбой об обратном транспорте Карахан (до отправки этого сообщения) послал более раннюю телеграмму советскому правительству, в которой говорилось: «Пришлите поезд в Торошино под Псковом с достаточным количеством охраны…» Поскольку это сообщение прибыло раньше, оно было воспринято Лениным и его единомышленниками как означающее, что по какой-то причине переговоры прерваны, подписание не состоялось и военные действия будут возобновлены.

Под воздействием этого тревожного впечатления и полагая, что наступление немцев на Петроград неизбежно, а помощь союзников имеет жизненно важное значение, Ленин отправил телеграмму, адресованную «в посольство Соединенных Штатов, Вологда, вниманию Гумберга и Рэнсома», с полным текстом послания Карахана, добавив: «По всей вероятности, эта телеграмма означает, что мирные переговоры были прерваны немцами. Нужно быть готовым к их немедленному наступлению на Петроград и к общему наступлению по всем фронтам. Необходимо поднять всех на ноги и принять необходимые меры для защиты». Это сообщение в посольство сопровождалось телеграммой Шаляпиной своему будущему мужу Рэнсому, в которой говорилось: «Поскольку телеграмма Ленина означает войну и, следовательно, ваше немедленное продвижение дальше, я посылаю свои наилучшие пожелания счастливого пути».

Вероятно, только в свете этих сообщений, полученных в пятницу вечером, Робинс оставался в Вологде так долго, насколько казалось ему возможным, то есть до тех пор, пока недоразумение не было устранено и в воскресенье не пришло известие, что мирный договор все-таки подписан. Недолго думая, Робинс прицепил свой вагон к поезду из «14 вагонов с винтовками и матросами» (цит. по записи из карманного дневника Робинса от 3 марта 1918 г.), направлявшемуся в Петроград, и внезапно отбыл, оставив Фрэнсису записку с объяснением внезапности своего отъезда и извинениями, что не попрощался.

По пути в Петроград поезд Робинса разъехался с поездом, на котором Садуль направлялся в Вологду. Если бы Робинс об этом знал (в том числе и о характере миссии Садуля), он, вероятно, отложил бы свой отъезд, поскольку Садуль приезжал по делу, глубоко его интересовавшему. Мы позволим Садулю рассказать о нем его собственными словами, написанными в субботу, 2 марта: «Чтобы открыть эру дипломатии без дипломатов, Троцкий и Ленин вчера предложили мне поехать в Вологду и встретиться с послом Соединенных Штатов, чтобы проинформировать его о трудном положении, созданном для союзников опасностью японской интервенции в Сибири, а также спросить его, во-первых, находится ли его правительство в согласии с японским правительством и, во-вторых, если такого согласия нет, что правительство Соединенных Штатов намерено предпринять для предотвращения действий, явно враждебных России и противоречащих интересам союзников».

Здесь можно было бы упомянуть, что в последние два-три дня февраля новость о неизбежности японской интервенции стала широко известна мировой общественности. Хорошим иллюстративным примером для этого утверждения может послужить публикация в «Нью-Йорк таймс» от 26 февраля, на первой полосе которой был размещен репортаж из Харбина под кричащим заголовком «Поскольку Россия уступает, Япония может ввести свою армию в Сибирь». Общий смысл этого репортажа сводился к тому, что японцы собирались действовать в самое ближайшее время. По-видимому, статья стала первым четким указанием американской общественности на характер и серьезность ведущихся в то время дискуссий. На следующий день в этой же газете появились недвусмысленные намеки из Лондона в том же духе. 28 февраля ее вашингтонский корреспондент подтвердил, что Япония направила запросы державам Антанты относительно интервенции.

Подобные сообщения, конечно же, доходили до Петрограда. Хотя советская пресса, очевидно обеспокоенная тем, чтобы не усиливать напряженность в обществе, не печатала ни одного из них до подписания Брест-Литовского договора, они, без сомнения, стали доступны Троцкому к 1 марта. Должно быть, эти публикации вызвали сильное смятение в умах советских лидеров, оставивших надежду изгнать немцев с западной стороны и видевших теперь себя зажатыми между японской оккупацией Сибири и немецкой оккупацией собственно России. Их проницательности вполне хватало для того, чтобы понимать стремление союзников занять антигерманскую позицию, что давало большевикам определенную переговорную силу. Поэтому они сразу же начали отчаянно намекать неофициальным представителям союзников в Петрограде на то, что, если союзники воздержатся от вмешательства на Дальнем Востоке, вероятность советского сопротивления немецким планам (независимо от наличия договора или его отсутствия) может возрасти, тогда как, если дальневосточная интервенция осуществится, у них не было бы другого выбора, кроме того, как сдаться на милость немцев.

Садуль полагал, что советских лидеров действительно можно убедить в том, чтобы сделать японцам определенную уступку территории на Дальнем Востоке, если союзники окажут им надлежащую военную помощь в России. Он был уверен, что, как только большевики восстановят некоторую военную мощь, они немедленно оспорят легитимность Брест-Литовского договора, условия которого сам Садуль считал явно «неприемлемыми и неприменимыми». Француз с энтузиазмом приступил к своей новой роли советского представителя, пытаясь предотвратить вмешательство Японии. После некоторого первоначального спора он убедил своего непосредственного начальника генерала Нисселя[103] позволить ему отправиться в Вологду и передать Фрэнсису советские заявления и вопросы. Генерал вручил Садулю письмо к американскому послу, в котором разъяснял все обстоятельства и предусмотрительно просил передать «любой ответ через ваших собственных агентов». Садуль прибыл в Вологду поздно вечером в понедельник, 4 марта, и на следующее утро провел встречу с Фрэнсисом, которого впоследствии описал своему другу Альберу Тома как «респектабельного пожилого человека с несколько вялым умом и явно утомленного жизнью, которую он ведет на вокзале Вологды, в дипломатическом вагоне».

Что именно происходило в ходе переговоров между американским послом и Садулем, особенно в части, касающейся японского вопроса, мы никогда не узнаем, но в любом случае француз ушел очень довольный состоявшейся беседой (в своих мемуарах он отмечал, что «большевистские лидеры были „очарованы“ ее результатами»). «Фрэнсис согласился с тем, – писал он несколько позже Тома, – что японское вмешательство в Сибирь должно быть ограничено и утратить всякий антироссийский характер, как и тем, что должны присутствовать параллельные американские действия, которые успокоили бы Россию и защитили интересы Антанты в целом». Безусловно, Фрэнсис не имел права обещать что-либо подобное и прекрасно это осознавал, а восторженная реакция Садуля заставляет подозревать, что его знания государственных процедур были не намного выше, чем у Робинса.

На самом же деле Фрэнсис был крайне обеспокоен сибирским вопросом. По какой-то причине он не только верил, что вмешательство уже решено и неминуемо, но и каким-то образом проникся идеей, что в Иркутске вот-вот будет создано антибольшевистское правительство. За два дня до прибытия Садуля он уже телеграфировал коммерческому атташе Чапину Хантингтону, уехавшему первым поездом, остановиться в Иркутске и действовать там до дальнейшего уведомления в качестве «офицера связи с российскими властями». В этом послании было отмечено: «…У меня есть много причин полагать, что доминирующая дальневосточная власть смотрит на нынешнюю ситуацию с презрением и что, возможно, надвигаются события огромной важности. Поэтому позвольте мне настоятельно призвать вас обратить особое внимание на этот этап развития ситуации, внимательно изучить его и информировать меня о любых событиях подобного рода, которые могут возникнуть». При упоминании о «доминирующей власти» Фрэнсис, несомненно, имел в виду неудачную попытку некоторых сторонников сибирской автономии создать подпольное «Временное правительство Сибири» в Томске. Учитывая советский контроль над этой территорией, подобная акция была не более чем политическим жестом, а ее ведущие участники сразу же сбежали в Харбин.

Разговаривая о Сибири, Фрэнсис и Садуль, очевидно, уделяли особое внимание возможности использовать железнодорожную миссию Стивенса для оказания помощи большевикам в их возможном сопротивлении Германии. Одним из результатов беседы стало решение Фрэнсиса направить советника посольства Батлера Райта в Харбин для уточнения фактического положения миссии Стивенса с тем, чтобы затем советник продолжил путь в Вашингтон и консультировал правительство по сибирскому вопросу в целом. Садуль сообщал, что, согласно договоренности между ним и послом, миссия Стивенса должна была быть передана в распоряжение большевиков как можно скорее.

Фрэнсис, однако, не упомянул никаких разговоров о Сибири в своем отчете Вашингтону о визите Садуля. В своем сообщении от 5 марта он просто отметил следующее: «…Троцкий послал сюда французского офицера спросить меня, какую моральную и материальную помощь могли бы оказать союзники, если мирный договор не будет ратифицирован на встрече в Москве, назначенной на 12 марта. Сегодня вечером я посылаю военного атташе и капитана Риггса в Петроград для переговоров с советским правительством, осознающим собственную беспомощность, если мир не будет ратифицирован, как полагают Ленин и Троцкий. Я также склоняюсь к этому мнению и. поручил военному атташе заверить советское правительство, что буду рекомендовать моральное и материальное сотрудничество при условии искреннего организованного сопротивления, которое замедлит продвижение Германии и привлечет внимание части ее вооруженных сил, в противном случае отправленных бы на Западный фронт». Следует отметить, что Фрэнсис вернулся именно к той позиции, на которой стоял в конце декабря по случаю первого кризиса переговоров в Брест-Литовске.

В свете того, что сказал Садуль Фрэнсису, посол теперь отозвал свою рекомендацию о вмешательстве во Владивосток и северные порты. «Их захват, – телеграфировал посол, – сейчас был бы неразумным». Он также сообщил Вашингтону, что отправил советника Райта в Харбин, чтобы «поддерживать тесную связь с „восточной ситуацией“, наблюдать за передвижениями миссии Стивенса и проинформировать последнего о ситуации на железной дороге» (посол не стал конкретно связывать это решение со своим разговором с Садулем).

Военный атташе полковник Рагглз и его помощник капитан Риггс тем же вечером 5 марта выехали в Петроград, вооруженные подробной инструкцией Фрэнсиса, предписывающей «провести совещание с советским правительством или его военными атташе относительно военных приготовлений к сопротивлению немецкому наступлению в случае, если сепаратный мир не будет ратифицирован на Московской конференции или в случае возобновления немецкого наступления раньше ратификации» (письмо Фрэнсиса Рагглзу от 5 марта 1918 г.). Под Московской конференцией подразумевался IV Всероссийский чрезвычайный съезд Советов, который планировалось созвать в Москве для рассмотрения вопроса о ратификации Брест-Литовского соглашения. Следует отметить, что ни одно из двух непредвиденных обстоятельств, предусматриваемых Фрэнсисом, так и не возымело места.

В том же сообщении Фрэнсис повторил свое обещание оказать американскую помощь, как указано выше. «Это письмо, – говорилось в заключение, – не предназначено для ознакомления с ним советского правительства, а служит лишь указанием ваших действий».

По прибытии в Петроград Рагглз и Риггс обнаружили, что Робинс уже в значительной мере выполнил стоящую перед ними задачу. Приехав в Петроград ранним утром 5 марта, неугомонный представитель Красного Креста сразу же отправился в Смольный, где переговорил с Троцким и Радеком о ситуации на Дальнем Востоке. Троцкий, по словам Робинса, поднял вопрос об американской помощи, спросив, хотят ли американцы помешать ратификации Брестского мира. С этого момента (опять же по словам Робинса) диалог продолжался следующим образом:

Робинс: Нет ничего, что я хотел бы сделать так сильно.

Троцкий: Ну так сделайте, вы можете.

Р.: Вы всегда были против Брестского мира, но Ленин придерживается иного мнения и, честно говоря, прекрасно руководит этим концертом.

Т.: Ошибаетесь. Ленин понимает, что угроза немецкого наступления настолько велика, что, если он сможет заручиться экономическим сотрудничеством и военной поддержкой союзников, он откажется от Брестского мира и отступит, если потребуется, из Петрограда и Москвы в Екатеринбург, восстановит фронт на Урале и при поддержке союзников будет сражаться против немцев.

Р.: Это самое важное заявление, которое было сделано в этой ситуации. Вы могли бы изложить это в письменном виде?

Т.: Вы хотите, чтобы я отдал вам свою жизнь?

Р.: Боже мой, конечно нет, но я хочу чего-то конкретного. Я не прошу вас что-то подписывать. Просто сообщите о своей позиции американскому правительству, а затем договоритесь, чтобы Ленин меня принял. Думаю, он согласится и, полагаю, не будет возражать против присутствия человека, которого мы все хорошо знаем, – мистера Александра Гумберга.

Робинс оставил Троцкого готовить заявление и вернулся к 16 часам. Вместе с секретарем (в сопровождении Гумберга) он отправился в кабинет Ленина и присоединился к его скромной послеобеденной чашке чая. К этому времени документ был переведен и изложенные в нем условия были объяснены в интересах Робинса. Это не только удовлетворило его самого, он воспринял это как утверждение собственной высочайшей важности. Довольный и взволнованный, Робинс помчался к Локкарту, чтобы затем телеграфировать Фрэнсису. Здесь следует отметить сам язык документа. В какой-то степени он демонстрирует некий предел, до которого советские лидеры были готовы дойти в момент своей величайшей крайности, изучая возможности сотрудничества с Соединенными Штатами и Великобританией. Этому листку бумаги Робинс придавал значение ничуть не меньшее, чем Сиссон, приписывающий значение своим «сенсационным секретным документам». Но обратимся к тесту:

«В случае если

а) Всероссийский съезд Советов откажется ратифицировать мирный договор с Германией,

или если

б) Германское правительство, нарушив мирный договор, возобновит наступление, чтобы продолжить свой разбойничий набег,

или если

в) Советское правительство будет вынуждено действиями Германии отказаться от условий мирного договора (до или после его ратификации) и возобновить военные действия,

то во всех этих случаях для военно-политических планов Советской власти очень важно, чтобы были даны ответы на следующие вопросы:

1. Может ли Советское правительство рассчитывать на поддержку Соединенных Штатов Северной Америки, Великобритании и Франции в своей борьбе против Германии?

2. Какая поддержка может быть оказана в ближайшем будущем и на каких условиях (военная техника, транспортные средства, предметы первой необходимости)?

3. Какого рода поддержка может быть оказана конкретно Соединенными Штатами?

Должна ли Япония вследствие открытого или молчаливого взаимопонимания с Германией (или без такого понимания) попытаться захватить Владивосток и КВЖД, что угрожало бы отрезать Россию от Тихого океана и сильно затруднило бы концентрацию советских войск на востоке, около Урала? В таком случае какие шаги были бы предприняты другими союзниками, в частности Соединенными Штатами, чтобы предотвратить высадку японцев на нашем Дальнем Востоке и обеспечить бесперебойную транспортную связь с Россией по Транссибу? В какой степени – при вышеупомянутых обстоятельствах – будет гарантирована помощь со стороны Великобритании через Мурманск и Архангельск? Что предпримет правительство Великобритании, чтобы обеспечить эту помощь, и тем самым подорвет основу слухов о ее враждебных планах против России в ближайшем будущем?»

Все эти вопросы обусловливались очевидным предположением, что внутренняя и внешняя политика советского правительства будет по-прежнему проводиться в соответствии с принципами международного социализма, при этом оно сохранит свою полную независимость от всех несоциалистических правительств.

Здесь важно отметить некоторые моменты, касающиеся подобного общения. Прежде всего, оно ни к чему не обязывало советское правительство. Это был всего лишь вопрос о том, какая помощь будет оказана в определенных непредвиденных обстоятельствах. В нем даже не было определенно сказано, что советское правительство приняло бы такую помощь, если бы она была оказана. Более того, ни одно из трех непредвиденных обстоятельств, предусмотренных в сообщении, не осуществилось. Запрос фактически устарел в течение двух недель после того, как он был сделан. Таким образом, выставлять это, как это сделал Робинс, в качестве доказательства советской готовности сотрудничать с союзниками было преувеличением до такой степени, которую мог объяснить только общий экстремизм психологии военного времени.

Более ясная картина советских взглядов в тот решающий день содержалась в отчете Локкарта о его собственной беседе с Троцким от того же числа. Британец отмечал, что Троцкий все еще находился под впечатлением того, что чрезвычайный съезд Советов откажется ратифицировать договор и объявит «священную войну» Германии при условии «хотя бы некоторого подобия поддержки со стороны союзников». Троцкий изо всех сил старался указать, что подобная позиция не предполагает дружеских отношений, «потому что это было бы лицемерием с обеих сторон», но при этом она «не исключала некоторой рабочей договоренности». Советский лидер проницательно предположил, что, если союзники позволят Японии войти в Сибирь, ратификация договора будет предрешена.

Передавая эту информацию, Локкарт практически умолял свое правительство не прибегать к вмешательству. Он выражал надежду, что, если британцы воздержатся от самостоятельных высадок в Архангельске и Мурманске и при этом удержат японцев от высадки во Владивостоке, будет невозможным «…получить впоследствии прямое приглашение российского правительства английскому и американскому правительствам сотрудничать в организации Владивостока, Архангельска и т. д.».

Указав, что конгресс должен был собраться в Москве 12 марта, он попросил поддержки в последней попытке удержать Россию на стороне союзников: «Заседание конгресса назначено на 12 марта. Уполномочьте меня сообщить Ленину, что вопрос о японской интервенции отложен. что мы готовы поддержать большевиков в той мере, в какой они будут выступать против Германии, и что мы приветствуем его предложения относительно наилучшего способа оказания этой помощи. В обмен на это есть все шансы, что война будет объявлена (на самом деле война между большевиками и Германией в любом случае неизбежна) и что это вызовет определенную долю энтузиазма».

Робинс с помощью консула Тредвелла и капитана Принса (который вернулся в Петроград вместе с Робинсом) в тот же вечер попытался передать послание Троцкого Фрэнсису по телеграфу. К сожалению, они были вынуждены использовать военный код для его передачи – другого они не имели. Но поскольку Рагглз и Риггс, направлявшиеся сейчас в Петроград, взяли с собой военные шифровальные книги, посольство в Вологде не имело средств расшифровать сообщение. Когда позже в тот же день этот факт стал известен американцам в Петрограде, они столкнулись с довольно серьезной проблемой. («Они уехали слишком рано, чтобы расшифровать длинное кодовое сообщение, полученное накануне! И никакая кодовая связь между Петроградом и Вологдой невозможна! Ой-ля-ля!» – как иронично отметил Баллард.)

Тредвелл, понимая важность сообщения, призвал (практически приказал) капитана военной миссии Принса отправить сообщение непосредственно в военное министерство в Вашингтоне для передачи в Государственный департамент, «добавив, что мы стараемся передать его послу как можно скорее». Вместе с одним из офицеров военной миссии Тредвелл всю ночь работал над шифрованием сообщения, с тем чтобы отправить его в Вашингтон утром 6-го. Однако сообщение, очевидно, было оставлено для согласования с Рагглзом, который должен был прибыть в тот вечер. Рагглз, должно быть, по какой-то причине решил не отправлять его в то время. Его решение, вероятно, было связано с тем фактом, что он сам ожидал увидеть Троцкого почти сразу и, без сомнения, хотел прислать свою собственную версию взглядов Троцкого; также с тем фактом, что он (как и другие дипломатические атташе) был возмущен свободными переговорами Робинса и Локкарта.

В любом случае записи указывают на то, что на самом деле он отправил сообщение, содержащее предложения Троцкого, только почти две недели спустя. Оно дошло до Вашингтона только 22 марта, к тому времени, конечно, Брест-Литовский договор уже давно был ратифицирован. Ни национальный архив, ни архивы Госдепартамента не содержат никаких записей об этой телеграмме. Однако в файле записей Пентагона (MB-879) имеется сообщение от Рагглза (подписанное Принсом), отправленное из Вологды под № 5 от 20 марта 1918 г. и передающее перефразированный текст документа Троцкого.

Канцелярия Госдепартамента получила ее 22 марта в 4:57. Таким образом, Рагглз не только задержал отправку этого послания, но и, очевидно, не проинформировал ни Тредвелла, ни Робинса, ни посла об этой задержке, и Робинс оставался убежденным в том, что запрос Троцкого был направлен в Вашингтон. Полагая, что это в любом случае будет означать дальнейшую задержку ответа союзников (сначала он надеялся, что посол возьмет на себя ответственность за благоприятный ответ, не посоветовавшись с Вашингтоном), Робинс снова отправился к Ленину и умолял отсрочить ратификацию и дать ему время получить от правительства Соединенных Штатов ответ на вопросы Троцкого. Дату этой встречи Робинс нигде не указывал, но она могла состояться только 6-го или 7-го числа. Он лишь упомянул, что сказал Ленину: «Мне нужно больше времени. Оно необходимо, чтобы расшифровать такие длинные телеграммы и получить согласие. В любом случае Америка не будет проводить политику, с которой не согласны Англия и Франция, а для этого согласования требуется некоторый срок».

Робинс также добавил, что уже на следующий день после этой встречи (7 или 8 марта) «Известия» объявили, что дата открытия чрезвычайного съезда переносится (по просьбе Ленина) с 12-го на 14-е. Он пришел к выводу, что причина отсрочки «заключалась в том, чтобы дать нам время для ответа». Такое предположение Робинса приобрело аргументированную историческую значимость и часто, вполне естественно, признавалось за обоснованное. На самом же деле для подобного вывода нет никаких доказательств того. Это было лишь частное мнение самого Робинса, которое он основывал не на каком-либо конкретном заявлении Ленина, а только на совпадении переноса съезда вскоре после его беседы. Более того, существуют серьезные основания сомневаться, имел ли разговор какое-либо важное отношение к переносу съезда – это иллюстрирует само отношение Ленина ко всему вопросу о помощи союзников в целом и о временных рамках отсрочки в частности.

Когда 22 февраля Троцкий сообщил своим коллегам на заседании Центрального комитета о получении предложения Франции о помощи (глава XXIII), завязалась дискуссия по вопросу о том, допустимо ли в принципе правительству трудящихся принимать помощь от «империалистов». Троцкий и ряд его сторонников высказались за принятие помощи; Бухарин и некоторые другие были категорически против. Мнение Ленина, который не присутствовал на этом заседании, было запрошено письменно. Свой взгляд он выразил в статье «О революционной фразе»: «Взгляните на факты относительно поведения англо-французской буржуазии. Она всячески втягивает нас теперь в войну с Германией, обещает нам миллионы благ, сапоги, картошку, снаряды, паровозы (в кредит… это не „кабала“, не бойтесь! это „только“ кредит!). Она хочет, чтобы мы теперь воевали с Германией» (Правда. 1918. 21 (8) февраля. № 31). Желание союзников было совершенно очевидным и лежало на поверхности: во-первых, таким образом отвлекалась часть немецких сил, во-вторых, советская власть легче всего рухнула бы в результате преждевременного военного конфликта с германским империализмом.

Ленин, очевидно, продолжал придерживаться своего взгляда на мотивы союзников, о которых упоминал Робинс. В своем заключительном заявлении на экстренном VII съезде РКП(б) 8 марта Ленин подчеркнул, что «в дополнение к желанию немцев задушить большевиков существует и аналогичное желание со стороны народов Запада». Аналогичным образом, в своих выступлениях на съезде Советов несколько дней спустя он снова неоднократно говорил о «ловушке» войны с Германией, в которую буржуазия (здесь он специально не упоминал конкретные правительства Антанты) пыталась втянуть Россию. Согласно записям, сделанным одним из делегатов съезда, Ленин закончил свою заключительную речь следующими словами, которые не фигурируют в официальном стенографическом отчете: «Германский империализм увязнет на Украине, в Финляндии и во Франции. Японский империализм еще более ужасен. И здесь нам, возможно, придется заключить ряд самых позорных соглашений с англо-французским империализмом, с Америкой, с Японией и другими, в каждом случае с целью перевести дух и выиграть время».

Эта интерпретация мотивов союзников должна была быть увековечена советскими историками в последующие десятилетия. В своей истории советской внешней политики М.И. Тихомиров (Внешняя политика Советского Союза. М.: ГИ политической литературы, 1940) писал: «Когда во время переговоров [в Брест-Литовске] возникли разногласия между советской и немецкой точками зрения на мир, в кругах Антанты немедленно воспрянули надежды на возможность конфликта между Советской Россией и Германией». Английский «представитель», известный шпион Локкарт, ежедневно приходил в Наркомат иностранных дел, предлагая деньги, оружие и людей в надежде привлечь внимание Советов. В то время как Ленин был в принципе согласен с принятием финансовой помощи альянса (если ее можно было получить на выгодных условиях), необходимо иметь в виду два важных момента.

Во-первых, Ленин с большим подозрением относился к самим мотивам Антанты. Он рассматривал ее как некую ловушку, призванную вынудить советское правительство возобновить борьбу с Германией и, таким образом ослабив военное давление держав коалиции на Западе, уничтожить советское правительство. Он заявил об этом со свойственной ему резкостью и иронией за день до инцидента в только что упомянутой статье «О революционной фразе».

Во-вторых, Ленин был убежден, что промедление с заключением соглашений с немцами может привести только к ухудшению этих условий с советской точки зрения, поэтому необходима немедленная ратификация с целью получения передышки для создания своего рода советских вооруженных сил. При таком положении дел Ленин ни разу не рассматривал неприятную возможность помощи союзников в качестве альтернативы ратификации договора. Как и почему он ухитрился произвести противоположное впечатление на Робинса 5 марта, так и останется вопросом времени. На протяжении всего периода времени, упоминаемого Робинсом, на внутренних партийных совещаниях Ленин продолжал занимать твердую и бескомпромиссную позицию в пользу немедленной ратификации. В дебатах на VII съезде 7 и 8 марта (мы должны помнить, что именно 6 или 7 марта Робинс попросил «больше времени») он горячо и красноречиво настаивал на ратификации. Ни разу в своих пространных заявлениях Ленин вообще не упоминал о возможности помощи союзников или отклонялся от нее и ни на йоту не отступил от своего требования о немедленной ратификации договора.

Партийный съезд завершил свои обсуждения принятием резолюции, признающей необходимым, чтобы этот «…самый обременительный и унизительный мирный договор с Германией должен быть ратифицирован ввиду крайне нездорового состояния деморализованных войск на фронте и ввиду необходимости воспользоваться даже малейшей возможностью передышки перед наступлением империализма на Советскую Социалистическую Республику». Это последнее любопытное утверждение повторил в своих лекциях о Брест-Литовском договоре историк М.Н. Покровский (Внешняя политика России в XX веке. М.: Изд. Коммунистического университета им. Свердлова,1926). Основание для этого заявления приведено не было.

Отметим, что вторжение японцев в Сибирь в то время считалось предрешенным делом, и сам Ленин не верил, что даже ратификация договора сделает нечто большее, нежели отсрочку дальнейшего проникновения Германии в Россию. В этой резолюции, составленной лично Лениным и строго следовавшей его образу мыслей, вообще не упоминалась помощь союзников как фактор решения проблемы и, откровенно говоря, вся надежда на выживание и дальнейший успех советской власти возлагалась на распространение революции на западные страны в целом. Это была секретная резолюция, опубликованная только после того, как крах Германии привел к расторжению Брест-Литовского договора. Нет никаких оснований предполагать, что это представляло собой что-либо иное, кроме откровенного и искреннего изложения мнения Центрального комитета.

В свете вышесказанного представляется крайне маловероятным, что Ленин, безоговорочно приверженный ратификации договора не только своими личными взглядами, но и официальной резолюцией партийного съезда, отложил бы проведение съезда Советов в надежде на то, что помощь союзников могла бы устранить необходимость в немедленной ратификации. Такая позиция, если бы она была известна его соратникам по партии, могла бы только посеять сомнения в искренности приверженности вождя, за которую он так упорно боролся, и, несомненно, послужила бы весомым аргументом для оппозиции.

На какое время и по каким мотивам съезд был отложен – неясно. Немцы дали русским четырнадцать дней на ратификацию договора. Этот срок истекал 17 марта, следовательно, съезд должен был состояться до этой даты. Первоначальное объявление, устанавливающее 12-е число в качестве даты открытия, было опубликовано 5 марта, однако затем было принято решение перевести правительство в Москву до его проведения. Это означало, что за короткий промежуток времени предстояло сделать очень многое. Большинство членов СНК, включая самого Ленина, отправились в Москву в понедельник, 11 марта, что, очевидно, было самым ранним из того, что они могли предпринять. Очевидно, во время переезда им стало очевидно, что понадобится день или два на обустройство в Москве и надлежащую организационную подготовку к съезду. Предположительно это и стало причиной переноса с 12 на 14 марта.

Фактическое объявление об отсрочке не появились ни «Известиях» (где это обычно официально печаталось), ни в «Правде». Наиболее правдоподобным объяснением тому является то, что объявление действительно было сделано, когда обе газеты находились в процессе переезда в Москву. Таким образом, известные обстоятельства никоим образом не подтверждают впечатления Робинса о том, что 6 или 7 марта было принято решение отложить съезд, чтобы дать правительству Соединенных Штатов время ответить на вопросы Троцкого. Можно только сделать вывод, что либо он стал жертвой дезинформации, которая так часто преследовала его в течение нескольких месяцев деятельности в России, либо подвела память, либо и то и другое.

Передав Ленину свою просьбу о предоставлении дополнительного времени, Робинс, очевидно убежденный, что ему понадобится помощь посла для выяснения американской позиции, снова уехал в Вологду, чтобы обсудить этот вопрос с Фрэнсисом, а затем отправиться в Москву, где он намеревался присоединиться к советскому правительству и присутствовать на заседании съезда. Он прибыл в Вологду около полуночи с 8 на 9 марта и сразу же доложил послу о своей беседе с Троцким и о состоянии дел в Петрограде в целом. В два часа ночи, выслушав рассказ Робинса, Фрэнсис отправил краткое сообщение в Государственный департамент, устраняя путаницу в связи с более ранней телеграммой, добавив: «…С тех пор как Р. покинул Петроград, Московский и Петроградский советы дали указание своим делегатам на съезде 12 марта поддержать ратификацию мирного соглашения. Я боюсь, что такие действия являются результатом угрозы японского вторжения в Сибирь, которую я предвидел, отправив Райта на восток. Троцкий сказал Робинсу, что, по его сведениям, такое вторжение было одобрено союзниками и особенно Америкой. Далее Троцкий утверждал, что ни его правительство, ни русский народ не будут возражать против надзора Америки за всеми поставками из Владивостока в Россию и фактического контроля над эксплуатацией Транссиба, но японское вторжение приведет к непротивлению и в конечном итоге превратит Россию в немецкую провинцию. На мой взгляд, японское наступление сейчас было бы крайне неразумно, и эта полуночная телеграмма отправлена с целью просьбы оказания нашего влияния для предотвращения подобного развития событий. Пожалуйста, ответьте немедленно. Подробнее завтра» (Национальный архив, файл Государственного департамента 861.00/1279).

Следует отметить, что Фрэнсис, рассказывая кое-что о беседах Робинса с Троцким, очевидно, в то время ничего не передал по телеграфу о содержании письменного изложения вопросов, которое Робинс раздобыл у Троцкого. Позже в тот же день, когда Робинс все еще находился в Вологде, посол получил телеграфный отчет полковника Рагглза о его беседах с Троцким и Бонч-Бруевичем, состоявшихся накануне. Они остались без результата. Главное в этих переговорах, как подчеркивал Рагглз, заключалось в том, чтобы удержать правительства союзников от «репрессий и оккупации». Полковник добавил, что он был в состоянии связаться с французской военной миссией и, вероятно, сопровождать других военных представителей союзников в Москву. Было ясно, что с этого времени любые переговоры, которые он мог бы вести с советскими властями о военной помощи союзников, будут объединены с переговорами военных представителей Антанты. Фрэнсис передал эту информацию в Вашингтон, подкрепив ее своим собственным предупреждением о каком-либо иностранном вмешательстве: «Я не могу слишком настоятельно призывать к тому, что вторжение японцев в это время выглядит глупостью. Вполне возможно, что московский съезд может ратифицировать мир, но если я получу от вас достоверные сведения, что японский риск не является необоснованным, то полагаю, что съезд отвергнет этот унизительный мир».

В тот же день (Робинс находился в Вологде) Фрэнсис получил от Чичерина то, что можно считать первым по-настоящему дипломатическим сообщением советского правительства на политическую тему. Этот любопытный документ показывает, насколько преимущественно советский интерес к контактам с американскими представителями в то время был ориентирован на надежду предотвратить японскую интервенцию, а не на какую-либо перспективу получения существенной помощи союзников.

Можно добавить, что это сообщение было отчасти вызвано тем фактом, что в первые дни марта появились свидетельства серьезного нарастающего конфликта между большевистскими властями и консулами союзников во Владивостоке. К этому времени большевистская власть более или менее открыто утверждалась как в самом городе, так и в его окрестностях, что вызывало значительную тревогу в консульских кругах союзников. С иностранных компаний, созданных в этом регионе, начали взиматься конфискационные налоги; началось политическое преследование видных бизнесменов в самом порту (некоторые из которых принадлежали к Торговой палате), что начинало угрожать общему укладу всей коммерческой жизни. В то же время местная коммунистическая пресса становилась все более ожесточенной в своих нападках на сотрудников иностранных консульств, возлагая на них ответственность, в частности, за эмбарго перемещения запасов продовольствия из Маньчжурии в Приморскую провинцию («Известия» от 10 марта 1918 г.). Это растущее напряжение не особенно встревожило консулов, которые были защищены присутствием своих военных кораблей в порту. 28 февраля консулы выступили с резким публичным протестом против посягательств коммунистов (телеграмма Колдуэлла от 6 марта, 22:00 в Государственный департамент). Получение в Петрограде текста консульского протеста, естественно, затронуло опасения советских лидеров, которые уже были убеждены, что японская интервенция не за горами, и побудило их удвоить свои усилия по натравливанию Соединенных Штатов на Японию всеми возможными средствами.

Сообщение в американское посольство, подписанное Чичериным, гласило:

«Народный комиссариат иностранных дел горячо благодарит американское посольство за дружественное отношение, которое оно проявляет в нынешнее критическое время, и за оказываемую им помощь в осложнениях, возникающих сейчас на Дальнем Востоке. Народный комиссариат надеется, что американское правительство примет меры против этого недопустимого вмешательства в наши внутренние дела и в саму организацию Советской Республики. Согласно информации, полученной нами из Хабаровска, консулы во Владивостоке предъявили ультиматум в знак протеста против реорганизации местных учреждений по советскому образцу и создания местной Красной гвардии… Считаем, что действия консулов союзников являются шагом, направленным против советского правительства. Американское посольство, без сомнения, должно осознавать, какое негативное влияние окажет эта акция. Народный комиссариат уверен, что американское посольство использует все средства для скорейшего разрешения этого нового осложнения.

Помощник народного комиссара иностранных дел, Чичерин».

Посол и Робинс вместе обсудили это сообщение, в результате чего первый сразу же телеграфировал в Вашингтон о том, что «…Троцкий жалуется, что консулы союзников во Владивостоке, в том числе американские, фактически выступают против советского правительства…», а также поинтересовался, проинструктировал ли Вашингтон Колдуэлла занять такую позицию. Фрэнсис не указал в своей телеграмме, что жалоба Троцкого была выражена в официальном письменном сообщении в посольство (несколько дней спустя Госдепартамент ответил, что он не давал никаких специальных инструкций во Владивостоке, и подтвердил свои указания консулу иметь дело только с официальными властями). Завершив консультации с послом, Робинс телеграфировал Троцкому о намерении Фрэнсиса остаться в Вологде, одновременно сообщив, что посол выразил в телеграмме в Вашингтон решительный протест против японских планов в Сибири, а также рекомендацию о поддержке Соединенными Штатами России в случае ее конфликта с Центральными державами.

На следующий день Робинс отбыл на своем специальном автомобиле в Москву, где появился в понедельник, 11 марта, точно повторяя передвижения Ленина, который в тот же день также переехал в Москву из Петрограда. Троцкий, недовольный тем, что его не поддержали в пропаганде создания более сильного фронта против немцев, оставался в Петрограде («дулся» до окончания заседаний московского съезда, как выразился Робинс).

Важно помнить, что возвратившийся в Москву Робинс все еще находился под впечатлением того, что правительство Соединенных Штатов имело в своем распоряжении вопросы Троцкого от 5 марта, и надеялся, что получит обнадеживающие ответы до открытия съезда Советов, запланированного теперь на утро четверга. Имея в виду аналогичные точки зрения Локкарта и Садуля, Робинс надеялся, что реакция правительства Соединенных Штатов станет частью совместного ответа всех трех союзных правительств, заверяющих советских лидеров в том, что о вмешательстве союзников без согласия Советов не может быть и речи, однако планируется оказание помощи союзников против немцев.

Давайте теперь на мгновение обратимся к тому, что происходило в Вашингтоне. Дни, непосредственно последовавшие за вручением японцам ноты президента от 5 марта, продолжали быть напряженными из-за большого потока сообщений всех видов, касающихся ситуации в Сибири и возможности японской интервенции. Количество этих сообщений было настолько велико, а разнообразие информации, дезинформации, призывов, предупреждений и домыслов настолько обильным, что бесполезно пытаться их здесь обобщить. Некоторые из них вводили в заблуждение уже только тем, что представляли собой реакцию на первый, а не на второй из двух проектов, подготовленных президентом для представления японскому правительству. Достаточно отметить, что в течение недели президенту ни разу не было позволено забыть о животрепещущей теме японской интервенции. Было ясно, что французы и англичане будут продолжать настаивать на вмешательстве японцев. И именно в это же время было получено несколько сообщений от Фрэнсиса, подчеркивающих связь между проблемой вмешательства и действиями, которые должны быть предприняты съездом Советов по вопросу ратификации Брест-Литовского договора.

В пятницу, 9 марта, Буллиту пришла в голову идея направить послание президента съезду в надежде, что это может укрепить позиции противников ратификации. Получив предложения от Майлза и Линкольна Колкорда[104], он подготовил формулировки такого послания и, по-видимому, отправил его президенту в тот же день. Было ли оно одобрено на более высоких уровнях в Госдепартаменте, неясно.

На следующее утро президент послал за Хаусом, который находился в Нью-Йорке. Полковник был более или менее подготовлен к этому вызову. Томпсон, поддерживавший связь с Буллитом и Колкордом в вашингтонском офисе, подтрунивал над ним в том же духе через Нормана Хэпгуда[105]. Как это уже случалось, Хаус заболел «первоклассным гриппом» в день вызова президента и поэтому не смог поехать в Вашингтон, однако, предвосхитив события, отправил Вильсону записку накануне вечером, в которой говорилось следующее:

«Что бы вы подумали насчет предложения послать обнадеживающее сообщение в Россию, когда 12-го числа в Москве соберется съезд Советов?

Наша пресловутая дружба с Россией могла бы быть подтверждена, и вы могли бы заявить о нашей цели помочь ей в ее усилиях по построению демократического общества. Эта страна должна быть свободна от любого зловещего или эгоистичного влияния, которое могло бы помешать такому развитию. Моя мысль не столько о России, сколько о том, чтобы воспользоваться этой возможностью и прояснить ситуацию на Дальнем Востоке, но никоим образом не упоминая ни ее, ни Японию. То, что вы сказали бы о России против Германии, можно было бы применить к Японии или любой другой державе, стремящейся сделать то, что, как мы знаем, пытаются сделать немцы».

Хаус, упоминая эту записку в своем дневнике, говорит, что посоветовал президенту «сформулировать свое послание так, чтобы оно отражало нашу позицию по японской интервенции в Сибири». Президент ответил, представив то, что Хаус охарактеризовал как «одно из самых умно сформулированных посланий, дошедших до нас». Оно было предназначено для передачи «народу России через Советский съезд» и гласило следующее: «Как не могу я воспользоваться заседанием съезда Советов, чтобы не выразить свое искреннее сочувствие, которое народ Соединенных Штатов испытывает к русскому народу в этот момент, когда немецкая власть была вынуждена прервать и повернуть вспять всю борьбу за свободу и заменить волю Германии желаниями русского народа? Хотя правительство Соединенных Штатов, к сожалению, сейчас не в состоянии оказать прямую и эффективную помощь, которую оно желало бы оказать, я прошу заверить народ России через съезд Советов, что оно поможет России обеспечить свой полный суверенитет и независимость в ее собственных делах и полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного мира. Всем сердцем народ Соединенных Штатов на стороне народа России в его попытке навсегда освободиться от автократического правительства и стать хозяевами своей собственной жизни. Вудро Вильсон».

Нам неизвестно, сколько из вышесказанного было собственным проектом президента, а сколько – Буллита. Президент позвонил исполняющему обязанности госсекретаря Полку 9 марта и зачитал ему проект послания по телефону. Из него следовало, что немецкая мощь была направлена на то, чтобы прервать и повернуть вспять всю революцию, подразумевая таким образом американское сочувствие революции и возмущение усилиями Германии по ее свержению. Полк предложил заменить термин «революция» фразой «борьба за свободу», и президент согласился с этим изменением.

Сообщение было отослано в Государственный департамент в тот же день для дальнейшей передачи. Его сразу же отправили Саммерсу в Москву. Саммерс вручил его Робинсу, а тот – лично Ленину 12-го числа. Таким образом, этот документ был доступен ко времени открытия съезда (то есть 14 марта).

Его формулировки интересны с точки зрения отражений взгляда Вильсона на российскую проблему. Как и другие заявления президента, оно приписывало немецкой дипломатии по отношению к новому Советскому государству радикальные идеологические мотивы, а именно прекращение и поворот вспять всей «борьбы за свободу», в которой, как предполагалось, должен был участвовать русский народ (тезис, практически отсутствующий в немецком сознании). Цель Германии в то время заключалась в том, чтобы обезопасить себя от любого возобновления военных действий с российской стороны и получить доступ к зерну и другому сырью на территории Украины. Эти мотивы были настолько главенствующими, что делали любые другие мысли решительно второстепенными. Более того, президент продолжал изображать русскую революцию (даже в марте 1918 г.) как борьбу русского народа за освобождение от самодержавного правительства. Он, по-видимому, не был склонен проводить какую-либо четкую грань между советским режимом и русским народом. То ли по убеждению, то ли по соображениям политической целесообразности президент продолжал апеллировать к предполагаемой общности целей правительства Соединенных Штатов и политической власти, господствующей в России.

Сегодня ясно, что такой подход вряд ли мог вызвать восторженный отклик в России. Конечно, четыре года спустя московские «Известия» благожелательно отнесутся к этому, как к доказательству утверждения, что «после Октябрьской революции американское правительство было единственным из союзных правительств, которое немедленно не предприняло никаких враждебных действий по отношению к Советской России» («Известия» от 19 сентября 1922 г.). Но это уже было другое время. А тогда, в марте 1918 года, советские лидеры все еще испытывали неизведанное удовольствие безнаказанно оскорблять капиталистические державы по любому поводу. Кроме того, они хорошо понимали, что добрые слова Вильсона не отражали идеи признания их власти правительством Соединенных Штатов. Таким образом, послание президента вызвало у большевиков характерное желание продемонстрировать, что их идеологические убеждения не настолько легкомысленны, чтобы их можно убаюкать и заставить отказаться от них сладкими фразами из другого лагеря. Что же касается настоящих российских либералов, то теперь они находились в яростной оппозиции к советской власти. Их могло раздражать только то, что президент Соединенных Штатов обращается к делегатам съезда Советов, которых они сами привыкли считать смертельными врагами истинной демократии. Реакция съезда на послание Вильсона вполне отразила эти реалии. Оно было зачитано конгрессу 15 марта председателем Свердловым, а затем предложена ответная резолюция (текст которой был заранее подготовлен в ЦИКе). Эта резолюция, принятая путем аккламации[106], гласила:

«Съезд выражает свою признательность американскому народу, и в первую очередь трудящимся и эксплуатируемым классам Соединенных Штатов Северной Америки, за высказывание президента Вильсона через съезд Советов, сочувствие русскому народу в эти дни, когда советское общество и Республика Россия переживают тяжелые испытания.

Российская Социалистическая Советская Федеративная Республика[107] пользуется этим посланием президента Вильсона, чтобы выразить всем народам, гибнущим и страдающим от ужасов империалистической войны, свое горячее сочувствие и твердую уверенность в том, что недалеко то счастливое время, когда трудящиеся массы всех буржуазных стран сбросят иго капитализма и установят социалистический строй общества, который один способен обеспечить прочный и справедливый мир, а также культурное и материальное благополучие всех народов».

Эта реакция, игнорирующая президента и правительство Соединенных Штатов (точно так же, как и Вильсон игнорировал советское правительство), адресованная народам воюющих стран, обещающая – и приветствующая в том числе – скорейшее свержение того, что, подразумевалось под правительством Соединенных Штатов, должна была восприниматься по меньшей мере оскорбительной (так оно и случилось). Говорят, что Зиновьев заявил в публичной речи после своего возвращения в Петроград после съезда, что «мы дали пощечину президенту Соединенных Штатов».

Трудно определить, как этот ответ подействовал на официальный Вашингтон. Гриппующий в Нью-Йорке Хаус, похоже, не оставил никаких записей о своей реакции; Вильсон также хранил молчание: его записи не проливают света на чувства. Оскорбительный подтекст советского ответа вряд ли мог ускользнуть от него, как и частично от американской прессы. «Нью-Йорк таймс», которая до этого горячо поддерживала политику Вильсона, направленную на демонстрацию сочувствия русскому народу, была сильно шокирована, причем до такой степени, что окончательно оставила надежду на какое-либо соглашение с большевиками. С людьми в их состоянии, заключалось в статье, «…никакое обсуждение невозможно. Ими придется полностью пренебречь… От них не следует ждать никакой помощи не потому, что они, возможно, не желают спасаться от немецких копыт, а потому, что все их меры принимаются с верой в то, что всеобщая революция должна быть на первом месте. Россию следует спасать без них; и вопреки им» («Нью-Йорк таймс» от 17 марта 1918 г.).

Таким образом, «обмен любезностями» со съездом, задуманный Хаусом (если только не самим президентом) как средство предостережения японцев от интервенции, в конечном итоге укрепил у самих американцев ощущение того, что рано или поздно какое-то вмешательство так или иначе потребуется. Текст послания президента был направлен как Саммерсу в Москву, так и Фрэнсису в Вологду. Фрэнсис получил его 12 марта, через два дня после отъезда Робинса в Москву. Он счел его хорошо сформулированным и своевременным. Заметив, однако, что в заявлении президента отмечена несостоятельность оказания эффективной помощи России, Фрэнсис, по-видимому, вспомнил, что не смог донести до Вашингтона суть вопросов Троцкого к Робинсу. Поэтому он сразу же отправил телеграмму с кратким изложением советского документа от 5 марта (он все еще не передал дословный текст) и поинтересовался, считает ли Госдепартамент послание президента адекватным ответом на вопросы Троцкого. Это сообщение было получено в Вашингтоне только 15 марта, когда обсуждения на съезде Советов в Москве подходили к концу.

Прибыв в Москву, Робинс, как мы помним, все еще находился под впечатлением того, что вопросы Троцкого тщательно обдумывались в Вашингтоне. В день открытия съезда он пил чай вместе с Лениным и его сестрой. Робинс застал его готовящимся внести резолюцию о ратификации. На вопрос, что он, Робинс, слышал от своего правительства, тот ответил: «Ничего». На что Ленин ответил: «И не услышите. Ни американское правительство, ни какое-либо из союзных правительств не будут сотрудничать, даже против немцев, с рабоче-крестьянским революционным правительством России». «Я лишь улыбнулся, – добавил Робинс, – и сказал, что думаю совсем иначе».

Со слов Робинса, Ленин сказал ему, что Локкарт тоже не получил ответа, но это было не совсем корректно. Локкарт тогда все еще находился в Петрограде (он добрался до Москвы уже после окончания съезда). В ходе серии обменов мнениями между Локкартом и его правительством в дни, последовавшие после 5 марта, ему было совершенно ясно, что британское правительство не только не поняло логики предупреждений против японской интервенции, но и что его заявления в этом направлении вызывали раздражение и неодобрение в Лондоне. Эти свидетельства были подкреплены завуалированными намеками его жены в Англии на то, что попытки Локкарта повлиять на британскую политику не идут на пользу его карьере. Несмотря на это, он тоже продолжал лелеять надежду, что на вопросы, заданные Робинсу Троцким, будет получен положительный ответ. Как сообщал Тредвелл 15 марта, «…вся ситуация сейчас зависит от вопроса, который я попросил капитана Принса телеграфировать мне 10 дней назад, когда мы обнаружили, что наше сообщение правительству до него не дошло». Продолжая возлагать надежды на ответы на вопросы Троцкого, Локкарт, как и Робинс, переоценивал советский интерес к возможности помощи союзников и недооценивал советскую заинтересованность в усилении японской интервенции, что было главной причиной внимания, которое он получал от советских властей.

Съезд Советов был созван 14 марта, и после двухдневных дебатов Ленин выступил с длинным докладом, повторив свои аргументы в пользу ратификации, выдвинутые им на съезде партии, проведя параллель с Тильзитским договором, навязанным Пруссии Наполеоном, не осуждая позорность и слабость позиции России, но обещая скорейшее облегчение и в конечном итоге триумф через распространение революции на другие страны. Разрешив другим ораторам провести промежуточные прения, он выступил с окончательным словом и призывал о поддержке, прежде чем поставить на голосование резолюцию о ратификации.

Впоследствии Робинс представил сенаторам Соединенных Штатов своего рода драматический отчет о моменте, предшествовавшем заключительной речи Ленина. Примерно за час до полуночи на второй вечер съезда Ленин устало сидел у трибуны, я находился неподалеку, и он сделал мне знак рукой. «Что вы слышали от своего правительства?» Я ответил: «Ничего. А что вы слышали от Локкарта?» Он тоже сказал: «Ничего… Сейчас я выйду на трибуну, и мир будет ратифицирован». Его речь длилась около часа и двадцати с лишним минут. В ней Ленин обрисовал экономическую и военную ситуацию и подчеркнул абсолютную необходимость для русского крестьянина и рабочего после трех лет экономического разорения и войны иметь средства, даже путем заключения позорного мира, но ради переустройства жизни в России и защиты революции, ратификации мирного соглашения (двумя с половиной голосами против).

В этих словах, конечно, содержалось предположение, что, если бы Робинс смог в тот момент сказать Ленину, что его правительство благосклонно ответило на вопросы Троцкого, договор мог бы никогда не быть подписан и ратифицирован. Робинс, несомненно, был искренен в своей вере в то, что это так, но, должно быть, покинул ступеньки трибуны, испытывая разочарование из-за необъяснимого молчания своего правительства.

На самом деле, как мы видели, ничто в доступных записях никоим образом не подтверждает такое предположение. Казалось бы, все известные свидетельства это опровергают. Но впоследствии оно подтвердилось многими, кто был склонен приписывать ответственность только правительству Соединенных Штатов за плачевное состояние отношений между двумя правительствами. Это стало еще одним камнем преткновения в структуре веры в то, что правительство Соединенных Штатов, поддавшись страху и предубеждениям американских капиталистов, отвергло руку дружбы, протянутую советскими лидерами в дни Брест-Литовского кризиса, и, таким образом, напрасно отдалило их друг от друга в первые дни их власти, когда они отчаянно нуждались в сочувствии и поддержке. Следует добавить, что в тот же день Государственный департамент наконец получил послание Фрэнсиса от 12 марта, в котором впервые было дано некоторое реальное представление о характере вопросов Троцкого и спрашивалось, требуют ли они какого-либо ответа помимо послания президента.

19 марта, через четыре дня после ратификации договора, Вашингтон направил свой ответ: Департамент считает послание президента к российскому народу… адекватным. К тому времени, когда это сообщение было расшифровано в Вологде и передано Робинсу в Москву, жизнь пошла своим чередом. Россия вышла из войны. В российской столице началась новая эра. И снова, как это часто бывало в ходе этих стремительно развивающихся событий, Вашингтон – обеспокоенный, нерешительный и плохо информированный – неохотно обратился к прошлому.

Посол Соединенных Штатов Америки в России Дэвид Фрэнсис

Американское посольство. Петроград, 1917–1919 гг.

Уильям Бойс Томпсон поддерживает кампанию открытости. В Зимнем дворце. Сидят: Томпсон, Лазаров, Екатерина Брешко-Брешковская, стоят: Николай Чайковский, Фредерик Корс, Виктор Соскис (секретарь Керенского) и Рэймонд Робинс. Август 1917 г.

Рэймонд Робинс

Джон Рид

Эдгар Сиссон

Борис Александрович Бахметьев, посол в США при Временном правительстве. Июль 1917 г.

Адмирал Остин М. Найт

Генерал Дмитрий Леонидович Хорват

Примечания

1

Сэмюэл Гомперс (1850–1924) – один из ключевых лидеров американского профсоюза, основавший Американскую федерацию труда (АФТ). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Уильям Инглиш Уоллинг (1877–1936) – американский реформатор рабочего движения и социалистический республиканец. Некоторое время Уоллинг был членом Социалистической партии Америки.

3

Келлог Фрэнк Биллингс (1856–1937) – американский государственный деятель, юрист и дипломат, лауреат Нобелевской премии мира 1929 г.

4

Джеймс Дункан (1857–1928) – шотландско-американский профсоюзный деятель, влиятельный член американского рабочего движения.

5

Борис Александрович Бахметьев (1880–1951) – российский и американский ученый, политический и общественный деятель, посол России в США (1917–1922), принимал активное участие в разработке проектов документов для Парижской мирной конференции.

6

Эдвард Мандел Хаус (1858–1938) – американский политик, дипломат, советник президента Вудро Вильсона, получил известность благодаря необычно значительному влиянию на президента Вильсона и на действия США в Первой мировой войне.

7

Томас Эндрю Бейли (1902–1983) – американский историк, специалист по внешней политике США, знаток истории российско-американских отношений.

8

Русско-американский договор о торговле и навигации 1832 г. (англ. U.S.-Russian Treaty of Navigation and Commerce или Trade Treaty of 1832) – договор, подписанный Россией и США 6 (18) декабря 1832 г. в Санкт-Петербурге. Был заключен на срок до 1 января 1839 г. с последующим продлением. Договор предусматривал общие двусторонние торговые права и условия наибольшего благоприятствования.

9

Жозеф Нуланс (1864–1944) – французский политик и дипломат, в 1917–1920 гг. – посол Франции в России, активно сотрудничал с белогвардейцами с целью подрыва большевистского режима.

10

Владимир Александрович Сухомлинов (1848–1926) – русский генерал от кавалерии, военный министр, генерал-адъютант, считался главным виновником плохого снабжения русской армии, обвинялся в измене. Арестован 1 марта 1917 г., амнистирован 1 мая 1918-го.

11

Уильям Вурхис Джадсон (1865–1923) – американский военный инженер, бригадный генерал, военный советник в миссии Рута при Временном правительстве.

12

Джордж Эдвард Крил (1876–1953) – американский журналист-расследователь, писатель, политик и государственный деятель, глава Комитета Соединенных Штатов по общественной информации.

13

Артур Баллард (Шугар Хилл) – профессиональный американский контрразведчик, во время революции в России 1917 г. работал «под крышей» американского Комитета по общественной информации.

14

Эдгар Грант Сиссон (1875–1948) – видный американский журналист, сопредседатель Комитета общественной информации США (1917–1919), генеральный директор иностранной секции этого же комитета в России (1917–1918), по существу выполнял роль разведчика, добывавшего документы из текущих архивов Смольного.

15

Уильям Бойс Томпсон (1869–1930) – американский промышленник, политический деятель, в 1917 г. – руководитель Американской миссии Красного Креста.

16

Рэймонд Робинс (1873–1954) – официальный заместитель Томпсона, сотрудник разведывательного отдела армии Соединенных Штатов, активно препятствовал выходу России из войны с Германией.

17

Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская (1844–1934) – деятельница русского революционного движения, народница, одна из основательниц и лидеров партии социалистов-революционеров.

18

Чарльз Эдвард Мерриам (1874–1953) – американский политолог, основатель чикагской школы политологии.

19

Михаил Артемьевич Муравьев (1880–1918) – офицер Русской императорской армии, революционер (левый эсер), командир отрядов Красной гвардии, политический авантюрист, предложивший свои услуги советскому правительству после Октябрьской революции.

20

Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) – французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трех режимах начиная с Директории и кончая правительством Луи Филиппа, известный мастер политической интриги.

21

Марушевский Владимир Владимирович (1874–1951) – офицер Русской армии, создатель регулярных русских Вооруженных сил Северной области, был арестован 20 ноября 1917 г. по постановлению СНК по обвинению в переговорах, направленных против советской власти. 1 декабря 1917 г. был освобожден под честное слово и вскоре бежал в Финляндию.

22

Маниковский Алексей Алексеевич (1865–1920) – генерал от артиллерии (1916), временно управляющий военным министерством Временного правительства (1917), начальник Артиллерийского управления и Управления снабжения Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА).

23

Эдуард фон Гоффмайстер (1852–1920) – германский военный деятель, генерал-лейтенант, в ноябре 1917 г. принимал участие в переговорах о прекращении огня.

24

Гофман Макс (1869–1927) – германский военный деятель, генерал-майор, с сентября 1916 г. – командующий германскими войсками на Восточном фронте, с декабря 1917 г. по февраль 1918 г. фактический глава германской делегации во время мирных переговоров в Брест-Литовске.

25

Саймонс Джордж Альберт (1874–1952) – религиозный деятель русского зарубежья, основатель «Первого методистского епископального общества» в Санкт-Петербурге, после революции переехал в г. Ригу, где принимал активное участие в работе с русскими эмигрантами.

26

Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф (1865–1937) – германский военный и политик, в Первую мировую войну – первый генерал-квартирмейстер и заместитель Гинденбурга.

27

Таскер Говард Блисс (1853–1930) – генерал армии, начальник штаба армии США во время Первой мировой войны (сентябрь 1917 – май 1918 г.), дипломат, участник мирных переговоров.

28

Рихард фон Кюльман (1873–1948) – немецкий дипломат и промышленник, статс-секретарь (министр) иностранных дел Германской империи (август 1917 – июль 1918 г.), руководитель германской делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске.

29

«Письмо Лэнсдауна» призывало Великобританию к переговорам о мире с Германией во время Первой мировой войны; написано Генри Петти-Фицморисом, 5-м маркизом Лэнсдауном, бывшим министром иностранных дел и военным министром, впоследствии подвергшимся жесткой критике.

30

Гордон Ашинклосс (1886–1943) – американский юрист, зять полковника Хауса и его секретарь на Парижских мирных конференциях (1918, 1919 гг.), секретарь американской военной миссии в Англии и Франции (ноябрь 1917 г.).

31

Альфред Уильям Фортескью Нокс (1870–1964) – британский генерал-майор, военный атташе Великобритании в России в годы Первой мировой войны, глава британской миссии на Востоке России во время Гражданской войны.

32

Томаш Гарриг Масарик (1850–1937) – чехословацкий государственный и политический деятель; социолог и философ, один из лидеров движения за независимость Чехословакии, первый президент Чехословацкой республики.

33

Сэмюэл Нортруп Харпер (1882–1943) – выдающийся американский историк и славист.

34

Альфред Милнер (1854–1925) – британский государственный деятель и колониальный администратор, сыгравший важную роль в формировании британской внешней и внутренней политики в период с середины 1890-х по начало 1920-х гг. С декабря 1916 по ноябрь 1918 г. он был одним из самых важных членов военного кабинета премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа.

35

Жорж Антуан-Мари Табуи (1867–1958) – французский военачальник, дивизионный генерал (с 1918 г.), с конца декабря 1917 г. – комиссар Французской Республики при Генеральном секретариате Центральной рады Украины.

36

Лионель Чарльз Денстервиль (1865–1946) – британский военачальник, генерал-майор.

37

Джуда Леон Магнес (1877–1948) – выдающийся раввин-реформатор в Соединенных Штатах и Подмандатной Палестине, лидер пацифистского движения периода Первой мировой войны.

38

Эллен Андерсон Голсон Глазгоу (1873–1945) – американская писательница-романист, обладательница Пулитцеровской премии, значимая фигура американской литературы.

39

Чарльз Джозеф Вопицка (1857–1935) – американский дипломат чешского происхождения, занимавший пост посла Соединенных Штатов в Болгарии, Румынии и Сербии.

40

Аллен Уордвелл (1873–1953) – американский юрист и эксперт по банковскому праву, вице-президент американо-российской торговой палаты в 1929 г. и именной партнер Davis Polk & Wardwell.

41

Макс Альбертович Верблюнский (1895–1938) – советский военный деятель, военврач 1-го ранга.

42

Георгий Иванович Благонравов (1896–1938) – русский революционер, советский государственный деятель, комиссар государственной безопасности 1-го ранга (1936).

43

Адольф Абрамович Иоффе (1883–1927) – участник революционного движения в России, советский дипломат и партийный деятель.

44

Оттокар Чернин (1872–1932) – австро-венгерский дипломат и государственный деятель, в 1917–1918 гг. возглавлял австро-венгерские делегации на переговорах о заключении сепаратных мирных договоров.

45

Артур Рэнс (1884–1967) – английский журналист, писатель, разведчик, агент Ми-5.

46

Петр Иванович (Петерис Янович) Стучка (1865–1932) – писатель, юрист, политический деятель Латвии и Советского Союза, один из организаторов Компартии Латвии, глава первого советского правительства Латвийской ССР.

47

Франклин К. Лейн (1864–1921) – американский юрист и политик, министр внутренних дел Соединенных Штатов (1913–1920).

48

Эрнест Бэтсон Прайс (1890–1973) – американский дипломат, профессор университета, военный офицер и бизнесмен, один из ведущих американских специалистов по китайской культуре и политике периода 1920-1950-х гг.

49

Николай Львович Гондатти (1860–1946) – русский государственный деятель, исследователь Северной и Северо-Восточной Сибири.

50

Джон Кеннет Колдуэлл (1881–1982) – американский дипломат, занимавший пост министра-резидента и генерального консула во многих странах.

51

Остин Мелвин Найт (16 декабря 1854 – 26 февраля 1927) – адмирал Военно-морского флота Соединенных Штатов, главнокомандующий Азиатским флотом с 1917 по 1918 г.

52

Туан Ци-цзюй (1865–1936) – китайский генерал и политический деятель, занимал пост военного министра (1912–1914) и несколько раз премьер-министра в период с 1912 по 1918 г.

53

Жак Садуль (1881–1956) – французский офицер, деятель международного коммунистического движения.

54

ЦИК принял декрет о роспуске Учредительного собрания. Так исчезла последняя великая иллюзия союзников, на которую они. продолжали возлагать все свои надежды (фр.).

55

Альбер Тома (1878–1932) – французский министр-социалист, основатель и председатель Международной организации труда, историк, почетный гражданин Москвы.

56

Создано 30 октября, опубликовано 13 ноября 1917 г.

57

Эдуард Халлетт Карр (1892–1982) – британский историк, политолог, дипломат, журналист и исследователь международных отношений, противник эмпиризма в историографии.

58

Марк Вениаминович Вишняк (1883–1976) – русский юрист, публицист, член партии социалистов-революционеров с 1905 г., в эмиграции – деятель культуры русского зарубежья.

59

Виктор Михайлович Чернов (1873–1952) – русский политический деятель, мыслитель и революционер, один из основателей партии социалистов-революционеров и ее основной теоретик.

60

Созданы 24 или 25 (11 или 12) декабря 1917 г., опубликованы: Правда. 1917. № 213. 26 (13) декабря.

61

Гарольд Уильямс (1876–1928) – британский лингвист, журналист, разведчик, известный полиглот. Несмотря на свои прошлые пацифистские взгляды и личное знакомство с руководителями большевиков, активно поддерживал интервенцию Антанты против революции.

62

Андрей Иванович Шингарев (1869–1918) – русский земский, общественный, политический и государственный деятель, специалист в области государственного хозяйства и бюджета от либеральной общественности, врач общей практики, публицист.

63

Федор Федорович Кокошкин (1871–1918) – русский правовед и политический деятель, один из основоположников конституционного права России и Партии народной свободы (кадетов).

64

Томас Джозеф Муни (1882–1942) – деятель рабочего и профсоюзного движения США, арестованный по провокационному обвинению в организации взрыва бомбы во время милитаристского парада в Сан-Франциско 22 июля 1916 г.

65

Александр Беркман (1870–1936) – русский и американский публицист, редактор, антивоенный активист, одна из крупнейших фигур интернационального анархического движения.

66

Борис Исаевич Рейнштейн (Дэвидсон) (1866–1947) – политический деятель США, социалист. В июле 1917 г. приехал в Россию в качестве переводчика миссии Американского Красного Креста. По другим данным, был нелегально направлен своей партией в Стокгольм для участия в Социалистической конференции, но в ходе ее работы примкнул к большевикам и выехал в Россию.

67

Альберт Рис Уильямс (1883–1962) – американский публицист и журналист, автор книги «Путешествие в революцию. Россия в огне Гражданской войны. 1917–1918».

68

Томас Уильям Ламонт (1870–1948) – крупный американский банкир.

69

Уильям Джордж Иден Уайзман, 10-й баронет (1885–1962) – агент британской разведки и банкир, генеральный партнер американского инвестиционного банка Kuhn, Loeb & Co. (1929–1960).

70

Робер Гамильтон Брюс Локкарт (1887–1970) – британский дипломат, тайный агент, журналист, писатель, в 1918 г. – глава специальной британской миссии при советском правительстве.

71

Беспрецедентно, неслыханно! (нем.)

72

Георг Фридрих Карл фон Гертлинг (1843–1919) – немецкий философ и государственный деятель, рейхсканцлер Германии в период брестских переговоров, подписал с Россией Брестский мир.

73

В июле 1918 г. министерство военно-морского флота переехало из здания Государственного, военного и военно-морского флота в новое помещение, и все бюро и офисы Государственного департамента были объединены в этом здании во второй половине того же года.

74

Максим Максимович Литвинов (1876–1951) – советский революционер, дипломат и государственный деятель, народный комиссар по иностранным делам СССР (1930–1939).

75

Сесил Джон Родс (1853–1902) – южноафриканский политик и предприниматель, организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке, по мнению некоторых социологов – «архитектор апартеида».

76

Офис временного поверенного в делах (фр.).

77

Роберт Лэтем Оуэн-младший (1856–1947) – сенатор Соединенных Штатов от штата Оклахома (1907–1925).

78

Поскольку большевики требовали предоставления верительных грамот, а следовательно, и официального признания Советской России, на что дипломаты не могли пойти, 27 февраля 1918 г. Фрэнсис вместе с сотрудниками посольства, а также японской, китайской, сиамской и бразильской миссий эвакуировались в Вологду.

79

Сергей Семенович Зорин (Гумберг) (1890–1937) – активный член Социалистической партии Америки, вернулся в Россию в марте 1917 г. вместе с Троцким, первый секретарь Петроградского горкома партии (1919–1921).

80

Устинов Михаил Михайлович (1861–1942) – генеральный консул в Нью-Йорке с 1912 г. После Октябрьской революции американские власти продолжали считать Устинова официальным российским представителем до 1925 г., не признав назначение наркомом иностранных дел РСФСР Г.В. Чичериным в 1918 г. консулом в Нью-Йорк американского журналиста Дж. Рида.

81

Луиза Брайант (1885–1936) – американская писательница, журналистка, супруга Джона Рида.

82

Арно Дош-Флеро (1879–1951) – американский журналист; после 1917 г. остался в Европе в качестве иностранного корреспондента.

83

Роджер Калвер Тредвелл (1885–1961) – американский дипломат. Привлек международное внимание, когда был арестован в Ташкенте в октябре 1918 г.

84

Джон Маклин (1879–1923) – шотландский учитель и революционер (марксист, синдикалист и сторонник независимости Шотландии), одна из ключевых фигур так называемой эпохи «Красного Клайсайда», представитель Советской России в Шотландии.

85

Строчка из пьесы «Гамлет», в переносном значении – неискреннее переигрывание.

86

Павел Евгеньевич Лазимир (1891–1920) – российский революционер-эсер, советский военный деятель, член коллегии Наркомата по военным делам.

87

Джон Маккрей (1872–1918) – канадский поэт, врач, писатель, художник и солдат во время Первой мировой войны. Скончался от пневмонии.

88

Джон Маккрей. В полях Фландрии. Пер. Надежды Радченко.

89

Игра слов: Berne (Берн) и burn (жечь).

90

Комитет революционной обороны Петрограда – чрезвычайный орган, действовавший при Петросовете и правительстве большевиков в период с 21 февраля по март 1918 г. (председатель комитета – Г.Е. Зиновьев), был упразднен после достижения мирного соглашения в Брест-Литовске.

91

Джозеф Кларк Гроу (1880–1965) – американский карьерный дипломат и сотрудник дипломатической службы, в 1917–1919 гг. – начальник отдела Госдепартамента по делам Западной Европы.

92

Роберт Уитни Имбри (1883–1924) – сотрудник консульской службы Соединенных Штатов, в течение пяти месяцев 1918 г. (апрель-август) по указанию Фрэнсиса оставался основным (а иногда единственным) американским представителем в городе.

93

The American Historical Review – старейший исторический научный журнал США, официальное издание Американской исторической ассоциации.

94

Арчибальд Кэри Кулидж (1866–1928) – основатель академического славяноведения в США, один из первых американских специалистов по истории России, директор Гарвардской библиотеки (1911–1928).

95

McClure's Magazine (1893–1929) – американское иллюстрированное ежемесячное периодическое издание, популярное на рубеже XX в. Журналу приписывают, что он положил начало традиций грязной журналистики.

96

Тэраут и Масатакэ (1852–1919) – японский военачальник и государственный деятель, премьер-министр Японии (1916–1918), проводил агрессивную внешнюю политику, активно поддерживал Белое движение.

97

Фэн Гочжан (1859–1919) – китайский военный и государственный деятель, и. о. президента Китайской Республики (1917–1918).

98

War Industries Board – правительственное агентство Соединенных Штатов, созданное в 1917 г. для координации закупок военных товаров между военным и военно-морским министерствами.

99

Уильям Кристиан Буллит (1891–1967) – государственный и политический деятель США, первый посол США в СССР после его признания в 1933 г.

100

Опубликовано 21 (8) февраля 1918 г.

101

Фрэнсис Освальд Линдли (в других источниках – Линдлей) (1872–1950) – британский дипломат, поверенный в делах Великобритании в России в 1918–1919 гг., принимал активное участие в осуществлении антибольшевистского переворота, организации интервенции и управлении независимой от большевиков Северной области.

102

Лонгена Ромей (1865–1944) – военный атташе, глава военной миссии Италии в России во время Первой мировой войны.

103

Анри Альбер Ниссель (1866–1955) – глава военной миссии Франции при Временном правительстве, затем при советской власти (1917–1918).

104

Линкольн Росс Колкорд (1883–1947) – американский журналист, писал для ряда американских газет и журналов начиная с 1908 г. и на протяжении всего президентства Вудро Вильсона (1913–1921).

105

Норман Хэпгуд (1868–1937) – американский писатель, журналист, редактор и критик, американский посланник в Дании, президент Ассоциации лиги свободных наций, помогал продвинуть повестку дня президента Вильсона, добивающегося создания такого органа на Парижской мирной конференции 1919 г.

106

Аккламация – упрощенный порядок принятия или отклонения какого-либо решения на основе реакции участников, выражаемой в виде аплодисментов, восклицаний, реплик и прочего непосредственного изъявления своего мнения.

107

До принятия конституции 19 июля 1918 г. единого названия Российского государства не существовало, с 19 июля 1918 г. официально именовалось Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика (упоминания этого названия встречаются с февраля 1918 г.).

Content

Джордж Кеннан
Россия выходит из войны. Советско-американские отношения, 1917-1918

Предисловие

Пролог

Глава 1. Непосредственный исторический фон

Глава 2. Главные персоналии событий

Глава 3. Первые реакции

Глава 4. Советский подход к перемирию

Глава 5. Первые проблемы контактов с советскими властями

Глава 6.Переговоры союзников в Париже

Глава 7. Вильсон и цели войны

Глава 8. Госсекретарь Лансинг и проблема признания

Глава 9. Проблема антибольшевистской России

Глава 10. Дело Калпашникова

Глава 11. Первый Брест-Литовский кризис

Глава 12. Четырнадцать пунктов

Глава 13. Сибирь. Предыстория

Глава 14.Сибирь. Первые перемены

Глава 15. Япония просит свободы

Глава 16. Инцидент с Диаманди

Глава 17. Учредительное собрание

Глава 18. Брест-Литовск и Американцы

Глава 19. Вашингтон и «проблема контактов»

Глава 20. Осложнения в Петрограде

Глава 21. Петроградский разрыв

Глава 22.Документы Сиссона

Глава 23.Сибирь и окончание Брест-Литовского кризиса

Глава 24. Робинс и ратификация мирного договора

Примечания