Людмила Доброва

«Орфей спускается в ад…» Листы скорби художника Доброва

© Добров Г.М., наследники, 2020

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2020

* * *

Часть первая

Художник о своих работах, сделанных в психиатрических больницах Омска, Костромы, Калининграда, Благовещенска, Биробиджана, Магадана и Камышина

Пролог

(подготовлено в 2003 году для неосуществлённого тогда проекта издания книги)

Это – поразительная книга.

Небольшая по объёму, написанная предельно просто, в скупом жанре хроник, сопровождающих такие же бесхитростные рисунки-хроники, – она оставляет ощущение чего-то громадного, какого-то исключительно важного события, касающегося не только культурной жизни страны, но её духовной жизни в целом.

«Орфей спускается в ад…» – вот, наверное, самая краткая аннотация к новой книге художника Геннадия Доброва, к новой серии рисунков-«памяток», сделанных им за последние 2 года в психлечебницах России.

Издание задумывалось как специальное, рассчитанное на подготовленную аудиторию, что-то вроде «информации к размышлению» для медиков и студентов-психиатров. Однако книги живут своей собственной жизнью и сами выбирают себе читателя.

Кто бы ни открыл эту книгу (врач или собрат-художник, человек военный или человек деревенский, обыватель или интеллектуал) – тот обязательно найдёт в ней что-то важное для себя и закроет эти страницы уже немного другим, чуть более человечным, совестливым, мудрым.

Безусловно, Добров далеко не первый в этой «экстремальной» теме. Нет и не было, наверное, ни одного крупного художника, не размышлявшего о трагедии безумия. Босх, Брейгель, Гойя, Ван-Гог… – вот лишь несколько самых ярких имён.

Дураки на средневековых полотнах, злые, уродливые, жалкие; безумцы в немецкой, французской, испанской живописи; «сон разума» – вчера и сегодня…

Для простого человека душевная болезнь – наглухо заколоченная тёмная комната, куда лучше не заглядывать, ночной кошмар, лютейшая из казней.

Для художника – повод задать самые грозные вопросы самому себе, времени и Богу.

К этой серии Добров, по сути, готовился всю жизнь.

Здесь впечатления омского детства – самый первый, ещё мальчишеский замысел – и последний по времени проект; здесь качественно новый шаг на его необычном художническом пути.

Тихий уютный домик-мастерская на старинной московской улице, с заросшим садиком, большой грушей, осыпающей по осени плодами-дичками всё окрест, с целой командой котов и шумной лайкой Мартой… Эта почти идиллическая обитель, где всегда ждёт своего Мастера верная Маргарита, жена и первый помощник в трудах, незаменимая Люся, – всего лишь временный «порт приписки» автора книги.

Он всегда куда-то едет, или собирается, или уже возвращается, чтобы тотчас же начать обдумывать новую экспедицию. И что интересно: за годы нашего общения я ни разу не слышала, чтобы Добров что-то делал по заказу. Похоже, заказы он получает от самого Господа Бога.

Профессиональный журналист, я встречала Доброва на баррикадах Белого дома в радужном 91-м и в ощеренном 93-м; нас прибивало толпой к щитам бойцов оцепления; в тревожных коридорах осадного Парламента он «брал на карандаш» жанровые сценки, типажи, моменты, которые уже становились Историей.

Этот невеликий ростом, скромный человек, в своём неизменном бархатном берете так напоминающий рембрандтовских стариков, храбро нырял с блокнотом в руке в самую гущу людских водоворотов, где кипели страсти и зрели большие события.

Из Афганистана художник привёз ошеломившую москвичей серию работ, написанных под обстрелами, на улицах разорённых городов, в госпиталях и на дорогах; его «Афганские дневники» ещё ждут своего издателя.

Он прорывался в лагеря беженцев, когда оттуда бежали, кто и как мог, часами рисовал в заброшенных бараках концлагерей Второй мировой – и возвращался домой с ворохом рисунков и путевых записей.

Со своей толстовской бородкой, просто, почти бедно одетый, он шёл, как имеющий власть, туда, куда нет ходу и власть имущим, – и перед ним таинственно открывались все двери.

Безусловно, Добров – один из лучших рисовальщиков своего времени; в 1997 году он был выдвинут на Государственную премию; его работы выставлялись в самых престижных залах Москвы; авторитет художника непререкаем в им избранной сфере. Ещё шаг-другой – и он мог бы сделать блистательную карьеру «придворного» живописца, но это был бы кто угодно, только не Добров.

Он – как вибрирующая струна, настроенная кем-то раз и навсегда на одну щемящую ноту боли и страдания.

И что бы ни происходило вокруг, какие бы основы ни шатались, менялись ли правители, бушевали войны или мир сходил на землю – Добров писал какую-то свою громадную летопись скорби. И делал это в с е г д а.

Омск, Кострома, Калининград, Благовещенск, Биробиджан, Магадан, Камышин – «крутой маршрут» художника на этот раз, российские «дома скорби», провинциальные психушки…

Есть две непостижимые тайны, которые одинаково влекут и пугают: Смерть и Безумие; одинаково, потому что, в сущности, это – одна тайна.

В безумии, как в смерти, нет категории времени – здесь навсегда «31 мартобря». Это тот «Элизиум теней», который, кажется, существовал от века и всегда ставил перед человеком центральный вопрос: безумие – это область Бытия или уже Небытия? Или, что точнее и страшнее, область «Вне-Бытия»?

Где в этом сумеречном пространстве область Бытия, а где Небытия, где пролегает граница между ними, и главное: есть ли хоть малая надежда вернуть уже неживое к жизни? И это уже не что иное, как вопрос Воскресения.

Из палаты – в палату, из камеры – в камеру, из одного тюремного изолятора – в другой отправляется в эти «забытые селения» художник Добров, выслушивая в пути, как великий флорентиец, жуткие и пронзительные исповеди, вглядываясь в лица людей, словно заживо вписанных в Книгу Мёртвых.

В издании «Душевнобольные России» 50 рисунков – портреты, сценки будничной жизни, целая галерея характеров, судеб, диагнозов… Работал карандашом, быстро, плотно, в режиме «прифронтовой полосы» – и сразу набело, исключительно в стиле старой реалистической школы.

Вообще, по самой своей природе Добров – глубочайший реалист. Ему не надо «разваливать» форму, строить что-то новое, необычное в смысле цвета и формы. У него другая задача.

Для Доброва фантастичен сам мир, как он есть, особенно в его крайних точках: войны, безумия, преступления; в тех крайних состояниях человека, где есть постоянное ощущение тонкой грани между жизнью и смертью.

50 рисунков – 50 разговоров. Раз за разом попытка проникнуть в тайну катастрофы, внезапно, как молния, поражающей человека; раз за разом попытка отыскать уже в руинах личности отблеск разума, отблеск надежды.

Лаконичные записи-пояснения к портретам психобольных незаметно превращаются в новеллы-«крохотки», в туго, как пружина, сжатые коллизии каких-то ненаписанных романов.

Какие страсти жгут эти души!

Вот покинутый Ромео, вечно ждущий свою Фариду, а это – «узник чести», зверски отомстивший за давнее, ещё детское унижение; вот 40-летняя девочка-даун, тоскующая по «отцу-подлецу»; там – вечно влюблённые «супруги» из женской палаты хроников; правдоискатель-«ариец», навсегда запутавшийся в тюремных коридорах; девушка-якутка, грезящая о родном крае… Их истории болезни вмещаются в одно-два слова, оглушительные, как смертный приговор: «предан», «брошен», «обманут», «поруган», «изувечен», «почти убит».

На наших глазах происходит зарождение какого-то совершенно нового художественно-документального жанра. Идёт поиск – на стыке живописи, литературы, науки – нового языка, пытающегося говорить о том, что скрыто от глаз, заперто за семью печатями; языка, адекватного масштабу э т о й реальности.

Боль, страх, отчаяние, злоба, нежность… всё обнажено, доведено до крайнего градуса – и словно вдруг разом замерло в одной точке, где нет движения, нет времени; их место занимает «одна неподвижная идея», как у пушкинского Германна.

Словно дом, в котором вчера ещё горел свет, звучали живые голоса, слышался чей-то смех, а сегодня все ушли, всё погасло, и кто знает – вернутся ли туда люди? Как в неразгаданной истории больной Тамары, вечно сидящей на своём стуле, поджав ноги, плотно охватив голову, чтобы никого и ничего не видеть, и так – 56 лет…

По Доброву душевная болезнь – именно это странное промежуточное пространство ещё не смерти, но уже как бы и не области живого. Здесь – страшное напряжение неподвижности, оно-то и составляет главную муку страдальца.

…Человек живой, человек мёртвый; больной, изуродованный, опустившийся, обезумевший, уничтоженный мукой невыразимой боли. Боль в этих стенах – и в рисунках мастера – главная составляющая человека, главная его особенность и признак Живого. Там, где болит, – страна Живых.

Только Орфей, только Данте осмеливаются сойти в страну Мёртвых; только художнику дано искать человека там, где его уже, может быть, нет.

Самый страшный рисунок Доброва из новой серии – самый простой: дверь. Небольшая, кованая, схваченная множеством засовов и замков, как в сказке, к Кащею Бессмертному, – дверь в камеру самых опасных, неизлечимых, невозвратимых. Там никто не кричит, не буйствует, там тихо, но там – область Смерти, область «Вне-Бытия».

Живое, пусть в болезни, пусть нарушенное, способно к Преображению; даже мир Небытия готовится к Воскресению. Область «Вне-Бытия» в этом смысле совершенно безнадёжна, она не подлежит восстановлению.

Эти злодеи, маньяки, людоеды абсолютно хладнокровны. Спокойный шутливый ответ серийного убийцы на вопрос «Что за наколка на руке?» – «Ямочка на подбородке» – пострашней шекспировского «Макбета».

Все они, кто за этой дверью, как будто сложены из какой-то другой материи, словно до акта Творения, в отсутствии Творца. Здесь – область абсолютной «безблагодати», её, благодать, здесь можно только алкать, только пытаться украсть, присвоить, поглотить, как поглощает свои жертвы серийный насильник-людоед. Здесь – материал, место которого, как сказали бы в старину, в «геенне огненной».

Чтобы т а к пройти эти сумеречные пространства, нужны сила и бесстрашие нерядового человека: нужны сверхсила и сверхбесстрашие, свой особый метод.

Этот особый метод мастера очень прост, но не подлежит передаче и копированию. С этим можно только родиться. Метод Доброва – его способность к величайшему состраданию. Его путь – путь подвижника, научить этому нельзя, как нельзя научить святости.

Он оплакивает каждого из страны Мёртвых, он окликает каждого из страны Живых, в каждом прозревая обломки какого-то Великого Замысла, и в этом смысле каждая его работа – ещё и молитва.

Одиночество забытых, потерянных, отчаявшихся кончается в его портретах, в кратких новеллах-притчах – ведь мир наконец услышал их боль.

Шумят деревья, колышутся высокие травы, когда художник провожает в обшарпанный больничный морг несчастного, которого ещё вчера рисовал. Он провожает его один и печалится, а вместе с ним, кажется, печалится сама природа. Кто знает, что уходит сейчас с земли, что страдало и отмучилось, быть может, за всех живущих…

А над всем этим плачет Ангел – и, значит, всё ещё будет спасено.

Татьяна Никитина, сценарист, литератор, член Пушкинской комиссии ИМЛИ, член профкома московских драматургов.

Злые приказывающие голоса

| Омская психиатрическая больница, 2002 г. |

Таня Н. была весёлой чувствительной девушкой, когда её грубо изнасиловали, после чего у неё родился сын. «Без отца», – говорит Таня. Не знала, как она будет жить, боялась, что не хватит денег. И пошла работать штукатуром-верхолазом на стройку. Упала вместе с люлькой с большой высоты. Лежала долго в больницах с переломом позвоночника.

Выписавшись, снова пошла работать штукатуром. Но раскачавшаяся люлька прижала её руку к стене. «Была полная рукавица крови», – вспоминает Таня. Начальник испугался, накричал на Таню и не допускал её больше на работу.

Его громкий и злой голос с тех пор преследует Таню. Он приказывает, как поступать Тане, что ей делать и что говорить. Эти голоса не оставляют Таню в покое ни днём ни ночью. Она крестилась в церкви, пытаясь избавиться от их грубости, но ничего не помогает…

«Как болит голова, миленький Геннадий Михайлович. Я бы вам позировала без конца, но не могу. Пойду, полежу, вы уж не обижайтесь на меня», – так я начал рисовать свой первый рисунок в Омской психиатрической больнице.

Тоска по сыну-самоубийце

| Омская психиатрическая больница, 2002 г. |

Бесконечная тоска по сыну-самоубийце уже три года удерживает Людмилу Александровну, женщину из состоятельной семьи, в Омской психиатрической больнице. Целый день она говорит только о нём, целует его фотографию и плачет.

Он был нежным сыном и ласковым мужем. Но две женщины, мать и жена, решили «исправить» его характер. Им хотелось сделать из тихого и застенчивого юноши – человека мужественного, с крепким характером, с твёрдым суровым голосом. «Ты не принимай его к себе, – говорила мать снохе, – а я отправлю его к тебе обратно, когда он придёт ко мне жаловаться. Так мы воспитаем в нём твёрдость характера». – «Договорились», – согласилась жена.

Действительность ужаснула их обеих. Убедившись несколько раз в том, что он не нужен ни матери, ни жене, не видя иного выхода, молодой человек выбросился из окна 6-го этажа своего дома. «Умные» женщины долго в слезах смотрели сверху из окна на бездыханное тело, лежащее на бетонном козырьке подъезда, пока его не сняли пожарники.

Непримиримый борец с бытовым пьянством

| Омская психиатрическая больница, 2002 г. |

Таня Охлобыстина поехала в родную деревню, чтобы привезти своей семье мешок картошки из материнского огорода. Но увидела там страшную картину – мать и брат гнали самогон и беспрерывно пили. Таня просила их прекратить пьянство. «Не лезь не в своё дело», – отвечали они и только смеялись над ней.

Тогда она стала выливать опьяняющую жидкость на пол, разбивать и выбрасывать бутылки с самогоном, которые стояли по всей избе, готовые к продаже. Разъярённый брат со словами: «Какое твоё собачье дело до нашей жизни!» – поднял Таню и бросил её на мешок с картошкой, сломав ей руку.

Таня лежала без сознания. Брат вызвал из города машину психиатрической помощи, наговорил санитарам, что Таня сошла с ума, и отправил её в Омскую психбольницу.

Целый месяц никто не навещал Таню. Закончив рисунок, я вызвался помочь ей. Повёз записку её сыну. Долго мне никто не открывал дверь. Потом высунулась рука, взяла записку, и со словами «сами разберёмся» дверь снова захлопнулась. Но через неделю сын всё же приехал к Тане и привёз ей тапочки и зубную щётку.

Таня почти поправилась. Она была жизнерадостна и уверена в том, что она всё равно победит своих родственников в борьбе с бытовым пьянством.

Рассказ о первой и единственной любви

| Омская психиатрическая больница, 2002 г. |

Сначала была дружба с татарской девочкой Фаридой, потом они решили скрепить её своей кровью. Одновременно он резал ей вены бритвой, а она ему. Потом они смешали свою кровь, соединив раны на руках друг друга. Потом он играл в ансамбле, сочинял песни и посвящал их своей любимой Фариде:

Без тебя не повяжу я галстук

И бриться не стану.

Без тебя пойду неверным галсом

И врежусь в скалы без тебя.

А она, сидя всегда на первом ряду, не сводила глаз с любимого друга.

Потом умер его отец, благополучие семьи пошатнулось. Умерла мать. Фарида уехала из Омска, вышла замуж, и сейчас у неё уже двое сыновей.

А он… не может её забыть, своя жизнь кажется ему сном. Можно честно жить, а можно и по-другому. Не всё ли равно, если нет и не будет уже никогда рядом с ним его Фариды. Жизнь без Фариды потеряла смысл, пошла в разнос: пьянки, воровство в крупных размерах. Но все замечали, что это не было для него целью, что ему было как бы всё равно, где и с кем быть: в тюрьме ли, в Омской ли психиатрической больнице. Ушла любовь, а с ней и его жизнь, и его воля к жизни.

«Я поклялся на крови, что буду вечно любить её одну, и она поклялась. Кто знает, может быть, мы когда-нибудь ещё увидимся», – сказал он мне с грустной улыбкой.

Нераскаявшийся

(36 лет по тюрьмам и больницам за убийство совхозного бригадира – своего начальника)

| Омская психиатрическая больница, 2002 г. |

«Маска» – так называют соседи по палате Николая Е. «Человек-маска» – это выражение на лице появилось и «застыло» у больного с детства юноши в момент убийства им своего совхозного бригадира, который не ставил его на выгодные участки работы и тем самым оставлял его с меньшей зарплатой, чем получали его товарищи. Но бригадир так же, как и отец больного, знал, что он не справится с более серьёзной работой. Обиженный Николай сначала хотел застрелить бригадира из охотничьей двустволки отца. Но отец встал ночью, почуяв недоброе, отобрал у сына ружьё и разбил его об угол дома. Тогда Николай выследил бригадира, когда тот пошёл мыться в рубленую деревенскую баньку, зашёл туда к нему и четырьмя ударами топором по голове отомстил бригадиру за все свои обиды.

На суде в последнем слове Николай, ни в чём не раскаявшись, крикнул: «Смерть фашистам»; бригадир был немец по национальности.

Всю оставшуюся жизнь Николай провёл в тюрьмах и психбольницах. Когда я рисовал и слушал Николая в Омской психбольнице, то подумал, что и все мы тоже порой думаем о своих возможностях и способностях гораздо больше, чем они есть на самом деле.

Наставления отца

| Омская психиатрическая больница, 2002 г. |

Умные жизненные наставления можно давать даже из психбольницы. У сына рушится семья, но прислушаться к советам отца он не хочет. Наверное, находясь в психбольнице, отец не является для сына авторитетом.

Но у отца своя правда. Кадровый военный Станислав Иванович был, по его словам, вызван к начальству (а может, это был его сон или бред) и на самолёте переправлен в Германию, где ему было предложено убить несколько человек. Он сделал, что ему было приказано, а потом стал просить за это вознаграждение. «Ты что, серьёзно?» – «Конечно серьёзно!» Тогда его снова посадили на самолёт, привезли в Омск и поместили в психбольницу. Жена и сын выписали Станислава Ивановича из квартиры, разменяли комнаты и разъехались. Куда теперь идти – он не знает. В курилке Станислав Иванович ждёт, когда кто-нибудь оставит ему «бычок».

Жена говорит ему: «Ты стал лучше. Приехал из Германии совсем плохой. А почему всё начальство к тебе с таким почтением относится?» – «Потому, – говорит он ей, – что они не такие глупые, как ты». – «И что теперь делать?» – «Ничего не делать, – отвечает муж. – Живи и радуйся. Я выйду отсюда, тогда поговорю с тобой по-своему». – «Я тебя боюсь и никогда не возьму тебя к себе обратно, всю жизнь будешь тут сидеть».

Сын жалуется Станиславу Ивановичу на свою жену: «Не слушается. Гуляет с другими. Бросить не могу, люблю её. Что делать?» – «Ничего не делать, – отвечает отец. – Поспешил жениться – теперь не спеши разводиться. Надо терпеть, жить вместе. Говори ей больше ласковых слов. Мужчина любит глазами, а женщина ушами. Не уходи, сынок, от семьи. Жена – это судьба твоя. Принимай её такой, какая она есть. И люби такую, как она есть».

Зеркало Таниной мамы

| Костромская психиатрическая больница, 2002 г. |

Горе матери. Она ещё на что-то надеется, показывает дочери зеркало, обращается к её помутнённому разуму. Но здесь болезнь победила, и возвращение к здоровой жизни уже невозможно. Мать навещает Таню, никогда её не бросит. Но живут они отдельно: Таня пожизненно в Костромской психбольнице, мать – дома, в отдельной благоустроенной квартире. Вместе им жить невозможно. И если мать берёт дочь домой, то через неделю снова возвращает её в психбольницу. Какая печальная судьба и Тани, и её мамы…

Люди! Люди! Помогите!

Возвратите мне её.

Пожалейте, пощадите

Сердце бедное моё.

В женском отделении Таня единственная, кого связывают, но не сильно и не зло. Свяжут, потом снова развяжут. В отделении тихо. Там 90 женщин – и все молчат. У всех надорвана психика. Много молодых. Одна Таня шумит. Это оттого, что она не осознаёт себя:

– Дай конфетку, я её съем. Дай ещё. Дай ещё! Дай ещё конфетки! Дай кисленькую, я её съем! Дай сладенькую!..

Таня лезет в карманы, обыскивает меня. Это замечают санитарки:

– Танька, прекрати. Сейчас свяжем.

И Таня послушно, привычно протягивает обе руки, чтобы её связали. Бедная девушка.

Территория любви: «жена» и «муж» в условиях длительного пребывания в Костромской психиатрической больнице

| Костромская психиатрическая больница, 2002 г. |

Эту парочку разделить невозможно. Две одинокие жизни слились и не могут себе представить существования друг без друга. Анна Ивановна, «жена», кормит и ухаживает за своим «мужем» Юлей. Когда же санитарки с усмешкой спрашивают её: «А где же, Анна Ивановна, у твоего мужа мужские достоинства?» – то эта пожилая женщина с гордостью отвечает: «На фронте он был ранен, потом операция – и нет ничего».

«Муж» – беспомощная Юля – действительно совершенно беспомощна. И давно бы уже умерла, наверное, без своей «жены». Когда Анна Ивановна куда-нибудь отходит от неё, то Юля с выражением величайшей муки поворачивает во все стороны голову и ищет её взглядом. А когда Анна Ивановна возвращается, радости её «мужа» нет предела.

На фоне сумрачного бреда большой палаты одиноких женщин в Костромской психбольнице эта парочка создаёт действительно светлую «территорию любви». Так живут они, друг друга поддерживая, уже много лет. Никто их не навещает, и они уже никого не ждут «оттуда, с воли». Вся их жизнь, все их радости сузились до желания сидеть рядом, ощущая плечо друг друга.

Жертва уличного нападения

| Костромская психиатрическая больница, 2002 г. |

«Так бьют в Волгореченске» – хотел я сначала назвать этот рисунок.

Виктора Н. так избили, что он не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Голова у него не держится. И по-маленькому, и по-большому он ходит под себя. И это избиение ни за что ни про что, «просто так». Встретилась компания подвыпивших ребят с одиноким прохожим и начала… Сначала повалили в снег, а потом били сапогами по рёбрам, по лицу.

Я рисовал его жарким летом, а у него болело всё тело, хотя прошло уже полгода. «Сейчас стал лучше, раньше даже не говорил», – рассказывают больные в Костромской психиатрической больнице, ставшей для него и спасением, и родным домом. Никого нет у Виктора, никто его не навещает.

Тихий час

| Костромская психиатрическая больница, 2002 г. |

Это тоже избитый парнишка. И тоже привезён из Волгореченска. Можно подумать, что там работает банда убийц. Сестра попросила Колю купить вечером хлеба в булочной на колёсах рядом с домом. Его встретили трое: «Дай закурить». Дал. «Деньги есть?» – «Есть». – «Покажи». Забрали деньги. Потом, раздумывая о том, что же делать дальше, ударили Колю куском трубы по голове. И убежали. Перелом костей черепа. Трепанация. Сейчас Коля – инвалид 1 группы. Работать не может. Костромская психбольница стала и ему родным домом. Тут его кормят, одевают, моют. Тут к нему хорошо относятся. Невольно подумаешь – где лучше?

Тихий скромный юноша. Мог бы иметь семью, жену, детей…

Послевоенная душевная травма. 56 лет в Костромской психиатрической больнице

| Костромская психиатрическая больница, 2002 г. |

Говорят, что (по её истории болезни) это была молодая весёлая жизнерадостная деревенская девушка-хохотушка, приехавшая в послевоенный Ярославль на учёбу. Кто, когда и, главное, как её обидел до такой степени, что она ушла в себя, замкнулась? И в большом городе не нашлось никого, кто принял бы в её судьбе участия, разговорил бы её, помог… Уже чуть ли не 60 лет живёт Тамара в таком вот виде в Костромской психиатрической больнице, где я её нарисовал.

– Тамара, кушать!

Тамара спускает ноги со стула, кушает, а потом снова подворачивает ноги на стул, закрывает руками лицо, ни с кем не разговаривает и ни на кого не смотрит. Внутриутробная защитная поза.

Одна, всегда одна, всегда одна со своими мыслями. Бедная молчаливая Тамара…

Боксы для чесоточных бомжей

| Костромская психиатрическая больница, 2002 г. |

А между тем всем известно, что чесотка заразна. Сколько же нужно иметь в душе любви вообще к людям и, что самое трудное, к отдельным, не очень приятным бомжам, чтобы видеть и в них людей, чтобы и их полюбить.

Никто не мог успокоить этого старика. Двое санитаров пытались связать его – ничего не получилось. И тогда вдруг хрупкая беременная Оля бесстрашно вошла в бокс и сказала: «Дедулечка, давай покушаем». Дед проговорил: «Давай». И стал кушать. «А теперь давай я тебя уложу, мой хороший». – «Давай, укладывай». – «Давай я тебе ручки привяжу». – «Давай, привязывай». – «А теперь я тебя одеялом укрою. Хорошо тебе? Тепло?» – «Хорошо. Почему вчера ночью не приходила?» – «А зачем мне к тебе ночью приходить?» – «Как зачем? Не знаешь, что ли, зачем женщина к мужчине ночью приходит?» – «Ах ты баловник, дедулечка. Ну, спи, закрывай глазки…»

Через две минуты он уже спал. Я был потрясён. Я стоял рядом и думал: «Вот русский народ, вот его менталитет. Не сила, а ласка. Лаской всего можно добиться. И лучше всего это знают и чувствуют простые деревенские женщины». Оля работает в Костромской психбольнице санитаркой, живёт в далёкой деревне, ездит каждый раз на работу 2 часа на автобусе в один конец. А как поёт! Соберутся санитарки в кружок на кухне после всех дел – и запели… Любо-дорого их слушать. От иной песни слёзы так и катятся по щекам. Всё горе своё деревенское в песнях выплачут. Эх Кострома, Кострома. Сердце России…

Отмучился

| Костромская психиатрическая больница, 2002 г. |

– Сашка, Сашка, где же ты был? Я тебя целую неделю искала по всем больницам, – причитала радостно его жена. – Боже мой, избитый весь. Но ничего, теперь я знаю, где ты. Завтра я тебя переодену во всё чистое, принесу покушать чего-нибудь сладкого, что ты любишь. Пирог с яблоками испеку. Сашенька, скажи хоть что-нибудь. Где ты был всё это время?..

Но он молчал и только смотрел на неё широко раскрытыми безумными глазами. А ночью умер.

Это был здоровый крепкий краснокожий (даже какой-то коричневый весь) мужчина. Но после последнего вздоха вдруг стал бледнеть. И через полчаса стал весь бело-голубым. Даже тюремные наколки побледнели и как бы выцвели все.

Я провожал его до морга в Костромской психиатрической больнице. Санитары несли тело на носилках сквозь высокие заросли травы. Высокие берёзы шелестели своими ветвями, словно о чём-то тихо переговариваясь друг с другом. Вечерние тени быстро превратились в тревожные сумерки. «Как всё просто, – подумал я, – жил человек – и вот его уже нет».

Роспись, просиявшая на стене в камере женщин-убийц

| Калининградская психиатрическая больница строгого режима, 2002 г. |

В Калининградской психиатрической больнице в посёлке Прибрежный я начал рисовать в женской тюремной камере. Камера для восьми женщин-убийц, признанных душевнобольными, не привлекла бы к себе особенного внимания, если бы не роспись на одной из стен, которая изображала нисходящую по тропинке с холма Мадонну с младенцем Христом на руках.

В соседней мужской половине досиживал свой срок за убийство жены старик на костылях – художник, который стал вдруг расписывать все стены внутри и бетонные заборы во внутренних двориках для прогулок, как только к нему в руки попали краски. Зная, что в соседней с ним комнате-камере восемь молодых женщин, признанных душевнобольными, сидят за убийство своих младенцев, он в назидание им нарисовал на стене их камеры евангельский сюжет.

Удивительно, как в Евангелии показана роль матери, спасающей своего сына от гибели. В жизни же мы видим совсем иное отношение, порой совершенно обратное тому, о чём говорится в святом писании. Тут мать убивает ребёнка, чтобы он не мешал ей жить. И не только жить, но и доказывать потом в тюрьме друг дружке своё превосходство в силе. Однажды одна женщина так ударила другую, что та упала и головой пробила картонную обшивку стены, на которой была изображена Мадонна с младенцем, и порвала её.

Когда я узнал это, то решил усилить на своём рисунке тот смысл назидания, который вложил уже в неё тюремный художник. Я оживил его стенную роспись на своём рисунке. Я сделал лучи, свет, исходящий от как бы спускающейся в тюремную камеру древней страдалицы со своим младенцем, пытавшимся любовью спасти мир от зла, вражды и гибели.

Сон убийцы в изоляторе интенсивного наблюдения

| Калининградская психиатрическая больница строгого режима, 2002 г. |

В 6-м отделении Калининградской психиатрической больницы тюремного типа есть врач глубоко религиозный. Своими усилиями внутри бывшей немецкой тюрьмы в г. Черняховске, где расположена эта больница, он с помощью своих пациентов создал больничную церковь. Там его психически больные убийцы замаливают свои грехи, впервые от него узнав, что на свете есть такие книги, как Библия, Евангелие и Молитвослов. Что есть молитвы, которые помогают жить даже в тюрьме, что есть сладость в покаянии. И, может быть, впервые многие его больные вдруг стали плакать, с ужасом осознав весь кошмар своей предыдущей жизни.

«Прощение через покаяние» – девиз этого умного врача.

– Наша задача не в том, чтобы больные сидели у нас вечно, а в том, чтобы они вышли от нас другими, новыми людьми. И, знакомя их с учением Христа, мы надеемся, что после освобождения первые пять или, может быть, даже десять лет они не попадут снова к нам в тюрьму…

Я слушал его, и слёзы радости и благодарности этому благородному врачу готовы были навернуться на мои глаза.

«Камера интенсивного наблюдения»

| Калининградская психиатрическая больница строгого режима, 2002 г. |

«Свято место пусто не бывает». Если душу человека считать таким святым местом, то она и должна быть заполнена самыми чистыми и высокими идеями и чувствами. А если этого нет, то тогда её заполняют страх, злоба, ненависть, высокомерие, ложные символы и идеи, которые тоже становятся дороги и близки своему хозяину.

Когда я рисовал Валеру К. в Калининградской больнице интенсивного наблюдения, подошёл день его рождения, и его друзья из других камер переслали ему открытки с цветами и стихи (имея в виду его фашистские символы, наколотые по всему телу):

«Арийской чистоты в пример

Таганской чистоты желаем».

То есть ему, «преступнику честного покроя», желают и дальше соблюдать чистоту законов тюремного мира. Что тут скажешь? Человек сформировался двадцатью тюремными годами. Тюрьма его уже тянет.

«Я не смогу долго жить на свободе, я боюсь свободы, я там не уживусь, и снова вернусь в тюрьму, – говорил мне Валера при расставании. – Двадцать лет вычеркнуто из большой жизни, жаль. Сначала было интересно – тюрьма, романтика, песни тюремные, стихи. Меня считают тут авторитетом, а мне всё это уже надоело. А, ведь, у меня отец тоже художник, как и вы, он мне часто письма пишет… Да я и сам хорошо рисую. Меня тут медсёстры просят всё им рисовать, чертить графики. Художники у нас в тюрьме в почёте. Постепенно дело идёт к моему очередному освобождению. Происходит это по такой схеме. Сначала тюрьма. Потом больница интенсивного наблюдения, как эта, где вы сейчас меня рисуете. Потом переводят в больницу просто психиатрическую, а потом переводят в психиатрическую больницу по месту жительства. А там отец, или мать забирают уже меня домой. Но, опять же повторяю, я боюсь, боюсь вольной жизни. В тюрьме всё ясно: подлец есть подлец, его все презирают и могут даже убить. И за это скажут все только спасибо. А у вас на воле? Подлец живёт, да ещё в почёте. И пальцем на него не укажи. Как это понимать?»

Я молча слушал его, опустив голову.

Судьба человека

|Калининградская психиатрическая больница строгого режима, 2002 г. |

Прошедшие суровую тюремную «школу жизни» знают, что и там есть правила поведения, устанавливаемые самими преступниками. Они подразумевают полный отказ от всяких контактов с начальством. Наколки делаются как бы назло тому, что принято ценить на свободе. Жизнь наоборот. Если на свободе боятся 13-го числа, то в тюрьме накалывают его на руке на видном месте. Но того, кто по личной симпатии к врачу или ещё по какой-либо причине не отвергает раз и навсегда тюремное и больничное начальство, – из разряда «чёрных» переводят в разряд «красных», преступное общество отворачивается от него. Он считается «опущенным», презираемым, неприкасаемым.

Таков был Женя из Калининградской психиатрической больницы интенсивного наблюдения. На его лбу была насильно выколота тюремными сидельцами мишень. Это было своеобразное клеймо. Месть «тюрьмы» за его симпатию к врачу. «Не дай бог кому-нибудь пережить то, что я пережил, сидя в тюрьме, это так страшно», – говорил он мне. Я просил: «Расскажи, Женя». Но он начинал несколько раз, да так и не рассказал ничего.

«А он и не расскажет ничего никогда», – сказали мне его охранники.

Букварь – калитка в новый мир

| Калининградская психиатрическая больница строгого режима, 2002 г. |

Когда я вызвал к себе в отдельную комнату этого душевнобольного в Калининградской психиатрической больнице интенсивного наблюдения, чтобы рисовать его, то вместе с ним пришёл санитар и сел рядом, поигрывая ключами от камеры. «Пожалуйста, идите к себе, – сказал я ему, – вы мне мешаете». – «Вы выбрали самого страшного нашего больного, он убил пять человек, может убить и вас».

Я всё же проводил санитара за дверь, а сам стал расспрашивать этого дагестанского великана Пахражи о том, как, когда и почему он совершил столь страшные преступления. И вот что он мне рассказал:

– Когда я был ещё мальчишкой, мы жили в горах в ауле, и я часто боролся с соседскими ребятами. В этот раз их было двое, они повалили меня на землю и в шутку повязали мне на голову женский платок. Я вырывался, просил, умолял их снять с меня этот платок, т. к. он в Дагестане символ позора на голове мужчины. Но они крепко прижимали меня к земле и только смеялись. А наблюдавший за нами их отец вдруг сказал: «Что это он визжит у вас, как собака. Наверное, он собака, посадите его в будку на цепь». Собаки в то время не было дома, и эти два брата посадили меня на собачью цепь. Обиженный до глубины души, я сказал им тогда сквозь слёзы: «Когда я вырасту и стану сильным, я убью вас всех». Прошло 20 лет. В Ростове-на-Дону я купил на рынке пистолет и патроны, приехал к себе в горы и пришёл к старику. «Что это ты входишь, как к себе домой? Стучать надо». – «Зачем мне стучать, когда я пришёл тебя убить. Забыл меня?» И убил. Братья со страху убежали в Калмыкию. А потом я убил и жену, и её любовника, хотя мне потом и говорили, что она была мне верна, никаких любовников у неё не было. Но мне о жене сказал мой старший брат, а я ему верю. Когда за мной приехали милиционеры и стали в меня стрелять, я одного убил, а другого тяжело ранил. Тогда приехал из Махачкалы мой дядя, полковник милиции, и крикнул мне: «За что ты убиваешь моих милиционеров? Что они тебе сделали? Если ты зверь от природы, тогда убей и меня». Он вышел из-за стены, встал передо мной и бросил на землю пистолет. Я сдался ему. И с тех пор я в тюрьме. А сейчас вот ещё и признали психом…

Когда я услышал его рассказ, то совсем перестал бояться. А когда я его рисовал, то понял, что этот великан – борец за свою честь – совсем неграмотный. Я принёс ему букварь, и он впервые начал разбирать алфавит, тихо нашёптывая русские буквы. «Да, – подумал я, – и Пушкин, гений, погиб, защищая честь жены. Честь – это единственная, может быть, ценность, которая у него была в жизни и которая осталась до сих пор».

Письма из дома. Слёзы психопата

| Калининградская психиатрическая больница строгого режима, 2002 г. |

«Да не будет он вам позировать, ведь это чистая юла, неусидчивый, побывал уже во всех отделениях, подбивает больных на демонстрации, на ссоры с медперсоналом, убегал много раз, снова возвращался, беда с ним…» Но я всё же сказал: «Давайте попробуем. Не будет так не будет, заставлять ведь нельзя».

Но на практике Николай оказался на удивление покладистым и тихим человеком. Накануне он получил из своей деревни под Брянском сразу несколько писем, а в них: старший брат задушился сам, младшего зарезали на танцах. Жена Николая отравилась, ребёнок умер. Сестра, разбитая параличом, лежит одна в комнате на диване. Мать, не помня себя от горя, пошла вдоль железнодорожного полотна, и её сбила электричка.

Стоит Николай у окна и плачет. Куда всё ухарство подевалось? И поехал бы к ним, да теперь уже не пускают. Вот расплата за легкомысленную жизнь, за пьянки да гулянки на свободе – слёзы в тюремной камере у окна с видом на побелённую высокую каменную стену, обнесённую колючей проволокой, с вышкой, обвешанной прожекторами, и невидимыми часовыми внутри. 32 года по тюрьмам и психбольницам. Психопат со стажем из Калининградской психиатрической больницы интенсивного наблюдения.

За окном минус 42 градуса. В ожидании больных

| Благовещенская психиатрическая больница, 2002 г. |

Когда я сел рисовать пустые кровати в Благовещенской психиатрической больнице в Усть-Ивановке, то больные, прохаживающиеся по коридору, обступили меня и стали спрашивать с насмешками:

– Скажите, неужели нужно было ехать из Москвы в Благовещенск за шесть тысяч километров, чтобы рисовать пустые кровати. Разве их нельзя было нарисовать ближе? Что, у вас там таких кроватей нет?

А я подумал: кровати, конечно, есть. Но вот сочетания пустых кроватей и мороза в 42 градуса за окном уже не встретишь, потому что в Москве просто не бывает таких морозов. Мне же показалось, что эти заправленные кровати в ожидании больных не совсем одиноки. Что где-то тут, совсем рядом, стоят врачи, медсёстры и санитары, что тут есть горячий душ и лекарства, и всё это тут же будет пущено в ход, чтобы спасти, помочь побитым или обмороженным психическим больным, оказавшимся ночью на улице.

Исповедь самоубийцы

| Благовещенская психиатрическая больница, 2002 г. |

Я уже заканчивал рисунок пустой палаты, когда туда привезли самоубийцу. Это был Владимир Иванович, у которого недавно умерла жена. Два взрослых сына жили в Благовещенске, и он теперь остался один «на хозяйстве». Дом, двор, корова, утки, куры, свиньи – с этим он как мог справлялся. Но повадились к нему ночью ходить соседи, недавно вернувшиеся из тюрем. Они пили, хотели есть, но никто из них не работал. Сначала увели у Владимира Ивановича корову со двора, зарезали и мясо у себя спрятали. Потом украли борова. Потом переловили всех кур. Владимир Иванович протестовал, но бандитов было много.

Наконец они решили выгнать его самого из дома и там поселиться. Стали ломиться в дом, он заперся. Тогда бывшие заключённые залезли на крышу, стали её ломать и что-то бросили в трубу. Владимир Иванович подумал, что соседи хотят поджечь дом, схватил нож и выскочил на улицу, где было 45 градусов мороза. Но он наткнулся на соседей, которые стали его окружать. И тут ему внутренний голос сказал: «Беги».

Он побежал по сугробам к лесу, пьяные соседи с криками догоняли его. И тогда тот же голос приказал ему: «Не сдавайся, лучше смерть». Владимир Иванович стал резать себе руки, живот и горло…

Очнулся он в Усть-Ивановской психбольнице в 25-ти километрах от своего дома. Как он не обморозился весь – это просто чудо. Здесь он наконец обрёл покой, уход и внимание. Здесь его успокоили сильнодействующими лекарствами, наложили швы на раны, уложили в тёплую чистую кровать, поставили капельницу. К нему приехали два его сына. А я расположился с планшетом у его кровати, чтобы сделать его портрет.

Говорят, что соседей Владимира Ивановича будут теперь судить.

«Укоры совести»

| Благовещенская психиатрическая больница, 2002 г. |

Днём обычно о совести не думают, не думают и когда всё вокруг хорошо и прекрасно. Но когда удары судьбы идут чередой, тогда, вдруг, человек осознаёт, что это, наверное, неспроста, и ему кажется, что это «за что-то». Но за что?

В сумерках ночи, в бессонницу, вдруг, выплывают из тёмных углов образы людей, им когда-то обиженных, покинутых. Даже тех, кого он запрещал когда-то родить, но женщин своих всё равно бросал. А, ведь, они его любили, и было у него с ними столько светлых радостных дней, любви, ласки…

Или обиженный товарищ, который помнит незаслуженную обиду. Помнит много лет, а ты и не заметил, как тогда обидел друга детства…

Или вот выплыло из сумрака ночи лицо старого строгого учителя. «Здравствуйте, как вы изменились». – «Вы тоже изменились, вы были лучше…», – говорит он.

А куплеты старой песенки?

«Ты художник будешь с виду

И подлец душой,

Провожать тебя я выйду,

Ты махнёшь рукой».

Сколько же ты обидел людей, если их выставить в ряд? О, как много, как много. Тут и мать, и отец, и братья, и сёстры, и подруги, и друзья. А брошенная тобой, беременная, влюблённая в тебя девочка, которая, не выдержав такого позора, повесилась на дверях своей спальни. И ты потом, пьяный, бегал с петлёй по своим друзьям и всем кричал в пьяном угаре, что тоже повесишься, но почему-то не сделал этого. Как ты жалок. И льются до утра слёзы, слёзы позднего раскаяния.

А рядом, в большой палате Усть-Ивановской психиатрической больницы Амурской области спят, такие же, как ты, преступники – кто укрывшись с головой одеялом, кто отвернувшись к стене, кто натянув на голову подушку. Вот итог твоей жизни. Ты так её хотел прожить? И уж не про тебя ли пела когда-то твоя мать под гитару:

«А вы проживёте на свете,

Как черви земные живут.

И сказок про вас не расскажут,

И песен про вас не споют…».

Правда, тогда ты был слишком мал. Ты ужасался словам этой песни, но думал, что это не о тебе, а о ком-то другом. Конечно же о другом…

Безграмотный сирота

| Благовещенская психиатрическая больница, 2002 г. |

Совершенно безграмотным оказался Коля из Благовещенской психбольницы. Да и откуда было учиться ему грамоте, когда мать его вела разгульную жизнь в одном из прикамских городков. А отец пил, только тем и запомнился Коле, что хорошо играл на гармони. Научил и его играть, а потом, после ссоры с матерью, повесился на дереве в лесу. Коля попал в детский дом, но и там учили больше не грамоте, а дисциплине, раздавая оплеухи направо и налево расшалившимся воспитанникам. А из детского дома – короткая дорожка в психбольницу-интернат.

Так познал Коля с детства горькую сиротскую долю. А потом – пошло-поехало.

– От Урала до Благовещенска я все тюрьмы и все психушки прошёл, – говорил он не то с гордостью, не то с горечью, но с достоинством человека, познавшего суровую правду жизни.

В тюрьмах друзья-преступники разрисовали всё тело Коли наколками, где отразилась вся его грустная и беспутная сиротская жизнь. А потом ещё и придумали Коле тюремную кличку Ганс и использовали его для обслуги богатых и наглых сидельцев-убийц. Коля всегда безропотно соглашался на самую грязную работу и постепенно убедил себя в том, что эта работа и есть его призвание.

– Больше всего на свете я люблю мыть полы, – говорил он мне с восторгом, – если мне попадёт в руки швабра, я не выпущу её, пока все коридоры и палаты не перемою.

Он мыл также всегда и туалеты.

Однажды умер тяжело больной туберкулёзом. Дело было жарким летом, а в маленьком морге, куда его положили, было жарче, чем на улице. Тело уже разлагалось. Все санитары и санитарки отказались переодевать и класть в гроб страшный труп, боясь заразиться. Позвали Колю и ещё одного больного, но тот убежал, лишь раз вдохнув в себя отравленный воздух. Коля остался. Он переодел товарища по несчастью, положил в гроб и получил за это пачку сигарет и лишнюю тарелку горячего супа с мясом.

Никогда не было у Коли ни любви, ни жены, ни семьи. Однажды ночью он набросился на железнодорожных путях на проходящую женщину и изнасиловал её прямо на земле между проносящимися в разные стороны грохочущими составами. В другой раз он повёл в сарай дочку врача, но его заметили и поместили в психиатрическую больницу, откуда уже боятся выпускать. Так и живёт он здесь годами, играет больным на гармони, а они поют и пляшут под его музыку. Коля не религиозный.

– Бога нет, – говорит он уверенно.

– Не раскисай, мой друг, не раскисай, жизнь не райский сад, не райский сад, – сказал я ему.

– Да я и не раскисаю, – грустно улыбнулся он беззубым ртом.

Убийца матери

| Благовещенская психиатрическая больница, 2002 г. |

Среди моих натурщиков настоящих психически больных было мало. Один из них – Петя из Благовещенской психбольницы, которого «его голоса» заставили-таки убить стамеской свою любимую мать. Это – шизофрения в чистом виде, с бредом, с галлюцинациями. То голоса говорили ему, что его мать ведьма, которая по ночам летает по небу на помеле. То говорили ему, что на планете Хизант в созвездии Крабовидной туманности его ждут в гости, а космический аппарат стоит у дверей и ждёт его, чтобы улететь. Он как будто садится и летит, живёт среди хизантов, которые похожи лицом на уток, чтобы клювами им было удобно ловить рыбу. Потом эта планета раскололась, так как её жители вступили в гражданскую войну между собой. То он видит червяка и слышит: «Это – твоя мать, убей её, иначе эти черви будут жирными, расплодятся и всех сожрут».

А мать между тем любила своего Петечку и, несмотря на то, что жили они в бараке, ни в чём ему не отказывала, работая на двух и даже трёх работах. Всегда в доме были и варенье, и печенье, и торты, и шоколад, и кассеты, и магнитофоны. А когда он начинал бредить о золоте и бриллиантах, то тут случались такие сцены. Сын говорил матери: «Ты знаешь, что я ненавижу женщин и ненавижу всё, что они на себя надевают – золото и брилианты. И ты нарочно всё это складываешь мне в матрац дивана. Зачем, я тебя спрашиваю?» А мать ему отвечает: «Богатеешь, Петруша, а стамеску починить не можешь, разломалась стамесочка-то, Петруша». Он взял в руки стамеску, и тут явился ему образ отца-пьяницы, который указал пальцем на свою жену и сказал: «Она ведьма – убей её».

Дальше он смутно помнит, что с ним было. А теперь весь свой бред он зарисовывает на отдельных клочках бумаги. Когда он увидел свой портрет законченным, то сказал: «Да. Это я».

Инночка

| Благовещенская психиатрическая больница, 2002 г. |

– Вы меня нарисуете? – она стояла передо мной, худенькая, в сером прожжённом сигаретами скромном платьишке под горлышко и со сломанной рукой в гипсе. Из всего женского отделения психбольницы в Усть-Ивановке она одна была коротко подстриженная. «Наверное, у Сонечки Мармеладовой, героини романа Достоевского, было такое же платье», – почему-то подумал я.

Начали рисовать портрет, и сразу же пришла придирчивая делегация «уставших от жизни», видимо, жён местных «новых русских» в роскошных цветных дорогих халатах, с золотом в ушах, на шее и на пальцах. Они брезгливо посмотрели на Инну, а меня спросили: «Почему вы выбрали самую-самую… хуже некуда. Ведь она же совсем дурочка с переулочка. Неужели получше никого не нашли?» Закурив дорогие сигареты, они ушли.

«Это не больные, – сказала Инна, – они платят по 250 рублей в день за „отдых“ в нашей больнице. У них отдельная палата, там ковры, отдельный телевизор, отдельное питание, повышенное внимание». – «А ты, Инночка?» – «Что я? Меня муж, Сашка Бурантаев, бил ложкой по лбу со всей силы за обедом, а подружки смеялись. А потом совсем уехал и сына забрал. А я вот здесь осталась». – «К тебе приходит кто-нибудь?» – «Да нет. Я же говорю – отец убежал ещё раньше, а мать умерла. Голова болит всё время, а солдаты лезут ко мне. Вот и Сашка солдат был. Я посуду мыла в воинской части, а он работал кочегаром. Однажды я одна была на работе, а Сашка с товарищем пришёл ко мне, уже темно было. Я ему говорю: „Давай, Сашенька, фиктивную свадьбу сыграем?“ – „Давай“, – говорит. У нас свадьба была, но какая-то странная, не как у всех. Потом сыночек родился. Но Сашка Бурантаев не хотел быть отцом, а потом и совсем уехал, когда дембель пришёл». – «Инночка, а этот гипс? Что это?» – «А… это? Верка засунула мою руку в батарею и нажала, кости сломались. А она говорит в курилке: „Скажешь врачам – убью“. Но я сказала, потому что сильно больно было…»

Так, переговариваясь о том о сём, мы рисовались уже несколько дней, как вдруг смотрю – гипса нет. «А где твой гипс, Инночка?» – «Я ездила в Москву, и там сказали, что рука уже зажила. Гипс сняли и выбросили в туалет». Я забыл совсем, что имею дело с больной девочкой, и говорю ей: «Покажи мне, куда гипс выбросили врачи? Я его ещё не нарисовал. Я возьму, приставлю его к твоей руке и нарисую». – «Нет! – закричала Инночка, – не хочу я грязный гипс снова одевать». А так как я рисовал Инну в смотровом кабинете, где нет дверей, то сразу же прибежали медсёстры и стали ругать Инну за то, что она сняла и выбросила свой гипс. Стали ей ставить на руку новую лангетку и привязывать её бинтами к руке, но тут Инна стала вырываться, кричать, плакать. «Я на крыле самолёта летала в Москву, там мне сказали, что рука зажила уже и что гипс не нужен», – заливалась она горючими слезами и вырывалась от трёх навалившихся на неё медсестёр, как кошка, царапаясь, кусаясь и рыдая громко на всё отделение.

«Зачем, – ругал я сам себя, – зачем я сказал ей об этом гипсе. Нарисовал бы потом как-нибудь».

Гипс наконец наложили. Сделали ей успокаивающий укол, и она ушла в свою палату, утирая слёзы. Работа была сорвана. Я сидел, рисуя второстепенные детали.

Инна пришла молча и села позировать. Я молчал тоже. Вдруг она говорит: «Да что, дед, с ума ты сошёл, что ли, морозить меня. Тут 50 градусов холода». И она тут же убежала.

Через 15 минут пришла снова, села. Я стал её рисовать. Она увидела, что я рисую её слёзы, и говорит: «Ты предал меня, ты не заступился за меня, когда меня скрутили, не буду я тебе больше позировать, уйду». И ушла.

Потом снова пришла, снова села, молчит. Я ей говорю: «Последний день сегодня, Инночка, заканчиваем». – «И что, ты больше не будешь меня рисовать? Никогда-никогда?» – «Нет, Инночка, я завтра утром уезжаю в Благовещенск, а потом – в Москву».

Она задумалась. Я работал молча. В комнате постепенно темнело. «Всё, – сказал я и стал совать ей конфеты и сигареты в карманы. – Спасибо тебе, дорогая». «Тебе спасибо», – тихо сказала Инночка, обняла меня и поцеловала чистым детским поцелуем прямо в губы.

Инна ушла по длинному тёмному коридору к себе в наблюдательную палату. Я стал собирать свои вещи, чтобы тоже уйти.

Возвращаясь тёмным морозным вечером в отделение, где я жил, думая об Инне, я вдруг неожиданно для себя проговорил вслух строки из песни христиан-молокан:

Не тужи, душа родная,

Не пугайся доли злой.

Будет время – двери Рая

Бог откроет пред тобой.

Слёзы сострадания

| Благовещенская психиатрическая больница, 2002 г. |

– У нас тут лежит Олег Кошевой, правда, он отзывается на имя Ванечка, – сказали мне в Благовещенской психбольнице, когда я туда через 6 суток наконец добрался из Москвы.

Естественное любопытство: кто он? Руководитель «Молодой гвардии» из Краснодона? Но тогда он должен быть стариком. А Ванечке лет 40–50, не больше.

С большим нетерпением сел я рисовать Ванечку. У него был статус помощника по кухне, по хозяйству. Он таскал из прожарки в отделение простыни, подушки и матрацы, ходил в магазин за мелкими покупками. Причём на каждой пачке купленных сигарет или чая он старался выгадать кое-что для себя. «Да, это, конечно, не борец с фашизмом, даже не его сын», – убедился я, глядя на Ванечку. Потом он вдруг совсем отказался мне позировать, ожидая, видимо, что я стану его привлекать деньгами. Но он, потеряв ореол героя, стал совсем мне не интересен.

Но рисунок был уже начат. Ванечка по-прежнему не появлялся, и я пошёл по отделению, вглядываясь в лица больных. «Я пришёл на эту землю, чтоб скорей её покинуть», – услышал я голос плачущего человека. Он-то и стал главным героем рисунка. Хроническое уныние было у Сашеньки. Он плакал целыми днями: «А теперь я в жизни ничего не значу, под чужие песни и пою и плачу».

– Геннадий Михайлович, миленький, я люблю, всех люблю, а меня бьют в палате пяткой прямо в глаз, по голове. А я им отвечаю, мол, ребятки, миленькие, я люблю вас, люблю Господа, люблю мать его Богородицу, она мне во сне сказала, дева Мария: «Сашенька, никого не обижай и ни на кого не обижайся». Я проснулся в слезах – как хорошо она сказала. Миленький мой, рисуйте, рисуйте, я, сколько хотите, буду вам позировать. Художники такие умные, такие талантливые. Господи, как я всех люблю. Всех – и вас, и ребят. Ведь наш Спаситель сказал: «Не удивительно, что вы любите любящих вас, надо врагов полюбить, это будет настоящая любовь». Так ведь, Геннадий Михайлович? Вот и мне в палате надо этих ребят молодых любить, весь мир любить надо. Мне соседка по квартире сказала: «Что-то, Сашенька, ты плакать много стал, пойди, полежи в психбольнице». А я плачу от любви ко всем людям, мне жалко всех. Как посмотрю на них – так плачу. А как послушаю, что они говорят, как им всем тяжело живётся, – плачу ещё сильнее.

Таблетка от страха

| Биробиджанская психиатрическая больница, 2003 г. |

В начале работы замысел рисунка был иным, но на другой же день за моим натурщиком Мишей в Биробиджанскую психбольницу приехала его жена Надя и забрала его домой.

– А как же мне быть? Ведь я только-только начал рисовать.

– Приезжайте к нам домой, там закончите, – сказал Миша бледными дрожащими губами.

По лбу его стекали капельки пота, а сам он еле стоял на ногах от слабости.

– Что с ним? – спросил я Татьяну Викторовну, его лечащего врача.

Она ответила:

– Приступ страха.

И дальше рассказала мне, как Мише вдруг показалось, что его соседи сверху, справа и слева перестукиваются между собой и громко включают музыку, кричат, стучат им в дверь: всё делают, чтобы его убить или выгнать из только что купленной квартиры. В сумеречном состоянии, со светящимся, как ему стало казаться, огромным, похожим на пламя ножом в руке он хотел уже обороняться – но тут приехали санитары и отвезли Мишу в психбольницу. Жена, на 15 лет моложе его, переживая за Мишу, почувствовала себя так же тяжело, хотела повеситься, но потом занялась ремонтом новой квартиры, и страх отступил.

Эта пара, спасаясь от неприязненного отношения к их союзу всех родственников и с её, и с его стороны, сбежала из приволжского городка на собственной машине. Пьяный отец Нади пригрозил Мише: «Ты пришёл к нам через дверь, а выйдешь через форточку». Атмосфера в доме постоянно пьяного жестокого марийца была такой тяжёлой, что однажды Миша писал, писал дневник, потом поставил точку, хлопнул кулаком по столу и выпрыгнул в форточку со второго этажа, как говорят, «рыбкой», даже не разбив ни одного стекла. Надя проснулась от шума, когда он уже шёл обратно к ней с переломанными рёбрами и весь в крови. Это был первый приступ страха.

После этого молодые супруги решили уехать как можно дальше от своих родных. Так они оказались в Биробиджане.

– Я думаю, он ещё вернётся к нам, – закончила свой рассказ Татьяна Викторовна, задумчиво глядя перед собой.

Приехав на квартиру молодых супругов и наблюдая за бледным Мишей, всё ещё пугающимся звуков соседей, я вспомнил другую историю, моей тётки, о её жизни с мужем – работником ЧК в Москве в 30-х годах.

– Однажды, – вспоминала тётя Феня, показывая на большой портрет красивого усатого мужчины в военной форме, стянутой перекрещивающимися на груди ремнями, и с кобурой на правом боку, – я пришла домой, а мой Ванечка сидит в углу, обложился подушками и одеялами, собрал все ножи и вилки и смотрит безумными глазами на дверь. «Что с тобой, Ванечка?» – спрашиваю его. А он: «Вон они, вон они, все они нападают на меня». – «Кто нападает? Тут нет никого». – «Да нет, есть. Те, кого я расстреливал. Вот, протягивают ко мне руки – кто просит о пощаде, кто грозит… Неужели ты не видишь? Страшно мне, Феня, страшно». Я, – продолжала тётя Феня, – крепко прижала его к своей груди, глажу его по голове, успокаиваю, ласковые слова ему говорю, таблетку дала успокаивающую…

– От страха? – спросил я её в шутку.

– Да, от страха, – ответила она мне очень серьёзно.

Так появился на свет рисунок «Таблетка от страха».

Лёшенька, поцелуй свою маму ещё раз

| Туберкулёзное отделение Биробиджанской психиатрической больницы, 2003 г. |

Туберкулёзное отделение есть почти в каждой городской психбольнице.

Когда Сергей Генрихович Иванов, главный психиатр ЕАО, знакомил меня с психбольницей в Биробиджане, то вид мальчика в туберкулёзном отделении, беспомощно сидящего в кресле-коляске и привязанного к ней простынёй, вызвал у меня величайшее чувство жалости. Он держал в одной ручке край простыни, который время от времени прикладывал к своему рту и вытирал отравленную болезнью слюну. Мальчик жил в женской палате, а по коридору ходили все вместе – и мужчины, и женщины.

Лёшеньку все любили. Родители давно бросили и забыли своего ребёнка. Он поступил сюда из детского дома-интерната. В палатах не было дверей. Больные надрывались от кашля. Из других палат тоже доносились долгие затяжные звуки кашля.

Целыми днями Лёшенька сидел в своей коляске и смотрел на этот мир больных женщин ясными голубыми глазами. Одна из них, Валя, вдруг наклонилась над ним и поцеловала его в губы. «Господи, – подумал я, – да возможно ли это? Ведь они тут все больные, открытая форма туберкулёза, им надо бежать друг от друга, а они целуются! Парадокс жизни. Но, видимо, так устроена жизнь Любви, – продолжал я рассуждать про себя, – она побеждает всё и всех, никакие болезни ей не преграда. Любовь торжествует над всем миром – и здоровым, и больным».

Целует Лёшеньку молодая женщина Валя, тоже из детского дома-интерната. Её судьба печальна. Жила в деревне, в семье. Умер отец, похороны. Все – ничего, а она плачет и плачет, жалко отца. Стали опускать гроб в могилу, Валя кидается следом. Потом не могли оторвать её от могильного холмика, так и лежала на нём. Вызвали врачей, да прямо с кладбища – в психбольницу. Так и живёт здесь. Сначала в детском отделении, теперь во взрослом. Потом заразилась где-то туберкулёзом. Горе.

Но здесь с Лёшенькой Валя расцвела: и укладывает его, и раздевает и укрывает, и моет его, и кормит – ведь он совсем беспомощный, парализованный, не разговаривает, не двигается. Но Валя как мать ухаживает за ним, и обоим хорошо и радостно. Так и тянутся друг к другу губами. Это ли не счастье?

Приятные галлюцинации

| Биробиджанская психиатрическая больница, 2003 г. |

Переполненная палата в больнице для психохроников. У окна инвалид без обеих ног с высохшей левой рукой. Чтобы он удержался и не упал, ему к кровати привязали доску. Совсем беспомощен Николай. Когда он хотел курить, я поднимал его, перетаскивал через доску и усаживал в коляску.

– Надо прикрыть «хозяйство», – шутил он, подкладывая цветную тряпку между култышками бывших ног.

Потом я отвозил его в курилку к другим инвалидам, таким же беспомощным, как он. Слепой Виктор с катетером, привязанным длинным бинтом к шее, всё время скулил: «Никому я не нужен. Никто не приходит уже полгода. Что сделала, сука… Никто и не вспомнит. Курить хочется, а сигарет нет».

Николай же в этом «отделении постоянного сестринского ухода» чувствовал себя совсем не уныло.

– Нина, – обращается он к полной санитарке, – иди ко мне.

– Да я у тебя не помещусь, – отшучивается толстая Нина, ловко меняя «утки» у лежачих стариков.

Я начал его рисовать.

Он шутит со всеми и обращается ко мне, хитро прищуриваясь:

– О чём это я? Чего не могут сделать две женщины, а три мужика запросто?

Или:

– А вот ещё анекдот. Учительница спрашивает Вовочку: «Почему ты позавчера не был в школе?» – «Трусы стирал». – «А вчера почему не был?» – «Помогал отцу, корову к быку водил». – «А отец один не мог?» – «Отец мог, но бык лучше».

Хохот стоит в палате.

А Николай:

– А вот ещё…

Не унывает человек, несмотря на все свои невзгоды.

На другой день:

– Вчера ночью приходила ко мне моя жена. Вышла из стены и села возле меня. Я её глажу и говорю, мол, что ты во мне нашла, ведь за тобой весь автопарк шофёров ухаживал. А она: «Как мы увидели, что ты зубы у себя плоскогубцами выдираешь, сын со страху из дома сбежал, а я поняла, что лучше тебя-баламута никого мне не нужно». А я ей: «Я тебе не рассказывал, как наш начальник умер? Поехал с любовницей в тайгу, чтобы никто их не увидел и не узнал, а медведь подошёл, хлоп по капоту лапой, хлоп по крыше жигулей – и смял всю машину вместе с ними. Вот так и погуляли. А ему памятник потом поставили в Ангарске, возле самой плотины. Говорят, самый порядочный, лучший человек был из всех на стройке». – «Баламут ты, Николай, креста на тебе нет». – «Да вот он». Вытащил крест, показываю ей. А она то крест целует, то меня… плачет, плачет, просит: «Приходи ко мне скорее». А я ей: «А где ты, далеко?» – «На звезде Альфа-Центавра. Вон она, посмотри в окно». – «Хорошо, теперь каждую ночь буду на тебя смотреть». И поцеловал её. Тут уж и светать стало.

Так и живёт убогий Николай с улыбкой на красивом стареющем лице.

Мартовское солнце. Прогулочный дворик для преступников

| Биробиджанская психиатрическая больница, 2003 г. |

Рисовать дворики и закоулки – любимое занятие для 99 % художников всего мира. Ну и я такой же. Увидел в Биробиджане тюремный больничный дворик, весь в решётках и замках, и сразу вспомнил «Московский дворик» Поленова. А был март, последний снег таял под ярким солнцем. «Март» – встала перед глазами картина Левитана. «Ну что ж, – думаю, – каждое время диктует свои нюансы вечной темы двориков, переулков и закоулков. В наше время пусть будет и такой зарешечённый дворик с курящими внутри него под замками всего 15 минут душевнобольными преступниками».

А солнце и март всегда останутся такими, какими были и сто, и двести, и триста лет назад.

Ночное дежурство. Изолятор

| Тюремное отделение Биробиджанской психиатрической больницы, 2003 г. |

Ночью в «отделении интенсивного наблюдения» Биробиджанской психбольницы какая-то особенная тревожная тишина. Охранники и санитары разговаривают с медсёстрами тихо, приглушёнными голосами. И смеётся ночью молодёжь, работающая в этом отделении, тоже тихо. Так происходит в психбольнице. На зоне в колонии – другие порядки, тут за больными преступниками постоянно подглядывают… ухаживают, как в детском садике.

– Для чего вы за ними наблюдаете? – спросил я удивлённо, рисуя ночной изолятор.

– Смотрим, чтобы одеяло на голову кто-нибудь не натянул. Под одеялом не видно, что человек делает. А бывает – раз! – и прокусил вену, и лежит кровью истекает всю ночь, а к утру – труп. А нам отвечать. Вот и смотрим всю ночь, не спим, – рассказали мне охранники.

Чтение Евангелия в камере «обиженных» психохроников

| Тюремная туберкулёзная психиатрическая больница, 2003 г. |

Из 1200 больных туберкулёзом преступников, собранных в тюремной больнице «Бира» со всех колоний Хабаровского края и ЕАО, – психохроников всего одно отделение, 4 камеры. А из них только одна камера – 14 человек – «обиженные». По тюремной иерархии, заведённой ещё с незапамятных времён самими преступниками, главные в тюрьмах – это «чёрные», «воры в законе» и просто воры. Они «смотрят» за зоной, знают всех и вершат свой воровской «суд». Они никогда в жизни – ни на воле, ни в тюрьме – не работают. «Отрицаловка» во всём, никакого контакта с властью. Сидят от звонка до звонка, снисхождения к себе не просят и не признают никакой власти над собой.

Потом идут «мужики» – работяги. Эти выполняют все хозяйственные работы: строят, пилят лес, ремонтируют, красят, белят. В отличие от «чёрных» воров, «мужиков» называют «красными» за их общение с лагерным начальством. «Мужики» всеми силами стараются получить благодарность от начальства, чтобы скорее освободиться и уехать домой из зоны. Они на зоне – случайные люди.

Но самую грязную, самую унизительную работу в тюрьме выполняют «обиженные». Это люди со слабой волей, со слабыми нервами, часто больные или психохроники. Их используют «воры» и «блатные» как слуг и как женщин, давая им после этого женские имена: Машка, Наташка, Пелагея и т. д. Эти люди, не способные к борьбе за своё человеческое достоинство, давно смирились со своим унизительным, в глазах «тюрьмы», положением. Всякий, общающийся с ними, в глазах «воров» автоматически превращается сам в «обиженного». У «обиженного» нельзя ничего брать, нельзя с ним разговаривать, нельзя садиться на его кровать – можно оскверниться. Нельзя пить из его кружки, есть из его тарелки, нельзя заходить в их камеру. Ими только помыкают или командуют, ни на час не оставляя их в покое. Пока я рисовал их 4 дня, все эти дни с утра до сумерек приходили «гонцы» от воров и требовали – то вынести вёдра, то мусор на помойку, то постирать бельё «ворам», то заштопать, то зашить им рубахи, то умерших отнести в морг. И в самом морге тоже работают «обиженные».

«Обиженные» – все верующие, все христиане, все читают в камере Евангелие вслух и молятся. Но в церковь, построенную во дворе колонии, их не пускают. Когда я спросил их, почему они туда не ходят, то мне ответили чуть ли не все сразу: «Что вы, Геннадий Михайлович. Церковь не для нас, нас туда не пускают. Туда ходят только одни „чёрные“».

Тихо, чисто и спокойно в камере «обиженных». Здесь царит дух уважения друг к другу. Слова Иисуса Христа, сказанные им 2000 лет назад, как бы прямо звучат для каждого из них: «Придите ко мне все униженные и оскорблённые, и я успокою вас».

Над дверями с внутренней стороны на стене висит у них большой деревянный крест, который они сделали сами. Святостью веет от «обиженных» и больных туберкулёзом психохроников, никогда никому не говорящих слова «нет».

Спецкорпус. Камера особо опасных преступников

| Биробиджанская тюремная туберкулёзная психиатрическая больница, 2003 г. |

То, что это камера сердитых людей, – я почувствовал сразу, как только сел рисовать их дверь.

– Смотри, нарисуешь на свою голову, – раздался угрожающий голос из-за железной двери.

В последующие полтора часа, пока я рисовал, из-за двери не слышно было больше никаких звуков…

Дверь камеры особо опасных преступников

| Биробиджанская тюремная туберкулёзная психиатрическая больница, 2003 г. |

– Ты что, нас рисуешь? – раздался мужской голос из-за дверей, обшитых железом и запертых на замок и на стальной засов.

– Не вас, а только дверь вашей камеры, – ответил я.

– А ты нарисуй нас – какой же ты художник? Нарисуй врачей – один с топором, другой – с ножом, третий – по локоть в крови. И меня, которого они мучают с 19 лет. Особо опасный преступник! Ха-ха! Скоро назовут – особо опасный преступник особой важности! Ты, художник, сколько тебе лет? 66? А мне 46, я тебе сын по возрасту. А как тебя зовут? Геннадий? А меня, представь, Владимир Геннадьевич. Так ты мой папа? Здравствуй, папа! Как я рад, что ты нашёл меня здесь! Теперь ты возьмёшь меня отсюда, мы поедем с тобой в Москву. Длинными зимними вечерами мы будем сидеть с тобой у камина и потягивать сигары. Ты будешь рисовать, а я – писать книгу воспоминаний. Получим Нобелевскую премию и заживём! Вино каждый день будем пить. Иди к начальству, скажи, что забираешь меня. Что? Мысль, небось, лихорадочно заработала, как отказать мне, да? Вот все вы такие – любители человечества, а помочь ближнему боитесь. Все вы такие трепачи-интеллигенты – декларируете высокие слова, а на деле трусы и предатели. Ты зачем дверь мою рисуешь? Всё. Ты попался. Тебе не простят власти эту дверь. Всё, что связано со мной, преследуется. Теперь ты такой же, как и я. Мы с тобой уже связаны на всю жизнь одной верёвочкой. Ты скоро тоже тут будешь, в моей камере. Так что, папа, тащи сало, чай, сигареты, шоколад, торты, всё тащи мне сюда…

Его артистическая речь длилась беспрерывно всё время, пока я рисовал, – полтора часа.

– У меня обоих лёгких нет, папа, не знаю ещё, как я живу. Я страдаю из-за своей дворянской фамилии, вот из-за неё я и сижу здесь. Я – полосатик, полосатую робу ношу. Знаешь, как у немцев зеки сидели? У них полосатые штаны были… и куртки, и шапочки. Полосы шли сверху вниз, вертикальные. А у нас, папа, вот нас тут семь человек сидит, у всех полосы поперёк тела. Усёк разницу? Это рецидивисты, серийные убийцы, киллеры разные. Теперь нет расстрела, папа. Вот всю жизнь и приходится сидеть. А я ещё молодой, я женщину не обнимал и не целовал никогда. Я жить хочу, жить хочу, папа, а меня здесь держат уже 35 лет. Подожди, не уходи, я тебе подарю что-нибудь на память. Чтобы не забывал, что у тебя сын есть и что он страдает. А ты сидел рядом и его не узнал.

В глазок камеры просунули что-то мягкое. К моим ногам упал красивый кисет для табака.

– Будешь хранить там свои карандаши, папа. Не забывай меня, ведь я твой сын, пиши мне письма, папа, а я буду тоже тебе писать, а потом приеду к тебе в Москву. Я тебе документы пошлю, а ты передай их в прокуратуру…

Я уходил из этого тёмного глухого коридора со смятёнными чувствами. Весь вечер меня качало из стороны в сторону – резко подскочило давление.

Камеры психохроников, добровольно заточившихся от преследования «друзей» на зоне

| Биробиджанская тюремная туберкулёзная больница, 2003 г. |

Этих людей ещё называют «хорошо спрятавшимися», а камеры их, рядом с комнатой лагерной охраны и сигнализацией, – самым безопасным местом на зоне. В этих камерах сидят тоже заключённые, но те, которым, допустим, нечем заплатить долг, проигранный в карты, или за драку, учинённую «не по понятиям» зоны, или за «крысятничество», то есть воровство у своих же соседей по камере, или за слова: «Я – нет, а вот он – да». За всё это могут в лагере не только избить, но и убить. И такое убийство на зоне только приветствуется «ворами в законе».

Вот и бегут эти преступившие «понятия» к начальству, и те их прячут от строгих глаз «тюрьмы». Двери этих камер наглухо закрыты всегда – и днём и ночью. Глазки и окошечки для приёма пищи тщательно заварены. Кажется, что связи с внешним миром совсем нет. Но это только кажется.

Из-за дверей раздаются команды «обиженным» – принеси то, принеси другое. Поварам заказываются индивидуальные блюда. В камере вора (такого вора называют «красным»), по его желанию, висит огромная хрустальная люстра, картины в рамах, иконы, ковры на стенах и на полу. Работает телевизор, всевозможная аудиотехника, магнитофон. Там внутри и душ, и туалет, и кухня, и коты любимые живут, и гости ходят, когда вокруг нет опасных глаз и ушей. Так что жизнь продолжается – только вот в такой странной форме.

Нет, не бедные, не «обиженные» там сидят, а богатые преступники, знающие себе цену, но хорошо знающие и своих «товарищей» по лагерю, чтобы иметь причины их бояться, дрожать постоянно за свою жизнь. Воры учат порядочности. Парадокс!

Церковь на зоне для 1200 преступников, больных туберкулёзом

| Биробиджан, 2003 г. |

Когда в Бире в лагере для 1200 преступников, больных туберкулёзом, строили церковь, никто и предположить не мог, что ходить на молитву туда будут только «чёрные», т. е. воры и «воры в законе», а всем остальным вход в церковь перекроют эти же блатные.

«Почему так?» – спросил я. «А вам приятно было бы стоять на молитве рядом с „обиженным“»? – спросил меня один из «чёрных». «Да разве Господь создавал своё учение для избранных? Ведь церковь для всех!» – возмутился я.

Внутри в это время готовились к вечерней молитве. Пришло всего четыре человека. Я разговаривал с одним из заключённых, который был здесь как бы батюшкой. Другой – художник, написавший две очень хорошие иконы, вставленные уже в полупустой иконостас, поддержал товарища: «Пустой базар (разговор). Он (это я) нас не поймёт. Пустая трата времени. Здесь нужно пожить, чтобы понять всё».

А я сказал: «Что тут такого непонятного? Церковь для всех, это я знал с детства. Как можно не пускать кого-то? Христос говорил: не здоровый нуждается во враче, а больной. Так и в церкви нуждается тот, кому тяжелее всего, кто нуждается в исповеди, в покаянии».

«За 4 года, что я здесь, ни один ещё не покаялся», – был ответ лагерного священника.

«И не покается, – подумал я. – При таком отношении. Церковь для избранных – это же надо такое придумать?!»

Письмо родителям на Чукотку от давно брошенной ими дочери

| Магаданская психиатрическая больница, 2003 г. |

Первый рисунок, который я сделал в психбольнице Магаданской области, на Колымском тракте, изображал 18-летнюю чукчанку, по виду совсем девочку, с парализованной ручкой и ножкой, оставленную в роддоме своей матерью-кочевницей.

– Это часто в тундре бывает, – спокойно говорит санитарка, – жизнь тяжёлая, у них оленьи стада, которые без конца перемещаются, морозы, полгода длится ночь. Вот и оставляют больных детей, знают, что русские врачи не оставят их без надзора и лечения.

Нина (так звали девочку) – необычайно живая, жизнерадостная, тотчас же благодарная за малейшее к ней внимание. Страшно, но в наше просвещённое время Нина не умеет ни читать, ни писать. Она не знает ни букв, ни цифр. Но, несмотря на это, имеет большой запас бумаги и цветных карандашей, ручек и книг. Она всё время как бы что-то «читает», как бы что-то «пишет» и рисует. И так целый день.

Русские девочки-сверстницы, соседки по палате, пишут за неё письма отцу на Чукотку от дочери Нины: «Дорогие папа и мама, братья и сёстры! Возьмите меня отсюда скорее, я буду вам помогать во всём». Она сама с большим трудом пытается писать, но получается в «зеркальном варианте»: «амам» и «апап».

– Я, – говорит Нина, – очень хочу замуж за своего папу, у нас будет много детей.

И она рисует на бумаге всех своих будущих детей – высоких юношей в джинсах и девушек в длинных платьях.

Письма её до родителей, конечно же, не доходят: без адреса, без города, кому их нести? Но Нина, вдруг радостная, подбежала ко мне:

– За мной приехали! За мной приехали! Я уезжаю!

И уехала. Я порадовался за неё. «Нина теперь в родной ей тундре», – думал я, засыпая ночью.

Недели через две я поехал рисовать в другое отделение психбольницы за несколько километров от основного стационара. И первая девочка, которую я увидел, была Нина.

– Я думал, – сказал я, обнимая её, – что ты уже дома!

– Мне здесь хорошо, здесь русские подруги, они любят меня, – ответила Нина радостно. – Слышали вы когда-нибудь звуки тундры? Показать вам?

И Нина стала кричать, как птицы на побережье, и фыркать, как олени в стадах.

– Я вас очень, очень люблю. Я всех очень, очень люблю!

– Нина, в палату! Не надоедай художнику, – раздалось сразу несколько окриков санитарок.

Нина послушно ушла, и я услышал, как она горько заплакала в своей палате.

Покаяние

| Магаданская психиатрическая больница, 2003 г. |

Когда я вошёл в наблюдательную палату 4-го отделения, то одна из старых больных, Инна, бросилась мне в ноги со словами:

– Батюшка, нарисуй меня.

Я спросил:

– А ты выдержишь позировать 5 дней?

– Конечно, выдержу, – сказала Инна и снова наклонилась к моим ботинкам.

Так я её и начал рисовать. Это уже потом я пририсовал ещё одну женскую молодую фигуру, и между ними на рисунке начался бессловесный диалог.

Великие минуты! Про такие торжественные минуты, когда одна душа распахнута навстречу другой, говорят: так тихо кругом, что слышно, будто ангел пролетел. В такие минуты и каются, и прощают, и в душах людей совершаются величайшие перевороты к лучшему.

Рисуя этих двух женщин, я представил себе, что это сноха и свекровь, ругаясь между собой дома, довели себя до истерики, до ненависти друг к другу. Потом попали в психбольницу в разное время – с больной головой свекровь и истерзанная стычками с ней сноха. Потом, будучи в разных отделениях или палатах, волею судьбы встретились в одно прекрасное время в наблюдательной палате, посмотрели друг на друга, ужаснулись (каждая в своей душе) и упали в слезах друг перед другом на колени, прося прощения и прощая друг друга.

Наблюдательная палата тяжелобольных

| Магаданская психиатрическая больница, 2003 г. |

В наблюдательной палате женского отделения в «тихий час» редко кто спит. Кто пишет письма, кто записывает песни, стихи, отдельные мысли. И все думают о своей судьбе, о жизни – и вокруг себя, и в государстве, и в мире. Часто критикуют себя: «А права ли я? Ведь скоро снова придётся вернуться в семью, и что тогда? Как жить там дальше? Так же, как раньше, до больницы, или по-другому?»

В психбольнице женщины не одиноки, рядом тоже лежат пациентки с тяжёлыми и страшными судьбами.

На воле «творят» художники и писатели под идеологическим наблюдением. Но сравнятся ли их фантазии хотя бы с самой простой историей болезни, которую записывает врач-психиатр, наблюдающий и лечащий больную душу? Я думаю, что нет. Далеко. Слава врачам-психиатрам. В годы всеобщей цензуры, возможно, только истории болезней оставались одними документальными свидетельствами правды жизни.

И в этом смысле врачи-психиатры совершали массовый подвиг, сохраняя для истории правду жизни нашего общества.

Как раньше говорили: «Бог всё видит, да не скоро скажет». А если скажет, то… Тогда содрогнётся наша земля от горя, стонов и слёз.

Палата-хоспис

| Магаданская психиатрическая больница, 2003 г. |

В психиатрических больницах не только лечатся, но и умирают иногда. Старческие палаты непрерывного сестринского ухода называют ещё палатами-хоспис. В одной такой палате я рисовал умирающую бабушку. Она ровно дышала, раскрыв рот. По палате ходила другая бабушка, ничего не понимая и не осознавая. Останавливалась, поднимала ногу и начинала лезть на стену через кровать, прямо по умирающей подруге, по её лицу.

А на другой кровати относительно молодая женщина, постоянно лёжа, довела себя до того, что у неё начали появляться пролежни, и её прооперировали местные хирурги, удалив гной из ран на ногах и ягодицах.

Ближе ко мне старушка Вера всё искала что-то на полу и просила одну сигарету. Другая женщина в полном безумии начинала надевать всё на себя – колготки, носки, потом тщательно примерять нарядные платья и кофты, зашнуровывать ботинки. Пройдёт от одной стены до другой, вернётся обратно и всё снимает с себя, пока не останется совершенно голой. Постоит, подумает – и снова одевается, застёгивается на все пуговки.

Пока я рисовал, моя натурщица умерла. Меня попросили на полчаса выйти. А когда я зашёл обратно, на её кровати уже никого не было. «Она не совсем умерла, – подумал я, – её последние часы жизни остались у меня на рисунке. И она долго ещё будет жить на нём, ровно вдыхая воздух раскрытым ртом».

Не плачь, Олечка

(Комната свиданий на Колымском тракте)

| Магаданская психиатрическая больница, 2003 г.|

Комната свиданий с психическими больными – это место, где разрываются сердца. Свидания так долго ждут! Олечка С., девочка-даун, ждёт свидания всю жизнь. Ей 40 лет, но не скажешь, что это так. Развитие 8-летнего ребёнка. Её судьба ужасна. На голове шрамы от ударов или ушибов, оставшиеся ещё с тех пор, когда она скиталась одна на Колымском тракте от одной машины дальнобойщика к другой: кто подвезёт, кто на короткое время пригреет… А потом опять одиночество, опять бездомье, опять голод и болезни. И как результат – психбольница.

Она плачет всегда, когда слышит слово «милиционер». Милиционер – её отец. Она каждый день ждёт его, спрашивает врача десятки раз на день. И десятки раз на день врач ей вежливо говорит одно и то же:

– Как только придёт за тобой большая белая машина, так я сразу, Олечка, выписываю тебя домой.

И Олечка ждёт.

– Не плачь, Олечка, – утешает её медсестра, крепко сжимая её в своих объятьях.

Я рисую комнату свиданий, на стене которой белый барельеф: чукча-каюр длинным шестом подгоняет вперёд тройку несущихся по тундре оленей.

– Имена этих олешек: Голукеш, Унанголд, Ирочан, – говорит стоящая рядом со мной, красивая на северный манер, молодая женщина-эвенка Уринэ. – Я была хозяйкой побережья, – продолжает она, – у меня были сотни оленей. Но потом времена изменились. Появились предприниматели, скупили всех оленей, меня отодвинули в сторону.

Теперь Уринэ здесь. Никто её не навещает, никто к ней не приходит. И тянется так день за днём, год за годом.

В центре рисунка душевнобольная мать и навестившая её дочь из посёлка Ягодное. Мать ест принесённый дочерью банан, а дочь держит подписанную матерью необходимую бумагу, по которой квартира матери в Магадане отходит к ней. Раньше мать говорила, что приедет дочь и они поедут под Ярославль, в село, где живёт бросивший их её муж. Всё собирает для встречи с ним какие-то тряпочки – вытирать ему руки после еды; полотенца – вытирать ему ноги, когда она ему их вымоет; чистые наволочки, на которых они будут спать вместе. Но дочь на всё это ей говорит:

– Что ты, мама, с ума сошла? Нужны ему твои заботы? У него давно другая семья. Он нас давно не хочет ни знать, ни видеть.

А олени на стене несутся по тундре во всю прыть, хватая раскрытыми ртами морозный воздух. Говорят, художник из соседней Якутии в память о своей выздоровевшей жене, лечившейся здесь, изобразил во всю стену этот прекрасный северный сюжет.

Колыма. Женщина пьющих мужчин

| Магаданская психиатрическая больница, 2003 г. |

Чем иногда страшнее видишь перед собой картину жизни, тем хочется веселее, легкомысленнее о ней говорить с тем, кто является героем этой картины.

В одной из палат лежала на кровати красивая ещё женщина, с проломанной когда-то головой, с парализованной, поджатой к себе правой рукой, с неправильно сросшимся переломом костей лодыжки правой ноги. Рядом с кроватью стоял перед Наташей валенок – на правую сломанную ногу – и лежал обычный больничный лёгкий тапочек – на левую ногу.

Заметив мой взгляд, Наташа так же вроде бы беззаботно сказала:

– Это мне врач-травматолог так посоветовал ходить. Не мог, пьяная рожа, правильно срастить кости. Когда я увидела, что получилось после гипса и набросилась на него с упрёками, он спросил меня: «Валенок есть?» Отвечаю: «Есть» – «Вот и ходи в нём». Этот перелом – подлый подарок от одного из мужей при расставании. Плюс ещё двое парней, в детском доме сейчас они. Красивые такие… Красавица я была, гордая, с белыми волосами, с пышной грудью, прибалтийская кровь во мне играла. За мной хвост поклонников всегда таскался. Может быть, не была бы такая красивая – счастливее бы жила. А так… «Какие глаза у тебя, Наташка! Огромные, синие, чистые! Умереть можно!» – это мне негр говорил в Москве, спаивали они несколько дней меня там с одним учёным в гостинице «Ярославская». А когда я вырываться от них стала – полоснули меня по руке, перерезали сухожилие. Испугались – и бежать, их и след простыл. Одна добиралась домой на Колыму из Москвы, вся в крови. Так рука скрюченной и осталась. И парень-сын, чёрненький. И так как будто кто заколдовал меня на всю жизнь – сначала пристают, потом любовь безумная, потом расставание: «Никуда не уедешь! Ни за что не отпущу!» За словами слёзы, травмы – и дети. Восемь их у меня, молодцов, все мальчики. Вот их фотографии».

Наташа достала большую пачку цветных снимков. На одной ребята стояли, дружно обнявшись. Эффектная фотография. Я сказал об этом Наташе.

– Да что тут, смотрю на них каждый день. То смеюсь, то плачу. Ходить редко стали. Живут в детском доме, а квартиру требуют мою, гулять им негде… Было время, в молодости на пляже в Юрмале пьяную меня у воды спать оставляли – отлёживаться. За свою там всегда принимали. Да только пили мы с ними по-разному. Эти прибалты – с одной рюмочкой на донышке целый день ходят-пьют, а я, сибирская колымская женщина, по стакану сразу, всем на удивление.

– А кто тебе полчерепа снёс? – не выдержал я.

– Как кто? Последний муж! Я ему: поеду в Прибалтику. Он: никуда тебя не отпущу. Но я огромная, красивая, статная, а он – тщедушный алкаш, разве он меня удержит? Нет, конечно. Но, когда я уснула, он ударил меня топором. Топор в голове остался, а он убежал от страха в лес. Потом заговариваться стал сам с собой, да сюда же в психушку попал. А меня отходили, пластину в голову вставили. Долго лечилась, да тут же в психушке и осталась жить. Пошла работать на кухню. Он приходит, а я ему говорю, мол, здравствуй, Ваня. Я жива. Я к тебе с того света пришла, поговорить надо. Он побледнел, убежал за угол мужского корпуса, да там и повесился. Около больничного белья, которое сушилось на солнце. Там и верёвку взял. Вот такая моя жизнь…

– А художников ты не знала?

– Художников я люблю, умные они. Магаданским художникам я по ночам позировала.

– Почему по ночам, Наташа?

– А они так хотели. Бери, мол, бокал с шампанским в одну руку, тут будут рядом стоять цветы, и улыбайся.

Наташа улыбнулась. Зубы у неё почти все были выбиты.

– Мы смеёмся, а слёзы катятся, – заключила она свой рассказ серьёзно.

Где ты, мой художник? Где ты, мой Чингиз-хан?

| Магаданская психиатрическая больница, 2003 г. |

– Ира?

– Да. Но по-эвенски – Уринэ. Я эвенка, и мы, северяне, любим вас, русских, за вашу любовь к нам, мы это чувствуем. А эти япошки, америкашки, которые к нам лезут… нет, они нам не нужны, мы всегда будем бороться с ними. Они не любят нас, они хотят нам плохого. Их интересует только наша рыба, олени, леса, наше золото, алмазы и драгоценные камни. Это грабители.

– Какая ты, однако, я и не ожидал. Такая ясная политическая позиция…

– А как же? Вы не сами тут живёте, это мы вам разрешаем здесь жить. Наш народ любит вас, вот в чём секрет здешнего мира.

– Ты давно в больнице?

– Давно. Как только убили в своей мастерской моего мужа, художника. Так и затосковала, стала плакать, стала худеть, стала терять пластичность… Депрессия. Я раньше первая была в Эвенкии по пластике и на конкурсах красоты. Все любовались мной. А моя сестра – вторая. Плачет – почему я не первая? А я смеюсь – почему я первая? Ведь есть же лучше и красивее в тундре девушки! Я всегда утверждала в жизни добро. А когда порой дерутся вокруг женщины в нашей палате (тут и воровки, и убийцы есть), я только залезу под одеяло, накроюсь подушкой – и ниже травы, тише воды. Лежу, пока бури не пронесутся мимо и все не успокоятся. Муж мой – будущий художник, татарин – приехал в Эвенск, увидел меня и сразу увёз в Магадан. Хорошо мы с ним жили, 25 лет. Я для него лучше всех была. Всё время меня рисовал во всех видах. Но всё почему-то по памяти. Во всех музеях я есть – и во Владивостоке, и в Хабаровске, на выставках себя видела. Я так радовалась жизни, так его любила. Однажды он подошёл и говорит мне: «Я импотент!» Я ему: «Да?» Распахнула свой халат и к нему подошла. Он: «Ох, ох, ох…» Тяжело задышал и прижал меня к себе… Все нам завидовали. И вдруг… Пил с товарищем-художником в мастерской, потом товарищ ушёл. А через какое-то время нашли его мёртвым. Горю моему не было предела, да и сейчас нет. Утром встаю и небу машу обеими руками: «Здравствуй, привет, ты мне снился, мой Чингиз-хан, мой дорогой художник». И днём, и вечером, и ночью – всё о нём, всё только о нём говорю и думаю, совсем с ума сошла. Никакие лекарства мне не помогают, врачи удивляются.

– Как же мне нарисовать тебя?

– Можно так, – говорит Уринэ, растягиваясь в шпагат на полу палаты психбольницы. – Или так, – она сделала мостик. – Или так, – сев на стул, грустная гимнастка подняла одну ногу вверх носком и прижалась к ней, говоря: «Как я люблю тебя, мой Чингиз-хан».

Она застыла в этой позе.

– Нет, Ира, эта поза хорошая, но нас с тобой не поймут, если я так тебя нарисую. – Ну, тогда так.

Сидя на шпагате, она откинулась назад и подняла обе руки над головой, скрестив растопыренные пальцы:

– Так у нас изображают наших друзей – оленей.

– Вот это подходящая поза, скромная. Ты только не смейся, ты плачь. Тогда это будешь ты – такая, как есть. И такой останешься на моей бумаге, пока она не истлеет.

– Хорошо, – сказала Уринэ. – Я привыкла позировать, рисуй.

Остатки былого

| Магаданская психиатрическая больница, 2003 г. |

На Колымском тракте в 25 км от Магадана на территории областной психиатрической больницы, где я рисовал, есть несколько разрушенных зданий – остатков психбольницы времени её первоначального строительства 50 лет назад. Колымский край – это место многочисленных бывших концлагерей, в настоящее время почти полностью разрушенных. Ещё недавно в высокой густой траве тут находили остатки кладбища, а вездесущие дети иногда даже играли костями бывших узников – их черепами, в которые вставляли свечи и пугали девчонок, дворовых подружек.

Областную психбольницу в 50-е годы поместили на месте бывшего женского лагеря НКВД СССР, о котором рассказывали страшные легенды. Мне показывали колодец зеков под прогнившим тёсом и источник неподалёку, прикрытый больничным матрасом и большим слоем льда.

От тех времён целым осталось всего одно деревянное здание. Я жил в похожем, но его уже строили пациенты 7-го алкогольного отделения, пьющие мужики, бывшие зеки. После выздоровления от «белой горячки» их оставляли по распоряжению главврача больницы, и они строили все другие нужные корпуса. Всё, что в больнице сейчас деревянное, – это всё построили они: кухня, детский корпус, приёмное отделение, кочегарка, различные цеха, сараи, подсобки, гаражи. Но основными сотрудниками больницы были женщины.

Жизнь психбольницы в начале её обустройства была совсем другая. Только несколько старушек-врачей, одна из которых заслуженный врач РСФСР Мария Григорьевна, вспоминают, как это было. Как женщины выносили все больничные тяготы того времени на своих плечах. Не хватало женского белья, женщин одевали в армейские мужские кальсоны. Часто были перебои с водой.

– А что значит, – говорят они, – психбольница без горячей или вообще без воды? Это же ужас, когда каждый день нужна стирка и простыней, и белья, и мыть всё надо постоянно.

И вот в это трудное время женщины проявили массовый героизм. Никто даже не подумал найти другую работу, ни одна не стала искать лучшего места. Ни одна не ушла.

Стали таскать на себе вёдрами воду из ближайшей реки. Выстраивались цепочками, передавая вёдра друг дружке. Приносили из своих домов – кто тазы, кто кастрюли, кто корыта, кто стиральные машины, своё мыло; все работали сутками, здесь же и ночевали. Стирали, стирали и стирали для больных, для этих бестолковых бывших зеков, своих пациентов.

Это сейчас всё топится, всё варится в огромных котлах на электричестве. Это сейчас посреди больницы стоит огромная водонапорная башня. Это сейчас даже украшены художниками новые каменные двухэтажные корпуса. Это сейчас имеется парк машин – и легковых, и грузовых, и автобусов всех марок. А тогда? Всё на себе, всё своими руками…

Как тут не восхитишься женщинами тех лет? Простыми женщинами России. Как не скажешь им спасибо, как не поклонишься им в пояс!

Тюремное творчество

| Психиатрическая больница строгого режима интенсивного наблюдения в г. Камышине, 2003 г. |

Я бы назвал этот рисунок «камерное» или «палатное» творчество. В тюрьме много талантов, и самое заметное – это художество. Рисуют очень многие. И масляными красками, и акварелью, и гуашью, и карандашами всех цветов, и простым чёрным карандашом. Заведующие отделениями бережно собирают у себя в папках и годами хранят рисунки своих больных, сделанные подчас авторучкой на клетчатой тетрадной бумаге. Часто рисунки символичны, с философией, о любви и смерти, об идеальных женщинах, которые мерещатся молодым, крепким людям по ночам. Некоторые лепят различные фигурки – и людей, и животных из простого чёрного хлеба.

Мне подарили сделанную из хлеба небольшую покрашенную черепашку. На её панцире больной изобразил крест, на котором был прибит распятый зек. «Это наша жизнь, она течёт медленно», – рассказывали годами сидящие здесь.

Но особой гордостью психически больных-убийц были написанные ими иконы в местном «храме». «Храм» этот представлял собой большую палату с самодельным (сделанным тоже руками больных) иконостасом, который был украшен иконами, тщательно перерисованными больными с маленьких литографских образцов. Большие листы белого ватмана они мочили, наклеивали на деревянные планшеты и переносили на них по клеточкам канонические рисунки, всё покрывалось лаком. И икона готова. И радует глаза, и лечит душу, и не всякий профессионал ещё так нарисует, с такой любовью к святым.

Думаю, что после такого творчества душа действительно может переродиться к лучшему. Плюс беседы с приходящими священниками. «Это путь к спасению», – говорят они сами.

Вот настоящая другая жизнь, о которой можно только мечтать.

Рождённый в тюрьме

| Психиатрическая больница строгого режима интенсивного наблюдения в г. Камышине, 2003 г. |

Валера родился здоровым мальчиком. Его мать, больная СПИДом, родила его в психическом отделении городской тюрьмы.

Мать была злая, сына не любила и не ласкала. Сначала он попал в дом малютки, потом – в детский дом, потом, как по лестнице, ведущей вниз, – в колонию для малолетних. Оттуда за дерзкий характер и за какое-то нарушение – в тюрьму, на зону, тут его разрисовали наколками.

Мальчик был очень красивым, и он привлекал к себе сердца всех, кто с ним встречался. Но потом… Людям переставал он нравиться за свой характер, сформированный годами жизни в неволе. На короткое время его выпустили на свободу. На родине у него была бабушка, которая его очень любила. Он стал мучить её, выпрашивая у неё последние деньги. А затем… убил.

Я бы назвал его «звёздным мальчиком» из сказки Оскара Уайльда. Только тот, став безобразным, глубоко раскаялся в своих заносчивых словах и обидных для людей делах. Но вот Валера… Что будет с ним? И наступит ли когда-нибудь в его душе нравственный переворот?

Я спросил, чтит ли он иконы? Нет, слова «икона», «вера» чужды его слуху. Он говорит, что когда освобождался один раз на короткое время, то успел жениться; сейчас его на родине ждёт красивая жена и подрастающий сын. И что они его любят. Может быть, дай-то бог, они изменят его жизнь к лучшему…

Разговор с серийным сексуальным маньяком-убийцей

| Психиатрическая больница строгого режима интенсивного наблюдения в г. Камышине, 2003 г. |

Надо сразу сказать, что откровений от сексуальных маньяков-убийц ждать бесполезно. Тайная замкнутая преступная жизнь не располагает к словоизлиянию. Он говорит: «Было. Всё было. Но было всё не так, как мне приписывают». Ему приписывают преступления в компании с матерью, которая, прикинувшись немощной, просила сердобольных девочек поднести её сумки до квартиры. Жили они в Кемерове на пятом, последнем этаже. Когда две (одна бы не пошла, побоялась) девочки-помощницы оказывались перед дверью, женщина обычно умоляла их внести сумки в квартиру. После некоторого колебания девочки соглашались. И всё. Стальная глухая дверь захлопывалась, и перед девочками оказывалась здоровенная немецкая овчарка и крепкого телосложения сын «старушки». Дальше о девочках никто ничего никогда не слышал. Они исчезали.

Сначала сын насиловал их по несколько раз, потом девочек убивали. Разделывали так, чтобы их части помещались в банки. «Консервы» из девочек изверги ели. В квартире оперативники нашли фрагменты восьмидесяти двух детских платьев… Мать получила по суду 10 лет. Говорят шёпотом, что её в колонии убили рассвирепевшие женщины-товарки, когда узнали, за что она сидит.

А сын здесь, в психбольнице-тюрьме. И молчит. Вместо растерянного, обросшего во время следствия щетиной преступника – сейчас перед врачами чисто выбритый, полный, приятной наружности молодой человек. Потому что питание в этом заведении очень хорошее. Часто за калорийностью пищи наблюдают инспекторы из-за границы. Больные кушают и овощи, и фрукты, и соки, и молоко, и сметану, и сливки, и мороженое, и пирожное, и орехи…

У него всего одна наколка на запястье левой руки: красивая девочка с длинными волосами и обнажённой грудью. Я, наклонившись ниже, чтобы рассмотреть наколку, спросил:

– Это кулон?

– Нет, это ямочка на шее, – ответил он с загадочной улыбкой.

Мне стало страшно. Помолчав, я спросил его снова:

– В Бога веруешь?

– Бога нет, – ответил он очень твёрдо и уверенно.

Открытый туберкулёз. Перед операцией по уничтожению политической татуировки на лбу

| Психиатрическая больница строгого режима интенсивного наблюдения в г. Камышине, 2003 г. |

Володя Б. – один из многих зеков, которые родились и всю свою жизнь прожили в тюрьме. Он весь изрисован тюремными татуировками. Главная для него – на лбу, которую уже выводили, но ему накололи снова: «Жертва КПСС». Время стремительно меняется, и сейчас, наверно, ему не стали бы её выводить, так как после 80 лет КПСС уже не у власти.

Тридцать лет назад я увидел в 10-м отделении милиции в Москве привезённого ночью со сквера у Белорусского вокзала бездомного бомжа, который только что освободился из тюрьмы. На его лице, на лбу было выколото «Жертва КПСС», а на обеих щеках «Раб СССР».

Мой рисунок – исторический, он сделан в память о том времени, которое для нас уже кануло в Лету. Время ушло, а люди-то ещё живут. И живут наколки на них, которые, говорят, теперь никто у них не выжигает и не срезает.

Володя – вечный зек, больной туберкулёзом в открытой форме. Все вокруг, боясь заразиться от него, носят маски и только кричат ему издалека:

– Володя, иди пить таблетки.

И дают их из-за решётки, не касаясь его, в перчатках и масках.

Володе скоро выписываться из больницы, но куда идти? Кто встретит его с распростёртыми объятьями? Кто его примет, кто обогреет своим вниманием и заботой?

Или снова через некоторое время сюда, в больницу. Ведь на свободе – ни кола ни двора, ни любимого человека…

Кающиеся убийцы

| Психиатрическая больница строгого режима интенсивного наблюдения в г. Камышине, 2003 г. |

Почти в каждой тюрьме-психбольнице есть палата, превращённая в храм для моления. Ходят туда одни и те же люди – несколько человек. В другое время двери обычно закрыты на висячий замок. Иногда в камышинском «храме» строители складывают к одной из стен огромные листы фанеры и длинные, метров по шесть, доски. Кроме того, в дождливые дни с потолка камышинского «храма» льётся струями дождь.

Что делали прежде сейчас молящиеся в «храме»? Замолят ли они свои грехи? Надев маски, они выбирали в городе людей побогаче – директоров заводов и фабрик или их замов; выкрадывали их из домов, ночью везли на мост, привязывали за ноги и бросали с моста. Человек, умирая от страха, висел вниз головой над глубокой несущейся рекой. У него требовали деньги, чтобы их пропить. И добивались своего.

Я слушал их и думал – а нельзя ли было эти деньги заработать самим? Но нет. «Понятия» их тогда не позволяли им так думать. Все мысли у них были вывернуты наизнанку: залезть в квартиру, прежде прозвонив её несколько раз, потом сломать дверь и хозяйничать там… Залезть в форточку, пройдя по карнизу на балкон… Спуститься на верёвке с крыши и влезть в окно… Вот их дела. И всегда нож под рукой, чтобы в случае чего пустить его в ход…

В «храме» же перерождаются дикие представления психобольных-убийц о жизни и о себе в стройную евангельскую систему человеческих отношений. Убийцы ходят с крестиками на шее, полученными тут же при крещении. Молятся, читают Евангелие, соблюдают все религиозные предписания. Дело доходит в разговорах до того, что молодые новообращённые после выписки отсюда хотят уйти прямой дорогой в монастырь. Нормальная жизнь в семье их уже не интересует. Молятся они под наблюдением медсестры и охранника-контролёра, но ребята и взрослые мужчины свою охрану как бы не замечают.

«Храм» на первом этаже, жара. Двери, хоть и зарешечённые, закрыты на замок. Между прутьями внутрь протискиваются тюремные кошки. Вместо золотых высоких подставок – горящие свечи ставят в целлофановые баночки с песком, которые стоят на табуретках, у икон, висящих на стене.

Но все эти неудобства и несуразности не мешают искренней радостной молитве несчастных людей, нашедших наконец для себя свой верный путь. И у каждого, смотрящего на них, сердце невольно радовалось их искреннему стремлению исправиться.

Открытый туберкулёз. Последняя надежда «вора в законе»

| Психиатрическая больница строгого режима интенсивного наблюдения в г. Камышине, 2003 г. |

В Камышинской тюрьме-психбольнице есть два самых страшных отделения. Это седьмое на первом этаже и восьмое на втором. Тут днём и ночью раздаётся нескончаемый чахоточный кашель двухсот сидельцев. В седьмом отделении у всех открытый туберкулёз. Их обслуживают медсёстры, медбратья, врачи и санитары в марлевых масках, которые меняют и стирают каждые два часа.

Когда человек долго болеет, о чём он только не думает, о чём, сделанном в жизни, не жалеет, на что только не надеется. На рисунке бывшего «вора в законе», грозу и судью подвластных ему зеков, больного привели в больничный храм, чтобы в глубоком искреннем порыве он мог попросить у Господа прощения и помощи.

Я удивлялся медсёстрам и санитарам. Они хоть и ходят в масках, но столько в них спокойствия, столько заботы об убийцах. Говорят же: доброта спасёт мир. И медперсонал отделения – живое воплощение этой заповеди. Больные, ужасные когда-то люди, такую жалость вызывают у врачей, медсестёр и санитаров, которая, кажется, способна растопить всю злобу и злодейства психохроников-убийц.

Подарки приходившего священника

| Психиатрическая больница строгого режима интенсивного наблюдения в г. Камышине, 2003 г. |

Преступность существовала в любые времена. Тюрьмы, зоны и психбольницы переполнены злобными психохрониками. В палатах – и двухэтажные кровати, и спят по трое на сдвинутых кроватях, и расстилают матрасы на полу на ночь, а днём убирают их, чтобы не мешать ходить своим же товарищам по несчастью. Теснота, негде повернуться. Хотя государство и думает, и делает всё для того, чтобы человек, хоть и преступник, спал на чистом матрасе и чистых простынях и подушках, чтобы накрывался он чистым одеялом.

Кроме того, в последнее время церковь взяла шефство над такими домами скорби, как этот в г. Камышине. Священника отца Фёдора тут ждут уже за 2–3 дня до его прихода, а в день посещения все чисто моются, молятся и ничего с вечера не едят. Священник, помимо беседы с заблудшими душами, ещё приносит им и подарки, какие он может себе позволить – церковные газеты: «Церковный вестник», «Православная газета», «Русь державная», «Благовест», «Праздники и будни», «Как жить», «Православная вера», «Голос Православия», «Колокол», «Любовь и истина», духовно-просветительский журнал «Православная беседа» и другие газеты и книги, а также Евангелие, Библию и Псалтырь.

Всё это лежит в храме целыми стопами – только читай и становись на путь истинный.

Жизнь в современном изоляторе строгого режима и интенсивного наблюдения не безысходна. О людях думают. Им пишут письма, и почти все получают большие пенсии, хотя нигде никогда не работали. Это политика государства – забота о человеке. Государство ждёт и надеется, что сегодняшняя жизнь преступника – временная. И что потом, после освобождения, жизнь его будет другая. Здесь бить запрещено, а если человек побежит – в него не имеют права стрелять. Нет и собак. Политика такая – действовать добром, словом, убеждением, хорошим питанием, хорошей одеждой.

Многие играют на музыкальных инструментах, сочиняют стихи и песни. Я сидел на прощальном концерте, когда уезжавшие домой психохроники, выстроившиеся в разношёрстную шеренгу разного возраста, разного роста, по-разному одетые, вдруг хором запели «Подмосковные вечера». Это меня настолько поразило, что я еле сдерживал слёзы, глядя на их старания.

Часто говорят: «Так нельзя. Преступник должен чувствовать тяжесть своего преступления, тяжесть наказания». Прошли и такой путь – убедились, что он ни к чему положительному не привёл. Камышинская психбольница «гремела» по стране своими побегами больных, массовыми драками, «баррикадами» в палатах из коек и матрасов, нападениями на персонал и убийствами врачей. Пока не поняли, что зло можно победить только добром. Жизнь на зоне – это как жизнь с соседом. Можно так извести его и себя, что от обоих домов останутся одни пепелища. И только уступчивость, добро способны вернуть всё на прежнее место.

Так и здесь. Я часто слышал от главных врачей самых разных психбольниц:

– Пусть, выйдя от нас, больные помнят, что есть место на земле, где к ним относились хорошо, что это тюремная психбольница. И тогда на свободе они не совершат уже новое преступление год, пять, десять лет. А может быть, исправятся совсем и больше уже никогда не замахнутся ножом на человека…

Часть вторая

Письма жене о работе в психиатрических больницах

Казани, Сыктывкара и Грозного

Казань. Психиатрическая больница усиленного режима интенсивного наблюдения

14 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Сегодня утром меня встретили на вокзале Казани у вагона и отвезли в больницу-тюрьму. Это не так близко, как тебе показалось на карте города. Может быть, оттого, что город слишком велик и раскинулся во все стороны, как выплеснутая на асфальт вода из полного ведра. Огромный город и огромная больница.

Но женщин тут не так много, как я думал. Здесь их всего три отделения. Причём третье – это реабилитационное, т. е. готовящееся к выписке, а значит, не очень уж больные.

Я пошёл в самое тяжёлое отделение в подвале старого здания. Тут очень тесно. Камеры маленькие на 4 человека с небольшим окном. Рисовать негде. Придётся одну кровать выносить в коридор, чтобы я мог хоть как-то разместиться. Причём сидеть я буду на краешке кровати натурщицы в неудобной позе. Впрочем, завтра ещё будем решать с врачом отделения Вадимом Ильгидовичем.

Кругом чистота и образцовый порядок, будто больнице не 100 с лишним лет, а она только что вышла из евроремонта. Кругом компьютеры, факсы, селекторные телефоны, микрофоны, радиолы, телевизоры. Столы лаком покрыты. На окнах жалюзи. Кресла разных модификаций: и катаются на роликах, и раскладываются, чтобы спать втроём. Стены серые, но на них как будто снег насыпан, сверкающий при свете необыкновенных люстр. На стене и часы, и барометры, и картины. В шкафах за полированными от пола до потолка дверцами – и книги, и одежда, и целый умывальник спрятаны с тайным выключателем света. Откроешь – свет горит, закроешь дверь – он сам гаснет. На столе – и знамя Татарстана, и три спутниковых телефона, и простой телефон. Но тем не менее я почувствовал некоторую скаредность в предоставлении его, так что звони лучше ты сама сюда, они дали номер. Это всё в моей комнате зама главного врача Булата Равильевича. Сам же главный врач Хамитов Рустам Разинович по виду не меньше, чем генерал (раз его зам – полковник). Но я, хоть и буду спать в комнате Булата Равильевича, дела все имею с русской Захаровой Ольгой Сергеевной, тоже замом главного врача. Они все хорошие и благожелательные люди. Всё показывают, всё рассказывают, ничего «в кармане» не держат. Поражает мусульманская чистота и порядок во всём. Нигде ни соринки, ни пылинки.

Мне мой хозяин открыл одну из дверей своего полированного шкафа, а там чего только нет для чая, для кофе, для какао. Но я сказал ему, что меня всё это не интересует, т. к. мне всего этого нельзя. Подозреваю, что в столовой никаких салатов мне не будет: картошка и котлеты – моя будущая еда. Оставил в обед два больших куска мяса, т. к. их невозможно раскусить. И т. д., так будет всегда. Но что делать, не станешь же тут привередничать.

Мне сказал врач, что «сумеречное сознание» – это не фраза, это симптом на медицинском языке. Лучше, наверное, сказать «сумрак сознания». В «сумраке сознания» я знакомился со своими будущими натурщицами, но об этом во втором письме.

Целую, Гена.

* * *

15 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Сегодня начал рисовать первый рисунок «Заразившиеся СПИДом преступницы». Это группа из 4 молодых женщин, стыдящихся своей смертельной болезни. Правда, стыдятся и закрывают лица они до тех пор, пока нет лекарства от СПИДа. Как оно появится, так и стыд быстро пройдёт. Такое уж свойство человека – бояться всего неизвестного.

Вчерашнюю ночь плохо спал, доел твои припасы в дорогу. Но запивать было нечем. В ладонь набрал холодной воды из-под крана и напился из нескольких пригоршней. Такая гадость, чуть не стошнило.

Сегодня на кухне говорю: «Как вы воду свою пьёте?» – «Нет, – отвечают, – только если кипячёную, в сырой много извести». Я рассказал, как я её выпил ночью. Повара покачали головой и выдали мне с собой вечером пакет молока. Так что я буду сегодня ночью обеспечен жидкостью. Отношение ко мне внимательно-предупредительное. Все вежливы, здороваются со мной даже незнакомые сотрудники. Следят за каждым шагом, чтобы я не упал где-нибудь с лестницы.

Натурщицы же – наоборот. Одна наотрез отказалась позировать, вся выколотая и очень колоритная. Пришлось её заменить другой женщиной из этой же палаты, «взяв» от неё лишь всю исколотую руку. Другие позируют хорошо, и рисунок быстро заполняется штрихами. Судьбы у всех разные, но одинаково страшные. Одна армянка (которая отказалась позировать) – «кобла», или мужчина. Она подчиняет себе всю палату, кричит на них, и все безропотно исполняют все её приказы. Она также их использует, как своих жён, несмотря на то, что все они больные СПИДом. Она ходит в брюках, в мужских рубашках, спит на не застеленной постели (один матрац и подушка). Всё спартанское, без лишних жеманностей.

Другая полюбила подругу, больную СПИДом, и они побратались. Т. е. надрезали себе обе (это уже в больнице) указательные пальцы и потёрли их друг о друга выступившей кровью. Так она тоже заболела совершенно сознательно из любви к подруге.

Другая девочка заразилась на Урале от какого-то больного СПИДом, пользуясь в компании одним шприцом. Кровь его оставалась в иголке, моя натурщица набрала новую дозу наркотиков этой иглой и ввела её себе в вену.

Третья любила подругу, но потом они расстались. Та заболела СПИДом от других и позвала свою любовь (которая её бросила), чтобы заразить её напоследок. Так и сделала, и та заболела тоже. Обнаружили это только здесь, хотя попала она сюда за убийство. Они все убийцы, СПИД – это только «прибавка» к основному нарушению их, убийствам. С виду милые женщины, молодые, тихие, исполнительные. Просто жалко смотреть на них, зная их конец. Через 10 лет для них всё будет кончено.

Чтобы мне было удобно работать, из палаты выносят на время две кровати вместе с матрацами и подушками в коридор и передвигают тумбочку со всеми их зубными щётками и кремами. До обеда я очень устал, работал без перерыва четыре часа.

С обеда пришёл и уснул, так я устал. Потом ничего, отошёл. И хотя я снова работаю без перерыва, но уже не так устаю. С обеда пришёл – спрашиваю медсестёр: «Где у вас туалет?» Они заволновались. А я начал работать и забыл, что нестерпимо хотел в туалет. Так и не ходил никуда до самого ужина.

На моём рисунке дело происходит в подвале, т. е. очень похоже на события 57-летней давности в Омске на четвёртой линии. Сцена в подвале. Только там ходили в белых длинных рубахах и стриженые. Тут рубах нет, время другое. Их, видимо, я уже не найду нигде. Так сказал мне врач.

Целую тебя. Гена.

* * *

16 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Наконец-то ты до меня дозвонилась. Я снова приставал ко всем, что телефон у меня не работает. Но хорошо уже то, что ты жива-здорова.

У меня дела такие: второй день рисую первый рисунок «Душевнобольные, заражённые СПИДом». Преступники, ведшие беспорядочную половую жизнь, убийцы своих любовников – вот кто эти симпатичные красивые молодые женщины. Легко возбудимые психопатки – вот их диагноз. В хороших условиях – и они хорошие, вот как здесь в больнице. В плохих (домашних) условиях они – нервные отвратительные драчуны, пьяницы, убийцы своих близких, с которыми вместе пьют и курят.

Сегодня врач отделения Вадим Ильгидович читал мне утром четыре истории болезни моих натурщиц. А психопатия – это неустойчивая, поддающаяся чужому влиянию слабая психика. Поэтому для них очень важно, кто рядом с ними.

Сегодня день был скомкан. Во-первых, я сам накануне совсем не спал всю ночь, голова болела утром и днём. Во-вторых, день был солнечный, и мои натурщицы пошли гулять в прогулочный дворик до 12 часов. Потом в ожидании обеда они все дружно заснули. Потом в час обед, который опоздал. Так что в два они пообедали и снова захотели спать лечь, но тут я настоял, чтобы вынесли две кровати в коридор, чтобы я мог немного поработать. Это их разозлило, стали грубить. Но в конце концов я немного поработал, сам устал и объявил, что на сегодня хватит. Мои натурщицы были очень довольны, что снова могут улечься спать. Спать, курить, кушать, ходить в туалет, пить таблетки – вот их жизнь.

Потом врач повёл меня осматривать больных женщин в другие два женских отделения, где многие из них сидят на полу, т. к. там так тесно, что негде поставить кровати. Но я, пока тут не закончу, в другие отделения не пойду.

Во рту какая-то окись – не то от таблеток, которые я выпил без еды, не то от плохой еды, не то от металлических зубов, которых у меня полный рот, – не пойму. Голова всё ещё тяжёлая, так что я, пожалуй, лягу.

Целую тебя, малыш. Твой Гена.

* * *

17 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН Привет, малыш!

Я тебе опишу этот день. С утра ходил кушать, в 7.30 утра. Потом ждал, пока покушают мои натурщицы. Потом – пока покурят, потом – пока примут таблетки. Наконец мы сели работать. Но тут они засобирались на прогулку. Осталась одна Вера. Я посмотрел на рисунок и подумал, что при моём теперешнем зрении я лучше не сделаю. Я простился с Верой и пошёл к себе, захватив некоторые проспекты по СПИДу. Там я из них кое-что взял, перенёс на рисунок и так закончил его. Название могло стать «Приговорённые СПИДом».

Затем я приготовил бумагу и пошёл начинать второй рисунок. Я его буду рисовать в коридоре. Это вид буйной одиночки, снаружи дверь и два окошечка, и чашка с ложкой в окошечке. Оттуда же выглядывает голова в темноте, силуэтом.

Вот пока всё. Целую тебя. Гена.

Убийцы, заразившиеся СПИДом

* * *

18 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

«Душевнобольные России». 1946… 2001, 2002 и т. д. Так должна называться моя серия, ведь я ещё и вспоминаю. Впервые я столкнулся с ними в 1946 году. Потом в нашей семейной обстановке, в ссоре отца с матерью, это уже были годы 1946–1951. Потом диплом, где я нарисовал угол психбольницы в рисунке «Вечерние крики душевнобольных». Потом поездка к Кутновскому и рисунки по памяти психушек, где он лежал, это уже 60-е годы. Потом работа на психоперевозке в 70-е годы, а до этого работа в милиции, где я тоже их наблюдал. Потом соседка Роза, к которой я ходил в Кащенко навещать её. Потом рисунки по памяти из Кащенко и из Потешной д. 3. Впечатление от Гали, когда она лежала в больнице им. Корсакова. И наконец эти поездки, которые уже длятся второй год. Всё это даёт мне право называть серию мягко, но твёрдо указывать на душевные заболевания и на место, где это происходит, Россия. В двух словах всё сказано, и не грубо, а с уважением к больным, среди которых есть и родные, и знакомые. Абстракциям тут не должно быть места, слишком это всё человечно, слишком касается каждого человека, чтобы говорить об этом символами или загадками, которые потом ещё нужно разгадывать и объяснять. Название должно быть понятно ребёнку, а сами рисунки пусть будут сложными, трагичными, тоскливыми, как и все чувства, испытываемые человеком, попавшим в эти больнично-тюремные условия. Я выражаюсь понятно?

Одиночная палата для женщины-убийцы

Сегодня полдня думал над названием и потому начал работать только после обеда. Рисовал и камеру буйной душевнобольной, в которой она сидит в одиночестве уже 6 лет. Лена. Она мне говорит в окошко: «Как мне вас жалко». А я подумал, а жалко ли мне её? Я нахожусь в тысячу раз лучших условиях, чем она. А она находит ещё в себе силы любви, чтобы меня жалеть. А я? Да, это вечная тема, её так просто не бросишь и не перейдёшь на другую интересную тему, она затягивает – как водоворот бесконечно плавающего на солнечных волнах пловца.

Целую тебя. Гена.

* * *

19 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Сегодня в течение дня рисовал второй рисунок «Одиночная камера для буйных женщин». Потом взял рисунок к себе в кабинет зама главного врача больницы. Тут смотрел его и кое-что убрал (тарелку с ложкой, которая стояла на откидном окошечке в двери). Потом уложил его в папку. Потом лёг спать. Проснулся, вытащил его из папки и снова смотрел. Чувствую, что эта сепия сильно пачкается и пачкает бумагу чистую. Так что я его вытащил снова из папки и положил «стоя» у стены, поставил. Наконец я успокоился.

Пошёл снова в отделение знакомиться с больными, посидел в курилке, у них она общая с туалетом. Я сел боком, чтобы их не видеть, да к тому же между нами находилась толстая каменная кладка типа стены, только до груди. Так что я их не видел, но видел тех, кто курит стоя и сидя в разнообразных позах. Но это так, на будущее, может быть, пригодится.

Рисунки с натуры ужасные, примитивные. Грубые линии, никогда так грубо я не рисовал, просто стыдно. Но это оттого, что я не вижу, что рисую. Потом зашёл в одну из палат, сел на кровать и стал рисовать женщину напротив, у неё нервный тик лица. Потом пошёл к себе и лёг спать, т. к. ночью я опять не сплю.

Ужин, зашёл снова в отделение и попросил, чтобы назавтра не убирали старый, рваный матрац, который лежит, проветривается на перилах лестницы, ведущей вниз, в женское отделение, где я сейчас работаю. Хочу завтра с утра начать его рисовать. Мне нужны интерьерные и, может быть, даже пейзажные зарисовки в серию. Пока что я вижу только интерьерные перед собой. Один (с дверью) я сегодня сделал, второй (вход в отделение в подвале) завтра, даст бог, начну.

Вечерами я устаю, смотрю телевизор, раздеваюсь, т. к. всё тело болит, особенно ноги, и сижу в кресле, развалившись. Кресло тут огромное, красное, но мне оно неудобно, т. к. я маленький и проваливаюсь в него, а голова упирается в спинку. В общем, неудобно, и голова от такого сидения начинает болеть. У меня в комнате на окне стоит встроенный в окно вентилятор. Нажал кнопку, и холодный ветерок оттуда идёт, но на температуру в комнате это не влияет. Она всегда ровная, тёплая.

Яблок, помидор и огурцов тут не дают, арбузов и подавно. Утром, когда я прихожу на кухню, за кафельной белой стеной, где стоит мой стол, начинается рубка мяса. Его рубят огромным топором, кости только летят до потолка и, как брызги, ударяются в стену с другой стороны. Потом весь день дают мясо – огромные котлеты, а то и по две, и по три. Но я всё оставляю, с трудом съедаю одну, а остальное всё остаётся. Но живот забит кашей. Он раздулся и давит сверху на все органы внутри. Вот такие мои дела.

Целую тебя. Гена.

* * *

20 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Поэма о матраце.

Всю ночь я думал, как бы нарисовать лучше. Утром пошёл на завтрак, заглянул в подвал, он лежит. Идёт старшая медсестра, я ей говорю: «Не трогайте матрац, я сейчас буду его рисовать». Она говорит: «Хорошо».

После завтрака с кружкой чая (запивать таблетки) заглянул снова в отделение – матраца нет. Меня взорвало. «Где матрац?» – «Его убрали». – «Куда?» – «Выкинули на помойку ещё вчера». – «Как это, – волнуюсь я, – когда я видел его пять минут назад?» – «Не надо рисовать грязный матрас, рисуйте попугайчиков (у нас, мол, есть) или цветы. Нечего показывать негатив».

Тут уж меня взорвало окончательно: «Что? Что такое! Какой негатив? По этому матрацу видно, что тут не дом отдыха, а больница, тяжёлая больница. А вы будете решать за меня, что мне рисовать, а что нет? Для того я учился пятнадцать лет, чтобы теперь выслушивать ваши умные советы. А ну быстро несите матрац обратно на место!» – «Ничего не знаю, идите к врачу».

Оказывается, что это врач-коммунист, у которого в кабинете висит репродукция А. Герасимова «Ленин на трибуне под красным знаменем», что этот старый партиец (у которого стол завален газетами «Правда-5», «За свободу», «За победу» и т. д., красной краской отпечатанными газетами), что это он распорядился убрать и уничтожить матрац!

Я к нему. Он проводит пятиминутку, и ему некогда. Я жду. Он не идёт. Потом пришёл: «Рисовать матрац нельзя, он грязный и вонючий. Мы вам послали там новый и чистый матрац». Пока я доказывал, что не нужен мне новый, а нужен именно старый, рваный, вонючий, сырой матрац из-под тяжёлой больной, повешенный сушиться на перила лестницы, – он побежал пожаловался заму главного врача Ольге Сергеевне. Та сказала: «Если сейчас же не уберёте матрац, я оставлю вас без зарплаты».

Иду – нет уже и нового матраса. Тогда я говорю этому самодовольному врачу с 20-летним стажем: «Я сейчас же буду звонить в Москву Александру Сергеевичу». И пошёл звонить. Я сказал ему, во-первых, об изменении названия серии с «Психохроников России» на «Душевнобольных России», остальное в скобках (годы, когда я работал). Второе – о матраце. Он говорит: «С изменением согласен. Завтра приедет директор и его зам, я им скажу о матраце. Будете рисовать всё, что захотите, никто препятствовать никогда ни в чём вам не будет. Я ему скажу». На этом мы расстались.

Я пошёл рисовать в другое отделение, т. к. матрац так и не дал врач 4-го отд. Пошёл в изолятор и там работал до 4-х вечера.

Вечером встретил главного врача, он говорит: «Не расстраивайтесь, это вредно для вашего здоровья. Нарисуете вы свой матрац в субботу и воскресенье, когда никого не будет». Он посмотрел два моих готовых рисунка и остался доволен. Моё волнение и угнетённое состояние постепенно стали спадать. «Я уже хотел завтра ехать в Москву, – говорю я ему. – Обидно, что меня тут никто не понимает».

«Не расстраивайтесь, – повторил он, – всё будет хорошо. Как вас кормят?» Я сказал, что не хватает капусты. Он слушал молча.

Так прошёл сегодняшний день. Целую тебя. Гена.

* * *

21 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Третий рисунок – это быстрый большой набросок. К тому же врач, пришедшая сегодня, увидев, что я рисую изолятор, сказала: «У нас нет изолятора»; и запретила мне рисовать в этом месте. Так что мне пришлось всё равно его заканчивать. Он вышел очень обобщённый. Во время этого рисования молодая женщина Надя, которая сидела в изоляторе, рассказала мне свою нелёгкую жизнь. Говорит, что болела эпилепсией, часто падала, разбивалась, показывала над глазом большой шрам. Рассказала, что попала сюда за то, что защищая себя и свой дом, надрала уши 12-летнему мальчишке, который всё время бил стёкла в её окнах и обливал её водой на улице. Родители его вступились за него. Написали каждый по жалобе, и вот она здесь. Говорит, что остался на воле её любовник, который, застав в своей кровати свою жену с её любовником, слова не сказав, взял свои необходимые вещи и ушёл из дома, оставив ей всё, что было нажито, и дом. Стал к ней, моей натурщице, ходить, помогать, жить с ней, и так тянется уже долго. А до этого, 20 лет назад, когда Надя работала под Кировом на шахте, с ней произошёл случай, точь-в-точь описанный Горьким в его рассказе «26 и одна», только с точностью до наоборот. В рассказе Горького было в бригаде 26 мужчин и одна девчонка, которую все любили и никто не обижал, пока не нашёлся один балагур, типа нашего Саши Кузнецова, который поспорил со всей артелью, что за неделю эта недотрога станет бегать за ними хвостом. Никто не поверил, а он поспорил со всеми на ящик пива. «Через неделю, – пишет Горький, – он действительно испортил девчонку, но всем стало от этого только горько на душе. Она превратилась для них в такую же, как все другие женщины в посёлке, ничего особенного».

Убийца в одиночной палате

Слёзы праведницы

Но у Нади было всё по-другому. Так же громогласно объявил ухарь-парень, что изнасилует Надю за неделю, так же поспорил с шахтёрами на ящик пива. Но потом начались трудности – Надя не поддавалась на его уговоры и три раза дралась с ним из-за этого. В конце концов, униженный и оскорблённый Надей, он упал на площадке перед автобусами, которые перевозят народ к шахте, перед собравшимися горняками и, избитый ими до полусмерти, стал ползать на коленях в кругу их и Нади и просить прощения у рабочих, а потом у Нади. Такой сцены нет у Горького, нет у него и продолжения. Этот ухарь-парень не смог работать больше на шахте, все тыкали его Надей. Он уволился с шахты, а в скором времени уехал и из Кирова, куда – не знает никто. Надя победила, больная эпилепсией слабая девчонка. Я когда узнал все подробности, полночи обливался слезами, давно я так не плакал. А наутро решил, что Надю надо нарисовать ещё раз, более крупно.

Я рассказал ей, что не спал из-за неё полночи и хочу её нарисовать уже не в изоляторе, а у окна в столовой. Она согласилась и написала письменное согласие заведующей отделением. Я начал работать с перерывом на свой и её обед, я прорисовал её целый день. За окном виден прогулочный дворик мужчин, и я хочу потом наметить там мужские фигуры. Это будет отчасти соответствовать рассказу Нади, прекрасной русской женщины.

Целую тебя. Гена.

* * *

22 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Сегодня с утра было очень темно, и целый день лил дождь. Но я всё же порисовал немного четвёртый рисунок «Слёзы праведницы». Это той девушки из одиночного изолятора, о которой я писал тебе в предыдущем письме.

День прошёл незаметно, лил дождь. Темно.

Целую тебя. Гена.

* * *

23 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Я сегодня закончил до обеда «Слёзы праведницы». А после обеда начал компоновать, а потом рисовать новый рисунок, пятый, который я бы пока назвал «Защищающаяся женщина». Это история сибирской русской женщины, которая всю жизнь отстаивает своё человеческое достоинство. Один раз, когда её били на «малолетке», она облила глаза кипятком женщине-врачу, которая её особенно не любила, за что получила 20 лет тюрьмы, перешедшей потом в психбольницу. А главный врач через 2 года умерла. «Я учила её совести», – говорит Надя. Потом её уже здесь в Казани крутили врачи, кололи и связывали. И однажды она ударила врача по очкам кулаком. Представляешь, что было после этого! Её держали на связке 2 года. Теперь она учит свою сестру, как отвечать мужу на его пьяные наскоки. Сестра стала бить пьяного мужа, а он, когда это понял, ушёл к другой женщине. Драка – это плохо, как бы это показать?

Относятся пока хорошо, что будет дальше – не знаю. Пока.

Целую тебя. Гена.

* * *

24 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Приехал я сюда 10 дней назад, а кажется – как долго! Сегодня рисовал пятый рисунок под названием «Приступ ярости». Как видишь, названия меняются по мере того, как идёт работа. Относятся хорошо, кормят, живу я в роскошном кабинете зама главного врача. Он сам с больной ногой иногда приезжает и сидит за своим столом, что-то пишет, звонит по телефону, серьёзный такой.

Зрение моё всё хуже и хуже, вижу вместо лица только мутные серые плоские пятна. Одежду почему-то вижу лучше, а главное – тело: лицо, руки – это всё плохо, совсем не вижу. Матрац, за который я бился, кричал, волновался и звонил в Москву, для меня шьют снова, т. к. с него успели снять матрацовку, но выкинуть её они не имеют права. Поэтому она сохранилась, и теперь они хотят восстановить матрац и положить на то место, где я его увидел, и я буду его завтра рисовать. Так говорят. Посмотрим, как сделают, так ли. Но как бы плохо они ни сделали, всё равно я завтра начну рисовать это место «Вход в подвал ПСБ», или как-либо ещё.

Натурщица позирует хорошо. Но всё время рисования, где она изображает буйный приступ, она держит ногу на весу. Я ей говорю: «Чтобы тебе не было тяжело, поставь свою ступню мне на колено (я сижу)». Она поставила, медсёстры увидели это на рисунке, доложили врачу. Врач прибежала, распахнула двери комнаты, где я её рисовал, и не разрешает закрывать. Теперь моя натурщица стесняется поднимать ногу, а врачу кажется бог знает что. И что я что-то пишу со слов Нади. Но Надя мне сказала: «Я инкубаторская, у меня нет ни отца – китайца, ни матери – молдаванки, никого у меня нет». Это я записал. В это время опять увидели, что я что-то пишу, и опять доложили врачу. Надя сильно испугалась. «Теперь меня заколют уколами», – говорит она. И показала мне свою ягодицу, всю изрезанную от уколов. «Теперь, – говорит, – колют в ноги, в бёдра».

Мама, сдерживайте гнев

Я сказал о её страхах Рустаму Равильевичу, у которого я живу в кабинете. Он говорит: «К сожалению, это издержки нашей больницы. Слишком строгий режим и слишком интенсивное наблюдение ведут к массовому доносительству среди женщин, а отсюда и нервозные страхи, и боязнь страшных уколов, которыми грозят больным медсёстры». Я тоже так подумал. Я сказал Наде: «Не бойся ничего, пока я тебя рисую – ты в безопасности. Не пугайся». – «Меня снова положат на вязки на 2 месяца!» – «Да за что, Надя, ты ведь ничего не сделала плохого. Не бойся, я не допущу, чтобы тебя из-за меня обижали». – «Я с детства со всеми дерусь, – говорит Надя. – Это мой последний довод, с врачами дралась, за это на вязках лежала, кололи меня постоянно». – «Вот и бойся, – говорю я ей, – я тебя такую и нарисую».

Целую тебя. Гена.

* * *

25 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Сегодня здесь тоже выпал снег, и сразу много. Я договорился рисовать матрац хоть и под крышей, но безо всякого обогрева. Час поработал – замёрз, пошёл одевать на себя всё, что было тёплого, кальсоны, рубашку, два свитера, шапку-берет, рукавицы. В таком виде я тоже недолго проработал до обеда и час, наверное, после. Наметил всё. Если никакой на этот раз подлости не сделают, то завтра, бог даст, закончу этот интерьер «Вход в женское подвальное отделение». Снег оправдывает то, что сушат матрац на лестнице. Там идёт снег, метель, какая уж там сушка на улице.

Пока ни разу не упал, и голова сильно не кружилась, тяжесть только в ногах, словно пудовые гири на каждой. Огромные котлеты я совсем перестал есть. Стал просить салат. Делают нехотя, когда сделают, когда забудут, но получаю я салат из свежей капусты с морковью и уксусом, маслом, солью и сахаром немного. Делали сначала совсем без сахара, но в рот взять невозможно, такая резкая мерзость – соль скрипит на зубах. Я им говорю: «Для меня не старайтесь, делайте салат, как вы вообще его делаете, а я съем». Так ещё можно есть. Масло дают только утром, ни днём ни вечером мне не дают, поэтому пища сухая, и я половину оставляю. Одна смена, очень ко мне чуткая, даёт с собой литр молока, другая говорит – молока нет. Так что таблетки я запиваю старым прокисшим молоком, которое уже свернулось, пока снова не придёт Света. Она мне всегда даёт молоко в целлофане, оно называется «Got молоко» – «Божественное молоко». Действительно очень жирное, я потом кружку минут двадцать отмываю от кусков жира, все руки как будто вымыл сливочным маслом – всё жирное: и руки, и кружка. Мою с мылом, всё равно остаётся.

Матрас психически тяжелобольной

Вижу плохо. Время остаётся к вечеру, приноровился смотреть телевизор, у меня в комнате стоит «Панасоник», очень хорошо видно любую программу. Ложусь спать по-московски, рано, но засыпаю сразу. Потом в час или в два просыпаюсь и до утра не сплю, утром засыпаю. В эти бессонные часы я мысленно обдумываю рисунок, который рисую днём, когда некогда подумать. Потому что то натурщица, то администрация как-то всё мешают не то что думать, а даже элементарно водить карандашом по бумаге. Но всё же хоть и медленно, но дело движется.

Целую тебя, малыш. Гена.

* * *

26 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Малыш! Сегодня я поспал немного дольше, т. к. часы перевели на час назад во всей России. Потом я пошёл рисовать в 14-е отделение матрац. Но, не прорисовав и часа, понял, что я его закончил. Я закончил по чувству, т. к. рисовать каждую складку я не могу – не вижу. Остаются пятна, пятна я сделал. Ужасно это всё. Зрение падает катастрофически. Ещё в субботу, начиная рисунок, я видел окна на противоположном здании двора, который я рисую. А сегодня, в воскресенье, ничего не вижу, никаких окон, только мерцают светлые пятна. А вечером вчера я лёг спать, но не спалось. Я смотрю на погасшую стеклянную люстру, на которую падает свет от мощной лампы во дворе тюрьмы-больницы. И так я смотрю на неё и вдруг вижу другим глазом, что она пропала со всеми своими плафонами. А надо тебе сказать, что я смотрю обоими глазами, а если одним, то появляется белая пелена, сквозь которую я ничего не вижу, как одним глазом, так и другим. А когда смотрю вечером, допустим, с кровати на потолок, то вместо белых плешин, которые я вижу днём, на потолке появляются чёрные пятна, сходящие на нет по краям, потому что состоят из мелких чёрных точек как в одном глазе, так и в другом.

Теперь я делаю эксперимент: я смотрю через это пятно на освещённую мощной лампой со двора люстру, которую я вижу обоими глазами. И вот люстры нет, пятно её закрыло в одном глазу. Я смотрю правым глазом – люстры тоже нет. Смотрю обоими – она есть. По отдельности навожу пятно в глазу на освещённую со двора сверкающую люстру – люстры нет, есть только тёмное пятно. Не чёрное, а серое, которое полностью перекрывает люстру. То одним глазом, а другой закрыт, то другим, а первый закрыт: результат один и тот же. Может быть, ещё ТВ действует, последнее время я каждый вечер его смотрю, может быть, от него, я уже не знаю, что и думать.

На рисунках пока это не так заметно, т. к. они очень большие. Такие большие рисунки никто не делает. Их и обрабатывать трудно и долго. У художников не хватает терпения. А мне этот размер подходящий. Только и тут казусы. Я нарисовал летящую ворону на небе, потом хотел поправить, мне показалось, что я её нарисовал слишком бледной. Я рисую по старому рисунку, отвёл руку, а на небе две вороны летят рядом. Так я вижу сейчас.

Целую тебя. Гена.

* * *

27 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Сегодня я закончил до обеда пятый рисунок «Мама, сдерживайте гнев». Я хотел его по-разному назвать, но это, я думаю, самое точное. Потом после обеда я поговорил с девочкой (вообще-то с женщиной) 18 лет без обеих ног. Я хочу её нарисовать сидящей на носилках, на которых её носят то в ванну, то гулять, то на процедуры. Она, Маша, сказала мне, что была раньше в 14-м, подвальном помещении. Я пошёл туда к врачу. Это то отделение, которое было первым, где я начал рисовать. Врач, Вадим Эльгидович, рассказал о Маше, что действительно она была в 14 отделении; тут её тоже носили, но не на носилках, а на брезенте с лямками, потому что лесенки в подвал крутые и она с носилок упадёт. Потом в 4-м отделении её стали носить на носилках. Это молодая женщина, больше похожая на девушку. Но т. к. в наше время все рано начинают пить, курить и жить с мужчинами, то и она в своём далёком Кемерове шла как-то через виадук над ж/д путями, и там компания таких же, как и она, молодых подвыпивших и гулящих, сбросила с моста вниз под поезд её и подругу. Подруга умерла, а Машу поезд переехал по ногам. Она осталась жива, долго лечилась. А потом в той же компании зарезала ножом свою обидчицу, которая её бросала с моста на ж/д пути.

Это представить жутко, а как это было на самом деле! Это жуть, страшная жуть. И как это только доходят до такого состояния люди! У меня нет слов, чтобы описать всё это. И это было, наверное, ночью, т. к. днём-то уж, наверное, кто-нибудь вступился. Возмездие кажется тут уместным.

Маша сидит за убийство, и скоро ей домой – в мае. Опять уедет в Кемерово, откуда и маньяк-людоед, которого я рисовал в Камышине. Какой-то город этот жуткий. В общем, договорился её завтра рисовать. Надо ещё, чтобы она написала подписку – своё согласие на рисование.

Из других событий сегодняшнего дня. Девушки возвращались с прогулки, почти всё отделение. Идут, весёлые со свежего воздуха, раскрасневшиеся от мороза, и вдруг что это? Идёт среди них слепая, руки протянула вперёд, голову запрокинула назад, глаза провалились зрачками внутрь. И страшнее всего, что это моя бывшая уже натурщица Надя, которую я только сегодня утром рисовал! «Господи! Надя, что с тобой?» – «Это, – говорит Надя, ничего не видя, – это от укола, такой укол дали, что глаза перевернулись зрачками внутрь». – «А было раньше такое с тобой?» – «Да, – отвечает, – было один раз».

Я в полном расстройстве проводил Надю до дверей её палаты-камеры и только вздохнул, вспомнив её слова: «Теперь меня заколют уколами». Так и вышло. Бедная. Такая жалость, как к родной матери.

Целую тебя. Гена.

* * *

28 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш!

Сегодня у нас с тобой счастливый день, и это счастье принесла мне ты своим звонком. Ты знаешь, о чём я говорю: о звании «заслуженный деятель искусств РФ», которое 24-го в пятницу подписал В.В. Путин, наш Президент. Спасибо, малыш! Это праздник со слезами на глазах.

Сегодня я начал рисовать седьмой рисунок женщины, сидящей поперёк носилок. Название ещё не придумал, но, наверно, будет какое-то простое, типа «отдых в пути», «остановка в пути», пока не знаю. Мне так жалко эту девушку Машу, что, когда я рисовал складки на её телогрейке, слёзы навернулись на мои глаза. А я водил карандашом, и было неудобно их вытереть. Я достал платок и сделал вид, что потёк нос, а заодно вытер слёзы.

Бедная Маша, как она будет жить? Ей всего 22 года. У неё нет даже перчаток, чтобы отталкиваться от грязной сырой земли. Я сказал об этом её врачу, женщине строгих правил, она записала моё мнение себе на бумаге. Была мысль подарить ей свои, но больница богатая, просто невнимательны к ней.

Да и до Маши ли Алле Петровне, когда с утра была на вязках, т. е. привязывала к кровати длинными широкими полотнищами одну девушку. А после обеда её «сменила» уже другая, которая разорвала свой халат, чтобы на этих лентах повеситься. «Попытка суицида», – сказала мне Алла Петровна. И всё это в том отсеке, где я рисую безногую Машу. А где же мне рисовать, когда там на моём месте поставили кровать и вокруг девушки возятся врачи, медсёстры и санитарки? Вот такова жизнь здесь.

Пошёл в другое 14 отделение, зашёл внутрь одиночной камеры, где сидит женщина-убийца. Мне говорят: «Не боитесь вы её?» Я спрашиваю её: «Ты меня убьёшь?» – «Нет, – говорит, – зачем?» Посидел немного внутри, сделал набросок и пошёл снова к своей Маше. Она ждёт, я – к врачу, та говорит: «Передвиньте кровать на часок в коридор, пусть порисует…»

Я порисовал, но не час, а полчаса, и уже стало темнеть. Потом меня довезли до вокзала, я продал свой билет, потерял на этом 100 рублей, купил новый за 200 рублей. И в полной темноте шофёр привёз меня домой.

Целую тебя. Гена.

* * *

29 октября 2003 г. Казань. ПСБ УРИН

Привет, малыш! Сегодня я продолжал рисовать седьмой рисунок «Ожидание». Завтра-послезавтра закончу и буду собираться домой. Там новая ситуация в связи со званием. Надо кое-что узнать. Это звание никак на меня не влияет, это только как результат того, чего я так долго ждал – 2 года, да? Одно – год и второе – год. В начале ноября я написал новое заявление, а сейчас конец октября. Так что сколько – посчитай. Думаю, что это хорошо. Теперь я хоть с художниками смогу встретиться. Хоть и не то, что я хотел, но всё же это лучше, чем отказ. Я думаю – и награждение они воспримут нормально, без зависти и раздражения, которые бы неизбежно возникли, если бы дали тогда «народного». Всё, наверное, как всегда, к лучшему. Тише едешь, дальше будешь. Только жалко годы. В мои годы те, с кем я учился, давно академики, лауреаты, народные. А я… даже в больницу нормальную не могу сходить. Ну, ладно. Если не умру, то всё наверстаю постепенно. Вот эту серию надо продолжить, я на неё очень надеюсь.

Целую тебя. Гена.

* * *

30 октября 2003 г. Казань, ПСБ УРИН

Привет, малыш! Сегодня я закончил рисунок, который назвал «Мы все сидим здесь по 102 статье – убийство». К сидящей безногой девушке на носилках я добавил снятые ботинки без шнурков, которые оставили возле неё у входа ходившие на прогулку её подружки из 4-го женского отделения. Рисунок получился серьёзным.

Здесь мы все сидим по 102 статье – убийство

Потом я захотел сделать набросок во дворике, где они днём прогуливаются, но успел только сделать быстрый линейный набросок, и то небольшого размера.

Потом обед. После обеда обступившие меня молодые убийцы – каждая просила нарисовать её. Я начал одну цыганку рисовать, но сидела она так напряжённо и неестественно (а ты знаешь, что это на редкость естественный и раскованный народ), что я пожалел, что начал её рисовать ручкой. Кстати, скоро стало темно.

Вообще-то я все свои дела тут завершаю. Статьи не будет, потому что этим некому, кроме меня, заняться. А время не позволяет мне искать редакции и ходить туда. Рисунки мои от сепии пачкаются, я их боюсь лишний раз трогать, а туда придётся везти, там показывать и т. д. На это времени нет. На поиски фиксатива, пульверизатора тоже времени нет. Остаётся один день, а я хочу ещё одну мордашку из омской области набросать на небольшом листе бумаги. Она убила своего сожителя – старика, хотя сама ещё почти ребёнок. Вот такие планы на завтра. Обещают довезти до вокзала, но садиться придётся самому.

Целую тебя, Гена.

Сыктывкар, посёлок Эжва. Республиканская психбольница

2 марта 2004 г. Эжва, Коми, Сыктывкар, РПСБ

Привет, малыш. Наконец-то я начал работать. Большой перерыв сказывается, конечно. Линии небрежны, поверхностны, нет точности в деталях с первого раза, но я думаю, что всё наладится.

Комната у меня хорошая, тёплая, светлая, с большим окном. Я поставил себе 2 стола, кресло, два стула и кровать. Всё чисто, комната со стеклянными матовыми стенами, покрашенными в чистейший белый цвет, всё белое. Линолеум на полу имитирует паркет. Комната закрывается, у меня ключ. Кроме этого – есть ключ от женского (днём) туалета. Вечером женщин тут нет, у них дневное посещение. Они ужинают и уходят домой.

Больница новая, светлая, огромная, с переходом по подвалам из корпуса в корпус.

Приняли меня нормально. Они не ожидали, что я так быстро приеду, и не успели подготовиться. Первую ночь я спал в изоляторе с доктором гинекологии Михаилом Алексеевичем. Он мне всю ночь рассказывал о себе, я ему о себе. Потом он стал дико храпеть, и мне было не до сна. Диван показался мне коротким и жёстким, а подушка как камень. Это была маленькая комнатка на 6 человек, которые приходят туда днём в 8 утра. Тут они завтракают, принимают процедуры, обедают, отдыхают, их обследуют, они ужинают и уходят домой спать. А утром приходят, и так 45 дней.

Врачей, медсестёр и всяких бухгалтеров и экономистов великое множество. Все что-то считают, чем-то заняты. Все здоровые, красивые и сильные женщины, очень богато одетые и в золоте.

О Коми мне Михаил Алексеевич рассказывал не лестно. В той деревне и даже в районе, который он обслуживает, много пьяниц. Пьют тройную отраву – лосьон для волос. Травятся, но пьют все, даже дети. Часто он может услышать такое: «Доктор, дай мне рубль, я у тебя лечилась». На водку, разумеется. Пьют на деньги, которые государство даёт на пенсию, на детей, на престарелых родителей, на пособие по беременности. Всё это пропивается. Часто детей специально калечат, чтобы потом получать пенсию на калеку и её пропивать. Много больных, много воров, бандитов и убийц. Он живёт в таком месте, которое так и называется «Устье мертвецов» – это речка выносит трупы из глубины тайги к своему впадению в Вычегду, большую реку, широкую и красивую, которая течёт в Северный ледовитый океан. И по которой до сих пор спускают самотёком брёвна, а у океана их вылавливают, обрезают и по железной дороге отправляют заказчикам.

Лагерей тут раньше было много, но постепенно их стали закрывать, а дорога до Воркуты, говорят, стоит на костях зеков. Такие тут тяжёлые были условия. Но это было раньше, сейчас всё уже не так страшно. Целую тебя. Гена.

* * *

3 марта 2004 г. Коми АР, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш! Сегодня продолжил первый рисунок, который условно можно было бы назвать «Патологическое видение пациента». Это врач-акушер и гинеколог, с которым в первый день мы проговорили всю ночь и который под конец, засыпая, сказал мне, какая у него трагическая ситуация с глазами. У меня у самого болят глаза, поэтому ты догадываешься, что я и понял, и представил очень хорошо, как ему трудно. Я только спросил его, с какого момента он всё видит двойным. Он говорит: «Как начинаю видеть от плеч, остальное всё двойное: две одной руки, две другой, четыре ноги, две кружки передо мной на столе и т. д». Два изображения меня он видит, всё в двойном изображении. При этом если он смотрит одним глазом, то видит нормально. Поэтому своё несчастье он держит в тайне и продолжает принимать роды и оперировать аборты, никому ничего не рассказывая. Так я его и рисую с четырьмя руками и с двумя кружками на столе перед ним. Очень хороший человек. Годы живя в глубокой провинции, он не может пробить публикацию своего изобретения для лечения женщин, заразившихся трихомонадой. Он предложил лечение, но его никто не слушает, куда бы он ни обращался. Он исписал стопки книг, кому только не давал читать, обращался в академию – никто ему не помог.

* * *

4 марта 2004. Коми АР, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня я целый день работал над первым портретом гинеколога с изменённым двойным зрением. Я его нарисовал с четырьмя руками, перед ним две одинаковые кружки. В одной и другой руке две авторучки, а в двух других – два одинаковых листка бумаги, на которых написано одно и то же: «За свои грехи я наказан тобой, Господи». А сам рисунок называется «Возникшая патология зрения у врача-гинеколога». Сам гинеколог остался доволен и надписью, и рисунком, и названием. Завтра он выписывается в 11 часов. Часа два обещает ещё посидеть, и на этом закончим.

Впереди суббота и воскресенье. Завтра же хочу выбраться в другое отделение, посмотреть, что там есть хорошего.

Сегодня спал плохо ночью. Женский туалет, от которого у меня был свой ключ, у меня забрали. Открыли мне мужской, но в нём нет света и нет горячей воды. Но и на том спасибо, как говорят. Пришёл слесарь, смотрел, смотрел на меня, а потом говорит: «Откуда приехал?» Я говорю: «Из Москвы». А он: «Ну, что же, лежи, поправляйся».

Патологическое изменение зрения врача-гинеколога

Ко мне всё время пристают – то сдать мочу и кал на анализы, то взять кровь, то измерить давление, то пройти анализ на сахар, то снять кардиограмму. Они мне так надоели, что я сказал очередной медсестре: «Я сдам, но не сейчас, когда-нибудь потом, я тут буду ещё до 3 апреля, т. е. почти месяц». И она ушла. В самом деле – не побегу же я, бросив и рисунок, и натурщика, снимать у себя ненужную мне кардиограмму, хотя бы и у хорошего врача.

Врач-гинеколог, которого я рисовал, сказал мне: «Вы резки и даже жестоки к ним, ведь они хотят вам добра».

Сейчас вечер, семь часов. Принесли сто грамм кефира. Не успел я его выпить, как мой натурщик принёс мне положенный ему кефир. Я говорю: «Так я и знал, что вы так поступите». – «Я, – говорит, – не люблю его, а вам надо, у вас диабет. Спокойной ночи». – «Спокойной ночи». Так мы тут живём.

Я никуда не выхожу. Природа у меня за стеклом – весь двор в снегу виден. За ним лесок с елями в снегу. У меня под окнами прогулочная площадка для больных, но сейчас там никто не гуляет, снег тоже никто не чистит. Это снежная пустая чистейшая космическая целина снега.

Я не думал, что так можно работать – тихо, чисто, уютно, относятся хорошо. Приходил главный врач республиканской (Коми) психбольницы. Говорит, глядя на рисунок: «Сразу видно, что народный художник рисует. Как вам у нас?» Я говорю: «Хорошо, чисто». А другой врач: «Первый человек похвалил» (это про меня).

Этот гинеколог мне анекдот рассказал: «Пришла на работу женщина, плачет: у мужа импотенция. Подруга ей говорит: „Это разве горе, вот мой муж вчера под машину попал, обе руки отрезали“. Заплакали обе. Приходит третья. „Это что – утешает их, – вот мой муж импотент, да ещё и обеих рук нет, а вчера поскользнулся, упал и пол-языка откусил“. Сели они втроём и плачут о своём горе».

Целую тебя. Гена.

* * *

5 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня утром я закончил первый рисунок, который называется «Возникшее патологическое зрение врача-гинеколога». Можно ещё прибавить «Кара Божья» за то, что он губил людей, не давая им родиться.

Потом, как и ожидалось, всё пошло серо и буднично, «без слёз, без жизни, без любви». Я пошёл посмотреть детское отделение, но это ужас. Каждый ребёнок, и мальчик, и девочка, дёргали меня за бороду и за волосы, лазали по карманам и лезли в блокнот, дёргая бумагу и мусоля рисунок пальцами.

Потом я пришёл, когда они спали. Но девочка, которая донимала меня больше всего, не спала. Сначала она вскакивала с кровати и лезла ко мне, потом стала укрывать подругу одеялом, как когда-то меня Кутновский в детстве. Причём она и лезла к ней обеими руками и ногами на кровать, подтыкала со всех сторон одеяло. Потом шлёпала её по щекам. Потом снова стягивала с неё одеяло, расправляла его и снова одевала соседку. Та только плакала иногда, но не сопротивлялась. Наконец она укрыла её с головой и с ногами и, похлопотав ещё, успокоилась. А лет ей – ну 4–5, не больше. Обращалась с ней – как с куклой. Я понаблюдал ещё немного и ушёл.

Придя домой, я не знал, что делать. А время шло, и я лёг спать. Разбудил меня врач 10 отделения Сергей Петрович. Он повёл меня к себе и стал предлагать больных для рисования. Но этим только всё испортил.

Наконец в одной из женских палат я увидел не застеленные две пустые кровати посреди отделения. Там была такая тоска, что я подумал, что эти кровати – символ этой шизофренической тоски; хочу завтра начать их рисовать. Одна больная говорит, что у всех будут большие деньги, к кому она обращается. Очень довольна собой, что она так может легко сделать людям приятное. Другая… Я засыпаю. Целую. Гена.

* * *

6 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня снова ночь не спал, а днём спал зато несколько часов. Ходил в детское отделение, смотрел на детей, наметил сюжеты, но не знаю, как делать: дети секунды не сидят на месте, придётся рисовать по памяти. А эти рисунки будут уже и не так живы, и не так правдивы, как рисунки с натуры.

Сегодня в моём санаторном отделении, куда в основном приходят утром, а вечером после ужина уходят отдохнувшие и поправившиеся от лечения, – сегодня и эти три дня тут пусто. Палаты все настежь, но в них никого нет, все дома отдыхают.

Мне сказали, что ж/д кассы предварительного заказа в субботу работают. Я в снег, мороз и сильный ветер пошёл их искать в Эжве. Скользко. Я несколько раз поскальзывался и делал движения «как корова на льду», но всё же не упал. Расспрашивая, весь обледенев от снега и ветра, который заливал слезами глаза и колол их снежинками, я всё же дошёл до ж/д касс, заваленных снегом, огромными сугробами. Я пробрался к самым дверям, и тут на меня с закрытых дверей смотрит приклеенная записка: 6, 7, 8 кассы не работают.

Пошёл обратно, но не той дорогой. Хотел пройти напрямик через поле и лес, но все дорожки, которые вели к проломам в длинном больничном заборе, были так сильно занесены снегом, что можно было бы подумать, что их никогда и не было. Огромные сугробы лежали отвалами по обе стороны дороги – и ни души, спросить не у кого.

Наконец появилась какая-то женщина с двумя полными сумками, она шла на дачу кормить собак. Она мне объяснила, куда идти, но это была всё та же дорога, по которой я шёл в ж/д кассы.

Преодолев последние км, я добрался наконец до своей комнаты, отряхнулся, снял всё с себя и, рухнув на постель в одежде, уснул.

Я – художник натуры. Как мне рисовать без натуры – я не представляю. Мне кажется, что я не справлюсь, поэтому я и тяну уже два дня, не приступаю. Хотя ночью обдумываю сюжеты, в которых дети то дерутся, то спят, то в карты играют, повторяя обстановку в своих семьях. Я даже подумал, что на детях это нагляднее проявляется. Скажем, дети дерутся между собой, и их разнимает санитарка. А во взрослой жизни Америка и Ирак дерутся, а их успокаивает ООН вместе с Кофи Ананом – его главой.

Кормят тут, я тебе скажу… А меня в особенности, т. к. узнали, что у меня 9-й стол. Наваливают на тарелку столько, что всё не помещается: суп – до краёв, рыбу с зелёным горошком и гречкой – до краёв и даже целую гору сверху. Чуть ли не полную кружку мою кипячёного молока с пенкой. Жизнь идеальна, только жри, спи да с…и, да ещё телевизор смотри, как все и делают, кто домой не ушёл на праздники.

Ты мне несколько раз снилась, всё в хорошем виде. Вот я пишу, а сам чуть ли не каждое слово проверяю лупой. Целую тебя. Гена.

* * *

7 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня воскресенье, больных стало меньше, несколько женщин – и всё. Начал второй рисунок, делаю его по памяти. Называется «Скорее идите, они снова дерутся». Я тебе уже писал о замысле: холл детского отделения психбольницы, на первом плане двое ребят схватились, рядом медсестра, которая не в силах их разнять, просит помощи. Вдали другая медсестра открыла двери и смотрит. К ней бежит девочка и показывает рукой на борющихся. Между ними одна медсестра причёсывает девочку, малыш сидит на стульчике, поджав ноги, и смотрит телевизор, который стоит на кронштейне у окна. Справа двое малышей с двух сторон раскачивают дверь, а четвёртая медсестра ругает одного, грозя ему пальчиком. Справа внизу одна девочка нарисовала девочку, а малышка тянет её за бант. Слева маленькая девочка стоя спит, сложив ручки под голову – это Лиза, моя любимица. К ней идёт глухонемой мальчик, он как раз находится между двумя группами барахтающихся на полу ребят. На одной стеклянной стене висит икона, на другой – вся расписанная красками осень: закат солнца на реке, стоят облетающие деревца, а по небу улетают лебеди. Вот, всё вроде описал. Но рисовать приходится по памяти, так что я не знаю, что из этого получится.

Идите скорее, они опять дерутся

Сегодня я никуда не ходил. В комнате стало холодно. Сегодня я спал в одежде, днём. Ходил на 2-й этаж к детям, раздал им конфеты, а один мальчик подарил мне свой фломастер. Спал днём, так прошёл день.

Отделение наше не запирается, а в комнате за дверями перед уличной дверью сидит бомж, или бич, как их тут называют. Наверно, греется, т. к. на улице холодно, мороз. Женщины боятся, но моя комната закрывается и снаружи, и изнутри, так что я не боюсь.

Ты мне сегодня снова снилась. Таскали мы с тобой по странному городу какие-то тюки. Сон цветной.

Я хочу ещё сделать два рисунка, если получится. Это дань моему детству. Я тебе потом напишу, если буду рисовать. Давление у меня 190 на 100, перед глазами белый туман, я пью таблетки и держусь. Если устаю, то ложусь.

Вчера приходила медсестра, рассказывала мне о своей жизни. Жила в Белоруссии, рядом с Чернобылем. Отец и брат пьют, алкоголики, но радиация их зато не берёт. А мать умерла от неё. Вышла замуж за алкоголика, который даже лечился, но ей не сказал. Родился ребёнок – умер. Родилась дочь, он хотел сына и на неё не обращал внимания. Пилил дрова бензопилой, а дочь подбирала щепки. Он развернулся и невзначай полоснул её по лицу бензопилой. Один глаз сразу пропал, кости и мышцы потом долго срастались. Ей делали несколько лет пластические операции на лице. Говорят, теперь можно попробовать родить. Дочь мечтает о ребёнке.

Потом родился сын, но муж уже охладел к детям и сыну не рад. Развелись. Сын подрос, взяли в армию, там научился пить и курить наркотики. Служил в Дагестане. Не может простить девушке, что она стала жить с чёрными, которые тут торгуют на рынке. Живёт один. Так и живут трое, она и дети в трёхкомнатной квартире.

Тут места глухие. Недавно поймали банду (ловили несколько лет), все родственники, родные, 3 двоюродных – 11 человек. Отбирали на дорогах в глухих местах машины, людей отводили в лес и расстреливали. Сами покупали вместо этих дорогие машины, переодевались в форму милиции и останавливали машины в лесу. 6 лет их не могли поймать. «Жаль, законы слабые», – говорят женщины. Банда легко отделалась: кто 15, кто 18 лет получил. Ни одного не расстреляли. Целую тебя. Гена.

* * *

8 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, п. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня, как и вчера, то рисовал, то спал, то ходил на завтрак, обед и ужин, не выходя из помещения отделения. Сразу скажу: основания для боязни за успех рисунка усилились, т. к. нет основного – работы с натуры. А так – я расположил на листе кто где стоит или лежит и что делает. Но нет конкретики, подкупающих деталей и глубокого объёма и пространства, характеров. Просто действия людей без их особенностей. Правда, бывают ситуации, когда лица даже как бы не важны. Важно то, что люди делают: строят, идут в атаку, ухаживают за слабыми, отстают в учёбе. Так мне кажется.

Я тут увидел борющихся детей и тут же вспомнил, как сам боролся в интернате в Москве с Володей Кутновским или как мы подушками дрались. Конечно, поранить товарища не было цели, какая рана от удара подушкой. Но так – изваляться на полу, всё перевернуть, подушки измазать пылью с пола – это всё было. Я тут тоже пытаюсь ввести и эту сцену.

Кормят до ужаса много, сытно, вкусно. Мне стали давать ещё и 9-й стол. Это сырую капусту и сырую (или варёную) красную свёклу вместо гречневой каши (как всем). А вместо варёной котлеты – варёное мясо, вместо сладкого чая – молоко, а вместо компота – чай с лимоном, мелко-мелко порезанным.

Меня тут все без исключения зовут дедушкой (или дедом). Кушаем мы в отделении в общей столовой, пищу нам дают через окно в двери. Рядом стоит бидон, туда все бросают еду, которая остаётся после нас. Вечером ещё полагается мне кефир, как диабетику, но его забирают более ловкие мужики, которые и еду раздадут, и столы протрут, и стулья на них перевернут. Это из местных, они иногда говорят между собой на родном им языке коми. И всегда они хохочут к месту или нет, всегда у них хорошее настроение.

У меня в комнате всё навалено. Я вытряхнул из рюкзака всё на стол и на подоконник, да так всё и лежит, я не убираю. Всё вперемежку с пакетами, газетами и тряпками. Как-то больше напоминает мне наш дом, мастерскую, твой кабинет. Я бы ещё и полы не мыл, но санитарка приходит «при параде» с ведром, шваброй и тряпкой и хочет наводить порядок: схватит что-нибудь со стола и начинает складывать аккуратно. Я ей: «Не надо, пусть лежит, как я положил». Она за другую вещь схватится, я ей снова: «Не трогайте». Она в отчаянии: «Тут же много ящиков, туда можно всё спрятать, будет чисто». Но все её усилия наталкиваются на глухую стену моего ответа: «Не трогайте, пусть лежит». Тогда она хватается за швабру и начинает мыть пол. Я ей говорю: «Не надо». Но она строго так продолжает мыть и говорит: «Тут-то вы меня не уговорите, тут-то я вымою»… «Ну, ладно, – думаю, – спасибо».

Ты мне продолжаешь сниться каждый раз, как я засыпаю, даже днём. Сегодня какие-то ценные бумаги всё время разбирали, прятали, потом оказалось, что всё это не ценно, и от этого я проснулся. Сердце билось. Целую. Гена.

* * *

9 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня рисовал по памяти «Идите скорее, они опять дерутся». Холл детского отделения, дети играют, но взрослым кажется, что они дерутся. Борются, дерутся подушками, раскачивают двери, дразнят рисующую девочку. Одна девочка бежит со всех ног жаловаться вышедшей старшей медсестре. На первом плане нянечка держит схватившихся в борьбе – одного паренька за рубашку. Рисунок очень динамичный. Я ещё несколько фигур убрал, он был ещё интереснее. Сейчас он стал спокойнее, появилось пространство, необходимое в картине. Ведь такой многофигурный рисунок – та же картина, только карандашом и в одном цвете.

Сегодня с давлением 180 на 100 ходил за билетом после завтрака. Мне показали из окна тропинку между громадными сугробами, которая ведёт через лес прямо к ж/д кассам. Местность оказалась не тротуаром с асфальтовым покрытием, а сильно пересечённой, с крутыми впадинами и такими же крутыми подъёмами, с узенькой кривой дорожкой в глубоком снегу. Один раз только я упал на бок, да и то в снег. Остальное время качало, и туман был перед глазами. И сильно ослепляло всё вокруг белое искрящееся на солнце окружение. А так в остальном без происшествий. Иногда вокруг было так тихо, что мне казалось, что кто-то сзади идёт следом, и оборачивался. Но никого не было, только огромные ели, все в белых шапках на своих зелёных длинных лапах, молча смотрели на меня.

Правда, ещё надо сказать, что тропинка почти всю дорогу шла вдоль больничного забора, отгораживающего огромную республиканскую психбольницу в несколько корпусов. Так что было яркое утро, бояться было также некого.

Я взял билет на третье апреля. Так что 4-го в 9 утра на твой день рождения я приеду в столицу.

Мне жаль умершего Олега Маракова, но думаю также, что Тамара не долго будет одна и найдёт себе бодрого старичка в утешение на старости лет. Мне гинеколог тут рассказывал, что одна 80-летняя старушка нашла себе друга, а через несколько прошедших недель пришла жаловаться к врачу, что он её не удовлетворяет. Врач долго выспрашивал её, а потом его и сказал ему, чтобы он долго не церемонился со старушкой, а тут же, как придёт желание, в любом месте и времени дня задирал бы ей подол и удовлетворял себя и её.

Через какое-то время старушка счастливая с подарками пришла к нашему гинекологу и радостно благодарила его за дельный совет. Так что и Тамара одна не будет. Красивая, умная, молодая, здоровая, с квартирой, с деньгами, ей ли горевать. Всегда найдётся обожатель такого ценного кадра. Желаю ей успеха, у неё ещё впереди уйма счастливых дней, может быть, и годов личного счастья.

Сегодня мне сделали выговор в детском отделении, чтобы я не давал конфеты детям. Они их жевать не умеют, а сразу глотают целиком. Потом кашель, все краснеют, слёзы, плачут, понять ничего не могут. А медсёстры сразу на меня, я виноват. А так хорошо им было раздавать – ручонки худенькие тянутся: «Дедушка, и мне дай». Целую, Гена.

* * *

10 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня закончил второй и начал третий рисунок «Тихий час» – тихие слёзы. Я тебе писал уже о нём. Это дети, которые должны спать в тихий час, но не спят, а каждый потихонечку плачет, думая о своём доме. Одна девочка (или мальчик) закрывает соседского мальчика своим одеялом. Другие лежат в своих кроватях. За окном зимний лес в снегу, на стене нарисованный африканский лев ловит сачком бабочку, это фреска во всю стену.

Сегодня же я попытался узнать, можно ли порисовать в соседнем интернате для психически больных. Оттуда пришёл врач, знакомился со мной, но решения положительного не вынес. Говорит, всё решать будет директор, заведение закрытое, в ведомстве милиции. Это верный признак, что скорее откажут, чем помогут. Но пока мне и здесь хватает работы. Детская тема не очень часто у меня встречается. Так что – что можно тут, я сделаю.

Сплю ночью по-прежнему плохо, не сплю. С вечера, правда, засыпаю. Ложусь в 9–10 часов, а утром, в 7 утра начинают приходить городские дамы – делать уколы, прогреваться, пить таблетки и лежать под капельницами. Потом они сытно обедают. И, надев роскошные шубы до полу, почти его подметая подолами, в таких же больших песцовых шапках (где отдельные песцы просто болтаются в виде украшений на шапках), эти дамы группами «выплывают» из отделения и идут домой, как какие-нибудь боярские жёны во времена Ивана Грозного. Много в них спеси, очень много… Мне такие дамы не разрешили сумку у них оставить на 1 этаже (а начальство на 3-м). Я им сказал в лицо всё, что я о них думаю. Сразу замолчали.

Больница богатая, всё улучшается, стелют поверх хорошего линолеума новый, под паркет. Питание диабетикам тоже раздельное со всеми. Курицу не дают почему-то, дают кусок мяса. Рожки мучные тоже не дают, как всем, мне – капусту. На ночь дают кефир. Живи не хочу. Я часто сплю ещё и днём, но недолго. Целую тебя. Гена.

* * *

11 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня помаленьку дорисовываю третий рисунок, который называется «Тихий час, тихие слёзы». Это дети потихоньку плачут о доме, о своём родном доме, о матери, об отце, их ссорах, в результате чего «им-то ничего», а дети в психушке. Это относится ко всем семьям. С какой девочкой ни поговоришь – одно и то же. «Папа ушёл из дома, живёт с тётей Надей. Эта тётя Надя любит меня, папа тоже любит, приходит сюда, дарит подарки, куклу подарил, с которой я сплю», – говорит маленькая девочка. «Она ещё соску сосёт, маленькая», – это она о своей кукле. «Мама тоже приходит и домой забирает на субботу и воскресенье, когда сама не работает. Папа с тётей Надей тоже меня забирают», – тихо говорит Марина. Охотно соглашается позировать. Все дети очень хорошие, никто из них не грубит, не противоречит.

Я сегодня с утра пытался попасть в дом-интернат, тут рядом. Но в результате переговоров получил ответ директора: «Необходимости в художнике у нас нет». Или даже короче, по-военному: «Необходимости нет». Всё, трубку бросил. Хорошо хоть тут так со мной не обращаются. Ещё 2 года назад этот вопрос решили на уровне министерства: разрешили – значит, есть необходимость. Работы висели на выставке – значит, есть в этом необходимость. Печатают в газетах и журналах – значит, есть необходимость. По ТВ показывали – значит, есть необходимость. На медаль Академии художеств выдвинули – значит, есть необходимость. И после этого я слышу безапелляционное: «Необходимости в этом нет».

Я так расстроился, что полдня лежал не в силах работать дальше. Такие вот лучшие мои работы выбрасывали из фонда МСХШ под дождь на задний двор в мусор между угольными кучами. А другие «умники» сгноили все мои учебные работы в сырых неотапливаемых погребах, пока я тут мучился с пропиской в Москве. Тоже, наверное, считали, что хранить как следует – нет никакой необходимости. Те сгубили то, что было. Этот губит саму идею, мою мечту.

Целую тебя. Гена.

* * *

12 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня я собирал материалы для 4-го рисунка у детей, хотя не закончил ещё третий. Он теперь называется «Лизочкина галлюцинация». Она видит своего отца и его дочку у себя на кровати, залезшими к ней под одеяло. Но она стоит возле кровати и закрывает лицо обеими ладошками. Отец в шляпе и пальто, с бородкой, усиками, в очках.

Эти изменения я сделал утром, а потом ходил к детям на 2-й этаж смотреть, как они занимаются разными предметами. Я рисовал в нескольких спальнях, т. к. школу у них отобрали. Сидят на кроватях и учительница и ученики. Между кроватями ставят стол и табуретку. Учительница сидит на заправленной кровати, парнишка – на стуле или табуретке. Кругом – спальня, заправленные кровати и подушки. Он один, он отстающий. Рисунок так пока и называется. Но нет ещё рисунка, есть один первый замысел. Трудно слушать даже мне, что им говорят учителя. Один учит их различать алгебру от геометрии, учить углы в треугольниках. Другой учитель учит приставкам, пишущимся через чёрточку. Тут я узнал, что сложные цвета пишутся тоже через чёрточку. Например: красно-буро-малиновый, или красно-оранжевый, или сине-голубой.

Потом в другом классе-спальне учительница учила их арифметике. Один мальчик улёгся на полу, протянул ноги под кровать – и так решал задачу. В другом классе мальчик постарше учил химию. Учительница объясняла ему свойства серной и соляной кислоты – то, что они тут же разъедают железо, поэтому их хранят в стеклянных бутылках и банках. Мальчик уже разбирается в электролизах, и это слышать мне удивительно.

В одном классе мальчик неправильно отвечает, учительница его поправляет, а он ей: «Вы помолчите». Она послушно замолчала. Потом снова потихонечку начала подсказывать. Дети на переменке дерутся из-за карандашей. Драка жестокая, на кулаках, в лицо. Я ужаснулся.

Один мальчик начал мне показывать свои рисунки. Другой подошёл, выхватил и тут же разорвал их на мелкие куски. Очень обидное оскорбление у них – «середняк». Даже «тупой» не так обидно. А «середняк» – это и мне было бы обидно услышать от критика.

Учителя стараются меня не замечать, а дети всё время подходят. Старшие почти все рисуют, вернее, переводят через копирку рисунки, их потом раскрашивают. Любимая тема у всех «человек-паук». Рисуют американские детские картинки всяких носорогов, черепах в чалме и с розой в зубах.

Дети просят конфетки, а один мальчик во дворе спросил меня, когда я проходил мимо: «Ты тут лежишь?» Я говорю: «Да». Наверное, у меня на лице моя болезнь написана. Это отражается и на рисунках. Из трёх – два с галлюцинациями. Я рисую сначала нормальные рисунки, а потом мне начинает казаться, что с галлюцинациями будет лучше, как в последнем. Я и не думал сначала рисовать галлюцинации, а сегодня утром она мне приснилась. Я встал и нарисовал её. Теперь похоже на психушку. Целую тебя. Гена.

* * *

13 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня я попеременно то спал, то рисовал по памяти рисунок «Галлюцинация маленькой Лизоньки», то смотрел ТВ-новости и кино «Любить по-русски». Наконец в сумерках я ещё раз посмотрел на рисунок и снял его с планшета, чтобы уложить в папку, где уже лежат два его товарища. Таким образом, я сделал три рисунка.

Конечно, я сам знаю, что качество этих двух, сделанных без натуры, намного хуже первого, сделанного всё же с натуры. Это великая вещь – натура. Это всё. Никто ещё не рисовал хорошо без натуры. И, наоборот, всё самое великое в искусстве было сделано, даже гениями, с натуры. Но удивляет другое: как бы ни был плохо нарисован рисунок, чувства, которые он вызывает в авторе, бывают самые высокие и благородные. У меня буквально воспалились сегодня глаза от слёз, которые я пролил, глядя на свой рисунок и переживая за его маленьких героев. Так мне жалко их было, этих брошенных детей, никому ненужных сирот.

Потом стал смотреть телевизор. И через несколько часов непрерывного смотрения чувства эти улеглись, и я успокоился.

Завтра буду думать над третьим рисунком, посвящённым детям, но тоже не уверен в его успехе. По тем же причинам, что и первые два.

Из помещения сегодня не выходил никуда. Целую тебя. Гена.

Лизочкина галлюцинация

* * *

14 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Я начал обдумывать четвёртый рисунок. И слёзы полились, не мог я их удержать. Всё дело в названии «Держи удар, малыш», «Мой малыш, держи удар». Пока я так думал и намечал, я имел в виду и себя. Я всё плакал и плакал, в конце концов подумал, не случилось ли что-нибудь с моей психикой. Утёрши лицо большим полотенцем, я пошёл на второй этаж к детям – посмотреть палаты, где они спят и работают, т. е. учатся, т. к. школу у них администрация отобрала для взрослых больных (не учиться, конечно).

Когда я внимательно рассматривал место, где они обычно сидят, то на деревянной спинке кровати заметил надпись «Иропа», очерченную линией со всех сторон. А наверху была нарисована карандашом свастика. Это явно сделали дети, т. к. вокруг этого тоже всё было исчерчено, даже оторваны кусочки фанеровки.

Я зарисовал это. Пришёл к себе и нарисовал эту деталь у себя на рисунке. И вдруг произошло странное: слёзы высохли и больше не появлялись за весь вечер ни разу. И вообще я стал смотреть на свой рисунок, как на чужой, и он мне перестал нравиться. То есть исчезла загадка. Ребёнок плачет, от чего – не было ясно, было его жалко, очень жалко. Но когда появилась свастика и надпись «Иропа» (что по-детски значит «Европа»), то сразу стало ясно, что где-то война, у ребёнка кого-то убили или он сам (другой) умер, вот он и плачет. И от этой ясности перестало быть его жалко. Я рассердился на себя и больше к рисунку не подходил весь вечер. Пошёл смотреть ТВ и смотрел его до 12 ночи. Целую, Гена.

* * *

15 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Утром я хотел стереть эту надпись «Иропа», но потом стал думать, что, может быть, его обидела медсестра, а потом стала жалеть. Т. е. то же самое – стал искать причину и следствие только без свастики. Стал вспоминать себя. Я получал удары судьбы, когда что-то хотел, а это мне не удавалось. Но удалось потом, через десятки лет. Т. е. причина всё же была. И хотя смерть ближнего не такая большая травма – но и к ней надо привыкнуть, думал я. И, оставив свастику, добавил ещё свидетельство о смерти в чёрной рамке. И пустой конверт, и листы, раскиданные на полу, на котором лежит и плачет ребёнок. Нянечка склонилась над ним и говорит ему: «Мой милый малыш, держи удар». Или: «Мой милый малыш, умей держать удар».

Вся обстановка говорит о военном или послевоенном времени. Хоть это и не совсем то, что я хотел, но ведь объяснения тоже нужны. Слишком неясное содержание тоже плохо. Я просто себе дал слово нарисовать ещё рисунок когда-нибудь на эту тему. Название меня заколдовывает, очень хорошее.

Давление у меня 190/100. Я стал пить клофелин, одну таблетку на 2 приёма. Там пишут, что от него запор, расстройство зрения и сердце болит. В общем, от всего что-то лучше, а что-то хуже.

Для этого рисунка мне нужна натура, женская фигура, одетая в халат. Иначе ничего не выйдет. Ну, буду стараться. Насколько смогу, настолько и сделаю. Целую тебя. Гена. Полсрока уже почти прошло.

* * *

16 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня снова менял свой четвёртый рисунок. Рисую без натуры. Убрал, хоть и хорошую, подсказку «Иропа» и свастику. А также фигуру склонившейся над плачущим ребёнком женщины. Сначала это была учительница, потом – уборщица, а сейчас и её нет. Лежит парнишка, а может быть, и интернатская девчонка, и плачет, получив письмо. Конверт лежит тут же. Т. к. я переделываю, то всё время ушло на удаление предыдущего нарисованного, включая половицы. Были поперёк, стали вдоль комнаты. Это дело непростое. Карандаш-сепия не стирается, и это не масло, где можно замазать сверху. Тут надо аккуратно всё делать. Пока рисую без натуры, но потом всё же схожу, посмотрю, как там на месте. Может быть, к пятнице я его закончу. Доложу тебе.

От клофелина – запор, это и в аннотации написано. И ещё там аккомодация зрения. Я стал заметно хуже видеть, всё в тумане.

По телевизору говорят про сокращения, перестановки в министерствах. Зурабов стал новым министром здравоохранения, труда и социального обеспечения. Это вместо 3-х министерств стало одно – соответственно, будут увольнения и чистки. Я боюсь, не коснётся ли это косвенно и меня, если Александра Сергеевича как-нибудь устранят. В остальном пока всё по-прежнему. Целую тебя, Гена.

* * *

17 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня среда. Я работал снова над четвёртым рисунком, который теперь хочу назвать «О, мальчик мой, сдерживай гнев». Или «Приступ ярости». Так получается по ходу изменений деталей в рисунке.

Я нарисовал мальчика, как бы уже после приступа. Он лежит на полу, стулья и тапочки валяются, подушка смята, бумага разорвана. Маленькая девочка, которая учила с ним географию по глобусу, плачет. На одной спинке кровати в темноте написано «Иропа» и свастика над ней. В комнату учительница позвала на помощь. Они входят (вдали) в комнату в ужасе. Такая композиция. Завтра ещё посмотрю. Может быть, на этом закончу, может быть, за ночь ещё какая-нибудь мысль придёт. Таким образом, на детскую тему у меня три рисунка:

Держи удар, малыш

1. «Игры в холле»

2. «Тихий час. Галлюцинация маленькой Лизоньки»

3. «О, мальчик, сдерживай гнев».

Можно, конечно, ещё подсмотреть у них сюжет в игровой комнате, но это если бог даст, когда-нибудь в другой раз и в другом месте. Ещё день-другой – и я начну что-либо ещё уже из другой, не детской темы.

Сидел весь вечер, смотрел ТВ, вокруг много пожилых женщин. Как-то подумалось – они свой век уже отжили. Вышли замуж, родили детей, воспитали внуков. Теперь лежат тут, лечатся – кто от давления, кто от нервов, кто от чего. Через 35 дней – домой. Кушают тут, спят, под капельницами лежат, ТВ вечером занимают, из-за них последние известия не посмотришь, сидят – полный зал. Все кресла занимают своими полными телами. Как сядут в кресло, так до 20 вечера не сойдут. Чувствуется, что для них жизнь – это мука, делать абсолютно нечего, говорить тоже скучно одно и то же. Кто молчит весь вечер, кто говорит о пустяках. И так изо дня в день. Так, видно, и все люди: предназначение своё выполнят – родят, воспитают – и всё, можно умирать.

Я вечерами не рисую, свет другой. Слежу за последними известиями. Что-то есть глубоко трагическое во всех этих взрывах, пожарах, терактах, которые не прекращаются ни на один день. Какой-то ужас!

Тут выглянуло солнышко, на крышах снега стало меньше, на ёлках – совсем нет. А так везде лежит и не думает таять. У меня из окна виден больничный двор с корпусами и берёзами с осинами между ними. Но из других окон, из столовой виден еловый густой лес, стоит непроницаемой стеной. А перед ним – длинный больничный бетонный забор. Целую тебя. Гена.

* * *

18 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Я сегодня с утра просмотрел свой 4-й рисунок, который теперь будет называться «Урок истории».

А потом я пошёл в 4-е отделение, где выбрал девушку. Она сирота, никто к ней не ходит. Беременна, очень больная, типа Инны из Благовещенска.

Сначала, когда я пришёл в эту палату, там было просто тесно от больных, мужчин и женщин, которых тут, ввиду их болезни и старости, уже не разделяют. Приносят кому-нибудь торт, все набрасываются, как стая голубей на пшено, и только пальцы облизывают от оторванных от него кусочков. Только и слышно: «Мне, и мне дайте, и мне»; пока тут же его не уничтожат. Другой торт постигает та же участь.

Я сделал набросок. Потом принёс стул, кресло и свой планшет. Постепенно толпа рассеялась. Приходили только любопытные, но уже по одному. Так что рисовать никто пока не мешал. Девочка сидит, хотя и вертится, и соскакивает, куда-то бежит, но потом возвращается и снова сидит, даже в тихий час, когда все ложатся спать.

Принимают меня хорошо, не мешают. И это главное. Теперь я рисую только до 4-х часов. Дальше темно. Может даже раньше. Ещё идёт тихий час, но я говорю Лене: «Темно, Леночка, ложись спать, я пойду».

И, когда я уже хотел относить стулья, смотрю – на кровати напротив мужик с женщиной в обнимку спят. Я сделал набросок. А сам подумал: «Господи, чего только не увидишь в сумасшедшем доме». Правда, в их оправдание надо сказать, что спали они в одежде. И потом ещё то, что их в ближайшее время отправят в интернат на постоянное жительство. Там они распишутся и получат отдельную комнату, так полагается.

Надо мной – детское отделение. И целый день и вечер топот ног и крики: то весёлые, то плач, то визг. Такие дети непоседы. Я тут ни с кем так и не познакомился. Прихожу в столовую, молча кушаю и ухожу со словом «спасибо». Я рад, что делаю пятый рисунок. Есть надежда, что, может быть, сделаю и шесть, свою норму. Целую тебя. Гена.

* * *

19 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Я сегодня хотел продолжить начатый вчера рисунок «Это мой папа». Больная девушка держит в руках картонку с изображением лика Христа, нарисованного её подругой, девушкой, выписавшейся уже. У этой девушки отец местный художник, и она сама тоже хорошо рисует. Но у неё «голоса». Поэтому, наверное, она и нарисовала Христа с известного изображения «Спас Нерукотворный». Но он у неё получился не спокойный, как его обычно рисуют, а такой чёрно-дикой, какой-то «животной» красоты и ясности в глазах. И вот это изображение, которое она оставила в палате, когда выписывалась, – оно, когда я его увидел, стояло в виде плоской круглой картонки на окне, раскрашенное цветными фломастерами. Я порисовал немного и оставил его на окне, до следующего раза.

Сегодня прихожу после завтрака – нет Христа. Как я ни искал, как ни умолял вернуть – как в воду канул, следов никаких.

Как я расстроился, ты себе можешь легко представить. Кое-как прошёл день, я рисовал другие детали. А после обеда собрался в Сыктывкар искать там «Спаса Нерукотворного» в местной Епархии. Оттуда меня послали в киоск городского собора, куда я шёл пешком по размокшему снегу с водой и льдом пополам.

Там выяснилось, что «Спас Нерукотворный» у них есть в верхнем киоске в верхней церкви, а ключа нет. Я отдал 10 рублей и пообещал завтра приехать снова в Сыктывкар и взять календарь с изображением «Спаса Нерукотворного».

Возвращался я уже затемно. Можно было бы приехать раньше на частном автобусе, но не хотелось на них тратить деньги. Поэтому я сначала долго ждал городского.

Прождав около часа, я пошёл пешком. Долго шёл. Потом на 5-м доехал до ж/д вокзала и там ждал ещё 45 минут, чтобы опять же на городском (а для меня бесплатно) доехать уже в полной темноте до Эжвы.

Сыктывкар поразил меня новизной и грандиозностью зданий. Честно говоря, я думал увидеть северную заснеженную почерневшую деревню. Но, видно, как и везде на Руси, это всё в далёком прошлом. Магистрали, огромнейшие новейшие дома, такие новые, что кажется, что им один-два дня – сверкают белизной, евродеталями. Улицы широкие, асфальтированы, кругом евровещи, евроеда.

Ещё утром я поразился, глядя на двух новых, по виду совсем здоровых женщин в столовой, где я ем. Одна у другой понюхала чай и говорит: «Фи, я это не пью». Это может быть вывеской современного Сыктывкара. «Я это не пью», «Я это не ем», «Я это не ношу», «Я на этом не езжу» – вот облик городского жителя, которому 10 тысяч рублей мало сегодня на жизнь. Очень хорошо одеты, легко садятся в частные автобусы, как к себе домой на лавочку.

Малыш! Целую тебя, Гена.

* * *

20 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня я рисовал пятый рисунок «Это мой папа». Надо ещё. После обеда я ездил в Сыктывкар в собор Св. Стефания, построенный в Сыктывкаре болгарскими архитекторами. Это огромнейший собор. Внутри, кроме алтаря и икон вокруг колонн, никакого убранства. Пахнет ладаном. Я взял обещанный мне календарь за 1999 год со «Спасом Нерукотворным», наверное, тоже написанным болгарами, т. к. он сильно отличается от нашего, более древнего и написанного почти плоско, без объёма. У них же – и объём, и светотени, что совершенно не характерно для древнерусской живописи, к которой относится это изображение. Мне придётся разорвать его на части, и в таком виде Лена будет его держать. Потому что изображение, которое пропало, было кем-то разорвано и выброшено в туалет. Такого кощунства я ещё не встречал. Но она (на рисунке) держит «Спасителя» и в таком разорванном виде. И в этом есть особый смысл.

Сегодня, когда я пришёл в 4-е отделение и хотел рисовать Лену, вошёл уголовник, убийца-людоед, как он себя характеризует, и стал махать руками и кричать – зачем я её рисую, она, мол, такая-растакая, проститутка. И даже, уходя, ударил Лену кулаком по голове. Вот такую униженную и оскорблённую Лену, держащую в руках разорванное изображение бумажной иконы, я рисую. Этот тип женщины – мой. И, если мне удастся, я ещё несколько раз его повторю в других вариантах.

Я пью таблетки и, кажется, стал меньше качаться. А может быть, это от слов психиатра, главного врача нашего отделения Валериана Вениаминовича, который (когда узнал, что я пойду и поеду в центр города) сказал мне: «Идите спокойным прогулочным шагом». Я же последнее время всё как будто куда-то спешу, иду, наклоняясь вперёд. Когда же я попробовал идти так, как он мне посоветовал, то сразу почувствовал большое спокойствие и облегчение во всём теле. Тело сразу расслабилось, ноги, до этого болевшие, размягчились – и боль ушла. А главное, что я стал смотреть во все стороны и наблюдать, как бывало в детстве, а не идти, никуда не глядя, напролом к своей цели. Да, как от походки всё зависит, коренным образом всё меняется, отношение к миру становится более спокойным, уравновешенным, мирным. Вот только спину – или застудил, или в 4-м отделении таскаю тяжёлое кресло из одной комнаты в другую, может быть, от этого? Болит спина.

Снега тут ещё очень много, на сараях и гаражах он лежит огромными сугробами, и шофёрам надо расчищать завалы выше человеческого роста, прежде чем они доберутся до своих дверей в гаражи. Целую тебя, Гена.

* * *

21 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня работал над пятым рисунком, который называется «Правда, что он мой папа?» К вечеру я его закончил, как могу закончить в моём состоянии. Очень всё неряшливо, всё грубо, но что я поделаю? Так у меня сейчас, такие руки, такие глаза. Руки трясутся, глаза не видят. Работаю до тех пор, пока не станет жалко моих героев, и слёзы текут сами. Это признак того, что пора заканчивать.

Я уже уложил пятый лист и достал шестой – чистый. Пока я дорабатывал пятый лист, я открыл дверь – было очень душно у меня. И заглянула, зашла медсестра, пожилая коми (она и давление меряет, и в столовой раздаёт пищу). После того, что она увидела, она в обед дала мне лучшие куски рыбы + добавку + с собой в комнату. Закормила. Два куска рыбы так и лежат на тарелке, я их ещё не ел. Молока налила целую мою большую кружку. «Кушайте, – говорит, – у вас 9-й стол, творческий работник». Я ей говорю: «Спасибо, дорогая»; а сам даже не знаю, как её звать.

Правда, что он мой папа?

Сегодня я никуда не ездил. А прошлый раз, когда возвращался из города, было очень темно и жутко. Подошёл к больнице, а у ворот огромная чёрная собака лежит, сторожит вход. Что делать? Я иду смело на неё, ноль внимания. Прохожу мимо – она как лежала, так и не сдвинулась. Иду дальше, мимо одного корпуса, занесённого огромными сугробами, мимо другого… Впереди фигура тёмная, мужчина. Он смотрит на второй этаж. Оттуда из окна выглядывает его товарищ. «Ну что, – этот говорит, – всю жизнь тут сидеть, что ли?» И полез наверх по железным прутьям наваренной решётки. Товарищ сверху говорит: «Может быть, тебе тряпку какую-нибудь дать?» – «Нет, не надо, я так».

Я как раз мимо шёл. «Наверно, убегал домой на выходные, – подумал я, – возвращается». Вот такие тут нравы. Целую тебя, Гена.

* * *

22 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Я сегодня начал шестой рисунок «Больной с детства Сашка-солдат». Есть тут один парень, носит китель солдата, весь в значках и кольцах, которые ему дарят медсёстры. Он думает, что его любят, а они смеются. Что-то сильно напоминает меня и моё отношение к наградам. Если всё будет хорошо, то я над ним поработаю, над этим портретом.

Эта палата тихая, в отличие от той, где я рисовал раньше. Она называлась острой, и у неё дверей не было, был просто проём. Скоро увидимся, малыш. Целую тебя. Гена.

* * *

23 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня работал полдня над шестым рисунком «Новые награды больного с детства Саши-генерала». Позирует Саша пока хорошо. Там рядом ещё один мальчик Толя заглядывает Саше на грудь, полную «наград».

Осталось ещё 10 дней, можно, конечно, раньше уехать. Уже выработалось что-то у меня – в конце работы уезжать раньше, вошло в привычку. А может быть, естественная усталость. Всё-таки работа очень напряжённая, всё время на людях, на глазах очень больных людей. Они и спят, они и испражняются тут же в палате, и плачут, и дерутся, и просят – то то, то другое, открывают мои карманы, роются там. И это, конечно, отвлекает, заставляет всё время быть в напряжении. Потом вдруг наступают сумерки, а на улице солнце, день в полном разгаре, до вечера далеко, а рисовать уже невозможно, темно.

Вчера случайно встретился с главным врачом Фёдором Фёдоровичем. «Когда вы едете?» – спрашивает. Я говорю: «Если хотите, я уеду раньше». Он пожал плечами – как, мол, угодно, передавайте привет Александру Сергеевичу Карпову; он очень хочет, чтобы я этот привет передал, не первый раз говорит. Сейчас ведь идёт сокращение штатов в Министерстве. Может быть, поэтому, а может – и просто оттого, что любит Александра Сергеевича, как и я.

Больше всего моего Сашу-солдата радует то, что портрет похож, от этого он не перестаёт радоваться. «Это я», – говорит он всем, кто приходит в палату. Пришёл заведующий отделением, спрашивает: «Можно ли сфотографировать, а потом повесить фотографии в отделении?» Я сказал, что можно, пожалуйста, снимайте и вешайте, делайте, что хотите.

Чтобы не вступать в конфликт с бабушками у телевизора, я поступаю так: они сидят там до 20, до 21 часа, потом дружно все уходят спать. Я остаюсь один и смотрю последние новости дня.

Я заметил, что если люди здоровые, то и кошки их здоровые, как у преступников в тюремных отделениях. Один кот в Бире, в тюрьме, залезал на решётку на самый верх. И через коридор, поперёк его, отважно прыгал в небольшое вытяжное отверстие под потолком. Ниже находилась закрытая дверь камеры его хозяина-преступника. Этот полёт его без разбега (чуть-чуть ведь сам держался наверху решётки) удивлял всех охранников, видевших это чудо природы.

Не то в палате № 6, где я сейчас рисую. Там тоже есть кошка, но до того задрипанная, вялая и облезлая, как и сами постояльцы этой палаты. Все они жалуются, что у них что-то болит. А когда им дают таблетки, то превращаются от них в идиотов, у которых с нижней губы свисает до полу длинная тонкая слюна. Такая же кошка тут ходит, еле-еле ноги волочит. Глаза тусклые, лапы, заросшие шерстью, лохматые какие-то. Целую тебя, малыш, скоро увидимся. Пока.

* * *

24 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Я сегодня с утра ходил сдавать билет, чтобы уехать раньше, но оказывается, что я должен ещё при этом взять боковое место и доплатить 123 рубля. Такого грабежа я ещё не встречал, доплачивал по 50, по 70 рублей, но столько?.. Да у меня и не было с собой столько. Пришлось остаться и ехать в свой срок.

Инвалид детства «Саша-генерал»

Когда я пришёл рисовать, натурщик мой скис, потом объявил, что он устал, потом пошёл мыться в баню, менять бельё, и постепенно я сам ушёл, т. к. в палате поселили нового человека – ставили койку, потом начали её переворачивать, задевая за всё, потом принялись мыть полы.

Я объявил, что приду после обеда, но обед был слишком сытный. Я прилёг на 20 минут, но проспал до 5 вечера, как раз почти до ужина, который тут в 17.30. Так что рисования сегодня было мало.

В общем, я решил всё для себя в этом рисунке. За спиной другие больные говорят: «Хорошая карикатура на Сашу». Но Саша сам себя считает не солдатом (как я думал), а генералом, очень гордится своей формой и своими наградами. Он мне показал ещё свою тельняшку морскую в полоску и две пилотки. Шапка с кокардой – это ему для зимы. Что тут скажешь? Конечно это карикатура, но ведь и сам он в этой форме, с которой не хочет расставаться, – карикатура на военного человека, у которого, в отличие от Саши, всё серьёзно. Так что портрет будет называться «Новые награды Саши-„генерала“». Пусть будет такой рисунок. Это неприкрытое бахвальство наградами – разве это не я сам? Я такой же, как и этот бедный Саша-«генерал», больной парень, очень даже добрый и любимый медсёстрами и нянечками, которые ему каждая что-нибудь дарит из своих домашних запасов украшений и побрякушек. Целую тебя. Гена.

* * *

25 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня закончил шестой рисунок и начал седьмой «Последний приют алкоголика, прошедшего всю войну солдатом». Этот рисунок наиболее рисованный будет, т. к. тут нет никаких отвлекающих деталей. Остальные рисунки, особенно детские, грешат одной общей ошибкой – отходами от натуры, поэтому схематичны, трудно рисовались. А этот, последний, будет сделан совсем по иным, нормальным для рисования (слитным и естественно переходящим от света к тени) законам.

Сегодня же, как я и ожидал, нашлась картонка с головой «Спаса Нерукотворного». Она висела в курилке на лестнице, где курят медсёстры. Эта лестница внутренняя, на неё не зайдёшь ни с какой стороны, а вход на ключе. Может быть, она и всегда там висела, а может быть, кто-то принёс из дома… или она была где-то спрятана. Сейчас её мне отдали, это после эпопеи с моими поездками в Сыктывкар, в Патриархию, и два раза в собор св. Стефания за покупкой календаря со «Спасом Нерукотворным». Поскольку я не рисовал его дотошно, у меня сложилось впечатление, что на пропавшем рисунке он был другой, чем сейчас. Этот и какой-то рыжий (тот был жгуче чёрный), и весёлый облик, а тот был аскет, льющий слёзы. У меня осталось первое впечатление, таким я его и оставил на своём рисунке. А этот с голубыми глазами и красными губами – как выпивший красавец. Это не тот образ, который меня поразил в первый день рисования. Ну, ладно, переделывать я, конечно, не буду, но на память сохраню и привезу в Москву тебе показать.

Есть рисунки выдуманные, как картины, и есть естественные, как портреты, где всё правда, где нет ни капли лжи. В этой поездке я отошёл от естественного рисования, как в портретах маслом, и начал компоновать рисунок, как мои картины маслом, без натуры, что очень уменьшило их художественность. И, может быть, только в последнем старике я вернусь к тому, что делал раньше, к естественности.

Я уже устал и хочу всё бросить и уехать, но это нельзя. А сидеть тут, есть, пить и не работать тоже нельзя. И поэтому я (по выражению французов) как раб, прикованный цепями к галере: хочешь не хочешь, а сиди и греби, такое подневольное состояние.

С другой стороны, не солидно бежать, сдавать билет, ехать в Москву просто так, потому что захотелось. Надо сидеть, работать и не рыпаться понапрасну. Целую тебя. Гена.

* * *

26 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня пятница. Осталась неделя, малыш, до нашей встречи. Я рисовал «старого воришку», т. к. этот старик прошлый раз залез мне в карман и незаметно для меня утянул, как говорит Лена, телефоны, которые мне давали тут в первый день приезда. И держал так крепко, что я не смог их взять, пришлось звать девушку. Эта Лида и забрала у старика мои записки и отдала их мне.

Два дня он лежал очень хорошо. Но сегодня его как подменили, ни минуты покоя – встаёт, идёт по коридору. Уложишь, соглашается. Только за карандаш – как он тут же встаёт снова. Одна мука, а не рисование. Он ничего не говорит, но настойчиво всё рвёт, до чего дотягиваются его руки. Пиджак мой схватил и начал рвать, насилу я отобрал. Украл кружку из столовой и засунул её в свои колготки между ног, всё время щупал – там ли она. Говорят: дочь мучилась-мучилась с ним дома, да и сдала сюда. Я стал жертвой незнания. Пока он лежал в коридоре в сумерках и темноте, было такое впечатление, что он уже умер и что про него забыли. Когда я начал его компоновать, то одна больная подошла ко мне и говорит: «Немая кого рисовать – это уже труп». Конечно, я не видел ни его, ни своего рисунка в такой темноте и попросил перевести его ближе к окну. И он вдруг ожил, да ещё как! Не знаю, как я буду его рисовать дальше?

Вечерами я смотрю телевизор, в основном «Новости». У меня 9-й стол. Хочешь, я буду тебе писать, чем меня тут кормят?

Утром: кусок мяса и пюре из кабачков. Если мало, можно добавить кашу перловую, гречневую или овсяную.

На обед: суп из перловой каши с рыбой и с огурцами (рыба из банок). На второе – рыба и каша гречневая с каким-то подливом. На третье – минеральная вода или молоко.

На ужин: рыба и варёная кукуруза, минералка. Вечером немного достаётся кефира, т. к. того, что мне положено, никогда мне не хватает, потому что делят на всех.

Вот примерное меню на день. Целую тебя. Гена.

* * *

27 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня произошёл неприятный случай. Когда я пришёл в 4 отделение и хотел взять кресло для рисования, сидевшая на нём санитарка (или медсестра) не дала мне его. «У меня, – говорит, – бёдра большие, я не умещаюсь на маленьком стуле, мне удобно в кресле». Это меня так возмутило, что я пришёл в бешенство: «Хорошо. Завтра же я скажу главному врачу, что вы мне не дали кресло, потому что у вас бёдра большие».

Через какое-то время она говорит: «Ну ладно, берите». Но я уже был взбешён. «Я всё равно скажу главному врачу – потому что вы вымотали мне все нервы. Бёдра большие…» – нервничал я.

Потом ещё этот дедушка ни минуты не лежал на лавке. Берёт, всё рвёт на куски, пиджак мой отбирали у него с другой медсестрой. Всё тащит к себе и рвёт. Порвал обшивку-дермантин на креслах и на кушетках. Прямо подцепляет и тащит, всё рвётся на полоски, вату тоже вытаскивает. Беда с ним. Главное – не позирует нисколько. Я забрал рисунок к себе в отделение, сейчас смотрю на него, но опять это значит рисовать без натуры.

Сегодня выпал глубокий снег, и снова всё бело. А сугробы тут такой величины на дорогах, куда там Москве, в Москве всё убирают. А тут: влюбиться можно в эти сугробы, такие они громадные со всех сторон. И даже там, где нет фонарей, они всё равно светятся белым светом. А за ними тёмное небо и чёрный еловый лес. Необыкновенная красота.

Все в больнице матерятся. Санитарки кричат матом. Больные включают транзисторы на полную мощность и ходят с ними, а оттуда тоже матерные песни. Одному говорят: «Ну и музыка у тебя». А он: «Такую продают на кассетах, я не виноват». Есть блатные песни на кассетах, тоже их поют. Гвалт и толкотня, как на базаре в выходной день. В такой обстановке я рисую. Но что делать? Главное – не потерять серьёзность самому. Целую тебя. Гена.

* * *

28 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня я до обеда рисовал свой седьмой рисунок «Неусидчивость дедушки Юрика, и он ещё на что-то надеется». Рисовал без натуры по причинам, о которых я тебе писал вчера.

Тут одна женщина рассказала, где в Сыктывкаре Дом печати, как туда проехать. И даже назвала одного главного редактора журнала Ивана Ильича, который, правда, редактирует детский журнал, да ещё на языке коми. Так что он вряд ли будет смотреть мои рисунки, в которых хоть и есть детская тема, но это, скорее, «дети» Достоевского, чем весёлого цветного журнала. Но я завтра зайду, поговорю.

Неусидчивый дедушка Юрик

Здесь так всё ново, дома огромные, красивые, добротные, люди богато одетые, у многих машины. И потом – республика Коми, надо учесть их характер, достоинство, они не захотят ничего негативного, страшного, странного; такие рисунки, скорее, оценит русская душа и русский ум, привыкший к критике и самокритике, к унижению и к самоосуждению, а коми… Сомневаюсь. Это маленькая нация, они мне говорят: «Раз вы живёте в нашей республике, то должны знать наш язык». И так ещё смотрят свысока, как на недоразвитого. Целую тебя, малыш. Гена.

* * *

29 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Первый день я не рисую. Ходил, вернее, ездил, т. к. тут до Сыктывкара 20 мин скорым поездом и час на автобусе. Но я первый день не ждал льготного автобуса, а ездил 2 раза в Сыктывкар на частных автобусах, которые такие же огромные, как и городские, берёг время.

После завтрака поехал в Дом печати. Он, как и полагается в любом провинциальном городе, находится в самом центре, рядом с памятником с вечным огнём. Походил по редакциям, и мне сказали, что единственная редакция, которая сможет меня напечатать, – это ART на языках коми и русском, которые не дублируют друг друга, а вперемежку: об одной работе пишут на одном языке, а о другой – на другом. Не было главного редактора, да и со мной не было работ.

Поехал снова в Эжву, снова для скорости в платном автобусе. Пришёл, связал, пошёл обратно на остановку автобуса. От моего 6-го отделения это 2 км по снегу, чистому льду и воде.

Приехал в Дом печати – опять нет главного редактора, уехали на поминки. Хорошо, что у меня ещё несколько дней в запасе. Развязал работы, их сняли цифровым фотоаппаратом. Но в компьютер не стали вводить, т. к. там сидели 2 девушки и подводили балансовый отчёт на компьютере за квартал и очень спешили. Я подарил шоколадку (твою), отдал буклеты и вернулся обратно.

Тут меня ждал оставленный обед. Я наелся и уснул. Завтра поеду в Дом печати снова встречаться с гл. редактором. Мне показали журнал. Это довольно толстый журнал, много текста, мало работ, да и то не все местные. Они печатают и из фондов мирового искусства, а это такой запас, что и этого толстого журнала будет мало.

Снега тут до 2-го этажа большого дома, никто не убирает, снег лежит горами. Пока я колесил по этим сугробам с планшетом, какая-то встречная женщина вдруг спросила: «А где тут морг?» Ну и вопросик. Хорошо бы нарисовать эту сценку. Но день прошёл, так я ничего не нарисовал.

Целую тебя. Гена.

* * *

30 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

После завтрака поехал снова в Сыктывкар на встречу с Галиной Сергеевной – главным редактором ART. Подождал, потом она пришла и сразу в штыки: «Почему назвали „Душевнобольные России“ – это значит, что „Душевнобольная Россия“». Я ей одно: «Если болеет один человек, или сто, или тысяча – это совсем не значит, что болеет вся страна». Она своё: «Я – так понимаю, вы – так. Тогда до свидания».

Я хотел уйти, но она потихоньку стала спрашивать о том о сём, о Москве, о Володе Рохине, скульпторе, который тут живёт и с которым я учился ещё в МСХШ, маленький такой был, серьёзный паренёк. Он где-то рядом живёт. Схватилась за телефон, хотела звонить, чтобы я туда пошёл. Но я говорю: «Не надо, может быть, потом когда-нибудь». Я в свою очередь спросил её о Викторе Миронченко, не знает ли она его: «Очень хорошо знаю, вернее, знала раньше». Где он сейчас, она не знает, но работает где-то всё же на ТВ, а не в агентстве печати.

Так постепенно – то она что-нибудь спросит, я подробно отвечаю, то я спрошу – она отвечает. Говорит, что здешние художники все пьют. Скинули местного председателя, стал другой, тоже пьяница. Снова всё пили-пропивали. Развалили союз, потеряли Дом художника, в общем – «бардак и маленькая тележка», как говорят в Одессе.

Она очень спешила, но тем не менее час или два мы проговорили. В конце она сказала, что знает «Литературную Россию», журнал «Мир Севера» и Вячеслава Вячеславовича Огрызко – гл. редактора. Потом она вдруг резко: «Знаете, мы с вами уже очень долго говорим, всё понятно. К сожалению, я не взяла микрофон. Напишите сами, как вам такая идея в голову пришла? Когда начали? О больных и рисунках». Я сказал: «хорошо» и собрался уходить. Она стала звонить. Я ей говорю: «А названия рисунков надо?» – «Надо». Я простился.

Я приехал в Эжву, написал названия, свой адрес и снова на частных автобусах туда-обратно. Отдал названия. Она всё сидела, звонила по тел.

Я вернулся снова в Эжву, купил тебе бусы из бересты местных умельцев и пришёл к себе. Целую. Гена.

* * *

31 марта 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

После завтрака я сел писать для журнала ART кратко то, как протекала моя жизнь, вернее, как развивалось моё искусство на фоне моей жизни. Это заняло, наверно, 8 листов, правда, моего теперешнего почерка, довольно размашистого и со строчками, далеко отстоящими друг от друга.

Потом я поехал и отнёс текст Галине Сергеевне. «Что вы тут написали?» – «О чём мы с вами говорили, то и написал» – «Хорошо, мы вам позвоним в Москву».

Я ушёл. Я не надеюсь на неё. Эти маленькие народности любят прославлять себя, своих художников, писателей, артистов и т. д. Но для порядка я сделал то, на что был способен. Рисунки сняли, вчера я отвёз названия, сегодня текст для статьи. Если им это не подойдёт – не подойдёт ничего, что от меня исходит. Тут уже я не виноват.

Я вчера зашёл ещё в одно издание – «Экспресс-новости». Там редактор почти грубо послал меня на 3-й этаж в «Красную звезду»: «Идите к ним, они вас с удовольствием напечатают и напишут: вот до чего довели людей».

Если его глазами смотреть на вещи, тогда и рисовать ничего никогда не надо, чтобы кто-нибудь чего-нибудь не подумал. Может быть, и Галина Сергеевна такая же, кто её знает.

К обеду я уже был тут – не опоздал. Завтра, наверное, помоюсь перед дорогой. Уже никуда спешить не нужно, в город уже не собираюсь. Как долго тянется время, когда не работаешь! Уехал бы сегодня, но эти билеты! Никак с ними не справиться мне. Целую тебя. Гена.

* * *

1 апреля 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня и завтра два дня, которые я должен переждать, прожить их как-то здесь, потому что внутренне я уже собрался уехать, и только жду – когда же придёт 3-е число, чтобы уйти отсюда навсегда. Ничего ещё не собрано, но это ведь недолго. Сегодня ночью приснился сон, будто я ничего не сделал в искусстве. Живописи нет, акварелей, которыми все восхищались в МСХШ, да и потом ещё лет 10, и которые выставлялись в Академии художеств 2 раза на юбилейных выставках МСХШ, – этих акварелей тоже нет. Всё пропало, нет и следов, будто бы я никогда их не рисовал… Нет капитальных работ, посмотрев которые в будущем сказали бы: «Это был художник». Мне бы надо радоваться, что есть рисунки, но и они наполовину не устроены, и в теперешнем виде их могут ожидать всякие случайности, после которых и они тоже пропадут.

В таком тревожном состоянии я проснулся и не могу прийти в нормальное настроение до сих пор. Ведь будет ужасно, если от моего творчества ничего не останется. Жизнь коротка, я болею, слепну. Писать уже не могу, хотя хочу. Что делать?

В последнем, седьмом, рисунке, мне кажется, я нарисовал свою судьбу: «Неусидчивость дедушки Юрика, и он ещё на что-то надеется?» Так и я: ещё на что-то надеюсь, хотя шансов никаких у меня уже нет.

Вечером смотрел ТВ, узнал, что будет повышение цен и отмена льгот инвалидам II группы, таким, как я. И ещё больше загрустил.

Целую тебя. Гена.

* * *

2 апреля 2004 г. Коми АО, Сыктывкар, ст. Эжва, ПСБ

Привет, малыш!

Сегодня утром за столом, смотрю, один мужчина напротив меня хмурится. Потом обхватил рукой лоб, сжался весь, потом утёр незаметно слезу и снова закрылся, как «улитка в свой домик». В то же время другие мужики, его соседи по столу, незаметно для него смеялись в кулаки и переглядывались друг с другом. Повариха готовилась в окошечке раздавать завтрак. «Да это же картина – „Первоапрельская шутка“», – подумал я.

Придя к себе, я зарисовал условно эту сценку, потом другую «Где здесь морг?», потом третью «Холостячка», потом четвёртую «Забредший в Россию обиженный индийский слон».

Так я избавился от тоски и сейчас просто жду, когда поеду. Хочу ещё помыться на дорогу.

Ну вот. Я помылся, переоделся. Стал ужинать. А весть о том, что «красивый дедушка» уезжает, уже разнеслась. И вдруг женщины стали давать мне – кто яйцо, кто – запеканку, кто – булочку. Медсестра Надежда Дмитриевна, религиозная такая, дала мне кефиру пачку, хлеб и компот несладкий. Я потом ещё попросил чай. Так что на первое время я позавтракаю в дороге, т. к. завтрак у нас в 8.30, а я уезжаю в 7.30. Но ничего, у меня есть деньги, я не пропаду.

Я уже собрался. Но говорят, что на улице – мороз, завтра тоже, а в Эжве нет даже платформы, кругом снег, сугробы, поезд стоит всего 3 минуты, ступеньки высоко у вагона, если стоять на земле. Вот тебе и апрель. Велика наша страна. Я не перестаю удивляться, где мы живём. Тут всё – и юг, и север, все части света, и везде хорошо. Везде люди хорошие живут, добрые, внимательные, готовые помочь. Вот хоть эти женщины. Я всегда за столом молчу, а они болтают. Я весь месяц молчал, а тут… Одна сидит напротив меня и говорит: «Жизнь ужасная, дети от голода в обморок падают». Тут я взорвался: «Как это они падают? А родители их тоже от голода падают? Где это видано, чтобы мать допустила, чтобы её ребёнок от голода упал в обморок?»

Я разошёлся, начал спорить: «Враньё, не верю». А она: «Учительнице не в чем на урок идти, не во что одеться». Я опять: «Что за враньё, всё у них есть, десятки кофт и платьев. Вот у вас вся квартира вещами забита, и вся дача, и все чердаки, не носите вы ничего, а всё плачете: не модно, нечего надеть».

Другая, с другого стола, говорит: «По одёжке встречают – знаете поговорку, вот мы все и стараемся». – «Никто вас по одёжке любить не будет. Хоть как разоденьтесь, а если в душе стерва – мужик жить не станет. Вас любят за ваши глаза, за доброту, за мягкость характера, а не за одежду».

С третьего стола холостячка-модница, у которой на груди кофты вышиты большие буквы «Да», говорит: «Вот нам и объяснили, за что нас любят».

Я подумал: что это я в самом деле? И замолчал. Я подумал, что они обиделись. А они, как узнали, что я уезжаю, каждая свою порцию готова была отдать мне в дорогу. Со всех сторон руки протягивались: «Возьмите, возьмите, я не хочу, мне не нужно». Вот и пойми их. Жалуются, что денег не хватает им, а разговоришься: у каждой шуба, шапка меховая, торбаса из оленьей кожи, красивые, за 4 тыс. рублей. Очень тут нарядно все одеваются, красиво, по-своему. Пальто в талию и до самой земли, чуть не подметают, и отделаны лентами, оборками, как в театре времён Пушкина. Живут все в достатке, не верю я, что им есть нечего. Правда, говорят – в деревнях, в глухих местах все пьют. Да и то сказать – ведь это на что-то, бесплатно ведь никто водку не даёт, а она дорогая.

Ну, это пересказы, надо самому посмотреть, чтобы убедиться.

Целую тебя. Гена. До встречи в Москве.

Грозный. Республиканский дом-интернат в посёлке Ташкала

1 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня познакомился с инвалидкой без обеих ног, её поезд переехал, когда чеченцев выдворили в Казахстан в 1944 году и когда ей было всего 13 лет. Родителей она потеряла в то же время, потом пошли госпиталя, интернаты, психушки. Когда подросла, стала искать свою мать, её могилу в Чечне, но нашла её живую и до конца жизни матери жила с ней. Но тут снова война: одна в 1993 году, вторая в 1996 и третья чеченская в 1999–2000 году. Дом разбили, мать умерла. Пришлось идти в интернат. Её я завтра буду рисовать первую.

Доехал я хорошо. На вокзале я хочу выходить, тамбур забит тележками с вещами, сумками, людьми, мне не дают протиснуться. Вдруг слышу: «Геннадий Михайлович, художник»; и тянутся мужские руки брать мои вещи – через плечо автомат, на поясе по две гранаты с каждой стороны. Я им говорю, Руслану и Султану: «А зачем вам гранаты?», тогда они уже несли мои вещи к милицейской машине, которая стояла вдали от вокзала. Руслан, красивый, загорелый и в берете с кокардой, отвечает: «Это для самообороны. Когда налетят, подрежут нашу машину своей, загородят дорогу и выбегут стрелять в нас или отбирать оружие – я успею выхватить гранату, выдернуть чеку, это одна секунда, и скажу им: ребята, умрём вместе. Никто умирать не хочет, и они отступят. А если начнут стрелять, всё равно я упаду, а рука разожмётся, и произойдёт взрыв, все всё равно погибнут. Так что гранаты помогают спасти и жизнь, и оружие в критическую минуту. Не было бы гранат – и убили бы, и оружие бы забрали, а так живой. Сколько раз все расходились с миром».

Повезли меня прямо в интернат. Но было воскресенье, дежурила одна медсестра, она-то и попросила у меня моё письмо к ним из Москвы. И тут я понял, что письмо не взял у Фатимы (перед отъездом), подписанное Алу Алхановым, забыл, понадеясь, что копия уже в Чечне и всё равно меня примут. Но простая медсестра так, с улыбкой, говорит: «Было бы письмо, я бы пустила, а раз нет, то нет, поезжайте обратно». Я ей говорю: «Куда? Не ночевать же мне на улице». На что Султан, который был и старше красавца Руслана, и по званию тоже старший лейтенант, да и по опыту жизни (работал и пожарником, тушил пожары, и милиционером, участвовал в боях в горах, и был в боевых операциях на «зачистках» в горных сёлах)… обняв меня, с улыбкой говорит: «Ночевать на улице не будешь, пойдём ко мне, у нас и покушаем, и переночуешь, а завтра разберёмся».

Поехали к нему по Старопромысловскому шоссе вдаль от центра города. Руслан ведёт машину очень быстро и говорит: «Каждый день тут подрываются машины, сегодня уже было два подрыва, 9 человек в больнице с тяжёлыми травмами, один умер на месте».

Вечером уже в отремонтированной (после бомбёжек прямой наводкой прямо в окна квартиры дальнобойными снарядами) комнате, сидя на мягких диванах, покрытых большими коврами, и глядя в огромный новый телевизор, – мы услышали в последних новостях про эти два подрыва и даже увидели искорёженные машины и носилки с ранеными и убитыми людьми. Султан со своей женой Недой, двумя сыновьями и их жёнами отремонтировал свою квартиру, провёл вместо центрального отопления газовый подогрев. Кухню обложил кафелем, ванну и туалет тоже. Поставил красивые шкафы-стенки, мягкие диваны, на стенах пятиметровые ковры от пола до потолка. Уютно, тепло и хорошо. Сытный ужин, телевизор, который они смотрят весь вечер, не выключая, – всё это сморило меня.

Султан повёл меня смотреть вторую квартиру ниже этажом (которую он тоже отделывает для своего сына и снохи), всю развороченную снарядами, которые тоже попадали почему-то прямо в окна и разбивали все стены и перегородки, сжигали всю мебель и всё, что было в комнатах, превращали в пепел.

Султан ещё показывал мне провисшие несущие балки, но я уже устал всё это смотреть и только всё больше и больше восхищался его мужеством и серьёзным отношением к жизни. Его двери обстреливали, посылали ему злые письма, грозили. Легковую машину под окнами взорвали, но он купил другую и поставил под те же окна, а дверь сделал железную. Воспитал сына – участкового, второго сына – специалиста по нефти и газу. Жену устроил на склад. А сам сегодня целый день возил меня как охранник – то в дом-интернат, то в городок правительства, то в МВД Чечни, то снова в городок правительства, то снова в дом-интернат, куда меня наконец приняли, дали отдельную комнату с ключом, накормили. И всё благодаря забытому и вновь полученному уже из Москвы заявлению с визой Президента Чечни.

Я подарил Валентине Николаевне и её подруге по работе подбор компьютерных работ «Графика Грозного». Они были очень довольны. Но, боже, как же они загружены работой, ни минуты свободного времени – звонки, полный кабинет возбуждённых людей, которые требуют. Старухи кричат: «Вы нашей смерти хотите?» Стол завален стопами сотен заявлений на восстановление разбитого жилья… да я ещё тут.

Но всё хорошо, что хорошо кончается. Я обошёл палаты, познакомился с больными. Вечером голодный директор дома-интерната повёл меня к себе ужинать, где набросился на еду, т. к. целый день держал пост – уразу. Уже в темноте мы вернулись в дом-интернат. Пора и нам отдыхать, милый малыш. Целую тебя. Гена.

* * *

2 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш. Наконец-то я добрался до бумаги и карандаша. Рисовал целый день, с утра до обеда и с обеда до темноты, но всё не сделал, и завтра будет всё повторено, если натурщица, беженка, выдержит. Я тебе о ней уже писал. С глазами тоже плохо, пишу наугад. Знаю, что или пропускаю буквы, или пишу лишние, или не дописываю части слов, или ставлю лишние палочки, особенно в конце с местоимениями. Я и рисую почти так же, но только там крупный размер и толстый грифель спасают положение.

Натурщице – Ане (по-русски) и Айшан (по-чеченски) – хочется, чтобы рисунок и в газеты попал, и по телевизору показали, и чтобы вообще он был в музее, и память о ней чтобы сохранилась. Она никогда не имела ни семьи, ни детей, ни ухажёров. И хотя ходила в молодости на протезах на танцы, но всегда стояла в сторонке, в тени и только смотрела, как другие танцуют с военными курсантами. Говорит: «Как я мечтала тогда поправиться и поступить работать в военную организацию, чтобы всегда любоваться на стройных и бравых ребят!»

Второй вечер я ужинаю дома у Рамзана, директора дома-интерната, вместе с главным врачом, его матерью. Подаёт ужин его красавица-жена. Иногда она выносит двухмесячного сыночка и стоит с ним на руках в сторонке, а гости на них любуются.

Рамзан рассказал, что во время теракта в Доме правительства его отца смертельно задел осколок, который попал отцу в голову. Рамзан же не знал этого и три раза отвозил других раненых в больницы, пока не понял, что тут может быть и его отец. Нашёл не сразу, такая была суета, стрельба, почти паника. Но, когда увидел его, было уже поздно, отец умер. Он был главным врачом этого дома-интерната, а Рамзан ему помогал во всём. А когда отца не стало, Рамзана поставили директором дома-интерната. Он очень горд таким большим доверием со стороны правительства Чечни.

Я усталости не чувствовал, пока рисовал. Но когда пришёл к себе в комнату – свалился и уснул. Разбудил меня Рамзан, звал к себе на ужин. Возвращаемся мы уже в темноте, и я беру его под руку, т. к. не вижу дороги. В этом районе фонарей нет.

Рамзан рассказал, что во время войны 1999–2001 гг. интернат оказался под перекрёстным огнём. В большом четырёхэтажном корпусе засели боевики и стреляли оттуда, а в них били из танков и пушек. Разбили и боевиков, и само здание, весь верх – это хаос из рухнувших балок. Я хочу нарисовать его в окне на моём рисунке «Приют беженки из Грозного». Ходил днём, осматривал издали эти руины.

Сегодня мои телохранители приезжали и сидели возле меня в палате. Я одного послал купить зубную пасту и дал 50 руб., думал, что он привезёт сдачу. Так он купил за 50 рублей, ни больше ни меньше. А второму я говорю: «Я отсюда никуда сегодня не выйду, иди домой, Султан, что тут зря сидеть». Он обрадовался и ушёл. А после него пришли два проверяющих, а их нет. Эти военные очень рассердились. Я им говорю: «Отпустите их домой, они вам больше нужны, чем мне». Но начальник сказал, что это приказ сверху. Хотели дать сначала четверых охранников, я вскинул в удивлении брови. «А вы, – говорит, – и этих двоих домой отпустили. Пусть до 4-х часов вечера сидят во дворе, а мы их будем проверять».

Кровать у меня какой-то люлькой, не прямая, я туда проваливаюсь чуть ли не до пола. Тут всё это неудобно, воды нет ни в кранах, ни в туалете. Есть туалет во дворе, но вечером туда не пойдёшь, темно. Целую тебя, малыш. Гена.

* * *

3 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня я закончил первый рисунок, который называется «Грозный, 2004 г. Письмо Президенту Российской Федерации».

День нынче пасмурный, в комнатах для инвалидов совсем темно, завершал в полных сумерках, а к вечеру пошёл дождь.

После завершения рисунка поехал на машине Султана искать Лауру. В «Мемориале» нет, в «Грозинформбюро» нет. Зашёл в журнал «Нана», там нет; говорят, в «Молодёжной газете». Пока разговаривал с Тамарой, редактором, пришла Лаура, обнял её. Она говорит: «Поставь в церкви свечку за меня, меня выживают из „Грозинформбюро“, вот Тамара из „Молодёжной газеты“ приютила на птичьих правах». Стала сразу же брать у меня интервью для ближайшего номера, который выйдет дня через два-три.

Спал сегодня плохо, заснул под самое утро. Приходили снова проверяющие моих телохранителей (а я опять им сказал: идите, мол, обедайте, они ушли). А полковник говорит: «Я им „пообедаю“»… Стал спрашивать, нет ли у меня мобильника здесь или дома. Я говорю «нет».

Письмо Президенту Российской Федерации

А моя натурщица стала жаловаться на того, кто хочет вместо неё получить её компенсацию за разрушенную войной квартиру. Он сказал, сделав царственный жест рукой в сторону своего подчинённого: «Запиши». Тот стал писать жалобы Айшан, обещают помочь. Я наблюдал два дня свою натурщицу и видел, что она всех просит об одном и том же своём деле, надеясь, что кто-то да вдруг поможет из десятка выслушавших её и тут же забывших свои недавние обещания.

Ужинал опять у директора и его матери, главного врача. У меня портятся продукты, которые ты дала, но живот полный, есть через силу не могу. На улице идёт дождь. Директор пошёл без зонта, я из солидарности тоже. Поэтому промок, идя туда, да ещё добавил на обратном пути. Я доволен, что сделал хотя бы один рисунок и дал одно интервью. Целую тебя. Гена.

* * *

4 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш! Сегодня с утра я начал второй рисунок, который называется «Вызволенный из чеченского плена». Это мужчина, молодой, с отмороженными обеими ступнями сидит поперёк кровати у времянки-печки, работающей на газу. Вот и весь сюжет. Я работал в сумерках темнеющей комнаты. Завтра продолжу рисовать.

Вечером снова – ужинать к Рамзану и его семье. У них большой дом с двором, огородом, верандой, кошкой и собакой. Несколько комнат. Широкие мягкие диваны, ковры везде, зеркала, тепло, мягкие широкие кресла, шторы на окнах и дверях. Люстры, новая вся ореховая узорная мебель, сытный стол. Я им рассказываю за едой о чём-нибудь, они тоже, так проходят вечера.

Охрана моя сегодня была целый день во дворе в своей машине. Потом их Рамзан пригласил в свой кабинет, пока я рисовал. Поил их чаем, потом они смотрели телевизор. Так прошёл их день, никто на нас тут не нападал. В 4 часа мы обошли территорию двора дома-интерната. Двор большой 3,5 га, два больших дома, один разрушенный. Котельная, пристройки разные, сараи, столярный цех, где арендаторы делают для дома-интерната швабры, гробы, а для себя рамы-окна, которые потом продают. Все довольны.

Сегодня в тесной комнатке инвалидов, где я рисую, ремонтировали печь с выходящей наружу железной трубой. Потом подключили газ, стало тепло. Проверяющих сегодня не было. На улице, хоть и не было дождя, но небо всё в тучах и сыро везде. Я сделал ещё один набросок разрушенного дома во дворе, хочу часть его вставить в свой рисунок.

Мой натурщик пас скот и овец в горах, работал на пасеке у чеченцев, там и отморозил ноги. Не знаю, всю ли правду он говорит, но говорит, что у него бывают галлюцинации – черти. Я ему: «Это от водки». Он: «Да, от водки, видел чёрта с рогами, говорил с ним». Его друг тоже видел галлюцинации, одну ногу отрезали из-за гангрены, на другой чернеют пальцы тоже. Мне кажется, что они в прошлом бомжи, которые сами пошли работать на чеченцев-хозяев в горах Кавказа. Тихий такой, я ему купил сигарет. Снова дал денег Руслану 20 руб., снова он принёс мне только 4 пачки «Примы» и никакой сдачи. Странный милиционер. Целую тебя, малыш. Гена.

* * *

5 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня я закончил второй рисунок, который называется «Одиночество». Это одинокий инвалид на фоне разрушенного дома за окном, которому после выпитой бутылки мерещатся черти, смеющиеся над ним.

Смотрел сегодня третью натурщицу, её так назвать нельзя, потому что она вся скрючилась и вряд ли понимает, что её рисуют. В постели она лежит в одежде поперёк кровати, поджав ноги и закрыв лицо, и… молчит. Подобный сюжет я уже делал в Костромской ПСБ, сейчас тут вижу то же самое. Но это первое впечатление.

Сегодня мы ездили (я и моя охрана) в центр, в редакцию журнала «Нана», но зря. По дороге я посмотрел на «роддом», который я рисовал в прошлый приезд, и не узнал его. Он весь оштукатурен и побелён, леса сняты. Так что мой «расстрелянный роддом» – это уже история, исторический рисунок.

Также я заметил следы восстановления и на других домах – где крыши уже есть, где фасады отделывают, а где целые дома в порядок приводят. Работа (стук молотков, леса, штукатурка) и на доме, где я сплю и работаю, живу. Так что сравнивать с июлем уже нельзя, уже побеждает оптимизм и постоянное строительство. Я этому очень рад. Даже траву, которой зарос весь город и о которой так живописно писала Лаура, теперь скашивают, а груды мусора жгут или куда-то вывозят. В городе много машин, они мешают друг другу ехать. Частные дома хозяева приводят в порядок сами. С людьми сложнее, их травмы глубже и дольше залечиваются. Это я вижу по тем людям, с которыми сталкиваюсь здесь. В быту чеченцы не такие тихие и вежливые. Очень сильно кричат больные старухи звонкими голосами. Иногда такой гвалт и визг устраивают, что хоть уши затыкай и убегай подальше.

Одиночество

Вечером директор Рамзан пригласил меня вместо ужина у него дома – на шашлык на свежем воздухе. У него тут работают рабочие, сделали полки для книг. В одной из комнат за стеной, где я живу, весь день пилили и строгали доски, стучали молотками. Усталые, когда совсем стемнело, устроили костёр. А потом на углях жарили на шампурах куски мяса, в темноте под сводами огромных деревьев устроили стол – вода, соки, хлеб и мясо. Я съел два куска тёплого зажаренного мяса. Потом пошёл дожидаться звонка от тебя и ещё поужинал бедным интернатским ужином.

Рамзан, хоть я и отказывался, поставил мне в комнату телевизор – смотреть последние известия. В туалет я тоже хожу в помещении, мне дали ключ от служебного туалета, слив работает, а воду приносят туда медсёстры в вёдрах. Так же и умываюсь, наливаю в рукомойник холодной воды и чищу зубы. Рамзан с ребятами хочет сделать парилку в том здании, у которого мы сегодня угощались шашлыками. До свидания. Целую тебя. Гена.

* * *

6 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня начал третий рисунок, который называется «Свидание, молчаливый диалог». У этой молчаливой больной женщины, о которой я тебе уже писал, тут же в этой палате лежит родная сестра. Они жили где-то в горах, а один старик решил снова жениться. Приехал к ним в аул и выбрал старшую сестру, которая сказала ему: «Я согласна при условии, что мы возьмём к себе больную сестру». Старик согласился, но вскоре умер. Женщины впали в нищету, их взял к себе дом-интернат. Так они и живут в одной комнате, правда, с ними живут ещё три капризные старухи, очень старые, древние, но очень крикливые. Голос к старости не дребезжит, а издаёт такой же чистый и яркий тембр, как и у молодых нянечек-чеченок.

Я рисую у постели моей натурщицы сидящего рядом на стуле милиционера МВД России, держащего на коленях автомат и фуражку с кокардой, такую же, как носят и у нас в Москве. Он только что (по замыслу) пришёл со службы навестить не то дочь, не то супругу, которая от всех невзгод тронулась умом. Позировал мой телохранитель Султан. Не знаю, как долго я буду рисовать этот рисунок, много нужно штриховать. Я работаю без перерыва до обеда и немного после, до сумерек. Сплю плохо, всю ночь ворочаюсь, но сна нет.

Второй вечер Рамзан не зовёт меня к себе домой на ужин. Теперь я уже и сам не пойду, если будет звать. Питание тут скудное – ни молока, ни творога, ни масла тут нет. Нет ни винегрета, ни свёклы, ни капусты-салата. Немного капусты в пустой горячей воде, кусочек хлеба и чай – такой был сегодня ужин. Целую тебя, малыш. Главное, что я работаю и что признаков болезни пока нет.

Гена.

* * *

7 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня хотел закончить третий рисунок, но мои охранники перегруппировались. Теперь они приезжают по одному, и тот, которого я начал рисовать вчера, будет только завтра. Так что мой рисунок удлиняется как минимум на один день.

Вечером хотел начать компоновать четвёртый рисунок, но ещё не начинал. В 5 часов меня директор снова потащил к себе ужинать. У моего телохранителя оказалась с собой рыба, пойманная им в выходной день в реке Тереке. Он отдал Рамзану, жена его пожарила, я стал есть, и тут же кость застряла у меня в горле. Я им говорю: «Я привык, что моя жена вытаскивает кости из рыбы, прежде чем её ставить на стол, поэтому я так беззаботно и тут стал глотать кусочки, а они с костями».

Они промолчали, а я пошёл в ванную и там полоскал горло, задрав голову вверх и потом выплёвывая воду до тех пор, пока кость не изменила своего угла и не вышла наружу. Большая такая, тонкая кость, перегнутая надвое. Не знаю, чем бы дело закончилось, если бы она не вышла сама.

Я осмотрел также дом отца Рамзана, который был разрушен в войну. Несколько снарядов попали в него, разрушили крышу, стены, сожгли полы и окна, а также двери, разбили железные ворота. Я сделал наброски внутри, которые хочу использовать в своём четвёртом рисунке.

Девушке, которую я рисовал в третьем рисунке, я отнёс 4 яблока, которые купил на местном базаре за 11 рублей, меня туда возил мой охранник Руслан. Интересные тут семейные отношения. Спрашиваю Руслана: «У тебя жена есть?» – «Есть, две». – «Как две?» – «Так первая родила четверых детей, я ей в селе оставил дом, участок, там и овцы, и коровы, и гуси, и сад, и огород, и полное хозяйство. А сам уехал в город и тут женился на бухгалтере из райотдела. Она родила сына и сейчас в декретном отпуске». – «А ты расписался и с той, и с другой?» – «Нет, у нас не расписывают. Как мулла скажет, так и будет. Я с первой не ругался и её не бросил». – «А они знают друг о друге?» – «Знают, но они в разных местах живут, не видят друг друга». – «Не ревнуют?» – «Нет, всё хорошо».

Другой пример. Я говорю директору Рамзану, пересказываю то, что тебе написал. Он в ответ: «Я своей жене регулярно изменяю, но вторую жену брать не хочу. А так… у нас много одиноких женщин осталось после войны, и мужчин много одиноких, жить негде, что им делать?»

За ужином, намазывая ложкой мёд на куски хлеба, я говорю за столом: «У меня охранник Султан очень хороший, любит свою жену, двое взрослых детей, квартиру сам отремонтировал, жене не изменяет…» Мать Рамзана говорит: «Это чувствуется, я его видела, это сразу по лицу видно, какой человек, это чувствуется».

Целую тебя. Гена.

* * *

8 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня прошёл третий день, как я рисую третий рисунок, а он всё ещё не окончен. Дело в милиционерах, они меня задерживают – то они гранаты дома забудут, то есть граната, нет чехла и пояса, к которому она крепится, то фуражку дома оставят и автомат. Я им говорю: «Как же вы будете меня охранять?» – «Есть пистолет». – «Но мне же нужно нарисовать эту амуницию». – «Надоел ты нам со своим рисованием, кончай скорее». – «А как же я могу закончить, если то того нет, то этого?» – «Завтра-послезавтра мы тебе привезём». – «Но я же не могу бесконечно рисовать один рисунок». Молчат.

Посещение участкового

Им надо дежурить возле меня двоим до 6 вечера. Они дежурят по одному и до 4-х, а то и раньше уходят. И говорят ещё: а если «им» не нравится, как мы дежурим, пусть сами идут сюда на наше место.

Сегодня был разговор с Султаном: «Давай съездим в Самашки в психбольницу». Он так испугался: «Нет, меня там убьют, да и тебя тоже, это самый опасный район, туда ни за что не поеду. Я в городе-то (куда мы ездили недавно к Лауре в издательство), там-то три года не был, из своего Старопромысловского района никуда не выезжаю…»

Мимо базара проезжаем, он фуражку снял и на большой скорости мимо. «Тут убивают сотрудников», – говорит. Окна чёрные поднял, чтобы не видно было, кто в машине, и по газам… А в Самашки наотрез отказался ехать.

А второй, Руслан, говорит: «Моя машина старая, медленно едет, да и бензина много жрёт, я не поеду…»

Так что с ними всё ясно. Я спросил за ужином (у него за столом) Рамзана, он говорит: «Поедем на интернатской 16 числа, в понедельник». Он знает эту больницу, бывал там по службе. «А ты (это он мне) напишешь записку, что ты отказываешься от охраны и в случае чего, чтобы никто за тебя не отвечал и чтобы никого не таскали к Алханову на ковёр». Я говорю: «Хорошо».

На этом и решили. Так прошёл день. Дни тут летят быстро. Ночью не спится, а днём пока то да сё – тут уж скоро обед. Потом немного порисую, и ужин у Рамзана. Назад идём в полной темноте. Я его под руку держу, чтобы самому в темноте не наступить в какую-нибудь яму. Разговариваем. Он говорит: врач этой Самашкинской больницы сказал ему, что больше ни с какими нищими и убогими заниматься не будет и их к себе, бездомных, принимать не будет тоже.

Я рассмеялся: «А он что? У него все богатые и обеспеченные, что ли?» А Рамзан в ответ: «Он, видимо, берёт с богатых людей деньги за то, что кладёт их родственников за решётку, я такими грязными делами не занимаюсь и заниматься не буду, у меня чистое милосердие и сострадание к нищим и бездомным людям, жертвам войны».

Целую тебя. Гена.

* * *

9 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня наконец закончил третий и сразу же начал рисовать четвёртый рисунок, который называется «На развалинах своего дома». Завтра-послезавтра, бог даст, закончу. Идёт легко и свежо. Это здешний интеллигент, врач, терапевт из семьи врачей. Все врачи, но жизнь разбросала – сестра в Свердловске, жена и дочь во время войны сбежали тайно от него в Москву, он остался один. Квартиру отняли чеченцы, вернее, заставили силой поменять. Он жил в 11-этажном доме в центре города, сын 17 лет любил лазать на крышу и оттуда смотреть на Грозный. Но когда чеченцев стали теснить из города, а сын по привычке полез на крышу – его приняли за чеченца-боевика, и снайпер «снял» его очень метко.

Он (мой герой) расстроился, разлад в семье, мать с дочкой уехали в Москву, как я тебе уже написал. А его силой переселили в частный дом на окраине Грозного. Но был второй штурм города, дом разрушили, вещи (в том числе уникальные книги по медицине и коллекцию марок) разворовали мародёры, ничего не оставили. И он, боясь быть убитым, прятался в глубоком подвале у соседа. А потом его вывезли в лагерь беженцев, где он прожил два года в палатке, питаясь гуманитарной помощью иностранцев. А после ликвидации лагеря оказался здесь, в доме-интернате для бездомных и больных людей. Рассказывает, а сам боится и просит: «Геннадий Михайлович, вы только никому не рассказывайте о наших разговорах, а то меня арестуют или расстреляют. Я боюсь».

Когда я стал говорить о Боге и Бахаи, он так сильно испугался, что замолк, сказав только: «Я не имею полномочий обсуждать эту тему, я не религиозный деятель».

Вот такого «профессора», как его тут все зовут, я рисую. Он ходит в шляпе и носит везде с собой (даже в столовую) и ставит рядом (когда кушает пустые щи) хозяйственную сумку со своими документами. Ещё у него есть одна сумка, там у него продукты, которые он добавляет к скудному интернатскому рациону. У него огромная паховая грыжа и аденома простаты. Любит обсуждать международные дела и деятельность глав государств, начиная с русских царей. В интернате «профессора» заставляют сгребать листья и пасти корову внутри огромного двора дома-интерната, заросшего высокой нескошенной травой и запущенными, без ухода, деревьями и кустами неизвестно чего.

Сегодня у меня на правом глазу появились (как в Москве, я тебе говорил) какие-то «нити» чёрного цвета, заслонили весь глаз. Но потом я стал тереть веки, и они сместились куда-то в сторону. Сейчас они снова прячутся с правой стороны глаза. Целую тебя. Гена.

* * *

10 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня думал, что закончу четвёртый рисунок «Проблемы у личности и у государства», но вдруг вспомнил, что обещал тебе привезти журнал «Нана». Поехали туда с Султаном на машине. Редактор Лула дала мне цветной номер с июльской фотографией и статьёй Мусы, который сейчас поехал в Москву. Вернулись, а уже темно, стал рисовать в темноте, поэтому не закончил. Придётся завтра продолжить рисунок.

Рамзан обещает свозить в Самашкинскую психбольницу. Эта больница недалеко от Самашек (в селе Закан-юрт). Рассказывает Зинаида Мобутовна, что во время войны расстреляли главврача, разогнали персонал, а больных распустили на все четыре стороны, заняв помещение под казарму для солдат. Другая психбольница, как говорит Зинаида Мобутовна, находится в селе Дарбанхи в районе Гудермеса. И она говорит, что одно из моих рекомендательных писем к главному врачу этой больницы. Тут один дом-интернат (где я сейчас) и две психбольницы, где я хотел бы порисовать тоже.

Вдруг погас свет во всём доме-интернате – и даже во дворе, везде. Я в темноте вышел в коридор. Там кто-то идёт со свечой, за ней толпа женщин и больных на костылях. Тихо спустились на 1 этаж в столовую. Там тоже горит одна свеча, две женщины хлопочут у плиты, которая греется от газа. В коридорах тоже стоят газовые буржуйки, от них снизу тоже идёт небольшой свет. В остальном темнота. Женщина, нёсшая свечу, взяла свой ужин и, освещая себе путь, ушла в палату. Мне сделали ужин и поставили огарок свечи. Я почти всё съел, когда зажёгся свет.

Мы привыкли к свету. А вдруг? Вдруг не будет света, не будет тепла, что тогда, как жить в таких условиях? А ведь жили, жили почти 2 года, пока шла тут война. И сейчас дома лежат в развалинах. А где и начинает теплиться жизнь, там всё надо начинать сначала – свет, вода, безопасность. Я не думал, что в Чечне может быть столько мародёров, но, по рассказам, они тащили всё подряд и в самые обстрелы, когда рушились дома и всё вокруг было в огне и в дыму. Как такое возможно?

У меня свой туалет и есть ключ, но нет там воды. Я вёдрами таскаю туда воду из колодца, который стоит посередине двора. На ведре живого места нет, всё избитое и искорёженное, вместо железной цепи – старая облезлая верёвка, которая может порваться в любой момент.

Люди все относятся хорошо. Подходят, ощупывают меня, лазят в карманы, трогают волосы на бороде. Все улыбаются, хотя у каждого судьба одна ужаснее другой. В этот приезд я как-то особенно сильно принимаю все их рассказы близко к сердцу. Целую тебя, мой друг. Гена.

* * *

11 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш! Сегодня целый день прошёл впустую, всё ждал своего натурщика – то он ездил на почту, то кушал, то хотел мыться, но кончилась горячая вода. В конце дня он пришёл, и я поработал интенсивно. В начале пятого он ушёл, я дал ему горсть дорогих конфет, которыми меня в честь Ураза-Байрама (окончания поста) угостила Зинаида Мобутовна. Ещё мне дали немного вафель, печенья, яблоко и конфет. Приехала белая легковая машина, и из багажника начали выносить коробки, кули – подарки от богатых чеченских семей жителям дома-интерната. Это уже второй раз приезжают и дарят бедным. Так написано в Коране. Очень хороший обычай помогать тем, кто беднее тебя. Раньше и в России было такое правило – быть щедрым и милосердным. Рисунок теперь называется «Короткий сон осиротевшего человека». «Профессор» как бы спит и видит во сне то, чего нет наяву. Целую. Гена.

Короткий сон одинокого человека

* * *

12 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Все страхи твои и ещё кое-кого позади. Я уже съездил в психбольницу в Закан-юрте, разговаривал с главным врачом Адамом Раисовичем Эльжуркаевым. Он обещал, когда я приеду, дать мне комнату и питание. Я ему показал журнал «Нана», где ещё в июле я стою на фоне разрушенного дома милиционера. А он говорит: «Я вас видел по телевизору, так что не волнуйтесь, всё будет для вас сделано».

Я приехал с директором Рамзаном и его шофёром на их новой «Волге». А охранник Султан страшно испугался и не поехал с нами. Зинаида Мобутовна говорит: «Вот такая у нас милиция, вот так она нас бережёт».

Другой охранник вообще сегодня не вышел на работу. Да мне они и не нужны совершенно, только привлекают к себе и ко мне лишнее внимание. Зинаида Мобутовна говорит: «Давайте я сделаю для вас ещё одну комнату, будете спать то у себя, то в другой комнате, чтобы никто не догадался, где вы». Я ей говорю: «Кому надо, тот узнает, любую больную спросят, она к дверям приведёт». Этот милиционер не только сам испугался и не поехал с нами и за нами (у него своя красная «Волга»), но и других вокруг напугал. Сейчас приехали двое проверяющих, а этого телохранителя всё нет где-то. Потом он приехал. А меня заставили написать письмо Алу Алханову, что если что, то чтоб ни к кому претензий не было, еду, мол, на свой страх и риск. Я написал. А когда вернулись все живы и здоровы, заявление это мне вернули. А вечером в 4 часа приехал начальник Старопромысловского ОВД Вазаров Желогутдин, с которым я разговаривал ещё до отъезда в Грозный из Москвы. И сказал, что если я обхожусь без охраны так легко – напишите, мол, письмо-заявление, что просите снять охрану за ненадобностью. Я написал. Он взял это письмо и уехал, я его проводил до его белой «Волги».

Сегодня же я посмотрел свой четвёртый рисунок, положил его в стопку на столе. А сам пошёл в коровник подготавливать место для пятого рисунка. Это будет портрет скотника-сироты, целующего и ласкающего корову Машку. Я когда увидел эту сцену в первый раз дня два назад, то просто глазам и ушам своим не поверил, что можно так нежно относиться к животному в то время, как к людям он выражает свои чувства совсем по-другому – и ругается, и оскорбляет, и замахивается на них, и лицо грубое, старое и озлобленное. Тут же и лицо доброе, и слова ласковые, и поцелуи. Но самое интересное, что и корова к нему так же относится – и ласкается, и языком его облизывает, и трётся о его лицо своей мордой. Темно только там, окна нет, свет только из двери, да и та не рядом. Но это всё преодолимо. Получилось бы только.

В столовой мне дали вчера чай в железной кружке, какую дают больным. Я весь передёрнулся и подумал… подхватишь тут какую-нибудь заразу на язык. И так я подумал, потом ещё и ещё… А потом чувствую – пол языка в язвах. Достал зеркало, смотрю – круглые язвы на всю левую сторону языка до кончика. Как подумал, так и вышло. Я взял немного зубной пасты на язык и ждал, пока она рассосётся на языке и убьёт микробы, которые там поселились. Целую тебя, малыш. Гена.

* * *

13 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Когда мы ехали с Рамзаном на машине в Закан-юрт, он завёл музыку, и вдруг я узнаю знакомые мелодии, те, что я слышал в прошлый свой приезд, когда рисовал рядом с базаром под открытым небом дом-штаб Радуева, разрушенный, с аркой… ты помнишь. Мелодии эти были такие искренние, как воровские песни. Я спросил у Рамзана, есть ли среди них песня про инвалида с гармонью на базаре. Он говорит: «Дальше будет».

Я слушал, кусая губы, чтобы не заплакать, так это было искренно и проникновенно. Когда плёнка закончилась, он вытащил её из транзистора и подарил мне. Песни поёт молодая чеченка, живущая в Москве. Но как поёт! Это надо слышать, и ты через неделю услышишь и оценишь сама.

Ночью были крики и драки на этаже. Один инвалид в пьяной драке ударил другого ножом в живот. Сначала не придали значения. «Я не бил его, он сам наскочил на нож», – оправдывался слепой, размахивавший ножом перед собой справа налево и слева направо. Полдня были только разборки внутри здания, к вечеру решили всё же зашить рану в больнице. А когда туда отвезли, то там ахнули и сразу на операционный стол, сделали операцию. Говорят, что этот «слепой» уже не одного порезал своим ножом.

Я установил в скотном сарае импровизированный стол и приготовился рисовать. Начал работать, но на улице был очень густой туман, деревьев и ближайший забор не было видно. А в сарае, где я работал, было так холодно, что обе руки мои сильно замёрзли. Я пошёл в комнату отогреваться, и в это же время вышло солнце, пробившееся сквозь завесу тумана.

Я подождал ещё, пока руки отогреются, а когда вышел во двор, то вижу, что калитка в птичник настежь – ни коровы, ни Юры нет. На мой вопрос – где они – инвалиды показали на задний двор и сказали, что корову забирают.

Я – туда. Там уже подогнали крытую грузовую машину к каменному крылечку, а по нему в кузов тянут мою «натурщицу», тёлку. Я взмолился, стал объяснять, что я её рисую, но бесполезно. Говорят – приказ министра делать из неё шашлык в селении Курчалой, где живёт министр.

В это время испуганное животное вырвалось и побежало по саду вглубь двора – за ней трое, и среди них Юра. Представляю, каково было ему, ведь он её так любил и ласкал, да и она тоже облизывала его языком и прижималась к нему, выражая ему взаимные чувства любви.

Наконец поймали и стали втягивать по каменному крыльцу к борту стоявшей боком машины мою упирающуюся и дрожащую от страха «натурщицу», которая, не помня себя, стала гадить и на крыльцо, и на пол машины, куда её всё-таки втянули и привязали цепью к борту.

Юра ушёл, ни на кого не глядя. Потом я нашёл его, плачущего в своём закутке, полном собак, кур и ещё одной коровы, которая громко мычала, чувствуя общую беду. «Замолчи, ты не моя, – кричал на неё Юра, наливая из бутылки водку себе в стакан. – Приказ министра, он хочет мяса, что ему животное, что ему моя любовь, вечером будут жрать и палить в воздух из автоматов, праздник Ураза-Байрам кончается, можно теперь есть до отвала».

Он налил и ещё выпил без закуски, потом достал открытую банку мяса и хотел руками есть оттуда, но подбежал щенок и стал просить. «Дорого вы мне обходитесь, – ворчал Юра, вываливая щенку половину небольшой банки, – пошёл к чёрту, не до тебя мне, – говорил Юра, предательски моргая и хлюпая носом, – и цепь забрали, вторую уже, чем я теперь буду коров привязывать, верёвки все гнилые…»

Мне его было очень жалко. «Всю жизнь я мучился, – продолжал Юра, – в Ленинграде во время блокады мать говорила… ешь, Юра, трупы людей…» – «И ты ел?» – «А что делать – и трупы ели, и крыс жарили, и воровал… где поймают, где пожалеют, отпустят. Потом мать умерла, бродяжничал, бичевал годами. На Кавказе чеченцы в горах овец заставляли пасти за тарелку супа. Сюда привезли, мол, что умеешь? Говорю: „Скот пасти умею“. – „А, ну тогда на скотный двор иди к коровам“. Вот здесь встаю в 5 утра, навоз вывожу, всё чищу, мою целый день, как белка в колесе… То кур, то собак, то коров, то кроликов – всех надо накормить, все ласку любят… – говорил он в сердцах, наливая себе третий стакан водки. – И разве кто оценит? Куска мяса никто не даст. Дали голову и ноги от бычка, а что мне с ними делать, что у меня свой дом, что ли, есть, чтобы холодец из них делать? Так и отдал им обратно».

После артобстрелов. Оставшиеся в живых

Прошло два или три часа, прежде чем Юра немного успокоился, вывел другую корову и поставил на место увезённой Машки. И тут – о чудо! – стал её гладить и называть Машкой. «Ты не моя, но пока ты здесь – ты моя Машка», – и так же стал её почёсывать. А она схватила его пиджак и стала его жевать.

Юра не отходил от неё до самых сумерек, пока я рисовал. То соломы ей подкладывал, то гладил, то целовал её в губы. Щенка на руки взял, его пораненные уши смазал соляркой. Накормил всех отходами из столовой – и курам дал, и щенку. Щенок пошёл есть кашу, которую Юра дал курам, а куры из тарелки щенка стали вытаскивать картошку.

Когда стемнело, я лёг немного вздремнуть и проснулся от пулемётной и автоматной канонады. Я думал, что началось наступление боевиков, такой был грохот. Я вышел в коридор. «Да мы привыкли, – говорят больные, – это жители празднуют окончание поста. Теперь можно пить и есть целый год до следующего поста, который будет только в новом году в это же время».

Стрельба и разрывы от орудий продолжались, постепенно стихая, и сейчас их уже не слышно. Вот так и прошёл этот день. Целую тебя. Гена.

* * *

14 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня закончил пятый рисунок и договорился с Лидой, инвалидкой без кисти на левой руке, и её маленьким сыном, что завтра начну их рисовать у них в палате. Потом я ходил на дорогу, вдоль которой идёт ряд разрушенных домов, каменных пятиэтажек, в которых уже никто не живёт и которые, по всей видимости, будут сносить. А пока мальчишки играют тут, как в футбол, черепом человека, найденным ими в развалинах. Дорога разделяет посёлок Ташкала, где и находится дом-интернат, от другого посёлка Катаяма.

По этой дороге часто ходят машины. Пока я рисовал, подъехал Рашид, который видел меня, когда я рисовал в июле возле нефтебазы, где это – я не знаю. Но так как он меня где-то видел – видимо, это так и есть. Ещё он видел меня в «Чеченском меридиане», журнале.

Когда я вернулся к себе в дом-интернат, меня подозвал к себе подвыпивший инвалид в очках, который день назад ударил ножом в живот другого инвалида, своего соседа по комнате. Стал мне говорить о себе сначала. Потом стал допытываться, зачем я сюда приехал, и что моё искусство – это кордебалет, т. е. ненужный балет, ненужное никому искусство, если оно не может изобразить боль и скорбь, которые все они тут испытали во время штурмов Грозного два раза. Его семью разорвали на части пущенные в квартиру гранаты, а самого его чуть не убило миной, которую он хорошо видел, когда она к нему подлетала. Его спасло только то, что она упала в земляную ямку и осколки прошли сквозь землю, прежде чем впиться ему в ноги. Он сам их вытащил, когда пришёл домой и снял сапоги, полные крови. Так этот Иван, как он себя называет, всё допытывался от меня, что я рисую. А когда я принёс ему два буклета, он посмотрел их и говорит другому чеченцу: «Грохнуть его, что ли, невелика птица, которая к нам залетела». Он стал очень злым. Я встал и ушёл от него, оставив его сидеть на скамейке с недопитой бутылкой водки.

Сегодня было окончание праздника Уразы и начало чеченской Пасхи, праздник Байрам. Он отличается от изнурительного и долгого поста обилием пищи, сладкого, яблок, бананов, апельсинов, мандаринов. Всё это выдали каждому за обедом. Так что сегодня все были в доме-интернате радостные и довольные. Я тоже поел витаминов. Целую тебя, малыш. Гена.

* * *

15 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня после завтрака пошёл в комнату Лиды рисовать её и её сына. Сначала всё было хорошо и серьёзно, потом начались кривляния сына и её реакция. Это мат на мате, мат-перемат и трёхэтажный мат. И это мать-одиночка, так она воспитывает своего сына. Правда, она инвалидка и любит его сильно, но… но и но… Сказать нечего, только остаётся развести руками.

Охрана моя, несмотря на то, что я написал заявление, что в ней нет нужды, продолжает приезжать ко мне утром, сидят до 4-х часов. Потом я их провожаю до ворот и каждый раз говорю, чтобы они не приезжали больше, но они почему-то ездят. Это я отношу к тому, что тут неразбериха во всём и правая рука не знает, что делает левая.

Мой больной глаз видит всё хуже и хуже, его щиплет и режет, им одним я ничего не вижу. От этого больно писать. Целую тебя. Гена.

* * *

16 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Я второй день хожу по 2-му этажу дома-интерната возле дверей директора и слышу, как телефон надрывается, это ты звонишь из Москвы. Но двери закрыты, я не могу подойти к аппарату и тебе не могу ответить. Идёт уже третий день праздника Ураза-Байрам. Первая часть – месяц поста, а второй вот сейчас – все мусульмане обжираются мясом. Режут, каждый у себя дома, кто что сможет из живности – кто корову, кто барана, кто кур. И сами едят, и всех угощают, пекут сладости, торты, всякие финтифлюшки, обжаренные и вывалянные в сахарной пудре. Других телефонов тут нет, ехать некуда, праздник всеобщий, никто не работает.

Я даже поехал на попутной машине домой к директору вечером, стучал в закрытые ворота, кричал, думал, что Рамзан услышит, ведь было так тихо вокруг. Но никто не вышел и не открыл (я хотел его попросить, чтобы он приехал в дом-интернат и открыл бы мне свой кабинет, чтобы я мог позвонить тебе). Но мои усилия были напрасны, и я решил просто ждать завтрашнего дня, слыша твои звонки и зная, что ты волнуешься и переживаешь в Москве обо мне.

Я начал шестой рисунок. Мне не очень нравится, что я вынужден рисовать в комнате, в то время как сюжеты мои – это бездомные люди, т. е. у кого нет никакой комнаты и которые живут на улице или в развалинах разрушенных домов. Так я старался сделать на некоторых рисунках. Конечно, сейчас уже так не живут, они в интернатах или в психбольницах, но так они жили – и жили совсем недавно.

К сожалению, картина разрушенного города (для меня) меняется буквально на глазах. Там, где я рисовал расстрелянный роддом, – сейчас красуется белоснежная ровная стена, никакой фрески матери с ребёнком уже не видно. Там, где я рисовал дом, а внизу в траве таблички с надписью «мины», – нет ни травы, ни табличек. А городской дом огромного размера, угол которого я рисовал, – в ремонте, и уже ему строят деревянную опалубку для покрытия крыши жестью. Так что и мост на Сунже (разрушенный) будет скоро восстановлен. И в этой трансформации мои рисунки становятся историческими памятниками недавнего прошлого.

Так и сегодняшние рисунки будут такими же памятниками совсем свежему прошлому для людей, его переживших, и прошлым для нового поколения, которое придёт после меня и тебя. А ты, малыш, не впадай в панику так быстро, как сегодня, когда я услышал твои судороги, всхлипы и слёзы по телефону. Пока со мной ничего не случится, нечего плакать заранее и поднимать на ноги всё МВД Чечни, которые 2 раза приезжали сюда искать меня. А я в это время с Султаном ездил на Старопромысловское шоссе рисовать его взорванную легковую машину (когда он спал ночью дома).

А если даже что и случится, надо взять себя в руки и ждать, ждать и верить, что я живой и вернусь к тебе рано или поздно. Как раньше верили все великие жёны всех великих людей, которых мы знаем. И когда мы восхищаемся их подвигами, то с не меньшим удивлением узнаём о стойком мужестве их жён в долгие годы их отсутствия. Я же не смог позвонить тебе всего один день, и ты уже в панике. Будь мужественна и верь, что со мной ничего не случится, что мне помогает Бог и работать, и жить среди самых разных людей и их национальных обычаев в самых разных частях мира.

Ведь так было до сих пор? Так будет и дальше, не смущай меня своими слезами. Везде существуют люди – и везде люди хорошие в своей сути. Я же работал в психбольницах тюремного типа, где были сумасшедшие преступники – куда страшнее, но и они не убили, не задушили и не зарезали меня. Надо верить в людей, в их хорошее начало, и к нему обращаться, когда с ними имеешь дело.

Целую тебя. Гена.

* * *

17 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня я мучился целый день с фоном на своём шестом рисунке. Что самое трудное в рисунке? Это не голова и не руки. Это фон, то, что за портретом. Для меня, по крайней мере, это всегда было так. Я где-то читал, что мать Ван Дейка (в будущем гениального портретиста) привела своего маленького сына к великому нидерландскому художнику Питеру Паулю Рубенсу. Рубенс посмотрел на мальчика и спрашивает мать: «Что может делать ваш сын?» Мать отвечает: «Он может делать фон». – «О! – говорит Рубенс, – тогда я сразу беру его, потому что даже я не умею делать фон».

И действительно: фон – самое трудное. Это рассказ в рассказе, то, что и нужно, но не должно мешать. Много фона, поясняющего рисунок, – плохо, мало – тоже плохо. Некоторые вообще никогда не делают фон, боясь не справиться с этой коварной задачей. Но я люблю делать фон, хотя всегда каждый раз для меня – это большая проблема. А в живописных работах мои мучения и сомнения заканчиваются тем, что я делаю просто ровный тёмный фон. В графике я пытаюсь что-то рисовать, но всё дело в том, что рисунок человека делается с натуры. А фон, имеющий тоже большую смысловую нагрузку, пририсовывается без натуры. Хотя, может быть, и отдельно нарисован с натуры, но вместе с рисунком это не всегда органически сочетается. И это очень заметно, и мешает восприятию.

Когда рисуешь картину – там, наоборот, нужен фон, т. к. он рассказывает о том, что, где и когда происходит. Я в рисунке тоже применяю этот же подход, чтобы сразу было ясно без подписи, где и когда происходит главное действие, которое выражают фигуры, но они без подписи не всегда расскажут о событии. Так что фон – это тоже подпись, т. е. подсказка к портрету. Я её воспринимаю только в этом смысле.

На улице похолодало. Я ездил с Русланом (который, несмотря на мой письменный отказ в моей охране, продолжает целый день дежурить возле дома-интерната вместе с Султаном, который его меняет) на развалины «китайской стены». Это целый микрорайон домов, которые стоят в одну линию и являются как бы стеной для частных домиков, прячущихся за этой 5-этажной жилой стеной. И действительно, при обстреле города, который вёлся из дальнобойных орудий с ближайших холмов – 25 км от цели, эти дома приняли на себя основной удар и сильно разрушены. При некоторых попаданиях все этажи с крыши и до земли обрушены, при других – образуются от снарядов огромные дыры, когда он летит, пробивая все стены и перегородки и всё прожигая внутри. Жуткое зрелище!

Сейчас пошёл дождь, первый раз за последние сухие и ясные дни. Я выхожу на крылечко и стою. Одна больная подходит ко мне, гладит бороду, рубаху, потом лазает по карманам и говорит ласково: «Гена, Гена…» А вчера нашла где-то на земле два грецких ореха и принесла мне. Другие больные увидели и тоже стали собирать с земли упавшие орехи с дерева, колоть их и давать мне лакомство. Вот тут какая природа! То, за что мы платим в Москве, платим так дорого, – тут валяется под ногами невостребованным товаром.

А один больной шутки ради бросает со всей силы орехом по бетонному крыльцу и смеётся, когда орех раскалывается и разлетается во все стороны. Целую тебя. Гена.

* * *

18 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня я заканчивал шестой рисунок, который называется «Мечта ребёнка». Это мать и сын, сын мечтает о велосипеде, который даже нарисовал на клочке обожжённой бумаги. Он так просил мать купить ему велик, так упрашивал… Вчера я отпустил их с утра покупать велосипед, а сам весь день рисовал с натуры развалины Катаямы.

Но они проходили весь день и ничего не купили, магазины были ещё закрыты в честь Уразы-Байрама. Но сегодня зато, когда я сказал, что рисунок закончил, они сорвались с места и, как угорелые, помчались на маршрутном такси на базар, хотя я их просил подождать полчаса и подвезти их бесплатно на машине Султана.

Мечты ребёнка

Машина приехала за мной в 2 часа, чтобы отвезти меня в Дом печати. Я хотел найти Лауру и спросить у неё, почему она так долго не пишет в газету моё интервью, которое я дал чуть ли не на другой день своего приезда. Видимо, чем-то я ей в этот раз не понравился, потому что прошло почти 20 дней, а она всё не несёт в редакцию текст интервью. Сегодня мы поехали с Султаном, и я снова ждал её в редакции около часа, но она так и не появилась.

Завтра последний день моего пребывания. Я думаю, что то, что было в июле, – была сенсация, «мирный художник в мятежной республике». Это было необычно и интересно всем. А теперь уже эта острота прошла, Республика медленно встаёт на ноги, но встаёт, не падает – приезжают строители, воплощаются мечты и замыслы, боёв тут почти нет, а следы старых боёв убираются. Кирпичные здания разбираются на отдельные кирпичи и продаются на мелкие стройки. Большие здания, более ли менее целые, начинают реставрировать. По местному ТВ каждый день передают о каких-нибудь успехах в Грозном. То сахарный завод запустили, то станцию готовы запустить, чтобы снабжать током всю Республику, но каких-то деталей пока не хватает, и т. д. Что я сейчас? Я даже сейчас уже не актуален, т. к. обращаюсь к прошлым страданиям людей, которые остались без крыши над головой в первые дни или месяцы войны.

Сейчас уже картина не такая острая. Большинство людей устроены – кто у родственников, кто в психбольнице, открывшейся заново, кто в доме-интернате на всём готовом. Есть трудности и тут, но они преодолеются со временем. Кто-то находится в крупных домах переселенцев, получающих гуманитарную помощь со всего мира.

Так что мои теперешние рисунки уже даже и не правда, не чистая правда. Это правда вообще. До сих пор взорванные дома, до сих пор город в руинах, но людей уже там нет, чтобы сидели там на узлах и плакали. А я нарисовал именно эти моменты. Теперь, скорее, выступают на первый план отдалённые психические травмы, но о них в следующих поездках в чеченские психбольницы. Целую тебя. Гена.

* * *

19 ноября 2004 г. Грозный, дом-интернат

Привет, малыш!

Сегодня я уже не работал над длительными рисунками, а только делал наброски и рисунки по памяти. Но это всё не выставочные работы. С утра написал двум своим охранникам благодарность на имя Алу Алханова, Президента Чечни. Потом эту бумагу перепечатали тут, в интернате на машинке, и я повёз её в Дом правительства к Валентине Николаевне и Шухран. Но мои пропуска 20 дней назад уже все утратили силу, и я час или больше стоял на холоде в ожидании нового пропуска, который мне всё же выписала Валентина Николаевна. Я прошёл в Дом правительства и отдал бумагу с благодарностью моим телохранителям Валентине Николаевне. Она сказала: «Обязательно передам Президенту».

После этого поехали на машине Руслана в Чеченское информбюро, где на этот раз были и Лаура, и Муса. Муса мне обрадовался, а когда я подал руку Лауре, она сказала: «Нет-нет, не прикасайтесь ко мне, я дала слово, что сегодня ко мне никто не прикоснётся». Я её спрашиваю: «Как моё интервью, будет ли напечатано?» – «Сейчас нет, – она отвечает, – потом опять нет, потом другие дела». – «Значит ли это, что никогда?» – «Ну, может быть, когда-нибудь и будет напечатано».

Я немного посидел, подивился такой крутой перемене её ко мне и стал прощаться. Лаура быстро ушла, Муса пошёл меня провожать. «Что это с Лаурой?» – «Последствия контузии, ранений, в голове всё болит». – «А что, разве она была ранена?» – «Да, была и теперь часто устаёт, заговаривается…»

Он говорил почти шёпотом и смотрел мне прямо в глаза. «Ну, ладно, Муса, будешь в Москве, заходи». Он записал телефон, а сам держится двумя руками за свои виски. Спрашиваю: «А ты что?» – «Голова болит, давление, в Москву ездил на обследование». – «А лекарства пьёшь?» – «Да нет пока, обследоваться нужно получше». Мы расстались.

Я приехал на обед, а Зинаида Мобутовна мне: «Вы милиционерам написали благодарность, а нам?» – «Вам тоже?» – «А как же, мы так для вас старались. И о заборе напишите, что он плохой. И о разрушенном доме (другом корпусе)».

Я сел писать – и обо всём написал. Да ещё о её убитом в Доме правительства муже во время прошлогоднего теракта, и о клумбе посередине двора, где мог бы выситься его бронзовый бюст. Она осталась очень довольна.

Вечером мы с Русланом ездили на передовой блокпост, который контролирует дорогу на запад из Грозного. Солдаты по вертикальной лестнице подняли меня на второй этаж, обложенный со всех сторон блоками из бетона и мешками. Со всех сторон были небольшие бойницы для обстрела шоссе изнутри. Тут же стояли кровати и стол с едой, горели на газе две плиты. Было тепло, но в дождь течёт у них крыша, а по полу бегают огромные крысы. «Вот такие», – сказал солдат и показал мне на убитую крысу, которая лежала прямо под ногами.

Пока мы говорили, внизу раздался женский смех, который всё усиливался, пока я спускался через люк по вертикальной лестнице вниз. Наконец я увидел смеющуюся девушку (подругу солдата), которая держала в обнимку его автомат, пока он помогал мне спускаться.

Солдаты получают 12 тысяч рублей в месяц и все в долгах, потому что такие девицы приходят и выпрашивают у них все деньги. Потом приехал и поздоровался со мной майор, их проверяющий. Я спросил – часто ли их обстреливают боевики. «Часто», – говорят. А один солдат засучил рукав и показал мне свою прострелянную в двух местах руку. Я сделал с неё набросок.

Их обстреливают и днём, и ночью, и близко, прячась в темноте, и издали, из дальних разрушенных зданий. Я сказал: «Беспокойная у вас жизнь». – «Да, очень, спим 1 час в сутки, нервы на пределе, всё время пуля может прилететь неизвестно откуда». Все бодро смеются, шутят. Один подарил мне православный крестик на верёвочке. «Да хранит нас всех Бог, он один», – сказали они мне на прощание. Целую тебя. Гена. Это конец моей поездки.

Эпилог

…В комнату вошёл седобородый человек, смиренным облик ом больше напоминающий странника, нежели мэтра, чьи работы приобрели широкую известность. Развернул внушительного формата папку и один за другим стал демонстрировать свои рисунки. Выполненные в карандаше, они обладали такой магией, что сжалось сердце – люди, обиженные Богом, глядели с листов, взывая к милости. Такое же потрясение я испытала в юности, когда впервые увидела «Капричос» бессмертного Гойи. Но Гойя рисовал инфернальный мир, а Добров с натуры рисует реальную жизнь, возводя её до высоты библейской притчи. Она протекает сегодня рядом, но мы трусливо делаем вид, что не подозреваем о её существовании…

Почему он, талантливый и высокообразованный, избрал столь надрывающую душу тему, я спрашивать не стала. Подумалось только, что, видимо, такими и бывают настоящие творцы, потрясающие основы и заставляющие нас иными глазами взглянуть на мир. В своём поиске они опережают время, так что признание приходит к ним чаще всего с опозданием. Создавая шедевры, которые впоследствии оцениваются баснословными суммами, часто они обречены на бедность, конечно, если бедностью считать определённый набор материальных благ…

Востребовано ли творчество Геннадия Доброва? Да, востребовано. Ибо сострадание, к которому взывают его сюжеты, побуждает к милосердию. А мир сегодня в нём очень нуждается.

Екатерина Куземко

«Магаданская правда», 18 июля 2003 г.

Художник Геннадий Михайлович Добров

1937 г. Родился в Омске в семье художников.

1951–1956 гг. Учёба в Московской художественной школе им. В.И. Сурикова.

1953 г. Первая публикация акварелей в журнале «Пионер».

1954 г. Первое участие в художественных выставках.

1956–1962 гг. Студент Московского художественного института им. В.И. Сурикова.

1962–1974 гг. Работал милиционером, санитаром в больницах, пожарным в театре.

1974–1980 гг. Объездил около 20 интернатов для инвалидов. Серия «Автографы войны».

1974 г. Принят в Московский Союз художников.

1978–1981 гг. Работа в техниках литографии, офорта. Живописные портреты.

1981–1982 гг. Создание картины «Прощальный взгляд».

1982–1986 гг. Работа над картиной «Бред преследования».

1987 г. За серию «Автографы войны» награждён медалью «Борцу за мир».

1989–2001 гг. Творческие поездки в Афганистан. Серии «Молитва о мире».

1992–2006 гг. Большая картина «Воспоминания о коммуналке» (не закончена).

1994–2000 гг. Посещение бывших фашистских концлагерей. Серия «Реквием».

1996 г. Присвоено звание «Заслуженный художник РФ».

1999–2004 гг. Рисунки «Международный терроризм», создавались в г. Ростов-на-Дону.

2002–2004 гг. Работа над серией «Душевнобольные России» в 10 регионах страны.

2003 г. Присвоено звание «Заслуженный деятель искусств РФ».

2004 г. Две творческие поездки в г. Грозный.

2008 г. Поездка в Нью-Йорк на открытие своей выставки в штаб-квартире ООН.

2008 г. Выставка «Реквием» в Эндикотт-колледже в США (шт. Массачусетс).

2008 г. Работа в разрушенном Цхинвале.

2009 г. Творческая поездка в Свято-Геннадиев монастырь под Ярославлем.

2009 г. Работа на Соловецких островах.

2010 г. Присвоение почётного звания «Народный художник РФ».

2011 г. Избрание членом-корреспондентом Российской Академии художеств.

2011 г. Скончался 15 марта в 1-й Градской больнице после тяжёлой болезни.

Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Участник более 60 художественных выставок (московских, республиканских, всесоюзных, персональных и международных). О нём более 350 публикаций и показов в СМИ.

Работы хранятся в Центральном музее Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., в Центральном Историческом музее и в Музее капитуляции «Берлин – Карлсхорст».

Content

Людмила Доброва
«Орфей спускается в ад…» Листы скорби художника Доброва

Часть первая Художник о своих работах, сделанных в психиатрических больницах Омска, Костромы, Калининграда, Благовещенска, Биробиджана, Магадана и Камышина

Пролог

Часть вторая Письма жене о работе в психиатрических больницах Казани, Сыктывкара и Грозного

Казань. Психиатрическая больница усиленного режима интенсивного наблюдения

Сыктывкар, посёлок Эжва. Республиканская психбольница

Грозный. Республиканский дом-интернат в посёлке Ташкала

Эпилог

Художник Геннадий Михайлович Добров