Людмила Доброва

Вблизи холстов и красок. Дневник жены художника. Январь-июнь 1996 года

© Доброва Л.В., 2024

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2024

В мастерской на Таганке. Весна 1996 года

Счастливые времена

Я всегда понимала, что моя удивительная жизнь в настоящем станет мне опорой в будущем… и не ошиблась. Мои нынешние «телепортации» в прошлое позволяют мне по-прежнему радоваться жизни, ощущать тепло дорогих мне людей и благодарить судьбу за всё пережитое мною.

В юности я никогда не вела дневников, даже не думала об этом. Начало нашей совместной с Геннадием жизни в 1973 году состояло из бесконечных встреч и расставаний, так как я работала под Москвой в Бронницах, часто там ночевала и вечно торопилась на электричку. Потом, уже в Москве, работала посменно – дни и ночи, едва успевая высыпаться. И, конечно, в голову не приходило что-то записывать. Память была крепкой, а впереди (казалось) сияли горизонты вечной жизни…

До Геннадия я уже несколько лет жила самостоятельно, близко наблюдала богемную жизнь Москвы и постепенно привыкала «жить одним днём». То есть не стеснялась занимать денег до получки. Геннадий был этим просто поражён. Он никогда не брал в долг и стал меня перевоспитывать – давал мне по 1 рублю в день (мы жили лишь на мою зарплату). Таким образом, пришлось привыкать к режиму строгой экономии и записывать расходы. К этим записям постепенно присоединялись сведения о значительных событиях в нашей жизни. И начиная с 1982 года я уже стала вести ежедневные краткие записи, в основном «информационные».

Жизнь наша была увлекательной и непредсказуемой. Но с годами приходило понимание, что «существующее не вечно», что в будущем возможно одиночество. Появлялось осознание важности мелочей, разговоров и наблюдений, создававших неповторимый колорит тех, уже далёких, дней…

Людмила Доброва

2024 год

Вблизи холстов и красок. 1996 год

И жизнь, ушедшая в слова,

Пускай останется жива…

Фёдор Чирсков

1 января. Понедельник

Новый 1996 год. Уснула уже в 7-м. Утром жуткий сон об измене Гены на моих глазах с какой-то жалкой беженкой. Я – в отчаянии… безвыходность, крах. Проснулась, рассказала Гене, жалел меня. Но сон оказался в руку – вскоре он заявил, что хочет ломать стену между своим кабинетом и моей спальней, где я уже сделала и альков, и письменный стол, обжилась, уютом любуясь… Гена же объяснил, что в зале рисовать холодно, придётся пока писать портреты в тесном кабинете, нужен отход. И единственный выход – ломать стену. У меня повторился тот же приступ отчаяния, что и во сне, – истерика до хрипоты.

Но… пришлось думать, как теперь разгрузить его кабинет от хлама: два велосипеда, книги, ящики, мольберты, полки, стеллажи – куда всё это? Долго бесилась от противоречий в душе. Потом кормила его (сама голодаю). Гена поел, ушёл рисовать в холодный зал, кашлял там. Я всё надеялась, что он одумается. А он принёс мне новый рисуночек – везём скарб на тележке по новогодней Лубянской площади. Я продолжала страдать, давно не было таких ссор, криков, угроз (с обеих сторон). Но… пришлось мне отступать. Завела пластинку Лещенко «Не уходи», настроение сменилось, и даже немного потанцевали. Стали перетаскивать вещи.

К вечеру пришёл Шульпин, читал свои новогодние стихи, сели за стол, мне пришлось нарушить голоданье. Потом опять разбирали в кабинете, переставляли мебель, освобождали стену. Шульпин ушёл уже в 11:30 вечера. Гена начал ломать стену – грязь, пыль, осыпаются слои штукатурки. И вдруг… открылась арка, забитая досками, обклеенная старыми газетами «Правда» и «Известия». Несколько слоёв. Но всё изъедено жучком. 1925 год! Много объявлений, рекламы («Автомобили напрокат – Тверская, 61»). Потом слои обоев, опять газеты (1962 год, «Манолис Глезос… концерт Утёсова»). Я была под сильным впечатлением – живём в истории! Гена доломал насквозь арку, этим пока ограничился. Легли около 4. Спали уже на новых местах: Гена – в «моей» спальне, я – в столовой.

2 января. Вторник

Спали до часу дня. У Гены игривое настроение – пришёл ко мне в столовую в одной ночнушке, как в детсаду, и спрашивает: «Малыш, а что ты уже надела?»

Опять отказалась от голодания, так как звонили гости – придут. Пришлось в авральном порядке перетаскивать узлы-тюки теперь уже из столовой. У обнаруженной вчера арки – горы щебня и сухой штукатурки.

В 4-м часу пришли наши старые друзья с гостинцами: Коля Круглов (не был с лета), Алла Смирнова (впервые у нас на Таганке), Светлана (директор их театра в Лобне) и ещё два парня – артисты. Все они играли в спектакле в окружном Доме офицеров (эти дни там гастролируют). Они ходили, смотрели наш сад, пили чай, я им показывала старые документы на усадьбу: нашему дому – 180 лет!

После них – мы за работу. Уже стемнело. Возили в корыте на тележке мусор и штукатурку на хоздвор Суриковского института – в контейнер, ездили раз семь-восемь. Потом – перерыв, закусывали. Васька всё к Мурке бегал. А мы опять возили туда же большие куски сухой штукатурки. Гена заметил, что, если смотреть со стороны Суриковского, освещённая колокольня храма Сергия Радонежского как раз над нашим домом возвышается, осеняет наш двор, Гена каждый раз любовался. Закончили работу почти в 12 ночи. Гене опять не спалось. Говорит: тут место заколдовано. И точно: свет от фонарей, сквозь тюль – будто лунный! А на окне – Васька сидит, его лунное очертание! А за другим окном – заснеженный лунный сад…

3 января. Среда

Спали мало. Днём Гена звонил в канцелярию Министерства культуры, и вдруг секретарша ему сообщает, что не нашла его фамилию в списках на получение званий. Как же расстроился мой бедный малыш: «Да я им всегда был чужим, я никогда никем не буду…» Но потом наконец дозвонился Ивану Борисовичу Порто, и тот успокоил: «Вы в списках есть, они не туда смотрели, через несколько дней будем отмечать ваше звание, я уверен на 100 %…»

Гена опять ездил в старую мастерскую на Столешников переулок. Валентина Андреевна, заведующая часовой мастерской на 2-м этаже, хочет опечатать дом, чтобы его пока не ломали, и «скрыться» на месяц, так как им ещё некуда переезжать. Оттуда Гена поехал домой, говорит, что уснул в троллейбусе. Дома лёг, поспал. Потом ходил в сберкассу, но пенсии ещё нет. Зашёл в зубную поликлинику (это рядом) к протезисту: «Посмотрите, у меня, наверно, рак на десне». Тот посмотрел: «Нет рака, а то бы язва была… Надо просто подточить протез».

В мастерскую на Таганку он вернулся уже вечером. Я кормила его пельменями, но была очень раздражённая, так как весь день провозилась то с обедом, то с бесконечными тюками, вещами – таскала, прятала, убирала… Совсем некогда сесть за письменный стол.

4 января. Четверг

Третью ночь сплю в столовой, отсыпаюсь. Встала в 2 часа дня (?!). А Гена в спальне ещё сладко спит. И Васька рядом потягивается у раскалённого маленького радиатора. После завтрака поднимали на большие антресоли в прихожей огромные тюки с барахлом: Гена стоял наверху на лестнице, а я снизу подавала.

Потом он сел рисовать мне подарочный рисунок. (Это наша ежемесячная традиция со дня нашего знакомства 4 апреля 1973 года: он мне рисунок, а я пеку пирог.)

Я разбирала и очищала от разного мусора малые антресоли в прихожей. Нашла там большие старые фотографии первых большевиков, газеты «Московский художник» 1960 года («Жизнь народа – наше вдохновение», призывы Н. С. Хрущёва и проч.). Куда ни сунься в этом доме – везде история. Потом – магазин. А когда вернулась, получила чудесный рисунок-подарок «С новым 1996-м!».

Я надеялась, что Гена будет ломать стену (старую забитую арку) в спальне летом, когда будет делать дверь на веранду, а он к вечеру заявил, что займётся этим сегодня. Немного попсиховала, но пришлось помогать: притащили с веранды через двор две разбитые коробки дверных проёмов, несколько рам. Марта бегала, «помогала», истоптала весь снег на дворе. Гена всё-таки решил ломать стену завтра.

Много за день звонков – новогодних поздравлений: из Калуги Коля Ващенко, муж племянницы Гены; из Александрова Оля Клочкова, наша подруга. Ещё звонила любимая Таня Баженова, единомышленница, приехала из Питера к сестре, в гости звала. Поздравлял Слава Коротихин, Захит, Шульпин, инвалидка Рая…

5 января. Пятница

Спала мало, Гена совсем не спал, бессонница, видимо, предчувствия. Я утром ездила на ВДНХ за мёдом, ходила по магазинам. А Гена без меня позвонил в Москомзем и узнал, что Абрамейцев Юрий Кузьмич (заместитель префекта ЦАО) хочет поставить наш дом на реконструкцию, а нас переселить в другое место. Гена пришёл в ужас. Пошёл сам на Марксистскую в ЦАО к Абрамейцеву, там народ, очередь, но он как-то пробился. Абрамейцев ему: «Принесите кальку строения…» Гена поехал за калькой в Москомзем, заболело сердце, не мог идти. Сам себя стал уговаривать: не умирай, ещё надо картину дорисовать, ещё надо в Индию съездить… (У меня сердце разрывалось потом, когда он рассказывал.) Взял кальку, поехал обратно к Абрамейцеву. Тот посмотрел кальку и показывает: «Читайте здесь». – Гена: «Я не вижу без очков». Абрамейцев: «Да это же я для них написал – разрешить вам реконструкцию, а они не разобрались…»

Гена обрадовался, начал благодарить его. Успокоился, вернулся в мастерскую. Спал. Гулял с Мартой. Диктовал мне воспоминания о своём отце (для статьи к 80-летию Михаила Фёдоровича). Лёг в 3, а я опять в 6-м.

6 января. Суббота

Встали одновременно в 2 часа дня. Я весь день – по гостям. Сначала ездила в район Смоленской площади к Фатиным – родне Гены (по отцу). Получила от них кучу подарков и гостинцев. Они (тётя Нюра и Галя Фатины) всегда нас балуют. Вернулась домой, разгрузилась. Потом поехала к сёстрам Тане и Оле Баженовым в Раменки, они простужены и звали меня в гости отметить Новый год. Тоже не обошлось без взаимных подарков. Обе они едут на днях в Финляндию по работе (они геологи, Оля – профессор МГУ, Таня – доктор наук, приехала из Питера). От них я вернулась на Таганку уже в 12-м часу ночи и узнала от Гены, что придёт отмечать сочельник наша подруга-красавица Ксения Белова с Эриком-американцем.

Вскоре пришли и гости, принесли коньяк, печенье. Мощному, очень приятному Эрику оказалось всего 22 года, хочет учиться в России на экономиста, говорит по-русски. Немного выпили, потом – чай. Ксения рассказывала, как недавно ездила в Иорданию, была там у бедуинов. В половине первого ночи мы вчетвером пошли сначала в храм Сергия Радонежского, а потом – через дорогу – в Андроников монастырь. Чудная ночь перед Рождеством! Мягкий снежок. Ксеня с Эриком шли, держась за руки, оказалось, что он её «первый мен», мечтал на ней жениться. Я в Андрониковом была лишь в далёкой юности, в конце 60-х. Смотрели могилу А. Рублёва. Зашли на службу в храм. Много народу, очень тесно, все со свечами. Вдруг погас свет, и служба продолжилась при свечах. Очень впечатлило. Потом на площади у монастыря мы с гостями расстались. Они уехали на такси, а мы вернулись в мастерскую.

И вечером, и ночью – непрерывный колокольный звон…

Ещё простодушный анекдот запомнила – днём в троллейбусе в компании парней один рассказывал: «Контролёр пассажиру: „Ваш билет“. – „А зачем?“ – „Посмотреть“. – „Купите себе да смотрите“». (Дружный хохот.)

7 января. Воскресенье

Спать легла опять под утро, а уже днём пришла поздравить с Рождеством Вера Николаевна (светская женщина, переводчица с немецкого языка, после войны работала в Берлине). Сразу же разговоры: о Блаватской, о Рерихе, о её безумной дочери Ирине. Гена собрался на Столешников, мне надо было домой на Ленинградский, так что после завтрака пошли втроём на метро. Но по дороге – во дворе на Факельном – Гена увидел выброшенные зелёные ёлочки и, конечно, не мог пройти мимо. Потащил ёлочки обратно в мастерскую. Мы с Верой Николаевной пошли дальше и простились в метро.

Дома я искала бархатные скатерти для штор на Таганке, кое-кому звонила и, как договорились, ждала Гену. Но его всё не было, и я взялась за свои запущенные записи. Гена позвонил уже в 10-м вечера с Таганки «чуть живой». Оказалось, что, поскольку сегодня воскресенье и никого в доме на Столешниковом нет, он решил-таки осуществить свою мечту – снять старинные чугунные ворота в арке нашего полувыселенного дома. С большим трудом долго долбил там старую крепкую стену – то ломом, то трубой, – сумел одну створку ворот снять. Пошёл искать по дворам какую-нибудь тележку – нашёл у винного магазина. На неё погрузил эту тяжёлую чугунную махину – и повёз на Таганку. Довёз с трудом, весь вспотел. Мне он велел ехать на Столешников, так как сегодня же решил снять и увезти и вторую половину ворот. Сам он с тележкой тоже скоро должен вернуться на Столешников.

Возражать, предупреждать о последствиях таких усилий для сердца было бесполезно. Пришлось ехать на Столешников, ждать там его приезда. Потом опять выламывали, выкручивали вторую половину ворот и грузили на тележку. Отчалили со Столешникова уже в полночь. Тащил тележку Гена, ему было тяжело, сразу весь взмок. Я лишь подталкивала тележку сзади.

Для нас такой «кортеж» уже почти норма, а для редких ночных прохожих – экзотика. В начале Ульяновской улицы (Николоямской) вышли нам навстречу два молодых весёлых поддатых кавказца. У одного в кулаке куча денег, он игриво сел на нашу тележку: «Везите меня!» Потом слез, уронил купюру, поднимать не стал, они ушли. Мы подняли 5 000 рублей.

Добрались до Таганки уже около двух ночи. Затаскивали, разбирались. Легли около 4-х.

8 января. Понедельник

Встали в час дня. Гена чистил от снега тротуар. Непонятно, рабочий день сегодня или нет, но во дворе у голубятни были друзья-голубятники, которые обычно собираются по выходным. Один из них напросился к нам в мастерскую – Кудряшов Вячеслав Михайлович, оказался в прошлом полковник, весёлый нахал-поддавальщик. Говорит Гене: «Мне тебя отрекомендовали как одного из самых сильных художников…» Гена ему подписал, подарил настенный календарь с «Прощальным взглядом», и тот, рассыпаясь в комплиментах, ушёл.

После завтрака у нас скандальчик. Просил помочь, хочет вчерашние ворота установить в палисаднике. А это значит – опять занятие до вечера. Но я-то настроилась ехать домой, поработать с записями, и сам он собирался домой – завтра рано идти к протезисту. В общем, Гена пошёл во двор, сначала один возился там с воротами, потом помогал ему Коля, голубятник, и Сергей, сын Валеры, дворника из «Канта». А я вскоре уехала домой на Ленинградский.

Уже давно не голодаю, «задабриваю» себя – лишь бы делать записи, лишь бы не запускать их. Но получилось опять не сразу: то Сеньковский звонил (пьяненький, как всегда), то занудный Сергей Константинович, гражданский муж моей старой подруги Марины Мухиной… Но потом неплохо поработала.

Гена с помощниками установил-таки ворота в палисаднике, отдыхал, звонил Луизе Свитич. В прошлом году по дороге на нашу выставку (в посольстве Польши) её укусила собака. Хозяином собаки оказался богатый бизнесмен, который уплатил пострадавшей Луизе 5 000 долларов. И вот теперь она выпускает альбом работ умершего мужа Володи, который учился с Геной ещё в МСХШ. Гена радуется: «Это я ей помог!» Ещё он звонил художнику-шрифтовику Максину и однокласснице по МСХШ Нелле Сибгатуллиной. Нелля признавалась: «Рисовать неохота, окружила себя кошками и собаками, хорошо питаюсь и смотрю сериалы по ТВ». Гена ей: «Я вчера прочёл у Тацита, что мы сперва лень осуждаем, боимся её, потом привыкаем, и она нам нравится». Нелля радостно: «Да-да-да, именно так!»

Домой ко мне на Ленинградский Гена приехал уже почти в 11 вечера, мылся, лёг в спальне и уснул – прямо в очках и при свете…

9 января. Вторник

Твёрдо решила сегодня голодать. Ночевали дома на Ленинградском. Потом весь день оба – по разным казённым местам. Гена с утра был в поликлинике у зубного, в сбербанке, ездил в Москомзем, в Президентскую комиссию по наградам, но там сегодня приёма нет. И потом поехал в мастерскую на Таганку.

Я тоже ходила в отдел субсидий, ездила в «Инкомбанк». В мастерскую на Таганке пришла раньше Гены. Подхожу к дверям – а из-под пристройки-веранды выкарабкивается Васька. Как-то сумел вылезти из дома, а обратно попасть не смог. Сидел на холоде, может быть, даже всю ночь. Кормила его и Марту.

Пришёл Гена, стал сразу же звонить в Комиссию по наградам. Получил ответ, что «Добров в работе, звоните через две недели». Из «Канта» приходил звонить Пётр Павлович, у них там опять телефоны не работают. Потом был Николай Дмитриевич из «Канта», он хотел доделать проводку в нашей спальне. Но мы стали показывать ему наш телик на кухне – не работает переключатель программ, а потом Гена повёл Николая Дмитриевича в холодный зал – показывал нарушенную проводку. У меня же от голодания появилась страшная сонливость, и я уснула с грелкой в столовой. Гена после Николая Дмитриевича (он починил свет в пристройке и поменял лампы в зале) тоже лёг подремать. Потом рассказывал, как видел сегодня труп бомжа под клеёнкой в вестибюле метро «Пушкинская», рядом стоял милиционер, а безразличные прохожие торопливо проходили мимо…

Гена пил кофе, смотрел телевизор – теракт в дагестанском Кизляре. Переживал, возмущался. В 9-м часу вечера поехал домой на Ленинградский (завтра опять к протезисту). Звонил потом из дома, рассказывал, что на Пушкинской в вагон снова села «наша сумасшедшая» – стройная высокая дама в шубке. Но шубка её иногда распахивается, обнажая голое тело. Мы часто видим её в центре, яркая личность, сама с собой разговаривает. Гена решил понаблюдать за ней, сел рядом. Она вся в себе, что-то бормотала, Гена разобрал только «…ни фужеров, ни бокалов…».

Я после Гены долго вешала шторы на окна в столовой (лестница, гвозди, кольца). Кормила зверьё, Васька на улицу так больше и не просился, видно, наморозился за ночь. Занималась записями, на душе хорошо (и от записей, и от голодания, хотя и пришлось днём пить таблетку от головной боли). Читала перед сном Набокова «Другие берега».

Весь день звонки: тётя Нюра, Тактыков из Мосинтура на Столешниковом, Шульпин, Андрей (внук художника Б. Н. Попова), Оля Клочкова из Александрова, инвалидка Рая, которой Гена дал свой телефон давным-давно, когда ещё рисовал в подмосковном доме-интернате. Но звонить нам Рая стала лишь года два назад, когда получила отдельную квартиру в Москве и соцработника. У бедной Раи с детства атрофирован позвоночник, и она может передвигаться лишь с маленькой скамейкой. Я её никогда не видела, но зрелище очень тяжёлое (по словам Гены). По телефону Рая рассказала Гене, что к ней на днях приходила агитаторша от Мавроди с обещанием подарка. Но, увидев Раю, расплакалась от ужаса и жалости и ушла…

10 января. Среда

Гена спал дома, на Ленинградском. Я с Таганки будила его в 7 по телефону, и он опять пошёл к протезисту. Обточили ему нижние зубы, завтра в 2 часа дня должны поставить на цемент нижний протез. Вернулся он опять домой, лёг досыпать, но мешали телефонные звонки. Потом был в старой мастерской на Столешниковом, на стройке просил машину – вывезти рамы, обещали послезавтра. В мастерскую на Таганку приехал уже около 5 часов вечера.

Я утром разговелась после вчерашнего голодания. Долго на кухне варила свекольник и тыквенную кашу, одновременно с огромным интересом слушала по «Свободе» передачу «Седьмой континент». Рассказывали удивительные вещи: о компьютере, о системе Интернет как сфере виртуального пространства, где любой может получить и оставить информацию. Например, электронный некролог «Вечный покой» – об умерших в конце декабря людях и посланиях к ним. Любой может написать и прочитать послания других. В этих посланиях к умершим много глубоких, эмоциональных, лаконичных афоризмов…

После вечернего обеда на Таганке Гена созвонился и повёз Андрею в «Крылатское» ружьё, которое давным-давно ещё выпросил у художника Б. Н. Попова, его деда, чтобы нарисовать в картине. А ко мне неожиданно нагрянули гости – Алла Смирнова с сестрой Инной, принесли много гостинцев. Пили чай. Вместе потом пошли на метро, я поехала домой на Ленинградский. Там долго убиралась и мыла полы. Легла около 3 часов ночи.

Гена на Таганку вернулся уже в 10 вечера, так как снова заезжал на Столешников. Обнаружил там, что рабочие открыли нашу мастерскую, видимо, «шарили», но ничего хорошего не нашли и лишь выкрутили все лампочки…

11 января. Четверг

Гена ночевал в мастерской на Таганке, а я – дома, на Ленинградском (чтобы с утра попасть в отдел субсидий). Пришла в отдел субсидий ещё до открытия, уже была очередь. Но явилась сотрудница и объявила, что субсидии будут начислять лишь с 20 января. Мне дали бумагу – запрос на работу.

Поехала в мастерскую на Таганку. Гена ещё спал, будила его, завтракали. Звонил он опять в Москомзем, ещё куда-то, а к 2 часам дня поехал к протезисту, поставили ему нижний протез на цемент. Заходил домой на Ленинградском, звонил мне, велел ехать с тележкой на Столешников и сам туда же собрался – будем сегодня чистить «фонарь» (верхний свет – рамы на крыше) от снега.

Я поехала на Столешников уже в 5 вечера, добралась и долго кричала Гене на 3-й этаж – и с улицы, и со двора. Наконец он открыл и признался, что слышал мои крики, но думал, что это у него галлюцинации (?). Потом мы привязали веники к длинным палкам, взяли лопаты и полезли на крышу. Снег оказался глубоким, а железная крыша под ним – скользкой. Счищали рамы с обеих сторон, снег потом Гена бросал вниз, на тротуар. Постепенно ноги замёрзли, руки устали. Дочистили «тропинки». Меня мучал ужас: как мы будем эти рамы завтра снимать? Ведь нужен какой-то настил над бездной (мастерская очень высокая). Но у Гены лишь радостный оптимизм, игривость. Говорит: «Мне сегодня в зубной поликлинике в регистратуре сказали, что Дева и Овен несовместимы…» (Это наши зодиаки.)

В мастерскую на Таганку вернулись уже около 10 вечера.

12 января. Пятница

Так хочется спать, спать… Еле встала в половине двенадцатого. Гена ещё спал. Пока я бегала за хлебом в магазин, ему звонила, разбудила Нинка, читала свои новые стихи. А за завтраком он мне всё о Будде рассказывал, ночью читал. (Он купил позавчера книгу «Будда и Конфуций, жизнь и ученье». И ещё – про них же и про Магомета, Франциска Ассизского и Савонаролу. Отдал за две книги 35 000 рублей.) Гена всё говорил, говорил, а у меня – будто тяжёлый кирпич в голове. Потом Гена не дозвонился Шульпину (каждый день обсуждают горячие события в Чечне). Я не дозвонилась на работу (повезу в понедельник запрос из отдела субсидий). В 2.30 дня с садовой тележкой, инструментами, термосом, бутербродами мы поехали на Столешников. Сегодня предстоят тяжёлые и опасные дела.

Там Гена ходил на стройку, просил выделить рабочих, чтобы помочь разобрать и снять большие рамы со стеклом с крыши (его любимый бывший верхний свет). Но на стройке начальника Жоры не было, а прораб Сергей в этом отказал. На 3-м этаже у нас в мастерской опять запасной вход был открыт, видно, утром лазили рабочие. Гена возмущался. Мы начали подготовительную работу: наверху, над «бездной», настилали трап на чугунные рельсы под крышей, под нашим стеклянным «фонарём» (чтобы, стоя на трапе, придерживать рамы «фонаря»). Рамы сбиты между собой большими гвоздями, их надо разделять и аккуратно снимать. В общем-то, я про себя думала об этом снятии рам как о неминуемой катастрофе, так как рамы тяжёлые, большие, а мы – и над «бездной», и неуклюжие в одеждах…

Трап сооружал Гена на скорую руку, я лишь снизу подавала длинные доски. Потом снаружи, с крыши, Гена начал топором раздвигать, отдирать первые рамы друг от друга, вытаскивать огромные гвозди (которые сам же и забивал после пожара в 1985 году, делая этот «фонарь»). Я с трапа держала рамы в огромном напряжении, а Гене приходилось применять ещё и большую силу. Снега много, крыша скользкая… Мёрзли то руки, то ноги. Спускались в тёмную холодную мастерскую, грелись горячим кофе с бутербродами. Рядом с домом, со стороны Петровки, грохотала круглосуточная стройка.

После кофе мы снова над «бездной». Не верилось мне, что дело пойдёт, что одолеем, но Гена твердил, что надо сегодня снять весь «большой фонарь». И хотя и устали уже, и замёрзли, и времени было много, но потихоньку дело шло… Вдруг неожиданно одна рама своим верхом стала падать мне на голову, она почему-то оказалась не сбитой с соседней. Но тут сноровка Гену не подвела: он быстро раму подхватил, беды не случилось. В общем, закончили снимать «большой фонарь» уже около 12 ночи. Разгорячённый Гена хотел взяться и за «малый фонарь» – перепалка (разгрузка нервов) убедила его возвращаться на Таганку.

Вернулись усталые уже в час ночи, ели пельмени. Гена лёг в 2:30. Я ещё варила щи, легла почти в 4.

13 января. Суббота

У меня крепкий сон после вчерашних стрессов на морозе, а Гене не спалось – с 8 утра уже смотрел по ТВ события в Чечне. Яркое солнце на улице. Гена торопился, сразу после завтрака уехал на Столешников. Я готовила, собирала еду и тоже в 4-м поехала к нему на Столешников. Кричала там снизу с улицы, Гена спустился, открыл мне, поднялись в мастерскую. И тут я обнаружила, что разбился литровый термос с кофе. Какая жалость…

Гена на крыше уже подготовил подход к «малому фонарю», чтоб его разбирать а это две сбитые под углом 9-стекольные старинные тяжеленные рамы, допожарные ещё. Настила под «малым фонарём» нет, сразу «колодец в бездну». Мне стало совсем жутко. Гена велел держать мне одну раму за край, а сам стал от неё отделять другую раму. На «колодец» (дыра вниз, в мастерскую) положил лестницу, рама повалилась на неё. Потом потащили эту раму по скользкой снежной крыше по краю пропасти-ямы от «большого фонаря». Я совсем обезумела от этого риска, страха, от тяжести, от высоты, началась истерика: «Не могу больше! Это уже за пределами разума!» Плакала и проч. и проч. Но… начали вторую раму снимать, она оказалась разбитой, тянули её тоже по краям «колодца-пропасти»… Справились.

Гена послал меня в винный магазин за пепси-колой (термос разбит, пить нечего, Гена весь взмок от напряжения, страдал от жажды). Потом через мансарду по лесенке начали спускать рамы в мастерскую.

В 7 вечера, как и обещал, приехал Тактыков Евгений Васильевич (наш помощник-покровитель, директор Мосинтура – напротив нашей мастерской) с женой и её сестрой. Погрузили на прицеп его машины часть рам, и они с Геной повезли рамы на Таганку. Антонина Ивановна с сестрой стали ловко и быстро отрывать листы ДСП от окон мастерской для своей дачи, я помогала спускать всё это вниз к входным дверям.

Вернулись Гена с Евгением Васильевичем (рамы на Таганке оставили у парадного). Тактыковы погрузили на прицеп снятые ДСП, пообещали приехать завтра в 6 вечера (отвезти оставшиеся рамы на Таганку) и уехали. Мы ещё спускали, перетаскивали рамы, Гена радовался, что «всё получилось как надо», дурачился.

На Таганку вернулись уже около 12 ночи, затаскивали рамы. Смешил Васька – бегал в противофазе с нами: мы в дом тащим рамы – он мчится на улицу, мы на улицу за рамами – он рвётся в дом… Потом при сверкающей ёлочке пили пепси-колу из рюмок – встречали старый Новый год.

14 января. Воскресенье

Как же трудно вставать… Сонливость, кости ноют, мышцы болят. Когда же кончится этот Столешников?! Гена встал позже меня, в 1-м часу, и в хорошем настроении. Звонил Шульпину, тот ничего нового о подготовке штурма Кизляра не знает. Гена завтракал, смотрел дважды новости по ТВ и в 2.30 уехал на Столешников.

Я кормила зверьё, сборы, чинила рабочие перчатки и поехала следом. У ворот наших (тут, на Таганке) сидит на корточках у стены молодой пьяный бомж, дремлет. Я прошла мимо, потом обернулась – а к нему подходит такая же грязная «подруга», пытается поднять его… (Я Гене потом: «Твои „герои“ приходили».)

Добралась до Столешникова. Всё у меня болит… Надоело тяжести таскать… надоела эта грязь и развалины… Сразу же стали спускать вниз тяжеленные 9-стекольные рамы. Потом Гена снял на мансарде раму со стеклянной дверью и начал снимать соседнюю толстую «венецианскую» раму-арку. Я топталась рядом в «сумеречном» состоянии, мёрзла. Рама-арка совсем не поддавалась, Гена стал её расшатывать, крутить (опять весь взмок от напряжения). Но тут в 7 вечера приехал Тактыков с женой. Стали грузить на прицеп наши тяжёлые рамы. Потом Гена опять принялся за раму-арку. И снял-таки! Поделили все рамы на две части – на две поездки. Грузили первую часть, но рамы стали заваливаться, пришлось перекладывать, привязывали, Евгений Васильевич уже нервничал, ему завтра на работу. Повезли первую часть. Доехали до Таганки быстро, разгрузились. И поехали все обратно на Столешников. Забрали и привезли на Таганку остальное. Разгрузились. Тепло простились. И они уехали. Удивительные люди! И с дачей возятся, строят, и нам помогают (правда, много чего нужного для дачи набрали-вывезли и из нашей мастерской).

Мы, усталые, всё со двора затаскивали в дом. Ужинали. ТВ – в Чечне всё по-прежнему. Гена лёг во 2-м. Я ещё возилась на кухне, легла почти в 2. Скорей бы наш дом на Столешниковом сломали…

15 января. Понедельник

Гена поднял меня рано, около 9 утра, как я и планировала вчера. Опять не выспалась, встала с трудом, а у Гены болит горло. ТВ – в Первомайском штурма ещё нет. Завтракали. Гена звонил в Москомзем, сказали, что калька готова, теперь её надо подписывать в Охране памятников (и дом, и сад теперь памятники). В 10 уже Гена поехал на Столешников с тележкой, взял кофе, инструменты, будет там снимать железо. Мне велел в Москомзем за калькой, потом – по своим делам, и потом – к нему на Столешников помогать.

Я следом (тоже с тележкой, в шали и в валенках, как рязанская баба) поехала в Москомзем на 45-м троллейбусе, получила кальку. Потом опять на троллейбусе до Китай-города, в «Инкомбанк», деньги сняла. Дальше на метро поехала до «Аэропорта», пошла на свою работу, отдала запрос на зарплату из отдела субсидий. Видела там кое-кого из своих, никто не знает, когда включат наш «Эльбрус», включат ли его вообще, и возобновит ли когда-нибудь свою работу наш вычислительный центр… Потом заходила в аптеку, в зыковский магазин и поехала на троллейбусе на Ленинградский к своему дому. Там в сберкассе платила за квартиру, а по дороге домой у почты меня вдруг… толкнула в голову ворона – пролетала мимо. Много их тут.

Дома полила цветы, пила чай, нашла старенький термос, налила туда Гене кофе. Слушала «Свободу» – начался штурм в Первомайском, сведения противоречивые.

На Столешников приехала около 6 вечера. Гена увидел меня с крыши, спустился, открыл. Он уже почти 7 часов работал на крыше: перекидывал снег, снимал железо, устал, взмок. А до этого заходил на стройку, Жора обещал ему дать машину послезавтра, чтобы доски отвезти на Таганку. Дом вроде в среду собираются ломать.

Я покормила Гену. Он отправил меня на Таганку в мастерскую за большой садовой тележкой. Ездила туда-сюда часа 3. Узнала по ТВ, что наши не могут пока взять посёлок Первомайский.

Вернулась на Столешников. Мы начали спускать железо вниз к входным дверям, всего около 20 больших листов. Но когда уже в 12-м часу ночи погрузили их на садовую тележку, из-за огромной тяжести тележка не двинулась с места, а с колеса сползла шина. Гена пошёл по дворам искать замену нашей тележке, ничего не нашёл, вернулся. Я – и злая, и замёрзла. Пришлось обратно железо затаскивать в подъезд. Тележку Гена поправил, погрузили 4 листа, связал – опять много, тяжело. Оставили на тележке лишь два с половиной листа, перевязали и потащились на Таганку. Настроение тяжёлое, хотя ночь очень красива: тепло, пустынно, снежок…

Гену всё мучила жажда, и на Петровке в ночном ларьке у ЦУМа он попросил купить ему кока-колу. Мимо проходил какой-то новый русский и вдруг сунул ему 2 000 руб.: вид несчастного Гены вызвал у него сострадание. Гена мне потом радостно: «Видишь, я тебе ничего не стою, всё возвращаю…» И вскоре неожиданно подобрал ещё 200 рублей! Говорят же – деньги к деньгам…

Притащились на Таганку уже в 5-м часу утра. Очень устали. Железо – в сад. Чай. Радио «Свобода». Гена сразу уснул.

16 января. Вторник

Проснулась… Хорошо, что вчерашний жуткий ночной вояж позади. На губах у меня вылезла лихорадка от грязи и холода. Стараюсь быть добрее к Гене – раздражённость делает выражение лица невыносимым. Гена тоже проснулся, смазывала ему календулой пятки (пересохли). Слушали радио, ТВ. Гена звонил Шульпину, обсуждали события в Чечне. В общем, у обоих у нас усталость, слабость, «пуды на ногах», и после завтрака Гена опять свалился, уснул. Я доварила суп фасолевый и тоже прилегла на часок.

Встали уже в 6-м часу вечера. Гена звонил на стройку Жоре, тот снова пообещал дать нам завтра утром в 8 и машину, и рабочего. Слава Богу! А то Гена опять собирался сегодня увозить железо со Столешникова на двух тележках (?!). Звонил Гена ещё Тактыкову, тот сказал, что жена его с сестрой орудуют в нашем доме на Столешниковом, так как часовщики со 2-го этажа разрешили им отрывать и забирать всё, что хотят… Мы решили сегодня ночевать дома, на Ленинградском, но сперва всё-таки хотели заехать на Столешников, поснимать с крыши оставшееся железо.

Пошли с Геной на метро в 8-м часу вечера. На Столешниковом вокруг дома уже поставили бетонные надолбы для забора. Сразу же увидели Антонину Ивановну Тактыкову с сестрой, они завалили всю лестницу стульями, столами, линолеумом, настольными лампами и проч. вещами – ждали Евгения Васильевича на машине. Он вскоре приехал. Но в машине его забарахлило зажигание, и машину с прицепом пришлось вручную затаскивать на тротуар, иначе не было проезда в переулке. Гена помогал. Мы пока (чтобы не сглазить) не стали им говорить, что завтра нам со стройки обещали дать машину для перевозки железа и досок. Тактыковы потом погрузили «своё» и уехали.

Мы поднялись в мастерскую, полезли на свою крышу с сугробами. Я снег перебрасывала, Гена снимал железо. Погода мягкая, красивый снежок. Родные, привычные для глаза горизонты вечерней Москвы, романтика крыши… Чувства мешаются – и горько, и сладко: прощай, старое, здравствуй, новое… (А какое? Удачное? Творческое?) И снова воспоминания, воспоминания…

Уходили со Столешникова уже в 1-м часу. Домой на Ленинградский приехали в час ночи.

Гена закусил и сразу лёг спать. Я ещё стирала, легла в гостиной в 3 часа ночи.

Уже скоро, уже на днях – развязка всей этой эпопеи под названием «Исход художника Доброва со Столешникова переулка».

17 января. Среда

Спали дома, на Ленинградском. Гена поднял меня ещё до 6, до будильника. В ванной вдруг – огромный таракан… Собрались, закусили – и к 8 на Столешников.

Гена сразу пошёл на стройку, Жора обещал прислать машину и рабочего. Мы стали всё железо стаскивать вниз, но вскоре Гена велел мне сесть у подъезда, сторожить, стал один выносить добро… Дом хотят ломать завтра, но фасад вроде оставят.

Утро… Столешников постепенно, но быстро набирает темп столичного дня: ревёт, клокочет стройка, снуют прохожие… Вскоре пришли и рабочие с прорабом. Сразу мат-перемат. Гена – в свитере Flash на груди, уже весь в мыле, пар от него валит. Несколько рабочих, молоденьких украинцев, стали Гене помогать – таскать вниз с 3-го этажа доски, железо. Рабочие со стройки сваривали, ставили ограду перед домом. Машина въехала в переулок со двора кузовом в арку. Стали грузить наше «богатство» на машину. Я чуть помогала (в шубе, в шали, в валенках). Прораб Иван матерился, мол, Жора велел грузить лишь то, что уже вынесено из дома. (А Гена там, наверху, взялся ещё доски с крыши отрывать, сбрасывать в мастерскую и потом носить вниз.) Скандал. Гена стал орать прорабу: «Вы мне две машины обещали дать на весь день! Я полгода ждал этого момента! Я сам всё делаю! Я не успеваю! Вот, смотрите…» – снял свою клубящуюся паром шапку и протянул прорабу. (Не ожидавший такого натиска прораб потом «по-своему» жаловался рабочим: «Зае…л, б…дь, на х…».) В общем, таскали, грузили…

Я стояла у подъезда, была «в гуще событий» и… искала «аналогии» смерти человека и «смерти» дома. Вот закрыли последний пролёт забора перед домом – так же закрывают глаза умершему человеку. Снос дома как погребение. И ещё поражал Гена – умением отстаивать свои интересы: не хотели доски сверху таскать, но таскают, грозились, что машина уедет, но ждут, пока всё погрузят. Кругом жизнь кипит – ездят машины, снуют люди – полная противоположность нашей теперешней тихой Таганке.

Погрузили наконец. Машина потихоньку поехала через стройку, я пошла за ней. Гена закрывал мастерскую, потом тоже подошёл к проходной. Тут Жора дал ему рабочего для разгрузки на Таганке – они сели в кабину и поехали. Я заспешила на метро.

Когда добралась до мастерской на Таганке, шла разгрузка, всё перебрасывали в сад через забор. Машина уехала. Гена, чуть живой от усталости, вернулся в дом. Но вечером Тактыков обещал перевезти железо, надо ехать снова. Гена мне: «У тебя за эти дни седая прядь появилась…»

После обеда и короткого отдыха опять поехали на Столешников. По тёмной лестнице там поднялись в мастерскую на 3-й этаж и стали ждать Тактыкова с машиной. Гена из подручного хлама соорудил длинный стол, сел: «Неужели я сегодня тут сижу в последний раз?..» Я в ответ: «Может, отпустишь меня в последний раз в родные магазины на Петровке?»

Отпустил ненадолго. Проститься. Запомнила в булочной роскошный шоколадный набор «Моцарт» в коробке в виде белого рояля – 555 000 рублей. Новые времена, новые товары, новые цены… А ещё, возвращаясь, увидела на бетонном основании забора у дома целую упаковку новых подпорченных книг «Спасти Италию!» из нашего книжного магазина. Брать никто не торопился…

Когда вернулась в мастерскую, Гена отрывал лаги в полу. Как-то смог сам снять и положить две чугунные трубы, которые подпирали балку крыши (ну и силища!). Уже стемнело. Потом при свече спускали по лестнице и лаги, и тяжеленные трубы вниз, в подъезд дома. Всё ждали Тактыковых – то наверху в мастерской, то на улице у подъезда… Вот идёт, шатается ещё совсем не старый бомж, весь в синяках, спрашивает меня: «А сколько времени сейчас?» – Я: «Наверно, уже полдесятого». – «А… вечера, да?»

Дождались наконец, приехали Тактыковы, стали грузить на прицеп «наше». А «своё» (дубовые двери, ещё что-то) они будут увозить завтра. Поехали на Таганку. Евгений Васильевич мало спал сегодня, возбуждён, с энтузиазмом рассказывал о своих зарубежных путешествиях (он директор Мосинтура) и о своём здоровом счастливом образе жизни: байдарки, дети, внуки. А потом, как бы шутя, завершил: «Вы мой должник теперь, должны написать мой портрет». И этим окончательно «подавил» Гену.

На Таганке всё сгрузили у ворот, и они уехали. Мы перетащили всё в сад. Марта радостно носилась, но почему-то совершенно не лаяла. В дом пришли уже в час ночи. Гена мрачный, молчаливый…

18 января. Четверг

Кажется, заканчивается наш Столешников, сегодня должны сломать дом – бывшую нашу мастерскую, в которой Гена работал с 1977 по 1995 год. Вся эта неделя – постоянный стресс, усталость, поседела, постарела – вчера рухнула спать, даже не помыв посуду. Оба мы в раздражении, я упрекаю Гену, что у него ни в чём меры нет, всё ему мало – и досок, и железа, и разного барахла…

Утром Гена приходил молча мириться. И мне вдруг как-то очень жалко его стало. Ведь в той мастерской на Столешниковом он всегда был в центре событий, в центре людей. Там был его мирок, его гнездо, его ритм пёстрой сумасшедшей жизни, там все его знали. Это его питало, давало настроение. И всё это реально исчезает, исчезло уже, как дым… А теперь – будто последний акт спектакля, будто эпилог. Богом всё вымерено и продумано.

Гена встал около двух дня, позавтракали. Он дозвонился в Министерство культуры – решения по званиям ждут не раньше начала февраля. Стал звать меня опять на Столешников – перевезти какие-то рамочки. Я отказалась. Посуда, щи, чинила ему пиджак. Он смотрел газеты, новости по ТВ, опять лежал и молчал. Потом заговорил про поездку в Красноярск к отцу на 80-летие. Пришлось звонить в справочное: плацкарт в Красноярск стоит 231 000, купе – 362 000 рублей. В начале шестого Гена вдруг оделся, ушёл раздражённый, не простился…

Я убиралась, мыла полы. Часа через три Гена вернулся, привёз рамочки. И устроил скандал – почему я не поехала с ним на Столешников. Кричали, упрекали, угрожали… Я, обиженная, собралась домой. Он: «Прощенья просить не собираешься?» – «Нет! Ухожу!» – «Куда?» – «Куда ты меня послал!»

И ушла. Но… постояла у ворот и вернулась обратно. Мир.

Вечером опять несколько раз Гена порывался ехать на Столешников, рисовать ночной слом дома. Каждый раз звал меня, и каждый раз у меня начиналась невыносимая зевота. Так и не поехали, я втайне радовалась. Гуляли в нашем саду, бегала, крутилась под ногами Марта, даже какое-то обновление чувств появилось. Гена вдруг говорит: «Был бы тут рядом сумасшедший дом – я бы там рисовал…»

19 января. Пятница

Сегодня вроде выспалась (после вчерашней кульминации выяснения отношений). У меня всю эту неделю от душевного неравновесия каждый день обжираловка. Всё очищение организма в течение двух последних лет – всё спустила за эти дни (и вообще за последние 2–3 месяца). Лицо стало жёстким, душа какая-то опустошённая…

Гена встал в час и сразу включил ТВ – как там с заложниками парома «Аврасия» в Турции (вроде развязка). Приходил Николай Дмитриевич, завхоз из «Канта», просил у Гены на время два бревна-бруса, чтобы спустить легковушку с кузова грузовика. Гена дал. Звонил Тактыков – что наш дом на Столешниковом уже почти сломали, только фасад оставили. Гена мне с горечью: «Зря мы вчера не поехали, дом похоронили без меня… Это как похороны матери».

У меня тоже слёзы на глазах. Гена: «Чего ты ревёшь?» – «Я вспомнила, что все мои близкие умерли без меня… Я чёрствая и подлая, только маскируюсь благоразумной. Видно… как мы поступаем, так и с нами поступают». – Гена: «Да, наверно… Теперь дом наш на Столешниковом разве что во сне приснится…»

Обедали. Гена снова уснул, хотя и собирался на Столешников. Я – за продуктами. Обошла окрестные магазины, была на Рогожском рынке, вернулась около пяти. Гена проснулся, опять следил за событиями по ТВ. Неожиданно без звонка пришёл Аксёнов (экскурсовод Музея революции, знаем его с 1989 года, когда там на выставке висела наша картина). Вышел казус: сели пить чай, я дала ему сахарницу, а туда как-то попала соль… От этой неприятности, что ли, у Аксёнова разболелась голова, и он вскоре ушёл.

Уже в 10-м часу вечера Гена уговорил-таки меня поехать на Столешников. Ехали на метро, на троллейбусе. Когда вошли на Столешников с Дмитровки – в горле комок. Внешний вид пока вроде тот же, но за нашими окнами на 3-м этаже – уже пустота. На втором этаже ещё сохранились руины комнат. Ревел экскаватор, грузили машины, всё в пыли. Экскаваторщик нам орёт: «Вам-то чего не спится?»

Боже мой, как же глазам теперь обойтись без родных и привычных картин? Увидели толстую чугунную балку, на которой держалась наша крыша, она валялась покорёженная… Гена стал делать наброски. Я всё смотрела на развалины, они завораживали, будто… рушилась память о безвозвратном прошлом. На бетонном основании забора по-прежнему лежали подпорченные книги «Спасти Италию!», которые положили сотрудницы нашего книжного магазина с первого этажа ещё неделю назад…

Потом мы заезжали домой на Ленинградский (проверить), там всё нормально. На Таганку вернулись уже во втором часу ночи. Гена мне перед сном: «Даже как-то легче стало на душе…»

Я опять читала перед сном Набокова «Другие берега». Глубокие чувства. Великий талант.

20 января. Суббота

Какой-то тяжёлый изматывающий сон: в маленькой комнате на работе много людей, ожидаем привоза каких-то бесплатных вещей, толкучка, тяжело, хочется уйти… Встала около 12, Гена ещё спал. Я отправилась на Рогожский рынок за яблоками. Дешёвых яблок не было, одна торговка посоветовала мне съездить на трамвае к метро «Пролетарская», где торгуют молдаване. Съездила, купила и вернулась в мастерскую.

Гена ещё не вставал. Поговорили о Красноярске, о деньгах – ехать ему или нет к отцу на 80-летие. Гена с грустью: «Поеду, а там Яушев – институтом отца руководит…» (С Рустамом Яушевым Гена учился ещё в МСХШ; тот, в отличие от Гены, удачно сделал карьеру, уже имел звания, руководил художественным институтом в Красноярске.)

После завтрака Гена пошёл разбирать свой большой холодный зал, расчистил место у картины, стал работать над «Коммуналкой». Я решила сегодня поехать домой с ночёвкой, дела накопились. Сказала Гене, что кушать на обед, чем кормить зверей, и ушла.

Домой попала лишь в 8 вечера (была ещё у знакомых Баженовых). Дома долго стирала, убиралась, разбиралась и проч. Думалось о контрастах жизни: в отдельном домике на Таганке и здесь, в квартире огромного дома, где чувствуешь и топот, и шуршанье, и разные звуки соседей вокруг… А ещё – большое видится на расстояньи. Когда Гена всё время рядом, он, его образ теряются в мелочах.

Надо чаще нам расставаться, ездить мне домой сюда, на Ленинградский…

Гене без меня звонила Лия Шарифжанова от Аллы Александровны Рустайкис (познакомили мы их нечаянно, теперь водой не разольёшь). Сама Алла Александровна стала жаловаться Гене на свою Алёну, что та нажила себе грыжу, завалилась барахлом, как старушка. Гена в ответ: «Ну а я завалился барахлом как старик».

Потом звонил и приходил к Гене Шульпин, принёс своё новогоднее стихотворение-поздравление, там строчки: «Видно, чёртова сила дух твой держит без сна. Есть для счастья Людмила – золотая жена». (Это Гена мне прочёл по телефону в присутствии Шульпина, тот ушёл уже около 12 ночи.)

Я легла поздно и почти до четырёх перечитывала строки у Бердяева, которые отмечала раньше.

21 января. Воскресенье

Ночевала дома, на Ленинградском, встала в 12. По просьбе Гены с диктофоном впервые поехала к родственникам его отца на м. «Планерная» (созвонилась с ними). Там старушка Анастасия Михайловна, двоюродная сестра Михаила Фёдоровича, вспоминала, рассказывала мне кое-что об их общей родне, показала фото старенького дома на 22-м разъезде на Алтае, где прошло её детство. Познакомила с сыном и снохой, хорошие добрые люди, дали банку солёных кабачков, варенья, пригласили на дачу под Шатурой. А на прощанье Анастасия Михайловна на диктофон сказала несколько тёплых слов Михаилу Фёдоровичу, поздравила его с 80-летием.

В мастерскую на Таганке я приехала почти в 7 вечера. У Гены днём была Вера Николаевна, тоже варенья ему принесла – из долек апельсина и лимона. Но Гене эти дольки показались жёсткими, и он попросил их прокипятить ещё раз. Пришлось Вере Николаевне искать у меня на кухне кастрюлю и кипятить варенье. Потом они с Геной пили чай. Гена ей рассказывал о бахаистах, о которых узнал в редакции журнала «Наука и религия» (на днях он зашёл в эту редакцию по пути к метро, предложил им напечатать свои работы, но у них другой профиль).

После Веры Николаевны пришла Нинка в мастерскую. Принесла, как обычно, какие-то старые шмотки, шпроты, лимон, читала свои новые стихи. Я ещё застала её, вскоре она ушла. Сутки в доме меня не было, кругом беспорядок, Гена нахозяйничался, пришлось убираться. Ужинали, кормила зверьё. Опять смотрела свою статью о Михаиле Фёдоровиче – Гена хочет всё-таки ехать к нему на юбилей в Красноярск и предложить там мою статью в газету. Но статья ещё сырая, надо править, перепечатывать…

Опять горевала, что никак не получается ни с голоданием, ни с регулярными записями.

22 января. Понедельник

Утром на Таганке встали с обширными планами – и билет купить в Красноярск, и за мастерскую уплатить… Завтрак. Гена звонил Борису Овчухову, тот жалуется: бессонница мучает, не спится… Гена в ответ: «Так это к старости, и я не сплю…»

Забрали все деньги – поехали вместе в МОСХ платить за мастерскую. Там сегодня выходной, кассы не работают, но Гена уговорил в бухгалтерии принять плату, мол, собрался уезжать в Красноярск. Оказалось, что денег хватило лишь на оплату долга за 3–4-е кварталы 1995 года. Мы – в «Инкомбанк» (в здании Политехнического музея), сняли 500 000 рублей (старыми запасами живём – ещё от покупки работ музеем на Поклонной горе). На Маросейке расстались: я обратно в МОСХ доплачивать, а Гена поехал куда-то на Тверскую к бахаистке Людмиле Николаевне Гращенковой (она его пригласила).

Встретились мы с Геной уже вечером дома на Ленинградском. Он привёз много брошюр, с энтузиазмом рассказывал о новом знакомстве, о новой религии, объединяющей все прежние. Я, конечно, слушала со скепсисом, мне эта искусственная религия бахаи напоминала искусственный язык эсперанто: в них нет глубин истории…

Уже около 7 вечера мы поехали на Комсомольскую площадь за билетом в Красноярск. Большое здание центральных касс уже закрылось, вечерняя площадь перед ним гудела: бесконечные продавцы, ларьки, бомжи, пьяницы и т. д. Пошли на Казанский вокзал, там кассы круглосуточные, заняли очередь. Когда подошла очередь, мы, тугодумы, никак не могли выбрать нужное (то место плохое в вагоне, то время отбытия-прибытия неудобное). Кассирша торопилась на пересменку и сунула нам билет на 4 февраля на проходящий поезд 92. Расплатились, но тут же, у кассы, увидели на билете место № 1, самое неудобное. Гена – опять к окошку, но кассирша уже сменилась, ушла, очередь на Гену стала шуметь, он пререкался… В общем, знакомая картина, Гена всегда умел создавать базар.

Пошли в справочное – уточнили, что этот 92-й поезд прибывает в Красноярск 7 февраля (а день рождения у Михаила Фёдоровича 8 февраля). Гена стал убирать билет в свой бумажник – бомж подходит: «Ну, сколько у тебя…?»

На Таганку вернулись уже около 10 вечера. Усталость, опустошённость. Гена читал брошюры бахаи, повторял: «Теперь у нас будут новые друзья, я буду писать их портреты…». (Надолго ли это его новое увлечение?) Он поставил у себя ещё один диван, к внутренней стене – спать на нём будет, «чтобы не дуло…». Я долго топталась на кухне. Легли поздно, у обоих – бессонница. Гена всё смотрел свои брошюры. Я читала Набокова «Другие берега» (проникалась набоковским детством).

23 января. Вторник

Бессонница у обоих почти до 8 утра. Потом дрёма, разбитость… Гена меня поднял около часа дня, сам пошёл чистить тротуар у дома. Подходил к нему рабочий с пустыря за нашим домом с просьбой, пусти, мол, к себе ночевать нас, 10 человек, а то общежитие у нас далеко. Гена ему: «Не могу, нельзя, да и места нет». Тот: «Ну, я всё равно приду, посмотрю…» (Они там, за нашим домом, на пустыре работают.)

Потом Гена звонил – не дозвонился в Охрану памятников (надо идти на приём – дом наш числится у них). Звонил в Министерство культуры – его дело ещё не решено, велели звонить в начале февраля. Потом звонил в Красноярск, отца не было, сказал Тамаре Яковлевне, что взял билет, приедет. Ещё мы спускали в подвал 8 рулонов фольгоизола, который зачем-то притащили нам рабочие на днях, может, потому и просятся теперь ночевать? В 4-м часу дня Гена опять поехал к новой знакомой Гращенковой за книгами о религии бахаи.

Я после разных домашних дел села перепечатывать свою статью о Михаиле Фёдоровиче. Успела до возвращения Гены перепечатать 4 листа, но это пока черновик. Гена вернулся через 3 часа с «новой» курткой – снял с дерева в Товарищеском переулке, довольно ещё приличная. Гращенковой он подарил настенный календарь с «Прощальным взглядом», календарь ей понравился, думала, где его повесить. Поила она Гену чаем, он купил у неё ещё пять книг о бахаи, отдал 50 000 рублей, у неё не оказалось сдачи. Потом Гена заезжал на Столешников, наш верхний этаж (стену с оконными проёмами) уже почти сломали. Из соседнего дома № 14 тоже всех выселяют.

Мы обедали. Разговор опять о бахаистах, о религиях. Гена мне: «В Китае нет религии как таковой, у них слишком сухой, рациональный ум, есть просто отдельные мудрецы…»

Приводил Гена Марту, Васька слегка рычал на неё. Взгляд у Марты при этом виноватый, просящий, умоляющий – лезет в самую душу. Я дала кость – она тут же сгрызла. Гена всё смотрел телевизор: в верхней палате думы тоже коммунистов большинство, Собчак негодует. Ещё Гена звонил Чусовитину: Петя хандрит, скоро, мол, помру, тяжёлый воздух в мастерской, кругом машины, газ, купили они с Валей очиститель воздуха за 200 000 рублей – не помогает, надо ехать в деревню… (У Пети огромная скульптурная мастерская – 1-й этаж с подвалом на Пресненском валу.)

Я к 12 ночи закончила печатать черновик статьи. Гена успел поспать, встал, его отчего-то тошнило. Я читала ему статью, сделал замечания, в целом одобрил. Потёрла ему морковь с сахаром (любимое блюдо), ещё возилась на кухне – и легла уже в 3. Гена всё читал, свет у него горел…

24 января. Среда

Всё пыталась встать – и засыпала снова. Встала уже в час дня в хорошем настроении (оттого, что вчера начерно напечатала статью про Михаила Фёдоровича). Решила даже сегодня наконец поголодать. Гена пошёл в холодный зал, смотрел, писал свою «Коммуналку». Я на кухне готовила ему еду, кормила зверей. Звонила в «Советскую Россию» – что привезу пожертвования от Т. Баженовой из Питера, чтобы заказали мне пропуск. Звонила ещё в Мосэнерго – почему не приходит счёт (велели ждать). Гена чистил тротуар, завтракал.

Я после двух поехала в «Советскую Россию», отдала им 50 000 рублей от Тани Баженовой, и потом – там же, рядом – домой (на Ленинградском). От голодания разболелась голова, пила анальгин. Нашла членский билет Гены и поехала на Арбат в Союз журналистов платить взносы. В мастерскую на Таганку вернулась в шестом часу – и никак не могла попасть в дом: стучала и в дверь, и в окно… А до этого ещё звонила по телефону-автомату без монеты (через дорогу на углу) – нет ответа. В общем, разозлилась, залезла на скамейку и бросила снежок через забор в окно зала. Гена наконец услышал, открыл. Устроила ему разнос.

Опять пила анальгин от головной боли. Гена подлизывался. Кормила его. В углу кабинета, у арки, он поставил для меня стол у окна, и я села работать над статьёй с грелкой в ногах. Головная боль всё никак не проходила, какой-то озноб, пришлось выпить ещё «Спазган». (Вот чем оборачиваются большие перерывы в голодании, ведь год назад, когда я голодала на работе сутки через трое, такого не было.)

В 9 вечера пришёл Шульпин (сначала позвонил). Смотрели они с Геной детектив по ТВ, новости, потом пили сами чай и пошли в зал смотреть картину. Гена сегодня нарисовал там новую фигуру – бахаиста, они спорили. Гена стал рассказывать о бахаизме, стал звать Шульпина в субботу на сбор бахаистов, но Шульпин отказался. Снова они смотрели новости, рассуждали уже о политике. Гена: «И что делает сейчас Колесников, который получил маршальские звёзды?!» Потом Гена меня попросил чуть постоять, попозировать. Я постояла немного, но в зале холодно, голова всё болела, тяжело, Гена меня отпустил.

Приводил Гена Марту в дом греться – Васька шипел на неё, Шульпин брезговал ими (хотя и меньше, чем Петя Чусовитин). Шульпин ушёл в полночь. Гена ужинал, всё хвалил своего бахаиста, нарисованного в «Коммуналке» (теперь, мол, понял главное в картине). Ушёл опять в зал работать, а я вскоре легла спать.

25 января. Четверг

Утром Гене не спалось, пришёл, разбудил и меня, стал вспоминать своё студенчество. Рассказывал о Лёше Смирнове, о его полной раздвоенности на последнем курсе (диплом делал – «Атомоход „Ленин“», а для себя рисовал «Продажу трупиков»). Я этого богемного Лёшу Смирнова видела тоже, ещё до Гены – он был другом Алёны Басиловой, не раз приходил к ней при мне.

Завтракали, я разговелась после вчерашнего голодания, и в самочувствии, и в настроении – обновление! Из окна зала любовались нашим заснеженным двориком, нашей Мартой, освещённой солнышком. Она сама непосредственность – и в ожидании, и в преданности. Гена делал с неё набросок из окна, говорит: «Да, я как раз мечтал о таком доме… Оденься потеплее, походи по двору, посмотри на крышу – там такие голубые тени, такой глубокий снег, полюбуйся, ты такого никогда не видела…»

И за обедом потом продолжал рассуждать о доме, о местности, как быстро всё стало родным, своим. Я говорю: «Тут душа прикипает, вот уже и Шульпина сюда тянет, ходит постоянно. А представь, в старину… во-он из того окошка напротив, из господского дома, орут в наш флигель… „Егор! Запрягай мерина! Хозяйка на рынок собралась!“» – Гена: «Да тут рынок, поди, на площади был у собора… Надо Лужкову написать – пусть тут рынок восстановит…»

После обеда Гена с Васькой снова на боковую. Я – кухня, посуда, передвинула чуть вчерашний стол в кабинете, освободила проход к окну. Гена встал – я стала требовать убрать два старых велосипеда из кабинета на чердак, мешают, они остались ещё от Никифорова, прежнего хозяина мастерской. Гена: «Что ты рычишь, как лев? Почини лучше мне боты…»

Пришлось сидеть, чинить пятки в войлочных чунях в его китайских ботах. Гена ждал, чтобы идти в них в Охрану памятников. Привёл в дом Марту, она сразу вылизала все Васькины чашки, крутится, как юла. Васька урчит, лапой на неё замахивается. Гена взял Марту на руки, она сразу успокоилась – так всегда. Гена: «У меня никогда не было собаки, только в детстве, в Омске, Рекс был ещё до войны. Потом мы уехали, его бросили. И, представляешь, вернулись после войны, а он к нам пришёл! Хотя мы жили уже в другом месте». Потом Гена принёс брошюрку «Лирика 40-х годов», читал мне вслух «Тёмную ночь», другие стихи, восторгался. Я всё чинила ему чуни, а он: «Настроение какое-то тяжёлое, поедем вместе в Охрану памятников…»

Пошли уже в 4 часа дня на метро – доехали до «Новокузнецкой». Там на Пятницкой пришли в Охрану памятников к Оксане Михайловне. Оказалось, что за печать на кальке «Согласовано…» надо платить 680 000 рублей (?!). Ошарашенный Гена пошёл с просьбой к начальнику Булочникову, и тот написал резолюцию, чтобы печать поставили бесплатно! (Вот власть настала – справедливее не бывает!) За калькой с печатью велели приходить 1 февраля.

На радостях от такой удачи решили погулять. Шли по Пятницкой – через мост, через другой – на Красную площадь. Потом впервые зашли в новую Иверскую часовню, хор пел «Господи, помилуй, Господи, помилуй…», от свечей в руках молящихся (в основном молодых) дрожали лики икон. Снаружи часовня с позолоченными скульптурами святых очень нарядна.

Пошли к Тверской улице. Я объявила план: Гене ночевать дома, на Ленинградском, вызвать слесаря, чтобы заменил смеситель над раковиной в ванной. Он течёт уже полгода или год как Ниагарский водопад, приходится перекрывать весь стояк. Новый смеситель уже давно куплен. Гена согласился. Поехали вместе домой на Ленинградский. Там рядом с домом в диспетчерской сделали заявку (они велели ещё утром прийти, чтобы было наверняка). Пришли домой. Покормила Гену, чем могла. Он остался ночевать, а я поехала в мастерскую на Таганку.

26 января. Пятница

Гена ночевал дома, на Ленинградском. Я ему звонила в 8 с Таганки из мастерской, разбудила, он ходил в диспетчерскую ЖЭКа за слесарем, сделал ещё одну заявку, обещали до обеда прислать слесаря. Он вернулся домой, снова лёг в зале, стал ждать. Звонил ему Володя Щукин, что сегодня вечером выступает по 2-й программе ТВ.

Я с Таганки из мастерской тоже звонила в диспетчерскую, мне уже ответили другое – что слесаря до обеда не будет, так как все они «на аварии». Звонил мне Тактыков, сказал, что дом наш на Столешниковом уже полностью сломали. Кормила Марту, Ваську. Опять звонила Гене – слесаря нет. Очень радовала меня моя маленькая кухня, устроенный на днях там порядок, чистота: бордовые «шторы-ришелье» маминой работы у входа в большой зал, столик с мраморной плитой, линолеум на полу под старинный паркет. Думала про себя: был просто проход «чёрт-те что», а стала уютная кухонька «чёрт знает что»!

Гена опять мне звонил из дома, устал уже ждать слесаря, велел мне приехать и самой этим заниматься. Поехала. На Ленинградский приехала в 3 часа дня, Гена уже потерял надежду на появление слесаря. Но я снова пошла в диспетчерскую. И услышала опять прежнее – что все слесари на авариях… у вас же нет аварии… что вы нервничаете?.. ждите… придут часов в 6–7 вечера…

Вернулась домой. Покормила Гену. И он вдруг решил не ждать слесаря, а сам менять смеситель. Стал воду на трубе перекрывать и… сломал горячий вентиль. Взялся за холодный – то же самое, сломался. Снова ждали слесаря. Звонил опять Щукин, разыграл Гену: «Слесаря вызывали? Так не ждите, не придёт!» Оказалось, что Володя с кем-то сегодня собрался к нам в гости на Таганку. Потом мы смотрели Володю по ТВ – как он в храме поёт, как пластинку свою записывает. Решили, что времени уже много, ждать слесаря бесполезно – и около 8 ушли расстроенные, поехали на Таганку в мастерскую. Шёл приятный снежок.

Подходим к мастерской – а тут что-то непонятное. Васька сидит, орёт на заборе. Открываем парадную дверь, заходим, включаем свет – на полу раскидан лук, картошка и проч. Марта орудует в доме (а должна быть во дворе). Дверь в зал открыта, из зала дверь в пристройку тоже настежь, и дальше распахнута дверь в наш двор – всё настежь… Состояние жуткое, холодок по коже… Кто-то залез… Гена мне: не ходи, может, они ещё тут… Сам первый прошёл по комнатам, там всё нормально. Потом вышли во двор. Темно. Следы на белом снегу привели к дальнему забору и большому дереву за ним. Всё стало ясно: «воры» забрались по дереву на край крыши пристройки, спрыгнули во дворик (не побоялись лая Марты), разрезали сетку, выбили дверь, прошли через пристройку в зал, но дальше увидели обжитое место и идти побоялись…

В общем, стресс ещё не улёгся – пришёл Володя Щукин со студенткой Леной (оказалось, что они лишь сегодня познакомились). Пили чай, кофе, Гена делал с гостей набросок, рассказывал про Польшу, про концлагеря. Наконец Володя не выдержал: «Я принёс ружьё, оно должно выстрелить…» И достал свою гитару. Мне в этот раз очень нравились его песни, особенно «Красною кистью рябина зажглась» на слова Марины Цветаевой. Очень поднял мне настроение после пережитого стресса.

Ушли они в 11 вечера. Гена ещё чистил тротуар – снегу намело. А я всё ходила, опьянённая мелодией песни Володи, чувствуя в душе какую-то радость гармонии и благодарность судьбе за всё и за всех…

27 января. Суббота

Гена всё-таки решил сегодня идти на конференцию бахаи, куда его (и меня) пригласила Гращенкова. Поэтому встали по будильнику в 8:40, совсем не выспались. Холодно, зевота, побаливает горло. Гена чистил тротуар, намело сугробы за ночь. Завтрак, торопились. Ушли уже через час.

Ехали на 20-м трамвае до «Пролетарки». Искали на Волгоградском проспекте дом 7, клуб «Стимул». Там в небольшом зале приветливые люди. Координатор – молодая беременная, доктор геолого-минералогических наук, родом из Баку (это я узнала потом) – Рейхания Касимова. Живая, контактная, училась на курсах бахаи в Англии.

Дали нам несколько бумаг: план конференции, слова песен, ноты, ручку. Тема конференции – «Искусство бахаи». Сначала было человек 15, подходили ещё люди. За фортепьяно сидел, играл молодой профессионал. Пели, читали молитвы. Потом все представлялись – кто из какого города, из какой страны. Был негр, индиец, перс из США (родившийся в Таджикистане), еврей-гитарист Гельман, татарин, украинец, якутка, скульптор Дудник, какой-то правозащитник-зануда… Гена сидел, рисовал, я старалась всё запомнить, записать. Думала, что Гена представит нас обоих, но мне объяснили, что «перед Богом каждый за себя отчитываться будет». Я сказала, что мы любим Толстого, и тут же услышала в ответ, что Толстой очень ценил учение Бахауллы. Гена тоже представился, приглашал в свою мастерскую.

Потом был обед. Давали быстро разваривающийся американский суп в стаканчиках, какой-то сок… Мы хотели уйти, но Рейхания сказала: вам платить не надо, вы гости.

Пришлось остаться. И зря… После обеда «координатор по искусству» (художник-татарин) развесил на верёвке бумажных птичек, какие-то завитки и проч. И дальше началась его демагогия про искусство. Противно, скучно, мы засыпали… Насилу дождались конца и ушли. Удачно по дороге купила яблок по 5 000 кг. Опять три остановки на трамвае. Приехали. Сначала зашли к Ардимасову Олегу Ивановичу в соседнюю мастерскую художников за нашим забором – не видел ли он вчера чужих людей в нашем дворе из своего окна на 2-м этаже. Он поохал, посочувствовал, что к нам залезли, но его самого вчера не было. Мы дали ему свой телефон (у него в мастерской вообще телефона нет).

В мастерскую пришли в 5. Поели. И вдруг идёт Ксения Белова, красивая, нарядная. Через две недели едет в Англию на стажировку, будет жить, наверно, у Толстых (великосветское общество, дружат с принцем Чарльзом). Пили чай (она принесла кекс, сухофрукты). Гена всё ей толковал о бахаи, но она «за корни», спорили. Гена устал, ушёл к себе подремать. А Ксеня мне рассказывала о своих «мэнах» – о женихе – принце Катара Насере, об Эрике-американце и проч. Долго болтали. Проснулся, пришёл Гена, опять пили чай. Ксения звонила брату, Гена стал и с братом спорить по телефону о бахаи (тот назвал их шарлатанами).

Ксения ушла уже после 10 вечера. Такая чудная зима, сугробы по колено! Тихо, безлюдно, сказочный снежный край! Гена чистил тротуар, Марта носилась по сугробам, Васька сидел у калитки. Волшебство…

28 января. Воскресенье

Утром около 10 – вдруг стук-гром во входную дверь прихожей (а это третья, последняя дверь с улицы). Гена вскочил, подбежал, открыл – стоит огромный якут: «Я Жора, Георгий, земляк Ларисы, разыскиваю её…» (Лариса – подруга бывшего хозяина этой мастерской Никифорова). Оказалось, что уличную дверь нашу этот Жора так сильно дёрнул, что слетел запор. Гена с ним объяснился, тот даже не знал, что Никифоров умер уже больше года назад. Якут ушёл. Гена лёг опять. Я тоже ещё дремала.

Встала в 12. Не покидают впечатления вчерашнего дня – думалось о бахаистах. Потом – кухня, кормёжка зверья, ходила за хлебом в булочную. Встал Гена, кормила его. Сама решила сегодня голодать и поехать домой на Ленинградский. Ушла около трёх дня.

Как всегда – по дороге магазины, купила творог у торговок на «Белорусской» – и домой. Полила цветы, разбирала бумаги в своём столе. Попалось одно из последних писем мамы, всё всколыхнулось в душе. Никак не могла дозвониться до Гены в мастерскую на Таганке. Пришла Нинка, дала мне два солёных огурца. Она якобы была в мастерской на Таганке – стучала, стучала, но ей никто не открыл.

После Нинки я забеспокоилась и позвонила в «Кант» на вахту. Дежурила Людмила Яковлевна, она видела из окна, что Гена с собачкой недавно выходил из дверей мастерской. Сам Гена мне позвонил уже вечером. Оказывается, он прикручивал решётки к дальнему забору, чтоб мальчишки больше не смогли залезть в наш двор и попасть в наш дом. Потом ходил с Мартой куда-то на Большую Коммунистическую, принёс трубы, прикрутил их тоже.

Пока прикручивал, увидел за забором женщину у мастерской художников-соседей, она стояла, курила. Разговорились. Оказалось, что она жила раньше в этом доме (наших соседей-художников), теперь живёт на Библиотечной улице, недалеко, но её манят сюда воспоминания – так тут было хорошо. Из мастерской вышел как раз Слава Туренко – Гена ему рассказал, как к нам позавчера кто-то залез. В общем, в дом Гена вернулся со двора уже в 8 вечера и мне позвонил. Я упрекала – почему не позвонил раньше, заставил меня волноваться, да и Нинка не достучалась, и часы ещё у меня остановились (мол, плохая примета). Гена смеётся: «И ворона летела – на дерево не села…»

Потом по телефону спорили опять о слесаре – я собиралась завтра снова сделать заявку, дождаться слесаря. Гена этого не хотел. Но потом пообещал завтра сам приехать домой на Ленинградский и поставить новый смеситель.

Наконец я взялась за работу, стала печатать чистовик – статью про Михаила Фёдоровича. Печатала медленно – с ошибками-исправлениями, закончила уже в час ночи. Довольная своим текстом, довольная, что легко голодала, что нет головной боли, легла спать.

Гена вечером в мастерской в одиночестве смотрел телевизор, звонил ему Шульпин. А ночью, когда уже лёг, ему звонил Петя Чусовитин. И, как обычно, метафизическая беседа до 5 утра. Петя считает, что душа есть лишь у избранных, её надо воспитывать, и она умирает с человеком. Гена спорил, что душа остаётся и в творчестве, и в делах человека…

29 января. Понедельник

Гена ночевал в мастерской на Таганке, я – дома, на Ленинградском. Отоспалась, встала поздно, разговелась после вчерашнего голодания и в 1-м часу поехала на работу за справкой для отдела субсидий. Наш вычислительный центр в районе метро «Аэропорт» относился к «почтовому ящику» (п/я – секретная служба). Вычислительные машины отключили уже почти год назад, у большинства работавших теперь вынужденный отпуск, но время от времени небольшие деньги выплачивают. Получила справку, видела там кое-кого из сотрудников, сказали, что к 15 февраля обещают выдать очередную часть зарплаты.

Когда вернулась обратно домой на Ленинградский, уже приехал Гена, будет менять смеситель над раковиной в ванной комнате. Для начала мы решили сами перекрыть воду в подвале, впервые спустились туда (дом большой, 8-этажный, сталинский). С трудом Гена там перекрыл какие-то два вентиля, весь перемазался. Но когда мы поднялись к себе на 6-й этаж, то обнаружили, что вода из крана бежит по-прежнему (т. е. не там перекрыли). И Гена решил менять смеситель прямо под напором воды.

Начал выкручивать прежний смеситель – брызнула фонтаном вода из обеих труб, сразу залила пол, струя била прямо в стену. Мы растерялись – сдерживать ли фонтан, или пол вытирать, чтоб не залить соседей внизу… И вдруг ещё Гена обнаруживает, что новый смеситель не подходит – другая нарезка, надо долбить стену, обнажать трубу дальше. Ужас…

Я стала звонить в ЖЭК – что у нас авария, заливает. Вскоре пришли два слесаря, Гена им сбивчиво: «Я там в подвале перекрыл какой-то кран, а вода всё равно течёт…» («Охмурять» водопроводчиков прямо его призвание.) Но те невозмутимы. Гена повёл их в подвал, показал. Они сами там что-то перекрыли, сказали, что придут через час, и ушли. Мне надо было в отдел субсидий – отдать справку, надо было ехать в мастерскую на Таганку – варить обед, и Гена меня отпустил. Сам стал ждать слесарей.

Как он потом мне рассказал, вскоре звонок в дверь. Открыл – стоит молодая красотка: «Не хотите ли поправить здоровье?» Гена: «Платно?» – «Естественно». – «Нет, тут инвалиды живут» (закрыл дверь).

Через час пришёл слесарь, уже другой. И запросил за установку нового смесителя… 100 000 рублей. Гена: «Да вы что?! Я буду жаловаться». – Тот: «Я свою работу знаю, я сегодня ещё ничего не заработал». – Гена: «Да у меня пенсия всего 200 000!» – Тот: «И моя мать 200 000 получает». – Гена: «Вот вы ей и расскажите, как грабите старика». – Тот своё: «Тогда сделаю заглушку – совсем не будете пользоваться…» – «Как так?!»

В общем, кончилось тем, что слесарь положил прокладку на выходе трубы, чтобы не текло на стену, подключил воду и ушёл. А из крана, из старого смесителя, вода так и хлестала. Гена сам как-то пытался заменить кран – ничего не вышло. Я звонила ему уже из мастерской, психовала, мол, знала, что ты сам ничего не сделаешь. Он оправдывался: «Ну я же не могу платить 100 000 рублей».

Но тут вскоре пришла Нинка к нему в гости – и он заставил её помогать. Нинка держала клеёнку, чтобы вода текла в раковину, а Гена отсоединил старый смеситель от горячей трубы. Нинка всё причитала: «Ой, горячо, ой, не могу…» (это Гена потом мне рассказал). Но опять беда – отломился и застрял глубоко в трубе уголок старого смесителя – мешал вкручивать новый…

Нинка ушла. Гена позвонил мне на Таганку: «Если хочешь помочь – приезжай».

Я быстро собралась, поехала к нему домой на Ленинградский. Была там уже около 10 вечера. Кругом грязь, гора щебёнки, лужи на полу. На кухне на столе полно винтов, вентилей, шурупов, крючков разных. Гена до меня опять ходил к слесарям, просил перекрыть воду. Те матерились, мол, да заливай всех на фиг, всё равно будешь платить… Гена им: «Эх вы, русские люди, как поступаете со стариком…» (Так и не стали они воду перекрывать.) Гена ещё до меня ковырял стену, чтобы добраться до уголка, до поворота горячей трубы. Временно поставил заглушку.

Я, когда приехала, его покормила. Потом он долго искал замену – другой уголок для трубы – искал и дома, и во двор куда-то ходил. Я дико устала от хронического стресса, пила чай, слушала «Свободу» (умер И. Бродский, читали его стихи, очень понравились). Наконец, уже в 1-м часу ночи, Гена откопал где-то в своих закромах-ящиках нужный уголок для трубы. Обрадовались, принялись за дело. В доме все уже спали, напор кипятка усилился. Гена весь в поту, в грязи. Так под напором кипятка и вставлял новый уголок и новый смеситель – регулировал разводным ключом – то один край подтягивал, то другой…

Сделал! Герой! Признались друг другу, что ни он, ни я уже не верили в успех! Я убрала основную грязь, повесили зеркало, полку. Гена мылся, лёг около 3 часов. Я долго ещё всё разбирала, обнаружила, что теперь вдруг стал течь кран на кухне (расшевелили трубы). Легла уже в 5.

30 января. Вторник

Спали дома на Ленинградском. Я уснула уже в 6, встала в 1-м часу дня. Гену ещё утром будил, звонил Петя Чусовитин: «Русский музей привёз выставку, хочешь со мной пойти?» Гена ему: «Я так „высоко“ не мыслю…» – «Ну, когда будешь так мыслить, позвони мне…»

В ванной тихо, новый смеситель хорошо закрывает воду, душа успокоилась. Ходила в ближайший магазин на ул. Расковой. А когда вернулась, Гена уже проснулся, встал. Смеялись, он говорит: «Я проснулся от того, что услышал, как железо моё во дворе воруют…» – «А я проснулась и в темноте всё искала выключатель в изголовье…» (То есть обоим казалось, что ночуем в мастерской на Таганке, отвыкли уже от дома.)

Завтракали. Гена решил заодно починить кран на кухне, который тоже стал течь, хотя бы прокладки поменять. Звонила подруга из соседнего дома Наташа Иванова – просит наши подписи за выдвижение Зюганова в президенты (пообещали зайти к ней на работу – на почту). Я ходила к «Белорусской», отдала справку и документы в отдел субсидий, вернулась домой. Гена уже поменял на кухне оба крана (хотя и старые, но не текут). Разрешил мне и сегодня ночевать дома – постирать, починить ему одежду и собрать вещи (4 февраля едет в Красноярск на 80-летие отца).

Вышли из дома вместе уже в 5:30 вечера. Гена торопился на Таганку в мастерскую. Я купила ему хлеба, пепси, пряники. Он велел мне за него расписаться у Наташи за Зюганова. Расстались на троллейбусной остановке.

Я пошла в 40-е почтовое отделение – расписалась у Наташи за себя и за Гену в подписном листе за Зюганова и вернулась домой. Занималась домашними делами – стиркой, починкой. Всё ждала звонка Гены с Таганки из мастерской, но он долго не звонил. А когда позвонил, заявляет: «Сколько можно по телефону болтать? Полтора часа дозвониться не мог – занято было». (Оказалось, что шутит, что по рассеянности набирал номер своего же телефона на Таганке, пока не опомнился.)

31 января. Среда

Утром мне домой позвонил Гена с Таганки, рассказал, что у Славы Ананьева отобрали в Подмосковье комнату, вещи его снесли в подвал, а сам он остался со своими рукописями-стихами на улице. Всё это Слава сообщил Гене по телефону и попросил адрес мастерской на Таганке.

Я из-за разных волнений, ситуаций снова отказалась от голодания. Из дома на Ленинградском поехала сначала в «Инкомбанк» за деньгами, заходила в магазин «Диета» и в мастерской на Таганке появилась около трёх часов дня. Гена уже наработался – притащил тяжёлые металлические решётки к дальнему забору, где большое дерево, хочет и их добавить, «нарастить» на забор для большей надёжности, чтобы мальчишки-хулиганы не лазили в наш двор.

Увидев меня, сразу заныл, что у него «давно сосёт», что все голодные. Конечно, везде опять беспорядок (два дня меня не было), грязное Васькино блюдце стоит почему-то на обеденном столе… Убирала, мыла, кормила. За обедом разговор о Набокове (я читаю его перед сном). Он считал Репина бездарным, а Бакста – талантливым. Откуда такая эстетика? Гена: «Это студенческие оценки. Репин великий. Он создавал большие произведения, сумел наладить свой быт… Объективно бездарен тот, кто ничего не может создать…»

Потом мы – во двор. Поднимали и ставили на забор две большие тяжёлые решётки. Я смеялась: «Когда мы женились, мы не договаривались, что я буду таскать тяжёлые решётки, ты говорил, что ты художник и я тебе должна в этом помогать». Гена: «Ни фига! Мы договаривались, что ты будешь помогать мне во всём, а художник я и без тебя…»

Но… такая отрада кругом: сад в белом снегу, голубое небо, Марта прыгает, играет. К нам, к забору (со стороны «Канта») подошли ребята, студенты из академии Глазунова, глину мы им недавно как-то давали. Попросили разрешения оставить рулон кабеля в нашем саду до вечера (видно, где-то стырили). Гена разрешил. Решётки мы поставили, Гена стал их укреплять, а меня отпустил греться и готовить ужин. Потом, через час, приходит и рассказывает, что с большим трудом затаскивал на забор ещё одно тяжёлое ограждение. Потому что… совсем забыл, что я в доме и могла бы помочь. А когда вспомнил, то ограждение показалось сразу ужасно тяжёлым, но оно уже было поднято, стал его проволокой приматывать.

Потом мы снова пошли во двор. Гена ломом отдирал от других принесённых решёток тяжёлые основания, подняли наверх ещё три оградки. Я опять замёрзла, ушла греться. Чистила картошку, варила кисель. Вернулся Гена. Говорит: «Надоело трудиться, просто стоял с Мартой в саду, любовался природой, как в детстве». Потом они с Мартой чистили тротуар, привёл её в дом. Васька уже меньше на неё шипит. Ели жареную картошку. Гена смотрел по телевизору «Гибель „Титаника“».

Я наконец стала разбирать ёлку, завтра уже 1 февраля. Снимала, раскладывала по коробкам игрушки. Гена помог их убрать на полати в прихожей. Ёлки отнесли в зал. Гена лёг спать в полночь.

Я всё как-то волновалась – что покупать, как Гену собирать в дорогу в Красноярск. Откуда лучше ехать на вокзал (чтобы что-то не забыть) – из дома с Ленинградского или отсюда, из мастерской. Живём как-то нелепо на два дома…

1 февраля. Четверг

Встали уже в 1-м часу дня. Гена вскоре позвонил в президентскую комиссию, ему велели звонить в Министерство культуры, туда новости, мол, быстрее поступают. Дозвонился. И вдруг – неописуемый восторг! Ещё 29 января подписан указ о наградах! (Это когда мы как раз ставили дома смеситель.) Какая радость! Даже Васька почувствовал – стал бегать и прыгать, как когда-то дома на Ленинградском. (Здесь, на Таганке, он каким-то серьёзным стал, никак не привыкнет.) Гена разволновался, возбудился. Стал звонить, звать гостей, отметить надо это дело – звание заслуженного художника России! Дозвонился Шульпину (вечером придёт). Звонил Чусовитиным (нет), Коле Круглову (нет), Лере Овчуховой – она говорит: «Обычно звания дают прохиндеям и тем, кто у кормушки, но тебе дали заслуженно, поздравляю». Ещё Гена звонил Максину (нет), Тане Клячко (нет), ещё кому-то… Хочет собраться в Чечню, мол, надо поехать, сделать там тоже хорошую серию. Узнал ещё по телефону, что указы о званиях печатают газеты «Культура», «Российские вести» и «Собрание законодательства Российской Федерации».

Завтракали наконец. У Марты в палисаднике как блокпост. Стоит неподвижно за сугробом, нос в снегу, смотрит на окно кухни. Как увидит сквозь стёкла Ваську на подоконнике – сразу: гав-гав… А он тут уже ей отвечает, рычит: гу-у-у, гу-у-у… (Смешные, замечательные.)

После завтрака Гена собрался ехать в Охрану памятников. На радостях никак не могли найти его шапку (на пол завалилась). Уехал уже около 4-х. Я дозвонилась Бочаровым (Коля, может быть, придёт вечером), дозвонилась Вале Чусовитиной (их с Петей тоже позвала).

Ушла в магазины. Потратилась прилично. А когда вернулась, Гена уже чистил тротуар, а в доме был Шульпин – пришёл поздравлять. Гена мне рассказал, что в Охране памятников калька была уже готова, денег с него не взяли, что он отнёс кальку в Москомзем. Там посчитали общую площадь нашего участка – 500 кв. метров (Гена удивился, что так много). Посчитали, что налог платить нам около 130 000 рублей в год (а мы-то боялись миллионов…).

Я скорей на кухню, готовить застолье. Постоянно кто-то звонил по телефону, я и отвечала, и сама тоже звонила, приглашала, но четверг, рабочий день, все заняты. Звонил и Гена знакомым, друзьям. Кто-то хотел прийти сегодня, кто-то обещал завтра…

В 9-м часу вечера приехал Петя Чусовитин. Сели вчетвером за стол, выпили немножко коньяку, пепси. На столе лежали мандарины, жареный арахис, пряники, конфеты, крекеры, халва. Пили чай, кофе. Петя, конечно, разглагольствовал о том, что абсолютно равнодушен к наградам («в отличие от Доброва»), что звания не отражают степень таланта, а лишь генерируют спесь… Конечно, начались споры. Вскоре пришёл Слава Коротихин с игристым вином, ещё выпили. Слава, как всегда, фотографировал. Немного пели, но в основном – разговоры о политике, о переизбрании руководства Союза художников и т. д. Оживлённая, бестолковая, но и бесконфликтная беседа. Гена больше молчал, а если что и говорил, то, как всегда, невпопад. Гости ушли уже в первом часу ночи.

Гена их чуть проводил и вернулся. Стал звать меня за рельсами на Большую Коммунистическую. Пришлось идти. Ходили три раза, привезли три тяжёлых куска рельса, даже тележка покривилась. Затащили их во двор. В дом вернулись уже в 2. Уснули уже в 6-м.

2 февраля. Пятница

Спали мало, проснулись в 9. Гена досадовал, что вчера чистил-чистил тротуар, а ночью уборочные машины опять снег подгребли к нашему дому. Пришлось снова чистить. Позавтракал и уже в 10 поехал на Большую Садовую в редакцию «Российских вестей». Но указ о званиях там ещё не печатали, велели звонить через неделю. Он поехал домой на Ленинградский. Рядом с домом у театра «Ромэн» (где Гена работал пожарником больше 20 лет назад) он встретил знакомого цыганского актёра-гитариста Гучина. Теперь Гучин стал бутафором, рисует портреты цыган в костюмах XVIII–XIX веков (срисовывает с Боровиковского) и… спивается. Спрашивает Гену: «А ты не квасишь?» Повёл Гену в свою мастерскую в цыганском театре – большая, светлая, но жутко грязная комната. Рассказал, что умер Рощинский, поляк (его все звали Францевич), который много лет делал обувь актёрам. Долго говорил Гене про свои галлюцинации: «Хотел в ванной помыться, а там в углу 2-метровая женщина в телогрейке снимает платок. Я постучал соседям, мол, это ваша гостья? Они пошли в ванную – никого… А то в коридоре девушка голая в прозрачной одежде начала раздеваться – я испугался, убежал, сел в троллейбус и катался с 11 утра до 12 ночи…»

Потом Гена зашёл домой, позвонил мне и поехал обратно на Таганку.

Вернулся он в мастерскую около трёх. Я варила картошку, жарила рыбу. Вскоре пришла Вера Николаевна, принесла, подарила пять пачек чаю (дефицит). Обедали втроём. Гена устал, прилёг. Вера Николаевна села с ним рядом, что-то ему говорила, говорила, пока Гена не задремал. Тогда мы с ней собрались и вместе пошли на метро. По дороге Вера Николаевна признавалась: «Меня манит в ваш дом, к этим стенам, в эти комнаты, они напоминают мне помещичью усадьбу…»

Я поехала к Фатиным, чтобы записать на диктофон послание тёти Нюры для Михаила Фёдоровича (она родная сестра его матери, опекала его, сироту, с детства). Там меня уже ждали – и Галя (двоюродная сестра Михаила Фёдоровича), и её дочь Олечка, и Саша (Олечкин сын). Олечка всех фотографировала, а тётя Нюра наговорила в диктофон послание. Всё это повезёт Гена в Красноярск отцу на 80-летие. Пили ещё чай. И, как всегда, они надавали мне полную тележку и вещей, и гостинцев (я им тоже привезла баночку своей тыквенной каши).

В мастерскую на Таганку вернулась уже в 8 вечера. Гене без меня звонили, хотели прийти и Бочаров, и Шульпин, и Ксения Белова, но он уже думает об отъезде, договорился о встречах с ними после возвращения из Красноярска. Опять мы дважды съездили на Большую Коммунистическую улицу за трубами. Ели тыквенную кашу, Гена её любит, очень хвалил. Смотрели четыре тоненькие книжки – брошюры о мудрецах, которые я сегодня купила (и себе, и Вере Николаевне) в соседнем книжном магазине «Ренессанс» по 400 рублей (Диоген, Эпиктет, Марк Аврелий, Паскаль).

Ночью во дворе долго лаяла Марта, не давала спать.

3 февраля. Суббота

Отсыпались. Звонила моя Тамара, поздравляла Гену со званием, обещала ему компенсировать часть затрат на поездку в Красноярск, когда он вернётся. Звонила Ксения Белова, хочет прийти, попрощаться, так как уезжает на три месяца в Лондон делать диплом (заканчивает Историко-архивный институт). Звонила Галя Фатина, что Олечка уже напечатала вчерашние фотографии и я могу приехать их забрать. В общем, суматоха какая-то уже с утра. За окном в палисаднике среди сугробов бегают Марта с Васькой. Васька прыгает на подоконник, Марта начинает яростно лаять на него, а Гена дразнит Марту косточкой – протягивает из форточки на кухне, но та боится подойти из-за сугробов…

В 3-м часу дня пришла Ксеня, принесла вино, кекс, дорогое печенье двух сортов. Сели за стол, выпили за звание Гены. Ксеня прекрасно выглядит, рассказывала о своих увлечениях «мистикой символов», книжки нужные разыскивает, покупает. Стала советовать Гене рисовать портреты новых русских, которых тоже «дьявол мучает, и они страдают». Гена: «Да у меня нет ни одного знакомого нового русского». Пока они разговаривали, я собирала в тележку разные вещи Гене в дорогу, чтобы отвезти их домой, на Ленинградский: мы решили всё-таки завтра ехать на вокзал из дома. Ксеня ушла около 4-х. Вскоре и я со своей тяжеленной тележкой двинулась на метро – поехала домой на Ленинградский.

Дома стирала, заряжала диктофон, бегала в магазин за пепси-колой (Гена просил в дорогу 3 бутылки на 3 дня), звонила Варе Пироговой, она искренне порадовалась за Гену, за звание, хотя и сама художница. Потом я поехала к Фатиным за фотографиями, они опять мне дали и чаю, и печенья, и лекарство «от живота» Гене в дорогу, и какую-то клеёнку…

В мастерскую на Таганку вернулась уже около 9 вечера. Как всегда, насилу достучалась – и в окно, и в дверь колотила… Гена услышал наконец, открыл, пришлось делать выговор. Готовила ужин, сели кушать – и идёт Шульпин. Новое стихотворение Гене написал с эпиграфом: «Поскольку ты в заслуженной броне, удары выдержишь вполне». И дальше как обычно у него – высокая искусственная рифмованная смесь «Эдема – Вифлеема…», «чувств не пряча – стена плача…».

Поужинали втроём. Я возилась на кухне, они в комнате смотрели ТВ, разговаривали. Шульпин ушёл уже в 1-м часу. Гена кормил Марту. Звонила ему Рая-инвалидка – хочет отказаться от завещания своей квартиры какому-то фонду, боится, что её убьют.

Днём без меня Гена перетащил тяжеленную арку к дальнему забору, хочет её завтра там укрепить, вставить стёкла в рамы, чтобы Марта со двора не могла пробраться в палисадник.

4 февраля. Воскресенье

Я встала в 11 утра, а Гена из-за ночной бессонницы спал почти до часу дня. Так что я успела и в булочную за хлебом сходить, и дела на кухне переделать. А за окном кухни за сугробами привычная уже мордочка Марты застыла в ожидании. Выпустила Ваську в палисадник (попросился) – и опять повторился вчерашний цирк: Марта на Ваську лает, но подойти к окошку, к подоконнику, где сидит Васька, из-за сугроба боится.

После завтрака Гена хотел было взяться за вчерашнюю арку – загородить проход Марты в палисадник. Но я была против: надо скорее домой на Ленинградский – собираться, мыться, а вечером уже на вокзал. Из мастерской ушли в 2 часа дня.

Домой приехали в 3. Гена мылся, снова прилёг. Я уже не просила его дарить мне сегодня, 4-го числа, очередной традиционный рисунок: он обещал подарить потом, после Красноярска. Я крутилась на кухне: делала плов, картошку, сосиски, яйца, жарила арахис. Гена просил уложить ему пищу в 3 пакета на 3 дня. Всё это – в тележку. Туда же и подарки: большая коробка виски для Михаила Фёдоровича (которую Ксеня Белова дарила Гене ещё на день рождения), сумочка для Тамары Яковлевны, шоколадки… Гена решил ехать не в сапогах, а в тяжёлых китайских ботах-валенках (боится замёрзнуть). Ещё просил меня написать подробную инструкцию работы с диктофоном, чтобы ему не запутаться. Ещё я исправляла (добавляла) в своей статье о Михаиле Фёдоровиче звание «заслуженный художник» перед именем его сына (Гены). В общем, суетились до последней минуты. Уехали в 7.45 вечера на Ярославский вокзал.

И вот уже поезд № 92 «Лена», находим 11-й плацкартный вагон, своё нижнее место в 1-м купе. Хотим уложить тележку и рюкзак, поднимаем полку, а там весь ящик забит «кирпичиками» топлива для титана с водой. Наверх класть вещи Гена боится («могут украсть») – так всё под столом пока и оставил. Прощались. Простились. Поезд тронулся – двинулся в далёкий Красноярск.

В мастерскую на Таганку я вернулась в 10-м вечера. Кормила Марту, кормила Ваську. («Садись, Вась, напротив, мы ведь теперь вдвоём в доме остались».) Чистила от снега тротуар, разговаривала с дежурной «Канта» Ниной Ивановной, Марта носилась кругами по переулку…

Спать легла около часа ночи. Опять читала «Другие берега» Набокова, восхищалась его умением запечатлеть и события, и обстановку, и чувства свои, и мысли – уметь отразить всё вокруг. Его воспоминания о рождении сына, его радостное чувство перемен и обновления как-то перекликаются и с нашим неожиданным восторгом от получения мастерской на Таганке, с новыми, незнакомыми раньше «берегами»…

5 февраля. Понедельник

Из-за бессонницы встала поздно. Да и куда теперь спешить?.. Вчера Гену проводила в Красноярск на 80-летие отца. Марта уже в палисаднике, перед окном кухни, за сугробом, ожидает завтрака. На градуснике 8 градусов мороза. Звонила мне Валя Чусовитина – она вчера была на Столешниковом переулке и на месте нашей бывшей мастерской увидела… большой котлован, аж комок в горле почувствовала.

Села пить чай – стук в дверь. Открыла – Николай Дмитриевич, завхоз «Канта»: «Вы знаете, что засорилась канализация? У нас вода уже не уходит, а у нас с вами общий колодец. Сейчас слесарей вызвал, надо пробивать, колодец весь забит асбестом». Я объяснила, что Гена в отъезде, ничем помочь не могу, да и асбест этот ещё никифоровский, прежнего хозяина, Гена с асбестом не работает… Но он своё: «Асбест не говорит, чей он… Я Геннадию Михайловичу ещё выскажу…»

Я заполняла книжки по квартплате, звонила в Мосэнерго – сообщала показания счётчика в мастерской. Потом ездила на трамвае к метро «Пролетарская», купила у молдаван яблок по 4 000 руб. (оказались подмороженные). Обратно часть пути шла пешком, потом ехала на трамвае. Вернулась уже в 7-м часу вечера. Кормила Марту, кормила Ваську. Долго разговаривала с Верой Николаевной по телефону, она просила в соседнем книжном магазине «Ренессанс» купить ей ещё три брошюры Эпиктета и одну брошюру «Паскаль». А я её просила дать мне на время пенсионное удостоверение её психически больной дочери Ирины, чтобы я могла бесплатно пользоваться московским транспортом (Ира всё равно не выходит из дома). Вера Николаевна мне рассказывала о своих знакомых в молодости, золотой молодёжи, детях академиков и артистов – об их страшных судьбах. «Сноха Пырьева и Ладыниной, красавица, спилась, убили в лагере. Спилась в лагере и дочка от первого брака исследователя Дальнего Востока Арсеньева. Дочка её знакомой на ул. Вавилова сошла с ума, когда её бросил дружок, секретарь комсомола, с которым она уже жила. Потом, вот, моя Ирка…» (Вера Николаевна тоже жила когда-то на улице Вавилова с мужем-академиком.)

Потом я долго занималась своими записями. А когда легла спать и погасила свет, услышала вдруг сильные удары своего сердца эхом от доски, на которой теперь сплю (чтобы не потерять остатки стройности).

6 февраля. Вторник

Утром не спалось: заботы. Встала около 9 часов. Кормила Ваську, Марту. Сама решила сегодня наконец поголодать. Собралась домой, на Ленинградский. По дороге в метро зашла было в булочную за дешёвыми крекерами (1 810 руб.), а продавщица мне: «Извините, это ошибка, они стоят уже больше 3 000 рублей». На метро доехала до «Белорусской», обычно там на мосту покупала творог подешевле. Но сегодня торговок не было: видимо, разогнали.

Домой на Ленинградский пришла около 11 – и скорей за дело. Замочила бельё Гены, мыла посуду ещё вчерашнюю, что-то чинила, подключала в спальне старый телефон с тормозящим диском (прежний, исправный, увезла в прошлый раз в мастерскую). Для проверки аппарата звонила Вере Николаевне. Мне звонила Тамара Скрябина (художница лаковой миниатюры), хотела денег занять у Гены (?). Потом я стирала, гладила, мылась и т. д. Торопилась обратно в мастерскую.

Вернулась на Таганку в 6.30 вечера. Очень собой довольна, что бодрая (хоть и голодаю), что успела в соседнем книжном магазинчике купить книжки для Веры Николаевны. Ваське дала ужин добрейшая Ольга Ивановна, дежурная вахтёрша из «Канта». Марта получила косточку от меня. Повесила я на кухне на окно новые светлые занавески. Над дверным проёмом кухни прибила портьеры. Позже чистила тротуар у дома, Марта бегала по улице. Но потом (видимо, от голодания и недосыпа) у меня начался озноб. И в 11 уже легла с грелкой. Начала было читать «Защиту Лужина», но эта писательская повторяемость в мелочах (хоть и интересная вроде в подробностях) как-то отталкивает…

Марта лаяла, бегала по веранде.

7 февраля. Среда

Отоспалась (после голодания). Задалась целью – следующий раз голодать 5 дней, проверить волю свою и дух. В комнате холодина. Встала около 10 утра. Разговелась, кормила Марту и Ваську. Любуюсь уютной кухней с новыми шторками, но, главное, с 3-го этажа «Канта» теперь нельзя подсмотреть в окно нашей кухни. Состояние после голодания отличное!

Решила сходить в ближайшую к нам библиотеку Ключевского – на углу Товарищеского и Факельного переулков. Пошла. Переписала там телефон редакции журнала «Собрание законодательства РФ», смотрела свежую газету «Культура». Указа о награждении в газете не нашла, но попался указ о денежной прибавке (10 минимальных окладов) некоторым известным актёрам, в том числе Людмиле Шагаловой (поклоннице Гены). Смотрела ещё газету «Российские вести» – там попалось сообщение о выходе книжки канадца Макса Ройза «Полярник» об Артуре Чилингарове (Чилингаров открывал выставку Гены в Госдуме в прошлом году). Я записалась в абонемент, пошла шарить по полкам, хотела взять почитать Нину Берберову. На букву «Б» её книг не нашла, но попалась проза Андрея Белого («Петербург», «Котик Летаев», «Москва под ударом»). И ещё с той же полки взяла роман Лилии Беляевой «Если хотите посмеяться…» (активистка, приглашала нас когда-то на свои вечера в ЦДЛ). Библиотека уютная, сотрудники приятные и… безбрежный океан литературы.

Вернулась домой. Сразу позвонила Шагаловой, сказала ей об указе в газете о повышении выплат, но ей уже звонили об этом из Министерства культуры. Она очень обрадовалась присвоению Гене звания. Говорила, что никак не могла дозвониться до нас на Столешников – не знала, что мы переехали на Таганку. Долго с ней разговаривали, она плохо видит, но обещала посетить нас на Таганке, когда будет теплее.

Марта за окошком на своём посту за сугробом, когда видит меня в окне, начинает лаять. Смотрела книжку Беляевой – она пытается описать «мир простого человека», но получается как-то искусственно, плоско, бесцельно… Мне позвонила Вера Николаевна, что получила дубликат пенсионного удостоверения Ирины, хочет мне передать. Договорились встретиться у метро «Марксистская», когда она полежит и соберётся. Ещё звонила моя Тамара Маракова, рассказала, как на Рождество повесился их офисный сотрудник из Югославии Джокко, видимо, от ностальгии. Я как-то сразу поняла, что такое война в Югославии.

Наконец позвонила Вера Николаевна – уже выходит из дома. Пошла и я к метро «Марксистская». Встретились, она дала мне пенсионное удостоверение Ирины для бесплатного проезда в транспорте. Опять подарила мне 5 пачек дешёвого чая по 900 руб. и отдала деньги за брошюры – три «Эпиктет» и одну «Паскаль» (каждая по 400 руб.). Я ей подарила красивую открытку. На обратном пути я проехала на троллейбусе одну остановку, зашла в магазины на Таганке, оплатила счета в сберкассе и вернулась в мастерскую около 6 вечера. Слышала, что ночью будет мороз минус 30 градусов, что же делать с Мартой?..

Варила я свёклу, делала постный плов (чтобы рис не пропал), готовила кислые щи (чтобы капуста не пропала). Подумала, что больше никуда не пойду, пока не позвонит Гена… И он звонит в 06:30 вечера из Красноярска! Только и сказал, что «добрался» и «тут все тебя целуют». Я всё топталась на кухне, быстро неслось время. Звонил Шульпин, подтвердил, что ночью будет 25 градусов мороза. Марту кормила уже в полночь, потом занималась своим дневником, записями. Легла в 3. Опять читала роман Беляевой – ощущение такое же, как и от её рассказов: деланость и приземлённость. (Петя Чусовитин как-то сказал: «Женский ум – это хлябь такая…») Подумала, что и мой ум держится лишь на личности Гены, а сама я лишь его часть…

Ещё сегодня по телефону сказала Вере Николаевне, что на месте нашей бывшей мастерской на Столешниковом уже вырыли большой котлован, что у Вали Чусовитиной, которая это увидела, навернулись слёзы. Вера Николаевна мне: «Я бы не стала плакать, у вас теперь мастерская на Таганке лучше, чем была на Столешниковом». Я ей: «Да дело не в том, что лучше… Просто на себе чувствуешь этот вечный закон – „было… и нету“».

8 февраля. Четверг

Спала крепко (из-за холода). Встала уже в первом часу дня – и скорее во двор к Марте – жива, здорова! Кормила её, кормила Ваську. Сама – чай, газеты. На столе – яблоки (хоть и подмороженные), масло, сыр, мёд. Рядом Васька. За окном среди снегов – Марта. В общем, утро аристократки (или помещицы).

Опять пошла в библиотеку смотреть свежую газету «Российские вести». Как я довольна, что открыла эту библиотеку (с загадочной дверью внутри «Интеллектуальный фонд»). В газете разные документы есть, но указа о награждении Доброва опять нет.

Вернулась в мастерскую. Дала Марте кость. Как же она рада! Сколько умиления, смеха вызывает! С грелкой в ногах около 4-х села работать с запущенными записями, заново переживала стрессовые дни перед недавним сломом мастерской на Столешниковом. Звонила я Тамаре, чтобы она подстраховала меня при 5-дневном голодании (в 80-х мы с ней на пару этим занимались). Гена позвонил уже около 7 вечера, взял обратный билет на 13 февраля – поезд 89, вагон 9. Статью мою о Михаиле Фёдоровиче обещали напечатать в «Красноярской газете» через неделю – 14 февраля. В редакции запросили ещё пару рисунков для статьи, и Гене пришлось просить их у Михаила Фёдоровича – нарушить «тайну» (мы же хотели сделать ему «неожиданный подарок»). Потом Гена рассказал, как вчера, накануне юбилея, шумно и торжественно в Художественном институте отметили 80-летие Михаила Фёдоровича, где он заведует кафедрой графики. Был обильный банкет, речи, цветы, делегации. А вахтёр внизу отвечал кому-то по телефону: «Извините, у нас большое торжество…»

Вечером ещё я звонила в мастерскую Чусовитиным, Валя подошла, сказала, что празднуют день рождения Пети, я просила поздравить от меня. Звонила я Оле Баженовой, они с Таней отлично съездили в Швецию, Таня уже дома в Питере и опять кашляет: живёт в старом доме, плохо топят. Звонила я ещё Вале Поповой – с ней, как обычно, говорили долго и обо всём (как мы ставили дома смеситель, как в Красноярске чествуют М. Ф., что выгодно покупать на оптовых рынках и проч.). Мне звонила Лена Рогожина (работали вместе в вычислительном центре). Звала в гости, чтобы дать растительного масла (я ей раньше продала свой запас – 4-литровую запаянную канистру этого масла). И ещё хочет дать какие-то списанные конфеты – Лёша, муж её, с работы принёс…

После ужина я опять до трёх ночи заполняла свои записные книжки. В Товарищеском переулке долго гудели-тарахтели машины, снег убирали…

9 февраля. Пятница

В доме прохладно, не хотелось вставать. Встала после 11, мысленно готовилась уже завтра начать 5-дневное голодание. Кормила Марту. Мороз минус 14 градусов, иней-снег на ветках, на всём остальном – плотная снежная вата под 30 см. Ясный день, как-то празднично…

Чай пила. И уже в 1-м часу села за свои записки (боюсь не успеть завершить намеченное до приезда Гены). Записывала, старалась, в перерыве немножко играла на пианино. Звонил Коля Круглов, рад званию Гены. Но реакция у всех одна – «надо отметить». Смешила Марта за окном кухни: то её мордочка появлялась с комочками снега на усах, то исчезала и вскоре появлялась снова – уже вся мордаха в снегу. Опять убегала. Потом начинала лаять – то на забор (попусту), то на меня в окошке, а вскоре лаяла уже с другой стороны дома. Мне звонила Нинка. Я звонила Вере Николаевне – она лежит, сердце пошаливает. Потом – плотный обед (перед завтрашней голодовкой). Фильтровала воду, варила Марте кашу. К 6 вечера уже как-то внезапно потемнело. Смотрела очередную серию «Дикого поля» Невзорова. Около 8 – снова «за уроки». Но тут позвонила Тамара, что заедет по дороге из офиса. Пришлось протирать полы на кухне и в прихожей (а то неудобно перед чистюлей Тамарой).

Тамара пришла с пирожными и шоколадным кремом (вкуснотища!). Пили чай на кухне. Ходили в сад, она попросила запустить Марту в дом погреться. И тут начался цирк! Пришёл Васька, зашипел, лапа наготове – Марта давай гавкать, потом стала хвост свой ловить… Мы хохочем. (Тамара всегда любила зверьё.) Так время быстро и прошло.

Пошли мы с Мартой Тамару провожать. По дороге какая-то бездомная собака стала Марте угрожать, и Тамара взяла Марту на руки, смеётся: «Течка у нас!» Умиляет её доброта к животным, я далеко не такая… Проводили Тамару до Факельного, вернулись обратно.

Пришла я в дом – неприятность: Васьки нет (а попросился гулять – выпрыгнул в форточку, когда мы уходили). Я звала его несколько раз у входной двери. Мурка («кантовская») явилась с дальнего двора, у неё другие коты-поклонники (я уже стала бояться, не разодрали ли они нашего Ваську). Наконец Васька объявился, замяукал у внутренней входной двери. Все дома – гора с плеч.

Опять взялась за свои записи – неделю заполнила, план выполнила. Холодно, хотя масляный радиатор включён круглосуточно. На градуснике за окном минус 16. Грела грелку для ног. Легла в 2.30. Читала «Петербург» Андрея Белого.

10 февраля. Суббота

Встала в начале 12-го. Первый день пятидневного голодания (дай-то Господи). Кормила Ваську. Кормила Марту во дворе – солнце ослепляет! Две больших вороны на сухих ветках громко каркают – уже чувствуют весну. Собралась к Лене Рогожиной за подсолнечным маслом (далеко, аж на Ленинский проспект), звонила ей. Вышла в 1-м часу – Ольга Ивановна (вахтёрша «Канта») сетовала, что пропала Мурка, не ночевала сегодня…

По дороге я зашла в библиотеку, смотрела свежую «Культуру», указа о награде опять нет. Зашла в соседний канцелярский магазин за стержнями к ручке, а туда как раз пришёл какой-то местный мужик и возбуждённо к продавщице: «Слышали? Книжный обокрали, „Ренессанс“…» (А этот магазин с нами рядом, за нашим забором, я ночью ещё видела – у них свет горел.)

В общем, на метро, на троллейбусе добралась до Рогожиной. Тёплая встреча (много лет работали в вычислительном центре в одной смене – на БЭСМ-6). В квартире у них стерильная чистота и порядок. Она мне сразу неожиданно дала мерить своё коричневое демисезонное пальто – модное, свободное, мой стиль (подарила). Дала мне три маленьких «просроченных» коробки шоколадных импортных конфет, полтора литра подсолнечного масла в канистре, старые сардельки моим зверям… Поговорили о голодании, о похудении. Потом вернулся её Лёша, дочки пришли – и я распрощалась. По дороге думала о них: чисто, тепло, сытно, никакого искусства, никаких «отклонений от нормы».

Поехала домой на Ленинградский. У метро уже продают мимозы – и у «Октябрьской», и у «Белорусской» под мостом. Одна торговка-южанка прогоняла другую, русскую, тоже с мимозами, чтобы не мешала, а та беззлобно: «Ты мной не командуй!» А в троллейбусе ехала оригинальная парочка глухонемых: он с седой шевелюрой, представительный (как отец Мень), а она молоденькая якутка, оба всю дорогу эмоционально безостановочно жестикулировали.

Дома на Ленинградском была уже около 4-х. Выносила мусор, поливала цветы. Забрала нужное (для Таганки) в тележку, что-то, как обычно, разбирала-убирала. Слабости от голодания не было. Поехала в мастерскую на Таганку.

Около 7 была уже на месте. Мурка соседская нашлась. В мастерской холод. Звонила художнику Козловскому, учился с Геной ещё в художественной школе, теперь работает в журнале «Together – вместе». Он готовит материал о художественной школе и о Гене, сказал, что напечатают в мае – июне. Звонила я ещё Вере Николаевне, она хочет 18 февраля, в свой день рождения, прийти к нам в гости. Звонила Тамаре, упрекнула её: «Что ж ты не страхуешь моё голодание?» Потом занималась своими записками, зевала, мёрзла, но головной боли не было. Приводила в дом, кормила Марту (жалко её, мороз). Опять писала. Вдруг – грохот в холодном тамбуре, вышла – а там деревянные рамы повалились: неустойчиво стояли. (Ругнула Гену в сердцах, всё у него кое-как.) Легла в 2 часа ночи. Первый день голодания одолела благополучно…

11 февраля. Воскресенье

Выспалась. Сегодня голодаю 2-й день – настроение нормальное. Встала в 11. Чистили (с Мартой) тротуар от снега у фасада дома, пока не появился чёрный пёс и не стал приставать к Марте. Она испугалась, я её загнала в холодное парадное. Пёс вроде убежал. Я её выпустила – он опять объявился, уже со стороны книжного магазина. Марта его увидела, хотела сама к нему побежать, но я тогда загнала её во двор. Пёс ещё посидел на углу у забора, потом увидел у Суриковского института других бродячих собак и побежал к ним.

Погода чудная, солнечная, уже щебечут по-весеннему птички. Я решила сделать обмер всей нашей усадьбы – Гена велел перед отъездом в Красноярск (всё возмущался, откуда здесь 5 соток, за которые требуют налог). Сначала обмеряла фасад с забором. Домой зашла, грелась, рисовала план, ждала, когда с дальнего двора уйдут голубятники.

Потом мерила со стороны «Канта». Потом замеряла пристройку внутри. Опять озябли руки, пошла греть.

И вдруг идут Смирновы – Алла с Анечкой. Принесли торт, сало, лимон, два апельсина. Оказывается, они звонили с телефона-автомата без монеты, я снимала трубку, и шёл «отбой» – знак того, что я дома. Я очень обрадовалась, но голодания не прервала, просто сидела с ними за столом во время трапезы. Им нравится наш дом. Ходили во двор, Марта дурачилась, смешила. Потом я читала им свои очерки – про Нинку и про тётю Феню. Обсуждали их новости: Анечка музыкой заниматься не стала, теперь её готовят в художественную школу – там усердия и усидчивости (как в музыке), возможно, и не понадобится, если будут учить по-современному. Ещё Алла долго рассказывала про Колю Круглова, про развал театра в Лобне, где они работают, и т. д. Были они у меня долго, ушли уже в 8-м часу вечера.

Я села дорисовывать план нашей усадьбы. Самочувствие нормальное, только очень мёрзла, даже с грелкой. Нарисовала весь план дома, сада, палисадника и проч. Подсчитала, получилось, что общая площадь нашего «поместья» 570 кв. метров, а площадь дома – около 200. Потом занималась своими записями, пока не заболела спина. Вспомнила, что и раньше болела спина при голодании. Легла спать в 2 ночи с грелкой и в нескольких одеждах, даже с косынкой на голове. Неплохо отголодала второй день…

12 февраля. Понедельник

Утром вдруг впервые после начала голодания стало как-то жарко и душно. После недолгой бессонницы поспала ещё, проснулась, лежала в полумраке комнаты и думала о своих записках. Зачем они? О чём они? – О прожитых днях, о прошлом… Говорят же, что прошлое – это всё, настоящего нет…

Наконец в 12 не торопясь встала. Лёгкое головокружение, лёгкая слабость, лёгкая заторможенность в мыслях… Голодаю 3-й день. Марта уже лает-воет перед окном – проголодалась. Приводила её, кормила. Васька тоже поел. Позвонила было тёте Нюре (родня Гены), но вдруг закашлялась, не смогла говорить (всё какие-то странные последствия голодания).

На градуснике минус 12, тусклое солнышко. Чтобы не раскисать дома, решила сегодня разыскать новый оптовый рынок у площади Ильича, о котором мне недавно сказали. Во 2-м часу дня направилась с тележкой пешком на пл. Ильича. По дороге спросила у встречной женщины про рынок, и она мне подробно рассказала, что ближайший оптовый рынок в Калитниках, за птичьим рынком, 4-я остановка по Таганской улице. Я пошла к перекрёстку на Таганскую улицу, села на троллейбус, доехала – и точно: палатки, машины, большая ярмарка, торгуют и оптом, и в розницу. Товар всё импортный, долгосрочный. Пришлось раскошелиться (банка гранул какао – 5 300 руб., чай малиновый – 5 200 руб., 3 пачки масла – 13 000 руб., 2 банки лосося – 11 000 руб., 3 банки зелёного горошка – 6 600 руб., шариковая ручка – 1 000 руб. и проч.). Быстро замёрзли и руки, и ноги (хотя и оделась тепло), но пришлось ещё заходить в магазины (за куриным фаршем, за перловкой для зверья, костей для Марты не было).

В мастерскую вернулась около 4 часов. У ворот «Канта» Николай Дмитриевич и вахтёрша Нина Ивановна обсуждали опять пропажу Мурки. Я постояла с ними, сказала, что перед отъездом Гена узнал о получении звания заслуженного художника. Николай Дмитриевич: «За это его надо поздравить, хотя звание ничего и не даёт, кроме престижа…»

Дома разбирала покупки, считала деньги. Около 5 села с грелкой за свои записки. Никак не могла согреться: мёрзли и руки, и ноги, и нос… В 6 смотрела новости по ТВ – умер писатель Олег Волков, одноклассник Набокова, ровесник века, написал «Погружение во тьму» о своих долгих годах в заключении. Звонила я Вере Николаевне, она жаловалась, что у неё болит грудь, и просила в случае чего передать её рукописи «одному человеку» (какому – скажет, когда приедет к нам).

Потом я приводила в дом, кормила Марту. Еле загнала домой Ваську – он всё сидел у двери вахтёрки «Канта», где ночует Мурка (но у Мурки появился чёрный кот, и она к Ваське так и не вышла). Меня опять бросало то в жар, то в холод. Легла спать в 1-м часу. С грелкой не расстаюсь. Есть не хочется, но душа как-то скучает по еде. Три дня уже не ем, только немножко пью воду.

13 февраля. Вторник

Утром с 5 до 8 чередование бессонницы, дрёмы, чтения, наблюдения – как комнатный мрак постепенно переходит в полумрак… Потом опять сон. Встала около 11. Вялость, слабость. Звонила на работу – в следующий понедельник обещают выдать деньги за сентябрь. Есть не хочется, чувствую только заторможенность и быстрое уставание (рука устала даже от чистки зубов). Хотела было сегодня никуда не ездить, не ходить, посидеть дома, но вышла на мороз (–14 градусов), покормила Марту – и сразу взбодрилась, почувствовала устойчивость самочувствия.

Около 12 поехала в «Инкомбанк» за деньгами – предстоит плата за свет в мастерской. Думалось по дороге: какая же это благодать – не нуждаться постоянно в деньгах – пошёл и снял деньги в банке. Как хорошо, что мы их уберегли (после покупки работ Гены Музеем на Поклонной горе 3 года назад). А иначе бы… нужда, апатия, стресс, уныние, угрюмость, постоянная озабоченность (особенно у меня).

В «Инкомбанке» накопительный процент всё снижается: был 80 %, с 15 февраля будет уже 75 %. Сняла деньги и на 45-м троллейбусе поехала обратно. Доехала до Рогожского рынка, удачно купила кости для Марты (по 6 000 руб. кг), купила яиц и проч. Вернулась в мастерскую около двух часов дня. Марте дала кость, Ваське – мяса, посмотрела газету «Московский комсомолец»…

В 3 опять отправилась шлёндать по магазинам. В хозяйственном магазине купила новый ковшик греть воду (а то старый, ржавый Гену раздражал). Вере Николаевне в подарок на день рождения взяла упаковку туалетного мыла – 3 куска. А в магазине на Большой Андроньевской запаслась шестью кг дешёвой перловки по 2 100 руб. В мастерскую вернулась уже в 5-м часу.

После небольшого отдыха решила начать разборку его кабинета, который забит весь до отказа всяким барахлом, Васька даже успел сделать там себе отхожее место. Меж двух окон на столах стояли пустые стеллажи – начала заполнять их книгами и папками. Появился подход к окнам. Потом разбирала середину комнаты – два других стола поставила вдоль стены и печки. В угол у двери воткнула ещё стеллаж, перекладывала никифоровский архив. Сколько же разных вещей… Не верилось, что осилю. Звонила мне Лена Рогожина – жива ли я (голодающая). А я всё возилась и возилась. Вытаскивала, таскала ящики и коробки в большой зал, абажур – в дальний туалет. Остановиться уже не могла. Марту кормила в 12-ом часу ночи. Подмела пол. Руки болят – кожа пересохла от грязи и пыли, трещины появились. Закончила! Уют! Васька там, в кабинете, в кресле улёгся спать. Я легла с грелкой около трёх. Отголодала этот день легко.

14 февраля. Среда

5-й (последний) день голодания. Просыпалась в 7, в 9, но вставать не хотелось – нежилась, дремала, довольная тем, что выдерживаю голодание. Встала в 11. Первым делом – в кабинет, чтобы насладиться порядком, вчера его разобрала. Какая славная получилась комната! Открыла занавески. Васька эту комнату сразу полюбил, спал там полночи.

После кормёжки зверей убирала в пристройку и на стеклянную веранду вчерашние пустые ящики, коробки. Удлинила и поставила розетку на телефонном проводе в столовой. Варила кашу Марте, сама она в палисаднике – стоит, смотрит, как всегда, на окно кухни. Ещё разбирала в спальне подход к окну. Потом полезла в буфет в столовой – моль оттуда почему-то вылетает. И обнаружила там в трёх больших выдвижных ящиках ещё книги, газеты, папки… Но разбирать уже не стала. Время 5.30 вечера. Сидели с Васькой в кабинете, наслаждались порядком, тишиной и сумерками. Самочувствие ровное, спокойное – ни слабости, ни головной боли, только сохнет во рту. Звонила я Наташе Ивановой на работу, она дала мне подробную инструкцию, как выходить из 5-дневного голодания (она специалист-практик): первые два дня можно кушать лишь фрукты и овощи, животную пищу (творог, сметану) – только на 3-й день.

Позже вечером занялась своими записями, но… уснула сидя. Снова писала. Загоняла домой с дальнего двора Ваську: «Вася! Вася! Скорей домой, малыш!» И вот он несётся уже на всех парах с конца двора по белому мягкому снегу – по инерции мимо меня и дверей… Милое пушистое создание.

Мысли все мои – о завтрашнем разговении, написала себе меню на 3 дня. Ещё работала со своими записками – план выполняла, догоняла время (с разных случайных бумажек всё переписывала в записную книжку). Душа успокоилась. Приводила в дом Марту, кормила. Чистила тротуар – хорошо гулялось на морозе с Мартой и Васькой. Но Марта отбилась от рук: зовёшь, зовёшь её – бежит и не сразу, и не торопясь…

Вернулась в дом в 1-м часу ночи с намерением наконец отдохнуть, но… новая идея – разобрать всё-таки эти три ящика буфета, чтобы разложить там чистое бельё. Пришлось в кабинете сооружать из ящиков ещё стеллаж, перенесла туда из буфета газеты, книги, папки – разложила, расставила. Нашлось и большое фото Гены, которое всегда висело на стене на Столешниковом, нашлись и этюды к картине, которые Гена никак не мог найти… Легла спать уже в 4-м часу ночи.

15 февраля. Четверг

Спала всего 5 часов: волновали заботы, много дел, завтра из Красноярска возвращается Гена. Встала в 10-м – никакой слабости! Отголодала 5 дней! Разобранный кабинет – наслаждение, совсем новая комната! Открыла шторы – по улице торопятся люди, запорошенные снегом, тротуар наш опять в снегу. Разговелась – съела два яблока. Кормила Ваську, кормила Марту во дворе: она сначала, приветствуя, напрыгается вокруг меня, а потом только ест.

Ушла из мастерской в 11. Сначала зашла в библиотеку Ключевского. Смотрела газету «Российские вести», указа о присуждении звания художнику Доброву опять не нашла. Нечаянно подслушала разговор двух библиотекарш между собой – о вандализме отца Абрамова в храме Святого Мартина-исповедника (рядом, на соседней улице). Якобы он пробил ночью стену в храме – в Книжную палату – и засыпал грязью редкие книги. Это чтобы Книжная палата скорее выехала – освободила храм (я потом об этом прочла в «Московском комсомольце»).

Поехала домой на Ленинградский. Там у Белорусского метро, на мосту, удачно купила творог. Торговок мало, их гоняют, ничего там теперь не купишь, как раньше. Обошла магазины на Башиловке, хорошо потратилась («Китикет» Ваське, пельмени, замороженный суп, очищенные грецкие орехи и проч.)

Домой на Ленинградском пришла во 2-м часу дня. Вскоре звонила соседка Люся Богачек сверху – нет ли у меня хлеба (потом приходила, я дала хлеб из холодильника). Позвонили из отдела кадров Союза художников России, сказали, что председатель СХ Валентин Михайлович Сидоров оставил для Геннадия поздравление с получением звания заслуженного художника, дали телефон, чтобы это поздравление забрать. Потом я с удовольствием пришивала бахрому к маленьким занавескам для кабинета (соскучилась по швейной машинке). Чинила носки. Продолжила разговляться яблоком, орехами, грейпфрутом. Слушала радио «Свобода», полила цветы. Упаковала тележку чистым бельём, продуктами и собралась обратно на Таганку.

В мастерскую приехала около 7 вечера. Дала Марте кость, покормила Ваську. Фильтровала воду, варила гречку, ела орехи и проч. Позже чистила от снега тротуар у дома, но снежок всё летел и летел. Опять занялась окнами в кабинете – повесила кремовый тюль (от тёти Нюры) и кремовые занавески. Получилось уютно, гармонично. Разбирала ещё разный хлам в коридоре. Опять потрескалась кожа на пальцах от грязи и холода, цыпки на руках – до крови. Уже почти не ела. Легла наконец около 5 утра. И сразу провалилась в сон.

16 февраля. Пятница

Спала всего часа 4. Дел – тьма, сегодня Гена возвращается из Красноярска. Встала в 10-м часу. Опять любовалась кабинетом – через тюль теперь мы видим улицу, а нас не видно. Вскоре вдруг появилось солнышко! И вся комната, а через дверь и коридорчик-кухня, – всё заполнилось светом! Будто Италия!

К пище – равнодушие, не сосёт. Съела лишь яблоко и сварила суп из цветной капусты с гречкой. Всё любовалась кабинетом, думала, Гена обрадуется (помещение тоже должно вдохновлять). Потом торопилась – мыла-драила полы (в жилой части дома). Появилось новое ощущение чистоты и перспективы: если смотреть от окна кабинета сквозь открытую дверь, то виден сначала коридорчик прихожей, дальше вход, потом тянется длинная кухня, и в конце дверь в рабочий зал… (Гена может с натуры теперь рисовать эту перспективу в свою «Коммуналку»).

Кормила Марту во дворе. Летали – переливались на солнце снежные пушинки. Кругом этот мягкий белый пух: дунешь – и он веером с поверхности! Никогда раньше я так близко не любовалась природой. Самочувствие отличное. Ходила в булочную и в аптеку (у собора). Потом звонила Варваре Пироговой, что купила ей отруби. А Вере Николаевне позвонила, что крушины в нашей аптеке нет. Ещё варила курицу, тушила печёнку. Сама вся во власти впечатлений от 5-дневного голодания – ощущение, будто побывала в какой-то другой стране и возвратилась обновлённой. Уехала на Казанский вокзал в 5.30.

Приехала на вокзал рано. У перехода из метро в здание вокзала стоят два амбала: покупайте пропускной талон! (Такого никогда ещё не было.) Я обошла их сбоку и бесплатно вышла к поездам. Казанский вокзал не узнать! Когда-то, после университета (с 1968 по 1974 год), я работала в спектральной лаборатории в Бронницах, ежедневно ездила на электричке, и Казанский вокзал был моим родным. Теперь (больше 20 лет прошло) тут всё по-новому: и огромнейшая, высочайшая крыша над перронами, и новые строения – всё с размахом, всё по-европейски. Купила в киоске 5 маленьких брошюр – застольных народных песен, очень удобные издания.

Поезд из Красноярска прибыл вовремя. Встреча, как обычно, со слезами на глазах. Вещи – тележка с грузом и большая зелёная сумка. Пошли на метро. По дороге (сквозь шум) Гена всё пытался рассказать что-то о Красноярске. В мастерскую на Таганке приехали уже в 7.40.

Начала всё развязывать, разбирать. Какие подарки! Набор зелёных бокалов в коробке (Гена купил на каком-то полустанке). Мягкий вязаный платок (поддался уговорам торговки в поезде, когда ещё туда ехал: «Понюхайте, понюхайте – он козлёночком пахнет»). Чудные итальянские сапожки… оказались мне малы. Гена так из-за этого расстроился, что ушёл в кабинет и сидел там обиженный, будто я виновата. Объяснил потом, что в последний день в Красноярске искал, хотел купить мне унты, но вот попались эти прекрасные сапожки, купил за 360 000 рублей… В общем, все деньги, какие взял с собой, – 700 000 рублей – потратил мне на подарки…

Рассказал, что Михаил Фёдорович все эти свои юбилейные дни много пил и поил других. Очень смешно Гена говорил, как Тамара Яковлевна прятала бутылки, как М. Ф. их искал, умолял отдать, напивался и куражился. Наш подарочный виски всем пришёлся по вкусу. Вечернее времяпровождение М. Ф. и Т. Я. – телесериалы «Тропиканка», «Санта-Барбара», в перерыве новости – и спать. Гена мне с юмором: «Я их сперва рисовал, а потом и самому пришлось смотреть эти сериалы, чуть не увлёкся…» Ещё рассказал мне о посещении редакции «Красноярской газеты». Гена едва вспомнил, но оказалось, что главный редактор Олег Пащенко с сотрудниками Буйловым и Зябревым были у нас в мастерской на Столешниковом в 1986 году. Они тогда накануне посетили выставку в Манеже вместе с Виктором Астафьевым, им всем очень понравилась картина «Прощальный взгляд». И Астафьев попросил их разыскать автора картины и передать ему свою книгу с дарственной надписью. Я тоже вспомнила, что они приходили, дарили книгу (кто-то взял почитать и не вернул). Статья моя про Михаила Фёдоровича должна быть опубликована в ближайшем номере газеты, они нам пришлют.

В общем, впечатлений у Гены много. Эти провинциальные художники много пьют, попадают в вытрезвитель. Отвратительное зрелище. И Михаил Фёдорович не просыхал: то домой приходили делегации с поздравлениями от Союза художников, то банкет в институте, где Михаил Фёдорович полупьяный выступал: «Я вас всех люблю… и бухгалтерию люблю… и вас… и вас… и вас…» Тамара Яковлевна передала мне 3-литровую банку варенья, колготки, полотенце…

Я кормила Гену и сама начала потихоньку наворачивать. Он чистил тротуар, приводил в дом Марту. Звонил ему Шульпин, обсудили политику. Мне потом вдруг сказал, что хочет идти к Сергею Шойгу, министру МЧС, просить разрешения поехать в Чечню. Снова рассказывал про Красноярск – как он хотел приласкаться к Михаилу Фёдоровичу, но М. Ф. отвернулся. Гена: «Пап, вы отвыкли от меня?» (Гена всегда к отцу обращался на «вы»). А Михаил Фёдорович: «Я к тебе и не привыкал никогда! И вообще, не знаю, зачем ты приехал…» (Тамара Яковлевна даже поразилась.)

Я грела воду, Гена ополоснулся и лег около двух часов. Я села рядом в новом козьем платке. Он продолжал что-то рассказывать, а Васька всё лез ко мне, чтобы… полизать козий платок. Гену это слегка возмущало, но… он вскоре уснул. Я ещё смотрела купленные на Казанском вокзале книжки-песни, каждая песня оживляла какой-то кусочек памяти, кусочек жизни. Уснула в 5-м.

17 февраля. Суббота

Встали около 11. Я сразу на кухню, много дел, много разговоров. Гена привёл Марту в дом – соскучились они друг по другу. А мы с Геной слегка отвыкли от… опеки друг над другом, независимость появилась (так всегда у нас). Гена (видимо, насмотревшись в Красноярске на дачницу Тамару Яковлевну) стал советовать мне собирать и хранить кухонные очистки и отходы – как будущее удобрение для нашего сада. Это при нашей-то грязи, при проходной кухне, где постоянно топчутся и кошка, и собака, где по ночам шуршат, а то и бегают мыши сквозь щели вековых полов… Я стала доказывать полную абсурдность этого, горячилась, он тоже накричал на меня – обоюдный психоз. И они с Мартой пошли чистить снег у дома. Я занялась делами на кухне. И вот уже вскоре стук в окно с улицы! Мы с Васькой – в кабинет, прильнули к стёклам – там Гена с Мартой, кричим друг другу, смеёмся, радуемся…

Звонила я Тамаре – куда девать эти новые сапожки, которые Гена мне купил за 360 тысяч. Она советует продать их на Тушинском рынке (но я не представляю себя в этой роли). Потом звонил из Красноярска Михаил Фёдорович – что вышла «Красноярская газета» с моей статьёй про него. И у него недовольство – претензия к фразе, что «после войны пили из консервных банок, всё начинали с нуля». Стал возмущаться по телефону: «Не было никогда такого! Я всегда много работал, и мы жили хорошо! Это Гена перепутал что-то или сочинил. Но сама статья написана неплохо, эмоционально…»

Я, конечно, такого от Михаила Фёдоровича не ожидала. Гена тоже расстроился, тем более что он и сам помнил время послевоенное (8 лет ему было), да и мать рассказывала. Я Гене: «Так и вообще можно в людях разочароваться…» Гена в ответ с досадой: «Да он дубина…» Но я сумела себя быстро успокоить тем, что М. Ф. – коммунист-консерватор, да ещё 80-летний, он уже как обидчивый ребёнок…

Звонила тётя Нюра – расспрашивала Гену об отце (она родная сестра матери Михаила Фёдоровича). Я звонила Варваре Пироговой – она обещала вечером приехать за отрубями (позже перезвонила, что не приедет). Гена рубил кости для Марты, потом разговаривал с ней через форточку на кухне – на дворе-то уже весна! Плюс 1 градус! Первая наша весна на Таганке! С ума бы от возбуждения не сойти, хронически мало сплю…

С утра ещё Гена собирался домой на Ленинградский – помыться и проч. Но вдруг заявил, что никуда сегодня не поедет, так как надо переставлять забор. После завтрака пошёл в сад, обмерял там забор, счищал снег. Я убралась на кухне – и тоже в сад – ему помогать. Я-то думала, что он хочет выровнять две секции забора, а он меня ошарашил, что весь забор (всю длину метров 20) хочет отодвинуть в проулок на полтора метра. Я пришла в ужас, в бешенство. Это же добром не кончится. Это же захват чужой территории, захват проулка. Да в этом соседнем доме арендаторы возмутятся: и книжный магазин, и строительная фирма, и ещё там кто-то… Это же наглая затея! Обязательно будет скандал!

Всё это я Гене высказала вместе с оскорблениями у забора. Потом (уже в доме были) у меня истерика. Но… он был неумолим. Тоже разошёлся и послал меня на…

И я ушла. Ходила в овощной магазин. Всё думала: прав Борис Парамонов с радио «Свобода» – плетью идеологии не перешибить «обуха природы» (у Гены). Успокоилась. Вернулась. Говорю Гене уже с юмором: «Ты невменяемый единоличник – не то что твои бахаисты, тебе далеко до их вселенской любви…»

Возбуждённая Марта носилась и у дома, и по проулку, приставала к прохожим, играла, не всем это нравилось. Чёрный пудель Чарли заходил в наш сад – к ней в гости. Марта лезла и к нему, но тот был невозмутим (хозяин его стоял, смотрел, улыбался). Снег уже липкий, кое-где капель. Гена возился с забором, разъединял секции, вытаскивал гвозди. Я уходила в дом – звонила Вере Николаевне, что и завтра тоже будем заняты забором (а то она хотела прийти, у неё завтра день рождения). Странными людьми мы окружены: Шульпин считает себя наставником Ельцина, звонит там куда-то, даёт политические советы, потом гордо нам сообщает, что «Ельцин его послушал». Вера Николаевна тоже откровенничала мне по телефону: «Я не ярая коммунистка, и в этом моя беда, но я всегда за народ, в этом я одинока, мне одной не справиться…» А ещё её афоризм: «Главное, чтобы человек спорил».

В 5 мы обедали, в 6 уже стемнело. Сад наш сказочный – прямо какое-то царство Берендея. Гена продолжил убирать снег у забора с двух сторон, я ему тоже немножко помогла и ушла в дом, занялась хозяйством. Звонила Валя Чусовитина (что по телевизору поёт Володя Щукин). Звонил Шульпин, хотел прийти, но я объяснила, что возимся с забором…

И вдруг Гена стучит в окно с улицы – Марту сбила машина. Ужас… Запустили её в дом – еле идёт, ковыляет, кровь откуда-то сочится… Сбила её милицейская машина. Я постелила ей фуфайку в прихожей, положили её. У неё хрипы внутри, дышит тяжело. Какие страдания… какое мученичество… какие глаза… совсем другая собака. Наверно, у неё что-то внутри отбито. Думали, что она умирает… Конечно, у меня слёзы на глазах. Гена стал её рисовать. А я вдруг после такого стресса сама свалилась без сил на диван в спальне и час проспала.

Проснулась – по телику по НТВ идут «Куклы». Марта с трудом встаёт, ковыляет по прихожей, пьёт воду. Мы наконец поняли, где у неё болит, – передняя левая лапа (или ушиб, или вывих, или трещина, или перелом). Гена сказал, что визг и стон были на всю Таганку, что она к нему сразу бросилась жаловаться…

Постепенно стали успокаиваться: Марта слегка хвостом крутила и даже на Ваську иногда задиралась. Расслабились – жива! Сели ужинать. Гена меня спрашивает: нет ли вина? И впрямь, столько событий: его вчерашний приезд из Красноярска, Марта выжила после наезда машины, меня напечатали… Выпили. Ужинали. Гена опять смешно рассказывал о своём разговоре с Михаилом Фёдоровичем: «Пап, а где, по-вашему, у человека душа?» – «Никакой души нет». – «Ну а как же, вот… один добрый, другой нет…» – «Это надо специалистов спрашивать, я этим не занимаюсь…»

Гена сегодня устал, руки у него болят, лёг во 2-м часу ночи, уснул. Марта всё лежала на фуфайке в передней (сегодня мы впервые ночуем без внешней охраны дома). Я тоже вскоре легла. Дом затих…

18 февраля. Воскресенье

Поднялась в 9. Марта жива! У неё, видимо, всё-таки ушиб (может, с трещиной) передней левой лапы. Она жалуется, пытается протянуть больную лапу… душераздирающая картина. Потом ложится – тихая, трогательная. К Ваське у неё сдержанная непримиримость с одиночными вспышками угроз. Гена встал раньше меня и сразу ушёл в сад работать. Сегодня нам предстоит огромное дело – перенос забора. В саду он освобождал забор изнутри: убирал снег, оттаскивал разный хлам. Пришёл в дом грязный, мокрый от пота, но восторженный: «Какое же счастье – работать в своём саду!»

К 11 часам все позавтракали. Гена снова ушёл работать. Я хозяйничала на кухне, варила, ходила в булочную. Потом звонила Вере Николаевне, поздравляла с днём рождения. Она мне посоветовала, как перевязать Марте лапу. Я послушалась, перевязала (с картонкой вместо гипса). Но Марта походила так часок, начала скулить и мягко кусаться – неудобно ей и больно. Пришлось развязать.

Я пошла в сад помогать Гене. Перетаскивали, перекладывали доски из-под большого навеса – освобождали пространство у забора. В 3 часа дня обедали. Гене звонил Петя Чусовитин, приглашал пойти с ним гулять к Новоспасскому монастырю. Гена отказался, не до прогулок…

Смешил Васька: прыгнул из палисадника на окошко кухни, потом хотел в форточку и повис – побоялся лезть в узкую решётку… Его теперь часто дразнят весенние воробьи, когда он сидит на форточке кухни. Они усаживаются рядком на ветки вишни в палисаднике – совсем близко от Васьки – и щебечут. Васька волнуется, урчит…

С 4-х мы опять в саду. Гена готовил к переносу следующую часть забора, ломал малый навес. Я помогала разбирать, оттаскивала всё вглубь сада. Работали без отдыха, надеялись всё успеть сделать сегодня. Я замёрзла, промочила ноги и вернулась в дом в 8 часов вечера. Гена ещё чистил тротуар у дома, вернулся с улицы усталый, расстроенный, что не успел сегодня перенести забор, а в будни это делать рискованно. Говорит: «Ну, вот теперь двор завален окончательно». Он кушал, смотрел по ТВ «Куклы», потом ещё какой-то фильм и в 11.30 ушёл спать.

Я ужинала на кухне с большим аппетитом, видимо, ремиссия после недавнего голодания. Варила фасолевый суп, вермишель. Марта и Васька тоже топтались со мной на кухне, мешались под ногами. Легла в 1.30.

19 февраля. Понедельник

Гена поднял меня в 9 утра. Сегодня опять много планов: надо ехать и домой на Ленинградский, и в Союз художников Гена собирался… Хлопоты, суета, уборка за больной Мартой в прихожей, кормёжка. Я звонила на работу – деньги привезли, выдавали ещё в пятницу.

После завтрака сборы, ушли уже в 11-м часу. По дороге заходили в библиотеку, смотрели свежую газету «Культура», указа о звании опять не нашли. Пошли дальше, на метро – поехали домой на Ленинградский.

Дома Гена взял сберкнижку, ходил в сбербанк за пенсией (301 110 руб.), уплатил там за свет. Я дома гладила бельё, искала шторки в мастерскую для полатей и проч. Планировала ехать за получкой на работу. Но Гена вернулся и стал звонить в Союз художников на Покровку, чтобы забрать поздравление председателя правления Валентина Сидорова. С трудом дозвонился, договорился, что приедет. И стал просить меня поехать с ним в центр, помочь ему купить торт для СХ в знак благодарности за поздравление.

Поехали на Тверскую. Там у глазной больницы в кулинарии купили шоколадный торт за 50 000 руб. и шампанское за 16 500 руб. И тут Гена меня опять стал уговаривать поехать с ним в Союз художников, вручить эти гостинцы и забрать поздравление Сидорова.

Прибыли на Покровку, 37. Поднялись на второй этаж. Я осталась ждать Гену в начале длинного коридора, он пошёл в секретариат, забрал поздравление, отдал торт и шампанское. И мы уже собрались уходить. Но в коридоре вдруг появилась референт Ольга Васильевна Богословская. Она много лет работала в одном кабинете с Ингрид Николаевной Волынской, которая давала Гене рекомендации в разные интернаты для инвалидов ещё во времена создания им графических серий. Ольга Васильевна тоже всегда выражала Гене свою симпатию. Теперь Ингрид Николаевна давно не работает, на пенсии. А Ольга Васильевна, увидев Гену, обрадовалась и уговорила нас остаться на чаепитие. Повела нас в свой кабинет, достала посуду. Резали с ней торт. Потом она сумела поймать в коридоре и самого Валентина Михайловича Сидорова. Он отказался от чаепития («занят, занят, нет ни секунды»), ушёл. Но вскоре… первым же и явился к застолью. Следом пришёл секретарь Жульев, потом ещё два секретаря и пожилая сотрудница редакции журнала «Художник». Пили шампанское, чай, кофе, ели торт. Разговор сначала шёл о присвоении звания, Гену искренне поздравляли. Сидоров сказал, что в 1998 году будет выставка в Малом Манеже и что это должно стать стимулом для Гены – закончить наконец свою большую картину «Воспоминания о коммуналке».

Потом говорили о художниках Венецианове, Сороке. Сидоров увлёкся, подробно вспоминал, как искал их могилы, писал о них книгу. Атмосфера застолья была дружеская, всем было приятно, что говорили об искусстве (давно, мол, такого не было). Сидели, разговаривали больше часа. Но Гена, как всегда, отличился – спросил вдруг эту сотрудницу из редакции, не захотят ли они напечатать статью о судьбе художника Виктора Никифорова, которому принадлежала раньше наша мастерская и который, будучи пьяным… убил человека. Сотрудница, конечно же, не ожидала такого вопроса, растерялась… (А я потом весь вечер со смехом напоминала Гене об этой немой сценке.)

Уходили мы из Союза художников со светлым, тёплым чувством. На работу за деньгами я уже не поехала – поздно. Около 6 вечера мы опять вернулись домой на Ленинградский. Гена мылся. Я подрубала жёлтенькие с цветочками занавески для полатей в мастерской. Звонил Гене Борис Милеев (инвалид, Гена его рисовал). Сказал, что ищет себе женщину-помощницу. У Гены насморк – вчера, видимо, усиленно работал в саду у забора – распарился, продуло.

На Таганку в мастерскую вернулись около 9 вечера. Гена сразу к картине (вдохновлённый разговором с художниками). Опять менял на холсте фигуры, позы. Спать он лёг в час ночи. Я долго возилась под потолком в прихожей – закрывала полати занавесками. Легла уже около трёх.

20 февраля. Вторник

Сегодня опять планы-заботы не давали спать. Встала уже в 10-м, Гена – чуть позже, читал утром прессу у окна в кабинете. Кормила его, оставила пищу всем на день – и Гене, и зверям. Сама решила сегодня денёк поголодать – завтра уже неделя со дня окончания моего 5-дневного голодания.

В 11 ушла с тележкой на метро, поехала на «Аэропорт» – на работу за деньгами. Застала там сотрудниц, с которыми не виделась уже год, тёплые встречи, разговоры. Получила получку (за сентябрь) 195 214 руб. и – в любимый когда-то магазин напротив – потоптаться в родном месте. Немножко отоварилась. Пошла на троллейбус на Ленинградский проспект, чтобы ехать домой. От голодания вдруг почувствовала лёгкое головокружение, но воды с собой не было, пришлось съесть яблоко.

Домой пришла в 2, усталая. Но дома уже ждут дела: замочила бельё, пересчитала деньги. Звонки начались телефонные: оказывается, Варя Пирогова вчера приходила к нам на Таганку, но нас не было. Звонила старая знакомая, историк Тамара Владимирова, подруга Сони Зотовой (но общих тем для интересного разговора почти не осталось). Ещё Вера Николаевна звонила – просила купить ей в нашем соседнем книжном «Ренессансе» брошюру о Паскале. Я уже торопилась – стирала, мылась, убиралась.

Наконец в 6.30 уселась за свои запущенные записи. Но тут вскоре почувствовала страшную сонливость и уснула, прямо сидя за столом. Разбудила, позвонила тётя Нюра. Потом я долго работала – и вспоминала, и с разных бумажек-огрызков переписывала – заполняла свою записную книжку. Закончила уже в час ночи, план – по вчерашний день – выполнила. Принялась за рукоделие – подшивала накидку для кресла на Таганке. Легла уже в 4-ом.

Гена на Таганке без меня тоже не скучал. Работал над своей «Коммуналкой». Звонил в Москомзем – надо забрать у них паспорт БТИ, ему сказали, что в четверг на Бахрушина, 20, будет решаться наш вопрос землеотвода. Ещё кое-кому звонил, звонили и ему. Потом вдруг увидел из окошка, что трактор на прицепе подвёз какую-то брошенную машину-фургон и оставил в Товарищеском прямо у фасада нашего дома. Гена стал звонить в милицию, возмущался, они обещали позвонить участковому, разобраться. На улице к нему подходили молдаване-кровельщики, предлагали сбросить снег и починить крышу (Гена велел им прийти через две недели).

Вечером к нему приходил Коля Круглов с дочкой Алисой, играли с Мартой в доме. Коля рассказал, что Алла Смирнова ушла из театра в Лобне из-за конфликта, Гене это было неприятно. После них Гена ещё смотрел кино по телику, уснул около полуночи.

21 февраля. Среда

Я ночевала дома, на Ленинградском, спала меньше 5 часов – очевиден закон: мало ешь – мало спишь. Разговелась после вчерашнего голодания (хотя вчера днём и пришлось съесть три яблока). Искала старинные ручки к дверям кабинета в мастерскую на Таганке (не нашла). Чинила рукав своей шубы, поливала цветы. Потом выносила мусор и зашла на заднем дворе в частный подвальчик-магазин, недавно открытый в соседнем доме, купила кое-что, но у них не было сдачи. Пришлось сходить в магазин на ул. Правды, в общем, немало потратилась. Вернулась домой, позвонила Гене, что еду в мастерскую на Таганку.

К мастерской подошла уже около 12 часов дня. Гена чистил тротуар от снега, рассказал про последние события. Утром он увидел, что соседи (стройконтора) вызвали трактор, который расчистил-раскидал снег в проулке, навалив сугробы к нашему забору. Гена вышел, хотел было с соседями ругаться, но потом начал сам убирать этот снег – переносить его в Товарищеский переулок. Видел проходящего мимо художника Толю (из мастерской возле нашего «поместья»), полушутя попросил его: «Помоги фасад украсить». Тот с серьёзным видом: «30 миллионов…» Приходил молодой участковый, говорили насчёт фургона под окнами. Участковый велел Гене позвонить ему завтра утром: если, мол, хозяин фургона не объявится, то можно будет фургон забрать. Гена уже хочет приспособить фургон под сарай во дворе (?). Звонила ещё Гене Вера Николаевна (нет ли у Гены лишнего дверного замка, у неё сломался). Звонил инвалид Борис Милеев, взял адрес мастерской на Таганке, хочет приехать в гости.

Я сбегала в соседний книжный «Ренессанс», купила брошюрку «Паскаль» для Веры Николаевны. Обошла, посмотрела этот брошенный фургон под нашими окнами. Потом на столе у Гены увидела афиши театра «Камерная сцена» г. Лобни – вчера Круглов подарил.

Гена вскоре вернулся с улицы, обедали. Попросил меня помочь – пошли вместе убирать сугробы от нашего длинного забора в проулке – перевозили снег в корыте на тележке в Товарищеский переулок. Носилась, смешила Марта (хотя и хромая): нашла прозрачный пакет с булкой, достать булку не может – притащила нам, но из зубов выпускать не хочет… Весело работать! Какой-то преподаватель на крыльце Суриковского института махал туда-сюда руками с кисточками, делал разминку…

Около четырёх – перерыв. Пошли в дом, пили чай, Гена лёг отдохнуть. И через час продолжили возиться со снегом. Убрали все сугробы до самого конца забора. Гена остался долбить лёд, его много, погода – то дождь, то снег-крупка.

Я занялась домашними делами – воду фильтровала, готовила. Ощущала после вчерашнего голодания и прилив сил, и обновление чувств. Гена вернулся с улицы весь мокрый. Ужинали. ТВ-новости: из-за обледенения проводов кое-где в Москве даже не ходят троллейбусы. Но у меня на душе – благодать. Играла на пианино, пели с Геной песни из сборничка «Застольные песни». И с каким чувством пели! Гена вспоминал детство, сказал, что мечтает съездить в Омск, поработать там в психбольнице, которая стояла недалеко от их дома… Спать легли во 2-м часу ночи.

22 февраля. Четверг

Как-то долго не вставалось, очень хмуро на улице. Встали в 11-ом. Гена решил-таки сообщить соседям (СМУ) о своём желании перенести забор, пошёл к начальнику. Тот категорически против. Гена слукавил: «А если геодезисты замеры сделают? Ведь по документам забор должен быть дальше». Начальник СМУ: «Тогда другое дело».

В общем, Гена вернулся расстроенный. Позвонил в Москомзем – как вызвать геодезистов? Оказалось непросто. И тогда… пошёл на попятную, мол, ну и слава Богу. Успокоился. Звонил в милицию насчёт фургона под окнами, ему сказали, что участковый Машков будет в 3. Гена решил, что никому дела нет до этого фургона. Позвонил в ГАИ, мол, хочу забрать себе этот брошенный фургон. Там рассердились: «Да вы что?!»

Потом Гене позвонила Людмила Гращенкова – позвала сегодня вечером в гости на собрание бахаи. Круглов звонил – переживал, что «как-то вчера у нас разговор про конфликт в театре не получился…». Гена ему: «Да ты совсем боссом стал». Гена стал с ним говорить о бахаи. Спрашивает Колю: «Знаешь, что Христос молился Богу Яхве?» А Коля ему со всей своей прямотой: «Он мне молился, Николаю Круглову». Ещё Гена ходил в соседний «Кант», отнёс Николаю Дмитриевичу 15 тысяч, два яблока и забрал у него нашу отремонтированную телевизионную антенну.

Наконец пошёл в зал к картине. Позвал меня, заставил позировать – валяться на полу и хохотать. Был прямо счастлив, что пишет картину. Отчего-то закашлялся. Потом объяснил мне про кашель: «Когда рисуешь, организм самоочищается». Дозвонился Татьяне Андреевне в Москомзем, сказал ей, что «Люся приедет за паспортом БТИ».

В половине третьего я поехала в Москомзем. Кругом хлябь – и дождь, и мокрый снег. Долго ждала 45-го троллейбуса. На Николоямской – и там, и здесь – сбрасывают снег с крыш, обивают сосульки, долбят лёд. Троллейбуса так и не дождалась. Оказалось, что троллейбусы не ходят: из-за оледенения обесточены некоторые провода. Пришлось идти на трамвайную остановку – с другой стороны собора Сергия Радонежского. Любовалась издали Андрониковым монастырём с крутым спуском вниз… Это место давно уже напоминает мне Горьковский Кремль, что-то родное… К остановке подошёл 40-й автобус, и я удачно доехала прямо до Москомзема. Взяла этот паспорт БТИ. Восхитилась соседним храмом Никиты Мученика. Обратно ехала уже на автобусе, который пустили вместо 45-го троллейбуса. В мастерскую вернулась в половине пятого вся мокрая и с сырыми ногами.

Обедали. Кормила Марту, Ваську. Приходил Толя (из соседней мастерской художников), попросил в долг 10 тысяч на выпивку. В 6 вечера поехали в Новые Черёмушки в гости к бахаистам.

Людмила Николаевна Гращенкова ждала нас уже в метро «Новые Черёмушки». Повела нас в гости к Лопасам – Мирте и Огусто – испанцам из Боливии. Элитный дом, большая квартира, ковры, много народу (человек 50). Квартира съёмная, оплачивает какой-то валютный фонд, где работает этот Огусто. И он, и жена его очень радушные, немного говорят по-русски. Все расселись. Вещал математик-канадец Билл огромного роста (вроде приехал из Петербурга). Говорил об отличии бахаи от иудейства и христианства. Переводчик переводил. Всё математически рационально, логично, но слушать было утомительно, и длилось это больше часа.

Потом пили чай, фруктовую воду, ели сладости. Гращенкова познакомила нас с Ненси Аккерман. Разговаривали через переводчика Вадима – о душе, о духе, о Доме Справедливости и проч. Вообще, среди этих непривычных формальных разговоров теряешься, делаешься серой массой. Особо выдающихся людей я как-то не приметила, все одинаково добрые, нравственные, в основном «технари-переводчики» (может быть, это и моё «высокомерие»). У них там сборы по субботам в 7 вечера, приглашали. Ушли вместе с Гращенковой. На улице ещё стояли, разговаривали с Марком Александровичем, бывшим директором Института молекулярной физики. Потом мы пошли в метро и там расстались с Гращенковой. В мастерскую вернулись в 11 вечера.

Дома у меня как-то давило сердце – от напряжения, от раздумий о бахаи… Обсуждали сегодняшний визит с Геной, у него тоже нет никакого восторга от новых встреч. Я варила. Гена лёжа смотрел ТВ, засыпал, опять смотрел… Я легла уже в 4-м.

23 февраля. Пятница

Пыталась встать в 9 – не смогла… Встали уже в 12-ом. Гена опять звонил в ГАИ о фургоне – безрезультатно. За завтраком увлекательный его рассказ о бахаистах, о евреях, их истории… Моисей, Авраам, Агарь… (Гена всегда восхищал меня, дилетантку, своими познаниями). После завтрака они с Мартой пошли во двор «Канта», Гена начал убирать и вывозить в корыте снег от забора палисадника. Сегодня праздник, и «Кант» не работал.

Я собралась и около двух отправилась на метро – поехала в отдел субсидий. Доехала до «Белорусской», хотела зайти в Общество инвалидов уплатить взносы, но оно оказалось закрытым. Пошла в отдел субсидий (там рядом) – тоже закрыто. Стала стучать – открыли (оказывается, закрылись пораньше из-за праздника). Я уговорила отдать мне готовую справку о субсидии. Начальник (якут) нашёл справку, отдал мне. Я посмотрела – сумма субсидии около 20 000 (а была 50 000). Начальник стал сравнивать со старой справкой – оказался неверно подсчитанным наш доход, велел мне прийти в понедельник разбираться.

Троллейбусы второй день не ходят из-за обледенения проводов, и я пешком домой – одну большую остановку. В почтовом ящике извещений нет (жду бандероли с «Красноярской газетой» – с моей статьёй о Михаиле Фёдоровиче). Дома нашла свои нарядные юбки, кофты (а то вчера к бахаистам даже «не в чем было идти). Торопилась обратно. Опять пешком шла до «Динамо». В метро продолжила читать «Защиту Лужина» Набокова, впечатления от романа колоссальные. В мастерскую вернулась около 5 вечера.

Гена без меня всё возил в корыте снег от палисадника в Товарищеский переулок. А тем временем Валера, дворник «Канта», тоже чистил свой двор и по привычке уже бросал его к забору нашего палисадника. Гена возмутился, конфликт…

Я в мастерской срочно готовила обед. Пришли Гена с Мартой, как обычно, обед вчетвером (Васька ещё). Потом Гена опять безуспешно звонил в ГАИ насчёт фургона, прилёг ненадолго отдохнуть и опять ушёл возить снег. Я ходила в булочную напротив собора, за мной увязалась Марта, пришлось её выталкивать прямо из булочной. Ножка её выпрямляется, выздоравливает. За Геной во дворе Марта ходит как хвостик – туда-сюда, сопровождает тележку со снегом. Гена растроган её преданностью. Я после булочной тоже Гене немножко помогала, снег слежался, тяжёлый. Но вскоре Гена отослал меня в дом делать сырники и варить кисель. Звонил скульптор Роберт Посядо, я ему сказала, что Гене дали звание заслуженного художника, он велел Гену поздравить.

Гена вернулся с улицы очень усталый. Ужинали вчетвером. И Гена заявил, что после 12 ночи хочет смотреть какой-то фильм по ТВ – по Эдгару По. Решили телевизор из столовой (где я сплю) перенести ему в спальню. Поставили на нижнюю часть буфета (верхнюю перенесли в кабинет). Получилось очень удобно – телевизор можно смотреть лёжа и с одного дивана, и с другого. Гена так и смотрел кино… пока не уснул.

А я ещё долго возилась на кухне. Потом разбирала хлам на пианино у себя в столовой, вешала картину – натюрморт его матери, перекладывала бельё и т. д. Легла около четырёх. Гена уже успел выспаться, встал, ходил по комнатам, повторяя: «Ах, как хорошо мы тут живём!»

24 февраля. Суббота

Встали с трудом – около 12. Гена с Мартой ещё до завтрака ходил чистить тротуар у фасада дома. Потом – завтрак (манная каша с киселём). И опять он ушёл убирать снег от забора палисадника – вчера убрал там больше половины. Подходил к нему художник (с косичкой) с сыном, сказал, что они были на этюдах. Интересовался: «А вы ещё не разобрали мастерскую?»

Я возилась в доме на кухне. Потом «улучшала» Гене кровать (жаловался, что неудобно телевизор смотреть: не на что опереть голову). Я передвинула верх буфета из кабинета, поставила его у изголовья дивана, на котором Гена спит, укрепила.

После обеда Гена чуть подремал. Звонила Нинка, Гена с юмором передал мне бестолковый разговор: «Ты один?» – «Да. Приходи». – «Нет, не приду, сам понимаешь…» Потом Гена опять ушёл убирать снег от забора палисадника. Нашёл в сугробе колокольчик, повесил Марте на шею.

Я пошла по окрестным магазинам, Марта с колокольчиком на шее бежала позади, провожала меня почти до самого овощного. Ходила я два часа, накупила полную сумку провизии, вернулась около 7. Как и вчера, делала сырники, использовала испорченный подсоленный сахар. Сырники оказались горькими, но Гена всё съел. И опять – убирать снег. Всё очистил до самого конца забора, тонны снега перевёз! Опять стычка с дежурной «Канта» Ниной Ивановной. Она Гене: «Это наша территория, откуда у вас ключи? Закрывайте ворота…» Гене пришлось каждый раз открывать и закрывать ворота, когда вывозил снег в Товарищеский переулок. А она следила…

Ужинали в 8 вечера. Выпустили на улицу Ваську и… забыли о нём. Потом вспомнили, выходили, звали от дверей – нет Васьки. Гена стал переживать. Надел валенки прямо на кальсоны, замотал рубашку шалью и пошёл звать Ваську в Товарищеский переулок. Я-то знала, что Васька сам придёт, смеялась над Геной: «Что художники из Суриковского подумают, глядя на тебя?» – «Хрен из них кто так оденется и пойдёт, они все закомплексованы». Наконец Васька сам пришёл, мяукнул у дверей.

Гена в своём «гнезде» лёжа смотрел телевизор – фильм за фильмом, засыпал и опять смотрел. Жаловался, что от тяжёлой работы у него болит рука и геморрой. Я варила грибной суп, кашу, слушала «Свободу» на кухне. Потом мне вдруг захотелось поиграть на своём баяне (впервые здесь, на Таганке). Потом слушала пластинки, перевешивала лампу в прихожей и т. д. Душу никак не покидал восторг от уюта дома, какого-то отшельничества от мира и ночной красоты за окнами – хрустальной бахромы сосулек с крыши веранды, тёмных силуэтов деревьев во дворе. Легла около трёх, опять читала, восторгалась «Защитой Лужина».

25 февраля. Воскресенье

Встала в 12-ом. Гена уже приводил с улицы Марту (с колокольчиком на шее) и ушёл с ней чистить тротуар у фасада дома. Потом они вернулись, и Гена рассказал, что за институтом Сурикова виден дым, где-то пожар. Пошли они с Мартой смотреть: добрались до Абельмановской Заставы, потом дошли до кинотеатра «Победа», а дым всё равно где-то далеко. Прохожие сказали, что это горит шинный завод. Гена решил вернуться обратно на двух трамваях (Марту пришлось заносить на руках). Путешествовали они больше часа. По дороге Гена делал наброски.

Завтракали уже поздно. Сегодня Прощёное воскресенье. Звонила тётя Нюра Фатина (тётя отца Гены): «Простите нас за всё… Может, дотопчусь до весны, тогда и хоронить легче будет». Я Гене: «Не хочешь ли у кого-нибудь прощенья попросить?» – «Хочу. У дворника». (Вчера опять конфликт был.) Гена пошёл было искать раму, чтобы закрыть широкую веранду, но вскоре вернулся, мол, всё это непросто, скользко, сыро, холодно, лучше отложить до лета. Грел ноги на масляном радиаторе, потом уснул вместе с Васькой.

Звонила Алла Смирнова, что приедут сегодня в гости. Я варила картошку, протирала пол в прихожей, на кухне. И около четырёх Алла с Анечкой приехали. Привезли нам целую тележку разных гостинцев: картошку, кислую капусту, солёные огурцы и помидоры, кабачок, варенье, блины, шоколадки, вино, мимозу… Я смеялась – прямо как у Лёни Голубкова по ТВ родня из деревни нагрянула. Тёплая встреча. Кипятили самовар в столовой, ели блины, запивали «клюковкой». Гена приводил Марту со двора, играли с ней. Разговоры. Алла из театра в Лобне уволилась, теперь без работы, тяжело на душе, поправилась. А Вася в Долгопрудном устроился в театр декоратором и ещё помогает какому-то бизнесмену строить коммерческие палатки. Анечка летом на два месяца едет в Англию, будет жить там в семье, нужно на это 800 долларов.

Неожиданно, вдруг пришёл Петя Чусовитин, стал звать всех гулять в Новоспасский монастырь. Анечка загорелась идти, Гена сразу отказался. Пришлось мне объяснить Пете, что мы выпили и нам трудно гулять. Пригласили Петю за стол. Выпили и с ним «Наташу Ростову» и стали просить друг у друга прощенья. Алла с Анечкой собрались уходить. Я решила идти с ними – поехать домой на Ленинградский, чтобы утром завтра идти в отдел субсидий. Ушли мы в 7 на метро. Подморозило опять.

Домой на Ленинградский я приехала в 8 вечера. Полубольная. С утра уже у меня болело горло (обычно выбегаю на улицу звать Ваську без пальто и платка). Дома горло горело, насморк. Напилась чаю. И долго комбинировала большое покрывало для дивана на Таганке – пришивала к старому плюшевому коврику куски от старой скатерти. Легла спать в час ночи.

В мастерской на Таганке Петя жаловался Гене, что лет через 8 умрёт (?). Хвастался, что ему якобы звонили из немецкой Академии художеств, брали данные для какого-то художественного справочника. Потом к ним в мастерскую пришёл Шульпин, Петя сразу ушёл. Шульпин тоже просил прощения у Гены, принёс три жёстких блина с колбасой. Гена оставил его в доме, а сам пошёл чистить снег во дворе «Канта». Дворник Валера теперь оставляет широкую полосу снега у нашего палисадника (так как Гена не разрешил ему сгребать снег к забору). Потом ещё Гена с Шульпиным пили кофе, смотрели ТВ. Шульпин всё мучал Гену разговорами о политике, ушёл уже в 12 ночи.

26 февраля. Понедельник

Я ночевала дома на Ленинградском. Проснулась в 9-м часу утра полубольная: простуда, горло, насморк. В квартире холодно. Надо бы поголодать денёк, но поняла, что не смогу. В 9 уже ушла в отдел субсидий. В коридоре в очереди была второй, приём там с десяти. Но когда явился начальник (якут), то не смог открыть свой кабинет для приёма граждан: кто-то сломал ручку на его двери. И он посоветовал всем разойтись, мол, приём начну ещё не скоро. Я пошла в Общество инвалидов (близко, через дорогу), хотела заплатить взносы за Гену, но там оказалось закрыто. Поехала на Таганку.

В мастерской была уже в 11-ом часу утра. Гена только встал, сел названивать… Опять звонил в ГАИ насчёт брошенного фургона, стоящего у наших окон. Не дозвонился в Академию художеств (хотел узнать, о каком справочнике говорил вчера Чусовитин). Звонил искусствоведу Мише Соколову (который писал о нём в «Огоньке» ещё в 1987 году), сообщил ему о получении звания заслуженного художника. Миша ему в ответ: «Да я бы тебе сразу народного дал!» Миша объяснил Гене, что насчёт справочника надо звонить в словарную группу Академии художеств. Гена туда позвонил – ответили, что до буквы «Д» они ещё не дошли…

После завтрака Гена пошёл в зал работать над «Коммуналкой». Позвал меня, спрашивал совета: не слишком ли «папаша» на картине, размахивающий партбилетом, карикатурен? Я сказала, что главное, чтобы все образы были выразительны и понятны. Потом Гена попросил меня разобрать хлам на электрической плите и освободить раковину в зале, чтобы повесить умывальник, греть воду и мыть там кисти. Рассказывал о вчерашнем хвастовстве Чусовитина: «Знаешь сколько у меня похвальных грамот! Моё имя упоминается 25 раз в месяц! Умножь на 12 месяцев и потом ещё на 25 лет!» (Так он якобы ответил звонившему ему, просившему сведений для художественного справочника.)

Васька уже совсем освоился в доме и носился по коридору и комнатам, как когда-то носился по квартире на Ленинградском проспекте. Я, простуженная, легла у Гены в спальне, он меня заботливо укрыл. И я проспала почти 3 часа сладким выздоравливающим сном. Сам он писал картину в зале. Окно в сад заслонил картоном: оказалось слишком много света.

После обеда – после пяти – Гена лежал, отдыхал. А я начала разбирать в его рабочем зале плиту и раковину. Потом Гена сооружал подставку под умывальник и повесил его, но очень высоко – брызги во все стороны. Занялся электрической плитой – чистил, подключал. Я уже ушла на кухню: готовила и суп, и картошку, и кабачок, и печёнку. Заварила себе девясил от простуды, фильтровала воду, сушила сухарики. Гена запускал Марту, кормила её. Потом он сам решил погулять, мол, сегодня ещё не выходил. Ушёл. И стал вдруг снимать двери у брошенного фургона, который по-прежнему стоял у фасада нашего дома. Затащил их в мастерскую, якобы пригодятся для пола. И говорит: «Мне кажется, что с этим фургоном связана какая-то трагедия, убийство…»

Гена вернулся с улицы. Смотрели вместе по ТВ какой-то страшный фильм, пили чай. И я долго пришивала кольца к шторам для окна в рабочем зале. Гене звонил Петя Чусовитин, он нашёл старое письмо из Германии, где у Пети просят сведения для справочника «Лексикон». Потом Петя с Геной обсуждали Шульпина, Петя его считает слегка ненормальным, так как Шульпин уверен, что Ельцин читает его письма и пользуется его советами.

Спать собрались около двух. Глядя во двор из ночного окна спальни Гены, хотелось петь «Лунные поляны…», так хорошо, уютно. Да и весь день сегодня какой-то уютно-патриархальный (спала, варила, ели, смотрели ТВ). Спрашиваю Гену: «Ты хочешь опять на Столешников?» – Он: «Ты же знаешь, как я его любил, как рвался туда, пока там что-то было. А теперь… как будто его опустили в могилу, его больше не существует для меня…»

Перед сном опять наслаждалась «Лужиным» (Набоковым). Думалось, что и моя жизнь полна оригинальных мистических подробностей. Мучилась бессонницей. Уснула в 5-м.

27 февраля. Вторник

Проснулась в 11. Гена встал пораньше, чистил тротуар. Я наметила сегодня голодать и поехать домой на Ленинградский, чтобы сходить там в отдел субсидий. Кормила Гену, кормила зверьё, бегала в булочную. Гена уже рисовал картину, прилёг отдохнуть. Я собралась и ушла около двух.

В проулке увидела, что соседи наши из стройконторы набросали к нашему забору горы снега и льда с крыши. Вернулась в дом, подняла Гену, и пошли с ним вместе к соседям в строительную контору разбираться. Но начальника не было (или занят был), а секретарша убедила нас не волноваться, мол, «всё уберём». Гена пошёл обратно в мастерскую, а я – на метро.

Приехала на «Белорусскую». Сначала зашла в Общество инвалидов, уговорила их принять взносы от Доброва 630 рублей. Приёмный день у них четверг, поэтому штампика «уплачено» (для инвалидного удостоверения) не оказалось. Потом пошла в отдел субсидий (там рядом). Инспектор разыскала мои документы, подтвердила ошибку (не учли невыплату мне зарплаты на работе). Обещала пересчитать и выдать справку через неделю.

Домой на Ленинградский пришла около четырёх. В почтовом ящике письмо Гене из Польши – приглашение участвовать на выставке в Майданеке. Дома я почувствовала небольшую головную боль и побоялась голодать, поела. Стала делать подставку для умывальника (для неудобных случаев отключения горячей воды). Долго возилась, но сделала, конструкция получилась удачной. Успокоилась. Звонил Слава Леньков – что дважды был у нас на Таганке и не достучался. Я дала ему телефон. Звонила я своим сотрудницам по работе – Александре Петровне Девятериковой (рассказала о мастерской на Таганке) и Лене Рогожиной (она: «А я только что о тебе думала»).

Около 10 вечера стала заниматься своими записями. В 12-м уже звонил Гена с Таганки – велел мне найти его справку об инвалидности. Я нашла, а в ней дата следующего посещения ВТЭК – 2 марта. Значит, надо срочно сдавать анализы и проч. Гена из мастерской днём звонил в Москомзем, ему сказали, что в четверг на заседании утвердили нам участок с припиской о проведении капитального ремонта фасада дома и наведении порядка во дворе. Теперь это пойдёт на подпись префекту ЦАО Музыкантскому. Ещё Гена звонил своей школьной подруге Гале Шабановой, её дочка Настя прислала ей из Италии 3 000 долларов на ремонт квартиры, которую они после ремонта хотят сдавать. Потом Гена звонил Эльзе Хохловкиной, тоже училась с ним в МСХШ. Эльза рассказывала про выставку современных работ выпускников МСХШ 50-х, в которой она участвует (Гена участвовать не захотел). Звонил он Гале Котельниковой (подруге Эльзы ещё со школы), она едет в ЮАР к сыну, который там работает и скучает. Звонил ещё художнику Борису Овчухову, тоже из МСХШ, звал его к себе в гости в мастерскую. Борис ждал звонка из художественного комбината (салона), где его картину «Самовар и селёдка» продали за 800 $, а ему хотят уплатить лишь 300 $. Днём без меня Гена работал над картиной, вечером смотрел ТВ, перед сном читал…

Я дома легла спать около двух.

28 февраля. Среда

Я ночевала дома на Ленинградском, Гена – на Таганке в мастерской. Звонила ему, будила (долго читал ночью). Договорились встретиться на Пушкинской площади – я отдам ему справку об инвалидности и страховой полис. Сегодня пойдёт по врачам – скоро предстоит плановый ВТЭК. Я дома пила чай, выносила мусор, разговаривала с соседками Валей и Оксаной. В 10:30 уехала на Пушкинскую. С Геной, как и договаривались, встретились в переходе. Я отдала ему справку, полис и вчерашнее письмо из Польши.

Потом Гена пошёл в психдиспансер (недалеко от Пушкинской), получил направление к врачам (для ВТЭКа) и поехал в нашу районную 39-ю поликлинику. Там прошёл флюорографию, записался к терапевту, завтра утром надо нести анализы и сдавать кровь.

Недалеко от нашей поликлиники, где был Гена, находится городок художников. И Гена вдруг захотел навестить Бориса Овчухова, который недавно получил там мастерскую. Пошёл в этот большой дом на Верхней Масловке, из вестибюля позвонил домой Лере Овчуховой и расспросил, как найти комнату-мастерскую Бориса. Нашёл. Борис там ждал натурщика. Оставил Гену в мастерской, сам ходил на уколы, вернулся. Пили чай, вспоминали свою МСХШ, где жили вместе в интернате, сделали друг с друга наброски на память. Борис всю жизнь работал в живописном комбинате, писал в основном по заказам, получал зарплату. Показал Гене свои работы. Одну из них Гена видел не раз в его ещё старой мастерской в Дмитровском переулке – инвалид без ноги рядом с женщиной (ракурс со спины). И Борис тогда всё искал подходящий фон для них. Теперь они стоят уже почему-то среди скал…

Во дворе этого большого дома Гена, когда уходил, встретил Мишу Кугача, учились они вместе в художественной школе и в Суриковском институте. Гена поздравил его со званием академика. Тот: «Да я этим званием не горжусь, мне всё равно…»

Я после встречи с Геной на Пушкинской площади заезжала в «Инкомбанк», сняла 500 000 руб. Расстроилась, что с марта там уменьшится ставка до 62 процентов годовых…

В мастерскую на Таганку приехала в 12 дня. Приводила в дом, кормила Марту, она носилась, играла с мячиком. Я возилась на кухне, звонила Вере Николаевне, у неё судороги, лежит. Гена мне звонил от Овчухова, поняла, что приедет не скоро. Читала газету «Московский комсомолец» о Глазунове и его картине «Распятая Россия». Картины Глазунова и его рассуждения всегда переполнены информацией, но… во всём какая-то отталкивающая одномерность и простота.

Ходила в булочную, в магазин на Большой Андроньевской. Будоражит весна. Очень нравится мне наш новый район, вызывает ностальгические чувства, будто уже жила здесь в детстве. Какой-то странный Музей общепита в удивительном старинном доме в Большом Рогожском переулке. В другой стороне недалеко столовая (тоже редкость теперь). И каждый раз у меня всё новые открытия…

Вернулась в мастерскую. Опять ждала Гену. Читала Андрея Белого «Котик Летаев», уснула сидя. Потом сооружала лампочку над диваном.

Гена пришёл уже в 7 вечера. По дороге он заходил в нашем Товарищеском переулке в редакцию журнала «Наука и религия». Там уже не хотят печатать в своём журнале рисунки Гены (как обещали ещё недавно). Сказали, что «не хотят пугать читателей». Гена кушал, рассказывал про Бориса Овчухова, он весь седой. Потом рубил кости Марте. Рисовал в своей «Коммуналке» – справа над раковиной – несколько кранов (видел сегодня в мастерской у Бориса). И в 9 вечера поехал домой на Ленинградский, так как завтра утром надо идти там в поликлинику.

Я ещё возилась на кухне, занималась записями и легла спать почти в 2 ночи.

29 февраля. Четверг

Я на Таганке ночевала одна. Утром в 7.30 звонила домой, будила Гену – он понёс анализы в поликлинику. Потом поехал в мастерскую на Таганку.

В начале 11-го часа, когда он вернулся, я так крепко спала, что он не мог достучаться в дверь. Тогда он через забор залез в сад и стал стучать в моё окно с веранды. Я встала, открыла ему дверь.

Гена опять стал звонить в ГАИ насчёт бесхозного фургона у наших окон в Товарищеском переулке (не дозвонился). Грел ноги на масляном радиаторе, читал газету «Московский комсомолец». Я возилась на кухне – кормила Марту, Ваську. Потом завтракали сами, и Гена лёг с грелкой на диван. Но уснуть ему не удалось: позвонил Тактыков, что они с женой Антониной Ивановной нашли подвал для её мастерской. Спрашивал, как теперь его оформить в Союзе художников. Гена стал объяснять, возбудился, сон прошёл…

Потом читал мне (я тоже прилегла на диван) «Московский комсомолец» – про неравные браки с целью захвата жилплощади. Ещё звонил он в редакцию «Московского художника» – оказалось, что недавно вышел только 1-й номер газеты в этом году, опять обещал Наталье Николаевне написать статью о судьбе Виктора Никифорова, бывшего владельца нашей мастерской. Потом всё-таки задремал…

Я уже возилась на кухне. Позвонила Нинка, жаловалась на полосу несчастий: то камаз наехал на её троллейбус, да так, что стёкла повылетали, то коркой подавилась…

Гена опять сел за телефон – дозвонился в словарную группу института Академии художеств. Старушка-руководительница сказала, что до буквы «Д» они дойдут, наверно, только в конце года. Снова лёг, смотрел «Книгу символов» Рудольфа Коха, которую купил сегодня по дороге в мастерскую в редакции журнала «Наука и религия».

Я в 3-м часу поехала за мёдом на ВДНХ. Как всегда, от ярмарочного разнообразия дороги (от метро к выставке) много впечатлений. Какое-то хорошее весеннее настроение, во всём чувствуется поворот к обновлению. Реклама для глаз, реклама для ушей: «Приглашаем сфотографироваться в последний зимний день – карточки выдаём через 1 минуту!» Ряды художников и картин любого содержания. А за монументальным входом на ВДНХ открываются уже чистые просторы безоблачного голубого неба и белые поля заснеженных газонов. Весёлая музыка, шашлычные… Гена просил купить жидкий мёд, пришлось немного постоять в очереди.

На обратном пути в метро читала брошюру о Диогене. На Таганке по дороге в мастерскую хотела зайти в библиотеку (посмотреть газеты, не напечатан ли приказ о присвоении звания заслуженного художника Доброву). Но библиотека оказалась закрытой. В мастерскую вернулась в 6 вечера.

Пока меня не было, Гена так и лежал – спал, дремал… Обедали. О художнике Глазунове говорили, Гена: «У него тенденция к осуждению других, будто ему недодали чего-то». Смешно вспоминал татарскую парочку в вагоне, когда ехал в Красноярск, как они смотрели в окно, ждали заката солнца, чтобы помолиться. По дороге жена всё покупала пуховые платки (их носили торговки по вагонам). Стучит снизу мужу в верхнюю полку: «Тафай деньги… Говорил, что любишь, – тафай деньги, платок куплю». – «Ты же уже купила?!» – «Я другой хочу, а тот сестре подарю… Тафай деньги…»

Я делала сырники (Гене с собой). И он поехал в 8 вечера домой на Ленинградский – завтра утром ему идти к терапевту.

Весь вечер провела на кухне. Варила гороховый суп, овощи для винегрета, кисель. Делала солянку, фильтровала воду. Приводила, кормила Марту. Насилу дозвалась Ваську со двора. И слушала Александра Панченко по радио «Свобода» – беседы о русской религиозности. Он рассказывал о Борисе и Глебе. Они не были христианами и убиты были не за веру, а из-за распрей. Убиты совсем молодыми. Но для русских они всё равно святые. Как у Достоевского: их жалко, они несчастненькие. Это чисто русская черта. Так было, есть и будет. И слава Богу! (Я заслушалась… какой молодец… какая интонация…) Легла в час ночи.

Гена дома смотрел ТВ – фильм за фильмом…

1 марта. Пятница

Я ночевала в мастерской на Таганке одна, Гена спал дома. Утром в 8.15 будила его по телефону, он пошёл в поликлинику к терапевту на ВТЭК. Плохая новость: в его моче опять обнаружили сахар и дали направление на понедельник – сдавать кровь из вены. Он вернулся домой и решил съездить в психдиспансер – отдать заключение врачей. Поехал. Там ему назначили собеседование на 11 марта. На обратном пути домой в переходе Пушкинской площади он встретил Леонида Млечина (ездили вместе в Афганистан), теперь Млечин зам. главного редактора «Известий». Поговорили, Млечин сказал, что на следующей неделе по российскому каналу на ТВ будет передача об Афганистане, мол, «снимем твои рисунки», взял телефон мастерской на Таганке.

Я тоже после кормёжки Марты и Васьки, в 11 часов, поехала домой на Ленинградский (как и планировала) – стирать, мыться и проч. Приехала – вскоре и Гена вернулся домой из психдиспансера. Озабочены новой вспышкой его диабета. Разволновалась до головной боли, так что решила сегодня уже не голодать (как собиралась с утра). Ели пельмени. Гена лёг спать (смотрел сегодня фильмы по ТВ полночи, почти не спал). Я мыла посуду, ванну, рылась в своих тряпках (каждая вещь одежды – отзвук в памяти, отрывок из жизни…).

Гена поспал, встал, мылся. Звонил он в Красноярск, в редакцию «Красноярской газеты» – оказалось, что Тамара Фёдоровна ещё и не посылала нам газету, снова взяла наш адрес. (14 февраля они опубликовали мою статью о юбилее Михаила Фёдоровича, отца Гены, – «Сердечная привязанность»). Гена уехал на Таганку в мастерскую около 6 вечера. Я после него с головой погрузилась то в стирку, то чинила, то шила, то мылась… Легла уже в 4-м часу утра.

Возле двери мастерской Гена обнаружил… богохульство – «шуточки» над скульптурой Льва Толстого у входа. Расковыряли ему глаза – прицепили чёрное пенсне. Расковыряли рот – засунули сигарету. На голову натянули «шляпу» из картона. Дежурная Ольга Ивановна сказала, что это их шутники из «Канта» забавлялись. (Гена позвонил мне, хотел было жаловаться их начальнику, но я отговорила.)

Он опять весь вечер смотрел кино по ТВ.

2 марта. Суббота

Гена был в мастерской, я ночевала дома. С утра я опять по хозяйству, ушла в 12:15 – поехала на Таганку. По дороге в мастерскую заходила в магазины и в библиотеку (приказа о присвоении звания заслуженного художника Доброву пока нет – ни в газете «Культура», ни в газете «Российские вести»). Когда подходила к мастерской, как раз подъехала милицейская машина, Гена опять им показывал бесхозный фургон. Край нашего забора у дома весь обклеен объявлениями (как похудеть… устроиться на работу… электронный говорящий словарь за 290 $…).

В мастерской Гена в ожидании меня работал, как обычно, над своей картиной «Воспоминания о коммуналке». Нарисовал арку вдали коридора. В центре новую фигуру поставил – психопатка рвёт платье на груди, за ней забинтованный «Колька», кот Васька у входа… (Позже он ещё набросок сделал в карманном альбомчике – я у плиты и Марта). Звонила ему Галя, дочка душевнобольной татарочки Розы, которая жила когда-то на 2-й Брестской ул. в одном доме с Геной. И эта Галя с ужасом рассказывала, как её в метро на Академической забрали в милицию из-за попытки проезда по чужому студенческому билету. Ночь она провела в милиции, где её избили, оштрафовали и написали, что она якобы сопротивлялась и сквернословила. Галя в отчаянии: что делать, кому жаловаться на новую жестокую власть?..

На кухне на столе я увидела банку недоеденного, побелевшего от плесени винегрета и очень разозлилась – неужели так трудно было убрать винегрет в холодильник? Столько времени готовила его! Стала кричать: «Ты совсем расслабился, ничего не делаешь, только фильмы смотришь по телевизору!» Гена обиделся, ушёл в свой кабинет. Вскоре психоз мой исчез, и я пошла к нему подлизываться. Тут и Васька ходит, мяукает, есть хочет, и Марта лает за окном. В общем, театр. Я давай скорей готовить, всех кормить. К бахаистам решили сегодня не ходить, хотя они и очень приглашали.

После обеда я ездила за яблоками на «Пролетарку». На обратном пути заходила в овощной магазин и в булочную в Большом Рогожском. Снова зима, всё замело – такая благодать! Стояла, любовалась местом, уже родным, на противоположной от дома стороне. Гена чистил тротуар, крутилась Марта (пока меня не заметила), а перед глазами будто XIX век! Современных домов не видать, только фургон у нашего дома мешает. И вдруг – звон колоколов! Просто кино! Гена, видно, тоже чувствует восторг: «Где твой фотоаппарат?» – «Да я тоже только что о нём подумала…»

Гена вдруг стал звать меня к Андроникову монастырю на лыжах – «хотя бы раз за зиму, чтоб потом вспоминать». Зашли в дом. Я отогрела ноги, надела валенки, закуталась в новый пуховый платок. Гена взял лыжи – и в 8-м часу вечера уже пошли с Мартой к Андроникову. Ребятня там с горок катается, визг, смех… Гена встал на лыжи, поскользил… Я скатилась прямо на шубе с небольшой горки. Экстаз, как в детстве и как… когда-то летом при купании в «Крылатском»! К Марте всё лезла какая-то овчарка по имени Граф, она пряталась за нами. Мне думалось: и 100, и 200 лет назад здесь так же катались с горок…

Потом мы обошли (Гена на лыжах) заброшенный Дом культуры «Серп и молот» (по соседству). Всё тут напоминало о 30-х годах – как тогда, наверно, было многолюдно, весело по вечерам. Ту жизнь уже не вернёшь, и та молодёжь не вернётся… Гена мне: «А скольких из живших тогда теперь уж нет? Да вот и нас скоро не будет… Сначала меня, потом тебя…»

На обратном пути уже совсем стемнело. Я: «Мы как будто в другом городе побывали…». Гена: «Я ещё как-то не привык к этим местам». Я: «Ну да… Тебе же для этого нужно здесь всё зарисовать, ощупать глазом, карандашом…»

Марта самостоятельно перебегала дорогу прямо под машинами (ужас). Мы приметили бесхозную старую скамейку недалеко от трамвайных путей. Вернулись потом (уже без Марты), притащили в свой сад. Ужинали. Звонила тётя Нюра Фатина (родная тётя отца Гены), приглашала меня завтра к ним приехать. Гена лёг, смотрел опять кино по ТВ. Я занималась починкой и записями. Легла в 3.

3 марта. Воскресенье

Ночевали в мастерской. Гена встал раньше меня, ушёл убирать снег у дома, во дворе ругался с дворником Валерой, который опять сгребал снег к нашему забору палисадника (мол, так завхоз Николай Дмитриевич велел). Гене пришлось эти огромные сугробы перетаскивать за ворота в переулок, вернулся в дом весь мокрый в 12-м часу. Я уже встала, возилась на кухне. Но Гена опять ушёл – долбить лёд у нашей калитки. И вдруг… там к нему подошла жена этого дворника Валеры с угрозами: «Если будете мучать мужа моего – башку оторву…» – Гена ей: «Ладно, не буду…»

После завтрака дрессировал в доме Марту – мячик приносить, но она глуповатая, плохо понимает. Он снова ушёл на улицу. А я позвонила Фатиным, что еду к ним, и ушла в час дня на метро (взяла немного мёду для гостинцев). От «Парка культуры» шла к ним пешком.

Они дома оказались вдвоём – тётя Нюра и Галя (двоюродная сестра Михаила Фёдоровича). Галина дочь Олечка с сыном вместе с мужем-бизнесменом Володей уехали за границу (у мужа командировка). Усадили меня сразу обедать, расспрашивали о Гене и Михаиле Фёдоровиче. У тёти Нюры сильные головные боли, плохо слышит, ей уже под 90. Попросила меня постирать коврик из искусственного меха и прополоскать белую рубашку. Мёд мой сунули мне обратно и ещё добавили подарков и гостинцев полную сумку. В общем, как всегда. Тепло расстались. И я – обратно на Таганку.

Вернулась в мастерскую в 5-м часу вечера. Гена без меня был во дворе – притащил длинные доски, рамы – приготовил всё для создания стеклянной стены на широкой веранде. Я стала готовить обед, Гена продолжал возиться во дворе. Потом вернулся в дом, обедали. Звонил ему художник Максин, читал свою статью из газеты «Завтра», он борец, обличитель, хочет «слить вместе» (разоблачить) – и Московский союз художников, и Российский. После обеда Гена с Мартой опять отправились во двор.

Я разбирала свою сумку-тележку, целая гора получилась: и одежда, и постельное бельё, и сыр, и гречка, и чай, и грецкие орехи, и картошка, и желатин, и прополис, и мыло, и духи какие-то… Ещё наждак, тройник, ножницы для кустов… Звонила Фатиным, благодарила их за подарки и гостинцы. И пошла во двор помогать Гене.

Он уже убрал забор у широкой веранды. Заставил меня нарезать проволоку, а сам стал таскать брёвна для стоек. Притащил пять брёвен, укреплял их рядом с металлическими опорами. Потом соединяли, сбивали их длинными досками. Звонил Шульпин (я как раз в дом зашла), хотел прийти, но я сказала, что Гена поедет домой ночевать. Стемнело. Поставили обратно забор, но появились большие щели, так что Марта теперь могла сквозь них пролезть во двор «Канта».

Я ушла в дом, готовила. Вернулся и Гена с улицы. Кормила его, собирала. Напомнила ему, что завтра 4-е число, наш праздник. Но он сказал, что устал и нарисует мне традиционный рисунок-подарок потом. Уехал домой он в 8.30 вечера. Из дома он звонил Шульпину. Шульпин, оказывается, хотел приехать в мастерскую, чтобы посмотреть у нас по ТВ фильм «Африка». Гена дома вечером смотрел этот прекрасный гуманный фильм.

Я после Гены хозяйничала на кухне: варила щи, делала подливку, чистила картошку и пекла цитрусовый торт (из пакета) в честь нашего праздника завтра. 4-е число – день нашего знакомства – 4 апреля 1973 года, мы стараемся отмечать его каждый месяц. Легла около двух.

4 марта. Понедельник

Я ночевала на Таганке одна, утром в 7.30 звонила домой, будила Гену. А он, оказывается, и не спал уже, так как в 5 утра его дважды будил странный телефонный звонок «по ошибке»: «Люду можно? Андрей, ты не узнал меня?» (Больше Гена не спал.)

Утром он ходил в поликлинику, сдал кровь из вены. Вернулся домой, звонил мне, что записался и снова пойдёт в поликлинику к трём часам к врачу ухо-горло-нос, так как стал плохо слышать последнее время. Жаловался на головную боль (не выспался). Захотел вдруг в соседнем доме в подвальчике у частников, где теперь отоваривается весь наш дом, купить молока. Взял бутыль, ходил, стоял там в очереди, купил, вернулся домой. Хотел поспать, но звонила ему тётя Нюра, ругала за диабет, за то, что любит есть сладкое. Сам Гена звонил Борису Овчухову домой, просил взять с собой книгу «Майн кампф» Гитлера, когда поедет в свою мастерскую. Гене эта книга нужна для сюжета в картине, и он обещал зайти к Борису в мастерскую за этой книгой сегодня, когда пойдёт в поликлинику, там недалеко.

Около двух часов Гена отправился за книгой к Борису в мастерскую на Верхнюю Масловку. Небольшой портрет Гены, который Борис раньше писал маслом на картонке, он уже перенёс на холст. Попросил Гену немножко попозировать ещё (Гена посидел). Потом Гена заходил в соседнюю мастерскую к Алику Парамонову. Алик не изменил «модерну»: на мольберте у него стоит картина с людьми, написанными… вверх ногами. Во дворе этого большого дома художников Гена встретил Костю Чуракова (бывшего нашего соседа по мастерской на Столешниковом). Костя ему: «Я рад встрече» (это после-то всех прежних конфликтов и пожара…).

Потом Гена был у врача ухо-горло-нос, пробки в ушах не нашли, всё нормально. И он поехал на Таганку в мастерскую.

Я после утреннего звонка Гене ещё спала, видела красивый сон: полная комната ночных бабочек, а в потолке щель, их гнездо, и бабочки постепенно исчезают в этой щели. И вот уже остались бабочки сосем маленькие… Встала в 12-м. Кормила Ваську, пошла звать Марту, а она таки пролезла в щель забора и бегала во дворе «Канта» у машин. Кормила её. Искала – не нашла ключ, который Гена вчера потерял у забора, где строил. Потом ходили с Мартой за хлебом в Большой Рогожский. Один мужик идёт навстречу: «Ах, какая красивая собачка, да ещё и с колокольчиком!» (Мне было приятно.) Марта ждала, бегала за домом, пока я была в булочной. Вернулись в мастерскую, я дала ей кость. Сама пила чай и наблюдала за Мартой и Васькой – любят они сидеть напротив и смотреть друг на друга. Умора! Тут и боязнь, и взаимный интерес…

Гена мне звонил из дома, рассказывал о вчерашнем фильме «Африка» – и сам вчера плакал, и у меня вызвал слёзы. Я просила его привезти из дома фотоаппарат. А сама около трёх пошла на Таганскую площадь за фотоплёнкой. Была там в нескольких магазинах – и в книжном, и в большом бывшем гастрономе (теперь там разное продают), но фотоплёнок нигде нет.

Вернулась в мастерскую около пяти, следом идёт и Гена. Обедали. Я делала обиженный вид из-за того, что не получила «подарочного» рисунка. Но Гена мне весело: «Знаю, знаю, я тебе уже два рисунка должен». Он придумал брать Марту за передние лапы и танцевать с ней, она возбуждается и становится совсем бешеной. А Васька часто сидит серьёзный, слушает приёмник и крутит головой – не может понять, откуда голоса…

После обеда мы – во двор. Ставили рамы на дальней широкой веранде (я её назвала «амбар-оранжерея»). Сначала прибили горизонтальную доску, потом на неё поставили и сбили по краям пять рам, появился «стиль». Марта бегала и за ворота, и везде. Мёрзли, ходили греться, Гена чай пил. И снова на улицу. Пришли в дом уже в 10 вечера.

Я жарила камбалу, картошку. Гена ещё чистил тротуар от снега. Ужинали. Говорили о художниках: почему одни пишут картины, а другие – только пейзажи и портреты. Гена вспоминал художников одной картины и композиторов одной оперы. Рассказывал о композиторе Бизе, который совсем молодым покончил жизнь самоубийством, не выдержав хулы на оперу «Кармен»…

Уже в 1-м часу ночи мы с тележкой ездили к Факельному переулку, где на свалке Гена ещё днём видел старые двери. Ездили три раза, привезли две двери и куски старого линолеума, Марта тоже увязалась за нами. Окончательно вернулись в дом уже в 3-м часу ночи. Гена вскоре лёг спать, но жаловался на головную боль (перевозбудился). Я ещё возилась по хозяйству, легла в 3.

5 марта. Вторник

Гена встал раньше, привёл в дом Марту, чтобы меня разбудить и поднять. Встала в 11. Звонил он в президентскую комиссию (узнать, когда выдадут удостоверение заслуженного художника), но ничего не узнал. Звонил в Министерство культуры Ивану Борисовичу Порто, что хочет отблагодарить его коньяком за содействие в получении звания, договорились на завтра на 11 утра. Я звонила в книжный магазин на Малой Никитской (на ул. Качалова) – сказали, что сборник российских законов № 5–6 к ним ещё не поступал. Потом всех кормила (сама решила сегодня голодать). И в 12:40 пошли с Геной на метро.

Гена был весёлый, смешил меня. Я ему: «Руки замёрзли, потрескались от работы, болят…» Он: «Протри мочой бегемота…» Проходили у Факельного переулка мимо книжного магазина, я: «Позвони, скажи Пете Чусовитину, что в этом магазине продаются четыре книжки Василия Розанова». Гена: «Ещё чего! Я не писатель, я смотрю, как краски сочетаются…» А в вагоне метро потом молодой парень сосредоточился над электронной игрушкой, Гена мне: «Смотри, какой умный, ты бы в него влюбилась… в твоём вкусе».

Сошли на «Пушкинской». Я Гене говорю: «Поезжай домой на троллейбусе, я на той стороне в фототовары схожу, плёнку посмотрю». Гена: «Как ты всё тут знаешь!» Я ему: «А ты что, не знаешь? Не москвич?» – «Нет, я родился в далёком захолустном сибирском городке на краю глубокого оврага…» Я пошла в фототовары у глазной больницы, но там оказался ремонт. И следом за Геной я на троллейбусе домой.

Гены дома не было, но вскоре он пришёл, ходил, оказывается, в сбербанк за пенсией. Снова звонил насчёт удостоверения заслуженного художника – ему сказали, что выдадут ещё не скоро, так как сначала их высылают на Дальний Восток, потом в Сибирь и т. д., а москвичам выдают в последнюю очередь. Поила Гену чаем, и около трёх вместе вышли из дома. Он поехал в Елисеевский за коньяком (купил там два греческих коньяка «Метакса» в коробках по 75 000 рублей) и потом – на Таганку в мастерскую. Работал над «Коммуналкой». Справа в комнате нарисовал художника, а на мольберте у него картина с перевёрнутыми людьми (как видел вчера в мастерской у Алика Парамонова).

Я ходила в отдел субсидий, там исправили ошибку, субсидия мне теперь будет около 60 000 рублей. Поехала на троллейбусе на Сокол за фотоплёнкой. На Соколе была в «Кинолюбителе» (продают только цветную фотоплёнку). Потом пошла в «Фокус», там купила чёрно-белую плёнку за 6 800 рублей. На обратном пути домой заходила в поликлинику, чтобы записать Гену к эндокринологу, но записи к нему уже нет. Домой на Ленинградском вернулась в 6-м часу вечера.

Дома подсчитывала квартплату, ходила платить в сбербанк. Вернулась в 7. Возилась на кухне, искала одежду и кое-что нужное для Таганки. Села за письменный стол и сидя уснула (слабость от голодания). Разбудил Гена – приехал ко мне с Таганки за деньгами. Свои все потратил на коньяк, а хочет ещё там кому-то в Министерстве культуры завтра подарить мимозу… Я дала ему 20 000 рублей. Он пил чай с гренками, забрал выходные брюки (идти завтра в Министерство) и в 10 вечера поехал в мастерскую на Таганку. Звонил потом, рассказывал, как днём ещё у него ослабли руки, а когда на картине нарисовал художника и вышло хорошо, силы появились снова, мол… «у меня всегда так было». Ночью потом он опять долго разговаривал по телефону с Петей Чусовитиным.

6 марта. Среда

Ночевали порознь: Гена – на Таганке в мастерской, я – дома на Ленинградском. Будильник мой почему-то не сработал в 9, сама проснулась в 09:30 – и скорей будить Гену по телефону (ему надо идти в Министерство культуры, дарить коньяк). А он, оказывается, с 7 уже не спал. Сама я вскоре встала с сильной головной болью от вчерашнего голодания. Разговелась, съела сначала яблоко, позже – чай с сухарями, постепенно головная боль прошла. В 11 поехала в «Инкомбанк» (в Политехническом музее), там оказалась большая очередь. Охранник посоветовал прийти после обеда, так как «до обеда не успеете». И я на 45-м троллейбусе поехала на Таганку в мастерскую.

Гена из Министерства культуры ещё не вернулся. Я ходила за хлебом в Большой Рогожский переулок. Возвращаюсь обратно – Гена газету вынимает из почтового ящика мастерской: «Ты что, Петечке книги покупала?!» Меня, конечно, рассмешили его подозрения.

Зашли в дом. Гена стал рассказывать про Министерство культуры. Леонида Александровича Бажанова не было, Гена отдал оба коньяка Ивану Борисовичу Порто, он передаст. Сам Порто взял коньяк запросто и привычно, долго разговаривали. Порто сказал Гене, что Рустаму Яушеву дали звание не народного художника, а только заслуженного деятеля искусств, мол, решили, что творчески мало работает. (Гена про себя удивился: надо же, какая справедливость). Порто сказал Гене, чтоб скорей заканчивал свою «Коммуналку», так как в следующем году планируется большая выставка в честь 800-летия Москвы.

Обедали (тут же и наши малыши). Гена всё рассуждал: почему так легко ему дали звание? Почему Иван Борисович Порто к нему хорошо относится? «Ну да… Я же ничем никогда себя не замарал: ни конъюнктурой, ни продажами… Художник в чистом виде…»

Потом Гена – во двор, строил основание забора у «амбара» со стороны двора «Канта». Марта носилась по двору и смешно задирала Ваську. Я звонила в Мосэнерго, передала показания счётчика, возилась на кухне и в 2.30 снова уехала в «Инкомбанк».

В «Инкомбанке» опять народ, очередь, пришлось сидеть, ждать. Читала свежую «Правду», её нам в почтовый ящик дома на Ленинградском приносит Наташа Иванова, наша подруга. Интересная стала газета. Потом снимала деньги. Сотрудница Римма Михайловна удивляется, почему мы держим деньги на льготном вкладе, где всего 45 %, а не на срочном, где 70 %. Я ей – мол, Гена так решил. Оттуда я 63-м троллейбусом на Таганскую улицу в молочный, в овощной магазин, и вернулась в мастерскую около 6 часов вечера.

Гена всё ещё строил у «амбара» (в стиле «послевоенной русской провинции»). Я скорее делать сырники, варила кашу. Дозвонилась Коле Бочарову. Договорились, что завтра в 8 вечера они нам на своей машине перевезут из дома (на Ленинградском) в мастерскую (на Таганке) холодильник и телевизор. Потом мы с большим трудом перетаскивали через забор «Канта» одну секцию нашего забора, огородили «амбар». И – в дом. Гена устал, ел, смотрел лёжа телевизор (чеченцы опять штурмуют Грозный). Звонила ему Рая-инвалидка, потом он ей. Ещё он звонил Пете, читал ему статью из «Правды». Я провела ему телефон в кабинет (к окну). Ещё чинила брюки и свою меховую поддёвку. Легла в 3-м часу.

Я Гене днём во дворе говорю: «Боюсь весны, когда всё начнёт распускаться… Сойду с ума!» Он: «От возбуждения? У меня тоже возбуждение!»

7 марта. Четверг

Таганка. Гене утром не спалось, приходил, всё меня будил, встала в 10:30. Сегодня художник Коля Бочаров (тоже учился в МСХШ, но младше Гены) обещал нам перевезти из дома на Таганку в мастерскую холодильник и телевизор. И я с утра уже стала освобождать в прихожей место для будущего холодильника – убрала оттуда тумбочку в спальню. А столик из спальни пришлось поставить на кухне. Неожиданно получилось очень удобно: стол на кухне увеличился, удлинился, а стулья по краям стола оказались как раз у двух окон. Я шутила: «И то верно – большое видится на расстояньи, а то сидели вблизи – не видели друг друга…» Завтракали уже за новым длинным столом, возбуждённые перестановкой. Тут же и наше зверьё – Марта, Васька.

Потом Гена чистил тротуар. Я ходила в булочную в Б. Рогожский (чем-то надо вечером угощать Бочаровых). Марта было увязалась за мной, но увидела чёрного пса, который отчаянно лаял на ворону на дереве, – и наутёк обратно. Когда я вернулась, захотелось поснимать фотоаппаратом последний снег, наступление весны. Гена с Мартой во дворе, я принесла Ваську, но он сниматься не захотел и спрятался в «амбаре». Снимала везде: и во дворе Канта, и в нашем саду, и Гену, и Марту, израсходовала всю плёнку. Вернулась в дом.

Посуду теперь мо́ю по полдня, без конца грею воду и опять чем-то отвлекаюсь: то фотографировала, то разбирала окно на кухне, то убирала обувь от входных дверей, то заправляла кровати-диваны и т. д. Соседи в «Канте» сегодня празднуют – шумят, смеются, поют. Завтра 8 марта, нерабочий день. Гена пришёл с улицы, устал (лёд колол), лёг и сладко уснул. Встал около 5. Я всё возилась на кухне, варила. Звонил Гене Петя Чусовитин, хотел прийти, но Гена сказал, что мы уезжаем за холодильником. Звонил ещё Гене Сергей Константинович Прохоренко (позировал Гене для «Трудного рейса» 15 лет назад). Который раз уже в гости собирается, да, видно, что-то с памятью у него: «Так, значит, вы по Факельному живёте…» Гена: «Да нет, в Товарищеском». – «Ага… Вот выходишь из метро – и прямо к Факельному…»

Мы ушли в 6 вечера, поехали домой на Ленинградский. Везде предпраздничное оживление, у метро кругом продают цветы, все несут букеты, торты, а Гена… подобрал лишь огромную картонную коробку от орхидей.

Дома мы были в 7. Гена сразу – смотреть ТВ, бои в Грозном. Я стала разбирать маленький коридор, чтобы вытащить холодильник из кухни. Вытащили в прихожую и холодильник, и телевизор. Звонили Бочаровым – они собираются к нам. Позже звонили они – что уже выходят, едут к нам. Тогда мы стали на лифте спускать вниз, к подъезду, холодильник, телевизор, ведро, коврик и разную мелочь для Таганки. Вскоре приехали Коля и Оля Бочаровы. Всё погрузили, завязали и повезли на Таганку.

Доехали быстро. Холодильник Гена с Колей затаскивали через рабочий зал. Потом пили чай с сухим тортом, крекерами, зефиром и свежемороженой клубникой с сахаром. Разные разговоры – до чего приятная пара! Оля (она из семьи потомственных врачей, тоже врач) учится играть на фортепьяно, есть у них синтезатор, видеомагнитофон. Потом мы пошли в зал, смотрели, обсуждали «Коммуналку». Коля одобрил, мол, «мощно, но могут воспринять как очернительство… Возможно, будет большой успех, повезут в США…» (Фантазёр.) Уехали они около 11 вечера, тепло простились.

А вдохновлённый Гена после них взялся за «Коммуналку». Пришлось мне (недолго) позировать пьяницу, которая тянется за бутылкой, – слева внизу картины, Гена сделал её молодой. А днём ещё там же, слева, нарисовал маленькую скульптуру Ленина. (Удивительно, что Бочаровы, обсуждая «Коммуналку», возбудили и во мне свежий интерес к картине.)

8 марта. Пятница

Оба не выспались, проснулись рано, встали около 11. Я сразу позвонила Варваре Пироговой (художница, наша сваха) – поздравила её с днём рождения, она обещала вечером в гости прийти. Сегодня обещали ещё прийти и Чусовитины всей семьёй. Гена рвётся работать – ставить решётки на торце забора, у «амбара». Завтракали. Ругались (уже не первый раз пытался совсем некстати совать мне разделочную доску для нарезки хлеба, раздражал).

После завтрака Гена – во двор работать. Мне звонила, поздравляла актриса Людмила Шагалова, поклонница работ Геннадия ещё с 80-х, говорит: «Я рада, что есть ещё такие семьи, как ваша». Звонил-поздравлял ещё Коля Круглов. Я и на кухне возилась, и во дворе Гене помогала (ставили рамы в «амбаре»), и в булочную бегала. В 5-м часу вечера – обед. И снова – забор, доски, решётки. Но Гене пришлось рубить ещё большие ветки дерева у дальнего забора, они мешали ставить решётки на забор. Мне очень жалко было: толстые высокие стволы так уютно обрамляли угол крыши пристройки. Гена напилил, наломал целую гору веток. Марта гоняла Ваську по двору, тот спасался под машинами «Канта»…

Начали потом ставить решётки на торце забора – поставили две решётки. За забором шёл в свою мастерскую по соседству с нами художник Олег Иванович Ардимасов, преподаватель Суриковского института. Поздоровались. Гена ему (со всей выстраданной прямотой): «У вас есть звание?» Тот с улыбкой: «Да, заслуженный деятель искусств, а что толку? Если б стал писать лучше…» Гена: «А мне дали звание заслуженного художника!» – «Ну-у-у! Поздравляю!» Я Гену ругала потом, что неприлично хвастаться своим званием. Он смеётся: «Это ничего… Это пройдёт… Привыкну». А позже уже с грустью рассуждал: «Хорошо, что мне звание дали, а то многие относились ко мне как к больному, подсмеивались. Вот встретил недавно художника Вайдеманиса, стали разговаривать, а он хихикает, смотрит как-то лукаво, говорит, мол, главное – здоровье».

Я замёрзла, Гена отпустил меня погреться. Я снова звонила Варваре, она не придёт: разболелись колени. Звонила я и Тамаре, и Вере Николаевне, поздравляла их. Позвонила Колотыркиным – как раз подошёл Виктор. Спрашиваю, когда он приедет чинить наш телевизор, обещал ведь. Он с такой непосредственной радостью: «А я простыл!» (Неохота, конечно, ему к нам тащиться.)

Около 9 пришли Чусовитины – Петя с Валей и сыном Пашей. Гена им показывал забор и решётки на дальнем дворе, которые мы сегодня поставили, водил в наш внутренний двор-сад. Уже почти стемнело. Потом пили чай в комнате, разговаривали о болезнях: о диабете, о сердце, об одышке (у Пети). Валя позвала меня к себе в гости на «девишник» в следующую субботу (у неё будет день рождения). Петя забрал газету «Правда» со статьёй «Раковая опухоль на Красной Пресне», которая его очень заинтересовала (у Пети большая мастерская в подвале дома на Красной Пресне). Ушли они в 10 вечера.

Гена стал звать меня за трубами (от строительных лесов) для укрепления решёток, которые мы возвели сегодня на дальнем дворе. Ходили два раза с тележкой на Большую Коммунистическую в угловой двор, привезли 11 труб. Тележка разваливается. Там же напротив увидели ещё и металлические решётки, поехали за ними. Но нас заметила охрана, велели всё выложить обратно…

Пошли опять с тележкой к редакции журнала «Наука и религия», где раньше на свалке Гена видел старую дверь с металлической коробкой. Привезли сначала металлическую коробку от двери. Пошли второй раз за самой дверью, а она тяжеленная. Привезли уже с трудом, тележка совсем разваливалась. Занесли всё во двор. В дом пришли уже в час ночи. Гена очень устал. Ели, легли в 3-м часу.

9 марта. Суббота

Тяжёлый сон: брожу заброшенная в пригороде, не могу на метро попасть в город, не могу схему метро разглядеть, всё чужое, не то… Гена поднял меня в 12. Тяжесть и в теле, и на душе, да ещё болит палец на правой руке (трещина на коже). Не голодаю… Не пишу… Опять надо идти делать забор… А у Гены уже новая идея. Обмерял вчерашнюю старую дверь, которую привезли ночью, хочет использовать её – прорубить выход из своей спальни на веранду (на улицу).

Я сразу на кухню. И вдруг идёт Нинка – с праздником вчерашним поздравлять. Принесла шпроты, пузырёк с шампанским. Сели втроём завтракать (поместились, стол теперь длинный). Выпили, Нинка – болтушка, с ней как-то уютно… Гена повёл её в зал немного попозировать – писал с неё разбитое лицо пьяницы и перебинтованную руку (якобы вены себе резала). Ушла Нинка уже в 3-м часу. Я возилась на кухне. Потом ходила в аптеку к собору за напальчником.

С трёх часов мы опять во дворе – ставили решётки на забор (на торец) от угла до дерева. Решётки разные, но поставили удачно, вышло хорошо. Марта и Васька тоже всё время были рядом. Я опять очень замёрзла, и в 6 Гена меня отпустил готовить обед. Ели около 7, звонил пьяный Захит Акбаров (поэт). Гена смотрел ТВ-новости. И снова пошли на улицу. Гена опять пилил-рубил ветки дерева, а я их таскала к забору Суриковского института.

Я вернулась в дом около 10 вечера: тёрла зелёную редьку, чистила картошку, жарила рыбу. И слушала по «Свободе» Бориса Парамонова – «40 дней смерти Бродского». Мол, как Гоголь называл Пушкина «русским человеком», так через 200 лет и Бродский явился олицетворением «русского человека». Его стихи изящны, глубоки, высоки, но взлёты души и духа может мгновенно перевесить одна его циничная фраза или скабрезное слово в строке…

Гена ещё долго стоял во дворе, любовался домом, садом, окрестностью. Пришёл в дом раскрасневшийся, помолодевший, довольный, игривый. Кушали, пили чай. Лёг, смотрел ТВ – про Джеймса Бонда…

Для меня март – пора душевной скорби по маме, когда она начала уходить… покидать меня… Тогда, в 1988 году, я приехала к ней в Горький, когда она лежала в больнице. Каждый день я навещала её, мучили тяжкие мысли… А по дороге чувствовала равнодушие пробуждающейся природы. Потом был апрель, операция, надежда и… отчаяние. Скорбное противоречивое время, но… тогда мама ещё БЫЛА, и мы общались…

Я ещё делала записную книжку. Гена не спал, говорили с ним о бахаистах, «о государстве и художнике» (конечно, сразу спор). Спать легла в 3-м часу.

10 марта. Воскресенье

Снилась мне Гулька Галиева (школьная подруга ещё в Алма-Ате), будто философствую с ней, рассуждаю о быстротечности жизни… Встала около 12. Кухня. Гена уже во дворе. Пришёл потом, завтракали, спорили, куда поставить деревянную арку со Столешникова…

С двух начали работать в палисаднике – убирать гипсовые головы, скульптуры бывшего хозяина Виктора Никифорова. У Марты появился обаятельный пушистый рыжий дружок с чёрной мордочкой – пришёл из гаражей с той стороны улицы неуклюжий щенок-медвежонок, мы его потом Мишей назвали. Они с Мартой развлекали нас весь день: то лапами шлёпали друг друга, то кусали, то валили с ног друг друга, то бегали друг за другом – и всё у нас под ногами. Подходил к ним ещё один пёс – «бомж» – лохматый, грязный, чёрный (он давно Марту приметил), пытался Мишу отогнать от Марты…

Мы на тележке отвозили скульптурные головы к забору Суриковского института. Скульптурную голову Дейнеки (повесили ей картонку на шею) поставили прямо на крыльцо института. Совершенно неподъёмной оказалась большая скульптура головы Пилюгина (из бронзы или свинца). Я пошла звонить Коле Круглову, не может ли приехать помочь (нет, занят). Гена велел позвонить Пете Чусовитину – Петя обещал приехать в 7, помочь увезти эту голову из палисадника.

Я ходила в магазины: в молочный на Таганской улице, в булочную в Большом Рогожском. Вернулась в 5. Гена пил горячее молоко с пряниками (очень просил). Потом снова возились с кусками скульптур – выдалбливали их изо льда, мусора и снега, отвозили на тележке к забору института. Пришёл Петя с сыном Пашей. Стали мучиться с этой тяжелейшей головой Пилюгина. Она неподъёмная. Петя кряхтел, пыхтел, поднимал эту голову на тележку – да сам повалился и порвал штаны на самом интересном месте… (Я не утерпела, рассмеялась.) Так и не смогли затащить её на тележку. Перетащили эту голову Пилюгина просто за ворота к столбу, Петя обещал прийти завтра – откантовать её на ту сторону улицы. Они с Пашей посидели немного и ушли.

Мы потом ужинали. И опять я весь вечер на кухне варила. Заслушалась «Свободу» о последствиях ХХ съезда, чуть не сожгла запеканку. Прекрасно пели «Сулико» по радио. Вообще, весь день у меня было хорошее настроение, много смеялась…

Гена уснул у ТВ, но, когда лёг спать, сонливость прошла. Звонил Пете – как они доехали (оказалось, что Петя с Пашей шли пешком до Курского вокзала, гуляли). Я чинила Гене перчатки. Легла в 2.30. Завтра надо съездить домой.

Днём ещё звонила тётя Нюра Фатина, они хотят отдать нам холодильник.

11 марта. Понедельник

Ночевали в мастерской на Таганке. Гена поднялся рано, пришёл ко мне, стал будить: «Малыш, уже 12!» Я поверила, встала – а на часах всего 10:40… Он стал рассказывать мне свой сон: якобы проходит комиссию, а голосовать ему всё-таки не дают. Я: «Так тебе сегодня как раз и идти на комиссию в психдиспансер, сегодня же 11 марта!» – «Неужели?»

Стал торопиться. Поел, собрался, уехал в 12-м в психдиспансер. Я кормила Ваську, Марту (к ней Мишка пришёл – а она сегодня уже во дворе, забор разделяет, Мишка скулит, Марта лает). Я – сборы. Ушла в 1.35.

По дороге в метро заходила в библиотеку, сдала книжку «Если хотите посмеяться» Лилии Беляевой. В библиотеке начинается ремонт, посмотреть газеты в читальном зале уже нельзя, срочно велели сдать книгу Андрея Белого. Я пошла дальше, на метро. Доехала до «Белорусской». Весна, кругом весна! Я ещё в шубе, но уже припекает, кое-где совсем сухо. В магазинах на «Белорусской» отоварилась – и домой на Ленинградский.

Пришла домой в 1.25 – а Гена уже здесь. ВТЭК ему назначили на 20 марта. Звонила ему Валя Чусовитина, не забыл ли Петя вчера у нас свой шарф. Я взяла бутыль и ходила за молоком в соседний подвальчик (новые веяния – частный магазинчик от производителя). Купила. Вернулась. На кухне (после недавней перевозки холодильника) завален весь стол: и пластинки, и посуда, и разное – всё вверх дном. Гена подарил мне книжку «Собаки и кошки в одной обложке» – купил сегодня за 10 000. Он мылся, ели пельмени (а с утра ведь голодать хотела). Потом Гена сладко уснул, а я и углы разбирала, и стирала, и замочила бельё, и яблоки ела (пока не зачесались глаза от аллергии). Проснулся он с обвинениями: «Зачем так накормила? Вот и уснул». Он звонил Вале Чусовитиной, узнал, что Петя поехал к себе в мастерскую, а потом хотел ехать к нам на Таганку, чтобы перевезти всё-таки тяжёлую голову Пилюгина на другую сторону улицы. Гена в мастерскую уехал в 5.30 вечера.

Я дома вечером настраивала электронные часы-будильник (отвезу на Таганку). Потом уснула сидя, положив голову на письменный стол, но будильник меня в 7 разбудил (как и настроила). На подоконнике расцвёл пышный белый цветок – традесканция, хоть я и плохо ухаживаю за ним. Занялась записями, потом начала стирать. Из-за лихорадки на губе мыться побоялась. Легла около часа, быстро уснула.

У Гены в мастерской был Петя, к Гене – с претензиями: «Ты почему мне не сказал, что нет Люси? Кто нам будет тележку подталкивать?!» Стали они опять корячиться, затаскивать эту тяжеленную голову на тележку, опять не получалось. Но потом подошёл к ним с внуком и сыном знакомый Никифорова, прежнего хозяина нашей мастерской, тоже скульптор, живёт неподалёку. Стал помогать – и как-то удалось затащить одним краем скульптуру на тележку. Перевезли её через дорогу и выгрузили. Скульптор этот вдруг стал спрашивать Гену, нельзя ли попользоваться его мастерской, вырубить голову из мрамора. Гена пригласил новых знакомых в дом, скульптор осмотрел зал, увидел, что свободного места нет. Пока Гена показывал им свою мастерскую, выкипел чайник, который он поставил для Пети. Марта с Васькой бегали по дому, создавали суматоху. Петя, видно, обиделся на невнимание к себе и ушёл, хотя Гена просил остаться. Вечером позже Гена позвонил Пете: «Ты что, обиделся?» И вдруг слышит: «Нет, но у тебя мерзкий характер, я всё больше понимаю, почему тебя другие не любят… только одна Люся. По телефону ещё с тобой можно разговаривать, а общаться невыносимо…» (Всё это Гена рассказал мне по телефону, я просила его больше Пете не звонить). Вообще, Петя с годами постепенно стал разговаривать с Геной в своей обычной манере – насмешливо, с сарказмом (хотя когда-то пел дифирамбы). Мне это неприятно, но Гена устроен по-другому, обычно великодушно всё прощает. Лёг он в 1-м часу.

12 марта. Вторник

Ночевала я дома, на Ленинградском. Проснулась уже в 6 утра, не спалось. Прямо в кровати занималась своими записями, пока опять не уснула. Встала уже в 12. Большая лихорадка на нижней губе. Смогу ли голодать сегодня? Нужно особое душевное равновесие, и… начала есть яблоки. Чистила наше столовое серебро, упаковывала тележку: фрукты, овощи, электронные часы, творог, сыр, сахарница старинная, переделанная Геной, и проч. В сумку затолкала пальто, подаренное Рогожиной. Не дозвонилась в поликлинику (есть ли запись к эндокринологу). Ушла в два в поликлинику с тележкой и сумкой.

Шла дворами между домов – навстречу лохматая грязная собачонка. Женщина впереди меня остановилась: «Всегда сердце болит, когда их вижу… Она же смотрит прямо в душу. Какие же люди чёрствые… бросают их… Отнесли бы в больницу, сделали бы укол, чем она будет так мучиться всю зиму… Смотрите, какая грязная…»

В поликлинике сказали, что сегодня записи к эндокринологу нет (лишь по понедельникам и четвергам), – ушла ни с чем. Пешком добиралась до метро «Динамо» – и на Таганку. Читала в метро рассказ Агаты Кристи «Стоит только захотеть» (занимательно пишет, с интригой). Пришла в мастерскую в 3.30.

Гена слегка меня поругал, что никак не попадёт к эндокринологу. До меня он писал «Коммуналку» – переделал образ художника с правой стороны (из «Овчухова» сделал «Бочарова»), на мольберте там теперь пейзаж. В тёмной комнате нарисовал решётку у стены. После завтрака Гена сразу во двор, продолжил разгребать палисадник. Я потом тоже к нему – помогать. Раскрыли забор и начали грузить в корыто на тележке разный мусор. Гена отвозил мусор на ту сторону улицы и ссыпал у забора к нашим скульптурам. Вдруг слышу крики, ругань… Оказалось, из дома напротив (куда Гена всё отвозил) вышел толстый начальник с милиционером (там какая-то «строительная милиция»), и потребовали от Гены, чтобы он всё от забора убрал, «иначе оштрафуем». Тут ещё на шум из «Канта» вышел и дворник Валера, и дежурная Людмила Яковлевна… неприятная картина. Пришлось отвозить мусор дальше – к забору института.

Около 7 – перерыв, ушли в дом. Я делала сырники, ели. И снова – в палисадник. Я накладывала мусор в корыто – Гена увозил. Но потом ему пришлось ещё ломом разбивать какой-то цемент, чтобы добраться до земли. В общем, сделали «лунку-площадку». Устали. В дом вернулись уже в 11-м часу вечера. Гена смотрел ТВ. Потом делал мне обещанный рисунок «Март наступил» (его долг за 4-е число). Я на кухне возилась: тушила солянку, промывала чайный гриб (разделила его на две банки). У Гены сильная жажда – и от перегрузок, и, возможно, от диабета…

Потом Гена показал мне свой рисунок, очень обрадовал. Пили чай. Легли спать около двух часов. У меня бессонница. Пыталась читать Андрея Белого – не идёт (раздражает и «Котик Летаев», и «Москва под ударом»). Пробовала прозу Брюсова – как-то плоско…

13 марта. Среда

В мастерской отключили отопление. Утром звонила Галя Фатина (двоюродная сестра отца Гены) – что сегодня 9 дней со дня смерти её бывшего мужа Юры Савоничева, Олечкиного отца. Он жил в другом подъезде их дома, в коммуналке. Галя давно была с ним в разводе. Его холодильник они и хотят нам отдать. Я попросила Галю позвать к телефону тётю Нюру, поздравила её с днём рождения. Позже Гена им перезвонил, что мы хотим приехать: и тётю Нюру поздравить с 85-летием, и Юру Савоничева помянуть. Я ещё подремала, встала в 12:15. Стали с Геной торопиться – ехать в гости. Завтракали. Марта почему-то не ест перловку уже 3-й день, только кости грызёт. Я взяла из дома кагор, и в 3-м часу мы ушли.

По дороге к метро я пошла в булочную в Большом Рогожском, купила торт «Лимонный», а Гена тем временем заходил в библиотеку, сдал книгу Андрея Белого. Потом встретились и вместе пошли дальше на метро, доехали до «Кропоткинской». Там купили тёте Нюре открытку (Гена её подписал) и красивый цветок орхидею в полузакрытой коробке в растворе (может стоять до полутора месяцев). Долго ждали троллейбуса, любовались строящимся храмом Христа Спасителя и приехали к Фатиным (в районе Смоленской площади) уже около четырёх часов.

Галя и тётя Нюра были дома вдвоём, Олечка гуляла с Сашей. Сели мы вчетвером на кухне, выпили кагору – помянули Юру Савоничева (я его видела однажды). Умер он в больнице, в реанимации, после операции спайки в кишках. Весил уже 45 кг, и было ему 70 лет. Потом отметили кагором 85-летие тёти Нюры. Галя начала нас кормить, а тётя Нюра, как всегда, стала укладывать нам в тележку пакеты с маслом, с мёдом, мешочки с сухарями, маленький кипятильник и разную мануфактуру: полотенчики, резинки, футболку, фланелевую рубашку и проч. Потом пришли Олечка с Сашей, Олечка кормила Сашу, как котёнка (игривый мальчик), и сама тоже помянула кагором своего отца. Потом она повела нас в соседний подъезд в его комнату. Там при нас сказала о его смерти соседке (та заохала). Комната Юры Савоничева очень скромная. Оля разложила покрывало, выложила всё из бельевого шкафа и связала в узел. Набила ещё саквояж, приёмник дала, достала тележку – и всё это туда сложили, увязали. Ещё и мебель просит нас забрать: маленький книжный шкаф, послевоенный гардероб, белый кухонный буфет и холодильник (но это потом, может быть, Олечкин муж поможет, он бизнесмен, с машиной, сейчас в командировке). Так что уехали мы чересчур перегруженные…

До мастерской на Таганке добрались уже в 8-м часу вечера, уставшие. Я в трансе, что опять впадаем в грех вещизма, который будет пожирать и время, и силы, пока всё там не заберём… Ведь главный девиз Гены – «это всё мне нужно для картины, это я буду рисовать…». Включила приёмник ВЭФ – работает! Ужинали. Я ещё варила, долго возилась на кухне. Гена смотрел ТВ, а в 10 вечера вдруг решил перетащить скульптурные головы от милицейского забора во двор Суриковского института (чтобы не повторился вчерашний скандал). Возили эти гипсовые головы и торсы на тележке, я помогала грузить. Марта бегала за нами. В дом вернулись уже в 12-м часу ночи. Гена успокоился. Я – опять кухня, разбирала привезённые «богатства». В доме холодина, в двух комнатах, где спим, включили электрические печки. Гена лёг в 1.30, я – в 2 часа ночи.

14 марта. Четверг

Таганка. Встала около 11. Холодина. Не топят. Не умывалась (лихорадка на губе). Завтракали. Я ходила в булочную в Большой Рогожский. Вернулась. Приготовила Гене еду на день. Собралась ехать домой и в поликлинику – записать Гену к эндокринологу. Вышла уже из дома, а Гена поставил высокую лестницу к фасаду и полез на крышу сбрасывать снег. Велел мне держать лестницу… Сам уже усталый, но довольный: «Хорошо на улице, правда?»

Да! Такая весна! Капель вовсю, солнце, тротуар кое-где уже подсох. А ветки наших деревьев на фоне синего неба и белого снега на крыше будто японские гравюры! Откуда-то и Марта вылезла, видимо, Гена оставил открытой калитку… Наконец Гена меня отпустил, и я около двух отправилась с тележкой на метро.

Доехала на метро до Пушкинской площади. Потом на троллейбусе – до гостиницы «Советской». Пошла в поликлинику, смогла записать Гену к эндокринологу лишь на 21 марта. По дороге домой заходила в магазины и в сберкассу. Встретила художницу Галю Иванову (из нашего дома). Она мне: «Я в отчаянии. Вчера только получила пенсию, а сегодня уже ни копейки… Уплатила за квартиру, купила проездной дочери…» Долго ещё жаловалась, что и краны дома текут, а чинить бесплатно не хотят…

Домой на Ленинградский я пришла уже около четырёх. Как всегда, стирка, уборка, починка… Занималась своими записями. Варила себе грибной суп из пакета, ела. Опять записи. В 12 ночи уже звонит Слава Ананьев: «Я в 5-м отделении милиции метрополитена, пусть завтра утром Гена придёт…»

Гена после меня так и сбрасывал снег с крыши весь день – снег метровый, глубокий. Залезал на крышу по высокой лестнице с разных сторон дома. Снова подходил к нему скульптор, который помогал перевозить тяжёлую металлическую голову три дня назад. Говорит Гене: «Было бы тепло – я бы в твоём саду начал рубить голову из мрамора…» (Гена слегка ужаснулся.) Потом неожиданно пришла Вера Николаевна, забрала брошюру о Паскале, которую я ей купила на днях, отдала 400 рублей. Пили они чай с Геной. После её ухода Гена опять полез на крышу, сбрасывал снег до темноты. Вернулся в дом в 7.30. Очень устал, ел, смотрел ТВ, никак не мог согреться. Я ему звонила, сказала про Ананьева. Он стал звонить в милицию, узнал, что 5-е отделение находится на Таганской – кольцевой линии. Позвонил туда – сказали, что Ананьев у них. Завтра в 9 пойдёт выяснять, что случилось…

15 марта. Пятница

Я ночевала дома, на Ленинградском. Гена позвонил мне из мастерской в 08:30 с претензиями, почему я его не разбудила по телефону в 8, как договаривались (а я опять не слышала будильник). Гена оделся, ушёл к 9 на станцию метро «Таганская» – кольцевая, в 5-е отделение милиции. Видел Ананьева, тот обрадовался. Оказалось, что Ананьев крепко связан с уголовниками, делает фальшивые деньги, подрисовывает нули. Сам он продаёт лотерею у станции метро «Улица 1905 года». Там же где-то и живёт у таких же торгашей. Ананьева в наручниках (в связке с другими) милиционеры повели в суд на ул. Таганскую. Гена их сопровождал. Ананьев весёлый, смеётся, хвастается, что выпускает вторую книжку (Дима Нечаенко даёт ему деньги). Гена вернулся в мастерскую.

Я приехала на Таганку в мастерскую в 11, Гена был уже там. Холодина. Он звонил Олечке Фатиной, она велела нам приехать к ним в 12, так как муж её пришлёт две легковые машины для перевозки к нам разных вещей из комнаты Юрия Павловича Савоничева. Мы стали скорее кушать, собираться и вскоре уехали к Фатиным на Смоленскую площадь.

Там сразу с Олей пошли в соседний подъезд в комнату её умершего отца. Гена стал снимать полки, разбирать шкаф. А мы с Олечкой связывали, складывали всё подряд: одежду, обувь, посуду, постель и всякую мелочь… Осталась только большая мебель – её обещают перевезти в понедельник на автобусе.

В 2 часа приехали две легковые машины, одна с кузовом. Быстро всё погрузили, водители – молодые ребята – помогали. И повезли всё на Таганку. Мы с Геной ехали в разных машинах. В моей машине был водителем Олег, который, оказывается, был у нас года два назад в старой мастерской на Столешниковом. Тогда он привозил Олечку за пластинкой Вертинского.

Так приятно ехать по солнечной Москве! В 3 уже приехали на Таганку в мастерскую. Быстро всё выгрузили, занесли в большой зал – и они уехали.

В доме холодина. После обеда Гена лёг, уснул. Я перевешивала абажур на кухне – над центром удлинившегося стола. Небольшую картину Гены «Зимний путь» повесила тут же – на стенке прохода. Звонил Анатолий, художник из соседней мастерской, не знаем ли мы, почему не топят. (А про 10 000 рублей, которые занимал у нас, ничего не сказал…)

Гена проснулся. Звонил в 5-е отделение милиции, Ананьева уже там нет. Гена пошёл в палисадник, хотел было долбить промёрзший мусор, но не смог: болели руки после вчерашней уборки снега с крыши. Вернулся в дом, смотрел ТВ («взрыв» в СМИ из-за денонсации Беловежских соглашений Думой). Ужинали, грелись чаем. Я опять весь вечер топталась на кухне, варила суп, делала плов, кормила зверьё. Всё думала о Юрии Павловиче, вещами которого забит теперь наш зал, – почему же о нём никто не скорбит… ни дочь Олечка, счастливо и богато живущая с мужем-бизнесменом и сыночком, ни бывшая жена Галя Фатина, прожившая с ним 30 лет…

16 марта. Суббота

Таганка. Холодина. Каждый утро, просыпаясь, мечтаю поголодать, но как голодать в холоде? Встали в 11. Обнаружила, что не работал телефон из-за плохо положенной трубки. Гена вешал в туалете-душевой закрывающуюся полочку (из привезённых вчера «богатств»). Удачно, удобно повесил. После завтрака он пошёл работать во двор, я возилась на кухне. Потом услышала голоса – Гена привёл кого-то в свой зал через наружный вход. Я тоже в зал – через кухонную дверь, а там группа 7 человек с российского ТВ – программа «Лад» с Ольгой Романовной Трифоновой. Она вдова писателя Юрия Трифонова, пишет и сама, сразу пообещала подарить нам свою книгу. Оказывается, они вели съёмку в старом 2-этажном угловом доме напротив, через дорогу, где жила няня их героя, сына наркома Азербайджана (эта няня спасла мальчика во время репрессий и гибели его родителей). В наш двор они зашли, увидев большую скульптуру Льва Толстого у входа в дом, разговорились с Геной, сняли заснеженные скульптуры в саду, захотели войти внутрь дома. Потом все пили чай в столовой, оживлённые разговоры о МСХШ, о бывшем хозяине дома Никифорове. И Ольга Романовна вдруг стала рассказывать, что у Юрия Трифонова есть роман с выражением «синдром Никифорова» – о мучениях писателя, который боялся правды…

Ушли они в 3. Гена досадовал, что они сильно отвлекли его от работы. Снова пошёл в палисадник, строил сетчатую дверь, чтобы Марта туда не бегала. Меня он отпустил в магазины за молоком, овощами, хлебом и проч. Я ходила, вернулась около 5 часов, принялась варить картошку. Гена вдруг идёт в дом разгневанный – что уже вечер, что ещё надо чистить палисадник, а я снова на кухне, не помогаю… Грубость, крики… Я, в бешенстве от несправедливости, тоже накричала. Гена психанул, опять ушёл во двор.

Мне вскоре позвонил Борис Овчухов, сказал, что умер художник Дмитрий Хамин, который учился с ними в Суриковском. Я позвала со двора Гену, он стал по телефону расспрашивать Бориса, поразился, что Хамин умер сегодня после операции – удаляли камень из жёлчного пузыря (как и у Гены в 1982 году).

Мы сразу помирились, ужинали. Тут же Марта на кухне, Гена кормил её прямо со стола. Я: «Не порти собаку, не давай ей со стола». Он: «Это не собака, это человек».

И вдруг неожиданно идёт Петя Чусовитин (будто и не оскорблял Гену несколько дней назад). Звал Гену гулять (?), сказал, что у Вали в мастерской «девишник» (отмечает день рождения). Я позвонила, поздравила Валю, она стала звать в гости и меня. Петя пил чай и решил нам помочь в очистке палисадника от замёрзшей глины и мусора. Дали мы ему рабочую одежду, он переоделся, пошли втроём в палисадник. Петя долбил ломом глину, я её насыпала в корыто, а Гена возил через дорогу к забору. Работали часа полтора. Потом Петя устал, переоделся, опять пили чай.

Мы с Геной продолжили работу, Петя просто стоял, смотрел. Гена снова завёл разговор, что хочет на фасаде над окнами сделать гипсовые маски львов. И вдруг Петя говорит, что у него в мастерской есть барельеф львиной морды. Гена стал просить её для примерки, Петя предложил сейчас же за ней и съездить. Я напросилась с ними – поздравить Валю с днём рождения. И уже в 9-м часу вечера мы втроём пошли на метро. По дороге Петя объяснял Гене, что такое логика… Потом рассуждал о шестидесятниках, мол, и в XIX, и в XX веке это самое подлое поколение… провокаторы… всё исподтишка…

Доехали на метро до «Улицы 1905 года», вышли на улицу, и… гремит песня «Таганка» (прямо для нас). Постояли, послушали. Мастерская Пети близко от метро, быстро дошли.

Там у Вали гости, на столе полно еды (я ей подарила мыльный набор). Она устроилась распространителем суперпосуды, из которой можно выкачивать воздух. Фирма уже подарила ей комплект, она мне показала. В общем, выпили мы шампанского, наелись, забрали маску льва – и обратно. Петя с Пашей (сыном) проводили нас до метро.

На Таганку в мастерскую вернулись уже около 12 ночи. Гена устал, смотрел ТВ и уснул прямо в одежде. Пришлось его будить, раздевать. Я опять долго возилась на кухне, варила кашу, фильтровала воду, кормила зверей. Слушала «Свободу» – о безумии писателя Фёдора Чирскова, год назад покончившего с собой в Санкт-Петербурге…

17 марта. Воскресенье

Гена ночь почти не спал. Встал. Меня поднял в 11:30. Чистил ботинки, в которых вчера работал Петя. Завтракали – увидела в окно синичку на сугробе в палисаднике! Гена ушёл работать во двор. Я кормила Ваську, Марту. Звонил мне Слава Коротихин, обещал забрать и проявить фотоплёнку, но пока некогда приехать к нам. Я торопилась помогать Гене, даже не стала мыть посуду. (Да и обеда нет…)

Мы опять долбили, убирали замёрзшую глину и мусор в палисаднике, Гена увозил всё это, как и раньше, на тележке в корыте через дорогу к забору института. Часа через полтора он меня отпустил готовить обед. Обедали в 4.30. И опять в палисадник – до 6. У Марты оборвался колокольчик на шее, но нашли, и Гена снова ей повесил. Приходил к Марте друг – сосед Мишка из гаражей через дорогу. Ещё какой-то белый пёс прибежал – вот они втроём и носились, барахтались в снегу у нас под ногами… Уморительные азартные сценки. Ольга Ивановна, вахтёрша из «Канта», тоже вышла полюбоваться ими. Она рассказала, что пропала Оля, красавица, другая их вахтёрша. Уже месяц не появляется, не звонит, лежит её зарплата. Писали ей – ответа нет, а живёт где-то за городом, далеко. Гена говорит Ольге Ивановне: «Наверно, убили…». – «Да, наверно».

Мы приходили в дом, немного отдыхали. Звонила Людмила Николаевна Гращенкова с очередным приглашением на вечер бахаи (послезавтра). Мы опять в палисадник – кололи смёрзшуюся глину, увозили. До 10 вечера расчистили две трети палисадника, но в углу остались ванны с глиной, на них разный мусор и сугробы. Устали. Ушли в дом.

Я пекла оладьи, ели. Варила гороховый суп, кисель. Слушали «Свободу», рассуждали о политике, о митингах за сохранение СССР (как раз юбилей референдума прошёл, и Дума денонсировала Беловежские соглашения). Гена: «Я теперь буду голосовать за Зюганова». Стал звонить Шульпину, который всегда активно радовался развалу СССР. А тот вдруг тоже: «Молодцы коммунисты! Они хотят восстановить мою потерянную родину – Советский Союз. А Ельцин ничего не делает. Я тоже за Зюганова…» Гена не ожидал такого от него, был прямо счастлив от его слов.

Лёг Гена около часа, всё никак не мог согреться. Звонил Пете, рассказывал о Шульпине, как тот переродился прямо на глазах… Потом заставил меня завешивать арку, чтобы не дуло. Я лазила на лестницу, прибивала длинную, до низу ткань (внизу поставила большую коробку). Сама легла уже около трёх часов.

18 марта. Понедельник

Утром позвонила тётя Нюра Фатина, что пока неясно, будет ли сегодня большая машина или автобус для перевозки мебели Юрия Павловича Савоничева. Я с трудом встала в 11, в доме холодина, а на улице – яркое солнце, плюс один. Гена поднялся раньше, был уже во дворе. Здоровался за руку с Сергеем Семёновичем из «Канта», а тот сильно, до боли зачем-то сжал его руку (Гена жаловался мне). Потом он ходил в соседний дом – в мастерскую художников, нет ли у них барельефов льва для нашего фасада. Там был один Толя, показал две разных маски льва, одна такая же, как дал позавчера Петя (про долг нам 10 000 рублей Толя опять промолчал).

Гена вернулся. Завтракали. Снова звонила тётя Нюра, что машины для перевозки мебели сегодня не будет. Гена стал писать картину в зале, там у него совсем мороз (полно щелей наружу). Васька был с ним – мяукал, плакал, просился на улицу. Я из кухни слышала, как Гена его увещевал: «Живи тут, что ты всё рвёшься куда-то?..» На картине он изобразил вдали арку. Кошку на переднем плане убрал, на косяке дальней двери нарисовал «Ваську», и я рядом вбиваю гвоздь. В тёмной комнате (где живёт больная) наметил клетку.

Я ходила в булочную в Большой Рогожский переулок. Иду обратно, а Гена с метлой у дома – метёт асфальт, ярко, там уже сухо. Удивил меня: «Скоро у нас будет пять львов на фасаде!»

Потом он в дом пришёл, читал «Московский комсомолец» – принесли субботний номер. И ещё принесли платёжку за свет – 80 000 (?!). Я стала просить Гену перевесить в туалете-душевой полку левее, освободить место для маленького зеркала. Гена вдруг вспыхнул: «Ты что?! Кто зеркало в ванной вешает? Ты в своём уме?» – «А где же ещё их вешают?!» – и т. д. и т. п. Ушёл в зал, хлопнул дверью. Я вскоре собралась кормить Марту – пошла через его зал. Уже подлизывался – как ребёнок в детсаду…

Разбирала в прихожей вещи, привезённые от Юрия Павловича Савоничева. Возилась на кухне. Потом всё-таки занялась полочкой-зеркалом в туалете-душевой. Гена стал помогать – пилил, прибивал, я красила. Хорошо, удобно получилось. В 5 обедали. Решили ехать домой, мыться – завтра идти в гости к бахаистам. Пока я собиралась, Гена с высокой лестницы сбрасывал снег с края крыши в палисадник. Около 8 часов вечера пошли на метро.

Через час были дома. Гена сразу в ванную, мылся – и в 9 вечера уже смотрел новости по ТВ (антикоммунистическая истерия из-за решения Думы по восстановлению СССР). Я чинила бельё, гладила, варила вареники. Ужинали. Потом нашла небольшой ранний этюд Гены – полати под потолком за занавеской, где он спал в детстве в Омске. Гена забрал этот этюд и уехал на Таганку в мастерскую в 10:30 вечера. Я осталась дома – опять хозяйничала, мылась. Пришла мысль показать свой очерк о тёте Фене Ольге Романовне Трифоновой (раз уж они делают цикл передач о русских нянях…)

Гена в мастерской отпустил Ваську гулять уже в полной темноте. Потом пошёл его звать, загонять домой, а Васька от него пустился наутёк через дорогу, к гаражам. Гена – за ним, тот – прятаться. Насилу загнал домой. Дома Васька поел – и опять стал орать, проситься на улицу. Гена рассердился, отпустил. А Васька уже через перекрёсток – к банку… Опять Гена за ним гонялся, звал, злился, с трудом загнал в дом. Жаловался мне по телефону на Ваську: «Я не люблю, когда меня не слушают!»

19 марта. Вторник

Гена ночевал в холодной мастерской на Таганке, а я дома, на Ленинградском. Спала в тепле, даже в жаре (потому что дома сплю на мягком, а не на доске, как в мастерской). Встала в 10-м часу, стала включать свет в ванной, и вдруг выбило пробку в электрощитке не в квартире, а у лифта – высоко на стене на нашем 6-м этаже. Пришлось и лампочку в ванной менять, и ставить большую лестницу – залезать, включать пробку. Тело тяжёлое, вялое – твёрдо решила сегодня поголодать. Ушла из дома уже около 11 часов.

Поехала в «Инкомбанк». В переходе на метро «Пушкинская» четыре монашки в чёрных рясах очень красиво исполняли церковные псалмы. Люди щедро подавали, особенно пожилые. В «Инкомбанке» сняла 400 000 (последние проценты). Потом на 45-м троллейбусе – до «Диеты» на улице Сергия Радонежского (недалеко от нашей мастерской). Там отоварилась и в первом часу дня подходила к мастерской.

Гена уже на крыше, сбрасывал снег в палисадник, прямо на вишню – весь сиял на солнце: «Где же твой фотоаппарат?!» Тут же Николай Дмитриевич, завхоз из «Канта», сказал, что вроде бы обещали сегодня к вечеру включить отопление. Я стала его спрашивать, не мог бы он нам переставить ПТК[1] из неработающего телевизора в работающий. Он: «Нет, я пока занят отоплением…»

Я – в дом. Жуткий холод. Стала Гене обед разогревать, сама голодаю (хотя уже чувствую лёгкую головную боль). Гена спустился с крыши, весь вспотел. Кушал. Я звонила Олечке Фатиной насчёт машины (перевезти мебель её отца). Муж её якобы обещал дать машину в пятницу. Я всё печалилась, что «Красноярскую газету» с моей статьёй о Михаиле Фёдоровиче так и не прислали. Гена позвонил в Красноярск в редакцию, а там как раз Зябрева взяла трубку и сказала, что выслала нам газету 4–5 дней назад. Сказала ещё, что в Москву едет их редактор Олег Пащенко. У меня сразу подпрыгнуло настроение. Стала Гене говорить, что буду теперь голодать регулярно, но он вдруг рассердился: «Прекрати! Хватит заботиться о своём здоровье!»

Гена опять пошёл в соседний дом за дальним двором – в мастерскую художников. Разговаривал там со скульптором Геной Кузнецовым насчёт гипсовых масок льва для нашего фасада. И Гена Кузнецов сказал ему, что форма для маски льва есть у Володи Соболева в мастерской за Рогожским валом. Гена уговорил Кузнецова, и они вместе отправились пешком к Володе Соболеву. Оказалось, что у этого Володи уже есть три одинаковых гипсовых маски льва, и он готов их отдать за 50 000 рублей. Гена обрадовался, забрал одну маску льва, и они с Геной Кузнецовым вернулись обратно, пришли к нам в мастерскую. Я как раз домывала пол на кухне (грязи у нас… как в конюшне). Они пошли в зал смотреть «Коммуналку». Гена Кузнецов был от картины в шоке (его слово): и от грандиозного размаха страстей сюжета, и от яркой выразительности образов… Потом они сели пить чай (я чай не пила, голодаю).

Вскоре в дверь к нам постучала вахтёрша Нина Ивановна из «Канта», мол, с Геной хочет поговорить их начальник Авилов Михаил Григорьевич. Гена пошёл в его кабинет на 2-м этаже, ждал, пока тот освободится. Потом Авилов пригласил Гену и попросил отдать ключи от больших ворот (через которые Гена возит мусор и снег). Якобы они организация секретная, и ворота по нескольку минут не должны стоять открытыми. Это, видимо, сама Нина Ивановна и нажаловалась. Гена стал убеждать, что ключи ему необходимы. Рассказал (в отместку), как сотрудники «Канта» похулиганили над скульптурой Льва Толстого у наших дверей – проткнули глаза и рот. В общем, расстались пока мирно.

Гена вернулся из «Канта», они продолжили пить чай. Гена Кузнецов рассказывал о воссоздании храма Христа Спасителя, он и Володя Мокроусов принимают участие – делают барельефы. У меня от голода и волнений (из-за конфликта с «Кантом») разболелась голова. Пришлось пить анальгин, крепкий чай с лимоном и съесть несколько крекеров (не удержалась). Гена Кузнецов ушёл. Нам принесли извещение, что завтра в 4.30 приглашают в ЖЭК на совещание по отоплению.

Мы с Геной опять пошли к Володе Соболеву в мастерскую за Рогожским Валом, это довольно далеко. Но… солнышко, тепло, хорошее настроение. Забрали у него оставшиеся две маски льва. И ещё он нам дал два маленьких круглых барельефа – Христа и девы Марии, но они с дефектами. Гена заплатил ему вместо 50 000–100 000. Володя как бы стал отказываться (скромный парень), но потом всё-таки взял (там у него ещё дружок был). А мы со всеми этими барельефами потащились обратно. Потратили на эту прогулку час – с 4 до 5.

В мастерской стали собираться и в 6.30 ушли на метро, поехали в Беляево. Там в метро встретились с Людмилой Николаевной Гращенковой и пешком направились в гости к Барбаре (немке) и Хамиту (иранцу), маленькая дочь ещё у них есть. Квартира большая (кажется, съёмная). Народу собралось человек 20. Каждый выступал, рассказывал о себе. Некоторые читали вслух молитвы. Были гости из Сибири, тоже бахаи. Потом началась назидательная лекция Хамита о душе (довольно скучная), вопросы, обсуждение.

И тут вдруг Гена отличился, выступил: «У меня отец – коммунист, и он считает, что души нет. Есть нервы, сознание… а души нет…» Возник спор. Одна бахаистка говорит Гене: «Нельзя 4-летнему ребёнку объяснить высшую математику…» Другой продолжает: «Можно мыслить в плоскости, а можно – в 3-мерном пространстве…» А третья подытожила: «Другие умнее, а молчат…» В общем, осадили Гену. Он стал возмущаться, снова спорили. Опять Хамит говорил о душе, о духе… что душа появляется при зачатии, а при смерти улетает в эфир… (Мы потом с Геной вспоминали этот спор, он шутил: «Это чтоб они не обольщались на мой счёт…»)

Мне там было скучно, хотелось спать, и я опять нарушила голодание: ела бутерброды, пила чай с печеньем. Гена набрал у Барбары много книг, брошюр о бахаи – оказалось на 30 000 рублей. Но отдали только 22 000: больше у нас не было. Послезавтра у них Новый год, Навруз, опять приглашали.

В мастерскую мы вернулись уже в 12-м часу ночи. Холодина. Чуть поели. Я сразу легла. Гена что-то рисовал на картине в зале, не дозвонился Пете Чусовитину и тоже лёг спать во 2-м часу ночи.

20 марта. Среда

Гена встал раньше меня, всё приходил, меня будил. Но холодина в мастерской, вставать неохота. Всё думалось о вчерашнем посещении бахаистов… Для меня приобщение к любому коллективу единомышленников как-то неестественно и болезненно. А у Гены интерес к их религии. Завтра опять звали – на свой Новый год. А сегодня Гена идёт на ВТЭК для получения инвалидности и пенсии.

Встала в 10. Приятно – чистая кухня, вчера убралась. Завтракали. Гена опять лёг, но никак не мог согреться. Дала грелку, уснул. Я возилась на кухне, кормила зверей, подсчитывала плату за свет дома. В 12 пошла в комнату его будить: «Ты уснул?» – «Да нет… Пришёл Шульпин, принёс тебе большую коробку конфет и говорит с дрожью в голосе: „Это тебе, моя милая…“ Я прямо так смотрю на него: „Ты что? Уж не влюбился ли?..“» (Меня позабавил его сон.)

Вскоре собрались, пошли на метро. Какой-то пожилой мужик ходил и рекламировал зычным голосом на весь вагон новый журнал Жванецкого за 3,5 тысячи рублей: «…Смех и хорошее настроение гарантированы!» (Пассажиры все мрачные, никто не покупает, да и у самого продавца лицо грустное.)

Пришли в психдиспансер на улице Чехова, ВТЭК – во дворе. Удачно, народу нет. Гена только записался – и в коридоре свет погас: пробки вылетели. Гена стал возмущаться (игра на публику): «Вы что делаете? И так страшно, ещё свет погасили!..» В кабинет на комиссию пошёл в зимних перчатках, замёрзли руки. (Цирк!)

Я сидела в уголочке в тёмном коридоре на мягком диване, его ждала. Кругом рабочая суматоха: звуки, слова, фразы, хождения по коридору и сотрудников, и посетителей. В правой комнате – громкая диктовка по телефону: «…Параноидальная форма с элементами остроты…» Снизу слева электрики: «…Отключай… нет, не этот… вот теперь нету… этот выключатель… держи плоскогубцы…» Опять справа: «…И пиши: интеллектуальное снижение, проявляющееся в настоящее время…»

Гена вышел из кабинета. Я: «Ну как?» – «Я ей сказал, что открыл новую веру бахаи, а она уже знает о ней, была в Храме лотоса в Индии. Ещё, говорю, у меня интерес к сумасшедшим, а у вас нет?..» Потом ещё мы долго ждали справку. Я разморилась, уснула, сидя в темноте на мягком диване. Наконец вынесли, отдали нам справку – II группа (!).

С Пушкинской площади мы на троллейбусе поехали домой на Ленинградский (проверить). Всё нормально. Потом на метро до Марксистской. И пошли в ЖЭК на собрание арендаторов. Там собралось человек 20. Выступал главный инженер, мол, теплотрасса износилась, течёт, запретили эксплуатировать. Выход один – ремонт за счёт арендаторов служебных помещений. Уже и стоимость подсчитали, в том числе с художников, – два дома – 32 миллиона (?!) в зависимости от площади каждого. Ошарашили всех, все возмущались, но главный инженер был непреклонен… Возвращались с собрания с Толей и Геной Кузнецовым, они завтра хотят ехать в МОСХ жаловаться.

Мы вернулись в мастерскую в 5.30 в ужасном настроении. Что теперь нас ждёт? Опять холод (как и на Столешниковом последние годы). «За что боролись, на то и напоролись». Ужинали. Перенесли чугунные ворота в сад к пристройке, Гена хочет их ставить между забором и пристройкой. Я ходила в магазин и весь вечер на кухне готовила: борщ, кашу, котлеты… Настроение подавленное, и дом уже не радует… Вспомнила, что сегодня день рождения моего папы – Василия Васильевича Косых (было бы ему 92 года), помянули, выпили, закусили. Гена смотрел ТВ, а я топталась на кухне и слушала «Свободу» – всё одно и то же: Чечня, выборы, денонсация Беловежских соглашений и т. д. Легла в 1 час ночи. Гена – чуть раньше, звонил Пете Чусовитину.

21 марта. Четверг

Таганка. Встали оба около 10. Холодина. Завтрак. Гена звонил Борису Овчухову, что едет в поликлинику и зайдёт к нему в мастерскую попозировать для своего портрета. В 11 Гена поехал к эндокринологу.

Я ушла в магазины, часа через два вернулась. Пилила, делала рамку для старого этюда Гены «Интерьер детства» (полати, где он спал в Омске), повесила над столом на кухне. А над плитой, повыше на стене, повесила небольшие круглые гипсовые барельефы Марии и Христа, которые нам дал на днях Володя Соболев. Звонила кое-кому (моя подруга Тамара Маракова на днях станет бабушкой). В 6-м часу вечера я поехала на «Пролетарку».

Гена тоже приехал туда из мастерской Бориса Овчухова. Встретились с ним внизу в метро. Рассказал, как ему в поликлинике мерили сахар. В крови обнаружили 14 (норма – 6), а в моче – 1 (норма – 0). В общем, ужас… Внизу в метро «Пролетарская» собирались небольшие группы бахаистов. Гена поздоровался с двумя женщинами, разговорился. Одна, молоденькая, изучает иврит-идиш, пыталась критиковать Гену за то, что он… не авангардист. Но тут вскоре подошла Людмила Гращенкова, вместе с ней вышли из метро, сели на 26-й троллейбус и поехали в Дом культуры (две остановки).

Туда уже стекался народ. Навруз – Новый год, праздник после поста. Большой зал, все приветливые. Гена был общительным: разговаривал с Леной, бывшей журналисткой (высокая, нескладная), с красавицей Физой из Баку, с биологом Машей, которая не хочет вступать в общину бахаи, так как любит иудаизм. Вообще, было много еврейских лиц, в том числе пожилых.

По программе сначала играла на фортепьяно Людмила Гращенкова, я этим была приятно удивлена. Говорили о статье про бахаи в «Московских новостях». Профессиональные ребята с хорошей аппаратурой снимали фото и видео. Потом было чтение молитв, выходили по одному, читали. Проникновенно пел под гитару Игорь Гельман (на стихи Мережковского). Пел ещё Виктор Рягин, тоже под гитару. Он оказался другом Володи Щукина, был когда-то у нас на Столешниковом, лет 10 назад. Ещё показывали слайды из Израиля: Хайфу, Акко…

Наконец угощения – на столах чай, сладости, бутерброды (мы тоже принесли два пакета печенья). Оживлённые разговоры – где вдвоём, где втроём, где несколько человек. Мы выпадали из общей картины. Бегали дети. Была Барбара с малышом, Гена отдал ей долг за книги о бахаи – восемь тысяч. Потом разговаривали со скульптором Виктором Дудником, он стал звать нас в гости в свою мастерскую. И Гена вдруг: «Ну, поехали сейчас…»

И поехали. Доехали до метро «Тургеневская», а там недалеко большой старинный дом страхового общества «Россия» с мастерскими художников на верхнем этаже. Работы Виктора оказались очень сильными, реалистичными: он показал фигуры Христа, Моисея, Рахманинова, Бунина, Сергия Радонежского… Работ очень много. Всё забито, бардак, видимо, живёт один. Но что-то в нём было непростое, ужимочки, выражения… («Вы, сударь, не правы…» и проч.), будто из романов Достоевского. Он поклонник Александра Меня.

На Таганку вернулись уже в 12 ночи.

22 марта. Пятница

Утром звонила Олечка Фатина, велела нам приехать в 11:30 – будет машина, заберём мебель её отца. Я встала около 10, всё тот же ужасный холод. Готовила завтрак, с трудом подняла Гену. Завтракали. Кормила Ваську и Марту.

Около 11 пошли на метро, но подошёл 16-й троллейбус, на нём доехали до «Кропоткинской» и пересели на 5-й троллейбус до Зубовской площади. Пришли к Фатиным. Галя сразу послала нас в соседний подъезд – в комнату, где жил покойный Юрий Павлович. Там уже была Олечка и, видимо, водитель её мужа – Олег. Олег сразу ушёл за машиной, велел нам готовить мебель.

Мы стали вытаскивать полки из шкафа, из буфета, Гена открутил старинные медные ручки на дверях, снимал вещи с антресолей. Потом сидели, ждали Олега, разговаривали. Олечка сказала, что Юрий Павлович (её отец) был абсолютно равнодушен и к ней, и к её матери Гале (оттого они и развелись). Но был привязан к дочери от первого брака… мол, типичный «советский технарь, аскет, поддавальщик». Потом Оля рассказывала о своём муже – бизнесмене Володе. Он генеральный директор компании, связанной с нефтью и газом. Офис на Арбате, много работает, мало спит, психика уже расшатана…

Наконец пришла машина «Газель» с салоном. Стали всё грузить, не поместился лишь диван (да он и продавленный). Олег и Олечка остались, они обо всём с водителем «Газели» договорились, мы уже денег не платили.

Сначала поехали в мастерскую на Таганке. Водитель опытный, но кругом полно машин, ехали по Набережной. На Таганке стали быстро всё выгружать: что-то сразу в дом затащили, что-то пока в палисадник свалили. Водитель помогал. В машине оставили холодильник, повезли его домой на Ленинградский проспект. Ехали через центр по закоулкам, чтобы избежать пробок на Садовом кольце. Доехали до дома, вытащили холодильник у подъезда, и машина уехала. Поднимали холодильник в квартиру уже сами. Поставили этот «Орск-3» на кухне на место, где стоял прежний холодильник, который мы отвезли в мастерскую. Закусили и поехали на Таганку.

На душе было тяжко: и дома, и в мастерской разгром – всё заполонили вещи. В такие моменты отчаяния мне уже кажется, что вся моя жизнь уходит на бесконечный разбор вещей и хлама. Да теперь ещё и новая головная боль – надвигающаяся катастрофа с отоплением…

В мастерскую приехали около 6 вечера. Заносили вещи из палисадника в дом, ставили, переставляли, опять везде «баррикады», опять депрессия, даже неохота было разговаривать… Пили чай, молоко. Гена смотрел ТВ. Мне вдруг позвонила Тамара из своего офиса, сказала, что может сделать ксерокс справки из ВТЭКа. И я поехала к ней на Преображенку.

Мы уже давно не виделись, обрадовались друг другу. Она рассказывала о своей снохе, у которой странная привычка – не смотреть в глаза при разговоре… Тамара сделала мне ксерокс справки из ВТЭКа об инвалидности Гены, и мы с ней вместе пошли на метро.

В мастерскую я вернулась уже около 11 часов вечера. Гена мне очень обрадовался, да и я как-то оттаяла после депрессии. Он звонил художнику Коле Бочарову, что умер Дмитрий Хамин (который тоже учился в Суриковском), а Коля, оказывается, был на его похоронах. Мы опять двигали привезённую мебель, поставили белый буфет в прихожую (вместо большого старого сундука). Гена лёг с грелкой около часу ночи. Я ещё варила, возилась на кухне, фильтровала воду. Легла в 3.

23 марта. Суббота

Гена меня разбудил, поднял в 12-м часу – тот же холод, та же кухня… Завтракали. Гена жаловался на слабость, но пошёл осматривать свой двор. Убирал за Мартой по всему саду, посадил её на цепь (ползимы бегала свободно). Я звонила Олечке Фатиной, благодарила за вчерашнюю мебель и перевозку. Наводила порядок то в спальне Гены (вчера туда поставили старый сундук), то в своей комнате (книги теперь в новом шкафу).

Потом ходила по магазинам в своём районе: и на Большой Андроньевской была, и в Большом Рогожском переулке, и в Малом, полтора часа ходила. Возвращаюсь – у дома Мишка, Марту ждёт. Рассказала Гене. Он Мишку через зал и пристройку потащил в сад, а Марту спустил с цепи. Тут и начался цирк! Они и кувыркались, и обнимались, и носились по всему саду – оба мокрые, грязные…

Гене звонил Шульпин – что Россия и Белоруссия объединяются 2 апреля в Союз. Гена так обрадовался, что даже прослезился. А у меня усталость ног и вообще апатия, заторможенность от досады, что и не голодаю, и записи запустила. Правда, временами весенние радостные приливы хандру пересиливают…

Ставили с Геной ворота у входа в «галерею» в конце сада. Потом Гена отпустил меня готовить обед, но следом пришёл и сам возбуждённый: «Где тёплая вода? Почему её нет? Я пить хочу!» Меня сразу разозлил его агрессивный тон. Вспышка ссоры, оскорбления. Ушёл опять в сад, растаскивал трубы…

Пошла звать на обед. Пришёл, подлизался. Ели около 6. Гена – снова в сад, я помыла посуду – и тоже к нему, помогать. Ставили по краям ворот две чугунные «колонны» (широкие трубы). Приходила Нинка, принесла старую мужскую рубашку, шпроты и кости Марте (Марту опять посадили на цепь). Нинка быстро ушла. Васька всё гулял возле нас.

Потом вернулись в дом, я очень устала, хотела лечь спать. Но опять стала разбирать вещи в своей комнате, считала расходы и проч. А в 9-м часу вечера вдруг пришёл Шульпин, как всегда, переполненный политическими событиями. Они с Геной смотрели ТВ, а потом мы решили отметить воссоединение с Белоруссией – выпили по рюмочке водки с вареньем. Пили чай. Шульпин написал и напечатал у себя на машинке огромное письмо Ельцину, читал нам выдержки. Жаловался: «Не могу работать, пока не будет порядка в стране, перо валится из рук…» Опять говорили о политике, я Шульпина всё за коммунистов агитировала, мол, это же простые русские люди. Ушёл Шульпин около 11 вечера.

Гене звонила Рая-инвалидка. Я звонила Варе Пироговой, Вере Николаевне. Потом пришивала внутренние карманы к своему коричневому пальто. Гена принёс мне журнал «Звезда», № 6 за 1995 год, со статьёй Бориса Парамонова «Русский нигилизм как культурный проект». (Мне всегда интересно слушать Бориса Парамонова по радио «Свобода».) Сам Гена потом смотрел кино по ТВ – Джеймс Бонд и проч.

24 марта. Воскресенье

Как сладко спится в холоде, и как трудно вставать… Гена встал пораньше, ходил в сад, смотрел наше вчерашнее строительство. Я встала в 11. Жарила рыбу, варила картошку. Завтракали. Зашёл разговор об Алёне Басиловой. Я рассказывала Гене о нашей поэтической перебранке в далёком 1969 году, когда я снимала комнату у соседей Алёны в той же квартире. Жизнь Алёны тогда – это сплошные гости, московская богема, бесконечные стихи. Как-то во время обиды на Алёну у меня в голове родились нелепые строчки:

Не более, чем светский лоск, вашей минуты высота,

Но извиняюсь, что не та мне мысль сегодня поступила…

Я не осмелюсь вас судить – законы праведней земные,

Чем мой упрёк в подлунном мире.

И всё ж прошу меня простить…

Я эти строчки бегло записала, чтобы потом доработать, бумажку спрятала между книг на стеллаже и уехала на работу в Бронницы на сутки. Комнату свою я никогда не закрывала, так как и с Алёной, и с её мамой Аллой Александровной Рустайкис, и с тётей мамы Алисой Яковлевной Хвас мы жили как одна семья… Возвращаюсь с работы на следующий день – у меня в комнате на столе ответ Алёны. Видно, она как-то нашла моё послание (у неё всегда была острая интуиция).

На путь презренья встала ты – остановись, побойся Бога!

Пока жирна ты и двунога, тебе не ведать высоты!

И как же о добре и зле ты судишь, не снимая платья!

Ведь если червь поёт в земле, он птицам шлёт свои проклятья!

Гена всё это прослушал с большим интересом. Алёну (кумира моей молодости) он тоже хорошо знал через Варю Пирогову, ещё до меня. Алёна и на свадьбе нашей присутствовала, приходила много раз к нам и домой, и в мастерскую на Столешниковом. Часто они с Геной обменивались разным антиквариатом…

После завтрака Гена опять отправился в сад, начал делать калитку в больших воротах, которые мы ставили вчера. Я убралась на кухне – и тоже в 1.30 во двор. Утром ещё договаривались, что я буду убирать снег, который он вчера накидал в палисадник с крыши. Но пришлось мне помогать ему в сооружении калитки с навесами в воротах. Вышло нечто вроде минарета с высокими трубами по краям. Гена остался очень доволен. Стал думать насчёт полов в «галерее».

В саду – весна! Марта на цепи. Гена ей поставил скамейку, она на неё залезла, развалилась, спит на солнышке. Непрерывный птичий гомон. Высоко на ветках видели красного снегиря. Небо синее, без единого облачка. На солнышке уже припекает. Я убирала за Мартой. Приходил опять Мишка к забору, лаял, «разговаривал» с нами, но к Марте через дом идти не захотел. Ваську Гена выпустил на крышу.

Меня Гена отпустил в дом – вырезать из картона обводку барельефов льва (для «прикида» над окнами фасада). Я вырезала три картонки в размер основы барельефа, нарисовала (как могла) на них львиные морды. Потом Гена уже с большой лестницы обводил эти картонки карандашом на стене над окнами фасада – как раз поместились. Забил он три штыря, думая, что сам сможет укрепить барельефы львов. Я стояла рядом с лестницей, страховала его и наблюдала за воскресным Товарищеским переулком. Он очень напоминал провинцию – много праздных, спокойных, гуляющих пар с собачками…

Потом в доме мы нашли старую кастрюлю, поставили кипятить олифу и трижды промазали все три барельефа льва с двух сторон (так научили ребята-скульпторы). Зал наполнился дымом – парами олифы. Стёрли две большие кисти: от высокой температуры сгорел ворс. Гена понял наконец, что сам не справится с барельефами: нужна практика. Стал звонить Пете Чусовитину, звал его помочь – укрепить львов над окнами. Петя обещал прийти завтра. Потом он перезвонил, чтобы мы поискали у Никифорова (бывшего хозяина мастерской, тоже скульптора) резиновую «миску» – половинку мяча – для гипсовой смеси. Гена стал искать, всё облазил, спустился в погреб и там нашёл.

Я хотела завтра ехать домой с ночёвкой – разобрать там завалы после привоза холодильника. Но поняла «ответственность момента», завтра надо быть здесь, в мастерской, помогать «архитектурной отделке» нашего фасада. Решила ехать домой сегодня, а завтра вернуться. Оставила Гене ужин, зверям – пищу и около 9 вечера уехала домой на Ленинградский.

Дома в почтовом ящике нашла извещение на заказное письмо! Из Красноярска (газета с моей статьёй о Михаиле Фёдоровиче)! Но паспорта с собой нет – он на Таганке. Стала звонить Наташе Ивановой – она работает в нашем 40-м почтовом отделении. Наташа обещала завтра сама письмо получить и мне принести. Потом мне удалось поправить дверку от морозилки привезённого холодильника «Орск-3». Включила его, вроде работает, переложила туда все продукты из нашего старого холодильника, который уже зарос льдом, отключила его. Убиралась, стирала, мыла старый холодильник. Легла уже в 4 часа.

У Гены в мастерской плохо лежала телефонная трубка, я не могла ему дозвониться. Он мне сам звонил уже в 2 часа ночи.

25 марта. Понедельник

Я ночевала дома на Ленинградском, долго вчера занималась разбором вещей, уборкой, легла уже в 4 часа ночи. А утром около 9 меня разбудила по телефону Наташа Иванова, она на работе (в 40-м почтовом отделении), уже взяла заказное письмо, присланное мне из Красноярска, и занесёт через полчаса. Я встала, довольная, что дома и порядок, и чисто, и что хорошо работает новый холодильник… Вскоре пришла Наташа с долгожданными «Красноярскими газетами» от 14 февраля 1996 года – 13 газет в письме. Название моей статьи о 80-летии художника Гладунова (отца Гены) – «Сердечная привязанность» – не моё, но это мелочь. Я подарила один экземпляр газеты Наташе, и она быстро ушла, пообещав дать мне читать Владимира Маканина, с которым вместе училась на математическом факультете МГУ, хорошо знает и его, и его жену (книжки он ей сам и подарил).

Я после Наташи сразу стала читать свою статью в газете – вроде без купюр. В душе ощущение нормальности (без особой радости), видимо, из-за долгого ожидания газеты. Переживаю, что не голодаю и что вообще потеряла настрой к голоданию (как раньше – раз в 4 дня голодала). Но сегодня опять не выспалась, а это значит, что и голодать трудно, не смогу. Пила чай.

Около 11 часов пошла за молоком, народу в магазине много, заняла очередь – и в собес. Отдала ксерокс справки ВТЭК (для пенсии Гене) – и скорей обратно в магазин. Как раз подошла очередь за молоком, купила. Вернулась домой. Вынесла на помойку много мусора. Потом укладывала тележку (дома нашла для мастерской два длинных узких зеркала). И в 1-м часу дня уехала на Таганку.

Приехала в мастерскую. Холод, по-прежнему не топят. Гена в зале писал «Коммуналку». Ему звонил сосед – скульптор Гена Кузнецов, сказал, что были они с Толей в МОСХе у Карапетяна, тот велел принести справку о стоимости ремонта теплотрассы. Обещал потом пойти с этой справкой к Матросову, заместителю Лужкова.

Гена сразу стал читать мою статью в «Красноярской газете». Хвалил, сказал, что у него даже слёзы выступили. Я быстро сварила грибной суп из пакета, кашу, сосиску, яйцо. Обедали. У меня усталость, тяжесть в ногах, не выспалась. Гена разрешил мне поспать в его комнате на его койке (там и теплее, и уютнее, и мягче). Я легла и проспала два часа беззаботным детским сном. Встала уже в 5 вечера. Опять возилась на кухне. Гена звонил Чусовитиным. К телефону подошла Валя, сказала, что Петя ждёт ученика. Позже перезвонил и сам Петя, сказал, что сегодня прийти не сможет, придёт завтра после трёх часов (будут с Геной укреплять барельефы львов над окнами фасада). Ещё Гена звонил в Москомзем (насчёт регистрации участка), велели звонить завтра.

Потом – неожиданная ссора. Гена мне: «Не используй больше этот ковшик, не грей в нём молоко, он проржавел». Я нервно (в ответ на его приказной тон): «В каждой алюминиевой посуде есть эти чёрные пятна, это не ржавчина!» Обозвал, обидел меня, ушёл в зал. Через 5 минут уже возвращается, подлизывается… Мир. Варила Марте кашу, заправляла борщ. Сделала вкусную манную кашу, сразу же её и съели.

Гена опять писал картину – я ходила, смотрела, критиковала, ругала (слева нарисовал пьяную бабу – тянется за бутылкой, рядом её больная дочь возится с остатками клетки для птиц, а посреди картины нарисовал сидящего Ваську со спины). Я Гене: «Сам придумываешь – и поэтому так неестественно получается…»

Гена меня надоумил: «Что тут в холоде сидеть? Дома хоть что-нибудь поделаешь…» И я стала собираться домой. Ушла из мастерской в 8 вечера, Гена вышел во двор проводить. И вдруг Васька спрыгнул с забора – и за мной, за ворота… Поймала его, отдала Гене. Постояли… Луна, звёзды, раскидистые деревья… Так уютен наш дворик! С крыши течёт – внизу целый каток! Много романтики вечером. И даже наше странное расставанье… Вся обстановка ещё непривычна – первая наша весна на Таганке.

Ехала на метро через Пушкинскую, читала «Защиту Лужина» (все эти дни её читаю). Какое наслаждение! Восхищает почти каждая набоковская фраза, лаконичная подробность, глубина, тонкость настроения – как важно, чтобы проза была окутана настроением… Это стиль.

Домой приехала около 9 вечера. Звонила я Лене Рогожиной, благодарила за подаренное модное пальто, которое я подогнала под себя.

Почти полтора часа разговаривали по телефону с Валей Поповой, обсудили все новости, она просит подарить ей «Красноярскую газету». Ещё я воду фильтровала. Взялась было за свои запущенные записки, но… зевота. Легла спать в 1-м часу.

Гена после меня в мастерской смотрел ТВ, жаловался мне по телефону на Ваську – что бегает гулять через дорогу, а там машины мчатся… Говорит: «Может, Ваську обратно домой отвезти?»

26 марта. Вторник

Я ночевала дома, отсыпалась. Встала в 10-м часу, хочу сегодня поголодать. Звонила мне Варя Пирогова, всё обещает прийти в гости. Я звонила Наташе Ивановой, что зайду к ней за книжками Маканина. Разговаривала с Валей, соседкой по этажу, они делают «суперремонт» – с арками, стенными шкафами… Ушла из дома в 11.

Сначала я – в соседний дом к Наташе Ивановой, она дала мне читать две книги Маканина (о Маканине я услышала по радио «Свобода», заинтересовалась). Потом зашла в магазины на Новой Башиловке и направилась к метро «Динамо». Поехала в мастерскую на Таганке.

Гене в мастерскую я звонила перед выходом из дома, в 11 часов. «Лежим ещё с Васькой, не вставали, у меня крестец болит…» – услышала в ответ. Потом ему позвонил Гена Кузнецов, скульптор из соседней мастерской, что зайдёт. Гена встал. Вскоре пришёл Кузнецов с женщиной из ДЭЗа, имеющей отношение к строительству. И эта женщина, как бы желая нам «помочь», предлагает Гене: «Сдайте нам в аренду часть вашего дома – под общежитие для рабочих, а мы заплатим вашу долю за теплосеть». Гена, конечно, разозлился, сразу отказался от такой «помощи»: «Мне эту мастерскую дали для работы, а если я её буду сдавать, значит, получается, что она мне не нужна…» Женщина эта всё хотела осмотреть весь дом, но Гена её не пустил.

Я в мастерскую приехала в 12:40 – Гена как раз провожал Кузнецова с этой женщиной из ДЭЗа. После них он был очень расстроен, мол, надо готовиться к худшему, запасаться свитерами и валенками. Я стала готовить завтрак, какое уж тут голодание – холод, расстройство, да ещё головная боль началась (не ела с утра). Пила таблетку, завтракали.

Потом Гена дозвонился в Москомзем насчёт регистрации участка вокруг мастерской, и я туда поехала (ул. Бахрушина, 20). Шла по старинной улице Бахрушина – приятные особнячки, здания… Но подумалось, что наш район Таганки гораздо интереснее и разнообразнее – и шириной улиц, и площадями, и собором… В Москомземе пришлось сидеть, ждать очереди. Конечно, читала опять «Лужина» – не оторваться, полное погружение. Очередь подошла – и сотрудница в окошке выписала мне счёт на… полтора миллиона рублей?! (Головная боль у меня сразу возобновилась). На обратном пути заходила в гастроном «Таганский» и в мастерскую вернулась уже в 6-м часу вечера.

От Гены как раз уходил Петя Чусовитин. Он пришёл, как и обещал, около четырёх часов. Посмотрел маски львов для фасада, они ему не понравились – и велики, и крючья неудобные, язвил, как обычно. Обещал прийти в субботу, может, будет теплее, да и в Товарищеском прохожих будет поменьше. Гена потом мне рассказал, что Петя пил чай и говорил только о своём здоровье и лекарствах. Мой очерк в «Красноярской газете» читать не стал, мол, в следующий раз.

После Пети мы с Геной тоже пили чай. Гена звонил в Москомзем, что не может платить полтора миллиона рублей за регистрацию участка. Потом пошли на улицу, к фасаду дома, опять примеряли маски львов. Гена делал дополнительные крючки, чтобы маски можно было ниже опустить. Я замёрзла, и Гена меня отпустил в дом. Делала сырники, меняла Гене пододеяльник (старый весь порвался, так как Гена постоянно мёрзнет и крутится под одеялом). Васька постоянно теперь просится гулять. Потом мы пили чай с сырниками. И я опять поехала домой в 8.30 вечера.

Дома была уже в 10-м часу вечера. Звонила дальней московской родне Михаила Фёдоровича – Анастасии Михайловне, к телефону подошёл её сын Лёва Прохоров. Я взяла их точный адрес, вышлю «Красноярскую газету» (Михаил Фёдорович просил). Звонила Баженовым, Таня приедет из Питера 3 апреля, а завтра у неё день рождения. Потом занялась своими записями. А уже около часа ночи позвонила я Алле Александровне Рустайкис – и проболтали с ней обо всём и обо всех почти… 3 часа. Нашему знакомству в этом году 30 лет.

27 марта. Среда

Гена ночевал в холодной мастерской. Я – дома, уснула уже около пяти утра (долго разговаривала с Аллой Александровной, а потом ещё читала, дочитала «Защиту Лужина»). Утром проснулась около 10 – не спится, как-то ярко в спальне. Звонила Гене, подняла его, чтобы съездил в Москомзем, а оттуда велела ехать домой, помыться.

Сама дома встала около 11, а горячую воду отключили… Как пригодился мой рукомойник! Умылась. Бодрая, хотя и спала всего 5 часов. Чистила картошку (Гена приедет), чай пила. Звонила в зубную поликлинику (Гена просил), узнала, что его врач Пахомова работает по чётным числам вечером, а по нечётным – утром. Ещё занималась своими записями и ходила в 3 часа дня в магазины. Вернулась – и Гена идёт…

Он в мастерской встал в 11-м, не дозвонился в Москомзем, поехал туда, на Бахрушина. Был у этой вчерашней сотрудницы Роговой Веры Александровны, сказал, что не может платить полтора миллиона за регистрацию участка вокруг своей мастерской. Она велела принести справку из МОСХа – указать там, что он член Союза художников, что пользуется мастерской один и что имеет справку об инвалидности.

И Гена поехал в МОСХ в Старосадский переулок. Ждал там до двух конца обеда. Потом в канцелярии ему составили и напечатали эту справку. Заведующий хозяйственной частью МОСХа Карапетян справку подписал. И Гена оттуда собрался ехать опять на Бахрушина отдать справку. Но во дворике МОСХа он встретил Лидию Ивановну Селиванову, старую сотрудницу МОСХа, которая работала ещё в прежнем здании правления МОСХа на Беговой. Теперь она работает смотрителем на выставках. Давно они с Геной не виделись. Она была когда-то у нас в мастерской на Столешниковом и стала спрашивать Гену, где теперь у него мастерская. «Товарищеский переулок, 31». – «Как?! Это же дом, где я родилась! И жила и в детстве, и потом, и после войны…» (В общем, та ещё сценка, тесен мир…) Обещала прийти в гости.

Гена поехал в Москомзем на Бахрушина, отдал Роговой справку, и она на ней написала: «Бесплатно». Сказала: «Ждите, вам позвонят, когда оформят регистрацию участка». И Гена поехал домой на Ленинградский. Сначала на метро, потом на Пушкинской площади ждал троллейбуса. Поднялся сильный ветер, и у одного пожилого человека на остановке сдуло шляпу прямо на проезжую часть, унесло под машины. Все стоят, сочувствуют. А Гена тогда вышел (как бывший милиционер), рукой остановил машины, подобрал шляпу и вернул гражданину. Гене все кругом благодарно заулыбались, а одна женщина даже уступила ему место на лавочке.

Дома Гена мне всё это подробно рассказал – про все свои похождения и встречи. Я жарила картошку, обедали, и Гена уснул. Звонила Люда Шергина, я пригласила её в гости в мастерскую 6 апреля, будем впервые там, на Таганке, отмечать мой день рождения (перенесли с четверга на субботу).

Потом Гена проснулся, встал, помылся (уже дали горячую воду), в 7 вечера смотрел ТВ – новости. Был в хорошем настроении и продолжал меня смешить. Рассказал, как Карапетян в МОСХе пьянствовал со своим другом в кабинете, справку подписал на окошке в двери своего кабинета. А Гене говорит: «Извыны, дорогой, мы с ным вмэсты учылыс, это мой друг!» Гена Карапетяну тут же в окошко пожаловался на угрозу – что если художники не внесут деньги на новую теплотрассу, то их мастерские могут «обойти…». Карапетян ему: «Нэ гаруй, дорогой, провэдут прамо к тэбэ, мы ешо ныкогда нэ проыгравалы…» Уехал Гена в мастерскую на Таганку около восьми вечера с большой тележкой, повёз все мои украшения, бусы, веера и кучу старых медных дверных ручек.

Я дома замочила грязное бельё, чинила брюки, стирала. Звонила я Вере Николаевне, она переживает, что Гена не рисует, а всё ремонтирует дом. Мол, «на вашем доме надо написать: „Здесь погибают таланты“». Потом я звонила Гене в мастерскую: не отдать ли мне свой очерк о тёте Фене Ольге Романовне Трифоновой, если она будет делать передачу на ТВ «Русские няни»? Гена сказал, что вряд ли это её заинтересует… Ещё я звонила подруге Тамаре Мараковой – её сноха в субботу родила Наталью, Тамара стала бабушкой. Тамара мне обещала сделать ксероксы всех моих очерков. Я занималась записями, но к часу ночи уже сонливость, легла спать. Дома тоже не жарко, а каково Гене там, в холодной мастерской?..

Ему вечером звонил художник Саша Беслик, всё собирается прийти. Гена грел еду – себе и Марте. Звонил ему Шульпин. Рисовал он картину в зале («больную дочку» в бусах), очень замёрз. Лёг в час ночи.

28 марта. Четверг

Я ночевала дома, встала в 10-м часу утра. Стирала. Собралась и пошла в подвальчик соседнего дома за молоком. Стояла там в очереди, успела прочитать рассказ Набокова «Звонок» (гипнотизирует меня Набоков своим литературным даром). Потом на троллейбусе доехала до «Динамо», села на метро – и в мастерскую на Таганке.

В мастерскую приехала около часа дня. Вчера меня не было в мастерской, и на кухне – «содом». Стол заставлен тарелками, банками, на полу – Васькины блюдца, чашки Марты. Холод, голод, Гена жалуется, что «уже сосёт»… Он чистил тротуар от снега, звонил Борису Овчухову, тот его ждёт позировать для портрета. Гена мне: «А что делать? Тут холодина и темно…» Ветер вчера сорвал плёнку с фонаря (со стеклянной крыши зала), и снег там залепил все стёкла.

Я стала торопиться – грела суп, жарила гамбургеры… Гена начал капризничать: «Хочу вареников! Сделай!» Разозлил меня, говорю: «Я и раньше-то никогда их не делала…» Но тут Гена впустил в дом Марту (я её три дня не видела, соскучилась) – и началось шипение Васьки (Марта ему не давала поесть). В общем, суматоха. Наконец все наелись. И Гена в 2.30 поехал на Верхнюю Масловку в мастерскую к Борису Овчухову.

Мне позвонил Гена Кузнецов (из соседнего здания мастерских художников), сказал, что у них в батареях появилась вода. Потом во дворе Николай Дмитриевич (завхоз «Канта») сказал, что пустили отопление (по старой теплотрассе). И потом постепенно и наши батареи стали нагреваться (к 5 часам вечера). Совсем другое настроение! Я укрепила длинное узкое зеркало в прихожей в углу. Заменила старое облупившееся зеркало на комоде, заменила лампу в прихожей (повесила бра). Гена мне звонил от Бориса, я просила его зайти домой, привезти из дома овальное зеркало, но он не захотел. Звонила мне Галя Шабанова (художница, подруга Гены ещё со школы), спрашивала, не знаю ли я, где купить холст (?). Потом я варила щи, гречку, делала сырники.

Гена вернулся в 8-м часу вечера. Рассказывал о своём портрете, Борис пишет его на маленьком холсте, опять всё менял, Гена недоволен. Борис обещал подарить нам этот портрет. А большой портрет Гены, который он писал по памяти (без натуры), уже трогать не хочет. Гена говорит, что там абсолютно другой образ, никакого сходства… Борис ему жаловался на жизнь. Сам готовит еду, его жена Лера только телевизор смотрит (Лера была журналисткой, старше Бориса на 10 лет). А тёща его вообще уже не ест – помирает… Мы с Геной поужинали, и он собрался домой: завтра утром ему к зубному. Уехал в 9-м часу вечера.

Я варила кашу Марте, фильтровала воду, сортировала карандаши (огромное «наследство» от Юрия Павловича Савоничева, хватит до конца жизни). Слушала радио «Свобода» – Панченко, «Русская религиозность» (о юродивых). Кормила Марту, любовалась зимней красотой сада… Занималась своими записями – сидела на кухне с настольной лампой, там теплее. Легла около трёх, читала в журнале «Звезда», № 6-1995, Бориса Парамонова (убедительно, сочно пишет).

Гена дома всё смотрел ТВ и звонил мне несколько раз: «Ну посмотри, что там дальше в программе…»

29 марта. Пятница

Я ночевала в мастерской на Таганке, Гена – дома, на Ленинградском. Будила его утром по телефону, но он уже сам проснулся, встал, собрался идти в зубную поликлинику. (Ходил, записался к врачу, потом понёс анализы в общую 39-ю поликлинику, чтобы к понедельнику были готовы результаты для эндокринолога, опять в зубную поликлинику, был у врача и вернулся домой.)

Я утром в мастерской всё нежилась в кровати – то дрёма, то сон… Снилась мама, будто я проезжала на машине мимо и навестила её. Радостные обе, тут же и Гена, стал просить у неё щей, но сам ушёл писать картину и увлёкся – рисовал рваную скатерть с оборванной бахромой. А у мамы в соседней комнате полон стол чистой посуды: красивые вазочки, фарфоровые ковшики…

Встала около 11. Батареи тёплые, радостно. Кормила Марту во дворе – она долго ласкалась ко мне, а потом смешно начала есть: задние лапы на скамейке, передние – у чашки на земле, хвост кверху. Живописная картина! Ходила я к соседям в «Кант» насчёт ремонта телевизора. Привела Николая Дмитриевича, он забрал из спальни телевизор («Рекорд В-312»), который то работает, то нет.

Гена мне звонил из дома, рассказывал о своих успехах: сдал анализы, был у зубного. Потом откровенничал: «Не знаю, что со мной… Какие-то психические срывы… В зубной поликлинике стою в очереди в регистратуру – и вдруг пришёл прямо в бешенство от того, что одной пожилой женщине не хотят давать талон к врачу Дорониной, к которой она хочет попасть, и талоны вроде бы есть. Я возмутился. А когда подошла моя очередь и эта молоденькая регистраторша стала смотреть мою карту, злобно ей сказал: „Что вы смотрите, что вы там понимаете?“ – и обозвал её чумой. И долго так злился – и когда в поликлинику ходил, сдавал анализы… Но потом злоба прошла, думаю: а чем она виновата? Может, ей велели к разным врачам записывать больных? И когда снова пошёл в зубную, извинился перед этой регистраторшей…»

В мастерскую Гена приехал в 2 часа дня. В поликлинике ему наговорили, что сливочное масло диабетикам нельзя, лучше заменить сыром, что хорошо есть бананы… После обеда Гена пошёл в зал работать над «Коммуналкой». Потом позвал меня позировать, рисовал в центре картины сумасшедшую дочь в красной юбке с веером и палкой. Я позировала долго, часа три с перерывами, и всё ругала этот образ. Гена, бедный, всё терпел, обогревал меня круглым рефлектором, и я временами сильно зевала. Наконец около шести часов Гена уснул сам (спал сегодня дома совсем мало).

Я на кухне тушила печёнку. Приготовила письмо со своим автографом на «Красноярской газете» для отправки дальней родне Михаила Фёдоровича (живут в Москве). Ходила в магазин «Диета». Гена спал полтора часа. Потом куда-то уходил что-то поискать… Вернулся и стал звать меня за какими-то решётками, якобы это то, что ему нужно для картины… Пошли уже после ужина, тут недалеко, у нового «Хозяйственного магазина» – деревянные клетки-контейнеры (обрешётки из досок). Гена обрадовался находке, а я подумала: «На ловца и зверь…» Ездили трижды – затащили во двор эти доски, клетки. Потом перевозили две скульптуры-головы, которые недавно ещё с трудом перетаскивали через дорогу к забору (толстяк из этого дома напротив потребовал их убрать). Опять с трудом их грузили на тележку, перевозили во двор Суриковского института. У меня окоченели руки, стали бордовыми, страшная боль… Я скорее в дом, растирала их, мыла. Гена всё возился во дворе с приве зёнными решётками. А я в 10-м часу поехала домой на Ленинградский.

В метро начала читать Маканина «Старые книги», повесть 1976 года. Предстала подробная картина жизни тех лет, тот давний уклад, те ценности, привычки, словечки, заворошилась душа. И я, и мы ведь тоже проживали те годы, когда всё было по-другому – другие лица и другое в головах. Уже никто не вспоминает те подробности, всё захлестнула «новая крутая волна»…

Дома я отмыла красивый плафон (для бра в мастерской). Устроила себе банный вечер. Легла в 1-м (не то слабость какая-то, не то апатия). Гена в мастерской кормил зверей, чистил палитру. Звонил ему Коля Круглов, как всегда, стычки-споры. Потом Гена ему сам звонил…

30 марта. Суббота

Ночевала дома. Отоспалась. Встала в 10:30. Чай пила, цветы поливала и проч. Потом вдруг захотелось написать очерк о моём знакомстве и дружбе с Алёной Басиловой и Аллой Александровной Рустайкис (её матерью) – 30 лет нашему знакомству. Начала писать, увлеклась воспоминаниями. Позвонил Гена, я прочла ему (его не вдохновляет моё писательство), велел скорей приезжать в мастерскую. Ему звонила Лариса Хомченко (подруга Веры Николаевны), что придёт сегодня в гости. Я ушла в 12, поехала на Таганку.

В час была уже в мастерской. Готовила, обедали. И вскоре идут гости – Лариса и Таня (обе приятельницы Веры Николаевны, когда-то были у нас на Столешниковом). Обе оживлённые, приятные, нарядные, у Ларисы шикарное комбинированное пальто – чёрное с бордовым. Таня растолстела ещё больше. Смотрели они комнаты в доме, восхищались, давали разные советы по печкам, по садоводству. Таня принесла шампанское, рулет, яблоки, апельсины, а Лариса вытащила из сумки бутылочку бальзама. Я поставила в столовой самовар, конфеты, пряники, крекеры. Выпили за новоселье, за получение Геной звания «Заслуженный художник РФ». Выходили в сад к Марте. Потом Гена повёл их в зал, показал «Коммуналку» (им не очень понравилось нагромождение лиц и событий на холсте). Оказалось, что обе они тут рядом где-то, в Шелапутинском переулке, работали когда-то в НИИ. Сейчас Таня – директор магазина. Просвещали нас о мафии – что над каждым магазином и над каждой фирмой есть крыша – криминальный слой, который выбивает деньги и охраняет от другого криминала. Всё окутано криминалом – огромным классом таких тунеядцев-вымогателей (страх на нас нагнали). Были они долго, ушли уже в 5-м часу вечера.

Гена ещё при них уходил в зал рисовать «Коммуналку». Я (после их ухода) опять критиковала картину, мол, нижний левый край как «3-грошовая опера». Гена там начал что-то переделывать. Я возилась на кухне, варила грибной суп. Звонил Петя Чусовитин, что заболел и не придёт (вешать львов на фасад).

Вечером я было опять собиралась ехать домой, но Гена попросил помочь ему привезти из соседнего квартала бесхозный линолеум. Пошли туда с тележкой. На улице холодина. Пришли во двор, где вывеска «Упаковка и тара», а там вдруг вышли охранники и велели ничего не трогать. Гена повёл меня по другим дворам, нашли другой линолеум и три трубы, привезли всё во двор мастерской. Я доварила грибной суп. Ужинали. Гена стал смотреть ТВ, а я решила домой сегодня не ездить. Вставила в рамочку, повесила на кухне над столом недавний подарочный рисунок Гены «Март наступил». Долго возилась, укрепляла два бра в прихожей (дом старый, гвозди в стене не держатся). Наконец всё повесила, хотя и не очень эстетично. В доме тепло. Гена то смотрел ТВ, то в зал ходил, что-то рисовал на картине. Лёг он во 2-м часу. Я – чуть позже.

31 марта. Воскресенье

Время перевели на час вперёд, а я и не знала. Сегодня опять выпало много снега, на улице минус один, но в доме тепло. Звонила утром Люда Шергина, звала меня на какую-то презентацию нового препарата. Хочет послезавтра прийти со своей приятельницей из Днепропетровска, поклонницей художника Доброва. Только я встала – Гена несёт свои рваные рабочие перчатки, заставил чинить (пришлось чуть поскандалить), а сам ушёл чистить тротуар…

Завтракали уже в 1-м часу. Приводил Марту. Рисовал «Коммуналку» в зале. Я топталась на кухне. Потом дважды звонила Фатиным – и Гена отпустил меня к ним, чтобы я подарила «Красноярскую газету» с моей статьёй о Михаиле Фёдоровиче, отце Гены (тётя Нюра Фатина – родная тётя М. Ф.). Ещё звонила Вера Николаевна, хочет какие-то свои старые вещи нам отдать. Я уехала к Фатиным около трёх (по старому времени).

Зашла в Таганский гастроном у метро, купила Гале гречку (она просила). Потом – на метро до «Парка культуры». Пришла к ним. Они дома одни, Олечка с мужем и сыном в Бельгии. Конечно, они, как всегда, меня накормили. Я им вытрясла шубу на улице, поставила на шкаф цветок (сами они уже беспомощные). Галя при мне читала статью в «Красноярской газете», очень хвалила, я им газету подписала на память. От них я ушла опять с полной тележкой (вермишель, перловка, молочная смесь, йогурт, старые ёлочные игрушки, гирлянды, шарф, старая колбаса для Марты).

Вернулась на Таганку в 19 (по новому времени). У дверей мастерской топчется Мишка. Гена открыл дверь и на руках потащил его через прихожую и зал во двор к Марте. До меня Гена звонил скульптору Роберту Посядо насчёт гипсовых украшений внизу фасада. Роберт стал Гену высмеивать, мол, будет эклектика, дом Манилова, да ещё бандитов может привлечь. И вообще, мол, для этого надо ехать на «Бабушкинскую» в скульптурный комбинат. При мне уже звонила опять Люда Шергина, что сегодня (а не послезавтра) придёт со своей знакомой из Днепропетровска.

Я успела накормить Гену. Около 8 вечера гости пришли – Людмила Шергина и Людмила Ивановна из Днепропетровска. Она якобы ещё давно в Днепропетровске купила альбом «Автографы войны», потом читала о Доброве в журналах и таким образом стала его поклонницей. Гена им показывал зал, свою картину «Воспоминания о коммуналке», водил по комнатам, гостья из Днепропетровска фотографировала. Потом пили чай, разговаривали. Но когда они узнали, что у Гены диабет, началась отчаянная пропаганда гербалайфа. И примеры приводили, и фотографии показывали, и диктофон свой включали с лекциями – как гербалайф помогает стать здоровым. Гене стало не по себе, и он ушёл рисовать в зал. Они стали агитировать меня. Обещали даже сделать скидку 15 % на «продукт», который стоит 35 долларов. Гена вернулся из зала и наотрез отказался от гербалайфа, а я сослалась на то, что всё зависит от Гены. Сидели они около трёх часов и ушли около 11 вечера неудовлетворённые (я не сразу и заметила у Людмилы Ивановны значок «Всемирная экспансия гербалайфа»). Говорю потом Гене: «Три экспансии идут с Запада – интернет, гербалайф и бахаи».

После них я опять топталась на кухне. Гена привёл в дом Марту – вся мокрая, наигралась с Мишкой от души. Легла я спать во втором часу, тут же у печки сохла, спала Марта. Гена ещё рисовал картину, лёг позднее.

1 апреля. Понедельник

Уже год (с апреля 1995 года) я не работаю – отключили нашу ЭВМ, говорят, что нет договоров, нет денег. Я уже совсем отвыкла от своей работы в вычислительном центре (ГВМЦ НИИРП), видимо, это расставанье навсегда. Да и трудно мне теперь представить себя работающей посменно, как и вообще невозможно уже вернуть прежний уклад жизни…

Таганка. Марта спала со мной в комнате – сушилась (вчера во дворе с Мишкой извозилась, намокла). Спала она спокойно у масляного радиатора, на Васькином месте. Я встала в 9-м часу, выпустила Марту во двор. Гена вставал и снова лёг, плохо спал ночью. Я пила чай и в 10-м часу ушла из мастерской на 45-й троллейбус, поехала в «Инкомбанк».

Взяла в банке деньги, съездила в магазин на Зубовской площади за дешёвым арахисом (вчера там видела) и вернулась в мастерскую около 12 часов дня. Гена ещё спал. Я его разбудила, подняла, торопила в поликлинику к эндокринологу. Завтракали. Он мерил размер углублений под окнами фасада (на случай подбора лепных украшений в скульптурном комбинате), посадил Марту на цепь. В последний момент решил взять с собой свою рабочую тележку (вдруг нам «повезёт» с этими украшениями). И во 2-м часу дня мы пошли на метро: я со своей обычной хозяйственной тележкой, а он – с большой складной садовой.

В метро Гену пускать с большой тележкой не хотели, он ругался, твердил, что он инвалид… Прошли. Доехали до Пушкинской. Потом на троллейбусе – до гостиницы «Советской». И потащились с тележками в поликлинику. Там я его с двумя тележками ждала в вестибюле. Слышала, как он шумел у кабинета врача, чтобы пройти без очереди, убеждал, что на днях сдал анализы. Граждане ему со страстью: «Сядьте и сидите!» А рядом со мной в вестибюле тоже очередь собралась – ждали, когда вынесут листочки самозаписи к врачам. Три женщины начали разговор о врачах – и вот уже сердито спорят о политике, кто за кого. Двум – раньше лучше было жить. А третьей и тогда было плохо (при коммунистах), и теперь невозможно… (Совсем запутались русские люди.)

В общем, к врачу Гена прорвался, но анализы его оказались хуже прежних – около 15 ед. сахара в крови и 1 ед. в моче (а норма – 6 и 0). Врач ему сказал: «У вас диабет не от сладкого, а от нервов, волноваться не надо». (Гена мне потом: «А как тут не волноваться? В метро с тележкой не пускают, к врачу тоже с трудом пролез…»)

После поликлиники мы на 5-м троллейбусе доехали до Савёловского вокзала и на метро с двумя пересадками приехали на «Бабушкинскую». Уже устали оба, да ещё с тележками. Поплелись в скульптурный комбинат. По дороге видели какую-то жуткую картину – около 20 брошенных грузовиков, фургонов и проч. Некоторые ещё целые, другие – все ободранные, видимо, уже давно здесь стоят. Наверно, связано с рэкетом…

Добрались до скульптурного комбината. Тоже унылое зрелище. Бродили по большой территории: то там, то здесь мраморные глыбы, заброшенные скульптуры «Слава труду», невостребованные теперь изваяния Ленина, гербы городов, какие-то стенды и прочий советский пафос в камне. Запустение. А ведь «когда-то здесь горланили купцы», кипела работа… Роберт Посядо говорил, что Петя Чусовитин был здесь чуть ли не главным начальником…

Наконец нашли цех реставрации. Там оказался молодой парень – Денис, он реставрирует особняк МИДа на Спиридоновке после пожара, показывал свои «запасы». Потом Гена ходил ещё куда-то. Я его ждала в комнате Дениса, смотрела в окно: под навесом в темноте ещё груда скульптурных фигур, видны подолы юбок, сапоги… В комнату заходила какая-то огромная рыжая собака с «китайским лицом». Наконец вернулся Гена – ему там кто-то предложил гипсовые гирлянды по 100 тысяч рублей за штуку (т. е. надо 300 тысяч выложить). У Дениса тоже нашлась подходящая гипсовая плита, и он (с рабочим) тоже запросил по 100 тысяч рублей за одну отливку. Потом уже согласились сделать 3 отливки за 200 тысяч. Мы обещали подумать.

Потащились обратно со своими тележками. Я в метро от усталости уснула. Доехали до Таганки. На улице сильный ветер. По дороге в мастерскую в Товарищеском Гена подобрал два старинных полусломанных зонта.

В мастерскую пришли в 8-м часу вечера. Усталые. Ели пельмени. Гена привёл Марту, смотрел ТВ, дремал. Потом ходил в зал, немного писал картину. Звонил ему Шульпин и инвалидка Рая. Я кормила Марту, жарила арахис, мыла посуду, приготовила большую банку для мёда. Спать легли в полночь.

2 апреля. Вторник

Опять выпал снег. Гена утром чистил тротуар у фасада, вернулся в дом восторженный, стал меня будить, поднимать: «Как хорошо на улице! Солнце сверкает! Снег чистый, липкий, можно вылепить и Ваську, и тебя!» Встала в 11:30. Звонила в книжный магазин на ул. Качалова – сказали, что поступил только 4-й номер «Собрания законодательства Российской Федерации», т. е. в нём ещё нет приказа о присвоении Доброву звания заслуженного художника.

Мы завтракали, и вдруг в 1 час везде погас свет. Я позвонила в соседний дом скульптору Гене Кузнецову. Оказалось, что это он отключил рубильник, чтобы починить свою розетку (мы и не знали, что зависим от них). Вскоре свет появился, но Гена всё-таки сходил к соседям в мастерскую посмотреть на общий с ними рубильник. Вернулся с мокрой Мартой, она легла сушиться у печки.

Гена опять думал про гипсовые украшения под окнами фасада, ходил в Суриковский институт напротив, пришёл обратно. Сказал, что формовщика не застал, но видел преподавателя Фомкина, который когда-то ему поставил двойку за этюд натурщицы (якобы Гена нарисовал проститутку с накрашенными губами). Я говорю: «Он вспомнил это?» – «Да он и меня-то уже давно забыл».

Я стала просить Гену прибить широкую доску (или фанеру) внизу к скамье в ванной комнатке (вернее, туалете-душевой), чтобы ставить туда вёдра. Но он собрался в зал писать картину и весело ответил: «Ватсон! Ну, это ты и сам можешь!» И принёс мне две доски. Но мысль моя уже помчалась дальше: «Давай поставим в ванной у стенки узкий шкафчик, который привезли от Савоничева». Поставили, поместился, выправили уровень…

Гена опять звал меня на улицу – весной полюбоваться… Капель, ручьи. Я ему: «Была бы тут дверь прямо на веранду – уже бы 100 раз вышла…». Гена: «Будет тебе дверь!» – и пошёл смотреть в очередной раз стену снаружи его спальни. Потом объявил мне: «Дверь надо делать между окон, где сейчас диван стоит. А иначе, если делать вместо окна, надо батарею снимать, нарушим отопление». – «А где же тогда ты будешь спать летом?» – «Да где угодно – на крыше, в саду…» Рассуждали, убедил меня. Пошли на веранду – через зал, через пристройку, через сад… Тает, исчезает наше снежное королевство. Смотрели с веранды эту часть стены – между окон его спальни, где как раз «гнездо Марты» (гора старой одежды и пальто). Там у стены оказалась стойка-труба, поддерживающая крышу веранды. Гена тут же решил начать ломать эту опору и прорубать дверь в стене. Заставил меня убирать «гнездо Марты». Меня уже тошнит от этого разного тряпья и хлама. А кроме того, полно других дел и планов (в магазины надо, домой сегодня собиралась…). Психовала, что мне сегодня некогда, убеждала Гену пока это отложить, что ещё холодно и много снега и проч. Ушла в дом. Села считать квартплату. Искала прошлогоднюю афишу выставки Гены в Госдуме, чтобы повесить в прихожей (не нашла). Потом опять возилась с двумя светильниками-бра в прихожей (закрывала цветочками провода и кронштейны, чтобы облагородить общий вид). Гена, проходя мимо, посмотрел, одобрил. Он долго искал ножовку, пилку по металлу – нашёл и начал пилить трубу на веранде.

Время стремительно бежало. Звонила тётя Нюра, кто-то ещё. Обедали в 6 часов вечера. Хотела ехать домой, но новая идея – под этот шкафчик в ванной комнатке поставить подставку, чтобы он был повыше. Нашла железную подставку, выравнивала, водрузила шкафчик. Потом замеряли с Геной высоту пола в его спальне (относительно окон) и уровень веранды (чтобы переход из дома на веранду был плавным). Оказалось, что веранда намного выше и там надо всё до земли разбирать. Гена звал меня помогать, но я уже жарила сырники, кормила Марту, торопилась ехать домой. И он там, на веранде, в одиночестве снимал и ворочал огромные доски на полу.

В дом он пришёл в 10-м часу вечера и слёг – надорвался, заболела поясница. Стыдил меня, что я не помогала. Стал смотреть ТВ (о договоре с Белоруссией). Я уже решила домой не ездить. Гена потихонечку встал, кушал и опять лёг. Я ему то грелку грела, то яблоко приносила. Шульпин ему звонил. Около 12 ночи я уселась за свои записки.

Через какое-то время вышла на кухню – нет света. Нет света и в прихожей, и в большом рабочем зале, свет только в комнатах. Сказала Гене. Он встал и с фонариком пошёл к щитку-распределителю в зале. У меня сразу истерика: «Не подходи к щитку! Не трогай! Завтра разберёмся!» Он стал меня прогонять, кричать, обзываться… Я принялась умолять, плакать (ведь совсем в электричестве не разбирается)… В общем, он ушёл, лёг. Послал меня во двор посмотреть, есть ли свет у художников в соседнем доме. Ходила – у них окна тёмные.

Гена всё порывался что-то делать, но я уже искала выход из положения – холодильник в прихожей подключила удлинителем к розетке в столовой. А электрическую плиту на кухне соединила с розеткой в кабинете. На кухню принесла, подключила настольную лампу. Тут встал, вышел Гена: «Ну, раз всё сделала, давай чай пить…»

И в 2 часа ночи пили чай с бальзамом в столовой (где свет), ему Шульпин (врач по профессии) посоветовал выпить бальзам для расслабления мышц – от боли в пояснице. Потом Гена лёг спать. Я легла уже в 3. Ну и денёк…

3 апреля. Среда

Таганка. Из-за отключения света и вчерашней нервотрёпки уснула уже в 4-м часу. Утром проснулась в 9 – Гена уже опять в зале у открытого распределительного электрощита. А это огромный стенд 1,5×2 м с бесконечными проводами, клеммами и рубильниками под высоким электрическим напряжением. Закрывается плотной железной дверью. Для меня в нашем доме опаснее ничего нет. Я опять стала ныть, чтобы Гена туда не лазил. Он обещал. Я ушла и снова уснула.

Гена ходил в соседний «Кант» к Николаю Дмитриевичу, принесли они исправленный телевизор. Николай Дмитриевич смотрел распределительный щит в зале, сказал, что надо смотреть щиток у соседей-художников, и ушёл. Гена потом отнёс ему 50 тысяч за ремонт телевизора (хотя Николай Дмитриевич сумму не называл). Соседям-художникам Гена не дозвонился, видимо, они ещё не пришли. Я встала в 10:30. Установили с Геной телевизор, антенну вынесли за дверь (там лучше принимает). Включили телевизор – работает отлично!

Из-за отсутствия света (в одной половине мастерской) сплошные неудобства. Полумрак на кухне (ставила настольную лампу), самовар грела в комнате. Жарила котлеты, овощи. Ели.

В 12 наконец Гена дозвонился соседям и пошёл к ним в мастерскую. Там был Гена Кузнецов, стали разбираться с электричеством – и точно! Неплотный контакт в их щитке! Отключили-включили рубильник – и у нас появился свет (я им по телефону сообщила). Гена опять заходил в Суриковский институт, опять не застал формовщика и вернулся домой. Смотрел газету и лёг в 3-м часу поспать.

Я крутилась на кухне – мыла и посуду, и оттаявший вчера холодильник (всё перенесла в другой холодильник). Возвращала на свои места удлинители, провода, убиралась. Волновалась о своём дне рождения, он уже завтра – 51 год. Но отметить хотим в субботу, 6 апреля. Гена просыпался, опять засыпал. Я его будила: «Илья Ильич, пора вставать…» Он мне, не открывая глаза: «Ресторан приснился…» Встал он около 5 часов, когда я уходила в булочную в Большой Рогожский переулок. Потом ещё была в магазинах на Таганской улице и вернулась в мастерскую через полтора часа.

Гена уже гремел железом в саду – пилил, ломал на веранде стойку-трубу у стены дома, где наметил прорубать дверь. Вскоре пришёл, сказал, что уже выпилил часть этой железной стойки. Велел мне разобрать в его спальне у стены диван, так как будет долбить стену. Я возмутилась, ведь 6 апреля придут гости, просила его не ломать пока стену. Да и мне сегодня некогда помогать, домой надо ехать. Но Гена уже ничего слушать не хотел. Всегда у него так – неожиданно, безумно, без предварительной подготовки. Ушёл опять на веранду долбить стену… Я дозвонилась Васе Смирнову в театр в Долгопрудном, позвала их в гости 6 апреля. Позвонила Тамаре Мараковой, тоже позвала. И в 9-м часу вечера уехала домой.

Дома пекла шарлотку, варила картошку, искала разные мелочи для мастерской (занавес для ванны, афишу и проч.). Как всегда, стирала, мылась, занималась записями. Легла около часа ночи.

Гена в мастерской без меня начал выбивать кирпичи в наружной стене (стена толстая, ей почти 200 лет). Вернулся в дом около 9 вечера, весь мокрый от пота. Сушился, смотрел телевизор – фильм Андрея Кончаловского «Ближний круг», плакал (рассказывал потом мне по телефону). Звонила ему Рая-инвалидка. И уже около часа ночи начал рисовать мне подарочный рисуночек. Сказал, что спине его лучше, мол, поборол самого себя.

4 апреля. Четверг. Мне 51 год

Ночевала дома на Ленинградском. Встала в 10. Начались звонки-поздравления с днём рождения. Звонила Марина Мухина, подруга с 70-го года, обещала прийти в субботу, подарить почти новую голубую куртку. Звонила Варя Пирогова, наша сваха, тоже придёт в субботу. Звонила Валя Попова (племянница тёти Фени), она сломала руку. Я пила чай. В 12-м часу ушла в молочный магазин на ул. Правды, потом в овощной там же через дорогу, потом в овощной у Белорусского, но кислой капусты (для винегрета) не нашла. Поехала на Таганку. И у метро, у Таганского гастронома, купила очень вкусную квашеную капусту.

В мастерскую пришла в час дня. Гена встал около 10, чистил тротуар у фасада. Спина у него ещё побаливает. До меня ему звонила Таня Баженова, она вчера приехала из Питера, сказала, что придёт к нам в 5. Гена показал мне подарочный рисуночек «Работа над картиной», он очень мне понравился. Я готовила обед, кушали. Гена собрался идти на веранду – долбить стену дальше, но сначала заставил меня опять чинить ему рабочие перчатки. Я ругалась, боялась, что он торопится пробить стену насквозь (а сегодня и послезавтра придут гости, да и холодно ещё). Он снова говорил, что пробить насквозь получится ещё не скоро. Тут Вера Николаевна позвонила, меня поздравила с днём рождения, но Гена тут же забрал трубку, чтобы я не отвлекалась, чинила перчатки. В общем, починила, Гена их надел и пошёл во двор продолжать своё дело…

Я топталась на кухне с посудой, Марту кормила, варила мясо, вешала афишу в прихожей. Звонила мне Наташа Иванова, поздравляла, я её тоже позвала в субботу. Она вдруг говорит: «От тебя всегда исходит благодать…» Я ещё фильтровала воду, вешала над кухонным столом новый рисуночек Гены. Потом протёрла полы в столовой, в прихожей, на кухне.

После 5 часов пришла Таня Баженова с обилием подарков: роскошный фиолетовый костюмчик (от Оли, её сестры), зелёные малахитовые бусы, губная помада (зачем-то). Я ей тоже подарила шёлковую сумочку, «Красноярскую газету» со своей статьёй, орехи, конфеты и проч. Вернулся с улицы Гена. Выпили вина «Вечерний звон», потом – чай с шарлоткой. Звонил Шульпин, поздравлял, я позвала его в субботу. Таня всё рассуждала про политику, она сторонница Зюганова. Гена своей политической неосведомлённостью её слегка раздражал. Но всё равно по традиции она подарила ему 10 000 рублей. Гена жаловался на больную спину, но вскоре опять ушёл долбить стену.

А мы с Таней ещё болтали. Я мерила костюмчик, который она мне подарила. Она показывала цветные фотографии из Скандинавии, где они были недавно в командировке с сестрой Олей (они учёные-геологи). Ушла Таня в 9-м часу вечера. Мне звонила Валя Чусовитина, поздравляла – я позвала в субботу в гости и её, и Петю, и Пашу (сына). Потом варила щи.

В 9 вечера, как стемнело, вернулся Гена с улицы, устал, вспотел. Завтра утром ему к зубному. Грела воду, Гена мыл голову, я поливала. Потом ужинали. И он стал смотреть телевизор – «кино не для всех» (какие-то сумбурные монологи, диалоги, философия одиночества, красивые операторские кадры…). Гена мне потом с тоской и юмором: «Я понял, что я уже всё…» (то есть такое кино уже не для его ума). Лег спать он около двух часов, я – уже в 4-м.

5 апреля. Пятница

Опять не топят, прохладно в доме. С трудом встала в 8-м часу утра, чтобы поднять, накормить и отправить Гену к зубному врачу. Ушёл он в 8.20, поехал в нашу районную зубную поликлинику (недалеко от дома на Ленинградском). Я опять легла и уснула. Разбудил телефон в 12-м часу дня, звонила Люда Шергина и её подруга по гербалайфу из Днепропетровска (были у нас недавно). Подруга эта уезжает в Днепропетровск, решила попрощаться, говорит: «Я перед вами виновата, что не сумела вас настроить на гербалайф, но в следующий мой приезд серьёзно примусь и за вас, и за ваше окружение…» (Испугала не на шутку.)

Я встала в 1-м часу. Наводила порядок в кабинете, в спальне, протёрла там полы. И Гена идёт. Стал рассказывать мне, как зубной врач Пахомова вдруг ему предложила: «Вот вы художник, мучаетесь, ничего у вас не получается, а я вам могу помочь. У меня много полезных людей лечится – от редактора „Времечка“ на НТВ до криминальных авторитетов… Всех их лечу, так что обращайтесь…»

После зубной поликлиники Гена был дома на Ленинградском, потом ходил в сбербанк, получил пенсию 300 тысяч. Потом поехал в «Инкомбанк» и в подземном переходе купил мне подарок – нарядную вазу для цветов. Заезжал на Столешников, вышел из троллейбуса – а нашей мастерской уже нет… Говорит, что сердце у него уже не так щемило, как когда мастерскую ломали полгода назад. Уже забетонировали новый фундамент. Заходил во двор к Семёнову Юре – насилу до него докричался. Наконец Юра с трудом спустился со 2-го этажа по своей заваленной барахлом лестнице. Гена попросил у него пассатижи (доску нужную во дворе хотел оторвать). Юра стал орать: «Что ты сразу не сказал?! Легко ли по лестнице мне туда-сюда?..» (Для воров у него там внизу на двери бумажка: «Куда, х…, лезешь?») Гена смеётся: «Это я Юру совратил, до меня он не был таким барахольщиком».

В общем, Гена стал разворачивать, дарить мне вазу. И говорит: «Купил за 500 тысяч!» Я поверила и устроила истерику: «Не нужно мне этого богатого мещанства!» Скандал, крики, обиды… Потом сознался, что пошутил, что купил за 50 тысяч. Успокоились. (Сегодня принесли счёт 22 тысячи за переговоры с Красноярском, и за мастерскую надо 270 тысяч платить за 2-й квартал).

Обедали. Гена читал газету и лёг спать около 4-х часов. А я опять крутилась как белка в колесе. Фильтровала воду, варила рис, яйца, свёклу, морковь, картошку. Звонила, звала гостей на завтра: Луизу Свитич, Бочаровых, Славу Коротихина… Гена встал в 6-м часу вечера и снова пошёл на веранду долбить стену.

Я отправилась по магазинам. Была на «Пролетарке», купила яблок. Потом заходила в овощной и т. д. Вернулась уже около 8 вечера. Звонила мне из Нижнего Новгорода Валя (вдова брата Юры), поздравляла, жаловалась на жизнь, хочет перебраться за границу. Я ещё мыла, резала зелень, кормила Марту. Стемнело. Гена в 9 вернулся со двора. И я уехала домой.

Дома жарила орехи. Звонила Вере Николаевне, звала завтра в гости. Не дозвонилась Наташе Ивановой. Стирала, мылась, смотрела свои старые записи. Спать легла около двух часов ночи.

Гена в мастерской перенёс обогреватель на кухню и сидел в шубе, долго смотрел по телевизору кино. Дважды ему звонила Рая-инвалидка. Я ему звонила уже перед сном – всё ещё сидел, смотрел кино…

6 апреля. Суббота

Я ночевала дома. В 9-м часу утра меня разбудил телефон, звонила Наташа Иванова, что зайдёт ко мне через час. Пришлось встать, не выспалась. Наташа пришла с роскошными подарками мне ко дню рождения: шампанским, ананасом, ещё нарядная белая блузка в полоску, тёмно-синее трико – бриджи. Поговорили с ней о питании, голодании, политике. Вечером к нам на Таганку она прийти уже не сможет: не с кем оставить внучку. Наташа ушла. У меня ужасная сонливость, легла, но сна уже не было. Собралась, поехала на Таганку около 11 часов.

Погода – чудо! Теплынь, сняла платок. На Таганке заходила в булочную, в мастерскую пришла около 12. Слышу – Гена уже опять долбит стену. Марта суёт нос в щель забора, Васька (красавец!) мяукает у входной двери. Столько прелести во всём! Я – скорей на кухню готовить. Гена пришёл с улицы, сел завтракать. И вдруг неожиданное раздражение, когда я на клеёнку стола положила кусок колбасы: «Я же сказал – не клади пищу на стол, я брезгую, клади всё на тарелки». У меня мгновенная реакция, грубый ответ на придирку. И следом дикая сцена – швырнул полотенце на стол, бросил на подоконник шапку. Я затопала ногами. Крики. Убежал. Стал дальше долбить стену. Я осталась вся на нервах, не понимая причин скандала и переживая за предстоящий вечер с гостями… Вскоре пошла кормить Марту, и Гена мне навстречу – уже остыл. Начал каяться, подлизываться, на колени вставал. Простила. Стали ставить в столовой столы для гостей (буквой Т). Потом Гена ушёл опять долбить стену. Я достала нашу длинную клеёнку, ещё со Столешникова. Накрывала столы, расставляла стулья, торопилась. Вытаскивала посуду из буфета, яблоки мыла, ставила вино и проч. и проч. Потом салат начала делать в большой кастрюле. Винегрет пришлось готовить в эмалированном ведре… В общем, крутилась. И вдруг около четырёх уже идёт Слава Коротихин (а звала всех к 5 часам). Оказывается, он был на митинге против войны в Чечне (с участием Горбачёва, Явлинского, Новодворской). Принёс конфеты «Мишка». Гена тоже пришёл в дом, выпили втроём, Слава стал снимать и нас, и интерьер (он отличный фотограф). Я ему отдала свою чёрно-белую фотоплёнку – проявить и напечатать. Ушёл он около 5.

Я торопилась, нервничала. Делала ещё лососёвый паштет, резала овощи, всё раскладывала в большие тарелки, вазы и ставила на стол. Гости, как обычно, опаздывали. Первой около 6 часов пришла Люда Шергина с красивой куклой «Лизи» в коробке, с цветами и вином. Потом появилась Луиза Свитич (вдова одноклассника Гены, преподаватель журналистики в МГУ), принесла мне цветы, серьги «финифть» и Гене книжку «Краткая история Польши». Следом пришли Чусовитины втроём, подарили мне белую вышитую блузку.

Стали садиться за стол. Идёт Марина Мухина, подруга с 70-го года, с дочерью Наташей (Марина звонила, что болит голова, но я её уговорила приехать повидаться). И Марина, и дочь её (совсем молодая, но уже разведённая) – обе красавицы. Они принесли много разнообразных подарков: голубую куртку, торт, колготки, большую шоколадку, конфеты «Рафаэлло», шампунь, французскую туалетную воду «Топаз». Ну и потом постепенно подошли остальные гости: Тамара Маракова со своей сватьей Галиной Ивановной (с цветами и вином), Варя Пирогова (подарила цветы и книгу «Целительные силы» Шри-Гайтаниу).

Уже большой букет ромашек и гвоздик стоял в новой вазе, которую мне подарил Гена и которой все восторгались. За столом было весело, непринуждённо. Гена смешил, всё пытался рассказать какой-то фильм. Хвалили мои угощения. Потом все пошли смотреть двор. Петя с сыном Пашей лазили на крышу. Вернулись в дом, за стол. Пили чай. Пели, я подыгрывала и на пианино, и на баяне. Ели ананас (Петя резал).

Уходить начали около 10 часов вечера (Чусовитины), остальные – чуть позже. Вдруг пришёл Шульпин, подарил мне три прошлогодних журнала: «Знамя», «Октябрь» и «Иностранная литература». С ним снова сели за стол, ушёл он уже в 1-м часу ночи.

Потом мы с Геной разбирали столы, ещё пили чай, слушали наши любимые пластинки Петра Лещенко (его песни всегда сопровождали наши праздники ещё на Столешниковом). Рассуждали о гостях – как Петя Чусовитин с глубоким чувством пел «Таганку». А Луиза стала православной фанатичкой (хотя ещё недавно – волевая и целеустремлённая – работала на целине журналисткой).

Настроение у обоих было приподнятое. Я легла в 3, Гена – пораньше. И началась бессонница до утра. И у меня, и у Гены.

7 апреля. Воскресенье

Почти бессонная ночь после гостей – и у Гены, и у меня. Я уснула около 8 утра, но Гена утром встал и пришёл ко мне: «Сегодня надо насквозь стену продолбить и дверь поставить». Поднял меня в 11-м часу, чтобы покормила. Но потом съел лишь яблоко, разрешил мне ещё поспать и ушёл долбить стену. Я легла, но у меня опять возбуждение от вчерашних встреч, в голове звучала песня «Таганка», а на кухне ждала груда грязной посуды. Встала через 15 минут…

Выходила в сад. Бегает грязная Марта. Гена курочит метровой толщины стену, уже отбил большую часть наверху для будущей двери. Потом мы завтракали, после вчерашнего банкета осталось много салатов и разной еды.

Занялась мытьём посуды. Звонила Люда Шергина, понравился ей наш вчерашний вечер. Звонила тётя Нюра: «Люсенька, сегодня ничего не делайте, сегодня большой праздник – Вербное воскресенье». Гена опять ушёл долбить стену, но вскоре устал, вернулся в дом. Прилёг, Васька приютился сбоку, и они проспали два часа.

В 6 вечера ужинали. Я пошла Гене помогать. Он уже долбил внизу, но там оказалась прочная кладка на цементе. Скалывал маленькими кусочками, я отбрасывала кирпичи и щебёнку – выравнивала у него под ногами. Тут же крутилась чумазая Марта, тоже рылась, смешила. Лучи заходящего солнца падали на нас – уютный уголок веранды, солнце тут и при восходе, и на закате. Думалось: всё тут впервые, наша первая весна на Таганке. Но почему так щемяще всё это что-то напоминает и волнует… из детства, что ли…

Гена трудился, отбивал кирпичи. Хотел уже проломить насквозь оставшуюся сухую штукатурку (чтобы отбивать дальше изнутри комнаты), но я уговорила отложить это до утра, так как скоро стемнеет. Гена согласился. Закончили работать около 9 вечера, пошли в дом.

Гена смотрел телевизор – «Итоги». Звонила Валя Чусовитина, извинялась, что вчера рано ушли (Паше надо было спать). Я звонила Тане Баженовой, она послезавтра возвращается в Питер, хвалила мою статью в «Красноярской газете» о Михаиле Фёдоровиче. Я убирала вымытую посуду в буфет и на полки в кухне, разные вещи и одежду раскладывала по местам, воду фильтровала. Мысленно ругала себя, что совсем распустилась – прекратила голодание. Вспоминала, как раньше при голодании меня радовала лёгкость тела и духа!

Гена всё смотрел на кухне какой-то фильм про грабителей банков. А я села подсчитывать предстоящие неотложные расходы: за междугородние телефонные разговоры – 45 тысяч, за свет в мастерской – 175 тысяч, на мёд – 75 тысяч, на подписку – 105 тысяч… всего 400 тысяч. Значит, опять надо снимать в «Инкомбанке» 500 тысяч (а ещё только начало месяца). Показала расчёты Гене – слегка задумались, расстроились, что много платим за свет в мастерской. Но завтра, видимо, я не поеду в «Инкомбанк»: будем ставить дверь на веранду.

Гена лёг во 2-м часу. Я его попросила спину мне помассировать. Но потом нашла свой массажёр и хорошенько сама растёрла спину – она иногда затекает от сутулости и начинает чесаться. Легла в 2 часа ночи.

8 апреля. Понедельник

Встали одновременно в 11 утра. Гена стал разбирать у стены в своей спальне, сегодня хочет прорубить стену насквозь и поставить дверь на веранду. А я собралась сегодня голодать. Кормила Гену. Из Москомзема звонила Рогова, сказала, что надо звать геодезистов и делать обмер участка. Дала телефон Гришина Михаила Михайловича. Гена позвонил этому Гришину в отдел геодезии Москомзема, тот велел приходить завтра. Гена мне: «Это значит, что надо срочно забор отодвинуть, расширить участок». Потом Гена звонил в бухгалтерию МОСХа, сказали, что льгот на оплату мастерских художников нет, приёмный день для оплаты – завтра. Я звонила в Мосэнерго, дала показания счётчика.

Потом Гена послал меня в Москомзем забрать у Роговой план нашего участка. Подписал ей настенный календарь за 1990 г. («ВнешТоргИздат») с репродукцией картины «Прощальный взгляд». И около часу дня я уехала на ул. Бахрушина в Москомзем. Там был перерыв, но сверхлюбезная Вера Александровна Рогова сама сделала ксерокс плана нашего участка, спустилась вниз и отдала его мне. Я ей передала репродукцию от Гены. В мастерскую вернулась в два часа дня.

Гена уже пробил стену насквозь. В комнату хлынуло солнце! Мне он велел почистить всё вокруг будки Марты – она, бедная, на привязи мучается, всё загадила. А там и снег, и лёд, и вода – ступить негде. Я стала там лёд долбить, чистить асфальт. Пришёл недовольный Гена, мол, сейчас это не нужно, сейчас не время. Опять стычка, но быстро остыли. Я пошла помогать Гене – убирала щебёнку в комнате у него из-под ног. Он вставлял толстые доски в пазы вокруг отбитого проёма. Когда-то там было окно, но старые доски, видимо, сгорели.

Потом я кормила Гену. Сама не ела, и не хотелось. Радовалась, что голодаю без головной боли. Гена опять пошёл долбить, но старая кладка (под прежним окном) была очень крепкой, на прочном растворе. Одновременно он думал, прикидывал, какую дверь ставить (у него их две). Решил ставить железную, высокую, тяжёлую (мы её привезли как-то зимой от редакции «Науки и религии»). Был уже 7-й час вечера. Сначала с трудом из «галереи» выволокли коробку от двери на асфальт у «Канта». Потом потащили саму тяжеленную дверь. И с огромными усилиями навесили дверь на коробку. Дальше – больше. На трубах и катках стали перемещать всю эту тяжесть к нашей входной двери и затаскивать в дом. Переставляли катки-трубы, тащили по прихожей в спальню, к пролому в стене. Я сначала совсем не верила, что осилим этот процесс, но воочию убедилась, что Гена преодолеет любое сверхсопротивление. Дотащили!

Гена отгибал, забивал вовнутрь стержни от старых навесов (видимо, от ставней). С трудом дверь подняли и верх двери подсунули под обрез трубы, которую Гена пилил на днях. Всё подошло, будто было рассчитано! Поставили дверь! Гена ужасно обрадовался, признался, что и сам не верил. Но открывается и закрывается дверь туго – перекос. И замок сломан. Гена: «Это всё мелочи…»

Звонила Лена (бахаистка), что придёт в гости в среду в 6 вечера. Мне звонила Тоня Прохорова (дальняя родственница отца Гены) – что получила письмо с «Красноярской газетой», что статья моя о Михаиле Фёдоровиче ей очень понравилась. Я обещала познакомить её с Наташей Варьяш (троюродной сестрой Гены, тоже москвичкой). Гена мыл вставленную дверь. А я поехала домой в 10-м часу вечера, очень довольная собой, что не сорвалась и легко отголодала.

Тепло. У метро вечернее оживление. На Таганке, внизу, в переходе странный фантастический момент, будто кинокадр в духе неореализма Феллини. Заиграла скрипка (скрипач в переходе). Одновременно увидела уже не раз замеченного мною психически больного, бормочущего и машущего руками интеллигента (как бы «посетитель театров, суетливый распорядитель»). И тут же навстречу мне мамаша ведёт малыша с красным клоунским шариком на носу…

Дома уже был озноб от голодания, но грелку не нашла. Уснула около 12-ти ночи.

Гена в мастерской смотрел по телевизору фильм о Христе. Кушал салаты (ещё остались со дня рождения). Я советовала лечь спать на мою кровать в столовой, там теплее, но он всё-таки спал на своей – у пролома с новой железной дверью.

9 апреля. Вторник

Я ночевала дома, Гена – в мастерской на Таганке. Спал он на своей кровати напротив нового пролома в наружной стене, прикрытого железной дверью, вокруг которой и дыры, и щели. Я утром с 7.30 будила его по телефону, но дозвонилась лишь около 8 часов. Он наконец встал, собрался и уехал в Москомзем договариваться о геодезистах. Я (дома) ещё немного поспала-подремала, встала в 9-м часу. Разговелась, очень довольна вчерашним голоданием. Около 10 утра пошла за молоком в подвальчик соседнего дома и оттуда – на метро, на Таганку в мастерскую.

Гена утром в Москомземе был у Гришина насчёт геодезистов. Оказывается, услуга эта стоит 5 миллионов (?!). Но сказали, мол, вам, как инвалиду, 460 тысяч. Гена зашёл пожаловаться к Роговой. А она: «Ну, 460 тысяч – это же немного…» В общем, Гришин взял помощника, и они втроём с Геной на машине приехали в нашу мастерскую на Таганке.

Стали делать замеры нашего участка – и у них вышло 20×26= 5,2 сотки. А в документах, подписанных Музыкантским, значится ровно 5 соток. У Гришина сразу появилось недовольство. Гена повёл их в мастерскую, подарил репродукцию «Прощального взгляда» (настенный календарь за 1990 год), показал им, что мы люди бедные. Гришин велел Гене звонить завтра, и они уехали.

После них Гена тоже обходил свои владения и встретил вдруг в Товарищеском переулке Инессу Васильевну, бывшую секретаршу Московского союза художников, которую знал давно – ещё со времён МОСХа на Беговой. Она стала ругать и МОСХ, и нынешнее руководство – Глухова, Бубнова, мол, отсталые, невосприимчивы к новому, вечные пьянки… Сама она теперь работает в фонде Солженицына. Гена предложил: «Давайте я нарисую портрет Солженицына». Инесса: «Он не любит ни позировать, ни фотографироваться». Обещала пригласить Гену на встречу с ним (если будет). А хобби у Инессы Васильевны – устраивать выставки в разных городах и странах Олегу Савостюку, бывшему председателю МОСХа. На днях едет договариваться об этом во Францию и в Нормандию. Пока они разговаривали, подошёл и сам Олег Михайлович Савостюк (Инесса, оказывается, ждала его). Гена с ними расцеловался и простился.

Я приехала в мастерскую в 11:30. Постучала, как обычно, в окошко – Гена у окна читал газету, Васька сидел рядом. Зашла в дом – и скорей готовить, кормить. Гена опять читал газету, лёг с грелкой и немного поспал. Я возилась на кухне, кормила Марту, торопилась в МОСХ платить за мастерскую. Ушла в 2 часа дня на 45-й троллейбус. Ехала долго, везде пробки, в полузимнем пальто уже жарко. В МОСХе во дворе видела Игоря Александровича Попова с женой, ходят медленно. Я поздоровалась, поговорила с женой – Игорь Александрович почти не работает, ослаб. (Гена мне потом: «А какой был „босс“ ещё недавно, председатель выставкомов!»)

В очереди на оплату мастерских стояли в основном пожилые женщины, художницы. Обычные разговоры – жалобы на трудную жизнь. Одна другой говорила о знакомой художнице, которая торгует цветами в горшочках на Арбате. Я уплатила за мастерскую за 2-й квартал. Потом пошла в «Инкомбанк» (в здании Политехнического музея). Тоже очередь. Сняла деньги. И на 45-м троллейбусе поехала обратно – сошла у «Диеты». Уплатила в сбербанке за междугородний телефон и в мастерскую вернулась в 6-м часу вечера.

Гена в зале писал «Коммуналку», новые персонажи. Поужинали. И вдруг в 6 вечера идёт Слава Ананьев (впервые он тут у нас). Стал хвастаться, что его признали лучшим на слёте молодых писателей, хотят дать премию и выпустить книгу. Обещают напечатать его стихи в газетах «Завтра» и «Литературная Россия». Приняли его уже в Союз писателей. Он пил чай, смотрел мастерскую, ужасался хламу. Говорит: «Это, наверно, специально вредят – дают художникам такие мастерские, чтобы их отвлечь от работы, чтобы картины не писали». Потом он смотрел сад, где тоже всё завалено, опять был в шоке. Гена заставил меня при нём позировать: «Сделай страшное лицо, раздирай грудь!» (Он в центре картины рисовал новую разъярённую женщину с веником.)

Слава ушёл. Я убирала вокруг будки Марты: долбила лёд до земли, бросала всю грязь и мусор в угол забора. Вышел Гена, стал освобождать проход к будке Марты – таскать трубы в «галерею» (к дальнему забору). Часть труб подняли на крышу, туда же – маленькие скульптуры. Убирали до темноты. Потом я протянула провод с лампочкой и чистила ещё площадку асфальта на подходе к будке Марты. В дом вернулись уставшие уже в 10 вечера. Закусили. Гена смотрел телевизор, лёг наконец в 1-м часу, расслабился после великих трудов, говорит: «Ну мы и дали сегодня!»

Я возилась на кухне, считала расходы, чинила Гене ботинок (оторвалась молния). Легла около двух. И… бессонница.

10 апреля. Среда

Таганка. Проснулась около 12 дня. Гена встал пораньше, мёл тротуар у фасада. Вернулся, сказал, что у соседей тёплые батареи. И точно! Тёплые и у нас! Ещё до завтрака позвал меня в сад помочь, затащили на крышу пристройки ещё одну гипсовую скульптуру – «Автоматчика» (будет вход охранять сверху). Маленькие скульптуры на крыше теперь выстроились в ряд. В саду тоже островок опрятности – чистая асфальтовая дорожка.

Завтракали. Звонил сосед – скульптор Гена Кузнецов, спрашивал, не ходили ли мы вчера в ЖЭК насчёт теплотрассы (теперь ЖЭК называется РЭО). Нет, не ходили. Гена звонил в Москомзем Гришину, тот велел приезжать до двух. Гена ему: «Вы бесплатно сделали мне геодезию?» Гришин смеётся. Гена взял нераспечатанную мельниковскую водку, большую шоколадку и в 1-м часу поехал в Москомзем.

Я возилась на кухне. Ходила в булочную, на почту (подписка). Вернулась в мастерскую. И вскоре идёт Гена. Гришин в Москомземе ничего с него не взял, всё сделали бесплатно. Теперь по документам у нас стало 5,8 соток. Репродукцию «Прощального взгляда» у Гришина забрал себе начальник. И Гришин Гене – мол, нарисуйте мне картинку. Гена его очень благодарил, подарил водку и шоколад.

Мы пили чай. Гена (с Васькой) пошли в сад разбирать дальше. Я топталась на кухне, кормила Марту, чинила свои рабочие перчатки – и тоже в сад около трёх. Приходили сотрудники из РЭО насчёт теплотрассы, отдали нам план работ. Гена в саду уже спилил все мелкие кусты и деревья, вокруг сидящей гипсовой русалочки тоже. Расчистил дорогу к калитке. Обещал мне сделать качели. Я отнесла на помойку шесть пакетов пустых бутылок (ещё никифоровских). Привела Мишку к Марте, она на цепи (приучаем) – мучается, лает, не ест, похудела – стресс у неё. Но как Мишку увидела, сразу лаять перестала, начались у них игры. Миша то с ней играет, то бегает по саду, а Марта его ждёт. Умора смотреть на них: то в будку оба лезут, то кусаются, то целуются, то борются – извозились опять оба…

Яркое солнце, тепло, откуда-то доносится эстрадная музыка – будто май 70-х. В саду – экзотика. Кроме досок, железа, труб, штабелей диванов – ещё и кладбищенские венки. Логово Марты обставлено большими гипсовыми головами. Мы перетащили железо ближе к лестнице, чтобы поднимать наверх, на крышу пристройки.

В 5 обедали. И опять работа. Поднимали железо на крышу. Гене пришлось всё-таки там спилить большой сук от дерева, который стелился по крыше. Обрубил старый отключённый кабель. Я стояла на крыше, принимала листы железа, Гена подавал их снизу, лазил туда-сюда по лестнице, помогал укладывать…

Потом на меня нашла сонливость и апатия. Жаловалась ему, что всё надоело. В 8 часов вечера Гена меня отпустил в дом. Отопление опять отключили, грела ноги на масляном радиаторе. Занялась наконец своими записями.

Гена ещё возился в саду. Притащил коробку к будущим внутренним дверям (стены толстые, хочет двойные двери ставить из дома на веранду). Ужинали в 10 вечера. Фильтровала воду. Гена опять смотрел по телевизору фильм о Христе (уже 3-й вечер смотрит), пришёл потом ко мне весь заплаканный… Грела ему грелку, лёг он в 2. Я – чуть позже. Перед сном обычно нежно разговариваю с Васькой: «Кисонька, любимая, мальчик мой пушистый…» и т. д. Васька лежит, дремлет, блаженствует у масляного радиатора и реагирует на мои слова лишь самым кончиком хвоста.

11 апреля. Четверг

В мастерской опять не топят, холодина. Гена запустил Марту в дом, в мою комнату, чтобы я скорей встала, сам пошёл мести тротуар. Звонил сосед Гена Кузнецов – якобы был в РЭО и слышал, что будут проверять чистоту дворов (только этого нам не хватало). Я встала в 11. Завтракали. Приходил друг Никифорова (прежнего хозяина нашей мастерской) Церковников Вадим Михайлович. Был формовщиком (с его слов), но по виду стал новым русским – приехал на дорогой машине с водителем, обещал забрать некоторые скульптуры Никифорова. Гене звонила старая подруга ещё по МСХШ Галя Шабанова. Потом он смотрел газеты и ушёл работать в сад около часу дня. Я ещё возилась на кухне, варила и проч. И после двух – тоже в сад помогать ему.

У Гены – новая затея. Решил в дальнем заборе, где теперь будка Марты, сделать вход и поставить огромные старинные двери, которые мы сняли внизу в мастерской на Столешниковом. Туда, к забору, как раз ведёт асфальтовая дорожка. Эта идея ему только сегодня пришла в голову. Я нервничала, что соседи-художники (особенно Слава Туренко) могут возражать, они привыкли к глухому забору там: ставят иногда машину, кладут куски гипса, камни. Но Гена прикрикнул на меня за мои опасения. Он сам один уже перетащил туда и тяжеленные двери, и коробку к ним, а будку Марты передвинул пока к стеклянной веранде.

Стал выпиливать часть забора. Увидели соседа Гену Кузнецова, он шёл в свою мастерскую с Володей Соболевым (который дал нам гипсовых львов для фасада). Поговорили. Они захотели посмотреть картину «Воспоминания о коммуналке». Гена повёл их в дом, показал картину, подарил форму для отливки лика Христа, оставшуюся ещё от Никифорова, проводил.

Мы продолжали пилить забор. И когда уже часть выпилили, подошёл какой-то юркий, чистенький молодой человек с девушкой. Представился сотрудником комитета по очистке города с соседней Большой Коммунистической улицы. Через выпиленный кусок забора увидел часть нашего заваленного сада и стал просить продать ему небольшую гипсовую скульптуру Ленина за 100 тысяч рублей. Гена отказал, мол, у бывшего хозяина есть наследники. И направил их к соседу Гене Кузнецову (у него тоже есть Ленин). Они ушли. А через полчаса этот молодой сотрудник снова идёт с помощником – большой бюст Ленина у Гены Кузнецова им не подошёл. Опять настойчиво выпрашивали у Гены скульптуру Ленина. И выпросили – на время, Гена отдал им скульптуру на две недели.

Я замёрзла, хотя и была в валенках и зимнем пальто. Мы укрепляли оставшийся забор, ставили коробку. Конечно, это место для ворот самое удобное – и в торце забора, и мусор носить на пустырь удобно… Проходил мимо нас другой сосед – художник Олег Иванович Ардимасов, у него мастерская на 2-м этаже. Добродушно оценил капитальность наших будущих ворот. Марта бесконечно лаяла на новом месте у будки среди железа, и Гена её отпустил. Тут же появился Мишка, и они опять возились, носились на пустыре кругами до самой темноты – грязные, запыхавшиеся. Васька наблюдал за всеми с крыши пристройки. Постоянно звонили колокола – Страстной четверг…

Оставлять проём в заборе без присмотра было нельзя, и около 6 часов мы ходили кушать в дом по очереди. Над новыми дверями-воротами пришлось ещё делать новый навес. Но всё получилось отлично (как и всегда у Гены!). Договаривались, что я уйду в дом в 8 вечера. Но Гена стал просить меня выгрести мусор из угла забора, чтобы переселить туда Марту. И мне пришлось всю эту снежную мокрую грязь, навоз таскать вёдрами на пустырь. Там уже огромная куча нашего мусора. Гена ещё перетаскивал бюсты, скульптуры, потом помогал мне таскать мусор на пустырь. Совсем стемнело, протянули провод с лампочкой. Марту привязывать не стали (будка не на месте). В дом ушли в 10 вечера.

Отмывались от грязи. Пили чай. Гена опять смотрел фильм о Христе. Лёг спать в час ночи и уснул с газетой в руках. Я ещё возилась на кухне, занималась записями и легла в 2.

12 апреля. Пятница

Таганка. Утром (спали ещё) звонил сосед – скульптор Гена Кузнецов, что у них в мастерской в батареях появилась вода. Потом звонила мне Марина Мухина (дружим уже 25 лет), звала завтра в гости на своё 50-летие (я отказалась, некогда). Встала в 11. Решила сегодня голодать. Кормила всех. Гена звонил в Москомзем Гришину, тот передал наше дело Лановской Надежде Ивановне. Гена Гришину сказал, что картинок-этюдов хороших у него нет, но может подарить ещё одну репродукцию «Прощального взгляда». Гришин, стесняясь, ответил, мол, ничего не надо… Но Гена потом всё-таки снял со стены на кухне репродукцию в рамке, подготовил, хотел отвезти. Снова позвонил в Москомзем – сказали, что Гришин вышел. Тогда Гена позвонил Лановской – сказали, что её нет и что наше дело в работе.

Батареи и у нас потеплели! Я торопилась: наметила сегодня и съездить домой, и на ВДНХ за мёдом успеть. Но Гена вдруг подсунул мне грязное ведро: «Помой, мне нужно для работы» – и пошёл писать картину в зал. Потом я позвонила в книжный магазин на ул. Качалова – в продаже уже и № 5, и № 6 «Собрания законодательства РФ». И в 1.30 дня я ушла на метро, поехала на ул. Качалова.

Доехала на метро до «Баррикадной» – и пешком на улицу Качалова в книжный магазин. Купила три «Собрания законодательства РФ» № 6 за 1996 год, отдала 18 000 рублей. Под № 541 нашла там Указ о присвоении Доброву звания «Заслуженный художник РФ». На троллейбусе доехала до «Маяковки». И потом на метро поехала на ВДНХ за мёдом.

Как всегда, на ВДНХ – обилие новых впечатлений. «Прощай, ты больше не моя, ведь одному, наверно, проще. Прощай, ты больше не моя – тебя запомню я на ощупь…» – разносится эхом над широкими просторами выставки. В загоне гуляют коровки – пятнистые, чёрные, серые, рыжие, разные – «му-у-у…». Популярная лирическая песня 60-х «На тот большой на перекрёсток…» звучит в каком-то современном истерическом исполнении. Лезет в нос шашлычный дым, много жующих. В палатках для собак и кошек продают пищу, щётки, игрушки – заботливые хозяева, не моргнув, выкладывают по 100 тысяч…

Купила липового мёду, пошла обратно. Наверно, когда поеду в следующий раз за мёдом, уже всё распустится, снега и сейчас уже нет. У метро два симпатичных парня-инвалида стоят, оголили свои протезы – просят денег у прохожих…

Поехала сначала домой – проверить. У Белорусского вокзала, где обычно покупаю, творога не оказалось. Подъехала к дому, пошла в соседний подвальчик – повезло! Купила и творог, и молоко, и квашеную капусту. В 6 вечера пришла домой. Пила таблетку (от голодания заболела голова), перекладывала капусту, творог. Считала деньги, полила цветы. Странные ощущения испытываю дома, в любимой квартире – какой-то концентрат воспоминаний, мистики и виноватости, что мы её покинули… Около 8 вечера с тяжеленной тележкой поехала на Таганку в мастерскую.

На улице крапал весенний дождик. В метро читала рассказ Набокова «Подлец» (написано и просто, и интересно, и с интригой). На Таганке – тёплые мягкие (после дождя) сумерки. Родной уже Товарищеский переулок. Две собаки смешно сидят рядышком на высокой куче земли возле вырытой траншеи. Около 9 вечера пришла в мастерскую.

Гене я звонила ещё из дома. Он днём работал над картиной, перечислил, что нарисовал: «Марту возле музыкантов; гирю на первом плане у двери; дверь сделал белой; восстановил арки на улице, как было раньше; сверху на двери вместо Васьки нарисовал тряпки… И на этом мои силы кончились, и я уснул».

Когда я пришла в мастерскую, Гена был в саду, перекладывал огромные доски от забора под навес (от дождя). Звонил он в Министерство культуры – уже пришли удостоверения на звания, можно получить. Но можно и дождаться коллегии, тогда вручат торжественно. Я разбирала тележку, готовила, кормила Марту. Гена пришёл в дом около 10 часов вечера весь мокрый – и от дождичка, и от пота. Ужинал, смешно рассказывал о Марте – как ночью она всё пыталась с веранды просунуть лапу в боковую щель у новой двери, потом глаз её заблестел в этой щели. А утром Гена вышел в сад, пошёл к дальнему забору, к нашим новым воротам. Там вертится Марта, а с той стороны Мишка роется под забором, подкоп к ней делает. Гена им: «Вы что это придумали? Вечером гулять будете!»

Я варила щи, кашу Марте, кипятила молоко, фильтровала воду. Возилась на кухне до 11.30 вечера. От голодания началась зевота, какая-то заторможенность. Смотрела «Собрание законодательства РФ» – распоряжений, постановлений по самым разным отраслям деятельности – море. Легла я в 1-м часу ночи. Гена на кухне всё смотрел телевизор – то многосерийный фильм о Христе, то ещё какой-то фильм…

13 апреля. Суббота

Страстная суббота. Тепло в мастерской, батареи горячие. Под утро у меня бессонница с 5 до 7, потом уснула. Встала в 12-м часу дня. Довольна вчерашним голоданием. Завтракали с Геной – разговелась. Потом он немного писал картину (убрал Марту) и уселся за телефон. Звонил Кречику Максиму Геевичу (инвалид, Гена его рисовал в 1980 году). Но по старому телефону сказали, что они живут уже в другой квартире, – Гена попросил узнать их телефон. Звонил Гена Гале – дочке душевнобольной Розы, с которой жил в одном доме в 60-х годах и которая боялась выходить на улицу. Оказывается, Галя находилась в детском доме в Товарищеском переулке, и Гена с Розой (мамой Гали) её тогда, в 60-х, как-то навещали. Гена этого не помнил. Не дозвонился Гена своей знакомой Лиде Максимовой (они тоже вроде переехали). Звонил он ещё Светлане Гладыш (которая в 1986 году напечатала большую статью о картине «Прощальный взгляд» в журнале «Трезвость и культура») – она хочет прийти в гости, не была ещё у нас на Таганке. Я возилась на кухне. Постоянно слышался звон колоколов. Ушли работать в сад в 1.30 дня.

С проулка видели прихожан, возвращавшихся из собора Сергия Радонежского, некоторые с палочками. Колокола звонили без перерыва часа два. Гена собирался сегодня выносить разный мусор из сада на пустырь: куски цемента, мешки слежавшегося гипса и проч. Раскрыли забор. И вдруг… Гена решил перенести весь забор по проулку дальше на 70 см и выправить дальний угол забора, который был как бы срезан. То есть хочет расширить наш сад. Я поняла сразу, что это его решение бесповоротно и спорить, пугать скандалом с соседями бесполезно. А тут ещё как раз подошёл ничего не подозревающий, миролюбиво настроенный Слава Туренко – художник из соседней мастерской (к их зданию и придвинется наш забор с воротами).

Начали отодвигать забор с дальнего угла в глубине проулка. Я помогала, держала стойки, Гена по очереди двигал разные концы секций забора. На пустыре носились Марта с Мишкой. Подходила к нам приятная женщина с цветами – Белинская Людмила Николаевна, хочет отдать Гене льняное масло и офортный станок сына – художника-дилетанта. Живут они где-то у булочной в Большом Рогожском. Потихоньку работа наша двигалась, никто не мешал.

В 4 часа дня Гена отпустил меня в булочную. Потом я обедала. Вернулась. Пошёл кушать Гена (обоим уходить нельзя – раскрыт забор). Я выкапывала глину из ямы, клала в корыто. Пообедал, пришёл Гена. Стали переносить старые ворота ближе к дальнему углу, там как раз асфальт. (Позже эти ворота неожиданно повалились на меня, чуть не раздавили – щёку покарябали).

Потом перешли к ближнему углу забора (где проулок выходит на Товарищеский переулок), начали передвигать угол забора на 70 см. Уже вечерело. Чувствовался праздник. Гуляли граждане, семьи с детьми. Проходила весёлая молодёжь… Приятное, забытое ощущение патриархальности, особенно в сумерках. Явился Васька, тоже гулял на пустыре. Высоко в ветвях деревьев у гнезда громко кричали не то вороны, не то грачи…

Но у меня начались свои переживания: каждый день горячий, каждый день мне некогда заняться записями, всё откладывается, всё запущено – и конца этому не видно. Не удержалась потом, брякнула Гене, что всё осточертело. Он сразу же вскипел, заматерился, убежал, прибежал – орал, ругался… И снова за монтировку – вытаскивать гвозди из досок. Я протянула провод, зажгла лампочку. Но и с лампочкой уже трудно было вытаскивать и забивать гвозди, пилить и укреплять доски. Возились долго. Отодвинули наконец весь забор. Но получилось неровно, дугой – слишком отодвинули дальний угол. И всё из-за жадности (ругала Гену, он злился).

Закончили уже в 12 под непрерывный звон колоколов. Вернулись в дом. По телевизору шла служба в Елоховском соборе, чуть позади патриарха Алексия стоял наш Володя Щукин в пасхальном облачении. Поужинали. Как-то радостно на сердце. Гена предложил сходить на службу в храм Сергия Радонежского (он рядом). Собрались, ушли в час ночи.

Только вышли из ворот – Васька сидит, орёт на заборе в саду. Он, оказывается, вылазит из дома через щель под новой дверью, таким ловким оказался. Сняли его с забора, занесли в дом, дверь в спальню Гена закрыл.

Были в соборе. Красиво. Свечи, новый иконостас, реставрированные росписи. Народу немного. Молодёжь молится, крестится, поют «Христос воскресе – воистину воскресе…». Утешает, успокаивает вера бесхитростных русских людей. Потом сидели на лавочке на небольшой площадке у собора, нашли 100 рублей…

По дороге обратно Гена рассуждал, почему славят самого Христа, а не его учение. Я отвечала, что слаб человек, делает то, что проще и понятнее. Гена: «Нет, ты меня не понимаешь…» Домой вернулись в 2 часа ночи. По телевизору – кино «Воскресение» Толстого. Сразу у обоих на глазах слёзы…

Ещё пили чай. Гена жаловался на боль в пояснице. Лёг он в 3 часа. Я убиралась на кухне, легла попозже. Колокола всё звонили – и в 3 часа, и в 4… В доме тепло и уютно.

14 апреля. Воскресенье

Пасха. Таганка. Гена встал раньше, уже обошёл наш вчерашний отодвинутый забор. Я встала в 11, он в зале писал картину. Позвал меня: «Посмотри, как я себя нарисовал». Пошла смотреть. В центре картины – разъярённый мужик, рука в гипсе… Я, конечно, стала критиковать: «Всё у тебя через край, как тесто… Это же карикатура из „Крокодила“». Гена обиделся: «Ладно, иди…»

Завтракали, ели освящённый кулич (так и назывался в магазине). Я Гене: «У вас дома в Омске Пасху справляли?» – «Нет, рядом тоже жил коммунист. А что было за забором, нас не касалось. Там жили три женщины, большой сад, вечно пьянки-гулянки…» Гена увлёкся, стал рассказывать про соседей. Я дала ему бумагу и карандаш – нарисуй, кто где жил… Он стал рисовать план: «Это наша 2-я линия… Тут 65-я школа, где я учился… Тут Мишка Лезин жил, тут дом с башенками, евреи жили… А тут – Лёвка Горецкий, уже, наверно, давно в Америке…»

В 1-м часу дня Гена пошёл в сад работать. Я ещё возилась на кухне, кормила Марту. Опять звонили колокола. И я тоже вскоре пошла в сад. Таскали, возили на тележке на пустырь мешки со слежавшимся гипсом, с цементом, бутылки и проч. Праздничная музыка откуда-то доносилась, гуляли граждане по Товарищескому переулку, ходили мимо нас по проулку. В дальнем углу нашего общего двора с «Кантом», где сохранилась старая, ещё довоенная голубятня, собралась по традиции дружная компания местных старожилов – голубятников с подругами. Праздновали, удивлялись нам: «Разве работать на Пасху не грех?» Несколько раз начинался дождик.

Обедали мы в 4-м часу дня. Гена прилёг отдохнуть, уснул. Я ушла в сад одна: свезла на свалку в тележке разбитые гипсы, зачистила асфальт в саду у забора. Потом пришёл Гена, продолжил возить на свалку мешки гипса – они очень тяжёлые, грузили по одному мешку. Я в двух вёдрах таскала на свалку грязь, мусор, лёд. Наконец убрали угол сада. Потом стали расчищать место посередине забора, чтобы туда, под навес, переложить длинные доски. Долбили там лёд, ровняли землю.

Гена послал меня в дом приготовить чай, потом пришёл сам. Звонила ему Наташа Ващенко, племянница из Калуги. Рассказала, что её мать (Женя, сестра Гены, которая живёт на Дальнем Востоке) обменяла свою 3-комнатную квартиру на 2-комнатную. И доплату 9 миллионов отдала младшей дочери Людочке для её переезда с сынишкой в Калугу. А в Калуге только одна комната стоит 30 миллионов. И так как денег на комнату не хватило, беспечная Людочка, живя в Калуге у своей сестры Наташи, купила себе дорогую шубу и стала изменять мужу, который работает на Севере. И тогда наконец Наташа отправила её с сыном к мужу на Север.

Мы с Геной опять закусили. Он стал смотреть телевизор – «Итоги». А я вдруг почувствовала сильную усталость. И в сад работать больше не пошли. Васька гулял на улице вечером часа два, домой никак не шёл, ещё две кошки сидели с ним на нашем заборе – у всех своя жизнь. Гена долго смотрел фильм по телевизору, пришёл ко мне во 2-м часу ночи: «Прочти, что ты пишешь». Я стала читать ему отдельные места. Он: «Всё жду слов об искусстве, а их нет…» Я ему: «А где оно, искусство-то? Сплошная бытовуха. А нет искусства – нет и мыслей об искусстве». Гена парил ноги, лёг около двух часов.

Меня мучила грязь на кухне и в прихожей – везде ошмётки на полу. Подметала, протирала пол. Потом варила вермишель и проч. Легла уже в 5-м часу утра. Состояние бодрое – любимая ночная тишина, одиночество… Вспомнила, что я сегодня нашла божью коровку, Марта в зубах притащила откуда-то мумию крысы, а Гена принёс мне картонку – цветное фото изобилия на столе (когда захочу кушать, посмотрю).

15 апреля. Понедельник

Таганка. Вчера долго убиралась на кухне и в прихожей, уснула ночью уже после пяти часов, а утром Гена меня поднял в 11. Не выспалась, но хотя бы чистота радует. Опять холодно, не топят, наверно, конец отопительного сезона. Я звонила на свою работу, там всё по-прежнему: почти всех сотрудников нашего вычислительного центра давно распустили, прекратили платить даже минимум, наверно, прошлое уже не воротится. Гена ушёл чистить тротуар. Васька, сколько дверей ни закрывай, всё равно то там, то сям лазейку сыщет (то в зале, то в пристройке, то под новой дверью) – и опять на улице.

Гена вернулся. Завтракали. Он прилёг, стал ждать меня – перетаскивать длинные доски с веранды к забору. Я слегка сердилась – у самой много дел. Бегала в булочную. Вернулась. Варила фасолевый суп, вермишель. Фильтровала воду и т. д. Гена ждал, ждал – и уснул.

В сад пошли наконец в 2 часа дня. Перекладывали длинные доски, перебрасывали мелкие. Лежали по очереди на диванном матрасе прямо в саду! Небо синее-синее! Яркий день. На солнце уже жарко (я без плаща и без платка). Высоко в небе парят белые голуби… Жизнь моя, иль ты приснилась мне?! Постоянное праздничное ощущение новизны. Марта это тоже чувствует, возбуждённая, почти не ест, Мишка опять к ней приходил. Гена стал колоть на куски уже полуразбитые ноги скульптуры «Балда» (сказочного персонажа). Никифоровское наследство.

В 5 часов вечера я ходила за батоном с отрубями в Большой Рогожский, потом – в молочный на Таганку. Вернулась. Обедали. И в 6 вечера – снова за работу. Разбрасывали кирпичи, разбирали мелкие доски и добрались наконец до больших листов железа (ими была когда-то обита наша крыша в мастерской на Столешниковом). Марта с Мишкой всё бегали за забором, Гена велел её загнать. Я позвала, бежит, а передняя левая лапа в крови. Уложили её, стали смотреть – рана между коготками… Неужели опять под машину попала?

Мы убирали железо, сортировали его по размерам, завалили опять весь сад, но зато освободили вход на веранду, добрались до земли – там ещё снег, лёд. Я ушла в дом в 10-м часу вечера, переживала за Марту. Гена вскоре привёл её в дом. Дал мне свой ещё милицейский плащ, старый и грязный, чтобы ей подстелить, со словами: «Это мой плащ, я его люблю, я его потом буду носить». Я вспыхнула, мол, тебе пора давать первую группу. Он обозвался в ответ, ушёл в сад. Ненадолго. Вернулся. Мыли Марте лапы, смотрели рану. Она, бедняжка, понимает, не вырывается, но, видно, ей очень больно. Кровь никак не останавливалась. Забинтовали лапу, уложили Марту на подстилку в прихожей.

Пили чай. Потом Гена смотрел 5-ю серию фильма «Иисус из Назарета» (зрелищная, но очень противоречивая сказка). Я опять возилась на кухне с посудой, заваривала чай, доливала в две банки с чайным грибом (Гена постоянно его пьёт). Развязали Марте лапу, кровь остановилась. Она, умничка, лежала, не вставала – такая милая грустная мордочка. От неё и от Васьки идёт удивительное тепло, они душа домашнего уюта, я это почувствовала лишь здесь, на Таганке, рядом с природой… Гена лёг с грелкой около часа ночи (кончились в доме жаркие денёчки). Марта тоже уснула. Я ещё сидела, разбиралась с записями, легла в 3-м часу. Очень прохладно в моей комнате, хотя и включён электрический радиатор.

Соседи-строители про наш перенос забора в проулке молчат, может, не заметили.

Гена мне сегодня: «У тебя лицо изменилось – ты на деревенскую стала похожа…»

16 апреля. Вторник

Ночевали в мастерской на Таганке. Марта с раненой лапой перебралась ночью ко мне в комнату и улеглась у электрического радиатора. Утром она всё ворочалась, мешала мне спать. Я встала после 11 утра. Потрогала носик у Марты – уже холодный, и Гена её отпустил в сад. Сам ходил чистить тротуар у фасада. Я решила сегодня голодать. Кормила Гену, он ушёл во двор работать. Я возилась на кухне, варила кашу. Звонила Тоня Прохорова (родня отца Гены), что придёт в четверг в гости с другой роднёй.

Я – в сад в час дня. Начали убирать кирпичи с веранды вокруг нового входа в дом (недавнего пролома), относили кирпичи к забору, там аккуратно складывали. У Марты карантин, за забор не выпускаем. Она ничего не ест – или по Мишке тоскует, или ещё болит лапа. Возились долго с кирпичами, обоим это надоело. Хотели было уже браться за железо – поднимать оставшиеся большие листы железа на крышу пристройки по лестнице. Но заговорили про арку, которую привезли из мастерской со Столешникова. Притащили её и укрепили над входом на веранду – отлично! Опять взялись за кирпичи. У меня началась лёгкая головная боль от голодания, но таблетку пить не стала.

После переноски кирпичей там же, рядом с ними, у забора под навесом, разгребали кучу земли и разного мусора. Землю раскидывали по сторонам, а кирпичи и гнилые брёвна отдельно. Атмосфера праздничная, какой-то кайф детства. Раздавалась музыка – то там, то здесь. В проулке за забором проходили люди, разговаривали – жизнь вокруг бурлила. А мы тут – невидимые за забором, на независимом островке. Центр сада уже почти разобран – очистилась приятная лужайка. Но Гена стал говорить, что… мол, я обязательно здесь посажу малину, смородину, лук, укроп – везде будут грядки, что надо спешить освободить двор – в мае уже надо сажать…

В 5-м часу вечера я приготовила Гене обед. А сама ходила в кулинарию к метро за костями Марте (она их любила, я думала, что будет грызть). Вернулась в мастерскую. Гена дремал – прилёг после обеда. Марта во дворе к косточке даже не притронулась.

В 7-м часу вечера мы с Геной опять отправились в сад. Поднимали железо на крышу пристройки – грохот, скрежет почти 2,5 часа. Крыша нашей пристройки вровень с окнами 2-го этажа соседнего здания мастерских художников. До окон Олега Ивановича Ардимасова метра три всего. Если он был там, то, наверно, поминал нас недобрым словом за весь этот грохот… Потом пустили Мишку к Марте – и начался очередной спектакль. Мишка сразу увидел у Марты кость и начал её грызть. Марта кость отобрала и стала её зарывать, одновременно заигрывая с Мишкой. Он снова кость разрыл – она опять её забрала. Нескончаемые сценки. Я наблюдала за ними сверху, с крыши пристройки.

А с другой стороны нашего дома, если смотреть с крыши, панорама окон 2-этажного здания «Канта». Там праздничное застолье: из окон то песни, то тосты, то смех… Непрерывно больше часа звонили колокола (Пасха всю неделю).

Я сомневалась, ехать ли мне домой. Помнила, что завтра, в среду, там в соседний подвальчик молоко и творог не привозят… Но Гена посоветовал ехать (проверить надо). И в 9 вечера я ушла на метро. Ехала, читала по дороге рассказы Маканина, очень нравятся. Домой приехала около 10. Стирала, гладила и проч. Легла во 2-м.

Гене звонила около часа ночи – он писал картину в зале.

17 апреля. Среда

Ночевала дома, на Ленинградском. Встала в 9, разговелась после голодания. Выносила мусор, зашла в подвальчик соседнего дома. Повезло – купила и молоко, и творог, и кислую капусту. Вернулась домой. Сборы. Из дома ушла с тележкой около 11, поехала в «Инкомбанк». Сняла там деньги (перерасход у меня в этом месяце). Потом ждала 45-й троллейбус на остановке у Политехнического музея. Рядом – платные стоянки. Слышу разговор: «Сколько сейчас стоянка стоит?» – «6 200». Дождалась троллейбуса, поехала на Таганку.

В мастерскую пришла в половине первого дня. Гена как раз провожал нового знакомого – скульптора из Подмосковья Славу Захлебина, друга Виктора Никифорова, бывшего хозяина нашей мастерской. Оказывается, Слава этот сам подошёл, когда Гена чистил тротуар у фасада. Стал вспоминать Никифорова, был уверен, что Никифоров никого не убивал, а труп бомжа ему подбросили. А самого Никифорова, мол, евреи отравили. Но основаниями этой своей версии делиться не стал…

Я на кухне готовила, обедали. Гена показывал, что нового нарисовал на картине. Я опять стала ругать эту накрашенную сумасшедшую дочку в центре картины, мол, какая-то ярмарка, лицедейство. Гена вдруг внял и стал рисовать вместо неё ненормальную скрипачку. Мне это тоже не нравилось, и я ушла на кухню делать свои дела.

Васька гулял на улице и вдруг пролез на кухню в форточку через решётку (впервые увидела такое). Гена попросил немножко постоять (попозировать). Потом я ушла в сбербанк – платила за квартиру. И на трамвае – на «Пролетарку» за яблоками. Вернулась через час, около 5 вечера.

Гена опять заставил позировать, ему нравился новый образ скрипачки. Я, наоборот, критиковала его, спорили. Звонила Нинка: «Я вам послала по 913…» (перепутала слова «послала» и «звонила» – и номер телефона 913 и 914). Я не сразу поняла её, стала что-то отвечать, потом рассмеялась (типичное отставание по фазе у обеих). Потом делала сырники, ели. Ушли работать в сад около 7 вечера.

Работы много. Хотели опять поднимать железо на крышу пристройки, но занялись другим – в конце забора снаружи, где стоят машины, разбрасывали снег и кололи лёд. К Марте в сад пробрался Мишка – и Марта сразу расцвела. Опять они играли, валтузили друг друга. Мы таскали и возили на тележке на помойку старые гнилые брёвна, доски, куски гипса. Гена в проулке разговорился с другом Ардимасова, художником из Вятки (видимо, тот шёл ночевать в мастерскую Олега Ивановича). Оказывается, там у них на 2-м этаже (в старом соседнем здании мастерских художников) даже нет туалета.

Я колола лёд. Гена прибил ушки для висячего замка на дальних высоких дверях-воротах в заборе. Потом лежали в саду на диванах, смотрели на небо и на высокие густые ветви деревьев. Гена рассказал, что позавчера после нашей вечерней ссоры ушёл в тёмный сад и лёг на диван навзничь. Всё ждал, что я приду с повинной (это когда Марта лапу поранила), но меня всё не было. Потом заметил высоко на ветках, как ворона принесла что-то в своё гнездо. Потом над головой увидел яркую звезду, потом другую… Нашёл семь звёзд Большой Медведицы. И подумал: что́ наша ссора по сравнению с вечностью?.. И пошёл сам мириться.

Потом Гена опять говорил про свою картину «Коммуналка» (его постоянный контекст), я опять лезла со своей критикой – и у него стало колоть сердце. Принесла ему старый валидол (другого не было). Стал сосать его – началась изжога…

В дом вернулись около 10 вечера. Закусывали. Смотрели последнюю серию «Иисуса из Назарета» (хорошо играют, до слёз). Уже в 11 вечера позвонила Наташа Иванова, она работает в нашем 40-м почтовом отделении на Ленинградке, видимо, дежурила там. Сказала, что на имя Гены пришла телеграмма от Швыдкого из Министерства культуры с прочувствованным текстом поздравления со званием заслуженного художника. Гена велел ей утром бросить телеграмму в почтовый ящик. Но потом вдруг уже в 11.30 решил сам ехать домой (всё равно, мол, по ТВ нет кино). И уехал.

Звонил мне потом из дома. Опять у него болело сердце, пил валерьянку. Мылся, лёг во 2-м часу ночи. Звонил он Пете Чусовитину, Петя обещал приехать в воскресенье в 2 часа дня – будут укреплять гипсовых львов над окнами фасада.

Я на Таганке занималась записями. Абсолютная тишина, сонливость, зевала… Но вдруг где-то что-то грохнуло во дворе – и у меня сразу душа в пятки. Идти смотреть побоялась. Легла около трёх часов ночи.

18 апреля. Четверг

Гена ночевал дома, на Ленинградском. Звонил мне утром в 9, что уже нашёл в почтовом ящике поздравительную телеграмму от Швыдкого из Министерства культуры. Ходил он на экскурсию в подвал нашего подъезда, где на днях был пожар, забрал оттуда трофеи – обожжённые деревянные наличники, повреждённую складную тележку, рабочие перчатки, полочку для свечки… И поехал в мастерскую на Таганку.

Приехал он в 10:30, когда я ещё дремала. И вдруг суровые претензии: «Я же пришёл. Почему ты не встаёшь?! Валя Чусовитина так небрежно с Петей не обращается!» Я очень обиделась, вскоре молча встала, решила с ним не разговаривать. Но позвонила Тоня Прохорова (родня его отца), Гена взял трубку, и Тоня сказала, что они сегодня придут к нам в гости после часа дня. Пришлось ему подлизываться и просить у меня прощения за грубость. Только помирились – и тут неожиданно зазвонили колокола. Гена предложил сегодня после гостей съездить на Ваганьково.

Я топталась на кухне. Дала кости Марте (она приноровилась зарывать их для Мишки). Завтракали. Васька жалобно мяукал, просился гулять. Я пыталась навести хотя бы небольшой порядок в комнатах. Гена ходил в «Кант», сделал ксероксы – соединил на одном листе три поздравления (с получением звания заслуженного художника РФ): от Московского СХ, от СХ России и от Министерства культуры РФ.

Около двух пришли гости – Тоня Прохорова и Наташа Варьяш. Незнакомая московская родня (лишь по телефону общались). Знакомились, выясняли родство. Лёва (муж Тони) и Наташа Варьяш – двоюродные брат и сестра. А Гена им приходится уже троюродным братом. Лет 40 назад Гена с Наташей Варьяш как-то встречались в Омске. Я пыталась нарисовать их общее родословное дерево. И Тоня, и Наташа – женщины очень приятные. Наташа – с грустинкой в глазах, она работник профсоюза, её хобби – забота о бездомных собаках. Тоня – живая, открытая. Обе уже бабушки. Принесли они много всякой еды и гостинцев: колбасу, паштет, солёный физалис, торт, водку… Ходили, смотрели наш дом, сад. Тоня осенью обещает дать нам саженцы, зовёт к себе на дачу под Шатурой на берегу озера. Потом сели за стол. Выпили. Разговоры. Гена рассказывал о своей матери, о сёстрах, о себе. Подарил им настенный календарь с репродукцией «Прощального взгляда». В общем, были они у нас часа три.

После них мы быстро собрались и около 5.30 поехали на Ваганьково, где у нас в одной могилке похоронена тётя Феня и моя мама. Пасмурно, уже вечерело. На кладбище пустынно, лишь кое-где бродят опустившиеся бомжи. Я убирала старые листья с могилки. Гена ходил на хоздвор, нашёл там ещё крест и венок, прикрепил их к оградке. Врыл глубже в землю камень у оградки. Бродили ещё по кладбищу – были у могилы Сурикова, у могилы М. А. Доброва… На площади у церкви сияет золотом могила Машеньки, дочки художника Шилова (умерла в январе 1996 года), как образец для подражания богачам. Понравилась могила братьев-мафиози Квантришвили – примиряющий ангел…

Настроения параллельного мира преследовали меня и на обратном пути. Я невольно всматривалась в лица встречных людей, представляя их фотографии на их будущих памятниках. Все там будем. Таинственная мистика кладбища всегда завораживает. Неразгаданный вечный мир усопших всегда рядом, всегда ждёт…

В мастерскую вернулись в 8.30. По двору «Канта» к нам бежал Васька (сумел как-то отогнуть гвоздь у двери и выбрался через пристройку наружу). У Марты, кажется, появился аппетит: Ольга Ивановна, вахтёрша «Канта», дала ей кастрюлю мясной похлёбки, Марта не отказалась…

Мы пили чай. Я долго варила борщ. Гена тут же на кухне смотрел телевизор, дремал за столом. Потом лёг у себя, слушал телевизор, уснул. Вдруг выходит на кухню, спрашиваю: «Ты что?» – «Васька залаял, я проснулся». Хохочем оба… Пошёл в зал смотреть свою картину (что-то и мне «Коммуналка» стала нравиться – общая её композиция). Вскоре лёг опять.

Я всё ещё возилась на кухне, слушала «Свободу». Легла около двух часов ночи. Читала рассказы Маканина. Какая же тишина… Какая же счастливая жизнь…

19 апреля. Пятница

Таганка. Встала в 11-м часу, Гена – раньше меня на час. Я вчера ещё неосторожно порезала себе большой палец на правой руке – Гена опять сегодня его заботливо перебинтовал. Завтракали. Он ушёл в сад. Идёт вскоре, докладывает: «Взял Марту за передние лапы, стал с ней крутиться и потом бросил с размаху на диван, а она описилась, со страху, наверно…» Ушёл опять во двор, затеял там делать вход в «амбар» из боковой двери. Я возилась на кухне. Повесила на стене репродукцию в раме – средневековый пейзаж с замком и коровками.

Пошла в сад помогать Гене. Быстро замёрзла (+5 градусов), и он меня через полчаса отпустил в дом. Жарила котлеты, варила кисель и манную кашу. Пришёл Гена, ел это своё любимое блюдо – манку с киселём – и вспоминал детство…

В 2.30 снова пошли в сад – начали убирать большую полузарытую кучу глины посреди сада. Видимо, давным-давно прежний хозяин вырыл большую яму, обложил её железом, досками, плёнкой и выгрузил туда целую машину зеленоватой глины для будущей лепки. Доски сгнили, плёнка порвалась, вязкая глина смешалась с землёй и расползлась почти по всему саду, хотя и была прикрыта сверху. Сначала мы отыскивали границы этой кучи. Потом стали таскать глину вёдрами из кучи на асфальт (на тонкие листы кровельного железа). Сразу же и сапоги, и перчатки, и лопаты, и тяпка – всё покрылось вязкой зелёной глиной.

В саду на солнышке было жарко, а в тени (где «амбар») – холодно. Откуда-то вдруг прилетела, запорхала бабочка – ночная красавица. Марта на неё уставилась с удивлением, видит впервые. Мы к Марте потом запустили Мишку. Гена всё хотел убедиться, что это действительно Мишка, а не Машка, но так и не смог понять. Опять они носились по саду, и опять Марта стала прихрамывать… Потом отпустили Мишку за ворота. Я ходила за хлебом. Иду обратно – Марта высунула мордочку из-под ворот, а Мишка возле неё с этой стороны прыгает. Рычат, играют, потеха! Снова Мишку запустили в сад.

В 5 мы обедали. С 6 часов снова носили глину. Осилили! Устали. Очищала обувь, лопаты – на всём пуды глины. Гена закладывал камнями дыры под забором (Марта кое-где уже так глубоко подрыла, что выбиралась наружу). Какой-то молодой любитель старой Москвы стал расспрашивать Гену о нашем доме. Я надела пальто и легла на диван посреди сада. Задремала…

Потом в 9-м часу вечера жарила картошку. Гена ещё разбирал промёрзшие прогнившие доски, которые были под глиной. Вернулся в дом. Ужинали. Он смотрел телевизор. Я всё отмывала и оттирала от глины обувь и одежду. Около часа ночи занялась записями. Гена смотрел фильм «Эммануэль». Удивительно – никто не звонит. Васька гуляет почти весь день, загоняем в дом время от времени. Легла в 2, читала Маканина. Гена всё ещё смотрел телик.

20 апреля. Суббота

Таганка. Встала в 10:30. Сегодня голодаю. Гена с утра жаловался на головную боль (потом прошла). Кормила его. В 11 уехала в «Инкомбанк». Ярко, тепло. Пасхальная неделя, повсюду колокольный звон – и у нас на Таганке, и на Маросейке. Поперёк Маросейки полотнище «Дни культуры Республики Алтай в Москве». В «Инкомбанке» сняла 200 тысяч. Поехала обратно. На Таганке заходила в хозяйственный магазин, приобрела грабли (Гена просил). Потом в булочной купила батон с отрубями.

В мастерскую вернулась около часу дня. Гена без меня работал над картиной: слева на двери написал «кв. 13», нарисовал висячий замок и несколько воткнутых в дверь писем (вспомнил свою жизнь в коммуналке на 1-й Брестской улице). Он сразу же в грабли вставил деревянную ручку. По моей наводке съездил с тележкой за Суриковский институт, привёз обрезки железных рельсов. Потом вместе ходили к «Диете» – привезли ещё кусок рельса. И Гена снова отправился куда-то с тележкой – «посмотреть район».

Но вскоре вернулся расстроенный – встретил художника Славу Туренко из соседней мастерской. И Слава ему заявил: «Готовьтесь свой забор переносить обратно, я там угол буду асфальтировать, чтобы грузовая машина могла подъехать к нашим дверям». Гена ему в ответ: «Были геодезисты, делали замеры – границы нашего участка теперь на бумаге зафиксированы». Туренко: «Я проверю». Гена потом был долго сам не свой из-за этого разговора.

Пошли работать в сад. Гена стал спиливать края железяк, которые выступали над будущим полом веранды. Я собирала в бачок разный мусор: сначала таскала его на руках на свалку, потом возила на тележке. Этот Слава Туренко тоже подметал мусор у своей двери (у них с Ардимасовым отдельный вход на 2-й этаж с обратной стороны дома). Потом к нам подошла вдруг Нина Ивановна, вахтёрша «Канта», и стала нас интриговать: «Хочу сказать… нет, не буду говорить…» и т. д. Оказалось, что Гена, когда входил в мастерскую, открыл ключом дверь, отвлёкся, зашёл и закрылся изнутри. А вытащить обратно всю свою связку ключей из двери забыл. Нина Ивановна из окна вахтёрки случайно увидела эту связку ключей в наших дверях и вытащила их, чтобы отдать Гене. Мы её, конечно, благодарили, Гена обнял.

Потом мы потеряли Ваську – искали, кричали во все стороны, звали его. А он… оказался дома. В 6-м часу вечера я кормила Гену. И опять вместе пошли в сад. Сгребали, убирали мусор – Гена возил на тележке на свалку. Земли-то почти нет, сплошной мусор: гнилые доски, железки, камни, кирпичи, куски гипса… даже какая-то гнилая обувь. У меня от голодания слегка побаливала голова. Мишка с Мартой носились – то со двора, то опять во двор. Из-за разговора со Славой Туренко настроение у обоих было неважное, сидели под деревом, обсуждали.

В 9-м часу вечера Гена отпустил меня в дом. Холодина. Включила печки, грелась. Гена пришёл через час. Кормила его. Потом он смотрел телевизор. Звонил ему Петя Чусовитин – завтра в 4 придёт, будут укреплять гипсовых львов над окнами.

Я занималась записями, сидела с грелкой в ногах. Легла во 2-м часу. Опять читала рассказы Маканина. Чудесный сочный язык, слова льются, как вода. Завидую. Прекрасный стилист. Гуманные мысли. А ведь ещё и математик (учился в МГУ с Наташей Ивановой в одной группе). Какое сильное мужское начало в его творчестве, в самой природе его творчества. Прав Петя Чусовитин, когда говорит, что женский ум – это «хлябь» по сравнению с мужским…

21 апреля. Воскресенье

Таганка. Отоспалась. Лежала, слушала, как Гена уже гремит железом в саду, как звонят колокола (сегодня последний день Пасхи). Главное – отголодала вчера, совсем другое самочувствие и настроение! Встала в 12-м часу. Вскоре в дом пришли Гена с Мартой – мокрые до нитки и грязные. Оказывается, дождь на улице, и Гена закрывал железом доски, чтобы не намокли.

Завтракали. Гена вдруг заявляет: «Я сам хочу научиться электросварке». Я испугалась: «Не с твоей рассеянностью…» Он ушёл в зал, писал «Коммуналку», заставил немного попозировать – рисовал с меня сидящую спящую наркоманку… Потом я возилась на кухне, варила. Васька трогательно комочком лежал на моём диване, как четвёртая диванная подушка. Гена тоже вскоре прилёг у себя в комнате. В общем, из-за дождя все дворовые работы и прогулки приостановлены…

В час дня дождь закончился. Вид из окошка – сырая и пустынная улица, будто провинция 50-х годов. По той стороне неприкаянно бродит Мишка. В 2 часа дня звонил Петя Чусовитин – что уже проснулся и скоро придёт. Я хотела сходить на рынок и в магазины, но Гена меня не пустил, мол, надо будет помогать в непростой работе (будут с Петей встраивать гипсовые маски львов над тремя окнами фасада).

Петя пришёл в 3 часа дня. Подготавливали лестницу, гипс. Потом пили чай – ну и сквернослов же Петя… Гене слушать неприятно, а мне и подавно. Наконец Петя переоделся – и тут опять пошёл дождик. Но Петя объяснил, что для нашей предстоящей работы влажный воздух даже лучше. У фасада дома под окнами расстелили куски старого линолеума. Гена принёс сухой гипс. Петя забрался на лестницу, стал делать сколы над окнами – к неровностям гипс лучше присасывается. Потом Петя месил гипс, радовался, что гипс хорошего качества. Гена ему: «Лишь бы львы не треснули и не отвалились». Петя: «Да их никакая бомба не возьмёт! Они вас переживут!»

Гена помогал Пете, чем мог. Я держала лестницу, Петя лазил по ней – делал гипсовую основу то над одним окном, то над вторым, то над третьим. И потом начерно вмазывал в эту основу уже головы львов. Конечно, и арки над окнами неровные, и сами львы с дефектами, но общий вид – классика, гармония, всё на своём месте… Здорово! Маски львов прямо влились в дом! Гена Пете: «Любишь скульптуру?» – «Нет, я считаю верхом искусства живопись» (неожиданный ответ заслуженного скульптора).

Подбегал к нам Мишка. Гена с Петей опять определяли его пол и решили, что это всё-таки Машка. Маски львов, конечно, выделялись на фасаде, их надо ещё красить. Петя окончательно уже их укреплял, аккуратно домазывал. Меня отпустили в дом.

Я тушила капусту, делала солянку с печёнкой. Гена с Петей всё закончили, убрались у фасада и вернулись в дом в 6 часов. Петя переоделся. Оказалось, что он совсем не ест жир, сахар и белый хлеб, так что ел он только солянку. Рассказывал и показывал, какие упражнения делает утром в постели. Сказал, что благодаря всему этому укрепил и развил своё тело, стал совсем другим человеком. Я дала Пете солянки с собой, и он ушёл в 7-м часу (будет помогать сыну Паше делать уроки – писать сочинение о 300-летии русского флота).

Мы с Геной ужинали. Я доваривала грибной суп, опять немного ему позировала для картины. Потом сторожила у высокой дальней двери сада, пока Гена из палисадника перевозил на тележке вчерашний рельс по переулку мимо дома и по проулку вдоль забора. И когда я стояла и обозревала в сумерках (чуть свысока) всю панораму нашего сада, пришла в голову идея снести высокий навес на четырёх столбах у забора, под которым прежний хозяин хранил свой гипс и доски. Навес этот и пейзаж портил в нашем саду, и тень давал. Сказала об этом Гене. Он не сразу, но согласился – почувствовал мою правоту. Идея взволновала нас обоих – решили завтра же начать освобождать место под этим навесом.

Вернулись в дом. Я фильтровала воду, занималась записями. Гена смотрел телевизор. А в 12 ночи вдруг пошёл в зал – что-то исправлял в «Коммуналке», насвистывал…

22 апреля. Понедельник

Таганка. На сегодня намечены грандиозные планы – разобрать большой никифоровский навес в саду. Встала в 11-м часу. Завтракали. Гена мне: «Ты всё продумала? Ведь теперь весь наш сад станет как на ладони – со 2-го этажа соседи из окон будут наблюдать…» Я: «Ну и ладно, ну и хорошо…»

Пошли во двор. Сколько же эмоций и здоровья мы уже приобрели тут, на Таганке. Выходишь во двор (он же сад) – море солнца! Веселит ожидающая Марта, птичий гомон, звенят колокола – ну просто сказка, сон! Работали в саду с 12 до 4 часов. Сначала разбор «галереи» за пристройкой (куда будем переносить доски из-под навеса). Всё там расковыряли, выносили: камни, железки, куски гипса, гнилые доски – грязная тяжёлая работа. С трудом там установили ванну (в которой прежний хозяин месил глину и гипс). В саду солнце, жарко, а в «галерее» постоянная тень, ещё лёд на земле. Марта всё крутилась под ногами. В общем, время пролетело быстро.

Обедали в 4. Отпросилась в магазины (ходила уже в «новом» синем плаще, который Гена мне принёс зимой со Столешникова из выселенного «Букиниста»). Была в булочной, в молочном, в овощном – махнула 94 тысячи рублей…

Вернулась в мастерскую. Гена разводит и пьёт сгущёнку, дорвался… Без меня ему звонила тётя Нюра, чтобы я к ним сегодня приехала (хотят что-то нам дать, до чего же приятная родня). В 7-м часу я снова в сад. Гена уже поставил в «галерее» у забора железные стойки (вровень с полом «галереи»). И мы начали перетаскивать на них длинные доски из-под навеса, который решили ломать. Работа нелёгкая, но и энтузиазма такого у нас не было давно.

В 9-м часу вечера Гена меня отпустил в дом. Готовила, кормила Марту, Ваську. Оставила ужин Гене. И около 9 ушла с тележкой на метро – поехала к Фатиным. От станции «Парк культуры» – пешком до Смоленского бульвара.

Тётя Нюра с Галей были дома только вдвоём – Олечка с семьёй завтра из Бельгии возвращаются (у мужа-бизнесмена была туда командировка). Они меня, конечно, накормили. Я им рассказала о другой родне, Тоне Прохоровой и Наташе Варьяш, которые недавно приходили к нам в мастерскую. Потом они надавали мне опять полную сумку-тележку и вещей, и подарков, и гостинцев, и я от них пошла на 5-й троллейбус. Чудный тёплый летний вечер… Волнуется память, волнуется кровь. Ехала мимо храма Христа Спасителя – там уже наверху золотые купола. На Маяковке пересела на другой троллейбус и приехала домой на Ленинградский уже около 12 ночи.

Разбирала тележку, смотрела гостинцы-подарки от Фатиных (почти новые халат, носки, шерстяная и две простых кофты, джинсовый сарафан и проч., колбаса, сыр «Виола», лук…). Горячей воды дома не было. Искала, нашла никифоровские семена, которые мы раньше зачем-то привезли домой с Таганки, занималась хозяйством. Легла спать в 3-м часу.

Гена в мастерской после моего ухода уже не работал в саду. Прочёл он в «Московском комсомольце» фразу, что «…всё прогрессивное человечество справляло недавно день рождения Гитлера». Гена поразился. Звонил, прочёл фразу Шульпину. Тот решил, что это просто ошибка. Звонил Пете Чусовитину, тоже прочёл. Насмешливый Петя удивил его ещё больше: «Это они у меня фразу украли». Петя зачем-то стал отговаривать ломать навес в саду.

23 апреля. Вторник

Ночевала я дома, на Ленинградском. Бессонница. Встала в 9-м часу. Горячей воды опять нет. Ходила в соседний подвальчик за молоком. Звонила Фатиным, благодарила за вчерашние подарки и гостинцы. В 10 звонила Гене в мастерскую – ещё лежал, не вставал. В 11-м часу поехала на Таганку.

Там, в мастерской, Гена уже встал, подмёл тротуар у фасада. Сидели они с Васькой в комнате у окошка на солнышке и ждали меня. Гена смотрел газету. На кухне, конечно, полно грязной посуды. Стали завтракать. Потом Гена – в сад, работать. Следом за ним и я.

Гена уже забрался на крышу навеса, который будем ломать. Начал снимать рубероид, обрешётку, доски. Нашёл на крыше мужские дырявые сапоги. Во дворе жарища. Марта блаженно растянулась на кусочке асфальта у дальних ворот. Гена – в своей стихии детства – разделся до пояса, отдирает рубероид, трещат доски, пот застилает ему глаза… Огромная бабочка порхает. У Марты на лапе сидит божья коровка. Сон… просто какой-то сон блаженства. А ведь ещё и сумерки наступят! Какой же теперь будет перспектива двора – от края и до края! Гена освободил деревья из плена навеса, и… появилась удивительная арка из стволов и ветвей – от веранды до самого забора! Вот-вот уже распустятся некоторые почки-листочки. Бабочки, пчёлы, мухи, пауки, мокрицы, жучки появляются, оживают…

К трём часам уже всё сломали. Я только успевала оттаскивать доски, потом вместе их переносили в «галерею». Гена открыл новую железную дверь из своей комнаты на веранду. Я в 5-м часу вечера ушла варить, мыть посуду. Гена продолжал таскать доски один. Пришёл через час – устал, проголодался, «сосёт». Умылся. Лёг у себя ждать обед – дверь настежь, солнце льётся через дверь. Лежат с Васькой на постели, Марта рядом на полу. Я было начала ругаться: «Грязь же от Васьки…» А Гена мне: «Ну, ты же счастлива».

Обедали около 6 часов – и опять во двор. Я культивировала землю у веранды, собирала тяпкой и руками мусор. Гена продолжал таскать доски в «галерею». Звонил Шульпин, сказал, что убили Дудаева. Хочет прийти. Гена добрался до дна под бывшим навесом, вытащил из куч мусора две пары старинных дверей. На одной двери наклеены газеты времён появления «12 стульев». Гена очень радовался высоким старинным дверям, хочет их куда-нибудь пристроить: «Это же история дома!»

Пришёл Шульпин, подарил свои пасхальные стихи (как всегда, ощущение «деланых»). Гена решил поить его чаем в саду. Шульпин сначала пошёл в комнату, смотрел там ТВ-новости о смерти Дудаева. А мы с Геной стали разбирать хлам вокруг стола из длинных досок (который был под сломанным навесом). Поднялась столетняя пыль, грязь. Но кое-как барахло и доски расшвыряли и накрыли часть стола клеёнкой. Уже стемнело. Чаепитие наше началось около 10 вечера. Но сначала отметили Радуницу (поминание предков) – выпили немного портвейна. И вдруг стал накрапывать дождь, скомкал нам весь чай. Гена полез на пристройку закрывать плёнкой верх «галереи», где лежат доски. Шульпин вскоре ушёл. Меня Гена отпустил в дом, кормила Марту, Ваську. Сам он всё возился под дождём, потом решил просто закрыть доски кусками линолеума, долго там перекладывал. Вернулся в дом уже в 1-м часу. Закусывали. Легли во 2-м часу. Холодина у меня в комнате.

24 апреля. Среда

Таганка. Встала в 10:30. Гена уже на ногах. От вчерашней тяжёлой продолжительной работы у него прорвался геморрой, сочится кровь (так уже бывало). Придётся опять ему пить лекарство – шипицу игольчатую. Заявил мне: «Едим теперь во дворе». Я недовольна, сколько же времени и энергии уйдёт на эту процедуру – носить еду и посуду туда, уносить обратно… Но Гена стал меня стыдить, и мне пришлось его кормить во дворе. На улице прохладно, и настроение у обоих какое-то лениво-грустное (не то что вчера). Он не дозвонился в Москомимущество, ушёл работать в сад. Я мыла посуду, ходила в булочную к собору и тоже пошла в сад около часу дня.

Гена продолжил таскать в «галерею» доски от сломанного навеса. Опять он звонил в Москомимущество, а там… потеряли нашу геодезию. Гена позвонил Гришину Михаилу Михайловичу, тот повторил, что всё им передал. В общем, обещали разобраться, велели звонить завтра. Гена опять носил доски, совершенно себя не берёг, несмотря на сочившуюся кровь. Освобождал длинный деревянный стол, который раньше был под навесом. Я ковыряла, чистила и ровняла землю вдоль веранды.

В 4-м часу дня ушла готовить обед. С утра хотела было голодать, но сорвалось – из-за вкусной кислой капусты и тяжёлой работы. Ели дружно вчетвером во дворе с Мартой и Васькой. Потом снова продолжили работать. Я ковыряла-очищала землю от мусора прежних жильцов (видимо, здесь, совсем рядом с домом, когда-то была помойка). И чего там только нет! Следы эпох! И обувь сгнившая, и игрушки старые, и куски тканей… и даже в пакетике сохранился глазок на дверь (простор для воображения).

Гене звонила Галя Шабанова, сказала, что сломала кость у ягодицы, теперь не выходит из дома. Звонил Шульпин, сказал, что Горбачёва избили в Омске, когда он поехал к избирателям. А потом позвонила родственница Тоня Прохорова – они привезли с дачи новый электрический водогрев «ЭВАН» на 10 литров, он им не нужен, хотят отдать нам. Договорились, что я за ним сегодня приеду. И в 7-м часу вечера я пошла на метро, поехала к ним на «Планерную».

Оказалось, что Прохоровы живут через дом от Тамары Мараковой, самой близкой моей подруги. Удивительно! Тоня меня накормила. Я ей подарила свои новые сапоги, которые Гена неудачно купил мне в подарок в Красноярске (оказались малы), а Тоне они как раз подошли. Познакомилась я у них со старушкой, мамой Лёвы, Анастасией Михайловной, двоюродной тётей Михаила Фёдоровича, отца Гены. Потом мы с Тоней и Лёвой ходили в их гараж, они мне отдали этот ящик с водогревом и шёлковый малиновый абажур. Помогли всё упаковать, привязать к тележке. И я двинулась обратно на метро, поехала на Таганку. По дороге читала инструкцию к водогреву и всё думала: какие же хорошие люди эти родственники Прохоровы…

Вернулась на Таганку. Прохладно, накрапывал дождик. В мастерскую пришла в 10-м часу вечера. Гена, весь грязный и мокрый от дождя, переносил в дом посуду со стола из сада и свои рабочие инструменты, чтобы не намокли. Он без меня так всё и убирал, разгребал там в саду вокруг стола. Вытащил из земли громадный старый корень срубленной когда-то берёзы. Огромные гипсовые головы расставил вдоль забора у калитки. В доме жуткая грязь, везде ошмётки земли. Марта и Васька снуют под ногами, бегают уже, где хотят: дверь на веранду открыта. Я начала скорее готовить ужин. Кушали. Звонил Слава Коротихин, что моя фотоплёнка оказалась засвеченной, а его цветные кадры проявились хорошо, занесёт фотографии на днях. В 10 смотрели новости по ТВ: Дудаев погиб, сегодня его хоронили, траур в Чечне. А на презентации в Москве с большим чувством пел Лужков: «Дорогая моя столица…» У нас с Геной сразу слёзы навернулись на глазах.

Потом мы вешали на кухне этот новый малиновый абажур (вместо старого оранжевого) – лучше, светлее стало на кухне. Гена вскоре лёг, в 11 часов. Я принялась мести полы. От пыли и грязи чихала, чесались глаза (возможно, и от аллергии). Гена уснул около полуночи. Я ещё возилась на кухне, легла около двух часов (торопилась к своему Маканину, умеют же люди владеть словом!).

25 апреля. Четверг

Таганка. Встала в 10. Гена ещё спит. У меня воспалилось горло. Делала сырники на кухне. Гена встал в 11. Начали завтракать, но Гена всё прерывался. Сначала ходил напротив в «Кант» к Николаю Дмитриевичу, смотрел, как у них закреплён водогрев (нам теперь тоже предстоит «ЭВАН» подвешивать над раковиной). Вернулся, продолжил завтракать. Но вдруг вспомнил и пошёл во двор за дохлой крысой, притащил её в зал: «Буду рисовать…»

После завтрака Гена дозвонился в Москомзем, разговаривал, неприятности – просят забор перенести обратно. Позвонил Михаилу Михайловичу Гришину, тот сказал, что геодезию нашу отправили в Грохольский переулок (районное отделение). Мы решили, что в дело наверняка вмешался наш сосед Слава Туренко. Потом Гена позвонил в Грохольский, но наша геодезия туда ещё не поступила (в дороге).

Самочувствие у меня плохое: болит горло, постоянно чихаю. Заварила себе девясил. Гена ушёл в зал. Рисовал там в «Коммуналке» дохлую крысу на первом плане – сбоку на совке. Звонила Антонина Ивановна Тактыкова (жена директора Мосинтура, расположенного на Столешниковом напротив нашей бывшей мастерской). Тепло с ней поговорили, она обещала дать саженцы и семена.

Я возилась на кухне – мыла, варила. Обедали в 4. Гена всё твердил: «Сажать, сажать, скорее надо сажать!» Я в ответ: «Ненавижу этих фанатов-дачников, книжки годами не прочтут…» Гена шутливо: «А зачем? Мао Цзедун сказал: сколько книг ни читай, императором не станешь. Сколько замыслов у художников – жизни не хватит… Вот пейзаж… Тут всё история» (показывает картинку на стене). Я опять: «Ненавижу тупое, бесполезное, бесследное созерцание…» Гена: «А всё бесследно. След оставляют только гении, а их уже достаточно у человечества». – «Да каждого гения обслуживает легион не-гениев – что бы мы знали без них о Рембрандте, например?..» Гена: «Ну что я могу сказать? Пусть будет всё как есть…»

И опять – Гена в зал писать картину, я на кухне. Вдруг он идёт из зала: «А кто тебе больше нравится – Петя или Овчухов?» – «Ты». – «Давай-давай, отвечай…» Ушёл опять в зал – в хорошем настроении рисовал картину, насвистывал то «Мурку», то «Бригантину»…

Я ушла из кухни в 5, села за письменный стол, но тут же, сидя, и уснула ненадолго (голова на руках на столе). Потом с грелкой в ногах занималась записями, чинила замок у сумки-тележки. Гена предложил в моей комнате поставить другой стол – прямо к масляному радиатору, чтобы я могла сидеть за столом и греть ноги. Поставили, мне стало удобнее. Постоянно пила девясил и капала его в нос. За окном во дворе рычала, играла Марта. А у меня насморк, горло, общая болезненность – ничто не мило.

Потом опять готовила на кухне. Ужинали в 9. И снова сидела, работала с записями. Гена смотрел телевизор. В 12 ночи пили чай. Потом Гена смеялся – показывали смешной фильм про сбежавших из дома детей богатых родителей. Родители объединились и учились наркомании, сквернословию и проч., чтобы быть ближе к своим детям и вернуть их домой.

Я фильтровала воду, опять чинила сумку, занималась записями. Говорю Гене: «А вдруг я буду долго болеть?» – «Не расстраивайся, засеем всё травой – как будет, так и будет…» Гена лёг в 2, я – в 3. Вся носоглотка воспалена, пью девясил…

26 апреля. Пятница

Таганка. Болею – аллергия плюс простуда – носоглотка воспалена, заложена. Встала в 11. Гена уже подмёл тротуар у фасада, приводил кого-то с улицы позвонить по телефону. Ещё рассказал, как выменял у голубятников в конце двора на свой лист железа старинные двери от нашего дома. Ольга Ивановна, вахтёрша «Канта», дала Марте шкварки.

Я на кухне делала сырники. Завтракали, возилась на кухне. Гена спрашивает: «А какой сегодня день недели?» – «Пятница». – «Только отскакивают дни и недели… Всё равно никуда не хожу…» Он опять звонил в Москомзем, ему дали телефон Светловой Людмилы Михайловны. Позвонил, но её не было, велели звонить в 2 часа дня. Звонил в Министерство культуры, сказали, что Иван Борисович Порто заболел. Пошёл в зал рисовать «Коммуналку» (утемнял на картине двери слева).

Ушли работать в сад во 2-м часу дня. Я опять ковыряла, чистила землю, а Гена возил мусор и хлам на пустырь. Диваны перенесли на длинный стол, поставили друг на друга штабелями. После двух часов Гена опять звонил в Москомзем Светловой Людмиле Михайловне, дозвонился. Всё в порядке! Утвердили геодезию! Забор переносить не надо! (Гена от радости чуть не заплакал, благодарил её.)

Потом Гена огородил в саду будущие грядки трубами. У входа на веранду положил старую чугунную батарею, присыпал мелкой белой галькой. Приходил к нам Николай Дмитриевич из «Канта», осмотрел наш двор: «Да у вас материалу хватит на храм Христа Спасителя!» Сказал, что рыть и прокладывать новую теплотрассу будут как раз под нашими широкими воротами в конце сада. Гена показывал ему новенький «ЭВАН», водогрев. К Марте во двор приходил Мишка, бегали, дурачились. Погода пасмурная, мягкая. Я всё работала под наклоном – вниз головой – и постоянно сморкалась.

В 4 Гена отправил меня готовить обед. Васька спал в доме. Обедали. Я звонила Вере Николаевне, у неё болят кости и сердце. С 5 часов опять работали – убирали в саду огромную кучу грязи и мусора, нарытого из земли. Гена возил эту грязь в корыте на пустырь. Самочувствие меня угнетало: усталость, болели суставы, насморк. Марта с Мишкой по-прежнему носились по двору. А Васька вечером забрался на крышу, потом с крыши перебрался на примыкающий к дому забор и гулял по нему по периметру…

В дом я ушла в 10-м часу вечера. Кормила Марту и Ваську. Чистила, варила картошку. Ужинали с Геной. Жаловалась ему: «Опять мне в магазине дали плохую картошку – полно отходов. Вид, что ли, у меня совсем деревенский?..» Он смотрел телевизор. Звонила ему Рая-инвалидка, сказала, что выиграла суд и теперь ей расторгнут договор о наследовании её квартиры церковью. Я из-за плохого самочувствия легла рано, почти в 12. Гена ещё до часу ночи смотрел телевизор.

27 апреля. Суббота

Таганка. Отоспалась, самочувствие получше. Встала в 12-м часу. Гена уже в саду, там сыро после дождя. Потом он ходил в хозяйственный магазин на Таганской улице, купил вилы, чтобы убирать и складывать мусор в саду. Вернулся. Показал мне набросок в карманном альбомчике – большая лужа с отражением в ней больших веток и летающих голубей…

Завтракали. Гена прочёл мне из «Московского комсомольца» высказывание Новодворской: «Коммунисты сами не знают, чего хотят». Стали обсуждать, спорить, перешли совсем на другое и закончили тем, что я Гене: «Есть люди, созданные для коллектива (как Наташа Иванова), а есть одинокие волки, как ты…»

Гена подобрал деревянную ручку к вилам и ушёл в сад. Я помыла посуду – и тоже в сад. Убирали мусор у угловой калитки в начале сада, Гена грузил мусор вилами и отвозил в корыте на пустырь. В своих новых вилах он быстро разочаровался – редкие зубья. И послал меня опять в магазин – проверить, нет ли там других вил. Ещё велел посмотреть печку для нагрева комнаты. Я ходила в хозяйственный магазин, смотрела другие вилы, но там зубья ещё реже. Купила нужные продукты и вернулась в мастерскую.

Варила пельмени. Обедали около 6 часов вечера. Гена рассказал, что лазил на крышу пристройки, плёнку выравнивал и смотрел, как в соседнем доме в окне 2-го этажа Олег Иванович Ардимасов у мольберта прилежно пишет пейзаж с соснами…

Прошёл дождь. После дождя снова работали – убирали мусор справа от длинного стола. Но вскоре опять дождь – всё сильнее и сильнее. Мы промокли и ушли в дом около 9 вечера. А Марта наша, чёрная чушка, вся мокрая и грязная (и Мишка такой же). Пришлось нам её отмывать в поддоне для душа. Я поливала, Гена её придерживал – потоки грязи лились в поддон. Потом вытерли её немного, и она сушилась у печки.

Мы пили чай. Гене звонил Шульпин (ежедневное обсуждение политических событий). И вдруг Гена мне: «Съезди домой, проверь…» Я быстро собралась и в 10:30 вечера ушла на метро – поехала домой на Ленинградский.

В дороге читала Маканина «Безотцовщина» – и опять восторг. Как обычно, на Пушкинской площади хотела пересесть на троллейбус, ждала его полчаса, и пришлось обратно спускаться в метро. Домой попала уже в 12 ночи. Занималась хозяйством. Легла в 3-м часу.

Гена в мастерской смотрел телевизор – фильм за фильмом. Потом решил попробовать – сможет ли сам подключить водогрев «ЭВАН». Спустился в подвал, стал перекрывать воду. Но старый кран заржавел и стал капать. Так и не смог перекрыть воду. Марту на ночь решил оставить в доме – сушиться у печки.

28 апреля. Воскресенье

Ночевала дома на Ленинградском. Утром меня разбудила, звонила чудаковатая Варвара Пирогова (художница, училась с Геной ещё в МСХШ, наша сваха). Говорит: «Христос воскрес!» (А Пасха была 2 недели назад.) Всё обещает прийти к нам в мастерскую на Таганку за отрубями. Я встала в 11-м часу. Пила чай. Звонила Гене в мастерскую, он только что проснулся: «Привези икону, которую твоя мама подарила, мне надо для картины… И ещё… Что-то хотел тебя просить привезти… Забыл, вспомню – позвоню». (Но так потом и не вспомнил, и я забыла про икону…) Поехала в мастерскую в 12, в прихожей оставила свет, чтобы электричества нагорело больше и перекрыло порог субсидии.

В мастерскую приехала около часу дня. Гена по телефону обзванивал знакомых с дачами, спрашивал о плодовых саженцах. Звонил Вере Николаевне, она велела звонить нашей общей знакомой Ларисе Хомченко, та позвала в Купавну на дачу к Тане (тоже нам знакомой). Дозвонился Гена сам до этой Тани, у неё фруктовых саженцев нет, но может поспрашивать у соседей-дачников…

Я крутилась на кухне, готовила, завтракали. А Гена мне: «Я хочу, чтобы сад и огород ты взяла в свои руки». Я одёрнула: «Я не собираюсь делать из этого культ, у меня другие планы и интересы, и ты о них знаешь». – «Ну ладно, ладно, я пошутил…» И пошёл работать в сад. Я варила фасоль, мыла посуду – и тоже в сад в 3 часа дня.

Перекладывали железо, ветки, доски, чтобы освободить землю у забора для очистки. Приезжал на машине скульптор Слава Захлебин, друг бывшего хозяина нашей мастерской, с крестом на груди и с огромной собакой в машине. Слава мягкий, уступчивый, помог Гене выправить забор, звал Гену на дискуссию в какой-то музей… А Гена ему: «Да мне, кроме Рембрандта, никто не интересен…» Слава уехал.

Ужинали мы в 7 вечера – и снова за работу. Очищали землю от мусора, Гена возил мусор в корыте на пустырь. Торопились, хотели сегодня закончить с основной грязью (не верилось, что одолеем). Много молодых побегов от деревьев, все их вырывали, увозили. Заканчивали работу уже в сумерки, посреди лужайки в саду остался огромный виток толстой проволоки (видимо, прежний хозяин использовал её для создания своих скульптур).

Пришёл Шульпин. Поразился, сколько мы уже расчистили. Закончили работу, ушли в дом уже в 11-м часу вечера. Втроём пили чай. Гена ещё раньше решил съездить сегодня домой, помыться. И около 11 вечера они с Шульпиным вместе ушли на метро.

Я звонила Вале Поповой (с которой мы дружим уже много лет, племяннице тёти Фени). Уже месяц, как она сломала руку. Валя всегда много читает, часто прочитанное обсуждает со мной. Говорит, что теперь не может читать писателей-демократов и Маканина тоже. Я подумала про себя: хорошо, что у меня нет такого чёрно-белого отношения к людям, ведь всех можно понять…

Возилась на кухне, кормила Марту, фильтровала воду. Захотелось вдруг поиграть на пианино. С удовольствием играла «Бесаме мучо», «Таганку» и проч. Легла спать в 3-м часу ночи, и – бессонница до 6 утра. Читала повести Маканина, очень нравятся – и язык, и мысли, и настроения, и взгляды…

Гена дома мылся, смотрел телевизор – плакал от песни Газманова про маму…

29 апреля. Понедельник

Гена ночевал дома на Ленинградском, я – в мастерской на Таганке. Около 11 утра он мне звонил, разбудил, сказал, что едет в мастерскую. Я встала. Звонил мне Гена Кузнецов (сосед, художник), сказал, что сегодня обещал приехать завхоз Козлов из Московского союза художников по вопросу теплотрассы. Я готовила завтрак, пекла сырники.

Гена приехал в 12. Сразу возникла ссора. Гена заявил, что ему нечем платить за теплотрассу, что можно купить несколько печек и перезимовать без тёплых батарей. Я стала кричать: «Ты забыл, что такое холод?! Вспомни свой Столешников! Даже вода перемёрзла в трубах! А здесь и подавно нечего будет делать без отопления!» Потом постепенно успокоились, пока ничего не известно… Да и не это теперь главное для Гены – садом и огородом заняты его мысли. Сказал, что снимет свои деньги в «Инкомбанке» и накупит саженцев на 1 миллион рублей.

Завтрак. Гена прибивал ручки к дверям пристройки со стороны зала. Стал звать меня за саженцами на ВДНХ. Я ему: «Поздно, надо с утра туда ехать». Он: «Ну, ты любому можешь жизнь отравить, всегда во всём против…» Я узнала в справочном телефон и позвонила в питомник совхоза им. Ленина – они продают саженцы чёрной смородины по 5 000 рублей. Гена уговорил всё-таки съездить сначала на ВДНХ. Велел мне к трём часам подъезжать к «Инкомбанку». А сам около двух часов ушёл на метро – отправился домой за своей книжкой «Инкомбанка».

На 45-м троллейбусе я поехала к трём часам в «Инкомбанк» (он находится в Политехническом музее на Лубянке). По дороге опять читала Маканина «Человек свиты», не могла оторваться, прямо отдушина. В «Инкомбанке» заняла очередь. Собиралась снять свои очередные 500 тысяч рублей на жизнь, а Гена решил забрать свой миллион на саженцы. (Благодаря большим процентам запасы тянутся ещё с 1993 года, когда Музей на Поклонной горе купил его серию «Автографы войны».)

Вскоре подъехал Гена. Подошла очередь. И тут обнаружилось, что у Гены нет паспорта, забыл в мастерской на Таганке. Стал уверять сотрудницу банка, что его номер паспорта лишь на единицу больше, чем мой, а прописка и всё остальное у нас одинаковые… Сотрудница участливо разводила руками, а люди в очереди улыбались. Я получила свои деньги. Поехали на ВДНХ.

На обширных просторах ВДНХ сначала пошли в павильон «Земледелие» – оказалось, что там теперь просто какие-то арендаторы. Пошли обратно – в павильон «Семена». Там саженцы были, но вдвое дороже, чем в совхозе. Да ещё как раз всё закрывалось, 5 часов вечера. Ушли ни с чем. Зато увидели, как кипит жизнь по дороге на метро: чем только не торгуют, чего только не рекламируют (там такое всегда).

Доехали до своей «Марксистской». Гена торопился в мастерскую за паспортом, чтобы успеть в «Инкомбанке» снять деньги. Я пошла по магазинам. Вернулась в мастерскую в 8-м часу. Выходила к Марте, любовалась вечерним садом. Под липой – россыпь красных серёжек, на половине деревьев почки уже распустились. А днём у собора Сергия Радонежского уже видела густую зелёную травку.

Вскоре из «Инкомбанка» приехал Гена – получил 1 100 100 рублей.

Ужинали. Гена звонил Пете Чусовитину – попросил его помочь перетащить тяжёлый моток проволоки из центра сада к забору. Петя пообещал. И в 9-м часу пришёл со своим учеником. Они быстро переоделись, перепилили большой моток проволоки в нескольких местах и оттащили части по очереди к забору. Гена только удивлялся, как ему в голову это не пришло – распилить моток на части. Потом вчетвером пили чай с моими сырниками. Петя, как обычно, шутя язвил, подсмеивался над Геной. У Гены даже закололо сердце, я накапала ему валерьянки.

Петя с учеником ушли в 11-м часу вечера. После них Гена лежал в саду, я ему опять давала капли от сердца. Сама топталась на кухне, варила кисель. Всё думала о грубости Пети. А ведь когда-то в Манеже он восторгался «Прощальным взглядом», был счастлив знакомству с автором, приглашению в мастерскую… Но, видимо, простота Гены его так обескуражила, что вскоре у амбициозного Пети появилась к Гене банальная снисходительность.

Хотели уже ложиться спать, но Гена вдруг вспомнил, что видел старые железные двери с коробкой у выселенного дома тут недалеко в переулке. Поехали с большой тележкой, привезли двухстворчатые железные двери, коробку к ним. Легли спать в 3-м часу ночи.

30 апреля. Вторник

Таганка. Насморк, кашель у меня – и аллергия, и простуда. В доме холодина. Гена меня поднял в 9, собрался ехать в Горки Ленинские за саженцами. Звонил ему Шульпин, сказал, что саженцы продаются у метро «Щёлковская» (узнал где-то). Я ходила в булочную. Завтракали. И около 11 пошли на метро, поехали на «Домодедовскую». Я в метро спала. Потом на автобусе две остановки – и базар: семена, саженцы, рассада. И тут Гена вовсю стал показывать свой размах – покупать всё в огромных количествах, даже не обращая внимания на советы продавцов, что надо сажать реже. Я вся в напряжении, психовала. Накупили: 10 саженцев чёрной смородины по 5 тысяч, 10 саженцев красной по 5 тысяч, 10 кустиков малины по 6 тысяч, 15 саженцев яблонь по 5 тысяч, 5 слив по 5 тысяч. Ещё рассаду лука и клубники, 50 кустов на 20 тысяч. Поехали обратно, повезли всё это в мастерскую. Добрались в 2 часа дня.

Я, конечно, очень устала из-за плохого самочувствия. А Гена всё торопит: «сажать, сажать, скорей сажать» – не даёт ни подумать, ни сосредоточиться. Ссорились, кричали. Но тут позвонила Лариса Хомченко, что привезла для нас с дачи саженцы сливы, смородины и сирени. Гена начал сажать смородину, а я поехала на «Щёлковскую». Там встретилась с Ларисой, забрала саженцы. Вернулась в мастерскую в 5 вечера. По дороге опять читала Маканина, всё подряд, не могла оторваться…

Гена уже смородину посадил. Стали делать грядки, посадили лук, клубнику. (И всё это не евши). Марта сидела на цепи, за ворота её выпустили только вечером – бегала с Мишкой. А тем временем ворона схватила, потащила её кость, с ней и улетела…

Малину посадили густо среди больших корней наших двух огромных деревьев. Сирень прикопали у веранды, где новая дверь. Меня всё мучала аллергия, чесались и слезились глаза. Наконец, в 9-м часу вечера, Гена отпустил меня в дом. Варила пельмени. Ужинали. Смотрели новости по ТВ. Гена ещё носил воду в лейке, поливал саженцы. И так устал, что лёг спать уже в начале 12-го часа ночи.

Я ещё варила щи, кашу, картошку, фильтровала воду и проч. Легла уже во 2-м часу. Тяжкий день, какое-то хронически истеричное состояние. Завтра опять посадка – яблони, сливы… Обещают плюс 20 градусов.

1 мая. Среда

Таганка. Гена с 9 часов уже во дворе на сельхозработах. Я, полубольная, встала в 12-м часу дня. В душе хандра – как тупо и безнадёжно затягивают все эти сельхозработы. У Гены – размах, желания, поиски детства, бесконечная активность. А у меня – прозорливость, что эта карусель будет крутиться по кругу без перерыва и продыха и мозги затянутся таким же чёрным перегноем…

Аллергия, насморк, чешу глаза. Из окошка кухни видно, что у входа в «Кант» сирень уже распустила листочки. Выходила во двор. Гена очистил большой треугольник в правой стороне сада, оставил узенькую дорожку. Теперь сад – сплошной огород. Яблони и сливы он собирается посадить поперёк забора. И ещё хочет звонить Коле Бочарову, чтобы он на своей машине помог привезти из совхоза саженцы высокой черноплодки, чтобы посадить её вдоль забора. Говорит: «Я всегда страдал без земли, я всегда это чувствовал, когда забирался то на 3-й, то на 6-й этаж… Если бы можно было, я бы ещё пруд здесь вырыл. Мой отец в Омске вырыл погреб, там стояли большие бочки с капустой – насколько он деловой был, мне далеко до него…» Я Гене: «Пусть всё это тебя волнует как воспоминания о прошлом, а не как цель, к которой надо стремиться. Великие художники не занимались огородами». Гена: «Зато занимались их жёны. Вот Соколов-Скаля…» Я язвительно: «Ну давай, давай… ещё и мне примеры для подражания…»

Завтракали. В 12 сильный дождь. Звонил Шульпин, поздравлял «трудящихся от нетрудящихся». После дождя Гена опять в сад. Я попозже тоже туда. На оставшихся трёх свободных грядках (у веранды) посеяла редис, укроп и петрушку. Гена чистил землю, выбирал мусор из земли справа от дорожки. Несколько раз шёл дождик, дождь. Марту отправили гулять за забор. Открыли новую железную дверь из дома на веранду.

После обеда погода улучшилась, а к вечеру и солнышко появилось. Тепло весь день. Гена даже раздевался до пояса. Он сажал яблони и сливы поперёк забора (по краям нового «огородного поля»). Пообрубал много корней огромного дерева, говорил с досадой: «Так легко губить великое, ему, наверно, больше 100 лет…» Развлекала нас Марта, ей хотелось домой, во двор, и она совала под забор то свой нос, то мордочку, то лапы. Иногда Васька проходил по огороду как инспектор. То вдруг сверху опускалась, садилась на грядку огромная ворона…

В 7 ужинали. Звонил приятель, художник Саша Беслик, он тут у нас, на Таганке, не был ни разу, но скучает, хочет повидаться. Говорит: «К вам теперь что в Рязань ехать…» После ужина мы опять пошли на свой огород. Копали, докопали, сделали грядки. Вернулись в дом в 10 вечера. Пили чай с шоколадом и орехами. У меня настроение скакало: то апатия, то восторг. Гена ещё мёл тротуар, я возилась на кухне. Легли спать около часу ночи. Но… у Гены началась бессонница, пошёл в зал, писал картину с трёх до пяти утра…

2 мая. Четверг

Таганка. Гена ночь почти не спал – бессонница. Ночью рисовал в центре картины больного, дауна, с «Историей КПСС». Утром приходил, будил меня: «Семена ждут!»

Я встала в 12-м часу. У Гены в комнате открыта железная дверь на веранду – теплынь! Птички щебечут! Я – на кухню. Чешутся опять глаза, аллергия. Звонила Нинка, что ходила к нам на квартиру на Ленинградском проспекте, а там в дверях у нас записка, она не стала её брать.

Гена стал звонить соседям Акилиным напротив, Банниковым – на 5 этаже, но дозвонился лишь Наташе Богачек – над нами, на 7-м этаже. Наташа тут же сбегала, взяла записку и прочла по телефону Гене. Записка от Волошина, что он едет на майские праздники на Валаам. (Этот Николай Григорьевич Волошин, шофёр из Бишкека, три года назад увидел по ТВ передачу о Гене и решил, что «Неизвестный солдат», которого рисовал Гена в 1974 году на Валааме, – его отец.)

Я делала сырники, завтракали. Гена стал рассказывать мне о Франциске Ассизском, который добром приручил волка. Потом перешёл к страданиям Иисуса Христа. И – неожиданный вывод: что такое наши страдания по сравнению с его?.. Вот, мол, и мне надо терпеть тебя, твой психоз…

Показывал мне, что рисовал ночью в картине, я, конечно, критиковала. Ещё возилась на кухне, чесала, мыла глаза, мучилась, но… всё равно… ощущение, что какой-то день из детства: воскресенье, солнце, тепло, садик, птички…

Потом с двух до трёх ходила по магазинам. Уже жарко. Впервые оделась по-летнему, в юбочке. Возвращалась по Добровольческой улице – откуда-то песня: «Машина пламенем объята… а молодого командира…» – как-то задушевно, по-родному поют. Потом вспомнила: Петя Чусовитин с сыном Пашей пели эту песню у меня на дне рождения.

Вернулась в мастерскую. Гена работал над картиной в зале, рисовал крупного раздражённого чиновника (похожего на Черномырдина). Я пошла на свой огород. Сажала, сеяла семена у забора – неужели всё это вырастет, зацветёт? Постоянно каркали вороны – живут высоко на наших деревьях. Иногда лениво лаяла Марта на цепи у высоких ворот. Я, конечно, опять расчесала глаза. В 7-м часу вечера пошла в дом, а Гена сладко спит на своей постели у раскрытой железной двери на веранду – на свежем воздухе.

Я готовила на кухне. Обедали. Гена опять пошёл к картине, я – на огород. Поливала грядки. Потом чистила от мусора землю у забора, отгораживающего наш садик от Товарищеского переулка. Вышел Гена, стал возить мусор в корыте на пустырь. Сумерки как парное молоко. Достали с Геной шнур-переноску, и я провела свет к месту нашей работы. Откопали в этой замусоренной куче земли старинный навес от ворот. Потом ещё мы ездили за металлической коробкой от дверей во двор у соседнего перекрёстка. И увидели вдруг, как наш Васька спокойно идёт по переулку в темноте – гуляет, уже где хочет.

В дом пришли в 11 вечера. Ужинали в полночь. Гена пошёл искать, звать Ваську – и… обнаружил свет на чердаке, который пробивался из-под крыши. Мы и не знали, что там есть свет! Днём его не видно. Горел, значит, уже давно. Я ещё варила гороховый суп. Аллергия не проходила, состояние болезненное. Легла в 3-м часу.

3 мая. Пятница

Таганка. Встала около 11 часов. Гена с 10 во дворе, на огороде. Железная дверь на веранду открыта, яркое солнце. Вышла в сад, а Гена уже разобрал хлам дальше сделанных грядок. Хочет и там копать и делать грядки – чуть ли не до дальнего забора сада. Ветви больших деревьев в саду обрастают кронами, и весь двор наполняется тенью. Любуюсь Геной в работе: у него молодеет лицо, разглаживается кожа, энергия завораживает, на фермера похож… Но за Марту душа болит – так мучается на цепи, бедняжка.

Вернулась в дом. Дозвонилась Тамаре Мараковой – обещает привезти корни мяты со своего огорода. Делала сырники. Завтракали. Спрашиваю Гену: «Как ты сегодня спал? Опять бессонница?» – «Да я уже не помню… Я всегда спал плохо. В художественной школе… все уже спят, а я снова свет включу и рисую кого-нибудь. Герка Сысолятин всегда ногу высовывал из-под одеяла, она у него до полу свешивалась. Кутновский спал в очках…» Я спрашиваю: «А Свитич?» – «А Свитич спал всегда на боку и будто бежал – одна нога вперёд, руки вверх, голова задрана».

Я опять чихала, сморкалась. Гена: «Сиди дома сегодня, а я поеду в совхоз ещё за саженцами…» Стал собираться – на тёплое нижнее бельё надел пуловер, пиджак… Я пришивала оторвавшуюся пуговицу к его брюкам, советовала одеться полегче, жарко на улице. Он смешно отбрыкивался: «Я тебе никогда не нравился…» Одежда его уже пропахла липой, липовые почки повсюду. Поехал с тележкой около часу дня. Мы с Васькой провожали его у дома. Жарко, ветерок, и… львы улыбаются над окнами фасада. Праздничный Товарищеский переулок совсем пустынный.

Через веранду и железную дверь в дом пробралась соседская Мурка из «Канта» и уселась на окошке – пришлось прогнать. Только принялась мыть посуду – и вдруг Гена возвращается. Притащил большую старую полуразбитую пишущую машинку (я вообще-то давно просила у него пишущую машинку). Конечно, весь мокрый, вспотел. Переоделся, ушёл во 2-м часу. Проводила. Потом во дворе жаловалась Людмиле Яковлевне, вахтёрше «Канта», на Мурку. Разговорились – она зовёт меня к ним работать вахтёром, оклад 300 000 рублей. Ещё советует все грядки покрыть плёнкой – от ворон и проч. Тут пришёл дворник Валера, сказал, что завтра погода уже испортится.

Я возилась на кухне, готовила вермишель по-флотски, подметала, считала деньги и расходы. А около трёх часов вдруг приехал на машине скульптор Слава Захлебин с сыном Иваном. Слава был у нас недавно, и Гена ему пообещал отдать глину, оставшуюся от Никифорова. Сын его, скромный парень, учится на 2-м курсе Строгановки, тоже будущий скульптор. Сам Слава, кажется, православный фанатик. Привезли в подарок сухой тортик. Возились они долго, погрузили в машину 15 вёдер глины. Уехали около четырёх часов.

А в 4 часа уже вернулся Гена. Привёз 6 больших саженцев сливы (по 15 тысяч) плюс две вишни в придачу. Договорился там, что завтра приедет за кустами смородины. И ещё купил мне в подарок голубой с рисунком симпатичный поднос (южнокорейский).

Гена сразу пошёл сажать саженцы, я ему помогала. Потом он отпустил меня в магазины. А Марту отправил гулять за ворота. И они втроём – наша Марта, «кантовская» Найда и ещё какая-то собака-бродяжка – истоптали весь огородик голубятников в конце двора у голубятни. Гена потом увидел, очень расстроился. Марта ещё и в луже вся извозилась, Гена посадил её снова на цепь.

Обедали мы в 7.30. Я хотела ехать домой на Ленинградский, но опять сильно расчесала глаза, промывала их чаем, решила не ездить. Лицо у меня уже распухшее, какое-то обезьянье. Гена писал «Коммуналку». Потом опять возили мусор на пустырь и поливали саженцы. Гипсовую русалку от дальнего забора перенесли под дерево к веранде.

Я немного занималась записями, легла около двух часов. Гена ещё смотрел телевизор.

4 мая. Суббота

Таганка. Аллергия никак не проходит. Встала в 9.10, разбудила Гену. Опять легла. Но через 15 минут встали оба. Покормила Гену. Он уехал в совхоз за саженцами. Я снова легла, дремала.

Встала в 12. Пекла праздничный пирог (сегодня наше 4-е число). И вскоре идёт Гена с художником Борисом Пархуновым, встретились только что в метро «Таганская». Знают друг друга с 10 лет: и в МСХШ учились вместе, и в Суриковском институте. У Бориса сын живёт в США, сам он там бывает часто, в общем, полуамериканец. Гена привёз саженцы чёрной смородины и мне подарок – 4 сборничка разных песен.

Гена показывал Борису дом, двор. Сам торопился сажать кустики смородины, они уже с листиками, пышные – по нескольку веточек на одном корне. Пархунов вскоре ушёл, у него, оказывается, тут недалеко мастерская на Таганской улице. Гена стал сажать чёрную смородину у пристройки. Я помогала, но состояние тяжёлое – сморкалась, чесалась. Да ещё меня разозлили его песенники (там и блатные песни, и всякие), денег нет, а он – 40 000 рублей на ветер. В общем, капризничала, а Гена терпел: «Малыш, принеси водички полить…» Носила, поливала. Потом мыла посуду на кухне. Шарлотка моя из новой рыхлой муки не пропеклась. Ещё варила картошку и проч.

Обедали в 4. Гена вспоминал художественную школу (МСХШ), рассказывал про Пархунова, Никифорова, Бродскую. Потом позвонил Пархунову и около 5 ушёл к нему в мастерскую в гости (Таганская ул., 44). А я пошла в сад, разгребала кучу мусора у фасадного забора вдоль Товарищеского переулка. Земли там почти нет, только старый бытовой мусор (видимо, была помойка, ещё довоенная) с кусками битого стекла. А глубже – камни, песок, доисторическое железо (ржавые топоры, всякие навесы…).

Складывала мусор в корыто, увлеклась, работала без отдыха. На душе как-то спокойно, хорошо. Васька рядом ходит – то там посидит, то тут пристроится. На ветках вороны – дразнят его. Погода хмурилась, собирались тучки.

Гена от Пархунова вернулся уже в 8 часов вечера. Рассказал, что у Бориса шикарная богатая мастерская на 12-м этаже. Он продаёт свои картины (в основном цветочные натюрморты) в Америке. Одну срисовал со старого этюда, но, говорит, пришлось рисовать в позолоченной вазе, в ведре же не купят… Много у него каталогов, афиш на разных языках, сам был во многих странах. Гена ему сказал, что недавно получил звание заслуженного художника. Борис ответил: «Тебе положено». (В МСХШ ещё все признавали необычайный талант Гены.) Борис сообщил, что Юра Грачёв, их одноклассник по МСХШ, который давно живёт в Нью-Йорке, болен раком.

Гена стал возить мусор в корыте на пустырь, но вскоре пошёл дождик – сначала небольшой, потом усилился. Гена загораживал свою смородину у пристройки. Лазил на крышу, поправлял плёнку у «стеклянного фонаря» (в зал всё равно вода просочилась, натекло). Весь промок, но сколько радости! Какие ароматы от тополя! Мы все в липучках: и Гена, и я, и Марта, и Васька!

Потом пили чай. Гена мне: «Я с такой радостью сегодня возился с землёй – руками её щупал, перебирал, гладил… прямо как женщину. Главное, она молчит… Вот интересно… войну заканчивает не тот, кто её начинает. Так и я… сажаю… а кто будет ягоды есть – ещё неизвестно».

По телевизору шли «Куклы». Потом показали военные оркестры – «…Кипучая, могучая…» – у меня слёзы, ностальгия. Подумалось: какой экстаз коллективного единения, весенней радости в этих песнях, их уже не вытравишь из души, ничем не заменишь. Это ком в горле, это наше детство, наша жизнь…

Гена ушёл в комнату рисовать мне рисунок-подарок. Я кипятила воду для чайного гриба, кормила Марту во дворе. Дождя уже не было. Тепло. Снова натиск восторга. Боже! Какая же благодать наш двор! Какие ароматы! Рай при жизни!

Опять аллергия, расчесала глаза. Записи – ведь каждый день драгоценен и неповторим! Мы переселились в XIX век! Уже в час ночи Гена мне принёс рисунок-подарок «Весенняя импровизация». Как я их люблю, эти его рисуночки! Пошёл смотреть телевизор – «Плейбой». Я легла около двух часов ночи.

5 мая. Воскресенье

Таганка. Аллергия не проходит. Встали в 11. Звонила Нинка, что придёт 9 мая. Я ныла, что Марта мучается на цепи. Гена: «Всё лето будет на цепи, а то и огород чужой топчет, и бросается на всех…» Кто-то нам корки от сала подсунул под забор – для Марты. Утро до завтрака тянулось долго. То Гена сел есть, а у меня ещё не готово – ничего не сказал, ушёл мести тротуар у фасада. Потом я возилась с Мартой: она запуталась, нагадила, пришлось убирать, кормить. Завтракали уже в час дня. Я Гене рассказывала про Максимилиана Волошина (прочитала ночью), как он писал монографию о Сурикове и Суриков радовался, что память о нём не исчезнет с его смертью.

Гена сегодня решил приняться за палисадник. Я вскоре присоединилась к нему – разбирали кучи никифоровского хлама, мусор и проч. Потом Гена пошёл в «галерею» – в конец дома за пристройкой, там надо делать крышу. Я продолжала в палисаднике мусор и грязь складывать в одну кучу на асфальте. Вернулся Гена с новыми затеями, мол, надо в палисаднике убрать большие бордюрные камни. Я стала убеждать, что эти камни очерчивают хотя бы маленький кусочек земли, аккуратность придают палисаднику. Но Гена своё: «Нет, там можно что-то посадить… и асфальт вскроем…»

Я взорвалась – жадность его распирает, всё готов засадить. Ушла в дом, дверью хлопнула. Решила сходить за хлебом. Оделась, пошла – и увидела в окно парадного, что Гена уже выкорчёвывает эти огромные камни. Меня злоба просто обуяла: везде бардак, грязь, барахло – так ещё и палисадник надо расковырять!

Ушла на Таганку, костей Марте не купила – нет. И вдруг решила поехать домой на Ленинградский. Жарища плюс 25 градусов, как в июле, а я в длинном чёрном плаще. Не заметила даже, что аллергия прекратилась (как ушла из дома и рассталась с Геной).

Домой приехала в 4-м часу. Бегала в подвальчик – нет ни молока, ни квашеной капусты. Видела соседку с 5-го этажа Лену Банникову. Её достал Николай Волошин: звонил в дверь несколько раз, расспрашивал о нас (потом оставил нам в дверях записку). Мне домой сразу стал звонить Гена с Таганки. Я кричала: «Хватит! Больше мне ничего не надо – ни Таганки, ни садов! Имею право и помыться, и спать на чистом белье! У меня грязное бельё лежит годами!»

Искала летнюю одежду, мылась. Потом в 5 вечера сама ему позвонила: «Ешь суп в холодильнике». Гена с хитрецой: «А что ты звонишь?» Я: «Какое тебе дело?» И в 5.30 поехала обратно на Таганку.

Подхожу к мастерской – Васька сидит, мяукает на заборе. В доме Гена лежит на кровати, не спит. Злоба моя не прошла, молча начала готовить на кухне. Позвала его обедать. Встал, пришёл на кухню, тоже сначала молчал. Но долго не выдержал и стал подлизываться. Сказал, что расковырял асфальт – а под ним другой асфальт. Я Гене: «В палисадник больше не зайду – сам там убирай». Стала требовать 200 тысяч на прачечную. В общем, Гена ластился, подлизывался до самой ночи.

А у меня – не то стресс, не то усталость… апатия, тоска – весь вечер такое гнетущее чувство. Никто не ходит, не звонит – только Нинка вечером опять звонила.

Гена поел, взбодрился, пошёл ставить стеклянные рамы в торце забора, где стоят машины «Канта». Время от времени звал меня помогать. Возились до ночи, свет туда провели. Васька тут же бегал. В «Канте» дежурил вахтёр Сергей Семёнович, подходил к нам. Вечер тёплый-тёплый, на душе грустно-грустно. А Гене – только бы строить, уже стал профессионалом. Остеклили всё удачно, поставили рамы со стёклами. В дом ушли уже в 1-м часу ночи. Я возилась на кухне, варила. Ели сырники. Легли во 2-м часу. Вечером опять расчесала глаза.

6 мая. Понедельник

Таганка. В 5 утра Гена выходил на веранду, лазил на крышу, поправлял плёнку на «фонаре» (шёл дождь, и в зал опять протекло). Пока была открыта дверь на веранду, Васька ушёл гулять. Спали ещё. Встали в 1-м часу. Сразу – в сад. Зелень распускается! Такая свежесть после дождя! Посадили в огороде четыре огромных проросших луковицы. Звонил Гене художник-новатор Максим Архангельский, он был раньше нашим соседом, жил на углу Дмитровского переулка. Сказал, что его тоже выселили и теперь под мастерскую дают подвал.

Гена мёл тротуар. Завтракали уже в 2 часа дня. Я звонила в Мосэнерго, дала показания счётчика. Гена звонил в Москомзем, ему велели забрать договор для подписи в Московском союзе художников. И Гена меня отправил в Москомзем.

Уехала в 4-м часу на Бахрушинскую улицу. В Москомземе мне дали два экземпляра договора, после подписи в МОСХе велели их вернуть. Пошла обратно на «Павелецкую». На душе было радостно, что оформление нашего участка завершается. У вокзала обычная летняя суматоха, толчея. На Таганке заходила в большой гастроном, хорошо отоварилась, еле дотащилась до мастерской уже в 5.30 вечера.

Гена лежит, заявляет: «Без тебя ничего делать неохота» (а договаривались, что примется за разбор веранды). Стали смотреть договор и… ужаснулись: земельный налог за наш участок – 1 200 ЭКЮ, т. е. около 6 миллионов в год (?!).

Обедали. Я звонила Вере Николаевне, что купила ей обещанную чёрную капиллярную ручку. Она болеет – полупаралич левой стороны, делают уколы. Жалуется, что никто ей не звонит. Я ей: «И нам никто не звонит».

С 7 часов занялись верандой. Сначала разбирали угол у фасада, всё барахло вынесли к деревьям у большого стола (стулья, рамы, тряпки и проч.). Рассуждали, куда какие рамы ставить – закрывать веранду от шума, пыли и проч. Рамы эти привезли ещё со Столешникова переулка, они там были у нас стеклянной крышей. Начали ставить раму сначала торцевую – на навес забора. Выравнивали, укрепляли, работали дружно – получилось! Начало смеркаться, провели свет. Принялись за широкую внутреннюю сторону веранды, выходящую в сад. Решили ставить в ряд одинаковые 9-стекольные рамы, они большие, тяжеленные. Притащили первую раму, установили, закрепили. Вечер околдовывал: тепло, пустынный переулок, лишь машины и редкие парочки. А ещё фонари, ветки, свежие листья – всё какие-то грёзы, нереальность…

Пили чай. Ещё работали. Поставили всего две большие рамы. Укрепили. Был уже час ночи. Завтра продолжим. Я пошла в дом, возилась на кухне. Гена убирал инструменты. Приводил Марту, но закрывал железную дверь, чтобы она не убежала на огород. Подкалывал меня насчёт грязного пододеяльника (я всё прошу у него деньги на прачечную, самой стирать некогда). Говорит: «Переверни его наоборот, так будет чище, а потом ведь можно и наизнанку… Надо все возможности использовать, это однозначно!» Последнюю присказку – «это однозначно» – скопировал у Жириновского. Получилось. Я смеялась до слёз. А Васька, мошенник, тем временем опять убежал на улицу через парадное. Выходила, звала – так и не пришёл.

Легли спать в 3-м часу ночи. Я до четырёх читала воспоминания Максимилиана Волошина о Сурикове, как сам Суриков рассказывал о себе – его сибирское простодушное повествование так приятно напоминало чем-то Гену…

Ваську загнали в 4 утра.

7 мая. Вторник

Таганка. Встали в 11, и сразу – в сад-огород, что там взошло? Но пока… ничего не взошло. А листочки почти везде на саженцах проклюнулись! Аллергия моя всё продолжается…

Завтракали. Гена звонил в Москомзем (и на Бахрушина, и в Грохольский) – спрашивал о понижающем коэффициенте на земельный налог. Надо ехать за справкой в Грохольский переулок. Одевался. Я ему: «Ты как фермер, который в город собрался…» Уехал в первом часу дня.

Я возилась на кухне, стала кормить Марту и вспомнила, что вечером в том дальнем углу у пристройки, где будка Марты, очень темно. Стала проводить туда свет – вешала фонарь на краю веранды, искала провода, вилку и проч. Сделала свет. Потом опять – кухня, варила, чуть уборка. Всё ждала Гену. Легла на его кровать с Васькой, пригрелись. Любовались в открытую дверь природой: вот птичка прилетела, села на веточку у веранды – такая благодать! Из переулка доносились разговоры, шум машин – бойкое место днём… Задремала. Проснулась. А Гены нет и нет. Уж и не верилось, что вообще придёт…

Пришёл Гена уже в 7.25 вечера – 7 часов отсутствовал. Был он сначала в Москомземе в Грохольском переулке. Начальства нет. Какие-то сотрудницы звонили юристу в Москомзем на улице Бахрушина. Гена поехал туда. Там эксперт Лановская с юристом стали убеждать Гену, что большой налог на землю всё-таки платить придётся, потому что земля эта в собственности у организации, а скидки дают только частникам. Стали они посылать Гену в Городскую Думу, сказали, что она располагается теперь на Красной площади в музее Ленина.

Гена поехал на Красную площадь, но оказалось, что Городскую Думу перевели теперь на Петровку, 22. Поехал туда. Попал к какой-то секретарше. Та его отфутболила: «Зачем вам председатель? Идите вот к таким-то депутатам…» Из жалости к Гене сделала бесплатный ксерокс договора. Но депутатов нужных на месте тоже не оказалось…

Гена пошёл в соседний Столешников, на свою «малую родину». Зашёл в Мосинтур напротив бывшей мастерской, позвонил снизу руководителю Тактыкову, своему «опекуну». Тактыков вскоре вышел, пригласил Гену в свою машину, и они поехали в Оружейный переулок к Антонине Ивановне, жене Тактыкова. По дороге Гена рассказал Тактыкову о своей беде – огромном налоге на землю – и дал ему копию договора. Тактыков обещал подумать.

Гена вышел из машины, решил посетить там рядом Самотёчный переулок, где у нас был первый вариант переезда из мастерской со Столешникова переулка. Но этим первым вариантом мы поменялись с художником Танклевским, которому давали под мастерскую наш теперешний дом на Таганке. Дом этот из-за ветхости и удалённости Танклевскому не нравился, а Гене понравился очень. Сделали обмен – теперь, вот, наслаждаемся…

Танклевского в мастерской не оказалось (мастерская на первом этаже жилого дома). За этот год там у дома появилось уже много гаражей. Гена увидел даже две разбитые машины друг на друге, стал их рисовать. Потом рисовал в соседнем парке композицию: скульптура молодого механизатора рядом с настоящим трактором, за ним – скульптура девушки. Гена соединил их в единую картину. Потом он ехал на Таганку на трёх троллейбусах, умирая от жары и жажды. Попал в пробку, тоже сделал набросок.

Обедали. Я на нервной почве (от долгого ожидания и от его рассказа) сильно расчесала глаза. Гена звонил Пете: сколько платят за землю скульпторы? Петя не знает.

Возилась на кухне, варила кости, хрящи – бульон для Марты. А Марта во дворе с цепью и тяжёлым ящиком (к которому прикреплена цепь) доползла почти до самых саженцев. Гена стал её ругать, оттащил обратно. Поливали огород при новом фонаре. Тепло (но не душно). У меня из-за обострения аллергии какая-то апатия, отстранённость.

Гена писал картину (из «Черномырдина» уже сделал «Тихона Андреевича» с партийным билетом). Пили чай во 2-м часу ночи. Говорили о Сурикове. Гена: «Он нерелигиозный, он рисовал исторические картины… Просто шёл за жизнью, как она есть. Прославлял русскую мощь и силу. Он не стал общемировым художником…» Легли в 2.

8 мая. Среда

Таганка. Гена меня поднял в 10:40, торопился по делам – выбивать льготы на земельный налог. У меня аллергия, глаза гноятся, чешутся. Завтракали. Ушёл на 45-й троллейбус, поехал якобы в Московский союз художников.

Я принялась за обычные дела: посуда, варила, дала Марте мослы из бульона. Двор наш щемяще красив и с каждым днём всё уютнее: распускаются листья, зеленеет весь садовый «шатёр». Погода – парное молоко (после ночного дождя). Я занялась косметической уборкой в доме: разбирала, подметала.

В 3-м часу вернулся Гена с длинным шлангом. Был так увлечён новой покупкой (за 112 тысяч рублей), что лишь мимоходом рассказал о своей поездке по делам. Когда он доехал до Солянки, то решил идти не в МОСХ, а к Ивану Борисовичу Порто в Министерство культуры. Видимо, говорили они и о снижении земельного налога, и об издании серии «Реквием». Иван Борисович порекомендовал Гене для начала связаться с «Инкомбанком», который в 1994 году спонсировал Гену в поездках по концлагерям Европы.

Гена пошёл в «Инкомбанк» (всё это в районе площади Ногина). Но там охрана – ни к управляющему Виноградову, ни в отдел рекламы к Шаталову так просто не пускают. Охрана сама стала звонить и, видимо, получила отказ на пропуск художника Доброва. Расстроенный Гена поехал обратно на Таганку и купил в хозяйственном магазине шланг.

Гена в саду стал прикидывать, где прокладывать шланг, но вскоре пошёл дождь. Я протирала везде полы. В 4 часа дня обедали. Гена – в зал, писал «Коммуналку», наметил себя (художника с кистями). Я около 5 отправилась по магазинам. Была в булочной, молочном, овощном – сделала «круг» от Малого Рогожского переулка до Рогожского вала.

Вернулась в 7 вечера. Гена по дому и по саду бегает, суетится со своим шлангом, ищет оптимальный путь его прокладки поверху, чтоб не мешал под ногами. Сказал, что уже пробовал подключить его в зале, но он плохо надевается на кран. Хотел уже тащить его через прихожую и железную дверь на веранду. Я его убедила, что шланг проще протянуть через зал. Гена стал шланг скручивать, чтобы перенести из прихожей в зал, а шланг уже был с водой – и себя облил, и прихожую залил. В зале он начал тянуть шланг к дальнему окну и опять всё залил. Наконец я его уговорила вывести шланг через ближнее окно на веранду и потом – во двор в бочку. Возились оба. Подвязывали шланг в зале к отопительным трубам, потом включали воду, проверяли, наполнили бочку.

Я пекла сырники, ели, опять спорили – Гена хочет ещё один шланг купить. Потом он таскал из палисадника тяжёлые бордюрные камни к углу забора, огородил угол, чтобы было легче мести нашу часть тротуара у прилегающего забора. Я на кухне варила суп, кашу. Звонил Шульпин, сначала я с ним говорила, потом появился Гена – и они принялись рассуждать о политике (Лукашенко снова выступил за создание союза).

Я опять сильно расчесала глаза. Настроение – транс, иногда тут как-то и одиноко, и тоскливо… Животные наши тоже страдают – мордочки их меняются, грубеют (Марта почти постоянно на цепи, а Васька лижется всё время – весь в тополиных почках-липучках).

У Гены не оказалось программы ТВ, смотрел разную дребедень. Легли в 2 часа ночи.

9 мая. Четверг

Таганка. С трудом встала в 9, по будильнику. Разбудила Гену. Вчера звонил Петя Чусовитин, что приедет, заберёт свои два куста смородины, которые Гена купил по его просьбе в совхозе, когда ездил покупать себе саженцы. (Петя с Валей повезут их в подарок кому-то на дачу). По ТВ показывали парад на Красной площади, Ельцин с трибуны махал рукой, как Сталин.

Вскоре пришёл Петя. Мы вывели его в сад. «Как хорошо у вас!» – не удержался суровый Петя. Он выпил чаю, взял свои саженцы и ушёл. Гена мёл тротуар. Я слегка убиралась в зале, но постоянно выходила в сад. В душе… звенит весна. Весна кругом, всё распускается – цветочки уже на сливе! По цветкам смородины лазит шмель. Обнаружила, что ржавая железная бочка, которую вчера мы наполнили водой, течёт. Позвала Гену. Он хотел заткнуть дырочку спичкой, но ещё больше расковырял ржавчину. Пришлось поливать огород, чтобы освободить бочку, иначе бы весь угол был в воде. Гена стал убирать доски от забора, а меня (невменяемую от аллергии) отпустил спать.

Я легла, слегка задремала. Но позвонила Люда Шергина – что хочет приехать в гости. Я так и не уснула. Встала в 12-м часу. Помогала Гене таскать доски – короткие относили в дальнюю «галерею». Длинные складывали у песчаной кучи и у веранды (чтобы потом поднять их на крышу). Ярко. Жарко. Гена – весь в поту, но работает, припеваючи:

Она ушла, и с ней ушли

Тридцать метров крепдешина, пудра, крем, одеколон,

Два бидона керосина, ленинградский патефон.

Белой шерсти полушалок, фирмы Мозера часы,

Два атласных одеяла и спортивные трусы…

(Это Гена купил сборник блатных песен «В неволе» и читает-изучает их по ночам.) Закончили работу в 1.30 дня – ещё и не завтракали. Я ушла готовить, Гена подчищал там у забора. Кушали в 2. И Гена уснул. Я убрала посуду и стала перетаскивать целый тираж брошюр (несколько сотен), который нам отдали художники из соседней мастерской ещё прошлой осенью на хозяйственные нужды (наследство прежнего хозяина их мастерской). Брошюра знаковая «Как стать миллионером в СНГ (легальные методы обогащения)», автор – А. З. Белялов. Таскала их из дальней «галереи» на веранду для основы будущего пола. Опять у меня разыгралась аллергия, насморк – и от жары, и от пыли и грязи.

Люда Шергина пришла около 6 вечера, нарядная. Сидела, восхищалась садом, а мы с Геной работали. Бедную Марту на цепи переселили на время к песчаной куче. Я всё таскала связки брошюр, а Гена их укладывал на землю в угол веранды (примыкающий к фасаду) – пол на них будем стелить. Сверху потом он положил фанеру. И, наконец, стали ставить в этот угол диваны со спинками. Поставили два дивана. Потом притащили, укрепили стол – совсем хорошо стало.

В 8 часов вечера сели за «новый» стол пить чай из самовара. Такой уют! Люда рассказывала про свою актёрскую жизнь – где только не играла… Но моментами выгоды и сплетнями никогда не пользовалась, работала честно, с большой самоотдачей. Я за столом как-то успокоилась, и… аллергия на время отступила. Через час, уже в сумерках, Люда поехала домой. Я полезла по своим мешкам-запасам искать шторы для веранды. Гена устроился у телевизора. Но тут вскоре – салют. Его хорошо было видно с нашего двора за пустырём.

Гена решил поставить на веранде две следующие рамы. Прямо сейчас, в темноте, при свете лампочки. Пришлось помогать. Опять вспышка аллергии, расчесались глаза. Но всё поставили удачно – появилась законченность, «классика». Теперь веранду закрывают четыре больших рамы. Тёплый вечер. Гена сидел за столом веранды с настольной лампочкой, читал газету, какой уют! Хотел даже спать на веранде, но я не разрешила – надо что-то стелить, искать бельё, а я и так уже обчесалась. Да и штор пока нет, всё видно с 3-го этажа соседнего дома. Гена загнал Ваську и закрыл железную дверь. Самовар оставили на столе веранды. Легла во 2-м часу, читала воспоминания о Сурикове. Гена всё смотрел телевизор.

10 мая. Пятница

Таганка. Аллергия. Встали в 11. Гена сразу открыл в своей комнате железную дверь на веранду (обустроили вчера там уголок), любовался. Но мне бросились в глаза очень грязные рамы, которые мы поставили на веранду: стёкла и переплёты заляпаны старой протёкшей замазкой.

Груша в конце сада у пристройки вся в цвету! Завтракали на веранде. Гена решил ехать на Проспект Вернадского за семенами и саженцами – Шульпин ему сказал о рекламе по радио. Я его отговаривала, но он всё-таки поехал, пошёл на метро в час дня.

Я опять сильно расчесала глаза, состояние тяжёлое. Возилась на кухне. Потом искала куски линолеума для веранды. Постелила. И вдруг Гена звонит мне из дома. Оказывается, пока он ехал на метро, перепутал станции и сошёл на «Академической». Стал там спрашивать – никто ничего о саженцах не знает. И тогда он поехал домой на Ленинградский. Из дома позвонил мне на Таганку, потом звонил Шульпину. Шульпин дал ему телефон питомника «Белая дача» в Кузьминках. Гена звонил туда – работают сегодня до 5 вечера, завтра тоже работают. (Я велела Гене привезти мне из дома чёрные очки, жилет, штору и проч., просила полить цветы.) Сама я на Таганке тоже искала шторы для веранды. Потом подвешивала, укрепляла длинные палки в качестве карнизов. И повесила на веранде две жёлтые шторки от тёти Нюры.

Гена вернулся в 4 часа. Сразу забраковал мои шторы на веранде (обидел). Обедали на веранде. Потом он снял в своей спальне шторы с васильками (от моей мамы) и велел их повесить на веранде вместо жёлтых штор. Сам стал делать во дворе умывальник. Ездил куда-то за подставкой под умывальник (видел раньше где-то…). Привёз разбитую подставку, мерил её, мерил – где верёвкой, где на глазок, всё там разной длины, стал её перестраивать. Я помогала – держала.

Около 9 пришёл Шульпин. Гена уже при нём окончательно установил умывальник под сухим деревом. Шульпин ушёл в дом, смотрел ТВ-новости (не может жить без политики). А Гена мыл голову – во дворе! Из умывальника! Наслаждался! Я тем временем уже пришила кольца и повесила на веранде васильковые шторы – волшебный уют!

Пили втроём на веранде чай с сырниками. Зашёл спор о званиях. Шульпин возбуждённо: «Вот мне не нужно звания, лишь чистое творчество нужно! Этого самодостаточно! За границей нет званий…» Гена спорил: «Там много премий зато, а это аналоги званий…» В общем, Гена доказал, что степени отличий были везде и всегда. Шульпин ушёл в полночь.

Гена опять ездил куда-то с тележкой – привёз подставку под ноги к умывальнику. Сказал, что Васька наш ходит гулять уже к Суриковскому институту (ужас). Веранда изумительная, вечером со стороны двора – просто классика! Я возилась на кухне, делала воду для чайного гриба. Расчесала глаза до крови (на лице уже синяки). Легла в 3-м часу. Гена всё смотрел ТВ.

11 мая. Суббота

Продолжаю мучиться аллергией. Расчесала опять глаза в 4 часа ночи. Уснула потом с большим трудом. Гена поднял меня около 11. Глаза мои – просто кошмар… Стала Гену упрекать, мол, всё нужно – и семена, и саженцы, и на всё деньги есть. А на меня, на лекарства от аллергии денег нет. Пропесочила его. Гена: «Сейчас куплю!» Я дала ему суп, чай. Сама снова легла.

Он пошёл в ближайшую аптеку к собору, принёс «Супрастин», «Тавегил». Попил чаю, снова ушёл. (Я выпила «Супрастин» и вскоре задремала.) Гена в аптеке у метро «Марксистская» купил ещё швейцарский «Кларитин» от аллергии. Вернулся в мастерскую, разбудил меня, отдал. А сам поехал за саженцами на «Белую дачу» (в 2 часа дня).

Я выпила «Кларитин» и проспала до самого возвращения Гены. Он ездил в Кузьминки, потом ещё там на автобусе. «Белая дача» – это большой питомник, всё очень дорого, каждый саженец – около 26 тысяч рублей (пенсионерам скидка 15 %). Купил он жасмин (я просила, любила в детстве), рябину, грушу, сливу.

Гена сразу, как вернулся, стал сажать саженцы. Я встала, делала обед, кормила Марту, носила Гене воду для полива саженцев. Потом ходила в булочную, в овощной. Лето! Лето свалилось! Утомлённое солнцем лето! Возле домов цветёт жасмин, цветёт сирень. Цветёт черёмуха, тоже цветок моего детства. Всплывают в памяти школьные экзамены в Сталиногорске, когда учителя и комиссия утопали в букетах черёмухи, ведь накануне родительский комитет организовывал поход в лес за черёмухой. Святые простодушные времена…

Шла из магазинов мимо длинного дома, который тянется вдоль трамвайной линии. Но я, как обычно, шла по двору. И у его крайнего подъезда недалеко от помойки заметила большой выброшенный узел тряпья. Конечно, подобрала, принесла в мастерскую. Сразу его смотреть было некогда, отложила до вечера.

Обедали в 6 на веранде, там же на диванах легли отдохнуть. Веранда, шторы… Васька развалился на диване, Марта дремлет во дворе, за стеклом рамы – сочная дрожащая зелень огромного старого дерева. Всё классика, XIX век, время Гончарова! Дом наш – безграничных возможностей. Не хватает только художника всё это нарисовать… Гена лежал, вздыхал: «Я давно так не наслаждался жизнью!»

Я пошла развязывать узел, смотреть найденные «богатства». И… Боже мой! Действительно, богатства! И всё «экстра-класса». Два огромных тюля с золотым рисунком, красивая клеёнка, занавес для ванны, шёлковая зелёная штора на окно (с маленькой прожжённой дырочкой). Потом ярко-зелёная безрукавка из мягкой пуховой шерсти, красная кофточка, чёрная трикотажная юбка в складку…

Гена решил делать ванну на улице. Сначала повесил занавес для ванны, закрыл свой умывальник (от соседских глаз). Увлёкся, стал закрывать «банную комнату» со всех сторон. Ставил для этого металлические решётки, возился до самой темноты.

Я на кухне варила щи, манку, кисель. По ТВ показывали «Куклы», потом «Дни» Невзорова (о Брынцалове, имеет три дачи-дворца). Вернулся Гена со двора, стал смотреть кино по телевизору. Я поливала огород (наполняла через шланг железную бочку). Ночью на нашем тёмном дворе уже страшновато – стала вешать фонарь над входом на веранду (Гена помогал). Было почти 2 часа ночи. Гена вскоре лёг спать. Я ещё возилась на кухне, легла в 3.30 ночи.

Гена уже потратил на семена и саженцы миллион рублей…

12 мая. Воскресенье

Таганка. Встала в 12-м часу и сразу выпила «Кларитин» от аллергии. Веранда приводит в восторг! В огороде взошла редиска, срезала зелёный лучок. Большие гипсовые головы выразительно наблюдали за мной – необычность во всём. Гена торопился в Московский союз художников, звонил туда, сказали, что Глухов, председатель, на месте. Завтракали. И Гена в час дня поехал в МОСХ.

Я возилась на кухне. Звонила подруге Наташе Ивановой, её свекровь Зельма Яновна, у которой мы были когда-то в гостях на даче, обещает дать нам саженцы яблони-китайки. Не дозвонилась в отдел экспозиции Музея на Поклонной горе (к 9 Мая должны были выставить работы Гены). Вытащила большой жёлтый (с дырками) абажур для веранды…

Гена пришёл в 3 часа дня с «подарками» (из известного уже «источника»): обои в рулоне, электрический шнур, чёрная клеёнка, тряпочная вязаная подставка под горячее… Всему найдётся применение. Но главное, ничего не надо нам платить за землю! В бухгалтерии Гене сказали, что завтра юрист выдаст нужную справку. Встретил Гена там ещё Бубнова (секретаря МОСХа), который видел в Музее на Поклонной горе 15 работ Гены, – поздравлял. На обратном пути Гена зашёл в старый выселенный дом возле пожарной каланчи на Николоямской улице и обнаружил там навес на кронштейнах над уличным входом.

В 4-м часу дня мы пошли «на дело» с тележкой и инструментами. Лето! Жара! Быстро добрались. Уютный когда-то, старый московский дворик в окружении нескольких 2-этажных домов. Теперь всё выселено, разбито-перебито – знакомая картина заброшенности, случайных вещей и мусора. Зашли в дом – сверху обильно льётся вода, никому дела нет. Позже увидела большую серую крысу – вбежала в подъезд – хозяйка нынешняя.

Гена забыл взять с собой лестницу, ходил, искал ей замену. Из соседнего выселенного дома (тут же рядом) вышла женщина с сыном, тоже, видно, шарили – забрали, унесли две оригинальных полиэтиленовых бочки. Я зашла внутрь одной квартиры – гора разной модельной обуви, но… все на одну ногу (видимо, была витрина). Гена над другим подъездом быстро снял один кронштейн, велел мне отвезти его на тележке в мастерскую. Я отвезла и вернулась обратно. Гена ходил, искал другой кронштейн, парный, надеялся, что он где-то валяется. Обошёл соседний длинный дом, совсем разбитый, видно, выселен ещё раньше. В общем, нигде он не мог найти другого кронштейна.

Я уже устала его ждать. Началась апатия, зевота, даже прилегла там на скамейке. Мысли – о бренности жизни: одни строят дом, другие живут, третьи перестраивают, потом и вовсе дом сносят, ломают… Так и живут люди – поколение за поколением, и каждое поколение оставляет свои следы (кто-то дерево посадил, кто-то сделал во дворе качели… чей-то детский башмачок завалился, настенный мешочек в туалете висит…). Где художники?! Совсем неизведанная тема – старые московские дома, сколько в них колорита, философии…

Гена снова послал меня в мастерскую с тележкой – теперь отвезти двери и сиденья от автобуса. А из мастерской велел привезти лом. Но пока я ездила, он и без лома снял ещё два кронштейна с навесом – сам весь грязный, мокрый насквозь от пота, но по-детски счастливый, что смог вырвать из стены, из старой крепкой кирпичной кладки кронштейны. Улыбался: «Как я люблю старые дома!» Нагрузили тележку – два кронштейна, дверную коробку, длинную скамейку и длинный деревянный настил, – повезли в мастерскую. Как раз зазвонил «Сергий Радонежский». Гена мне: «Видишь звонаря там наверху?»

Вернулись в мастерскую около 7 вечера. Выгружались через калитку своего двора. Подбежал Мишка, проник во двор к Марте – какие крики радости у обоих! Но Гена его прогнал. Господи, как же он просился опять к Марте: подбежал, за руку меня схватил, бурчит, рычит – так выразительно. Я Гене: «Мы варвары, не даём им поиграть». Гена: «Была бы любовь – это понятно, а то просто дурь, дружба». – «Значит, ты против дружбы?» – «А дружба в разлуке ещё сильнее – они вон чего понаделали в прошлый раз, потоптали весь огород голубятникам…»

Обедали. Чуть полежали, отдохнули. Гена стал выправлять кронштейны, хотел их закрепить то над входом на веранду, то в палисаднике. Потом опять разбирали барахло на веранде – поставили ещё один диван со спинкой. Я заводила пластинку любимого Петра Лещенко. Повесила на веранде большой жёлтый абажур…

Чай пили во 2-м часу ночи. Заметила у Васьки лысинку на лбу – уж не лишай ли? Легла около трёх часов ночи. Читала о Сурикове. Потом залаяла Марта, Гена открыл у себя дверь на веранду, пошёл Марту успокаивать. Потом решил ополоснуться во дворе – свежо, хорошо. Пришёл ко мне, стал говорить, что хочет съездить в Омск. Уснули в 5-м часу утра.

13 мая. Понедельник

Таганка. Почти не спала. Гена поднял меня около 11 часов утра. Кормила его. Он звонил в Москомзем – на чьё имя МОСХ должен писать письмо об отмене земельного налога. Я звонила художнице-кошатнице Нине Петровичевой о лысине на лбу у Васьки. Она сказала, что надо это место у Васьки мазать йодом и давать ему витамин А. (Нина, в отличие от Гены, постоянно общается с художниками, знает все новости и ходит на выставки, в ней сразу чувствуется дух художественной жизни.)

Гена около 12 поехал в МОСХ. Я выпила «Супрастин» и опять легла спать. И опять не уснула: в голове тяжесть, раздражение, что запустила свои записи от этого бешеного ритма жизни. Гена вернулся около двух, поднял меня, молча выслушал мои жалобы на усталость, на необходимость поработать в одиночестве со своими записями. Потом он пошёл к соседям в «Кант», привёл завхоза Николая Дмитриевича, и они стали устанавливать нагреватель воды в зале. Но оказалось, что нужен тройник для трубы (для воды). Гена искал в своих железяках – ничего не нашёл. И Николай Дмитриевич ушёл. Мы сели обедать в 4-м часу дня. И потом Гена уговорил меня опять идти «на дело» – в старый дом за тройником для трубы.

Пошли уже в 5-м часу вечера в те же выселенные дома на Николоямской улице за пожарной каланчой, где были вчера. Там Гена ходил, искал, ничего не нашёл. Уже хотел было ехать на Столешников переулок к приятелю Юре Семёнову, слесарю. Но потом решили пройтись по соседнему Шелапутинскому переулку, никогда там не были, может, и там есть выселенные дома. И вдруг – огромная старинная выселенная больница. Оказалось, что это бывший роддом имени Клары Цеткин. Мы объяснили ребятам-охранникам, кто мы и что нам нужно. И они пустили нас внутрь поискать этот тройник – насадку на водопроводную трубу. Мы сразу попали… в какой-то мир сновидений. Огромные высоченные потолки, громадные окна, каждая палата как зал. Своды, галереи длинных высоких коридоров, гулкое эхо звуков. Кое-где покорёженные остатки железных кроватей, старой мебели, даже белый рваный халат на вешалке у двери… Будто после войны – всё брошено, разрушено… Богатые изразцы стен и полов почти все разбиты. Кто-то здесь рожал, страдал… Теперь забвенье. Два этажа неизгладимых впечатлений…

А за окнами бушует яркий летний день. Мы всё обошли. Недалеко от входа увидели эти тройники на трубах, но Гена решил, что их нужно отпилить вместе с частями труб, нужна ножовка. Вышли во двор, договорились с охраной, что скоро вернёмся, и отправились в мастерскую за ножовкой. Быстро вернулись обратно. Но ножовка и не понадобилась – трубы легко вывернулись из тройников. На обратном пути разглядывали окрестности – недалеко оказался Еврейский культурный центр. В древних палатах Фёдора Птицына (1754–1758) расположена Биржа труда. Гена пошёл в мастерскую. Я на троллейбусе проехала одну остановку до кулинарии и потом тоже пришла в мастерскую в 8-м часу вечера.

Я решила поехать домой. Гена возился со своими тройниками-трубами. Пили чай. Звонила Луиза Свитич, что завтра в 4 часа дня в Центральном доме художника открывается выставка её покойного мужа, художника Володи Свитича, с которым Гена учился ещё в МСХШ и дружил потом всю жизнь. Я уехала домой в 9 вечера.

Домой на Ленинградский приехала уже через час. Не было горячей воды (отключили). Пришлось греть воду – стирала и проч. Потом готовила одежду летнюю и для завтрашней выставки. Легла в 2. Пила на ночь «Супрастин».

Гена вечером поливал огород, смотрел телевизор. Звонил ему Коля Круглов, Люда Шергина – все хотят прийти в гости. Марту кормил он уже во 2-м часу ночи. Она весь день в трудах – роет, выкапывает во дворе у своей будки всё новые «экспонаты»: старые подошвы, стёкла, банки, железяки, провода…

14 мая. Вторник

Ночевала дома, на Ленинградском. На ночь выпила 1+2 таблетки «Супрастина», уснула в 3. Встала в 12-м часу. Скорее гладить – платье, юбку, набрала кучу летних платьев. Звонил Гена из мастерской с Таганки: «Когда ты приедешь? Когда ты нас накормишь?» Поехала в мастерскую в час дня.

На улице уже жарко. В мастерскую прибыла около двух. Нина Ивановна, дежурная вахтёрша из «Канта», сказала, что приходила к нам недавно заведующая соседним книжным магазином. В мастерской в зале Николай Дмитриевич, завхоз из «Канта», возился с водопроводом, они с Геной собирались ставить электронагреватель «ЭВАН». Следом за мной позвонил в дверь, пришёл зам. главного инженера МОСХа, который сразу сказал, что сам главный инженер прийти не смог, так как у него в кабинете только что умер какой-то художник. В общем, суматоха… Этот чиновник из МОСХа пришёл по поводу долевого участия при обновлении теплотрассы. Смотрел он план теплотрассы, втроём они (с Геной и Николаем Дмитриевичем) спускались в подвал. Потом он пошёл к художникам в соседний дом, а Гена с Николаем Дмитриевичем продолжили возиться с трубами и кранами.

Я принялась готовить еду на кухне. Голодный Васька путался под ногами, лысина на лбу у него всё больше и больше. Николай Дмитриевич стал снимать кран в зале, и кран у него сломался. Пришлось им с Геной выламывать белую металлическую плиту над раковиной, долбили стену. Я уговаривала Гену сесть покушать, но тут пришла Нона из соседнего книжного магазина и стала просить у Гены небольшую скульптуру для дачи. Гена сказал, что у него такой скульптуры нет. Повёл Нону к соседям-скульпторам, но там в мастерской никого не оказалось.

Гена вернулся, сел кушать. Николай Дмитриевич всё возился с нагревателем в зале. Гена велел мне одной ехать на вернисаж Володи Свитича в Центральный дом художника (нельзя же оставлять Николая Дмитриевича). Гена сказал, что звонил Овчуховым, они обещали тоже прийти на выставку. Я поела, собралась и в 4-м часу дня ушла на метро – поехала в Центральный дом художника.

У входа в ЦДХ встретила директора музея МСХШ (теперь художественного лицея), пригласила и его на вернисаж. Сразу же у дверей разглядела Бориса и Леру Овчуховых, вместе вошли в зал № 20, где уже собрался народ. Увидела Варю Пирогову (нашу с Геной сваху). Стол с угощениями ждал гостей. Луиза подписывала каталоги друзьям, подписала и мне (она в этом каталоге упомянула и обо мне – что я посвятила Гене свою жизнь). Зал маленький, но уютный. На столе цветы, закуска, вино, вода и проч. Открывал выставку главный искусствовед ЦДХ, потом говорила Луиза. Выступала и Варя, и Борис (они, как и Гена, учились вместе с Володей Свитичем в МСХШ). Делились воспоминаниями другие гости – все говорили просто и проникновенно. Народу прибывало, встретила несколько знакомых лиц – завсегдатаев выставок. Меня узнал Кубрак (поклонник Гены), стал знакомить со своими друзьями. Была Настя, дочка Свитичей, пришли друзья Луизы по целине. Я немного выпила с Овчуховыми, стала смотреть картины на стенах. Картины обычные, каких всегда много на выставках: пейзажи, портреты, схематичные композиции, но всё как-то… «без божества, без вдохновенья». (Я, конечно, ревниво отношусь к другим художникам.) Потом я простилась с Луизой и ушла.

На Таганке заходила в магазины и в мастерскую явилась около 7 вечера. Гена был в саду с приятелем Сашей Бесликом, художником-иллюстратором детских книг. Саша у нас на Таганке впервые, он в ужасе от хлама, досок, обилия диванов… А в зале уже висит нагреватель «ЭВАН», есть горячая вода!

Я вскоре стала помогать Гене – переносить, перекладывать доски с веранды на большой стол в саду. Саша читал мою статью в «Красноярской газете» о юбилее художника Гладунова (отца Гены). Потом он распрощался и ушёл (наверно, больше не придёт). Мы поужинали и опять перекладывали доски, чтобы вместо них поставить ещё диваны на веранде, возле которой… уже зацвела боярка! У меня от усталости началась какая-то ужасная сонливость. Ушла в дом в 11-м часу – возилась на кухне, варила суп.

Гена звонил Луизе, хвалил её каталог-альбом. Она теперь хочет сделать альбомы и Гене, и Варе Пироговой, и Борису Овчухову. Гена ещё таскал доски, опять завалили весь двор. Я Гене: «А тебе не кажется, что воскреснет и придёт Никифоров? И скажет: „Ой, ребята, что же вы тут натворили…“»

Я всё радовалась тёплой водичке – как удобно теперь! Гена лёг в 2. Я – чуть попозже.

15 мая. Среда

Таганка. Встала в 11. Гене звонил Коля Круглов – у него послезавтра день рождения, хочет у нас его отметить. Гена с утра очень энергичный: «Надо скорее доски таскать, двор освобождать!» (А куда?) Я чешусь, выпила «Кларитин» от аллергии. Позвонили из Москомзема – нужна выписка из закона, является ли МОСХ объектом культуры. То есть надо ехать в МОСХ, брать справку и отвозить её в Москомзем.

Завтракали. Я сильно расчесалась, насморк, совсем раскисла. А Гена, наоборот, в бешеном темпе расчищал проход, чтобы я могла перетаскивать глину из палисадника в «галерею» в ванну. В форточку доносится колокольный звон вперемежку с весёлой блатной музыкой из переулка. Во дворе нашем всё взошло, всё цветёт – хоровод лета. Гена уехал в МОСХ во 2-м часу.

Без Гены уже приходил Николай Дмитриевич – проверить свою вчерашнюю работу (как работает нагреватель «ЭВАН»). Ходил он во двор, смотрел наш огород. Ушёл. Я возилась на кухне, жарила рыбу, картошку. Звонила в Музей на Поклонную гору, узнала, что в понедельник там выходной.

Гена вернулся около 4 часов – был и в МОСХе, и в Москомземе, всё, что надо, сделал. Узнал, что в МОСХе вчера прямо в кабинете умер художник Акопченко (мы его не знали). Сели обедать. Потом Гена пошёл в палисадник, начал переносить глину в «галерею». Я ходила в булочную у собора – за мной увязались и Мишка (дружок Марты), и Найда (собачка из проходной «Канта»).

С 5 часов начала помогать Гене (с расчёсанным опухшим левым глазом). Возили глину на тележке в вёдрах в «галерею», сгружали в пустую ванну. Глина была совсем сырая, раскисшая и тяжёлая. Перемазались. Когда разгрузили первую ванну в палисаднике, потащили и её в «галерею», поставили там же в углу. Принялись за вторую ванну с глиной, там уже глина была сухая, быстро с ней справились и пустую ванну тоже перетащили в «галерею». И, наконец, перешли к последней ванне с глиной – там половина глины сухой, половина сырой. Гена накладывал глину в вёдра, я отвозила их в «галерею», опрокидывала вёдра в ванну. Устали. Перемазались. Гена ещё придавил ванной ногу. Но всё-таки удалось перетащить всю глину. Отмывала вёдра, мастерки, потом в палисаднике помыла и последнюю пустую ванну.

Пришёл Коля Круглов. Преуспевает. Устроил у себя в театре «Камерная сцена» в Лобне фестиваль «Русская классика», открывать приезжал Ролан Быков. Коля помог Гене перевезти последнюю пустую ванну из палисадника в сад, Гена решил, что будет теперь в ней мыться. Коля принёс пива, пили с Геной. В пятницу хочет отметить у нас свой день рождения. Коля простился, ушёл.

Гена ещё возил на пустырь грязь и старый вырытый асфальт. Я устала от бесконечной этой работы, но пришлось ещё поливать огород. Поливала из вёдер, так как однажды уже сгубила часть рассады струёй из шланга. Потом пили чай. Гена читал газету, лёг в 2. Я ещё стирала рабочую одежду, рукавицы – всё в глине. Выпила две таблетки «Супрастина». Легла в 2.30 ночи. Смотрела каталог-альбом Свитича, изданный Луизой, – живо, интересно, со стихами. Уснула в 5-м часу. Васьки нет, гуляет…

16 мая. Четверг

Таганка. Встала около 12. Гена уже открыл свою дверь на веранду, уже писал картину в зале и снова лёг подремать. Перемазанная глиной и постиранная вчера рабочая одежда высохла на веранде. Прямо деревенский быт… Завтракали. Показал изменения на картине – дверь в комнату слева сделал сгоревшей. Торопил меня работать – убирать длинные доски из сада в конец дома, в «галерею».

Приступили к работе в 1.30 дня. Сад завален длинными досками – и большой стол, и большой песчаный бугор, только накануне перетащили их с веранды. Цели и задачи меняются и каждый день, и каждый час… Теперь пришлось возить доски по переулку мимо фасада дома и через двор «Канта», складывали их в «галерее» на ванны с глиной. Ясно было, что эта нелёгкая работа – на весь день. Я в перерывах делала обед. Около 5 вечера – гром, но без дождя.

Обедали, объелись, отдыхали на веранде (я уснула). Пили чай. И около 8 вечера – снова за доски. С большого стола посреди сада перевезли в «галерею» все доски. Ещё туда же часть досок перетащили с веранды (таскали по саду). Подходила к нам опять хозяйка с чёрным пушистым Графом, заходили они в сад. Марта никак не отреагировала, а хозяйка восхищалась нашим абажуром на веранде, очень контактная. Ещё к Гене подходил директор нового хозяйственного магазина (рядом с булочной у собора) и предложил Гене забрать деревянные поддоны-решётки. Гена ходил, смотрел, но брать не стал. К 11 вечера склад досок в «галерее» вырос уже до потолка. Гена дрессировал Марту: «На место!» – и та лезет под доски под ванну. Гена рад: «Я люблю её ещё больше за то, что слушается меня, не то что Васька…»

Потом Гена уговаривал меня пойти за трубами для навеса в палисаднике. Я была уже на взводе (посуда грязная, супа нет и проч. и проч.). Но пришлось идти. Привезли на тележке несколько труб с Большой Коммунистической, с углового двора. Но Гена всё твердил: «Надо ещё, надо ещё потолще». Я не выдержала – давай орать, пинать эти трубы. Гена психанул, горячо ответил и ушёл один. Мне пришлось идти следом. Там мы опять стали вытаскивать, грузить трубы потолще. И вдруг… у ворот останавливается машина. Молча вышел охранник, очень нас напугал и пошёл в дом будить сторожа. Мы скорей трубы сгрузили обратно и уехали с тележкой. Вернулись в мастерскую.

Я ужасно перепугалась. А Гена опять: «Давай попозже без грохота, без тележки руками их принесём…» Опять скандал. Ушёл, лёг на веранде. Я – следом, насилу уговорила его не ходить туда больше (коль уже засветились). Мыл он ноги, разлил таз воды, пришлось мне пол на кухне протирать. Снова завелась, что всё в доме запущено… Гена не вытерпел, обматерил, ушёл, лёг не евши. Принесла ему в койку чай, бутерброды – помирились. Говорю ему: «У тебя на макушке зелёный лист растёт». – «У короля Лира было то же самое, все мы, сумасшедшие, одинаковы…» Он мыл голову, я ему меняла постельное бельё. Стал жаловаться на сердце, дала валерьянки. Было уже 3 часа ночи.

Звонил он Пете Чусовитину, рассказал про смерть художника Акопченко прямо в кабинете в МОСХе. Я возилась на кухне: мыла посуду, готовила воду для гриба и проч. и проч. Всё думалось, что у нас не жизнь, а какое-то погружение во тьму. Легла в 5-м часу. Опять читала альбом Свитича, уснула около 6 утра.

17 мая. Пятница

Таганка. Спала мало. Аллергия. Гена встал в 11-м часу, будил меня. Я велела ему съесть яблоко, мол, покормлю попозже, когда встану. Ещё подремала. Встала около 12 часов. Глаза чешутся, выпила таблетку. Гена уже стучал наверху молотком – делал крышу «галереи». Я стала скорее чистить, варить картошку и проч. Мазала йодом лысинку у Васьки на лбу (вроде зарастает). Звонил Коля Круглов, что празднование его дня рождения у нас сегодня отменяется. Я чуть было не сказала «ну и хорошо», ведь он «простимулировал» нам работу, мы торопились разгрузить сад от досок к дню его рождения.

Завтракали уже в час дня. Я помогла Гене поднять из подвала на крышу металлический рубероид. И около трёх часов поехала в «Инкомбанк» за деньгами. На улице сегодня прохладно, пасмурно. Долго стояла на остановке у собора, ждала троллейбус. Наблюдала издали церковную жизнь. В длинном чёрном одеянии скрылась за дверями собора молодая монахиня в чёрной шапочке-шали с чёрными чётками и с чёрным портфелем. К калитке ограды собора подошёл священник с косичкой в чёрной рясе, поцеловался троекратно с двумя мужиками, зашёл внутрь ограды. На «Запорожце» подъехал молодой энергичный мужик, тоже с косичкой, вышел, тоже поцелуи у ворот. Достал из багажника рясу (без неё и не поймёшь, что это служитель церкви). Тоже скрылся в дверях собора. Увиденное напоминало театральность, отстранённость от мира, таинственную посвящённость…

В переходе на площади Ногина тоже контрасты, контрасты… Молодой милиционер за что-то отчитывает девушку, двое слепых заразительно поют под гитару грустно-весёленькую мелодию…

В «Инкомбанке» пришлось сидеть, ждать очереди. Жуткая сонливость напала, пока сидела. Потом сняла очередные 500 тысяч на расходы. На ВДНХ за мёдом (как собиралась) уже не поехала, поздно. В мастерскую вернулась в 6-м часу вечера.

Гена лежал, отдыхал. Обедали. Пока я ездила в «Инкомбанк», звонила тётя Нюра Фатина (родня Гены). Я перезвонила – тётя Нюра просила приехать, привезти им творога, сметаны и кое-что от них забрать. И я к ним отправилась в 6.30 вечера.

Сначала на Таганке в молочном купила сметану и творог. Потом на метро доехала до «Парка культуры» и пошла к Фатиным на Смоленский бульвар. Тётя Нюра с Галей были дома вдвоём. Галя смотрела сериал по телевизору, мы с тётей Нюрой разговаривали на кухне. Потом они опять надавали мне полную тележку разных вещей – и новых, и не новых, и гостинцев: платье, пальто, трикотажный костюм, косынку… мармелад, два чая «Бодрость», спички, мёд, морковь, сыр «Виола», сухари, грецкие орехи, изюм… У тёти Нюры руки холодные, сердце уже слабенькое, горло болит (полощет мочой). Говорит мне тихонько, доверительно: «Вот, Люсенька, покойники мучают во сне…»

От них я с тележкой и сеткой (с пальто) – на троллейбусе до метро «Кропоткинская» – и на Таганку в мастерскую. В Товарищеском встретила Валю и Пашу Чусовитиных. Они приехали смотреть мощи святого Пантелеймона на Афонском подворье (в начале Николоямской улицы), но там много народа. Заняли очередь, пошли к нам греться. Меня не было, Гена напоил их чаем. Весёлые идут. Мы постояли, поговорили…

Я в мастерскую пришла в 10 вечера. Гена ещё стучал на крыше (сетовал, что гости его отвлекли). Спустился с крыши. Ужинали. У меня полный упадок сил: мало спала, аллергия, таблетки, чешется левый глаз, зевота. Гена отправил меня спать в 12-м часу (ничего не мыла, не варила). Он остался на кухне, смотрел по ТВ фильм. Скреблась мышь, принёс на кухню Ваську.

18 мая. Суббота

Легла вчера из-за слабости рано, но уснула, как обычно, поздно. Да ещё мышь ночью скреблась уже и в моей комнате. Встала в 12 часов дня. На кухне полно грязной посуды, нет еды, нет хлеба. А Гена перебирает доски на веранде, уже торопится работать – сооружать крышу над «галереей». Я наскоро делала сырники. Гена звонил Гале Фатиной, что согласен, чтобы другая родственница Тоня Прохорова хранила свою картошку с дачи у нас в подвале (они меня вчера спрашивали об этом).

Завтракали. Смотрели свой сад и огород – жалкое зрелище, все всходы забивают сорняки. А маленькие саженцы-деревца едят гусеницы. Но общая картина двора-сада чудесна, по-детски сказочна, глаз не оторвать – как блаженство, которое иногда приходит во сне. Кругом листва, солнце, блики, Марта…

Гена снова полез на крышу «галереи». А у меня много работы на кухне – посуда грязная, обеда нет. Но всё что-то отвлекало: то Гена кричал, просил подать ему гвозди на крышу, то лечила, мазала йодом лысину на лбу у Васьки. Потом вдруг во двор «Канта» пришёл старожил, который жил здесь с 1929 по 1937 год, – Гаспель Алексей Владимирович. Он дал мне свой телефон (мне так хочется подробнее узнать историю нашей усадьбы староверов Баулиных). Он рассказал, что после него до 60-х годов здесь продолжала жить огромная семья его родных, которые были дальними родственниками писателя Ивана Вольнова, друга Горького. Я с этим Алексеем Владимировичем долго разговаривала во дворе, он дал мне ещё несколько телефонов своих родных, которые жили здесь и до войны, и после войны.

Потом наконец я отправилась на кухню: варила щавелевый суп, кашу, яйца, тушила капусту, мыла посуду. Гена стал полоть огород, сажал головки лука, поливал (смородина поникла от жары). А на дне железной бочки для полива оказались кости, видимо, кто-то бросил Марте через забор и кости угодили в бочку.

Гена пошёл в зал рисовать картину – сделал слева новую фигуру женщины, пострадавшей от пожара. Я ходила за хлебом. Обедали. Убирала посуду. Снова ходила в магазины, хотела купить бачок, но хозяйственный магазин уже был закрыт. Вернулась в мастерскую и решила ехать домой. Затащили с Геной два тяжёлых ограждения на крышу «галереи». Собрала грязное бельё для стирки. Ваську заперла в парадном. Ушла на метро в 9.15 вечера. Но Васька как-то вылез и побежал следом за мной. Я уже прошла соседний дом и услышала позади себя мяуканье. Хотела вернуться, но тут мимо шли ребята, Васька их испугался и сам побежал обратно…

Домой на Ленинградский приехала в 11-м часу. Воды горячей нет. Разбирала грязное бельё, его много, крупное бельё придётся нести в прачечную. Мелкое стирала (грела воду). Огромный таракан откуда-то вылез на кухню. Оставила везде свет (чтобы расходы электричества покрыли субсидию). Легла в 2 часа ночи.

Гена в мастерской после меня уже не работал. Полил огород, кормил Марту, сам ел и смотрел телевизор. Я ему велела Ваську на ночь запереть в моей комнате, а то там мышь вчера скреблась у батареи.

19 мая. Воскресенье

Ночевала дома на Ленинградском. Впервые за последнее аллергическое время спала без «Супрастина», сон некрепкий. Поднялась в 11. Позвонила Гене в мастерскую – он встал из-за дождя, уже ходил в «галерею», закрывал плёнкой доски (крышу там вчера так и не успел доделать). Гена разрешил мне побыть дома, поработать со своими записями, которые я запустила, из-за которых постоянно переживаю и жалуюсь ему. Села было дома за работу, но вскоре почувствовала, что мне трудно сосредоточиться, мешают мысли: как они там, без меня?.. И поехала на Таганку.

В мастерскую приехала в 2 часа дня. Гена меня не ждал. Не спал – мазал йодом ранку на ноге. Сходила в булочную. Завтракали. Потом вдруг Гена принёс грязный пластмассовый бачок для мусора со словами: «Отмой его, будет чистый бачок для полива». Я торопилась заняться своими записями, психанула: «Я не за этим приехала из дома…» Гена понял по-своему (что я брезгую грязной работой): «Раз так, то и поезжай на Ленинградский обратно…» И ушёл во двор.

Я возилась на кухне, варила рис и проч. Но сразу же (после стычки) вялость, сонливость, апатия из-за выброса энергии (физику не обманешь, Гена – вампир). Свалилась спать в 5-м часу вечера. Звонил телефон – не могла встать. Гена пришёл со двора, стал мириться, просить прощения – и я крепко уснула до 6 часов вечера.

Пока спала, Гена на веранде под моими окнами разбирал, уносил доски с наклонной крыши входа в подвал, хотел «докопаться» до стеклянной двери под досками, которую мы привезли со Столешникова. Когда я встала, мы поели кашу и продолжили вытаскивать доски с веранды в сад. Гена на веранде у этой наклонной крыши вдруг поскользнулся, ударился о железо и разодрал обе ноги ниже колен… Взвыл от боли – огромные раны. Я скорее принесла йод, бинты, обработала раны, забинтовала (потом эти места на его ногах опухли). Достали наконец эту зеленоватую дверь-раму с большим стеклом – родная! Она закрывала у нас на Столешниковом вход в большую мастерскую.

Уже стемнело. Я на кухне делала гренки. Ещё беда – заболела Марта, понос, не ест, нос тёплый. Гена её приводил в дом, потом увёл обратно во двор. А у меня опять весь вечер (после травмы Гены, переживаний) апатия и сонливость, какое-то «отсутствие». Наелась гренок, легла в 11:30 вечера. Читала (чтобы отвлечься) старую книжку «По следам первобытного человека». Гена смотрел фильм по телевизору, лёг в 1 час ночи. Я всё «путешествовала по Монголии», а Васька бродил по дому – искал выход на улицу. Но мы все его ходы перекрыли…

20 мая. Понедельник

Рано утром, в 5-м часу, пришёл Гена, разбудил меня: «Малыш, мне приснилось, что ты вывихнула ногу, пытаешься её вправить и говоришь мне: „Да это ещё вчера…“» (А у самого у него распухли обе ноги, кости ниже колен вчера сильно травмировал). Гена ушёл, а у меня началась бессонница. Мысли, мысли… Запущены записи… Своё безволие оправдываю то аллергией, то огородом, теперь, вот, перенос досок, устройство веранды… Боюсь, что это перейдёт в инерцию, заброшу записные книжки (моя боль… как нарыв).

Потом в изголовье у меня под батареей опять заскреблась мышь. Васька, лентяй, только гуляет, в мою комнату почти не заходит, и запах его кошачий, видимо, выветрился, вот мыши и разыгрались… Давно уже рассвет. Обычное (в это время) яростное карканье ворон. Мысли обобщаются. Вот ещё год назад был Столешников… Часто звонил телефон, старые связи – друзья, знакомые (приятные и разные). Теперь почти полный отрыв, отключение, телефон молчит. А как думать о Столешникове? Отлетел он, остался где-то в прошлом… Пережили мы его, он замер где-то в памяти, на энной странице биографии… Но чувства к нему ещё не остыли: перед глазами и шалаш, устроенный мной после отключения отопления, и вечный хлам на левой кушетке, и пустынный утренний Столешников переулок (из окна), когда я там ночевала… Там рождались и мои очерки. Да, бессонница… Надо снова начинать голодать, чтобы сон восстановился. Грех инерции…

От бессонницы и аллергии в 7 утра пила «Тавегил» и тогда наконец уснула. Гена меня еле поднял около 12 часов дня. Кухня, сонливость, заторможенность, насморк – все последствия «Тавегила». Гена в зале рисовал картину, непонятно, как он отходит от картины, чтобы её видеть, ведь в зале весь пол завален разным хламом.

Завтракали. Гена меня опять отправил спать. Легла с грелкой в 1 час дня и сразу уснула. Встала в 4-м часу дня, выспалась. Гена лежал, дремал. Смешные мои зверюшки: Васька водичку свою из чашки пьёт, пьёт и замирает. Снова похлебает и замирает. А Марта во дворе не ест вчерашнюю кашу с фаршем из ковшика. Я беру кашу пригоршней, сую ей под нос – из пригоршни ест…

Возилась на кухне, чистила картошку. Потом ходила полтора часа по ближним магазинам, вернулась около 6 часов. Обедали. И с 7 часов вечера – за работу. Сначала освободили место для досок в амбаре, потом возили туда длинные доски по переулку мимо дома и по двору «Канта». Последние доски с веранды вытащили в сад на большой стол и перевозили их потом в «галерею». Я, конечно, опять ныла от однообразного таскания этих досок, а Гена мне опять рассказал свою любимую притчу: «Строили дом два работника, прохожие спрашивают их: „Что делаете?“ Первый весело, радостно отвечает: „Дворец строим!“ А второй устало и равнодушно говорит: „Доски таскаем…“ Так и мы с тобой: я дворец строю, а ты лишь доски таскаешь…»

Убирали доски почти до полуночи (я заранее в 10 вечера выпила «Тавегил»). Ужинали. Гена лёг в час ночи, дала ему грелку. Читал газету, долго не спал: болели раны на ногах. Я варила щи. Легла около трёх. Опять почёсывались глаза. Настроение «туповатое». Поэзия сада, природы исчезла из жизни, осталась проза – доски. Читала опять о научной американской экспедиции в Монголии – Эндрюс «По следам первобытного человека».

21 мая. Вторник

Гена меня еле-еле поднял в 12-м часу дня (после «Тавегила» вчера на ночь был крепкий сон со сновидениями отчаяния – одиночеством, старостью). Я встала – и сразу на кухню. Гена – в зал, работал над «Коммуналкой». Эти дни он всё меняет и меняет в левой части картины образы своих знакомых: вчера наметил Юру Семёнова (делает гроб для матери), тут же в общем коридоре как бы себя нарисовал – по телефону говорит (потом телефон убрал). Сегодня уже вместо Семёнова нарисовал Иосифа Гинзбурга с его абстрактным рисунком.

Завтракали. Варила кашу. Разбирала шмотки в комнате. Гена дозвонился в Москомзем – завтра надо туда ехать, брать у них бумаги и везти их на подпись в МОСХ. Гена опять в зал, к картине. Я поставила кассету с Моцартом, разбирала, мела пол в своей комнате, открыла форточку. В 5 обедали и пили чай со смородиновым листом. По ТВ шла передача «Цилиндр фараона». Разговорились об Атлантиде, о бесконечности миров. Гена мне: «От этих мыслей часто сходят с ума в обсерваториях работающие там…»

Пасмурно. Гена торопился убирать доски. Я ходила за хлебом. Потом опять начали складывать на тележку доски с большого стола во дворе. Гена вчерашним путём от нашей калитки возил их к амбару. К калитке подходил дружок Марты Мишка (который оказался-таки подружкой Машкой). Марту мы не выпускали, виделись они через калитку, но, Боже мой, что с ними было! Какие чувства друг к другу на расстоянии! Бедные животные…

Я проходила через дом и тоже шла к амбару. Выгружали доски, складывали их впритык к дому, досок уже большая гора. Гена их огораживал – закреплял несколько досок вертикально. Но потом всё-таки изгородь не сработала, с одного края доски поползли на Гену, рухнули и прищемили ему ногу (но не сильно).

Пили чай в 8-м часу вечера. Звонила Таня Баженова (а я о ней только-только подумала, вот телепатия!). Она вчера приехала из Питера, завтра придёт к нам. Снова доски возили, Марта помогала разгружать (прибегала в амбар со стороны нашего двора). Гена ей: «На место! Кому сказал, на место!» И был очень доволен, что она сразу лезла под доски. Шёл небольшой дождик. Доски эти мне уже осточертели. Перевезли со двора наконец и толстые доски. Сороковки положили на крышу подвала. Четыре старых дивана (матраса) тоже туда же бросили (чтобы не загораживали веранду). В дом вернулись уже около 11 вечера.

Звонила нам бахаистка Людмила Гращенкова: «Почему вы пропали? Не хотите со мной дружить?» Гена ей: «Да мы работаем, доски таскаем». – «Но ведь надо же и о высоком, о вечном подумать…» Такие назидания меня сразу охлаждают. Послезавтра у них какой-то праздник, она опять звала или к Барбаре, или к Лопасам.

В доме холодно. Ужинали. Усталость. Я возилась на кухне, Гена смотрел телевизор, звонила ему Рая-инвалидка. Легли в час ночи, включили печки. Васька спал, как прежде, у меня в комнате. (Ещё в 10 вечера я выпила «Тавегил», весь день постоянно мучал аллергический насморк.)

22 мая. Среда

Гене сегодня надо ехать в Москомзем. Я с большим трудом встала в 10.30, дала ему суп, сама же «захлёбывалась» зевотой. Гена отправил меня спать, а сам в 11 поехал в Москомзем. Я опять сладко уснула. Встала во 2-м часу дня. Долго топталась на кухне: пекла пирог, мыла раковину, плиту. Ждала и Гену, и Таню Баженову (обещала в 3–4 часа дня приехать). Но уже 4 часа – и никого нет…

Гена наконец пришёл в 4.20. Уставший, измученный, разболелись раны на ногах после травмы. Был он в Москомземе, но во 2-м окне не оказалось нашего договора. Вызвали нужную сотрудницу, а та заявляет, что участок принадлежит художественному фонду, а это не объект культуры… Гена расстроился, поехал в МОСХ. Там председатель Виктор Глухов стал рыться в своих бумагах и нашёл ксерокс с указа мэра Москвы, что индивидуальные творческие мастерские являются объектами культуры.

Гена опять поехал в Москомзем. (А уже устал: и в Москомземе утром ждал очереди, и в МОСХе ждал окончания обеда.) В Москомземе показал этой сотруднице ксерокс. Она опять придралась: «На ваших документах нет вашей подписи, значит, ваша мастерская не индивидуальная. Переделывайте все документы – и тогда освобождаетесь от земельного налога на два года…» Гена стал психовать, возмущаться. Вызвали финансиста – тот говорит то же самое. Гена уже стал их умолять: «Ну вы же умные, придумайте что-нибудь…» Они велели Гене приехать завтра. Показал мне новые наброски из карманного блокнота.

Вскоре после Гены пришла и Таня Баженова. Конечно, опять принесла мне подарки (юбку, бусы, брелок). А Гене подарила 5 000 рублей. Я ей тоже вручила сумочку-косметичку, маленькие полотенчики, носки. Обедали на веранде. Таня, как обычно, возбуждённая, вся в политике, обожает Зюганова. Мы же ничего из патриотической жизни не знаем, не читаем. Гена вскоре и вовсе уснул на диване. А я в 7-м часу вечера пошла проводить Таню до метро (завтра она едет по делам в Донецк). На обратном пути я заходила в кулинарию и в магазин в Факельном переулке.

Вернулась в мастерскую. Гена уложил меня на веранде – там и солнышко светит на закате, и прохлада – чудесно! Васька улёгся рядышком, чуть поспала. Гена звонил Пете Чусовитину, тот раньше ещё обещал поспрашивать, платят ли другие художники и скульпторы за землю возле мастерских. Но Петя ещё ничего не узнавал, у него депрессия: пришла в его огромную мастерскую комиссия из Мосэнерго, велели менять счётчик и проч. (Он надеется на помощь своей сообразительной жены Валечки.)

Мы с Геной около 9 вечера стали разбирать веранду, чтобы стелить пол от двери в дом до крыши подвала. Но сначала пришлось на этом клочке выкапывать чугунный столб-рельс из земли. Гена стал этим заниматься, а я поливала огород. В 12-м часу ночи ужинали. В 1-м часу Гена лёг спать, но всё не спал: расстроен Москомземом. Я возилась на кухне: мыла посуду, варила. Мучила меня опять аллергия – насморк, чесались глаза, но таблетку не пила. Легла в 3 часа ночи.

23 мая. Четверг

Таганка. Встала в 10-м часу, чтобы проводить Гену. Аллергия моя продолжается. Покормила Гену. Он рылся в своих папках, нашёл приказ о передаче мастерских Союзу художников. Собрался. Поехал в МОСХ в 10 часов утра.

В МОСХе ему сделали несколько ксероксов со всех указов и распоряжений, и он повёз их в Москомзем. Снизу там позвонил Галине Григорьевне, которая занимается нашими делами, но её не было. Позвонил юристу – та наорала на Гену и бросила трубку. Позвонил финансисту – тот вышел к Гене, посмотрел ксероксы, успокоил его, мол, теперь вроде всё в порядке…

Гена поехал домой на Ленинградский, чтобы получить там в сберкассе пенсию. Но сберкнижку дома не нашёл, она оказалась в мастерской на Таганке (он звонил мне из дома). Зря приехал. Потом всё-таки зашёл в сберкассу, думал, что дадут пенсию без сберкнижки, но не дали. Купил лампочки, занёс их домой и поехал в мастерскую на Таганку.

Я утром после ухода Гены расчесала глаза и снова легла спать. Фантастические утренние сновидения. Встала около часа дня. Правый глаз совсем опух – чесала утром во время сна. Выпила «Супрастин». Ходила за овощами и хлебом в ближайшие магазины. Вернулась. Гена приехал из дома в 4-м часу дня. Привёз книгу «Свидетельство обвинения» – подобрал на нашей помойке у дома на Ленинградском. Жалел меня, расчёсанную, успокаивал. Я ему: «Жить уже неохота из-за этой аллергии…»

Обедали. Спрашиваю его: «Ты сегодня не думал о своей картине „Бред преследования“?» – «Нет, а что?» – «Да я видела утром странный сон – будто пришёл к нам Юра Семёнов и стал издеваться над „Бредом преследования“. А я смотрю и вдруг вижу, что ты эту картину уже переделал – справа спиной во весь рост стоит голая женщина (как бы моя фигура). Я злюсь, ругаюсь – ты оправдываешься, объясняешь, что это якобы теперь главная героиня картины, что муж-пьяница в белой горячке хотел её зарубить, но она вырвалась и убежала в чём мать родила. Гена: «Да… интересный сюжет…»

Я мыла посуду, Гена читал газету. И с 4.30 приступили к работе на веранде. Опять всё убирали, освобождали место от двери в дом до конца веранды. Стали устилать пол на веранде длинными старыми досками-сороковками (от нашего пола на Столешниковом), доски эти лежали у фасадного забора на грязной песчаной куче. Клали доски на сваренные металлические решётки – основу. Я была в чёрных очках – правый глаз совсем отёк, боль, слезился. Конечно, никакого настроения. Гена мне сочувствовал.

Марту мы переселили в дальний угол забора. Обнаружила, что оборваны завязи чёрной смородины (наверно, поклевали птицы). Вообще, всё чахлое, не растёт, надо было землю удобрять, разрыхлять и проч. Ужинали около 8 часов вечера. Едим всё какую-то пресную мякину, я отрастила живот, уже трудно нагибаться. И когда всё это кончится – аллергия, возня с досками, инерция, моё безволие?.. После ужина ещё недолго занимались полами на веранде.

Около 11 тушила капусту, ели в полночь. Гена смотрел телевизор (дурацкое хохлацкое кино). Я опять возилась на кухне и легла в час ночи. Правый глаз весь опух, «Тавегил» выпила ещё в 10 вечера. Васька гулял, Гена никак не мог его загнать в дом.

24 мая. Пятница

Таганка. Аллергия. Утром Гена меня поднял в 12-м часу, лицо у меня жуткое, оплывшее. Решила попробовать голодать 5 дней (как прежде), может, это остановит аллергию. Васька заявился только в 5 утра, лёг у печки в моей комнате. Дождя так и не было (а то бы он хоть сбил пыльцу, ослабил мою аллергию). Кормила Гену. И он меня отправил в магазин за гвоздями.

Яркое солнце. Шла мимо школы, а там у ворот группа выпускников. Милые все, улыбчивые, как-то разволновали меня – чистые, юные… А на заборе в Малом Рогожском переулке второй день уже бросается в глаза объявление: «Работа! Профессия и прописка не принципиальны! Телефон…» Заходила в булочную, нашего батона с отрубями не было. В хозяйственном магазине купила гвозди и ещё шланг-тросик для подачи горячей воды на кухню из водогрева для душа.

Вернулась в мастерскую. Пока Гена вытаскивал из амбара фанеру для настила полов веранды, сладко (от голода) поспала минут 40. Гена опять задумал новое: вместо теперешнего окна в парадном хочет пробить выход в палисадник и поставить там стеклянную дверь со Столешникова. Но пока он начал на веранде прибивать фанеру к доскам на полу. Я снова отправилась за гвоздями в хозяйственный магазин (ещё велел купить) и за батоном с отрубями. Потом мы вместе стелили старый линолеум на веранде, он очень грязный, пришлось отмывать, драить… Ещё немного почистила, вытерла три окна, выходящие из дома на веранду. Устала. Чуть дремала. Кормила Гену, сама выпила немного чаю, так как от голодания началась головная боль. И вечером уже с 8.30 ставили на веранде диваны (вернее, клали их на пачки брошюр «Как стать миллионером в СНГ», которых у нас целый тираж – подарок соседей-художников). Диваны поставили в восточном стиле: три дивана в ряд у стены, и один, со спинкой, поперёк – уже у самой крыши (над ступеньками входа в подвал). Застелили их все – наслаждение! Новый интерьер – и сидеть, и лежать можно в любом направлении. Я попросила Гену принести на веранду ещё маленький мольберт, может быть, у него появится желание увековечить всю эту красоту – и на веранде, и вокруг веранды.

Уже стемнело. Гена ласкался с Мартой. Я полила огород. В 12-м часу ночи пошли в дом. Настроение у меня почти счастливое – отступила аллергия (хотя абсолютного голодания и не получилось), прошла головная боль. Дома опять пили чай с крекерами. Повесила на кольца штору в своей комнате. Гена парил, отмывал ноги и смотрел по телевизору сначала фильм Кончаловского «Любовники Марии», потом фильм «Дафнис и Хлоя». Васька вечером пробрался в мою комнату через форточку с дивана веранды. Я обрадовалась, закрыла покрепче входную дверь в прихожей и все форточки, чтобы Васька снова не улизнул. Но он позже вылез-таки на веранду через дыру под железной дверью в комнате у Гены и опять загулял. Я легла в 3-м часу, Гена ещё позже, Васька так и не вернулся.

Спрашиваю сегодня Гену: «Тебе не кажется, что у нас медовый месяц?»

25 мая. Суббота

Утром (примерно с 6 до 9 утра) у меня была бессонница. Васька тоже заявился лишь в 9 утра. Потом задремала – и Гена меня поднял с трудом уже в 1-м часу дня. Открыл у меня окно – свежий воздух с веранды ворвался в комнату. Гена говорит: «Дождь идёт, сейчас пыльцу смоет – и перестанешь болеть…» Но дождик был недолгий.

Я скорей на кухню. Завтракали, голодать уже не стала. Договаривались с Геной ещё с вечера, что сегодня будем возить мусор на пустырь. Пока я возилась с посудой на кухне, Гена писал свою «Коммуналку» (наметил скульптора в генеральских штанах). Свободная веранда с диванами очень приятна. Но по прихоти Гены я вчера покрыла диваны шторами наизнанку – и сразу стала такая «конюшня»… Сегодня на центральный диван постелила большой полосатый плед (от тёти Нюры). Появился уют. Позвала Гену. Он увидел и опять: «Слишком ярко, не пойдёт…» Я разозлилась: «Малейший намёк на уют – сразу плохо, а вечная „конюшня“, бардак – это нормально…» Гена обиделся, удалился в зал рисовать и закрыл дверь.

Я ушла в магазины, была в Факельном и Малом Рогожском – в овощном и булочной. Опять начался дождик. Через час, в 3.30, вернулась в мастерскую. А тут гости – Слава Ананьев с другом Романом, сидят, курят на веранде, дождик пережидают. Гена им: «Вы как два гангстера – нарядные, в чёрных очках…» Ананьев, циник, матерится с удовольствием, якобы хочет жениться. Удивлён, что мы в саду уже много расчистили. Говорит: «Когда всё уберёте, буду ходить чаще». Мы при них уже начали грузить мусор в корыто, и они вскоре ушли.

Мы грузили мусор у веранды, Марту прицепили у калитки (чтоб ей веселее было). Ставили тяжеленное корыто с мусором на тележку, Гена увозил его на пустырь и там опрокидывал. Потом додумались облегчить свою работу – не снимать корыто, а грузить в него прямо на тележке. И таким образом Гена возил песок из кучи, которую я раньше очищала от разного старого мусора.

Ужинали в 7 вечера. Гена звонил Людмиле Шергиной, она хочет завтра прийти (Коля Круглов пока ещё не устроил её в свой театр в Лобне). Звонила Нинка, тоже хочет завтра прийти. После ужина опять возили мусор на пустырь. В 9.45 смотрели «Куклы» по ТВ. И больше уже не стали возить: устали руки от тяжестей и от лопат – и у меня, и у Гены. Смотрели ещё по телевизору Невзорова. Рассмешил Брынцалов – раздавал депутатам в перерыве между заседаниями таблетки для «активизации секса». Гена лёг в полночь, я – в 0.30. С записями не работаю, но и не психую – свыклась уже. А настоящее стремительно становится прошлым, и так хочется удержать его… хотя бы его очертания, хотя бы просто атмосферу нашей обыденной жизни.

Хорошо хоть, не чешусь…

Васька проспал весь день, так как ночью гулял. Проснулся лишь в 9 вечера.

26 мая. Воскресенье

Таганка. Встала в 11. Легкая аллергия. Счастливое воскресное утро! Счастливое время! Гена утром меня ласково будит, открывает окно в сад, а там – птицы заливаются, солнце, зелень! Встала под благовест! Кухня. Гена идёт из сада, напевает: «…Она меня поцеловала, три недели я блевал… Целый месяц проболел и едва не околел…» Жалуется, что гусеницы всё в саду сожрали, поймал три штуки.

Завтракали, ели сырники. Потом Гена из окна кухни наблюдал, как гусеница по паутине поднималась на вишню, пошёл в палисадник её снимать. А я – на другую сторону дома – вышла в сад за зелёным луком. Марта, увидев меня, визжит на цепи, бесится от радости. Васька неторопливо шагает по тропинке мимо огорода – мяукает, красавец! Умру от счастья! Мыла потом посуду и думала: как быстро привыкаешь к любой реальности – садик, огород, веранда, Марта, этот роскошный зелёный шатёр, птицы…

Я на кухне возилась с пловом. Гена делал загородку на веранде – загородил пространство снизу до перил рельефным оргалитом, чтобы в щели забора с проулка не были видны наши диваны на веранде. Летний быт вполне оформляется! Гена ушёл в зал работать над картиной (показывал потом – нарисовал вдалеке салют, который виден в открытую дверь коммуналки).

Около двух часов дня наконец начали опять убирать мусор у забора в саду (у калитки). Но неожиданно разругались из-за ерунды. Гена хочет соорудить над калиткой высокую арку (наверно, чтобы проносить что-то большое). Я была против этого. Он психанул, что я всегда против, всегда всё делаю по-своему, не советуюсь. Что ему не нравится яркий полосатый плед на диване на веранде и т. д. Всё бросил и ушёл в дом.

Я поменяла плед на диване на веранде и тоже закрылась в своей комнате. Смотрела опять альбом-каталог Володи Свитича. Явился Гена. Помирились. Продолжили убирать мусор. В 4 часа дня пришла Люда Шергина. Подарила нам небольшой настенный коврик из кожи и меха, по форме – «эскимоска», мы повесили его на веранде. Она принесла, показывала нам альбом со своими старыми фотографиями в разных ролях. Очень приятная была: милое скромное лицо, роли контрастные, у неё природный талант перевоплощаться, полностью погружаться в другой образ. Мы продолжили таскать мусор. Люда сидела на веранде, курила, хотела было уходить, но Гена уговорил её остаться, пообедать.

Обедали на веранде, вынесли туда журнальный столик. Пришла Нинка с гостинцем – шпротами, открыли их. Уютно, замечательно кушать на веранде. Потом пили чай с бальзамом – и вдруг опять колокола, ну прямо XIX век! «Женитьба Бальзаминова»!

Когда Люда уходила и Гена её провожал у калитки, увидел, что горит мусорный контейнер на другой стороне переулка (напротив нас). Начали его гасить, пустили воду по шлангу, наливали в вёдра, в лейку – залили контейнер, погасили. Нинка ушла в 7.

Опять работали, Гена возил мусор на пустырь. Моросил дождик, уже темнело. Убрали наконец мусор от забора (который идёт от фасада дома вдоль Товарищеского переулка). Разровняли там газон, дорожки обложили трубами. Марту устроили под большим столом в саду. В 11 полил сильный дождь, и мы ушли в дом. Ужинали, пили чай. Гена мыл голову. Усталость от труда у обоих, но радость, удовлетворение перевешивают. Легли в час ночи. Я до 4 часов читала книгу о Сурикове.

27 мая. Понедельник

Таганка. Ночью была бессонница – до 4 читала, потом заснула, а утром с 9 до 10 опять не спалось. Гена меня поднял около 12 часов дня, хочет съездить домой на Ленинградский, получить там в сберкассе пенсию. Трудно встала. Гена уже в саду на новом вчерашнем газоне выбирает мусор. Как же красив наш сад после дождя, зелёный «шалаш» над всем двором стал ещё гуще, ещё уютнее. Марта как-то умудрилась из большой плёнки скрутить себе хомут и запутаться в нём – потеха! На клубнике появилось несколько цветочков… Я всё ходила, любовалась садом… в ночной пижаме (госпожа!).

Кухня. Завтрак. Рассказывала Гене о Сурикове (ночью читала), как он сделал переполох в подмосковной купальне (чтобы избавиться от других купальщиков). Придумал реальную «картину» утопившегося – на свою одежду положил записку со словами: «Прощай, милая Агаша, всему виною любовь наша»…

Гена хотел успеть в сберкассу до обеда, торопился, не стал переодеваться, поехал в грязной рабочей одежде. Я смеялась: «Тебе хоть чё – так и ничё… как Сурикову». Ушёл на метро в 12:35, я его так в ночной пижаме через калитку и проводила. Сама хотела ещё уснуть, легла на его кровать у открытой двери – уютно, свежий воздух… Но стали мешать мысли о кресле-качалке (не привезти ли это кресло из дома сюда на веранду), о шторках-занавесках и проч. Так и не уснула. Встала около двух часов дня.

Кухня, посуда. Готовила обед. Ходила в магазин. Гена вернулся в 4-м часу с гостем Колей – охранником петровского дома на ближайшем углу. Коля – художник-любитель, выжигает картинки на дереве. Гена показал ему дом, сад. И потом этот Коля повёл Гену к себе на работу (рядом) и дал ему белой краски покрасить львов над окнами фасада.

Гена вернулся. Обедали. Я возилась на кухне. Гена посадил три луковицы на огороде, копал газон, который вчера расчистили, и дал мне 100 000 рублей на семена (одержимый!). Пришлось мне идти в магазин в Факельном переулке, купила семян и рассаду цветов (на 15 500 рублей).

Вернулась в 7-м часу вечера. Гена уже вскопал весь газон, сделал грядки (опять накопал два корыта хлама-мусора). Я сажала рассаду и семена цветов: годеция, астры, лилия, гвоздика, гладиолусы, анютки, бархатки. Преобразили этот угол у забора! Гену, как и меня, будоражит двор, работа в саду. Он постоянно ласкает то Марту, то Ваську, то идёт мести тротуар у фасада, то посевы свои осматривает – не понимает, где сорняки, где всходы…

Уже в 9-м часу вечера пошли красить львов на фасаде над окнами. Краска хорошая – наружная белая эмаль. Гена красил, я держала стремянку. Подходил новый вахтёр из «Канта». Уже было прохладно. Я чувствовала усталость, сонливость, а Гена вдруг решил выкрасить в белый цвет и наружные рамы окон (которые были тёмно-коричневыми)… Стал красить.

Я ушла в дом в 11. Делала сырники, варила фасолевый суп. Васька мяукал, плакал: я не пускала его гулять. Гена пришёл в полночь. Ели. Смотрели телевизор – о революции, о Фрунзе, о Сталине и бесконечных убийствах. Потом спорили: Гена хочет-таки в парадном вместо окна пробить вход и сделать дверь в палисадник. Я против, так как тогда легко попасть в дом, даже если входная дверь на замке. Немного успокоились. Легли спать в 1.30 ночи. И опять бессонница. Читала о Сурикове, потом читала Федосюка о Москве. Гена пришёл ко мне в 5-м часу, тоже ещё не спал. Разговаривали. Он вспоминал, как в Уссурийске, когда он учился в 1-м классе, мать положили в больницу. А соседи (артистки – мать и дочь) якобы залезли в их комнату и украли спираль от плитки. Гена вернулся от матери и устроил им истерику: где спираль?! Плакал, угрожал… Якобы отдали (дальше ничего не помнит). Вспоминал ещё базар в Омске после войны, где продавались желе и тянучки. Вспоминал о своей подружке Эмме, рассказывал, что мать гуляла, пока отец был на фронте… На разные темы говорили. Радовался, что покрасил сегодня львов и рамы на фасаде. Говорит: «Я хочу никифоровский дух здесь полностью уничтожить, у нас всё должно быть по-другому…» Гена ушёл к себе в 6 утра. Уже давно рассвело.

Мне никак не спалось. Волнует весна, жизнь в новой реальности, среди новых «соседей» – растений, деревьев… Могу их наблюдать, любоваться (а деревья прямо мои сверстники). Вспоминала маму, ведь они, молодые, счастливые, с отцом строили дом под Москвой в Поваровке перед самой войной, сами всё делали. Пришли немцы и сожгли весь рабочий посёлок. В 70-м году отец возил меня на это место, нашёл поляну с большим дубом, где был их дом, говорил, что можно восстановить документы…

Забылась… Уснула в 10-м часу утра. Проснулась в 12-м. Совсем больная от бессонницы.

28 мая. Вторник

Таганка. Абсолютная разбитость после бессонной ночи – как болезнь. Гену виню: напряжённая жизнь, некогда ни подумать о чём-то, ни записать… потеряла себя, нервничаю. Гена меня жалеет: «Поезжай домой, позанимайся своими делами…» Кухня. Завтрак. Я звонила в прачечную – 8 000 рублей стоит стирка 1 кг белья (сердце заныло по прежним временам, когда всё это было доступно).

После завтрака Гена пошёл чистить палисадник, там горы бумажных мешков с окаменевшим гипсом. Из кухни в окно я увидела, как к нему через забор перегнулся (встал на скамейку с той стороны забора) Николай Дмитриевич, завхоз из «Канта». Они с Геной стали разговаривать, а я в окошко спросила Николая Дмитриевича об отоплении, решён ли вопрос оплаты новой теплотрассы. Он сказал, что у них договор уже на руках. И тут вскоре из ЖЭКа пришёл главный инженер с помощником как раз по этому делу. Они стали советовать Гене обратиться в Таганское территориальное управление к Батенкову, чтобы он помог решить вопрос непомерной для нас оплаты новой теплотрассы. Я сначала слушала их разговор из окна, потом вышла к ним во двор.

Когда гости из ЖЭКа ушли, я по горячим следам села писать черновик заявления от группы художников о невозможности оплатить стоимость новой теплотрассы. Потом стала печатать это заявление на пишущей машинке. Но тут пришёл Гена и меня остановил: «Не надо ничего писать, а если и писать, то надо писать от себя лично». Убедил. Он стал возмущаться, что ЖЭК требует от художников оплачивать новую теплотрассу, в то время как вышел указ президента, что творческие мастерские освобождены от таких оплат. Я не выдержала: «Да подотрись ты этими указами, придёт зима – и околеешь без отопления в своём этом старом полуразрушенном доме…» Гена обиделся, ушёл. Ненадолго. Помирились.

Я ходила в магазины – в «Диету», кулинарию, булочную. Вернулась в 5-м часу вечера. Перевозили с Геной на тележке огромный рулон грязного сырого рваного линолеума от дальнего забора на большой стол в саду. Потом Гена сажал проросший лук (вместо хилой петрушки). А я увидела у Марты на глазу бельмо – оказалось, что это большая соринка, Гена помог вытащить. Любимое занятие Марты теперь – отгрызать пуговицы у старого пальто – своей подстилки. Гена продолжил убирать в палисаднике: там и затвердевший гипс, и камни, и доски, и глина, и грязь…

Около 6 вечера обедали. Смотрели ТВ-новости, Ельцин в Чечне. Потом я обрезала и мыла этот грязный линолеум с обеих сторон, разложили его сушить. Привезли с помойки ещё один рулон, ещё более рваный. Гена привёл какого-то местного строителя, показывал ему потрескавшийся, разваливающийся цоколь фасада нашего дома. Тот посоветовал обложить цоколь плиткой. Но плитки надо 11 м × 0,5 м, да и одна работа будет стоить 700 000 рублей.

Наконец около 9 вечера с пустыря уехали все машины, и Гена продолжил возить мусор из палисадника на пустырь, завалил уже весь пустырь, я смеялась – новую помойку устроил. Познакомился с охранником Толей, он сменщик вчерашнего Коли. И Толя тоже повёл Гену на склад, который он охраняет в доме на соседнем углу, показал хранящиеся там плитки с узорами. Дал несколько плиток как образцы. И ещё Гена попросил, забрал там арку из фанеры. Когда мы прикинули, приложили плитки к цоколю, они оказались слишком пёстрыми для нашего фасада.

В 10 вечера вдруг начался салют – День пограничника. И вообще, сегодня небо на закате было очень красочным – розовым. Весь мусор из палисадника сегодня вывезти так и не успели. Гена с Толей ходили ещё куда-то за трубами. Потом Гена приводил Толю в зал, показывал ему свою картину «Коммуналка» и подарил настенный календарь с репродукцией «Прощального взгляда». Толя ушёл. Мы ели сырники. Гене звонила Рая-инвалидка. Я легла в 1.30… с опасением очередной бессонницы…

29 мая. Среда

Таганка. Неприятности так и идут чередой: вчера только приходили из ЖЭКа с требованием оплаты новой теплотрассы. А сегодня утром звонили Гене из Москомзема – пишите заявление в управу Музыкантскому, чтобы участок у дома отдали вам в личную собственность на два года бесплатно, как инвалиду. Гена, конечно, не преминул спросить: «А как же указы президента?» И услышал «вежливый» ответ: «Я (матерное слово) вам всё сказала» – и… короткие гудки. Гена пытался звонить в Москомзем мужику-финансисту, но его не стали подзывать к телефону.

Я встала в 12-м часу. Кормила Гену. И он сам поехал в Москомзем около 12 часов. Проводила его через калитку сада – чудесное солнечное утро! Волшебный сад! Васька гуляет! Никогда лето не было ко мне так близко – в этих райских кущах.

Пила кофе. А ведь с вечера мечтала голодать 5 дней, но куда там… сплошные расстройства, нервы. Готовила обед: печёнку, кашу. Звонила на свою работу Вале Дмитриевой – всё по-прежнему (с апреля прошлого года отключили нашу ЭВМ, закрыли вычислительный центр, и всех – в бессрочный отпуск…). Во дворе «Канта» (вижу из окна кухни) стоит большой грузовик, из кузова выгружают какие-то приборы, блоки с проводами. На кухне у меня жужжит, летает огромная муха. Потом любуюсь двором из окна своей комнаты. Мартышка лежит на большом столе посреди двора, блаженствует после еды. Я за ней наблюдаю – она начинает волноваться, крутит головой, смотрит в мою сторону (явно не видит меня в окне сквозь сумрак веранды, но чувствует). Чинила Гене брюки.

Гена вернулся из Москомзема около 2 часов дня. Рассказал, что Виктории Сергеевне, которая раньше обещала разобраться с нашим участком, он так и не дозвонился (там, снизу, по местному телефону звонил). А к нему выходила эта грубая секретарша, которая звонила сегодня, и опять твердила своё: «Пишите заявление Музыкантскому». Но потом вдруг там к Гене подошёл с радостным лицом какой-то другой сотрудник: «Вы художник Добров?» – «Да». – «Помните, мы у вашей картины в Манеже разговаривали?..» (Расспросил всё, хочет помочь.)

Я полола огород – все всходы хилые, не отличишь от сорняков. Гена маялся. Хотел писать заявление Музыкантскому. Потом нашёл старый договор на мастерскую прежнего владельца Никифорова. Опять звонил в Москомзем, решил идти на приём к Ассатурову. Обедали в 5 вечера. Гена валялся, читал. Я возилась на кухне и собиралась домой на Ленинградский.

Ушла около 7 вечера. В переулке навстречу скромная девушка: «Здравствуйте. Вас можно пригласить в церковь на службу?» Я ей: «Я, знаете, Толстого люблю». – «Да?! Здорово!» А дальше, уже у метро, молодая мамаша за руку тянет плачущего пацана. Тот слёзы размазывает по лицу, она его отчитывает: «Растёшь, а ума не прибавляется – нисколько, ни капли…» Оказывается, я так давно не ездила в метро, что в вагоне удивляют уже новые листки-рекламы: «…у вас… искривление пространства мысли…»

Забор у нашего дома на Ленинградском как «агитплакатник». Выделяется плакат Брынцалова: «Я знаю, как обеспечить достойную жизнь». Горячей воды дома нет. Позвонила Наташе Богачек, соседке наверху, она сказала, что горячую воду дадут 4 июня, а холодная у них идёт нормально (а у нас еле-еле). Звонила я Вале Поповой, племяннице тёти Фени, генеральше, как всегда, долго говорили, всё обсудили. На улице началась гроза, дождь. Потом грела воду, долго стирала. Дважды пила чай с гренками. Искала нитки для починки вязаного платья и проч. и проч. (как обычно дома). Легла около двух часов ночи. Читала прозу Мандельштама – озорная и жёлчная, остроумная и сочная, тонкая и образная… Уснула уже в 5-м часу.

Гена в мастерской вечером писал «Коммуналку», нарисовал ворону на плече уголовника, чтобы вся сцена не напоминала вокзал. Потом закрывал стеклянную крышу зала («фонарь») от дождя, весь промок. Дождь залил и пол веранды. Звонил он Шульпину, как всегда, обсуждали политику. Ужин себе не грел и Марту кормил холодной кашей с фаршем.

Днём ещё по радио «Свобода» услышала: «В музыке Баха нет ни начала, ни конца, как и у природы…»

30 мая. Четверг

Ночевала дома на Ленинградском проспекте. Встала в 11-м часу. Звонила в прачечную – работают (Гена вчера дал мне взаймы на прачечную 50 000 рублей). Ходила туда дважды, сдала в стирку белья аж на 66 800 рублей. Купила ещё молока в магазине и вернулась домой. Чинила кофточку с каймой у горла. Гладила брюки, платье. Сборы – и в 2 часа дня поехала на Таганку.

В мастерской была около трёх. Гена утром там встал около 11 часов и опять звонил в Москомзем. Хотел записаться на приём к Ассатурову, но секретарь Гену выслушал и сказал, что с этим вопросом надо обращаться к Рассказову. Гена позвонил Рассказову, но секретарша ответила: «Не могу соединить, он занят». Гена позвонил тогда Зинаиде Моисеевне (тоже в Москомзем) – там грубая секретарша: «Кто вы? Она занята… Ну ладно, приходите в понедельник, запись в пятницу». Гена в отчаянии опять позвонил секретарю Ассатурова, рассказал ему про бесконечные бесполезные звонки – что его просто толкают по замкнутому кругу – и никакого результата. Тогда тот отвечает: «Ладно, я выслушаю Пронину и сам разберусь». Возмущённый Гена опять ему: «Я знаю её доводы, но это же невыполнение указов президента! Почему так?!» Тот: «Позвоните мне вечером» – и положил трубку. (Часть этих разговоров я застала и очень боялась, что у Гены заболит сердце.)

Обедали. Я торопилась в «Инкомбанк» за деньгами. Поехала. Сняла очередные 500 000 рублей на жизнь. На обратном пути у метро заходила в гастроном «Таганский». А там на витрине… лежат маленькие цельные поросята – с пятачками и закрытыми глазками, содрогнулась…

В мастерскую вернулась около 7 часов вечера. Гена без меня немного работал над картиной – нарисовал Ваську сверху на двери (так наш Васька раньше дома любил сидеть на кухонной двери). А у центральной фигуры – психически больной девушки – сделал выпученные глаза. Но, как я и боялась (после всех этих звонков в Москомзем), у Гены, видимо, поднялось давление и началась головная боль. Пил таблетку.

Мишка всё тёрся у наших дверей. Гена увидел его, пустил во двор и привязал на верёвке рядом с Мартой. Начался цирк: и крутились, и кувыркались, возбудились оба (особенно Марта). Я стояла, наблюдала, потом выпроводила Мишку. Гена мёл тротуар у фасада. Мы ужинали, смотрели какое-то французское кино с чёрным юмором – убийства и проч. Я возилась на кухне, варила. Звонила Рая-инвалидка, говорит: «Люсенька, я тебе хочу сказать, что мой кот целый день поёт – нет, не мурлычет, а поёт… а-а-а… Ходит за мной и поёт. Мне надоест – я начинаю тоже петь, и он тогда перестаёт…»

От расстройства какая-то меланхолия весь вечер у обоих. Ничего не делали, да и на улице сегодня очень прохладно. Я чинила белое вязаное платье. Гена в первом часу ночи опять стал смотреть кино, но оно ему не понравилось, и он вскоре лёг спать. Звонил ему Шульпин. Я легла около двух часов ночи. Опять шёл дождь.

31 мая. Пятница

Утром, когда я ещё спала, звонила Валя Чусовитина, рассказала Гене, что Петя бесится, так как лишь за замер электрического сопротивления в его мастерской (весьма внушительных размеров) требуют 2,5 миллиона рублей. Валя сама повезёт эти деньги.

Гена звонил опять в Москомзем Зинаиде Моисеевне, секретарша расспросила его, по какому делу, обещала доложить и велела Гене звонить в 2 часа дня. Я встала в 12. Гена расстроен, кашляет, убирал в зале. Я решила сегодня всё-таки поголодать – последний шанс, последний день месяца, в котором я по графику должна была голодать 5 дней.

Кормила Гену. Он пошёл в зал писать картину. На улице холодно – то солнце, то небольшой дождик. Но в нашем саду под густыми сводами деревьев дождик даже не заметен, сухо! Я разбирала барахло в прихожей. Потом мела там, мыла пол. Гена снова звонил в Москомзем – секретарша сказала, что Зинаида Моисеевна не хочет принимать Гену. Гена дозвонился Виктору Сергеевичу, финансисту Москомзема, – тот велел звонить в понедельник. Гена ему стал жаловаться: «Гоняют по кругу, уже моча не держится, весь расстроен». Позже Гена опять звонил секретарше Зинаиды Моисеевны, мол, Виктор Сергеевич сказал, что он займётся моим вопросом, если получит указание от Зинаиды Моисеевны… Гена так устал от этих звонков и разговоров, что потом лёг и сладко заснул на веранде.

Я наконец закончила уборку. Гена проснулся, кормила его в 6 часов, смотрели новости по ТВ. Сама выпила немного кипятка с мёдом (а то от голодания начала болеть голова). Гена опять писал в зале «Коммуналку». Психбольную (рядом с бабушкой) сделал голой, она сидит с ключами и молотком. А у «Гинзбурга» в руках нарисовал «Историю КПСС». Гена увлёкся работой над картиной, делал разные варианты, звал меня посмотреть… Но меня больше мучали завалы по всему дому. Я просила его разобрать кучу старой одежды, а ещё переложить куда-нибудь груду стульев у забора – Гена обещал, но когда кончит рисовать. Звонил Шульпин, сказал, что придёт.

Сначала мы всё ненужное хотели поднимать на чердак, но потом Гена решил всё спустить в подвал. Я заворачивала одежду, увязывала тюки. По настоянию Гены убрала в диван старую пыльную сырую перину с молью, которая ему дорога, а меня… раздражает и злит. И вообще, я уже не могу спокойно относиться ко всему этому хламу, которым завален весь дом и который он бережёт, надеясь, что это понадобится рисовать в картине.

Наконец Гена залез в подвал, и я стала таскать, подавать ему старые стулья, раскладушки, обувь, одежду… В 9-м часу пришёл Шульпин, долго таскали и при нём. Потом пили чай на веранде. Я тоже пила чай и съела несколько конфет с крекером, так как опять заболела голова от голодания. Разговаривали о малой родине. У Шульпина это Ульяновск, у Гены – Омск. Тихий вечер на природе располагал к приятным воспоминаниям. Но Шульпин, конечно же, перешёл на политику, иначе не может. Гена совсем расклеился: чихал, насморк, головная боль (всё на нервной почве).

Шульпин ушёл в 12-м часу ночи. Я варила кашу. Гена вдруг захотел постелить себе перину (но другую, поновее). Я отказалась. Он сам её стелил и лёг. Я чинила ему брюки. Голова у меня прошла, самочувствие было нормальное. Легла около двух часов ночи. Уже наступило лето… Гена мне как-то на днях: «Надоело всё, надо бы сделать перерыв, съездить на Поклонную гору…» Я с радостью: «Ну давай съездим сегодня». Выразительная пауза… и вскоре слышу: «Ну ладно… Пойду чистить палисадник…» (На Поклонной горе весной открылась большая экспозиция «Победители», там среди множества работ выставлены и 12 портретов из серии «Автографы войны», приобретённой Музеем у художника Доброва.)

1 июня. Суббота

Таганка. Гена продолжает болеть: кашляет, насморк, головная боль, ночью мало спал. Я вчера почти что голодала, но вечером всё испортила: чаю напилась. Хочу попробовать сегодня поголодать, как бы 2-й день. Гена поднял меня в 11:30. Сам полез на крышу посмотреть плёнку на стеклянных рамах над залом («фонаре»), которую любят щипать вороны. Там, на соседнем тополе, воронье гнездо. Несколько огромных ворон Гену увидели и возмутились: стали каркать, злиться, срывали ветки с груши, бросали их вниз и на «фонарь». А на груше уже появились маленькие зелёные плоды, которые клюют вороны. Гена побоялся за грушу и решил слезть с крыши… В дверь постучала Ольга Ивановна, вахтёрша «Канта», она бросила Марте кости через забор сада, но в щель увидела, что Марта до костей не может дотянуться. Гена поблагодарил Ольгу Ивановну, сходил к Марте, подвинул кости.

Я кормила Гену. Он пошёл к Толе, охраннику здания на соседнем углу, Толя обещал помочь укрепить железную дверь из дома на веранду. Вскоре оба они пришли в мастерскую и принялись за работу. Сначала выравнивали железную дверь с коробкой, подкладывали вниз рельсы. Потом тянули сварочные провода от генератора. Стали укреплять, приваривать коробку в проёме, дело непростое и небыстрое…

Я возилась на кухне, варила картошку. Потом ходила в булочную в Большой Рогожский переулок. Вернулась. Пошла полоть грядки. На солнце уже жарко, печёт спину. Млела, когда пушистый наш Васька неторопливо шёл ко мне прямо по грядкам и весь переливался в солнечных бликах – кульминация его красоты.

Гена с Толей работали долго, приваривали коробку по всем четырём сторонам, по бокам для прочности поставили, укрепили трубы. До чего же благородный мужик этот Толя. Гену он уважительно называет на «вы». Он белорус, год назад развёлся со второй женой, нашёл теперь молодую. Гена попросил Толю приварить ещё ручку снаружи двери и щеколду изнутри. Красота! Теперь можно надёжно закрывать эту дверь и, не боясь, уходить из дома. Закончили они сварку уже в 6-м часу вечера. Гена дал Толе 50 000 рублей (Толя, прямо святой, брать не хотел). Договорились они через три дня, когда по графику Толя будет работать, приварить ещё кронштейны к парадному сбоку, где Гена собирается делать дверь в палисадник. Толя, в свою очередь, хочет нам на время (на хранение) привезти с работы отделочные плитки, которые он, видимо, кому-то решил загнать…

Потом Толя сходил, проверил свой объект – дом на углу, умылся там и вернулся к нам. Мы его ждали. Я их с Геной кормила на веранде. Сама тоже соблазнилась – пила чай с сушками и конфетами. Сидели, разговаривали. У Толи непутёвый сын, не работает. Одна дочь уже родила. Другая (от второй жены) ещё маленькая. Ушёл Толя в 7 вечера.

Гена прилёг на веранде. У него весь день плохое самочувствие – чихает, насморк. Я мыла посуду, готовила. Позвонил Иосиф Гинзбург, оригинальный художник-абстракционист, с которым Гена учился ещё в художественной школе и образ которого даже ввёл в свою «Коммуналку». Гена позвал Иосифа попозировать для картины. А пока мы с Геной стали убирать мусор у забора (где вчера была груда стульев). Гена ругал Марту, она повадилась рыть ямы у стола под липой, стал мне говорить, что ей здесь не место. «А где ей место?» – вступилась я за Марту. Гена замолчал, нечего сказать, ведь он её будку у дальнего забора завалил со всех сторон досками и железом. Мусор убрали. Гена опять прилёг на веранде. Я разрыхляла землю на грядках и у саженцев.

Пришёл Иосиф, год не виделись. Седой, сутулый, сумасшедший. Гена лежал, встал, встречает его, а сам такой же взъерошенный. Живописная сценка! Я дала им чай, пили на веранде, Иосиф ел что-то своё. Когда-то он имел жену, дочь, квартиру, нормальный быт… Заумным был всегда, но с годами странности обострились: считал, что рисовать надо лишь с закрытыми глазами, своим абстракциям давал экзотические названия, питался сухими тараканами и пивными дрожжами… Жена с дочкой ушли. Стал бродяжничать…

Уже в 10-м часу вечера Гена стал писать «Коммуналку», Иосиф позировал. Пришёл Толя. Гена дал ему тележку. Вскоре Толя привёз на хранение свои плитки, сложил их у калитки и накрыл плёнкой. Нам он привёз ещё плинтусы. Сидел в зале, смотрел, как Гена рисовал Иосифа. Потом они втроём снова пили чай на веранде. Иосиф ушёл. Гена с Толей убирали сварочные провода. Толя ушёл уже в 12 ночи.

Я мыла посуду, грызла сушки, а потом и вовсе наелась колбасы. Прямо паралич воли, не могу уже нормально и поголодать, как прежде. Настроение никудышнее: не голодаю, не пишу, никакого света в конце туннеля… Легла около двух часов ночи. Гена всё смотрел телевизор. Я читала рассказы в журнале «Октябрь». Уснула около 4.

2 июня. Воскресенье

Таганка. Гена болеет: болит голова, чихает, насморк, опять плохо спал. Я тоже не выспалась. Утром, кажется, в калитку нашу стучал Гинзбург – вчера он обещал прийти позировать и даже оставил у нас какие-то вещи. Но Гена утверждал, что мне это показалось (странно, но мы с Геной об этом говорили несколько раз за день). Встала в 12. Голодание моё не получается, попробую тогда хотя бы есть по минимуму.

Завтракали. Ела мало. Гена возился в зале – разобрал кушетку, хотел на неё лечь, а под кушеткой оказался… Васькин туалет. Я стала там убирать, Гена капризничал, ему нездоровилось. Я убрала под кушеткой, и опять потянулось дальше – начали переставлять лестницы у стены. Длинные лестницы привязали вертикально к трубам. Потом Гена разбивал бортики у большой тележки, поставили на неё мольберт – его можно теперь катать по мастерской. На мольберте укрепил большое зеркало. Гена лёг наконец на кушетку в зале и смотрел на свою картину «Воспоминания о коммуналке».

Гинзбургу Гена велел приходить позировать сегодня в час дня, но он не пришёл. У меня начался невроз из-за испарения времени: и посуда грязная, и сама не умывалась, и нет ни одного яблока в доме (совсем нет витаминов)… Злилась, кипела, что ненавижу всю эту мышиную возню. Звонила Наташа Иванова, хочет во вторник утром привезти нам от свекрови из Купавны саженцы терна (гибрида вишни и сливы).

Я мыла посуду на кухне. Потом ходила в магазины за овощами, за молоком. Вернулась в 6-м часу вечера. Гена без меня звонил Пете Чусовитину, они с Валей отдали за установку нового 3-фазного счётчика в мастерской 2,5 миллиона рублей. Петя теперь успокоился, опять бросил курить. При мне уже Гена звонил художнику Максину, я слышала их спор. Гена сказал, что хочет написать статью о прежнем хозяине мастерской Никифорове, который по пьяни убил человека. Максин ответил, что нельзя писать плохо об умершем художнике. Гена возмутился: «Что ж, бесконечно их прославлять?» – «А что ж вы не разоблачаете живых подлецов – Яушева, Бубнова? Боитесь, отомстят?» (И т. д. – спор о «неубитом медведе», о ненаписанной статье.)

В 6 часов мы обедали. Я стала варить грибной суп. Гена снова лёг – нездоровится ему, озноб, мёрзнет. И вдруг уже в 8-м часу вечера приходит Гинзбург с вещами – с чемоданом, с сумками… Гена вышел к нему, стал возмущаться (я из окна с интересом наблюдала этот спектакль на веранде под названием «Натурщик явился»). Гена Иосифу: «Я же говорил тебе, что нельзя у меня оставлять вещи, я и со своим-то барахлом не могу справиться, мучаюсь. Ты понимаешь, что я больной, у меня температура?..» Иосиф Гене невозмутимо: «А я могу тебя научить, как вылечиться, даже прыщик никогда больше не вскочит. Это надо проглотить сразу три баночки вьетнамской «звёздочки» и бежать на 9-й этаж… Это только сначала трудно привыкнуть, что у меня много вещей, а потом привыкнешь и не будешь их замечать… Надо помогать друг другу, вот я дом свой подмосковный продам и дам тебе 2 миллиона. Могу рисунками расплачиваться – каждый мой рисунок стоит 100 тысяч, у меня их воруют, продают и на эти деньги войну в Чечне ведут…» Гена спрашивает Иосифа: «Что у тебя в сумках?» – «Да это я набрал на помойке, где ночевал, всё пойдёт тому, кто следит за моим загородным домом». Гена показывает: «Ну, вон свалка на пустыре, поди выкинь». – «Нет, это ценные вещи… Пойду спрячу в кусты…»

В общем, долго они на веранде препирались. Иосиф: «Ладно… с вещами мы договоримся. Ну а картошку просто, которую я нашёл, можно прямо сейчас у тебя сварить в большой кастрюле?» Гена: «Нет, ничего нельзя, Люся тоже больная, нервничает. Приходи один, без вещей, буду тебя рисовать, дам чаю». Иосиф опять: «Ладно, хорошо, ну а сейчас где можно оставить вещи?»

Гена повёл Иосифа на хоздвор Суриковского института, там есть всякие закутки. А Иосиф вдруг: «Ладно, пойду пройдусь» – и быстро-быстро зашагал по Товарищескому переулку. Гена – за ним, тот – от Гены, всё быстрее и быстрее. Гена уже чуть не бежал за ним, сердце заболело, насилу догнал уже у метро. Привёл обратно его в мастерскую, чтобы тот забрал вещи. Иосиф потащился со своими многочисленными вещами, но сумку книг всё-таки оставил. В общем, отнял он у Гены полтора часа времени.

В 9 вечера мы ужинали. По телевизору «Итоги». Потом я на веранду снова проводила свет, тянула провода под железной дверной коробкой. На веранде после вчерашней сварки-установки двери два дивана были перевёрнуты, ставили их с Геной на место, он сердился, плохо себя чувствовал. Я тоже злилась, ворчала, что нет места глазу отдохнуть, опять везде бардак. Гена прилёг на диване на веранде, меня рядом уложил, успокаивал. Жалуюсь ему: «Как я живу? Ни одной новой мысли в голове за день…» Он смеётся: «Да новые мысли только у гениальных людей родятся, ты же не гений, не расстраивайся…»

Потом Гена в 1-м часу смотрел фильм «Роковая ошибка» о беспутных девчонках (ярко играют). Звонил ему Коля Круглов – почему-то он не торопится брать в свой театр нашу подругу Люду Шергину, хотя и обещал. Гена лёг в 2 часа, у него жар, кашель. Я всё возилась на кухне, легла в 3-м часу. Читала «Дневники Пришвина» за 1937 год (оригинальные, очень откровенные).

3 июня. Понедельник

Таганка. Гена болеет. Опять почти не спал – кашель, головная боль. Рано утром приходил ко мне, рассказывал о книге, которую читал, – о церковниках, о расправе большевиков…

Встал он, как обычно, раньше меня. Звонил в Москомзем финансисту Виктору Сергеевичу, тот ему сказал, что ещё не получал указания заниматься нашим участком. Тогда он позвонил Зинаиде Моисеевне Таращанской, но её секретарша ответила, что ещё не передала просьбу Гены Таращанской («хождения по мукам» продолжаются). Я встала в 12 под колокольный звон (Гена уже запихал мне Ваську с веранды в форточку сквозь решётку на окне). Какое летнее утро!

Кухня. Делала сырники. Завтракали. Гена пошёл в зал, на другой (меньший) мольберт поставил зеркало (может, автопортрет задумал?). Напомнил мне, что я хотела забрать у Бориса Овчухова небольшой портрет, который Борис писал с Гены ещё лет 10 назад, а недавно поправлял (Гена ему позировал 4 марта). Я Гене: «Ну позвони Борису, я съезжу к нему в мастерскую на Масловку, заберу портрет». Гена дозвонился Борису домой на Большую Грузинскую улицу, а там его Лера плачет: вчера вечером умерла её мать, которая жила с ними вместе все последние годы. Гена обещал приехать.

Гена стал собираться к Овчуховым, переоделся. И тут как раз идёт Иосиф Гинзбург за книгами, которые оставил вчера. Хотел опять у нас мыть какие-то помидоры, но Гена сказал, что торопится. И они вместе ушли во 2-м часу дня, я проводила их у парадного. Нина Ивановна (вахтёрша «Канта») говорит мне про Ваську: «Я давеча выглянула в дверь, а здесь ваш генерал ходит!»

Мне звонил Коля Круглов, выспрашивал о Люде Шергиной, нашей подруге – актрисе. Он обещает взять её на работу в свой театр «Камерная сцена» в Лобне, но что-то всё тянет. Звонил Борис Овчухов, спрашивал, выехал ли уже к ним Гена, рассказывал мне об умершей тёще Марии Феофановне, плакал.

Потом я разбирала чужую живопись: Костя Чураков, наш сосед по прежней мастерской на Столешниковом, после пожара ничего не захотел брать из своих сохранившихся вещей и работ, всё осталось нам. Среди небольших холстов Чуракова оказались и работы Дрючина, в основном серенькие пейзажи. Эти работы я решила повесить на наш забор изнутри, чтобы закрыть этой «выставкой» щели в заборе. Ещё раньше говорила об этом Гене, он возражать не стал. Расставила эту чужую живопись вдоль забора – интересно! Вообще, во дворе такая летняя прелесть, что неохота уходить. Убирала рифлёную пластмассу под трубами – перилами веранды, повесила там просто ткань. На улице, во дворе – жара, в доме – прохлада. Звонил мне Гена от Овчуховых, сказал, что рисует умершую. Потом я увидела себя (живую) в большом зеркале на мольберте в зале (где очень светло от верхнего света), подивилась на свою нелепую рабочую одежду и решила переодеться. Ждала Гену. Тушила печёнку, варила вермишель, нарвала на грядках свеженького лучка.

Гена пришёл около 6 часов вечера. Рассказывал, какая у Овчуховых грязь в квартире, кругом тараканы. Квартиру свою они уже завещали какой-то фирме, фирма им выплачивает ежемесячно по 500 000 рублей и обязана их похоронить. Гена Борису: «Умирать собрались?» Борис отвечает: «А что? Уже всё сделано, больше ничего не создашь…» (Гена мне говорит: «Я как посмотрел на их апатию и безнадёжность, сразу себя лучше стал чувствовать».)

Мы ужинали, пили кофе на веранде. Гена читал газету, возлежал на тахте, как римский император. Я мыла посуду, как бедная плебейка. Сажала цветы, опять посеяла укроп и редиску (прежние семена взошли, но дальше не растут). И потом развешивала на заборе старые картины Чуракова и Дрючина (снимала их с подрамников). Марта старательно рыла у стола под липой ямки. Иногда её цепочка запутывалась, и она начинала гавкать. Шёрстка её облазит – линька. Мордочка смешная – ловит тополиный пух…

Гена всё лежал, лежал – и вдруг пошёл пробивать дверь из парадного в «ажурную» веранду (небольшой участок у дома слева от нашей входной двери, который мы загородили ажурными решётками и сделали крышу). Гена пробивал дверь на месте окна, удлинял окно вниз. И довольно быстро из окна сделал дверь. Конечно, куча щебня, штукатурки и камней завалила всё наше маленькое парадное, к входным дверям не пройдёшь. Гена сильно кашлял от пыли…

Уже в 12 ночи пили чай с гренками. Гена мыл ноги, смотрел кино по ТВ с Виктором Цоем о наркоманах, потом лёг. Я стирала мелочь, загоняла Ваську со двора. Уже перед сном вышла на кухню гасить свет – и вдруг в зал метнулась большая крыса. Васька лежал рядом на стуле и никак не реагировал. Видно, Гена распугал сегодня крысиное гнездо под парадным. Да и у меня в комнате в изголовье по ночам часто скребутся то ли мыши, то ли крысы, помёта их пока в комнате не находила. Но Васька-то хорош… никакой реакции.

Рассказала Гене. Он смеётся: «Не бойся, крысы добрые, они тоже есть хотят, им корочку надо оставлять на ночь…» Я легла в 2 часа ночи, всё ещё находясь под сильным впечатлением…

4 июня. Вторник

Таганка. Гена кашляет, болеет. Я встала в 10 утра, Гена ещё лежал в постели. Вскоре, как и обещала, пришла Наташа Иванова, принесла букет ландышей, три больших пиона и лепесток сельдерея, а для посадки – три саженца терна и ландыши с корнями. Мы с ней тут же всё и начали сажать. Тем временем Гена встал. Наташа торопилась, выпила воды и распрощалась. Гена вышел за калитку её проводить и увидел, что снова дымится мусорный контейнер через дорогу от нашего дома. Принялись опять заливать его водой, гасить (как и несколько дней назад).

Готовила завтрак, ели. В форточку из гаража «Канта» доносились знакомые, популярные когда-то песни «Одинокая гармонь», «Ах, эта родинка…», «Первым делом, первым делом самолёты», «Вот кто-то с горочки спустился» – всё в каком-то современном, но уважительном исполнении. Гена очень хвалил «Каким ты был, таким остался…». А от песни «Я люблю тебя так, что не можешь никак…» даже слёзы у него выступили. Говорит: «А ведь в самые суровые сталинские времена написано…»

Гена опять звонил в Москомзем, ему сказали, что дело о нашем участке передали в финансовый отдел Виктору Сергеевичу (наконец-то!). Звонил Гена Борису Овчухову (якобы его капризная Лера недовольна тем, что Гена вчера рисовал её умершую мать). Звонила старенькая тётя Нюра Фатина (родня Гены), рассказывала мне, как лечится своей мочой. Потом позвонила Вера Николаевна, сказала, что едет к нам (Гена её давно просил попозировать для картины). И я стала торопиться – печь пирог с яблоками (ведь сегодня 4-е число, наш ежемесячный праздник – мы с Геной познакомились 4 числа).

Вера Николаевна пришла в 2 часа дня, принесла две сумки разного старья: собачий намордник, какие-то парики, какие-то удобрения, парафин и проч. Я ей подарила новую шариковую ручку (она как-то просила). Моя шарлотка как раз допекалась. И вскоре мы уселись на веранде пить чай как… дачники. Вера Николаевна сразу стала вспоминать и свою дачу, и своих родителей, и много чего из своей интересной жизни (после войны она несколько лет работала переводчицей в Германии). Гена пошёл в зал к картине, потом позвал и нас позировать. На меня надел милицейскую шинель, чуть поправлял фигуру милиционера со спины (уменьшил). А с Веры Николаевны писал старую барыню в кресле в центре картины. Мне было приятно, что вернулся хотя бы временно наш прежний рабочий уклад, как когда-то в мастерской на Столешниковом переулке…

Вера Николаевна без умолку рассказывала – то о «баркашовцах», то о своей психически больной Ирке (дочери) и её соседях по этажу. Я стояла, парилась в шинели. Наконец Гена меня пожалел и отпустил. А Вера Николаевна продолжала сидеть – позировать в парике и красной шляпе. Я отпросилась в магазины, простилась с Верой Николаевной и вышла из дома в 5-м часу вечера. И тут у фасада, на стыке нашего высокого забора с домом, среди ветвей и листьев, я увидела, как сладко спит наш милый Васька, безмятежно спустив лапы с края навеса над… самым тротуаром, по которому ходят люди.

На улице жарища, а у меня опять какой-то аллергический насморк весь день. Была в молочном магазине, в овощном в Малом Рогожском переулке. Деньги тают: килограмм картошки – 1 800 рублей, килограмм творога – 10 000 рублей, 250 граммов сухого молока – 4 945 рублей…

Вернулась в мастерскую около 6 часов вечера. А здесь сонное царство. Гена уснул на кушетке в зале у своей картины. Васька спит уже на веранде. Марта забралась в ящик под столом во дворе. Жара всех разморила. А пионы и ландыши ещё больше распустились. Три бордовых пиона в красивой вазе – сумасшедшая картина! А запах!..

Гена проснулся. Пили кофе на веранде. Он опять прилёг на диван и стал говорить, что ему уже не нравится моя выставка на заборе. В 7 вечера смотрел новости по ТВ. Я ему подсунула бумагу и ручку с намёком – где рисунок-подарок? Но услышала недовольное: «Не заставляй!» (Наша традиция – 4-го числа я ему пеку пирог, он мне дарит свежий рисуночек.)

Я устраивала себе на веранде письменный стол под абажуром: часы, настольная лампа, бумага… Позвонила Варе Пироговой (нашей свахе, художнице), может быть, ей захочется написать красивый натюрморт с наших пионов в вазе? А у Вари транс – якобы вытащили 500 000 рублей. Я наконец уселась, стала делать себе очередную записную книжку. Звонит Варя – нашлись её деньги, просто не так посчитала. Обещает прийти на днях (давно обещает). Ещё звонила Люда Шергина, уже ездила в Лобню в театр «Камерная сцена», Коля Круглов дал ей роль, она очень довольна.

Жарила картошку. Ужинали в 10 вечера. Я сидела на веранде, работала со своими записями – тишина, тепло… Гена во дворе возился с Мартой: уложил её спиной на стол, голову её – себе на колени и чесал ей живот… Марта млела.

Позже всё-таки Гена сделал рисуночек «Страдание и сострадание», принёс мне на веранду. Я там сущая баба-яга, но (чтобы не обижать) сказала, что рисунок мне очень нравится. Лёг он около часа ночи, велел мне не засиживаться на веранде. Ночью и веранда, и сад кажутся просто декорациями в театре. Легла около двух.

5 июня. Среда

Таганка. У Гены жуткий кашель. А у меня, видимо, последствия аллергии: вечером вчера из-за сильного насморка пришлось пить «Супрастин», рано утром сегодня пила «Тавегил». Под утро начался озноб, ломило суставы, и горело горло (будто бы меня переехала телега). Еле встала около 12 часов дня. Заявила Гене, что это его вчерашний рисунок меня убил (где я старая баба-яга). Гена обиделся, обвинил меня в непонимании и рисунок забрал.

Звонил он опять в Москомзем. Виктора Сергеевича, оказывается, звать Александр Сергеевич, он ответил Гене кратко: «Разберёмся». (Гена хлопочет о бесплатном пользовании участком у мастерской.) Потом он мёл тротуар. Ольга Ивановна (вахтёрша «Канта») дала ему много мяса для Марты и Васьки из ресторана (она там подрабатывает). Гена угостил Ольгу Ивановну яблоком. Приходил Толя (охранник, сварщик), забрал свою плитку, отдал покупателю (с ним же и был). Толя обещал прийти в 5 часов вечера приваривать кронштейны к парадному.

Я мерила себе температуру – 37,4. Завтракали в час дня. Я постелилась на веранде и снова легла. В болезни чувства обостряются: лежала, любовалась нашим зелёным двором-шатром из ветвей и свежей зелёной шумной листвы. В поле моего зрения и Марта на большом дощатом столе посреди двора, и Васька на диване на веранде недалеко от меня. Я то спала, то дремала… Гена по моей просьбе ходил за хлебом (небывалый случай). Потом звонил в Министерство культуры – его удостоверение заслуженного художника уже готово, можно забирать.

В 3 часа дня он поехал на площадь Ногина в Министерство культуры. Получил там значок и удостоверение. Решил заодно поставить штамп в членском билете Союза художников России. Поехал на улицу Чернышевского (теперь Покровка), но оказалось, что членского билета с собой нет (забыл в мастерской). Вернулся на пл. Ногина, зашёл в «Инкомбанк» (в здании Политехнического музея). Узнал, что хотя там минимальный вклад 10 миллионов, но делают исключения и можно открыть вклад на меньшую сумму (для меня старается, хочет мне передать на жизнь часть своих денег, полученных от Музея на Поклонной горе). Ещё он заходил в Израильский культурный центр на Ульяновской улице (это тоже по дороге) насчёт своей выставки «Листы скорби». Там ему сказали, что выставку у них он может сделать не раньше следующего апреля.

В мастерскую Гена вернулся в 6 вечера. Я уже встала (через силу) и сделала обед. Мы поели. Пришёл Толя, вместе пили чай на веранде. Они смотрели в 7 часов вечера новости по ТВ. И потом Толя позировал в зале – Гена в своей «Коммуналке» писал с него полураздетого инвалида, бывшего зэка с наколками на теле.

Я опять легла на веранде, спала-дремала, Васька пристроился рядышком. Встала около 9 вечера. Гена с Толей поставили большой бюст Толстого на постамент у забора в саду. Толя нам принёс 160 плиток с узорами для облицовки цоколя фасада (подарил со своего охраняемого объекта). Сложили их под диван на веранде. Ушёл Толя в 10 вечера. А Гена решил съездить домой, проверить и ушёл на метро уже в 10.20.

Я возилась на кухне, варила щи, хотя и состояние было очень болезненное: слабость, ломота, температура 37,2. Волновалась за Гену: он не звонил из дома, а я ему дозвониться не могла. Время шло, я уже совсем расстроилась… и – Гена идёт в 0.20 (оказалось, что дома не работал телефон). Кормила его, он шутил над моими болезненными страхами. А у самого – и кашель, и насморк, и жажда – постоянно пьёт чайный гриб.

Я легла около двух часов ночи с грелкой. Горло по-прежнему горит, выпила две таблетки стрептоцида и аспирин.

6 июня. Четверг

Таганка. Моё состояние получше – температуры нет, но болит горло и заложен нос. У Гены кашель продолжается. Завтракали. Гена звонил в Мосэнерго – нам по инерции так и присылают счета за свет в мастерской… на Столешниковом переулке (хотя уже почти год как переехали сюда, на Таганку, а там уже и дом сломали). Потом я звонила в Мосэнерго, дала показания счётчика. Ещё звонила в магазин на Тверскую, 20, насчёт удобрений (4 кг – 20 000 рублей, разоришься). Заваривала, пила девясил (обычно он мне помогает). Топталась на кухне.

Гена в зале работал над картиной. Нарисовал справа за спиной художника женщину, которая закрывает ему глаза на происходящее в коммуналке, оберегает его, как добрый ангел. (Гена говорит: «Это я и ты».)

Я в 2.30 поехала на ВДНХ за мёдом, хотя опять горело горло и общее самочувствие было слабое. Погода – то жарко, то сильный ветер (и я то надевала платок, то снимала). На ВДНХ, как и в прошлом году, буйство фонтанов, разгул всяческой торговли и нескончаемая музыка. И тут же… совсем маленький чёрненький малыш сидит с табличкой «Люди добрые, помогите, чтоб покушать». Купила мёд, на обратном пути всё думалось, не обсчитали ли меня (мёд стоит уже 13 000 рублей за кг). У метро ВДНХ те же два молодых афганца-инвалида на протезах (что и в прошлом году) собирают деньги. Жалкая инвалидка (или инвалид) на коляске тоже просит… Все эти мучительные контрасты рядом с шиком реклам, витрин, палаток, товаров…

На обратном пути заезжала в «Инкомбанк». Обратилась к сотруднице в окошке: «Вчера мой муж с вами договаривался…» – «А… дедушка? Да, хорошо помню…» В общем, закрыли мне старый счёт и открыли новый – на 6 миллионов. Проценты – 635 000 рублей – забрала. Поехала на Таганку. Заходила у метро в гастроном «Таганский», потом была в магазине в Факельном переулке. В мастерскую вернулась в 7 вечера.

Гена без меня звонил нашей молодой подруге Ксене Беловой. Но трубку взяла её мама. Она рассказала, что Ксеня пока осталась в Англии, её пригласили работать в «Сотбис» (аукцион). Сама же мама с мужем привезли для нас с дачи саженцы (Гена как-то у них просил), звонили нам 10 дней подряд и домой, и в мастерскую, пока всё не засохло. (Оказалось, что звонили они… в старую мастерскую на Столешниковом переулке.)

Ещё Гена звонил Борису Овчухову, расспрашивал, за что на него рассердилась Лера (Гена два дня назад ездил к ним и сделал на память рисунок с её умершей матери). А Борис говорит: «Не расстраивайся, завтра мать схороним – и я Леру положу в 15-ю психбольницу для восстановления сил».

Ещё Гена дозвонился в израильское посольство, разговаривал с атташе по культуре. Тот поблагодарил, что Гена вообще сделал эту серию «Листы скорби», просил принести несколько фотографий, публикаций и письмо на его имя, которое они пошлют в Израиль, чтобы решить вопрос о выставке.

Мы с Геной сели обедать, и вдруг идёт Петя Чусовитин. Начал упрекать – полушутя, полусерьёзно, – что Гена ему не отдаёт гипсовую маску льва, которую обещал привезти (у нас было всего четыре маски льва, и три из них Петя искусно укрепил над окнами фасада нашей мастерской ещё в апреле). Потом Петя, как обычно, быстро перешёл на философские рассуждения о цельности характеров, о цельности в творчестве… Я дала Пете кашу, чай. Он продолжал размышлять: «Бывают натуры цельные, но однобокие, а бывают другие, способные к диалектике…» У Пети всё примеры из литературы, а не из искусства. Но он умеет ловко спровоцировать спор… И вот уже Гена ругает Сурикова: «Да, он прекрасный живописец, колорист, композитор, но как мыслитель, гуманист или даже христианин он ноль. Нет у него высокого общечеловеческого понимания, он любит и жалеет только русских».

Я Петю спросила о дневниках Пришвина (которые читаю). Петя, конечно же, их читал, но разговаривать о них уже было некогда: Гена торопился ехать домой, собирать материал для израильского атташе по культуре. А Петя продолжал рассуждать: «Любая культура начинается с возможности измерять и регулировать. Вот чем полезен дневник – им можно время измерять…» Гена опять просил Петю оформить на нашем фасаде ниши под окнами какими-нибудь барельефами. Ушли они вместе в 9.30, забрали гипсовую маску льва.

Я после них возилась на кухне, варила кашу, слушала «Свободу» – о выборах, о Чечне. Кормила Марту, а она как-то вдруг отцепилась от стола, пришлось снова укреплять цепь. Любовалась опять нашим двором в сумерках. Загоняла в дом Ваську (он научился прятаться под машинами «Канта» в конце двора у голубятни). Ещё полку разбирала в своей комнате, вытирала пыль. Звонила Баженовым – Юра сказал, что Таня из Питера приедет 10 июня. В общем, взялась за свои записи уже в час ночи.

Гена звонил мне из дома, сегодня там телефон заработал. Сказал, что Петя заставил его тащить эту маску льва к нему в мастерскую на Пресненский Вал – ехали они до метро «Улица 1905 года». Пришли в мастерскую, оставили маску льва, и Петя проводил Гену обратно до метро. Домой Гена попал уже после 10 вечера. Но когда он шёл домой, увидел у магазина снятую большую дверь со стеклом. Дома он взял клещи и пошёл опять к этой двери, чтобы отодрать ушки. Но когда разглядел поближе, решил забрать и саму дверь. Опять вернулся домой, отыскал тележку. Было уже 11 вечера. Сказал мне по телефону, что в 2 часа ночи должен привезти дверь в мастерскую на тележке. (И ведь не возразишь! Сам больной, кашляет – и такой груз везти через всю Москву…)

Но приехал он с дверью на Таганку в мастерскую около трёх часов ночи. Я уже очень волновалась. Дверь огромная, тяжёлая, с трудом занесли её в сад. Гена сам весь мокрый от пота и усталый. Но хоть живой! Стал рассказывать о ночных впечатлениях. От усталости по дороге его так мучала жажда, что он, как бомж, допивал остатки в найденных банках и бутылках. У Белорусского вокзала к нему пристал разъярённый патруль, толкнул тележку, дверь нагнулась… По Тверской когда вёз, мимо промчалась иномарка, а из окошка вдруг: «Геннадию Михайловичу привет!!!» (Гена так и не понял, кто это был.) А на Пушкинской площади тьма-тьмущая проституток (как на школьном дворе 1 сентября). Подъезжают машины, договариваются прямо посреди улицы, а машины и троллейбусы стоят, не могут проехать – целая пробка. Стоят, ждут, боятся ругаться с новыми русскими (у всех же оружие). У Госдумы не заметил ямку – тележка накренилась, дверь повалилась. Снова укладывал, привязывал. А рядом таксисты. Один стал громко удивляться: «Надо же! Я его (Гену) только что на Белорусской видел – там он ехал, и вот уже здесь… Вот только недавно его на Белорусской видел – теперь уже здесь… Вот я ехал к Белорусскому, и он ехал, а теперь он здесь…» И так без конца повторял, пока Гена укладывал дверь. Другие таксисты молча смотрели и слушали.

В общем, море усталости и впечатлений. Ели гречку с молоком. Гена ополоснулся и лёг наконец. Я совсем расквасилась: горло горит, носоглотка заложена, пила девясил. Легла 3.30 ночи.

7 июня. Пятница

Таганка. Я больная: носоглотка воспалённая, трудно дышать, на верхней губе появилась лихорадка. А Гена (после ночного «подвига» с дверью) считает, что победил свою болезнь, хотя продолжает и кашлять, и сморкаться. Он поднял меня в 12 часов. Я на кухне завела пластинку – второй скрипичный концерт Венявского (самочувствие плохое, хотя бы музыка будет отвлекать). Гена удивился: «Что за концерт? Откуда он у нас?» (А у нас только тут, на Таганке, штук 200 пластинок, а может, и больше.)

Я делала сырники. Завтракали. Гена опять хочет ехать домой – собирать материал для советника израильского посольства. Я жаловалась Гене, что дома холодная вода течёт еле-еле – ни помыться, ни постирать (а перекрывающая вентиль ручка сломалась ещё зимой). Просила его хотя бы разводным ключом попробовать приоткрыть вентиль в трубе, увеличить напор воды. А Гена в ответ лишь твердил, что это опасно, что можно все этажи залить. Я опять: «Вот если тебе надо, так вчера тяжеленную дверь тащил с другого конца города, а если я прошу что-то необходимое, то только отговорки…»

Гена уехал домой во 2-м часу дня. Я снова завела пластинку – 3-й скрипичный концерт Моцарта. Размораживала большой холодильник (всё переставляла в малый). Потом решила убрать вековую спрессованную грязь и пыль с навеса над забором, где у нашего Васьки «блокпост № 1» – там, в тенёчке под кроной, он любит сидеть днём, когда яркое солнце. Провозилась почти два часа – убирала и листву, и стёкла, и банки и проч. Потом топталась на кухне. Состояние болезненное, горело горло, не понимала никак причину своей болезни: аллергия, или простуда, или всё вместе…

Звонил мне Гена из дома, ему удалось-таки отвинтить вентиль и усилить напор холодной воды. Дома он подбирал публикации о своей выставке «Листы скорби». Ходил он там в магазин за молоком в соседний подвальчик. В булочной купил хлеба. И вернулся в мастерскую на Таганку в 5.30 вечера.

Обедали. По телефону позвонила вахтёрша из «Канта» Нина Ивановна – что к нам пришёл мужчина и не может достучаться. Гена вышел, это был новый знакомый из израильского культурного центра Леонид Захарович. Гена с ним долго разговаривал во дворе, оказалось, что этот «товарищ» (хвастун и демагог) увидел во дворе у нашего входа скульптуру Толстого и стал её выпрашивать. Гена, разумеется, отказал.

Гена смотрел телевизор, а потом уснул в зале на тахте. Я возилась с посудой и долго поливала огород. Огородная зелень взошла, но не растёт: плохая земля. Полила и листву саженцев. И сад, и веранда – всё в белом тополином пуху. Изумительно красивые гусеницы – пушистенькие, волшебной расцветки – грызут листья на деревьях. Какая-то пичужка щебетала и перелетала с куста на куст, её радовала свежесть от полива. Ещё посеяла травку-овёс для Васьки – он любит жевать свежую травку.

Состояние моё всё ухудшалось: озноб, лихорадка на губе росла, даже уши стали чесаться… Но пришлось варить фасолевый суп, тушить капусту на ужин и… слушать по телику на кухне бесконечную, уже опротивевшую пропаганду за Ельцина. Звонил Шульпин, я взяла трубку, сказала, что Гена уснул. Но политикану Шульпину необходимо было высказаться: «Я звонил на радио, сказал им, что страна в опасности, и велел им читать письма слушателей в поддержку Ельцина, а они трубку бросили. Ничего… В понедельник разберусь…»

Гена проснулся. Лазил на крышу, где стеклянный «фонарь» (крыша зала). Ломал там ветки деревьев – густая листва днём уменьшает верхний свет. Ужинали. Дважды звонила Рая-инвалидка (тяжёлая инвалидность – передвигается только со скамеечкой, её опекает социальная служба). Она опять рассказывала Гене, что хочет свою квартиру продать или завещать какой-то фирме, которая ей в будущем будет помогать. Гена её отговаривал уже не в первый раз: «Рая, человек должен жить настоящим, будущего своего никто не знает…»

Гена смотрел телевизор. Я парила ноги и легла в 1-м часу. Смотрела патриотические газеты, которые Гена привёз из дома, их нам в почтовый ящик положила Наташа Иванова: «Правда Москвы», газета от «Союза офицеров»… Потом вдруг проголодалась, попросила Гену – и он принёс мне в постель тарелку супа… Лёг он в 3-м часу ночи.

Васька наш днём спит, а вечером гуляет до глубокой ночи. Совсем совой стал…

8 июня. Суббота

Таганка. Продолжаем болеть оба, особенно я: кашель, заложена носоглотка. Еле встала в 1-м часу дня. Гена уже в зале, у картины. Сказал, что на днях ночью слышал пронзительный лай-крик в переулке. А так как Мишки уже несколько дней не видно, решили, что это была облава на бездомных собак и Мишку забрали. Я очень переживала, вспоминала Мишку – какой пёс! Как я его любила! Ещё и Машкой оказался… Милая псина, не уберегли тебя…

Гена звонил Вале Чусовитиной, звал позировать для картины, но она болеет, обещала через неделю. Не дозвонился он однокласснику, художнику Козловскому (который хотел напечатать о Гене в юношеском журнале Together). Повесил в моей комнате свой старый дальневосточный этюд «Маяк Бриннера», рассказывал, как писал его в бурю. Потом он пилил ветки дерева у дальней пристройки, а то они совсем закрывали наши саженцы. И сел за стол, стал сочинять письмо израильскому атташе по культуре насчёт своей выставки «Листы скорби». Я всё возилась на кухне, заварила себе девясил, пила его от воспаления горла.

В 4 часа я собралась, пошла в сбербанк (квартплата). Потом была в булочной в Большом Рогожском переулке, в овощном на Таганской улице, ещё в другие магазины заходила, сильно отоварилась, устала. Состояние ужасное, грудь заложена, еле плелась с тележкой. На углу Товарищеского и Добровольческого переулков в телефонной будке стала без монеты набирать номер нашей мастерской – обычно Гена берёт трубку, слышит «отбой» и идёт открывать мне дверь. И когда я набирала номер, какой-то молодой мужик (похожий на алкаша) подходит к телефонной будке и протягивает мне купюру 100 000 рублей со словами: «У вас такой грустный вид, позвольте вам дать… Такой случай… Я как раз получил…» Я поблагодарила и взяла. Он повернул за угол и ушёл.

А напротив, у ворот мастерской, уже ждал, наблюдал Гена. Я к нему с тележкой. (Даже сумку забыла в телефонной будке от волнения, но Гена увидел, сказал.) Не столько деньгам я была рада, а что есть ещё русские люди – простые, жалостливые и великодушные. Вернулись в дом в 6.30.

Без меня, оказывается, Гена звонил Пете Чусовитину, позвал позировать для картины. Петя приехал, но позировать инвалида в картине отказался: «Пусть тебе Шульпин позирует». Стал Гену упрекать, что он (Петя), как договаривались, вылепил бюст Гены ещё несколько лет назад. А Гена его портрет так и не написал. А вот Шульпина портрет Гена написал и даже в Манеже выставил. В общем, как обычно, Петя укорял, возмущался, ёрничал…

Потом зачем-то Петя повёл Гену на Большую Коммунистическую, где видел раздавленную кошку («может, тебе это пригодится, нарисуешь…»). Пришли. Гена увидел несчастное животное, взял кошку за хвост и убрал с дороги. Потом Петя направился к метро, Гена проводил его немножко и стал прощаться – подал руку. Петя стал ругаться: «Брал кошку, а теперь руку мне подаёшь?! Я вообще ненавижу эти пожатья и поцелуи при встрече и прощании». И пошёл, оставив Гену в смятении… (Да ещё принёс, подарил Гене газету «Пульс Тушина» со своей жуткой карикатурой на великую княгиню Леониду Георгиевну Романову.)

Гена мне всё это подробно рассказывал, я стала Петю защищать: «Он тебе не раз уже позировал для картины, а ты потом его убирал и всё менял». Гена обиделся: «И ты такая же! Вы похожи! Никогда мне не посочувствуешь…»

Ольга Ивановна, вахтёрша «Канта», опять дала для Марты кости и мясо из ресторана, где подрабатывает. Мы её угостили апельсином. Обедали. Звонил Шульпин, хотел прийти, но Гена сказал, что мы оба болеем. Я с трудом помыла посуду. Сильный кашель – какие-то «иерихонские трубы» в груди. В 9 вечера на пишущей машинке печатала письмо Гены израильскому атташе по культуре. Потом Гена его редактировал. Я варила геркулесовую кашу, слушала по ТВ Невзорова. Телевизор до предела «наэлектризовывает» голову политикой – до клеточного уровня.

Потом печатала письмо второй раз. Самочувствие ужасное. Пила девясил. Легла в час ночи. Гена лёг около двух, он тоже бу́хает-кашляет, но настроения не теряет…

9 июня. Воскресенье

Таганка. Болеем. У меня опухли дёсны, но общее состояние вроде получше, чем вчера вечером. Гена тоже стал кашлять реже. Ольга Ивановна в «Канте» дежурит на вахте уже вторые сутки. Опять дала нам из ресторана (где подрабатывает) варёный рис и варёные куриные крылышки (которыми мы и позавтракали).

Гена решил позвать охранника-сварщика Толю, пошёл в здание на соседнем углу, где Толя дежурит. Сегодня Гена с ним договаривался варить навес над будущим выходом в палисадник. Я продолжаю находиться под впечатлением от вчерашнего подарка (благородный незнакомец дал мне 100 000 рублей) – не умерла ещё русская доброта. Гена вернулся, сказал, что Толя скоро придёт. Я звонила Тане Баженовой (она приехала из Питера и собиралась нас навестить). Но Таня сегодня в трансе от вчерашней передачи Невзорова. И вообще, от всей этой предательской травли Зюганова Таня чувствует себя плохо, болит сердце. А вечером из командировки из Голландии возвращается её сестра Оля. Завтра Таня уезжает домой, в Питер, так что визит к нам пока не состоится. Таня вся в политике, на прощание уверенно сказала: «Будем продолжать борьбу!»

Пришёл Толя – охранник-сварщик. Думали они с Геной, где варить навес, советовались со мной. Решили делать навес над крыльцом, где Гена пробьёт дверь в стене (на месте окна). Начали там подготовку, чтобы приступить к сварке.

У меня свои заботы: кухня, посуда. Вычёсывала у Марты старую шерсть, целый ком собрала. Потом ушла в окрестные магазины. Видела на заборе яркий плакат «Россия. Родина. Народ – Геннадий Андреевич Зюганов» (иллюстрация к моему сегодняшнему разговору с Таней Баженовой). А на днях звонил художник Саша Беслик, рассказывал мне про артистку Людмилу Зайцеву, как на выставке «Русский пожар» в 1993 году она ему говорила: «Родину, как мать, надо уметь прощать». (Это когда Саша ей пожаловался, что его деда посадили или даже расстреляли ни за что.)

Из магазинов в мастерскую я вернулась в 4, а тут уже вовсю идёт сварка. Я варила сосиски, пекла запеканку. Убирала на веранде угол под абажуром (всё было покрыто тополиным пухом). Три бордовых красавца-пиона (от Наташи Ивановой) дружно осыпались. Её саженец терна (самый маленький), кажется, прижился.

Толя приварил ажурные кронштейны и арматуру для навеса над будущей дверью в палисадник. Во двор зашёл какой-то пожилой инвалид, просил у Гены разрешения (или щётку, я так и не поняла) почистить брюки. И вскоре я услышала в форточку кухни громкий политический спор, вернее ругань Гены в адрес Горбачёва. Мне пришлось даже выйти и пристыдить Гену за невыносимый истеричный пыл. Инвалид ушёл.

Около 7 вечера мы втроём стали ужинать на веранде, опять говорили о политике. Труженик Толя резких суждений не делает, но недостатки видит. После ужина Гена уговорил Толю приварить ещё перила к крыльцу – из ажурных частей старинной лестницы (нашей бывшей мастерской на Столешниковом переулке). А ведь бедный Толя сегодня почти не спал – клеил ночью обои в своей квартире. Ещё Гена всё спрашивал его совета, куда какую дверь ставить. В общем, ударно они сегодня поработали. Потом ещё убирали там провода и проч. Гена стал давать Толе за работу 70 000 рублей, но Толя взял лишь 50 000. Уже в 11-м часу вечера они пили чай. Потом ещё Гена ходил к Толе на работу за деревянными перилами (Толя, видимо, охраняет большой склад стройматериалов). Пилить они там не стали, Гена принёс длинные перила целиком. Говорит мне: «Васька гуляет во дворе, Ольга Ивановна дала ему осетрину, а он морду воротит».

Я на кухне варила щавелевый суп, заварила себе девясил. Состояние вечером опять ухудшилось: болела спина, лёгкие, горло горело. Гена торопил меня печатать письмо израильскому советнику по культуре (уже третий вариант). Но тут по телевизору начался фильм «Молчание ягнят» – заинтриговал сразу же (5 «Оскаров»). Так и смотрели его вместе до часу ночи.

Потом я печатала это его письмо. Гена сделал с меня карандашный набросок. Чувствовала я себя совсем плохо: жар в горле, кашель, насморк. Пила девясил. Гена собрал публикации, завтра всё понесёт израильскому советнику по культуре на Большую Ордынку. Легли в 3-м часу ночи. Главное, что Мишка (он же Машка) оказался жив, просто его (её) из-за течки сторожа-хозяева заперли на время в сарай (напротив нас – на той стороне улицы).

10 июня. Понедельник

Таганка. Утром надо мной жужжала огромная муха, не давала спать. Пришлось встать, открыть дверь и включить свет в прихожей. Муха улетела на свет. Я заснула. Встала в 12-м часу. Продолжаю болеть: воспалена носоглотка, вспухли дёсны, кашляю. Гена рассказал, что вышел утром в сад, а там Марта отцепилась и бегает, топчет огород. Прицепил. Увидел, что на пустыре (куда мы таскаем строительный мусор) свалку стали частично разгребать.

Гена торопился в израильское посольство, звонил туда, расспрашивал, как ехать. Ему звонил Захит: «Не думай, мы с Кругловым про тебя не забыли, скоро придём…» Гена позавтракал. И в 12 часов уехал на Большую Ордынку в израильское посольство. Я разбирала на веранде лопаты, грабли и проч., собирала тополиный пух, трясла тряпки с диванов, протёрла там пол. Потом возилась на кухне.

Гена был в израильском посольстве у советника по культуре, тот был недоволен, что Гена пришёл, предварительно не договорившись (мол, у меня же свои планы, ждут люди). Посмотрел фотографии работ, публикации, обещал всё отправить в Израиль. Из посольства Гена поехал домой на Ленинградский проспект – проверить. Дома труба (вентиль) в углу ванной не течёт, всё нормально. Ходил там за молоком в соседний подвальчик. И потом поехал на Таганку.

В мастерской Гена появился в 4-м часу дня. Мы с Васькой его ждали, лежали на веранде на диванах, стоящих под прямым углом друг к другу. Гена принёс аж 5 литров молока и мне кружку – подарок. Я решила сходить в аптеку за лекарствами себе. По дороге на обратном пути зашла в недавно открывшийся хозяйственный магазинчик (тут рядом), и вдруг у меня там начался сильный кашель, спазм перекрыл дыхание, еле-еле отдышалась. В мастерскую вернулась вся красная и в слезах от приступа удушья. Пили вместе с Геной «Пертуссин» – любимый детский сироп от кашля. Потом отдыхали: Гена лёг на кушетке в зале, читал «Московский комсомолец», а я немножко поспала на веранде. С 7 часов вечера занималась своими записями.

Когда Гена встал и пришёл на веранду, я попросила его полить огород. Он стал поливать, заодно искупал и Марту – облил её всю из лейки. А когда он шёл по дорожке огорода на фоне заката, солнечный луч как-то очень живописно очертил его голову золотым ажуром. Я дала ему зеркало, и он долго смотрел на себя в зеркало, изучал этот эффект за спиной. Потом пошёл в зал и стал пытаться изобразить этот эффект на картине. Нарисовал золотой ажур вокруг головы матери справа (она закрывает руками глаза сына-пионера перед собой, чтобы тот не видел безобразия коммуналки). Потом ещё Гена таскал с пустыря светлые кирпичи, положил их между грядок. Ещё приволок для Марты два больших деревянных круга. Сказал, что на пустыре шляется наш Васька…

Сумерки. Вечер тёплый, как парное молоко. Гена мёл тротуар, а я встала на другой стороне дороги, чтобы видеть всю картину переулка: наш домик, огромные деревья с обеих сторон, кущи нашего сада слева в глубине и… маленький Гена у ворот.

Гена уработался, очень устал. Умывался во дворе, голову мыл в зале тёплой водой. В 9 вечера смотрели новости по телевизору. До чего же опротивела антикоммунистическая пропаганда, ехидная, подлая, сами же толкают к сочувствию коммунистам. В полночь закусывали, пили чай. Я Гене: «Будешь есть халву?» – «Однозначно, Ватсон». По телевизору Владимир Молчанов рассказывал о Рерихе. И вдруг… видим Геру Сысолятина (учился с Геной в МСХШ) – в Индии уже рисует рериховские места. Вечером Гена опять в зале сидел, смотрел, обдумывал свою «Коммуналку».

Лёг он в 1.35 ночи. Сегодня тепло, печку включать не стал.

У меня временами закладывало уши, потом проходило. Я легла в 2 часа ночи и до 4.30 читала критическую статью Эммы Гернштейн в журнале «Знамя», № 9 за 1995 год, – опять про то же – как и Гумилёв, и Ахматова, и Мандельштам, и Пастернак в разное время в своём творчестве прославляли Сталина…

11 июня. Вторник

Таганка. Утром был сильный дождь. Самочувствие у обоих лучше, я уже откашливаюсь, хотя нос ещё заложен до ушей. В общем, хором кашляем и хором сморкаемся… Встала в 11:30. Гена звонил в Москомзем, сказали, что нет ни Александра Сергеевича, ни Виктора Сергеевича. А завтра опять выходной, праздник – День независимости…

Я на кухне жарила сырники. Гена сидел тут же – ждал завтрака, читал «Московский комсомолец». Возмущался: «Вот проститутки, уже выставку плаката сделали художники, за Ельцина агитируют. И эти тоже, певцы… Как так можно?» Вычитал ещё, что завтра ветераны и инвалиды могут звонить бесплатно в другие города России. Потом меня упрекал, что я читаю всякую чушь по ночам, не сплю. Я в ответ его критиковала, что он читает только «Московский комсомолец». Гена: «Мне нечего есть, жду завтрака, потому и читаю что придётся…»

Дождался наконец. Завтракали. Смешно копировал Николая Григорьевича Волошина: «Дождичек, дождичек, остановись… Погодка, постой… Дождичек… Видишь, помогло!» (Дождик кончился как раз.) А потом меня рассмешил его рассказ: «Еду днём вчера домой в троллейбусе по Тверской, откашлялся, а плюнуть некуда: эти демократы куда-то все урны поубирали. Так и держу слюну во рту… думаю „Только бы никто меня ничего не спросил“. И тут, как нарочно, садится рядом мужик и спрашивает: „Где магазин „Мужская одежда“?“ Я молчу, отвернулся. А он снова: „Скажите, где сойти к магазину „Мужская одежда“?“ Я молчал-молчал, но жалко его стало, и я так резко выставил ему руку с двумя пальцами (мол, две остановки). Он испуганно закивал головой, не знаю уж, что обо мне подумал…» (Гена при этом такую гримасу состроил, что мы вместе хохотали до слёз.)

Потом Гена опять звонил – не дозвонился в Москомзем, не дозвонился Козловскому (который собирался напечатать о нём статью в журнале Together). Пошёл в зал к своей картине. Время от времени звал меня попозировать: «Ну давай, разрывай себе кофту на груди!» (Это он хотел создать образ психопатки в «Коммуналке».) Наконец Гена дозвонился в Москомзем Александру Сергеевичу, а тот ещё даже не смотрел наше дело с участком у дома (видимо, такой же демагог, не хочет вникать и разбираться).

Я в 4-м часу пошла в магазины за хлебом, за овощами и на Рогожский рынок. Вышла из ворот и увидела на нашем заборе аж восемь плакатов за Явлинского («В президенты – нормального человека!»). Отдирала их. (А на обратном пути на одном из домов бросился в глаза плакат за Горбачёва: «Чтоб пришла удача снова, голосуй за Горбачёва!») Осталась неделя до выборов, взвинчивают народ изо всех сил. Зашла в магазин, в мясном отделе пожилая женщина спрашивает молодого продавца, показывая на витрину: «Свежее?» – «Нет, с помоек собираем и приносим сюда!» Та что-то ответила, а продавец: «А чё спрашивать-то?!»

На рынке в обувном магазинчике отхватила я себе туфли-шлёпанцы осенних тонов. В общем, отоварилась и через два часа вернулась. А у дверей нашей мастерской – Мишка! Живой! Но почему-то хромает. Несколько дней его не было видно. (Вернее, это не Мишка, а Машка, но мы с Геной зовём его по-прежнему Мишка). И Нина Ивановна, вахтёрша из «Канта», тут же. Я давай Мишку гладить, ласкать, а он вдруг отошёл и совсем по-человечески стал мне жаловаться: «Во-во-во…» Мы с Ниной Ивановной переглянулись, поразились… (Я попросила Гену дать Мишке косточку.)

Пока меня не было, Гена работал над картиной. Стал мне показывать, что нарисовал, опять просил немного попозировать. Потом начал рассуждать: «Понимаешь… Эта картина – о несовместимости людей, о неумении жить вместе. Совместимость людей не даётся от Бога, её надо воспитывать. А люди живут чувствами, своим эгоизмом, вот потому и расходятся часто, и убивают близких, вон, почитай газету».

Ужинали в 7 вечера. По телевизору передача «Герой дня» о Зюганове. Вёл Киселёв – изгалялся, пытался вывернуть наизнанку смысл слов Зюганова, почти глумился над его простодушием, невыносимо было смотреть… Потом я пробовала дрессировать Марту. Сначала издали играла ей на гармошке – она начала мелко дрожать. Я стала к ней приближаться – она спряталась. Уже стемнело. Я на веранде у настольной лампы занялась своими записями. Свежо (после утреннего дождя). Слышно отдалённое манящее перестукивание электрички. Шуршание проезжающих в переулке мимо дома машин всё реже и реже… И звуки, и свежесть, и близость природы напоминали пионерский лагерь в далёком прошлом, отход ко сну… Удивительно, что почти нет комаров.

Гена вдруг решил пробивать дверь в палисадник и в 11-м часу вечера стал колотить стену в парадном. Быстро, за час, оконный проём превратил в дверной. Я на кухне варила суп из куриных крылышек, кисель. По телевизору сообщили о взрыве вечером в метро между станциями «Тульская» и «Нагатинская», есть погибшие, много раненых. Всё начальство там, такого террора ещё не было, говорят об угрозе выборам через неделю. А сегодня ещё начали войска наши выводить из Чечни, там тоже может начаться резня…

Легли около двух. Я опять читала о Сурикове Сергея Глаголя, Суриков рассказывал, как увлёкся русской историей, как почувствовал и понял, что самобытному консервативному русскому духу чуждо прогрессивное западничество. Эти два начала составляли и составляют русскую жизнь – и тогда, и теперь. Всё уже было… Читала до четырёх часов ночи.

12 июня. Среда

Таганка. Кашляем, и насморк у обоих. Гена поднял меня в 12. Вчера долго читала о Сурикове, и всё думалось, что в его «Стрельцах», в «Морозовой» отражается и наше сегодняшнее время, раскол общества – самобытный консерватизм и чуждый русскому духу иноземный прогресс. (Ну а разве прогресс не нужен?..) Всё уже было, всё повторяется…

Завтрак. Смотрели новости по ТВ – вчерашний взрыв в метро. Лужков говорит, что это сделали не чеченцы, а наши консерваторы. 4 погибших…

Так как в «Московском комсомольце» написали о сегодняшних бесплатных междугородних звонках для ветеранов и инвалидов (День независимости), Гена позвонил в Красноярск отцу. Михаил Фёдорович сказал, что всё нормально, он работает, сейчас у них в Художественном институте идёт приём (он там руководит отделением графики). Но потом стал жаловаться на усталость, на старость (ему 80 лет), боится, что никуда больше не сможет поехать… Пытался Гена ещё дозвониться в Новочеркасск сестре Лене, оказалось занято. И он принялся за вчерашний дверной проём в палисадник.

Я позвонила Фатиным, передала им привет от Михаила Фёдоровича (тёте Нюре он родной племянник). И потом села на веранде чинить для Гены летние сатиновые шаровары (подарок от тёти Нюры). Боже! Какое лето! Какой мир вокруг! Какое умиротворение в душе! Чувствую даже лёгкое головокружение от мысли, не снится ли всё это мне… (Такой тихий восторг испытываешь иногда во сне). Васька сторожит на заборе у дома – на своём «посту № 1». Марта, вся в солнечных бликах, растянулась на столе во дворе, по цвету её не отличишь от линолеума и досок. Я смотрю на неё с веранды – она посматривает на меня. Я открываю рот и широко ей улыбаюсь. И вдруг она делает то же самое – удивительная собачка! Какая-то эйфория, бесконечное человеколюбие. Будто послевоенное время, а мы ещё дети… Столько во всём гармонии! Спасибо, Господи!

Потом я помогала Гене с дверью в палисадник – держала рейки, доски, дверь и проч. Кое-как приладили дверь. Новые наблюдения: под крышей, где палисадник, свили себе гнездо синички (или ласточки), гусеница ползёт по верху забора против солнца – пушистая, прямо как Васька (пух 2–3 см). Фантастические мохнатые «лепёшки-коконы» прилепились к стене дома – тоже видела только в детстве…

В 6 часов я ходила в Таганский гастроном за консервами (лосось – 6 400 руб., сельдь – 4 100 руб., варенье – 8 000 руб.). Какие же там торты! «Лесной гость» – ёжик из коричневого крема, а на спине грибочки и ягодки. Торт «День и ночь» (64 500 руб.) – две половинки разного цвета, все в завитках. Торт «Роскошный банкет» – этот вообще неописуем (97 000 руб.) Я, когда вернулась, стала Гене рассказывать об этих тортах с восхищением: «Как ты думаешь, кто на торте „Лесной гость“?» А он, не моргнув глазом: «Зюганов?»

Ужинали в 8-м часу вечера. Гена звонил в Калугу племяннице Наташе Ващенко (дочери его сестры Жени). Наташа сказала, что у матери в Дальнегорске (Дальний Восток) нет телефона, а сама мать в больнице, у неё нашли камни в почках. Наташа с сестрой Ирой обещала приехать к нам в гости, жаловалась, что не хватает денег…

Я занималась кухней. Гена решил продолжить убирать из палисадника гору затвердевших бумажных мешков цемента и алебастра – отвезти всё на свалку на пустырь. Около 9 вечера стали грузить первую партию на тележку, и… напросился к нам в помощники поддатый Александр Сергеевич Исаев, инженер из «Канта» (он там дежурил за отгулы). Болтал без умолку, хвастался, что он отличный специалист-электронщик, просил ему «девку сыскать». Но в конце концов помог нам грузить мешки несколько раз, а Гена всё это отвозил на свалку. Все перепачкались, запылились, Гене пришлось потом ещё подметать двор.

Я ушла в дом в 10.30. Вскоре вернулся и Гена, смотрел телевизор. А я решила впервые тут, на Таганке, помыть голову. Провозилась до 1-го часа ночи. Потом пили с Геной чай. Загнали домой Ваську. А он поел и убежал снова (ведь в парадном открыт проём в палисадник). Пришлось снова мне выходить, звать его, кричать на весь двор «Канта». В гараже «Канта» почему-то горел свет. И у этого дежурного Исаева тоже горел свет, и дверь внизу была распахнута настежь. Я вернулась в дом, стала выговаривать Гене: «Когда в парадном было нормальное окно, с Васькой не было проблем, а теперь, вот, ходи ори по всему двору, противно даже…» Гена огрызался: «Тебе не угодишь…»

Я легла в 2 часа ночи. Гена всё ходил во двор, звал Ваську, но так и не дозвался. Тоже вскоре лёг. Я читала о Сурикове. В 3 часа ночи опять пошла во двор за Васькой. Загнала. Гена ещё не спал. Помирились. Я долго читала. Чувствовала восторг и от Сурикова, и от рассвета в саду, который вижу, когда открываю у себя шторы в 5-м часу утра…

13 июня. Четверг

Таганка. Утром Гене звонила Варя Пирогова (наша сваха), мол, помоги отвезти (или привезти) холодильник. Гена ответил «не могу», и она бросила трубку. Звонила Людмила Гращенкова, звала нас к Лопасам сегодня (там какой-то бахаист из Германии приехал). Гена ответил, что ждёт вечером сварщика и не сможет пойти. Но потом во дворе Ольга Ивановна (вахтёрша «Канта») сказала Гене, что утром был Толя (охранник-сварщик), не достучался к нам и просил передать Гене, что уезжает на неделю в командировку. Тогда Гена перезвонил Гращенковой, что сварщик не придёт и он поедет к Лопасам.

Я встала около 12 часов дня. Продолжаю болеть: нос заложен, хриплый кашель (конечно, мне не до гостей). Завтрак. Давно не голодаю, но ем мало. Гене звонила художница Эльза Хохловкина, приехала с дачи голосовать за Ельцина. Гена: «А я сомневаюсь, за кого голосовать». Она: «И не сомневайся, при всех других будет хуже…»

Я вышла в сад – ветерок, тепло, чудесно – горох расцвёл, вылезли зелёные побеги овса (для Васьки). Сам Васька, пушистый-препушистый, важно ходит, переливается в бликах солнца. Гена искал, приделывал крючки ко вчерашней двери. Потом принялся делать двери на «ажурную веранду» (рядом с калиткой и воротами – нашим общим входом с улицы во двор «Канта»).

Тут ему стал помогать

Николай Дмитриевич, завхоз «Канта», вместе они смогли поставить огромную железную коробку для больших железных дверей. Николай Дмитриевич сказал, что будет голосовать за Зюганова. Ольга Ивановна опять дала Марте еду.

Я возилась на кухне, чуть разбирала в комнатах. Ходила за хлебом в Большой Рогожский переулок. Потом делала салат из капусты со своего огорода (сажала там какую-то заморскую капусту, а вылезли колючие листочки). Варила гороховый суп, гречку, тушила печёнку. Обедали. И около 6 часов вечера Гена уехал к Лопасам.

Я уже несколько дней назад задумала разгрести бардак у Гены в зале. И взялась за дело сразу после его ухода. Старый, полуразбитый (попал в пожар ещё в мастерской на Столешниковом) шкафчик затащила ему на письменный стол у стены в ближнем левом углу. Неуклюжие печки – под стол (между окон) – в дальнем левом углу, на сам стол затащила кресло… (Сколько же времени, сколько лет своей жизни я отдала этому бесконечному барахлу – крупному и малому?) В общем, двигала, таскала, засовывала подальше и т. д. – 2,5 часа. С 8 вечера пошёл мелкий дождик, а в 10-м часу началась гроза, ливень. Все доски в палисаднике залило, край веранды в воде. Я устала, пила чай, поджидала Гену. По «Свободе» Борис Парамонов критиковал Аверинцева, который преподаёт на Западе и который разочарован незначительностью человека, его там приземлённостью в отличие от мечтательного русского отношения к жизни. А Парамонов хотел убедить Аверинцева, что жизнь вообще обыденна и незначительна, что она всегда больше проза, чем поэзия…

Гена пришёл около 11 вечера, промок до нитки да ещё где-то у метро «Марксистская» под дождём собирал, скручивал выброшенный кабель, принёс с собой. Переодевался, рассказывал много интересного. С Гращенковой они встретились в метро «Новые Черёмушки», Гена стал ей говорить, что хочет сделать выставку в израильском культурном центре. А она вдруг: «Бахаулла не одобряет близость с Израилем – у них своя вера». Потом рассказывал о бахаисте-немце, лекторе. Он палеонтолог, нашёл у нас под Владимиром захоронение женщины, которому 25 000 лет. Главное, всё захоронение в золотых пластинках! Гена его спросил: «Почему все пророки дожили до глубокой старости, а Христос умер в 33 года?» Тот: «Все пророки жили среди образованных людей, а Христос – среди кровожадных евреев». Пили они там чай, Гена съел два куска торта…

Мне вечером опять нездоровилось, жар внутри, температуру не мерила. Легла в 12. Начала читать Горького «Дело Артамоновых». Ненадолго уснула и опять читала. Гена смотрел телевизор. Марта лаяла во дворе – на улице темно и страшно после дождя. Гена вставал, включил абажур на веранде, чтобы она не боялась и не лаяла. Я уснула в 2 часа ночи.

14 июня. Пятница

Таганка. Болею – насморк, кашель. Встала в 1-м часу дня. Птичка как-то сумела пролезть в зал и под самым «фонарём» (стеклянной крышей) летала, билась, пищала – мы с Васькой смотрели. Гена утром звонил в Москомзем, застал Сахарова Александра Сергеевича, разговаривал с ним на повышенных тонах. Тот не хочет разбираться с отменой налога на участок нашего дома, мол, придётся вам платить, хочет обратно наше дело отдать или Галине Григорьевне, или юристу. Гена очень расстроился.

Я долго делала сырники, завтракали. Затаскивали с Геной дверь с большим стеклом из палисадника в дом (она намокла). Николай Дмитриевич увидел это со своего двора, шутил: «Михалыч, тебе осталось только разбить стекло, и ты тогда уже не будешь этой дверью дорожить…» Потом Гена разбирал разный хлам в зале под своей картиной (у большого мольберта), подметал там, пыль развёл. Я увидела, подошла, спрашиваю: «Ты веник мочишь?» – «Да». – «Что-то этого не видно». – «А где она?» – «Кто?» – «Дыня». – «Какая дыня?» – «Ну ты же спросила: „Ты дыню хочешь?“»

Начал работать, звал меня позировать больную дочку рядом с умершей матерью, сильно изменил образ этой душевнобольной девочки. Я обнаружила у себя воспаление правой лобной пазухи (гайморит), сморкалась до головокружения. Гена всё писал картину, я позировала, пока не уснула там же, в зале… на кушетке.

Около 6 вечера обедали. Звонила Вера Николаевна, хочет завтра приехать. Смотрели новости по ТВ, и Гена снова работал над картиной до 8 вечера. Я была этому рада, ведь в этой работе, в картине главный смысл нашей жизни. Гена рассуждал о своей «Коммуналке»: «Истеричны все, истерия замучила русского человека в ХХ веке. Посмотри на лица в ХIХ веке – совсем другие лица, спокойные…» На улице дождь с перерывами, сыро и холодно. Гена вёдра и тазы подставлял под струи дождя с крыши, это напоминало ему детство.

Потом Гена смотрел фильм Саввы Кулиша «Железный занавес», двойственное осталось впечатление. Опять он возился в зале, разбирал завалы. Я варила жидкую молочную кашу и кисель, ужинали. К вечеру мне опять стало хуже: жар, температура 37,5. Звонил Шульпин, давал мне врачебные советы – горячие ломтики хлеба класть на область гайморита. Но вообще-то больше всего его волнуют выборы.

Я наконец, в 11-м часу вечера, села за свои записки. Гена часто подходил ко мне, жалел меня, давал таблетки. Спрашивал: «Ты можешь написать статью о Никифорове под моим руководством?» – «Не могу». – «Почему?» – «Потому что ты сам не сможешь отнестись к Никифорову объективно. В каком ключе писать – жалеть его? Он вольготно жил, творил, был собой доволен, получал звания, награды. Если его разоблачать за призрачность творчества – так ты что… безгрешный Христос? Да и Христос призывал не судить… Двуличным Никифорова тоже не назовёшь. Пил? Гулял? Человека убил? Но ведь следствия не было, нет и свидетелей. Я не знаю, как о нём писать, о чём писать… тема зыбкая».

Я легла в полночь, писала ещё и в койке. Гена смотрел какое-то блатное кино. Уютно нам в мастерской – в отдельном домике! Живём как в XIX веке! Сегодня я несколько раз Гене рассказывала о Сурикове, но он недоволен, что я увлекаюсь другим…

15 июня. Суббота

Таганка. Продолжаю болеть – герпес на нижней губе после вчерашней температуры. Насморк, кашель, головная боль ещё во время сна… Встала в 11. Бежит вдруг Васька на кухню, за ним Гена: «Смотри, что у него в зубах?!» Васька тащил птенца. Отобрали. (Это, видно, чёрно-серый пушистый кот, которого я видела вчера на крыше, забрался к нам на чердак и разорил гнездо птичек). Птенчика мы положили в коробочку, думали, что он уже не жилец. Но через некоторое время смотрим – лапки уже выправились, сидит, нахохлился, смешной (пушок по бокам головы, чёрные глазки). Я взяла его в руки, и он полетел к окошку… но совсем малютка, слабый. Посадили его в деревянный ящик, насыпали пшена, поставили воду и закрыли стеклом. (Позже Гена открыл ящик, птенец снова вылетел, перелетал несколько раз). Гена его вынес и посадил на край крыши. Выпустил.

Завтрак. Читала статью Лены Крюковой, которую позавчера Гене дали бахаисты, о парижских русских художниках (никакого впечатления). Ещё он принёс «План работы бахаистов». Один пункт меня сразу покорил – «Углубление – встреча у Гроссманов» (прямо бывшая партийная школа). Гене для картины нужны натурщики – звонил Вале Чусовитиной, она на даче. Звонил Вере Николаевне – уже собралась ехать к нам. Потом полез на чердак – нет ли там разорённого гнезда. И обнаружил на чердаке на проводе ещё патрон для второй лампы. Ввернул лампу – и впервые (при двух лампочках) увидел весь чердак! Вот где нетронутая старина! Коробки с ветошью, ящики с обувью. Спустился с чердака в зал со старыми связанными ботинками (хочет их нарисовать в картине). А меня в зале интригуют и завораживают старые мощные широкие половые доски, они теперь, когда немного расчистили зал, хорошо видны. Вообще, наш дом – «сладкая западня». Можно весь день заниматься приятными мелочами: то птичка, то Васька, то чердак, то старина какая-то – всё отвлекает (так и мою посуду по полдня).

Вера Николаевна пришла в 3 часа дня, стучала в забор палисадника, Гена услышал. Принесла мне ментоловые капли в нос от насморка, две пачки чая, пластиковые стаканчики и ещё газету «Русский порядок» со статьёй о фашистском кресте (якобы это старинный русский знак). Стали пить чай. Как всегда, сразу возник политический спор: Вера Николаевна переживает, что все будут голосовать за Ельцина. Я ей говорю: «От политики излечивают картины Сурикова „Боярыня Морозова“ и „Утро стрелецкой казни“ – всегда в России были два начала – консервативное самобытное и прогрессивное западное (чуждое русскому духу)». Вера Николаевна: «Да Суриков тоже был политизирован, он ушёл с выставки, когда узнал, что туда придёт царь». Гена: «Ну хорошо, Суриков умер в 16-м году, в преддверии революции, когда уже всё пришло в движение, но у него нет ни единого высказывания о революции…» И так далее – спор ни о чём.

На улице начался дождь. Гена писал «Коммуналку», Вера Николаевна позировала и постоянно что-то Гене рассказывала. Он с неё писал больную дочку в бигудях – то делал моложе, то постарше, искал образ. Я кормила Марту, чистила картошку, сморкалась, капала в нос и пила «Этазол». Потом ушла в комнату, занялась записями. Маленькая мохнатая гусеница-ребёнок ползала у меня на столе по белой бумаге – сколько гуттаперчевости…

Вера Николаевна ушла в 7-м часу вечера. На прощанье сказала: «Я буду голосовать за Зюганова, но победит, конечно, Ельцин, ведь за него 450 тысяч израильтян и Алексий тоже». После неё Гена продолжил работать над картиной, переделывал, искал нужное, пока… там же, в зале, и не уснул на кушетке. Я сварила картошку, дышала над паром, потом улеглась у себя с грелкой. Лежала, читала, идёт Гена: «Опять Суриков? А где обед?» Пришлось вставать, кормить.

Уже в 10-м часу вечера Гена пошёл гулять с Мартой к Андроникову монастырю. Мне звонила тётя Нюра, тоже агитировала голосовать за Ельцина (даже пожилые люди насквозь теперь политизированы). Я ждала Гену с Мартой, а их всё не было. Уже стала не на шутку волноваться. Вернулись они около 12 часов ночи. Оказывается, пошли они по набережной и дошли почти до Лефортова… Пили мы с Геной чай. Гена смотрел какое-то кино по телевизору, а я у себя в комнате смотрела карту Москвы – маршрут Гены с Мартой… Легла в час ночи. Из коридора (по ТВ) доносился мой любимый Верди, хор из оперы «Набукко» – Боже, какой полёт! Какие высоты!

Опять читала о Сурикове до 4 часов. Гена лёг в 3. Марту не слышно, не лает, устала после долгой прогулки.

16 июня. Воскресенье

Таганка. Болею. Выборы. Утром Гене звонил Захит: «За кого будешь голосовать?» Гена: «За Зюганова». Захит: «А за Явлинского?» Гена: «За таких не голосую…» Я встала в 12-м часу. Отправила Гену за хлебом. Купил, вернулся. Завтракали. Гена уехал голосовать в школу рядом с домом на Ленинградском проспекте.

Я топталась на кухне: варила щи, рис, кашу, кормила Марту и т. д. На улице холодно, без одежды не выйдешь – то солнце, то дождик брызгает. Обследовала чудесный наш садик: вылезли четыре гладиолуса (из шести), вырос овёс для Васьки, он его щиплет, жуёт. Поджидала Гену. Он звонил из дома, уже проголосовал – за Зюганова (в президенты) и за Сергееву – Терехова (в мэры и вице-мэры). Мы так договорились – голосовать за гонимых. Гена из дома снова пошёл туда – к школе, где голосовал, – там на помойке снял сиденья со стульев. В мастерскую он приехал в 4-м часу, кроме сидений, прихватил ещё и кроссовки 42-го размера.

Обедали. Звонила Вера Николаевна, хочет привезти Гене какой-то значок с гербом СССР, чтобы Гена нарисовал его в картине. Я стала собираться домой – тоже голосовать и полечиться дома в ванной. Уехала около 5 часов с тележкой. По дороге к метро заходила в «Таганский» магазин. Предвыборные плакаты продолжают агитировать за Горбачёва: «Президент, которого мы потеряли. Он покончил с афганской войной – покончит и с чеченской. Он покончил с холодной войной… и т. д.» (Гена часто возмущается бессовестностью Горбачёва). Я приехала на «Белорусскую». Была в магазине на Ленинградском. Потом зашла в школу, проголосовала. И пришла домой в 6.15 вечера.

Дома пришлось убирать газеты-архив (Гена разбросал, когда искал публикации для израильского посольства). Пила чай. Нашла свою любимую старинную пластинку братьев Пелецких («Цыганская венгерка» и «Гавотъ Тереза»), чтобы отвезти на Таганку в мастерскую. Звонила Вале Поповой (Сергей Владимирович в госпитале). Перезванивались с Геной, он мне: «Я нашёл ключ к картине – она будет абсолютно гениальная! Дочь надо сделать не агрессивной, а кающейся – тогда и картина не будет такой жестокой…» Я его поддержала.

Ходила по квартире, думалось: как меняется моё к ней отношение, отдаляюсь… Уже не переживаю за беспорядок и кучи разного тряпья, мой девиз теперь – «ну и ладно». Закат какой-то сегодня алый, красочно-трагичный – низкие чёрные тучи с просветами красного солнца.

Потом я решила полечиться, прогреться – полежать в ванне. Но не получилось: вода оказалась еле тёплой, под душем больше мёрзла, чем грелась. Пила чай с мёдом, выпила аспирин и улеглась в 11. Наклеила на грудь перцовый пластырь, но он уже старый, слабый. Состояние прежнее: кашель, нос заложен (надоело это). Немного смотрела телевизор: информационный центр о выборах в разных регионах России, проценты Ельцина, Зюганова, Лебедя… Но телевизор почти не показывал – сплошные полосы…

Гена в мастерской на Таганке вечером долго разговаривал с Таней Хэндик, её Валера пьёт по-прежнему, она его то выгоняет, то опять принимает. Вечером Гена работал над картиной, кормил Марту, Ваську, ел сам и смотрел телевизор о выборах – Ельцин побеждает.

17 июня. Понедельник

Ночевала дома. Вчера и Гена в мастерской, и я дома – уснули в 4-м, всё смотрели результаты 1-го тура выборов, Ельцин побеждает. Болею вроде меньше. Встала в 1-м часу. Звонила Гене – он уже встал, подметал у фасада. Пила чай, собиралась ехать в мастерскую, искала, что бы почитать… совсем нечего. Взяла Щипачёва (на нашем доме, тут, на Ленинградском, ему висит мемориальная доска). Но хочется читать что-то раздражающее, тянет к чему-то необычному, современному, психологическому и глубокому (всегда нравится читать Бердяева). Только вышла из дома – и сильный дождь, шла под зонтом.

В мастерскую на Таганку приехала в 3.30. Тут дождя пока нет, был утром. Передо мной только Гене притащили и бросили у калитки упаковочный деревянный помост и доски (видимо, из соседнего хозяйственного магазина). Постучали в окно и ушли. Гена мне очень обрадовался, соскучился. Я стала скорее готовить – кормить и его, и Марту, и Ваську. Пока готовила на кухне, Гена прочёл мне вслух страшную заметку в «Московском комсомольце»: 79-летняя старушка забила вилкой до смерти свою подругу из-за разных политических пристрастий. Какой жуткий случай… Что делает с простодушными людьми эта политика, эта повальная агитация – доводят их до точки кипения. Будто кому-то выгоден этот намеренный раскол в обществе… (Хорошо, что у нас никто не бывает.)

Вскоре за окном пошёл дождь, гроза. Мы обедали, смотрели телевизор – о вчерашних выборах. Потом Гена стал говорить о своей «Коммуналке» – что нашёл ключ к выражению главной идеи картины. Я начала рассуждать: «Когда в начале 80-х ты писал „Прощальный взгляд“, в стране был застой, жизнь текла спокойно, предсказуемо. И добиваться добродетели в картине путём разоблачения зла и порока давало сильный эффект. Но теперь… столько вокруг нас жестокости, что уже разоблачением зла так просто никого не проймёшь…» Гена мне: «Но ты забываешь главное – художника, он не может измениться в угоду эпохе. Пушкин был лиричен не потому, что время было лирическим. И Достоевский писал так болезненно не потому, что изменилось время. У них был разный ТАЛАНТ! Оттого и Гоголь погиб – его церковь упрекала в очернительстве, он решил себя переделать, стал себя винить, истязать голодом…»

После обеда я в своей комнате переставила письменный стол торцом к стене – удобнее сидеть. К дивану поставила маленький круглый столик для телефона. Потом Гена позвал позировать для картины. Писал руки дочери, которая тянется к повесившейся матери. По замыслу Гены этот вопль отчаяния, эти запоздалые слёзы непоправимой вины, эти муки страдания должны перекрыть всю остальную жестокость на картине. В зале прохладно, у меня начался кашель и насморк. Сделали перерыв. Снова позировала – почти до 10 вечера. Потом варила суп, рис, пекла оладьи. По ТВ шёл фильм с мистикой «Приключения в игрушечном домике» (вроде так называется).

Потом Гена притащил откуда-то навес. И уже около 12 ночи решил прибить его к боковому выходу (у амбара). Я до этого грела нос и грудь синей лампой, но мне пришлось Гене помогать, выходить во двор. И всё моё лечение насмарку. Гена лёг спать в 1 час ночи, я – в 2. Читала Щипачёва, его рассказ о самом себе…

18 июня. Вторник

Таганка. Моя болезнь (кашель и насморк) отступает, но исчезло обоняние. Встала около 12. На улице пасмурно, сыро и холодно. Звонил Шульпин, волнуется: Лебедь снова с Ельциным, стал секретарём Совета безопасности. Звонила Вера Николаевна, видимо, соскучилась, поговорили. Завтракали, смотрели телевизор, новости. Я Гене: «Согласись, что ты тоже на „телеигле“, подсел…» Выпрашивал у меня пряники – смешно капризничал, уходил, когда я не хотела давать все пряники. Потом я звонила в отдел субсидий, узнала, что можно приехать за запросом на работу. Звонила на работу – Валя Дмитриева сказала, что всё по-старому, все в вынужденном отпуске, вычислительный центр не работает. (Надо бы мне свои вещи с работы забрать, полтора года уже отдыхаю.) Гена ушёл во двор, стал пилить ветки на крыше над верандой, сбрасывал их вниз. Я стала их относить к Марте – к большому столу. Солнышко. Так прелестно во дворе, такая гармония – не наглядеться.

В 4-м часу я пошла на метро, поехала на «Белорусскую» в отдел субсидий. Дали мне запрос на работу, но спутали, запрос написали на имя Гены, а я сразу не посмотрела. Велели в ЖЭКе сделать перерасчёт из-за инвалидности Гены. Зашла в районный отдел Общества инвалидов, но они работают лишь по четвергам. Проехала две остановки, пошла в ЖЭК, там очередь на перерасчёт, узнала, что нужна справка об инвалидности и её копия. Зашла в сберкассу, уплатила больше 100 000 рублей за свет в мастерской, на троллейбусе доехала до «Динамо» и на метро поехала на Таганку в мастерскую.

Вернулась в мастерскую около 6 вечера. Обедали. У меня усталость. А Гена решил ещё спилить ствол дерева, который упирался прямо в крышу стеклянной пристройки. Полез на крышу. Сначала пилил ветки, бросал вниз, я их оттаскивала. Потом отпилил ту часть ствола, которая выше крыши, тоже спустили вниз. Подметал крышу. Я тоже забралась наверх, помогала, всё очистили.

Около 9 вечера вдруг пришёл Шульпин (без звонка). Принёс пачку печенья, сразу сел смотреть телевизор – весь в политике, прямо больной (да и Гена тоже). Всё Лебедя обсуждали, он уже раскрыл заговор Грачёва, и Грачёва сняли. Шульпин смотрел телевизор, а мы с Геной пошли на откос к Андроникову монастырю за рассадой полевых цветов. Гена спрашивает: «Тебе не кажется, что мы идём на рыбалку за карасями?» – «Да, есть что-то от детства… далёкого».

Накопали там, на откосе, четыре ведра разных высоких полевых цветов с дёрном и огромный лопух-репейник (для экзотики). Принесли в мастерскую, посадили всё это на газон у забора в своём саду. Потом ходили во двор Суриковского института, тоже нарыли разных цветов-сорняков и опять посадили у себя (но у нас там тень у забора, вряд ли что вырастет).

Чай пили втроём уже в 11 часов вечера. Бесконечная политика. Шульпин уже рассуждает как коммунист, хотя сам за Ельцина. Он опять написал письмо Ельцину – против Лебедя. (Новая болезнь теперь политика, наверно, половина населения болеет.) Ушёл Шульпин уже в 1-м часу ночи. Гена сразу пошёл в зал, расстроен, что Шульпин не дал ему поработать над картиной.

Я опять грела синей лампой нос и грудь, легла около двух часов ночи. А вскоре идёт Гена и… просит кушать. Пришлось вставать, варить манную кашу, ели, легли в 3. Читала Фрейда о Леонардо, уснула в 5-м часу утра. Гена тоже долго читал, а потом… увидел у своей железной двери рыжую крысу, в щель там пробралась с веранды, сидела, на него глядела (рассказал на следующий день)…

19 июня. Среда

Таганка. Самочувствие лучше, но не выспалась. Встала в 12-м часу. Делала сырники. Гена опять смотрит ТВ – про наступающие выборы (второй тур), про Лебедя. Завтракали. Я звонила Борису Овчухову, что приеду сегодня за портретом Гены. Позвонила Алла Смирнова – придёт в гости с Инной в 4–5 часов (у неё вчера был день рождения). Гена пошёл в зал к картине. Я уехала в 2 часа дня домой за справкой об инвалидности.

Уже недалеко от дома на Ленинградском проспекте встретила Веру Козырь, обрадовались друг другу, поговорили – Паша её уже месяц не пьёт. Я зашла ещё в прачечную (прогресс – в полиэтиленовом пакете теперь выдают чистое бельё, раньше – в простой бумаге). Домой пришла в 3.25 дня. Торопилась. Сразу стала искать эту справку об инвалидности, рылась и на стеллаже, и в письменном столе у Гены. А она оказалась на виду – на большом столе в зелёной обложке, вместе с копией. Позвонила Гене, он сказал, что Овчухов уже в своей мастерской ждёт меня. Ушла из дома в 4.

Сначала зашла в ЖЭК – удачно! Показала справку, копия не нужна. Сделают перерасчёт уже с 1 июня (скидка инвалиду), велели приходить через неделю. Я пошла на Верхнюю Масловку, легко нашла мастерскую Бориса Овчухова. Мастерская маленькая, но уютная, встретил он меня приветливо. Отдал портрет Гены – небольшой и мало похожий. Показал большой портрет Гены – тоже непохож и ещё не закончен. Борис проводил меня до метро «Динамо», я поехала на Таганку.

Пришла в мастерскую около 6 вечера. Тут уже Алла, Анечка и Инна готовят салат на кухне. Притащили они много еды: консервы, пирог, фрукты, зефир, шоколад. Мне привезли множество нарядов: новый зелёный костюм в полоску (слишком яркий), шубку, шарф, двое брюк, розовый свитер, серую юбку, симпатичную блузку с розами. Я Аллочке на день рождения тоже приготовила, подарила ажурные трусики и объёмную открытку с букетом роз. Накрывали стол на веранде под абажуром – уют! Анечка то с Мартой возилась, то с Васькой ласкалась, то лазили с Геной на крышу. Ходили они и в Суриковский институт, Ане было интересно.

Наконец сели за стол, открыли шампанское. Вдруг позвонила по телефону Нина Ивановна (вахтёр «Канта») – что к нам кто-то не может достучаться. Выхожу – Слава Коротихин (гости к гостям). Тоже принёс сухой торт и фотографии (снимал нас с Геной на мой день рождения здесь, на Таганке). Инна торопилась куда-то на свадьбу, вскоре ушла. Слава снова нас снимал. Разговаривали, конечно, о политике. Аня говорит: «Дядя Гена, проголосуйте за Ельцина, а то нашу школу разгонят и я не смогу поехать за границу». Алла работает в театре в Химках. Я заводила классические пластинки, играла на гармошке возле Марты. Было уютно, хорошо, просто. Потом Слава ушёл (его семья отдыхает на юге). Мы ещё пили чай, говорили о Круглове. И в 10-м часу вечера Алла с Анечкой ушли.

Я возилась на кухне: варила перловку, гречку, щи. По ТВ вдруг стали интриговать, что проверяется сенсация (до этого всё говорили, что Лебедь заговор раскрыл). Ещё показывали отрывки старых фильмов, любимые песни. Душа дрожала от волнения, а Гена подпевал: «Где эта улица, где этот дом…», «Нам ли стоять на месте…» Потом он в 2 звонил Шульпину, говорили о заговоре. По ТВ уже сказали (как-то неясно, нелепо и тревожно), что это подрыв агитации. Легли около 4 часов ночи.

20 июня. Четверг

Таганка. Утром (я ещё спала) приходил знакомый Коля, охранник офиса тут рядом. Они с Геной сидели на лавочке на пустыре, беседовали. Коля (он художник-любитель) изливал душу Гене: жена у него умерла, остался 10-летний сын. И уже год он живёт с женщиной, которая не хочет работать и требует убить сына. А он к ней привязался, бросить не может… В общем, этот Коля хочет сегодня днём прийти к нам с этой женщиной и сыном, хочет, чтобы Гена показал им свою картину «Коммуналка».

Я встала около 11 часов. Завтракали. Гена звонил Шульпину, обсуждали политику: ночной заговор раскрыт, задержанных по ошибке активистов Ельцина отпустили. По ТВ опять новости – сняли главных силовиков: Сосковца, Коржакова, Барсукова. Гена готов бесконечно смотреть телевизор, говорю ему: «Не думала, что ты так быстро запишешься в обыватели…» Лебедя постоянно показывают по ТВ – что-то жуткое в его облике, в его словах, брякнул: «Вечером – откормить, утром – зарезать». (Гена мне несколько раз это повторял.) А про Ельцина Лебедь: «Договоримся, он мужик, и я мужик». Показывают подобострастные излияния Ельцину и Лебедю от Чубайса и других. Я Гене: «Как им не стыдно… Я думала, что они умнее». Гена мне: «Не там ищешь умных – вот Суриков, Толстой…»

Я топталась на кухне, собиралась ехать по делам на «Белорусскую», но какая-то усталость, не выспалась. Прилегла, уснула на веранде. Во 2-м часу дня приходил опять этот охранник Коля со своей женщиной. Она контактная, с интересом рассматривала картину, что-то рассказывала Гене о коммуналках, но я (уже подготовленная) почувствовала в ней что-то настораживающее, будто она себе на уме. Коля тем временем показывал мне свои пейзажи старой Москвы – приятные гравюры, выжженные на полированных досках. Были они недолго, вскоре распрощались. Мы с Геной попили чай, в 2 часа дня посмотрели новости по телику. И я ушла на метро, поехала на «Белорусскую».

По дороге опять читала Фрейда о Леонардо да Винчи. Читать интересно: у Фрейда есть глубина, стиль, исследовательский анализ, но… потом становится почему-то муторно на душе.

На «Белорусской» пошла сначала в Общество инвалидов, поставили штампик в удостоверении Гены. Потом заходила в соседний дом в отдел субсидий, там заменили ошибочный запрос на зарплату (на имя Гены) – на моё имя. И в 4-м часу дня уже была дома на Ленинградском проспекте. Решила кое-что из обилия своих нарядов забрать на Таганку. Это непривычное изобилие меня просто мучает. Сколько же мне надарили, надавали хорошей одежды за последние годы! И новой, и почти новой! Дарят все: и Баженовы, и Фатины, и Наташа Иванова, и Марина Мухина, и Аллочка вчера… Прямо эпоха материального изобилия.

Из дома с тележкой ушла в 4 под зонтом – на улице дождь. В метро «Динамо», внизу, топчется явно сумасшедший паренёк, обращается ко всем (и ко мне тоже): «Тётя, скажи пожалуйста… пожалуйста, скажи…» Все (и я тоже) проходят мимо – слишком очевидна невменяемость. В метро ехала в тёмном вагоне, и в соседнем вагоне тоже света не было (подумалось о теракте). На выходе из метро «Марксистская» продавалась газета «Завтра». В глаза бросилось название передовицы: «Разгром Ельцина под Сталинградом». Вспомнила, как Гена рассказывал, что Макашов вчера попал в аварию и сломал три ребра, журналисты стали спрашивать его о самочувствии, а он в ответ: «Не дождётесь!» (Взрывной накал повсюду – мнимые заговоры, допросы, опросы…)

На Таганке ещё была в овощном, в булочной и в мастерскую пришла в 5.30 вечера. У нашего парадного топчется Мишка (Машка), «говорит» что-то, суёт лапу. Людмила Яковлевна (вахтёр «Канта») вышла из дежурки, хохочет над ним. Гена меня уже заждался. Сказал, что Васька повадился бегать на пустырь, Гена в ужасе. Обедали. Он прилёг. Я стала делать перестановку в своей комнате: письменный стол задвинула в угол, книжный шкафчик перевернула вверх ногами (чтобы открывался). Гена пришёл мне помогать. Потом я ему позировала: изображая труп, лежала на животе, чуть прикрытая белой простынёй. Умудрилась даже поспать в таком положении. Ещё рисовал с меня беременную женщину в красном халате. Пока стояла, позировала, вспомнились вчерашние документальные кадры по телевизору о 30-х годах, песни тех лет («Товарищ, товарищ, в труде и в бою…», «Нам ли стоять на месте…»). Непреодолимая сила энтузиазма в них, стихия коллективной радости – до головокружения, до звона в ушах. Завораживающий массовый гипноз. Кажется, воистину «нам нет преград ни в море, ни на суше…». У меня из-за этого второй день какие-то фантастические оттенки в настроении…

Ужинали в полночь. Вечером звонила Люда Шергина (что ездит в Лобню на репетиции). Звонил Шульпин (что интеллигенция в шоке от Лебедя, мол, наступает диктатура). Я наводила порядок у себя в комнате, потом – записи (на новом месте). Гена, конечно, смотрел телевизор – много передач о Великой Отечественной войне. Легли уже в 4-м часу ночи. (Недавно где-то прочитала о «человеке после сна» – один просыпается в счастливой реальности, другой сразу осознаёт своё несчастье. Вот когда больше всего жалко человека – когда он просыпается…)

21 июня. Пятница

Таганка. Гена меня поднял в 12 (ночью уснула в 5-м часу). Он уже ходил в соседний офис к охраннику-сварщику Толе, но начальник сказал, что Толя вчера уехал в командировку и будет через неделю. Ольга Ивановна (вахтёрша «Канта») дала Марте сало и кости. Я на кухне делала сырники, Гена сидел, читал мне вслух «Московский комсомолец» о политических делах – историях Сосковца, Коржакова, Барсукова.

Завтракали. Убирала посуду. Гена прилёг. Звонила Варя Пирогова – розетку ей надо сделать для холодильника. Я посоветовала позвать специалиста. Во дворе прохладно. Цветы-сорняки (нарыли у Андроникова монастыря), кажется, прижились, завял только лопух-репей. Гена стал звать меня за кипреем (видел у забора где-то рядом), но я настроилась сегодня заняться записками и резко отказалась. Гена ходил один, но через забор выкопать как следует высокие растения не смог и просто их вырвал. Вернулся, посадил их во дворе на газон (конечно, они потом завяли). Принёс мне одну веточку кипрея, знает, что я люблю кипрей, – сразу же помирились. Попросил меня найти белую одежду для кающейся дочки на картине. Я нашла белую блузку (подарок Вали Чусовитиной), померила. Гена оценил: «Пойдёт…»

Я села работать со своими записками на новом месте. Стол перед окном, за ним – веранда, сад, Марта… Так важно, что́ перед глазами. 4 часа дня. Сонливость. Марта дремлет на столе в саду, Васька спит на моём диване. Пришлось и мне вздремнуть полчасика. Васька убежал на улицу. Но когда я опять села за стол, Васька появился за окном на веранде и стал проситься в комнату. Открыла форточку, впустила. Райская жизнь у Васьки. Я всё думала, что Гена работает в зале, а он тоже, оказывается, спал полтора часа. Потом ему звонил Шульпин – обмен политическими мнениями.

Я делала салат из своей капусты с грядки (сеяла на грядке заморскую капусту, но обильно выросли какие-то шершавые листики, похожие на салат). В 6 часов вечера обедали – опять под телевизор. Предложила Гене завтра съездить на Поклонную гору – там в Музее висят его «Автографы войны». Потом Гена – к своей картине, я – к своим записям.

Работала с перерывами. Гена тоже отвлекался: то тискал Ваську во дворе, то с Мартой – всё приятно, радостно, азартная Марта с ним как-то успокаивается. Ещё гулял окрест, смотрел, «где что плохо лежит», увидел бесхозные трубы от строительных лесов на углу Большой Коммунистической. Опять звонил Шульпин – и Гена, и я с ним разговаривали. (Гена шутит: один друг остался, и тот демократ). Я работала с записями до 11 вечера.

Потом Гена попросил помочь ему привезти эти трубы с Большой Коммунистической. Ездили два раза. Собор Сергия Радонежского на фоне ночного неба… просто чудо – грандиозное, монументальное, безукоризненное в формах. Гена признался, что из-за него и решил получить эту мастерскую: «Когда мы пришли первый раз, я встал напротив дома, взглянул направо и обомлел – увидел этот собор во всей красоте… И у Андроникова на откосе вот тоже недавно были… Посмотрел наверх – а надо мной в небе шатры башен… Такая старина…»

Занесли мы трубы в сад, положили на тропинку. В дом вошли уже около часа ночи. Закусили. Гена смотрел телевизор – какой-то фильм о Голливуде изнутри (что-то вроде «Ночные глаза»). Я опять – за письменный стол. Легла в 4. Гена тоже. Я ему: «Живём как в раю, как в XIX веке». Он: «Да… как на необитаемом острове».

22 июня. Суббота

Таганка. Утром Гене звонила Людмила Николаевна Гращенкова (бахаистка), напрашивалась в гости. Гена ей сказал, что мы собрались сегодня ехать на Поклонную гору, и она пообещала прийти в 8 вечера. Я была недовольна, сказала Гене, что чувствую себя в нелепом положении, не в своей тарелке с бахаистами. Гена вдруг задрал свою рубашку: «Ты меня ругаешь, и у меня уже бляшки вскочили на животе, смотри…» Я: «Это тебя комар укусил…» – «Через двое штанов, что ли?» (Последнее время действительно у Гены появилась такая реакция на мои упрёки, такой дерматоз на нервной почве.)

Встала в 12. Завтрак. Стала вдруг неестественно мигать лампочка. Гена пошёл выяснять причину к соседям-художникам, а я обнаружила, что света нет и в моей комнате, и в его спальне – нет нигде. Пошла следом за Геной. А на пустыре, оказывается, пожар, приехали пожарные, гасят. Пылает рабочая будка, а над ней горит толстый кабель. Гена зашёл к художникам – там лишь один какой-то незнакомый Миша, театральный художник. Стали они смотреть контакты на щитке – всё вроде нормально. Потом Гена пошёл к трансформаторной будке в конце двора у голубятни, узнал, что там уже были электрики из Мосэнерго и отключили две фазы. Оказалось, что пострадали только мы и соседи-художники.

Мы решили сегодня уже не ездить на Поклонную гору, раз такие неприятности с электричеством. В своём рабочем зале Гена всё пытался залезть в распределительный щит, я дико орала, не разрешала (он же ничего в этом не понимает). Но он снова и снова подходил к щитку, смотрел, как восстановить свет. И пока я ненадолго отвлеклась, он там сумел что-то сделать (проводок, что ли, в щитке перебросил) – и кое-где в доме электричество появилось – в некоторых розетках и в зале. Я начала прокладывать удлинитель в свою комнату от розетки зала, а в его спальню – от розетки в прихожей. Гена помогал, но стал мне жаловаться на боль в спине. (Вчера, оказывается, он один поднимал на крышу огромные трапы-щиты.) В общем, бесконечная изматывающая суета…

Около 17 часов я пошла в магазины: в булочную, в молочный, в овощной. Возвращалась в мастерскую по Добровольческой улице, подходила к Товарищескому переулку, и… зазвонили колокола на соборе Сергия Радонежского. Наверху колокольни на просвет виднелись две маленькие чёрные фигуры служителей – один звонил, другой молился – кланялся по сторонам.

Гена совсем разболелся. Сказал, что утром, уже с побаливающей спиной, притащил от голубятни большой фанерный мусорный ящик на колёсиках, будет рисовать его на картине. Гена звонил Шульпину (который сегодня хотел прийти, принести мне журналы), просил его не приходить, так как обещала приехать Гращенкова. Шульпин обиделся. Я варила пельмени, кушали. Чуть протёрла полы. Гена лёг с больной спиной на веранде, сегодня очень тепло. Я провела ему телефон. Звонила опять Гращенкова, расспрашивала, как ехать и как нас найти. Сам он не дозвонился Беловым (никого нет), звонил Максину (занято), Сысолятину (сказали, что уехал в мастерскую), Наташе Тучковой (сказали, что на даче). Я дозвонилась Козловскому – журнал Together с материалом о Гене выйдет 10 июля.

Гращенкова Людмила Николаевна пришла около 9 часов вечера. Смотрела нашу мастерскую, наш дворик-сад, смотрела картину «Воспоминания о коммуналке». Спокойная, доброжелательная, скупая на эмоции женщина. Я жарила сырники. Пили чай на веранде. Тёплый вечер, давно такого не было. Видимо, Людмила Николаевна приехала на разведку – им негде собираться, Лопасы уезжают. Она осторожно говорила о следующей встрече – просила позвать наших друзей, она приедет со своими, можно интересно поговорить, поразмышлять… Ушла она уже около 11 часов вечера. После проводов её Гена повёл меня на пустырь – и там оказался Васька (как и предсказывал Гена). Я Ваську позвала, он прибежал. Принесли его в дом.

Ещё пили чай. Рассуждали о картине, Гена всё-таки сегодня смог немножко над ней поработать – наметил этот фанерный ящик на колёсиках (как бы для инвалида справа). Говорит: «Если меня упрекнут, что таких коммуналок нет, я отвечу, что эта картина просто о том, как люди не умеют жить вместе…»

Потом Гена смотрел телевизор, фильм «Челюсти», об акуле. Я чинила розетку на веранде, возилась на кухне. Гена всё мучился с больной спиной. Я переживала: неужели что-то серьёзное? Лёг он во 2-м часу. Говорит: «Посиди со мной, поговори… Ты что, волосы закручиваешь, что ли?» Я: «А ты бороду тоже закручиваешь?» Он: «Говорят, что волосы вьются только у счастливых людей…» – «У тебя всю жизнь волосы вьются – разве ты всегда был счастлив?» – «Конечно… Хотя мог бы и большего добиться в жизни…»

Я легла в 4-м часу. За окнами ливень. В 4 часа приходил Гена, я читала ему выдержки из Фрейда о Леонардо да Винчи – о его ребячестве, детскости. А он вспомнил, как ему сегодня сосед, скульптор Гена Кузнецов, говорил, что у них несколько лет назад уже был похожий случай с электричеством – не было половины света и у них в мастерской, и в нашем доме, у Никифорова. Они и жаловались, и писали, мучились почти год. Наконец Никифоров завёл шуры-муры с сотрудницей из Мосэнерго – и она быстро помогла, свет починили.

Гена ушёл. Я ещё читала. Уснула уже после пяти утра.

23 июня. Воскресенье

Таганка. Утром в 9-м часу Гене звонил Коля Круглов, просил позвонить – разбудить его в 11 (где-то гулял, не спал). Гена удивился его просьбе, но пообещал разбудить. Больше Гена не спал, только дремал (да ещё спина болела). Позвонил он Коле в 11 – а тот тоже не смог уснуть. Гена звонил Шульпину – что Лебедь требует себе ещё больше полномочий. Потом сам Шульпин звонил Гене, сказал, что вечером хочет прийти, а на больную поясницу Гене велел намотать шерстяной платок (он же врач по образованию). Гена пришёл ко мне, передал совет Шульпина. Я Гене: «Давай „козлёночка“ (пуховую шаль) привяжем прямо на тело, иначе не поправишься». Гена мне: «Поправлюсь – корми лучше…»

Я встала с трудом в 12 часов дня (мешали спать комары, уснула около 6 утра). Кухня. Завтрак. По телевизору передача «Играй гармонь», по-прежнему заводная (я не видела её уже лет 5 – так быстро «утекли в вечность эти года»). Потом передача «Русский мир» – я тоже её раньше любила. Теперь рассказывали о художнике Станиславе Никирееве, жаловались на его «полузабвение». Гена возмущался: «И член-корреспондент давно, и выставок полно было – и всё мало…»

Гена пошёл в зал к картине. Я вчера посоветовала ему убрать «Гинзбурга» в левом нижнем углу, и он там наметил просто отъезжающего – дверь свою заколачивает. Я выходила к Марте – такая теплынь в саду! Не жара, а мягкое тепло, будто не на улицу выходишь, а просто идёшь в другую комнату. Потом варила рис, куриные крылышки. Гена прилёг на веранде – болит спина. Я ему на ушко: «Тебе не кажется, что ты в раю?» Искала Ваську во дворе «Канта», разговаривала с вахтёршей Ниной Ивановной о её котёнке (лысеет). Возле нас кругами ходила раздутая Мурка, опять скоро родит. (Гена мне на днях о Мурке: «Вот вечная судьба женщины…»)

Около 4 я ушла в магазины, вернулась через час с кактусом в горшке – нашла по дороге во дворе длинного белого дома. Обедали, варила кисель. Перетаскивали с Геной трубы с тропинок к забору. В 9-м часу пришёл Шульпин, принёс мне читать три журнала – прошлогодние «Звезду» и «Новый мир» и за 1993 год «Дружбу народов». Я пекла шарлотку, они смотрели по телевизору «Итоги», Шульпин даже что-то записывал на бумажке. Потом на веранде пили чай с шарлоткой (удалась). Шульпин бесконечно обсуждал то одного политика, то другого и выдал наконец, что ему надоели интриги в Кремле и во 2-м туре он будет голосовать за народно-патриотический блок («свежо предание…»). Ходили мы с Геной по очереди, искали Ваську на пустыре. Я пошла туда уже в темноте, нашёлся Васька.

Гена показывал Шульпину картину, я убирала посуду с веранды. Ушёл Шульпин в полночь. Гена делал с меня набросок – как дочка тянется к трупу матери. Говорил о Шульпине – как тот рассуждал, мол, «в твоей картине все некрасивы, и потому их не жалко». Я Гене: «В картине главное – выразительность…» Гена лёг в час ночи. Я – около двух.

24 июня. Понедельник

Таганка. Радикулит у Гены никак не проходит, они с Васькой с утра уже меня будили – приходили, уходили, но мне никак не хотелось вставать. Потом услышала громкий продолжительный стук во входную дверь. Подумала, что Гена ушёл куда-то, встала, открыла, а там два мужика-дворника давай ругаться: «Пусть муж ваш выгребет свой мусор из нашего контейнера! Мы нарочно контейнер во двор откатили, он сломан, мусоровозка его не может поднять. А муж ваш туда свой мусор высыпал!» Я им: «Ладно, скажу…»

Оказалось, что Гена дома и просто уснул в зале (бедный, все шишки на него валятся). Я больше уже не ложилась. Время – почти 11 утра. Готовила завтрак. Вдруг Гена встревоженный идёт из зала: «Кто-то по крыше ходит…» Полез на пристройку – никого. Сосед-художник Слава Туренко подметал возле забора у своей мастерской, Гена с ним поговорил с крыши – почему свет погас частично у нас и у них. Потом Гена ходил напротив через дорогу в швейную артель насчёт мусорного контейнера. Этих злых дворников он не видел, но узнал, что мусорный контейнер теперь там совсем ликвидируют и нам придётся носить мусор во двор Суриковского института.

Завтракали. Сегодня жарко даже на кухне. У меня аллергия – чешется глаз, видимо, от вчерашнего яблока (оттого и не выспалась). Вдруг погас свет – везде в доме погас (вот испытания-то Бог посылает…). Гена побежал в соседний дом к художникам. Там был только Толя и электрики, которые, оказывается, заменяли сгоревший кабель. Гена вернулся – и вскоре появился полноценный свет во всём доме. Настроение сразу поднялось.

Я возилась на кухне, Гена в зале писал картину. Мне пришлось ему позировать – почти три часа с перерывами. Всё искал выразительный жест для дочки, которая в отчаянии тянется к трупу матери. В перерывах выходили в сад, и… ком в горле – воздух будто тёплое море с ласковым ветерком. Ветви прямо «Кащеево царство», «там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит…». А на заборе… то появляется чья-то одинокая кисть, то перемещается, то исчезает (видимо, в проулке кто-то с кем-то разговаривает и держится за наш невысокий забор). Я Гене: «Посмотри на эту композицию». Он: «Да… виртуальная реальность». И мы опять в зал – работать. Верхний свет давал интересные эффекты – то ослепительной яркости, то погружения во мрак. Это тоже от шатра высоких деревьев с кронами над крышей, от ветра и переменной облачности. Гене такое непостоянство освещения мешало работать.

Я уже надумала вечером поехать домой – и для проверки, и по делам. Обедали. Мыла посуду, плиту, раковину. Потом решила покрасить белой краской досточку между плитой и кухонным столиком. Гена дал кисточку, красила во дворе. У всех остальных – тихий час. Гена дремал на диване на веранде под абажуром, спина у него болит. Васька рядом зарылся в шубку (Аллочка Смирнова принесла). Марта растянулась во дворе на столе у своей будки.

В 7 вечера пришёл вдруг Толя из соседней мастерской художников (он художник по металлу). Мы его почти не знали, и у нас он ещё не был. Полупьяный хвастунишка. Стал кичиться, что свет – его заслуга, что это он не стал платить электрикам из Мосэнерго за замену кабеля и этим спас нас от расходов. Гена его повёл в зал, показал свою «Коммуналку». Он: «И зачем ты… такую огромную?.. Жить осталось так мало…» Гена утомился от него, предложил ему показать свои работы по металлу, и они ушли. Но уже вскоре Гена вернулся, большого впечатления от его работ не получил…

Я ушла в 8 вечера, поехала домой на Ленинградский проспект. В метро по дороге читала «Хозяйку» Достоевского – такая свежесть текста, умение простыми словами выразить сложные чувства внутренней жизни человека, такая глубина образов… Вот гений! На все времена…

Дома была около 9 вечера. Уже не впервые замечаю, что от отсутствия людей пол, буфет и другие вещи в квартире начинают слегка потрескивать. Воды горячей опять нет (значит, стирка отменяется). Как обычно, долго перебирала одежду и текстиль в пакетах, искала нарядную кофточку без рукавов (Гена просил для «Коммуналки»). Одежды – завалы. И чем её больше, тем больше тяготение к привычному. Гладила Гене рубашки. Отрезала, подрубала рукава яркой чёрно-белой блузы. Грела воду, ополаскивалась, постоянная мысль: надо худеть. Легла в 3-м часу ночи.

25 июня. Вторник

Гена на Таганке ночевал один, болеет, радикулит. Я отсыпалась дома на Ленинградском. Снилась Алёна, Васька, мама… И я активная, жизнерадостная… Всё перемешалось. Встала в 1-м часу дня с решимостью сегодня голодать. Звонила на Таганку Гене, уже ждёт меня. Поливала дома цветы, искала мини-кассеты к диктофону, сборы. Ушла в 1.30 дня. Сначала сходила за молоком в соседний подвальчик, купила там себе и жвачку (в знак решительного голодания). Встретила трезвого Пашу Козыря (без зуба), художника-керамиста, имеет мастерскую в нашем доме на Ленинградском. От них, от пьяниц (даже трезвых), веет какой-то безнадёжностью. Потом я – на метро. На улице прохладно, слегка замёрзла в лёгкой блузке. У метро «Динамо» доставала деньги из сумки-тележки – и ко мне бесцеремонно, деловито подходит старушка: «Помогите бабушке». (Отвратительная сценка вымогания, я не отреагировала.)

В мастерскую на Таганке приехала около трёх часов. Гена меня заждался, соскучился. Спину у него ломит по-прежнему, да ещё и левый бок заболел (может, от толкания-открывания тяжёлой железной двери на веранду?). Несмотря на недуги, он уже подмёл тротуар у дома. Рассказал, как из соседнего дома-стройконторы вышли сотрудницы, говорят ему: «Вы всё трудитесь…» Гена в ответ пожаловался: «Да вот, перетрудился, еле хожу…»

Сразу набросился на молоко, стал пить с бубликом. Я кормила и его, и Ваську, сама не ела. Марте утром Ольга Ивановна (вахтёрша «Канта») дала косточки. Гене нездоровилось, всё хотел прилечь. Звонил Шульпин (я взяла трубку). Он сразу о политике – что Лебедь снимает с работы друзей Грачёва. Потом Гена звонил Шульпину, стал ему подыгрывать: «Да им, всем этим генералам, давно пора на пенсию…» Мне не нравится, что Гена зомбируется политикой, на самом деле глубокого интереса у него к ежедневным «сенсациям» нет. Но короткий спор у нас возник не из-за политики, а из-за картины: Гена решил убрать милиционера в центре «Коммуналки», я была против. Но я торопилась в «Инкомбанк», голова у меня начала болеть из-за голодания, пила анальгин. Прохладно, надела плащ. Ушла в 4.30 к собору на 45-й троллейбус.

В «Инкомбанке» сняла, как обычно, 500 000 на жизнь. Проехала на троллейбусе на Таганскую улицу, зашла в магазины и вернулась в мастерскую в 6 вечера.

Гена смотрел «Новости» по телевизору. Уже убрал милиционера на картине. Стал капризничать: «Хочу наваги, пожарь». Я отказалась из-за голодания, не хочу соблазна. Обиделся. Но уже через 5 минут стал нежно подлизываться. Я варила гречку, свёклу, кормила его. Он посадил луковицы во дворе на огороде. Опять смотрел телевизор.

Около 9 вечера я села поработать с записями, но почувствовала сонливость и ненадолго задремала прямо сидя… Потом ходила встряхнуться в сад – там мило в любую погоду. Шатры из крон, стволы старых деревьев, могучесть природы – всё гипнотизирует. Да у меня ещё слегка сомнамбулическое состояние от голодания…

Опять звонил Шульпин («единственный друг»). Я тёрла Гене свёклу, смешивала с майонезом, съела и сама несколько ложек. Опять возилась на кухне, кормила Марту. Звонила тётя Нюра Фатина. Звонила Рая-инвалидка. Гена (с больной спиной) поливал огород, промочил ботинок и сидел с мокрой ногой на холоде на веранде, наслаждался. Пришлось потом ноги парить, греть. Обсуждали ситуацию в «Инкомбанке» со вкладом, с доверенностью. Опять он смотрел телевизор – как деятели культуры выступают за Ельцина (якобы и Алёну увидел в анонсе). Просил сделать какао, заводил постоянно разговоры о политике. Немного поиграла на ф-но. В общем, так и не получилось поработать с записями.

А уже перед сном сильно разругались из-за его «Коммуналки». Я Гене: «Не могу теперь смотреть, зачем ты убрал милиционера – центр, стержень картины?» Гена обиделся, ушёл. Но через 15 минут снова идёт – ласки, примирение. И… опять ссора из-за картины. Я нервничаю, кричу: «Картина исчезла, остался театр, чистый эпатаж для зрителя, демонстрация техничности исполнения, смотреть на картину неприятно». Гена: «А что ты хочешь?.. Ссора нескольких людей всегда неприятна». Я: «Не ссора неприятна, а картина…» – и т. д. Гена опять ушёл.

Вскоре возвращается, рассуждает: «Да, надо сделать картину-притчу… Странно, вот Достоевский… был совершенно гениальный, абсолютно гениальный. А учителем всё-таки был Толстой…» И… Гена слегка, как-то издалека начал меня постепенно убеждать в своей правоте на картине. Мол, в притче этот гротеск и театральность необходимы…

Так и мирились до 4 часов ночи. Потом у меня бессонница, комары… Уснула в 7-м часу утра.

26 июня. Среда

Таганка. Спала совсем мало – с 6 до 10 часов. Бессонница, комары. Встала в 10:15 (вместо обычного в 12), разговелась. Звонила на работу в расчётную часть (на «Сокол», где начальство). Сказали, что пока по-прежнему, не работают. Боролась с собой, голодать ли дальше ещё 4 дня (вчера 1 день «почти» отголодала). Решила не голодать, так как нет еды для Гены, придётся варить, соблазняться. В общем, нет настроя. Постараюсь изменить хотя бы режим сна, вставать пораньше. Васька утром выходит во двор через моё окно – прыгает с форточки на диван на веранде и… замирает. Увидев его, так же замирает и Марта на своём столе. Потешно наблюдать…

Я на кухне жарила навагу. Гена встал около 12 часов – радикулит не проходит. Продолжаются и вчерашние размышления: «Я придумал название для серии своих картин – „Как жить на свете?“. Главное, как говорили древние, – понять самого себя. Мой путь – это слегка нравоучение (как у Толстого). Я много видел и понимаю про отношения людей, сам стараюсь это применять в жизни. И это же, естественно, переходит и на моё искусство, получаются картины-притчи… Моя картина – это не коммуналка реальная, а уже нечто другое… притча. Я понял свой путь, и мне надо идти по нему, никого не толкая и ни с кем не сталкиваясь…»

Гена пошёл в сад, вкапывал в огороде палочки к гороху. Сорвали, съели первый стручок! Двор иногда буквально опьяняет! Завтракали. Я, разбитая после бессонной ночи, после завтрака легла на веранде под абажуром. Два часа приятной дрёмы-сна (до 3 часов дня). Гена работал над картиной, в 3 часа смотрел новости по телевизору и лёг на веранде на моё место.

Но тут вскоре идёт Захит. Ему дают комнату в Медведково, но сырую. И он собирает советы друзей. Гена посоветовал ему отказаться от сырой комнаты. Пили чай, смотрели новости по ТВ. Захит вскоре ушёл. Я варила суп из нашей хилой свекольной ботвы. Гена опять прилёг. Звонил он Пете Чусовитину – чтобы Валя с Пашей попозировали ему немного для картины. Петя сказал, что Валя у кого-то на даче. И продолжил: «Я тебе позировал, а ты этого не оценил, замазал. Я вылепил твой бюст, как обещал, а ты портрет мой не написал. Я хороший человек, а ты плохой…» – и т. д.

Гена уснул на веранде. Я в 7-м часу вечера занялась своими записями и, сидя за письменным столом, наблюдала в окошко за Мартой: она у будки кого-то ловила, давила лапами, смешно прыгала и лаяла. А Васька спал целый день у меня на диване. Ужинали в 8-м часу вечера. Потом Гена решил сухие ветки со двора отнести на пустырь. Занимались этим до 11 вечера – Гена с больной спиной через силу перебрасывал ветки через забор, а я таскала их на пустырь, целую гору веток натаскала. Две девочки шли мимо нашего забора – одна прильнула к щели, посмотрела, говорит другой: «Это как дача, так хорошо там…»

Убрали все ветки – и от будки Марты, и от ворот. Звонил Гене Шульпин, как всегда, с провокационными политическими разговорами. Я варила кашу. Гена смотрел по ТВ фильм «Наш бронепоезд» (с Ульяновым и Петренко) – художественная издёвка над застоем, сталинизмом, истеричные монологи бывших партийцев, желание вызвать ненависть к прошлому, к коммунистам… Вообще, телевидение – уникальное средство для политических подлогов, для пропаганды, предвыборной агитации, охаивания противников и проч.

Ужинали. Села за записи в 1-м часу ночи, ругала себя за безволие, что всё запустила, не могу уже разобраться в своих случайных бумажках-записках. Упрекала и Гену, что часто меня отвлекает. Он меня утешал, успокаивал, стал напевать: «В парке Чаир распускаются розы…» Потом чинила бриджи. Легла в 4-м часу. Читала в «Новом мире» (№ 5, 1995) И. Мартынова «Хроника 199…» – круто распекает современную жизнь. Уснула в 5-м. Гена тоже долго не спал.

27 июня. Четверг

Таганка. У Гены по-прежнему радикулит. Звонил ему утром Сергей Константинович, наш старый знакомый, пожилой полковник: «За кого будешь голосовать?» Гена: «За Зюганова». – «А Люсенька?» – «Как и я».

Я встала опять около 12. Кухня. Делала сырники. Гена читал мне вслух «Московский комсомолец» – издевательства над Зюгановым. И мне вдруг показалось, что нужны и те и другие – полемика как бы даёт почву для развития, для понимания, для новых мыслей… (если только без отталкивающего хамства и ёрничества). Завтракали. Гена рассуждал о Конфуции (любит его читать). Потом стал говорить, что у китайцев совершенно нет фантазии. Потом высказывал чьё-то мнение (может, даже Конфуция) – что жизнь человека складывается из трёх пунктов: отношение государства к людям, отношение отца к детям и отношение жены к мужу. Гена звонил Шульпину. Тот: «Почему ты звонишь как раз, когда я слушаю „Известия“?» Гена: «Ну извини». Вскоре Шульпин позвонил сам – и опять пошла политика…

Я хотела мыть окна, но сначала топталась на кухне, потом, в 3-м часу дня, вдруг пришёл сосед Толя (наш сварщик) с женой Галей, он уезжает работать в пионерлагерь до конца лета. Я сбегала в булочную. Пили чай на веранде. Галя молоденькая, приятная, скромная, есть ребёнок, но не от Толи. Они ходили в зал, смотрели «Коммуналку». Толя тоже жалел, что Гена изменил центр картины, убрал милиционера. Они вскоре ушли.

Я решила-таки мыть окно на кухне. Пришлось повозиться: очень много грязи, скребла краску на стёклах. Но работать было приятно: этот милый палисадничек у окна, тут же, за забором, люди, сотрудники «Канта», активная жизнь. Нина Ивановна там сегодня дежурила, увидела меня, говорит: «Да эти окна никто никогда не мыл…» Какой-то чужой кот орал на нашей крыше над боковым входом, Мурка кантовская к нему пришла – окотилась лишь два дня назад – и уже опять гулять. Я помыла окно. Подрубила, повесила занавески. Аккуратно, уютно на кухне стало.

Гена тем временем то лежал, дремал, то писал «Коммуналку». Опять намечал в центре какие-то новые фигуры, кто-то наклонился, рисовал там себя разъярённого. А я никак не могу смириться с композицией без милиционера, без центра – мне кажется, что теперь это просто смесь трагедии, фарса и кощунства. Стараюсь даже и не глядеть на картину…

Ужинали в 8 вечера, смотрели телевизор. Гену возмутил Лебедь, который «авторитетно» заявил, что нам нужны только три основные религии: православие, буддизм и мусульманство. И никаких заморских сект нам не надо. По НТВ уже поздно вечером на эти его слова отреагировали еврейские эксперты… Потом всполошилась и Америка.

После ужина я решила помыть и три фасадных окна. Открывала их, снаружи мыла, протирала, скоблила краску на стёклах. Тоже была тьма грязи. Фасадное окно у Гены в комнате мыла и снаружи, и изнутри. Быстро темнело, потом пошёл дождик… сильнее, сильнее. Я провозилась с окнами до 12 часов ночи.

Гена опять звонил Шульпину, возмущался Лебедем. Шульпин, неграмотный в вопросах религии, тоже за запреты. Гена волновался: «Разве ты не понимаешь, что такое запреты?.. Ведь так можно и до искусства добраться…» Мы снова пили чай, у меня кололо сердце на нервной почве. Уже около двух часов ночи вдруг какой-то сильный грохот в Товарищеском, долбили асфальт, что ли (не поняли)… По ТВ ужасный фильм «День свиньи» на темы картин Босха – бесконечный разврат, пьянство, убийства и… глубокомысленный текст. Действует всё – ужасно, опустошающе, хочется чем-то скорее «заесть». Я думала про «Коммуналку», где разоблачение пороков происходит тоже путём их демонстрации и концентрации…

Чистым окном на кухне любовались до самого вечера, «приблизилась» природа за окном. Вообще, как-то всё время радостно жить. В саду зацвела липа. Легла в 2.30. Гена – в 3.

28 июня. Пятница

Таганка. Проснулась разбитая: ночь почти бессонная. Уснула на час, а с 5.30 уже не спалось. И «Новый мир» читала (много интересного пишут), и о «Коммуналке» думала (не нравится мне теперь картина). Гена приходил ко мне в комнату в 6 часов, демонстрировал, как избавляется от радикулита, – приседал. В 7 утра думала: а не прогуляться ли мне к Андроникову монастырю? Но не хватило воли. Потом решила завтра перетащить большой старинный сундук из зала в свою комнату. В общем, не спалось почти до 9 утра. Потом уснула.

Встала в 12. Опять у меня кололо сердце. Два окна в доме совсем чистые – на кухне и в комнате у Гены, улица «умылась и приблизилась». Делала сырники, завтракали. Всё о Лебеде рассуждали, будущем диктаторе. Гена читал «Московский комсомолец», светскую хронику – «отвратительно об отвратительном». Но, видимо, человеку надо разным питаться, чтобы что-то и раздражало, будило протесты. Гена звонил Шульпину, Шульпин звонил Гене – постоянный обмен мнениями. Потом Гена мыл голову, бороду. Я выходила в сад, кормила Марту. Третий кустик жасмина, не подававший признаков жизни полтора месяца, вдруг воскрес! Зелень вся мокрая, свежая, очень пасмурно. Я торопилась, хотела съездить на ВДНХ за мёдом. Но в 3-м часу начался ливень, решила уже сегодня не ехать. Нинка звонила: «Ну, я тогда сегодня в дождь к вам не поеду, в воскресенье к вам приду… Я тоже тут замоталася…»

Гена звонил в Москомзем Виктору Сергеевичу – опять наше дело передали Прониной Галине Григорьевне. Занесли с Геной в мою комнату маленький диванчик, поставили углом к моему большому дивану. Но потом я передумала и диванчик этот решила всё-таки заменить большим старым сундуком из зала (ночью ещё придумала). Гена ходил расстроенный сведениями из Москомзема, рисовать картину не мог – темно. Лёг в зале, уснул. Я варила щи. Потом начала шуршать там, в зале, разгребать на сундуке. Гена встал, сам стал там разбирать. Вечные споры у нас из-за этих разгребаний: «Зачем сюда кладёшь, разве не видишь, что упадёт?..» Потом затащили сундук в мою комнату, диванчик – обратно в его кабинет. В комнате у меня стало больше колорита, на старинном сундуке можно и спать, и сидеть.

Ели в 7 вечера. Гена позвонил Гале Шабановой и уехал к ней за статуэткой Будды (опять задумал что-то «выразить» в «Коммуналке»). У меня (от бессонницы, что ли) какая-то психическая меланхолия: дёргалась правая щека, иногда покалывало сердце, мучило ощущение своей никчёмности. Звонила я Вере Николаевне, она тоже усталая, больная, одинокая. Я протирала сундук. Перебирала пластинки, некоторые слушала – поднимала тонус. Слушала свою любимую старинную пластинку гитаристов, братьев Пелецких, теперь их слушаю по-другому (когда узнала, что они были друзьями Сурикова). Больше года не слушала эту пластинку – вот время мчится…

Гена вернулся от Шабановой в 10 вечера, его подвезла на машине подруга Даши, Галиной дочки. Рассказывал мне о Гале – она была в Госдуме на встрече Зюганова с интеллигенцией. И Галя вдруг увидела, что он «совсем не упёртый… нет, не упёртый совсем…». А подруга Даши (которая Гену подвозила) побывала уже во многих странах. И уверенно заявила, что «хуже нас никто не живёт – там, на Западе, например, перед работой сначала заходят в парикмахерскую…».

Смотрели новости по ТВ. Потом Гена с тележкой ездил за каким-то трапом и поднимал его на крышу. Пили чай. Я заводила Гене пластинки «В парке Чаир…» и братьев Пелецких. Опять Гена по телефону обменивался информацией с Шульпиным. Опять у меня кололо сердце, и опять мне некогда было работать со своими записями. Какой-то замкнутый круг, сверхскоростное скольжение времени. Тоска. Легла в 1 час ночи. Гена напуган моим сердцем, жалел меня, до трёх ночи смотрел телевизор. Я читала «Новый мир» (№ 8, 1995) – «Роман воспитания». Форма изложения увлекает – пёстрые живые куски дневниковых записей. Уснула в 3.

29 июня. Суббота

Таганка. Наконец отоспалась, встала в 1-м часу дня. Теперь у меня в комнате огромный сундук, как у Сурикова (читала недавно). Слышу – Гена в своей комнате надрывается, кричит по телефону Шульпину: «Да русских мало! Башкиры, удмурты, чуваши…» (политика с утра и до ночи). На улице дождь, ветер. Как хорошо, что бывают дожди! Что есть дом-крепость! А из окна кухни виден палисадник и забор из широких толстенных старинных досок! А в туалете-душевой живёт паук-охранник: вылезет, побегает возле угла – и обратно в свою паутину залезает. И ещё хорошо, что нет тараканов и клопов… лишь пауки да моль.

Даю себе установку – сегодня голодать! Кормила Гену, он рассказывал вчерашний итальянский фильм-комедию (ребёнок мешал отцу в вагоне заниматься любовью). Потом Гена вспомнил какого-то красавца-художника, в МОСХе он всем очень нравился, ездил по заграницам, но рисовал всякую чушь… И где он теперь? И где вообще серьёзное искусство? Я Гене: «А ты рисуй скорей „Коммуналку“ да выставляй». Он в ответ: «Ты думаешь, это так легко – рисовать оригинальную картину? Сейчас ведь никто о картине не думает – есть ли она, нет ли её – всем всё равно. Вот раньше передвижники писали картины – общались, советовались, помогали друг другу. Стасов был, морально поддерживал… А тут приходится рассчитывать лишь на себя – на свой опыт, свой ум, а его не всегда хватает. Вот посмотри „Историю искусств“, много ли там оригинальных картин? Всё больше иллюстрации – к Библии, к известным священным историям или мифам…»

Возилась на кухне – готовила Гене еду. Торопилась за мёдом на ВДНХ. Дождь и дождь. Гена пошёл в палисадник, обрубал там ветки у дерева, чтобы по ним не текла вода на дом. Вернулся – весь промок. Я собиралась в дорогу, искала обувь, вместо рваных резиновых сапог пришлось надеть туфли-галоши.

Ушла на метро в 2.30. Пошляться под дождём всегда любила. Но сегодня ещё и ветер – выворачивал, ломал зонт. В начале Товарищеского переулка водрузили огромный агитационный щит с русским пейзажем – рощи, поляны, ромашки. И на нём призыв: «Голосуй за Ельцина! Спаси и сохрани Россию!» (Давно уже в политике «добро идёт рядом со злом», неужели это закон жизни вообще?)

Контрасты повсюду. В вагоне метро увешаны все стены. Бросается в глаза реклама сигарет: «Холливуд – это стиль жизни». Между окон всунута листовка «Слово к московским рабочим Геннадия Зюганова». Сквозь толпу пассажиров в вагоне пробирается, шаркает слепой старик с палочкой, просит милостыню – многие подают 100, 1 000… И я чувствую благодарность к людям за отзывчивость.

Выхожу из метро «ВДНХ», 4-й час. Дождь не нарушил здешней сутолоки – толпы туда, толпы обратно под раскаты яростной «торгово-палаточной» музыки. Прорываются слова: «За что наказан он так сурово, да что он сделал такого злого?» На некоторых палатках висят призывы: «Голосуй за будущее – и выиграешь!» Беспардонная агитация, неужели русские такие роботы? Молодой парень с девушкой – на её простом лице такое же простодушное выражение. Но… разодета как леди – абсолютная нелепость, нарушение какого-то глубинного женского самосознания. Дождь парализовал торговлю картинами, все наружные вернисажи – под плёнками. Да и торговцев котятами сегодня не видно.

И вот уже и привычные просторы ВДНХ – здесь мокрый ветер обрушивается с новой силой на мой слабенький зонт. Из репродуктора доносится романс «Я вас любить, конечно, не могу…». Почему я всегда с интересом сюда приезжаю? Мне кажется, нигде новая жизнь так ярко не накладывается на старую, как здесь. Реклама и торговля, торговля и реклама – большая современная индустрия продаж вытеснила прошлые достижения металлургии, земледелия, науки, культуры… Анахронизмом выглядит огромная скульптура Ленина с протянутой рукой. Золотые фигуры фонтана «Дружба народов» кажутся мистическими и зловещими.

Купила мёд в две банки – липу с малиной и облепиху с донником. На обратном пути у метро два омоновца обыскивали двух негров. И опять у входа суют листовки «За Ельцина». Агитация за Ельцина буквально повсюду, раздражает. Поехала на метро до «Белорусской». Там у моста купила творог. И потом домой – на Ленинградский (как и советовал мне Гена).

Тележка вся мокрая. От голодания побаливает голова. Звонила Гене на Таганку – его долго не было. Оказывается, прямо в дождь он чинил крышу веранды у дерева в углу (чтобы не текло). Я дома включила 3-программный приёмник. И опять услышала: «…жертв политических репрессий… достаточно знать историю, чтобы не повторилось прошлое…» Заработали мысли: бесконечно пичкают «тяжёлым прошлым» для контраста с «современной свободой». Конечно, может, и страшно в прошлом «молчание ягнят» – ну а разве теперь их нет, молчащих… погружённых в панику и отчаяние? И эти размалёванные, наглые, истеричные и всякие другие эпатирующие лица с нравоучениями, своими кодексами, своей хитро извращённой моралью, выворачивающие свою душу на экранах ТВ, в газетах… да что говорить. Иногда ощущаю какой-то синдром подавленности, одиночества (хотя конкретно никто бы не обрадовал ни своим приходом, ни звонком). Просто так… мысли мучают. Столешников вспоминается – с сутолокой и многолюдьем в мастерской. Да и выход Гены на «общественную сцену» тогда постоянно «делал волну». А теперь он занят ремонтом, домом, садом… и уже давно «молчит по-большому». Интерес к нему исчезает, затухают связи (особенно если полистать телефонную книгу). Может, я и ошибаюсь… (Гена любит говорить, что у меня «катастрофичность сознания».)

Я звонила Вале Поповой, обсудили глобальные события, у неё ещё и свои переживания – ей на автобусной остановке сегодня кто-то буркнул: «Старуха, а наряжается в плиссировку…» Во мне зашевелились воспоминания, захотелось узнать о новой жизни прежних близких подруг по работе. Дозвонилась Вале Трушиной, работали вместе в вычислительном центре лет 6–7 назад и не перезванивались уже года три. Обрадовались обе, долго болтали. Материально у неё хорошо: она работает в буфете в клинике неврозов им. Соловьёва. Дочка Танька вышла замуж, получает 600 долларов в швейцарской фирме. Но Валя осталась русофилкой, будет голосовать за Лебедя. Ещё позвонила Агаповой, она тоже рада, удивилась моему звонку. Своего брата-пьяницу она похоронила год назад, осталась одна. Вспоминали с ней наши старые политические дебаты на работе. Теперь она хочет голосовать за коммунистов.

В общем, как-то постепенно настроение у меня уравновесилось, перестала болеть голова. Решила даже голодать ещё 4 дня. Принялась за стирку. Телевизор наш не показывает – сплошные полосы. Слушала радио «Свобода». Легла около двух часов. Читала Надежду Мандельштам. Уснула в 5-м часу утра.

Гена ходил к Суриковскому институту, вырыл там дикие ромашки и траву-мураву. Принёс, посадил их в саду на клумбе. Потом весь вечер смотрел телевизор. Я звонила ему, а он: «Поговори с Васькой» – и Васька мне прямо в трубку мяукает. Слышит меня и мяукает – чудо-кот!

30 июня. Воскресенье

Ночевала дома. Вечером стирала, уснула в 5-м часу, но встала сегодня в 11:35 бодрая. Вчера голодала, решила голодать и сегодня. Гладила Гене брюки, рубашку, поливала цветы… Звонила Гене в мастерскую на Таганку, он ещё валялся в кровати, лёг вчера в 4 ночи. Я уехала на Таганку в 1.30 дня, в тележке две банки мёда, резиновые сапоги, творог и проч.

В мастерскую пришла в начале 3-го часа. Опять почувствовала какую-то подавленность, даже и не понимала отчего. Гена в зале, у картины. Сказал, что уже звонил сегодня Шульпину, поругались из-за Лебедя (Гена против всяких запретов на другие религии, Шульпин – лишь за национальное православие). Ещё Гена увидел в проулке обломанные ветки и листья нашей большой цветущей липы. Видимо, кто-то с той стороны забора с машины ломал ветки, которые висели над проулком. Я сходила, посмотрела – мелкие веточки и листья валялись в проулке до самых дверей соседской стройконторы.

Кормила Гену, сама голодаю. Но съели с ним по ягодке чёрной смородины – из… своего сада! Гена переживает, жалуется: «Что это Москомзем со мной вытворяет?» (Там никак не могут решить вопрос с налогом на наш двор). Гена соскучился, нежный ко мне, но меня никак не покидал какой-то транс. Вскоре я разгадала причину – всё это из-за «Коммуналки». Как только он убрал фигуру милиционера посередине картины, так она стала (по-моему) какой-то чернухой, какой-то человеческой клоакой. И как только Гена не понимает, что нельзя мешать всё в кучу: и смерть, и споры-крики, и драку… Нужен барьер – им был милиционер. Теперь же получился чистый, не прикрытый никаким сюжетом эпатаж зрителя. А до этого я радовалась, что картина получается.

Я варила горох, вермишель, готовила печёнку. Но на душе было тяжко, всплыли в памяти прежние такие же периоды, когда Гена на моих глазах портил свои картины – и «Бред преследования», и портрет моей мамы… (Правда, потом он их выправлял и оказывался в итоге прав.) Значит, надо и теперешний момент пережить…

Пошла к Гене в зал объясняться. Всё спокойно сказала. Но он объясняет всё по-своему, мол, милиционер посреди картины вызывает намёк на репрессии, а этого делать нельзя. Говорит мне: «Ты ещё не видишь картину в целом, а я вижу. Тут ещё нет скульптурки Будды, ещё будет акцент на иконе, на людях, которые смотрят на труп…» Гена хотел было посадить меня позировать, но я психанула: «Не могу, не могу…» – и ушла на кухню. Гена за мной следом – и жёстко заявляет: «Сваришь суп – и уезжай. Я не могу работать в такой обстановке…»

Я в 6 часов вечера села поработать за свой письменный стол, но душа болит, пошла к Гене, согласилась позировать. Он надел на меня зимнее пальто, я сидя позировала жильца-еврея, собравшегося уезжать, Гена рисовал чемодан и шляпу. Потом в этой позе я читала старый журнал «Вокруг света». Постепенно ощущала знакомую отстранённость состояния из-за голодания. Позировала до 9-го часа вечера. Звонила тётя Нюра Фатина, у неё сегодня утром было плохо с сердцем.

В 9 вечера мы с Геной и Мартой пошли на откос к Андроникову монастырю. Я умудрилась как-то упасть у здания суда – разбила левое колено и поцарапала ладонь. Сначала было всё больно, тяжело, даже слегка тошнило – потом притерпелась. Смотрели закат. Много гуляющих. Марта бегала кругами, жевала травку, валялась на травке, но прибегала, прижималась к нам, пряталась от встречных собак всех мастей. Гена любовался чистыми белыми стенами монастыря. Я вспоминала свою далёкую жизнь в Горьком, когда я снимала угол в комнате в старинном доме на откосе напротив нижегородского кремля… В общем, вполне тургеневский вечер (если бы я не навернулась).

Вернулись в мастерскую в 11-м часу вечера. Гена подметал у фасада. Я кормила его, кормила Марту и Ваську. Потом в 12-м часу занялась записями, но сначала печатала доверенность на Гену в «Инкомбанк». Гена смотрел телевизор, звонил Шульпину. Марта устала от прогулки, совсем не лаяла. Я легла в 3-м часу. Гена ещё ждал по телевизору какое-то кино.

Примечания о людях, упоминаемых в тексте

Приступая к составлению примечаний к основному тексту, я понимала, что этот необходимый раздел дорог мне тем, что даёт возможность с благодарностью вспомнить некоторых друзей и знакомых, с которыми мы соприкасались в описываемый период. Большинство из них уже отошли в мир иной. Но их образы для меня навсегда окутаны дымкой тёплой светлой грусти по той удивительной поре…

Алик Парамонов – оригинальный живописец, искал новые приёмы выразительности. Муж Гали Котельниковой, подруги Геннадия со времён художественной школы. Бывал у нас в гостях.

Ананьев Слава – талантливый поэт, посвятивший Геннадию прекрасное стихотворение «Валаамский гость». С середины 80-х часто нас посещал, помогал, позировал, любил поспорить. Сейчас живёт в Саратове.

Ардимасов Олег Иванович – живописец, профессор института им. Сурикова. Имел мастерскую в соседнем доме (со стороны двора).

Басилова Алёна – подруга и кумир моей молодости. Душа московской богемы 60-х. Поэт-смогист.

Беслик Саша – книжный график. Поклонник творчества Геннадия.

Борис Пархунов – живописец, одноклассник Геннадия в МСХШ и однокурсник в Суриковском институте.

Бочаров Коля – живописец, приятель, учился и в МСХШ, и в Суриковском институте на два года младше Гены. Оля – его жена.

Валя Попова – племянница тёти Фени. (Добрый ангел тётя Феня опекала Геннадия и помогала ему со школьных лет до самой своей смерти в 1977 году.) С начитанной и широкообразованной Валей я любила подолгу разговаривать по телефону на разные темы.

Вера Николаевна Толстых – преподаватель и переводчик с немецкого языка, после войны работала в Берлине. Знакомство состоялось благодаря публикации в 1986 году в журнале «Трезвость и культура» репродукции широко известной в то время картины Геннадия Доброва «Прощальный взгляд» и многочисленных последующих откликов. Обладая уникальной отзывчивостью и готовностью помогать другим, Вера Николаевна сама несла свой тяжкий крест – её единственная дочь была тяжело психически больна.

Галя Котельникова – художница, училась в МСХШ на три класса старше Геннадия. С тех пор сохранились дружеские отношения.

Галя Шабанова – училась с Геной в МСХШ (на два класса старше). Всегда нежно к нему относилась, приглашала домой (её отец был министром здравоохранения при Сталине). Сохранила с Геной тёплые отношения на долгие годы. Была художницей кино, подругой Тарковского (его сын одно время был женат на её дочери). Последние годы жила в Италии.

Гена Кузнецов – скульптор, приятель, имел мастерскую на первом этаже соседнего дома (со стороны двора). В 2005 году сделал прекрасный гипсовый портрет Геннадия.

Гинзбург Иосиф – учился с Геной в МСХШ. После многолетнего перерыва вдруг стал звонить и приходить в мастерскую. Отличался большой оригинальностью суждений и поступков. Жена (певица) с дочерью жили отдельно. После смерти матери остался один в квартире, пускал квартиранток. Сам спал на принесённых с улицы камнях, питался сушёными тараканами и пивными дрожжами. Попал в руки аферистов, заставивших его поменять квартиру на загородный дом. С начала 90-х вообще стал бездомным, ночевал в подъездах. Писал заумные философские опусы, делал абстрактные рисунки с закрытыми глазами, давая им странные названия (например: «Маме не нравится, когда папа слишком ласкает дочь»). Им заинтересовались искусствоведы. Художник Коля Бочаров считал его абсолютно гениальным.

Голованов Саша – наш приятель с 70-х годов. Окончил физико-технический институт и аспирантуру. Первым делал выставку Доброва в клубе своего закрытого оборонного предприятия. В годы перестройки оставил карьеру учёного, был издателем, исследователем старой Москвы, разработчиком сайтов. Последнее время увлёкся одиночными странствиями по лесам Подмосковья.

Гращенкова Людмила – активная бахаистка. Идеалист и мечтатель о «мировой дружбе всех со всеми» – Геннадий узнал о бахаистах в редакции журнала «Наука и религия», расположенной в нашем Товарищеском переулке. Решил, что религия бахаи – это будущее народов. Быстро познакомился с некоторыми бахаистами. Но… увлечение оказалось недолгим.

Захит Акбаров – поэт и философ, многолетний частый гость нашей мастерской. Когда-то был сварщиком и очень помог нам в ремонте мастерской на Таганке. Любил выпить.

Евгений Васильевич Тактыков – управлял Мосинтуром, располагавшимся напротив нашей мастерской на Столешниковом. Серьёзный и деловой управленец старой формации. Интересовался искусством. Очень помог в трудное перестроечное время – распорядился выдавать нам обеды в своей столовой. Жена Антонина Ивановна была художником-любителем.

Иван Борисович Порто – работал в Министерстве культуры РФ. Один из немногих тогда серьёзных и отзывчивых ценителей творчества Геннадия, помог ему в получении звания «Заслуженный художник».

Козырь Павел и Вера – художники, занимались мелкой пластикой. Имели мастерскую в нашем доме на Ленинградском проспекте. Павел был большим любителем выпить.

Коля Бочаров – живописец, учился в МСХШ на класс младше Гены, сохранились тёплые отношения. Позже, в конце 90-х, переехал с женой в Калининград, купил там усадьбу.

Коля Круглов – знакомство состоялось благодаря вечерам поэзии, проходившим в нашей мастерской на Столешниковом переулке в 80-х годах. Позировал Геннадию, помогал в восстановлении старой мастерской после пожара, был частым гостем в мастерской на Таганке. Член Союза писателей, руководит театром в Лобне под Москвой.

Коротихин Слава – фотограф-профессионал, делал хорошие фотографии на выставке Геннадия в Госдуме в 1995 году, любил снимать нас и на Столешниковом, и на Таганке.

Ксеня Белова – очень эмоциональная и общительная красавица. Собиралась писать диплом о творчестве Геннадия (оканчивала в начале 90-х Историко-архивный институт), но побоялась «не справиться с темой». Прошла через много увлечений и наконец нашла своё счастье в браке с англичанином, родила троих детей. Давно уже проживает в Англии.

Леонид Млечин – известный журналист-международник. В 1990 году оказались с Геннадием в одной делегации, посетившей Афганистан по приглашению Наджибуллы.

Лия Шарифжанова – очень энергичная художница-карикатуристка из Узбекистана. В конце 80-х приехала в Москву «за правдой» да так и осталась в Москве. Жила и в мастерских у разных художников, и на вокзале – пока не женила на себе молодого душевнобольного парня. Вся её жизнь была наполнена авантюрами.

Луиза Свитич – жена художника Володи Свитича, умершего в 1991 году. Володя учился с Геной в МСХШ, спали на соседних койках в интернате. Луиза была социолог, преподаватель МГУ. После смерти мужа издала о нём книгу.

Максим Архангельский – скульптор какого-то странного «религиозно-авангардного» направления. Имел очень экзотическую внешность – длинную бороду при маленьком росте. До перестройки жил в Дмитровском переулке недалеко от нашей мастерской на Столешниковом.

Максин Вячеслав Владимирович – художник-шрифтовик (его шрифты были в названиях газет «День» и «Завтра»). Активный борец за справедливость. К Геннадию всегда относился с большим уважением. Иногда перезванивались.

Марина Мухина – моя московская подруга с конца 60-х годов. Очень милая, очень верная, с непростой судьбой.

Матвей Алексеевич Добров (1877–1958) – художник, превосходный офортист, стажировавшийся ещё в начале ХХ века в Париже. Был профессором Суриковского института. С первого курса Геннадий посещал его кружок офорта. Матвей Алексеевич оказал большое влияние на студента – творческое, эстетическое, нравственное. Через 13 лет после его смерти в память об учителе Геннадий с разрешения дочери М. А. Доброва поменял свою фамилию Гладунов на Добров.

Михаил Фёдорович Гладунов (1916–2003) – отец Геннадия, прошедший всю войну, заслуженный художник РФ. Оказывал огромное влияние на творчество сына с ранних лет. Связь их никогда не прерывалась, хотя М. Ф. жил и работал большую часть жизни в Красноярске. Творчество сына понимал и принимал с трудом.

Миша Кугач – известный живописец, академик, учился с Геннадием в МСХШ.

Миша Соколов – талантливый искусствовед, достойнейший человек. Одним из первых написал о графической серии Геннадия Доброва «Листы скорби и мужества» в журнале «Огонёк» в 1987 году.

Наташа Иванова – женщина – символ честности и аскетизма, были знакомы с 1981 года. С отличием окончила математический факультет МГУ, работала по распределению в НИИ. Но поняла вскоре, что вся их группа работает «в корзину». Перешла в другой НИИ – то же самое (время застоя). Ушла работать на почту. Принесла нам как-то перевод и захотела прийти к нам ещё. Не ела мяса. Вообще не могла есть за столом в гостях – считала это кощунством (ведь люди встречаются общаться, а не кушать).

Нелля Сибгатуллина – училась вместе с Геннадием в МСХШ. Встречались на выставках, изредка перезванивались.

Никифоров Виктор Николаевич – прежний владелец нашей мастерской в Товарищеском переулке. Учился с Геной ещё в художественной школе. После окончания Суриковского института быстро сделал карьеру официального скульптора, выполнял крупные заказы. Работая в Министерстве культуры, инспектировал провинциальные союзы художников. Был профессором в Академии искусств Глазунова. С приходом перестройки начались периоды запоя. Осенью 1994 года в состоянии опьянения убил в своей мастерской человека, возможно, собутыльника. Протрезвев и испугавшись, замотал труп в холсты и спрятал под ветками во дворе. В начале 1995 года пьяный Виктор упал и замёрз в снегу у порога своей мастерской. Был похоронен родственниками. Весной, в оттепель, сотрудники «Канта» заявили в милицию о неприятном запахе со стороны соседнего двора. Вскоре там был обнаружен разлагающийся труп, но подозреваемого в убийстве уже не было в живых. Тем временем выселяемый со Столешникова переулка (из-за реконструкции мастерской) художник Добров узнал из газеты о судьбе Никифорова, приехал на Таганку и… влюбился в этот старенький опечатанный домик с большими деревьями в огороженном дворе. Получить эту полуразрушенную «усадьбу» удалось путём обмена. Но Виктор Никифоров долго ещё напоминал о себе и скульптурами, и окаменевшими мешками гипса, и многочисленными бытовыми вещами.

Николай Дмитриевич – работал тогда хозяйственником в «Канте» (соседи по двору). Частенько помогал, был мастер на все руки.

Нина Петровичева – художница, дочь известного советского живописца Петровичева. Очень любила кошек – и своих, и чужих. Тепло относилась к нам, звонила, приглашала на выставки.

Нинка (Нина Балуева) – первая подруга моего Геннадия, с ней он познакомился ещё чистым юношей – студентом Суриковского института. Нинка была на 10 лет старше Гены, растила дочь и вела «рассеянный» образ жизни. Их дружба длилась недолго, но человеческая доброта, которую она никогда прежде не встречала, привязала её к Геннадию (а потом и ко мне) на всю жизнь.

Овчуховы (Борис и Лера) – с Борисом Гена учился ещё в художественной школе. Борис был живописцем, работал в живописном комбинате. Одно время имел мастерскую в соседнем со Столешниковым – Дмитровском переулке.

Ольга Ивановна – тогда уже в преклонных годах была вахтёршей в «Канте».

Оля Клочкова – одна из многочисленных знакомых Коли Круглова, стала и нашей подругой.

Пётр Чусовитин – в те годы наш приятель. Скульптор, заслуженный художник РФ. Философ, аналитик, энциклопедист (не ложился спать, не прочитав за день 300 страниц очередной умной книжки). Вылепил большой замечательный бюст Геннадия. Автор памятника Татищеву и Геннину в Екатеринбурге.

Пирогова Варвара – художница, училась с Геной в МСХШ, жила там тоже в интернате. Я с ней познакомилась у Алёны Басиловой. И через несколько лет Варе суждено было стать… нашей с Геной свахой. Благодаря ей Гена получил и свою первую мастерскую на Столешниковом переулке в 1976 году.

Рая-инвалидка – с ней Гена познакомился в одном из подмосковных домов-интернатов, когда рисовал инвалида войны. У Раи был врождённый паралич позвоночника, и передвигалась она с большим трудом, опираясь на маленькую скамеечку. Через несколько лет она получила квартиру в Москве, помогала ей социальный работник. В то время она часто нам звонила. Я никогда её не видела.

Рогожина Лена – подруга со времён моей работы в вычислительном центре, работали тогда в одной смене.

Роберт Посядо – скульптор, работавший вместе с Виктором Никифоровым в Академии искусств Глазунова. Тоже выпускник МСХШ.

Рустайкис Алла Александровна – певица (в молодости), преподаватель вокала, поэтесса. Автор строк известной песни «Снегопад, снегопад…». Мать Алёны Басиловой. Работая в подмосковных Бронницах после окончания Горьковского университета, я два года снимала комнату у соседей в их квартире на Садово-Каретной улице, жили единой семьёй. С тех пор сохранила в душе и к Алёне, и к Алле Александровне родственные чувства.

Савостюк Олег Михайлович – художник, бывший председатель Московского союза художников.

Сергей Семёнович – пожилой вахтёр «Канта» в 1995 году.

Сергей Константинович Прохоренко – гражданский муж моей подруги Марины Мухиной, намного старше её.

Скрябина Тамара – художница лаковой миниатюры. Снимала комнату у Иосифа Гинзбурга, стала ходить к нам на Столешников, потом и на Таганку.

Слава Леньков – скульптор, земляк Чусовитина (с Урала). Общались мало.

Слава Туренко – художник-дизайнер, работал в соседней мастерской (за забором со стороны двора).

Смирновы (Алла, Вася, Анечка) – очень близкие нам люди, понимавшие творчество Геннадия Доброва, всегда нам помогавшие. Прекрасный сайт http://gennady-dobrov.ru/ Вася создал сразу после кончины Геннадия. Алла руководит детским театром в Долгопрудном.

Тамара Маракова – самая близкая моя подруга ещё по Горьковскому университету. В её свадебном платье я выходила замуж, ей я обязана и удачным устройством на работу в вычислительном центре, и материальной поддержкой в тяжёлые перестроечные годы, и первым компьютером, и многим другим.

Таня и Оля Баженовы – две сестры, два выдающихся геолога, обе доктора наук, родом из Горького. Оля жила в Москве, была профессором МГУ. Таня работала в Петербурге, но часто в Москву приезжала. Их мама когда-то жила в одном подъезде с моими родителями в Горьком (Нижнем Новгороде), там мы и познакомились. Совершенно случайное знакомство превратилось в многолетнюю задушевную дружбу.

Фатины: тётя Нюра – сестра бабушки Гены со стороны отца, Галя – двоюродная сестра отца Гены, Оля – дочь Гали, троюродная сестра Гены. Добрые и гостеприимные люди.

Хохловкина Эльза – художница, живописец, училась в МСХШ на три класса старше Гены.

Чураков Костя – пейзажист, участник войны, наш сосед по мастерской на Столешниковом до 1985 года (до пожара).

Шагалова Людмила – известная киноактриса. Впервые познакомились на персональной выставке Геннадия в Раменках в 1988 году. Оказалось, что она большая поклонница картины «Прощальный взгляд» (видела раньше в Манеже). Потом перезванивались, была у нас в мастерской на Столешниковом.

Шергина Люда – профессиональная актриса, эмоциональная женщина, тонко чувствующая искусство, приятная в общении. Помогала, позировала Гене. Общались много-много лет.

Шульпин Геннадий – кандидат медицинских наук, вокалист-любитель, поэт, поклонник искусства и талантов. Всегда проявлял большую политическую активность. Регулярно звонил и посещал нас в течение почти 20 лет и на Столешниковом, и на Таганке.

Щукин Володя – поэт, гитарист, руководитель группы «Последний шанс». Познакомились с Геной в театре «Ромен», когда оба там дежурили (подрабатывали) в начале 70-х. С тех пор временами встречались, общались с глубокой симпатией друг к другу.

Юра Семёнов – человек неуёмного темперамента, наш дружок ещё со времён Столешникова переулка, много помогал нам там после пожара. Тогда он был слесарем в ЖЭКе, потом много лет работал электриком в Доме литераторов.

Кратко о жизни и творчестве художника Геннадия Михайловича Доброва

1937 год. Родился в Омске в семье художников.

1951–1956 годы. Учёба в Московской художественной школе им. В. И. Сурикова.

1953 год. Первая публикация акварелей в журнале «Пионер».

1954 год. Первое участие в художественных выставках.

1956–1962 годы. Студент Московского художественного института им. В. И. Сурикова.

1962–1974 годы. Работал милиционером, санитаром в больницах, пожарником в театре.

1974–1980 годы. Объездил около 20 интернатов для инвалидов. Серия «Автографы войны».

1974 год. Принят в Московский союз художников.

1978–1981 годы. Работа в техниках литографии, офорта. Живописные портреты.

1981–1982 годы. Создание картины «Прощальный взгляд».

1982–1986 годы. Работа над картиной «Бред преследования».

1987 год. За серию «Автографы войны» награждён медалью «Борцу за мир».

1989–2001 годы. Творческие поездки в Афганистан. Серии «Молитва о мире».

1992–2006 годы. Большая картина «Воспоминания о коммуналке» (не закончена).

1994–2000 годы. Посещение бывших фашистских концлагерей. Серия «Реквием».

1996 год. Присвоено звание «Заслуженный художник РФ».

1999–2004 годы. Рисунки «Международный терроризм», создавались в г. Ростове-на-Дону.

2002–2004 годы. Работа над серией «Душевнобольные России» в 10 регионах страны.

2003 год. Присвоено звание «Заслуженный деятель искусств РФ».

2004 год. Две творческие поездки в г. Грозный.

2008 год. Поездка в Нью-Йорк на открытие своей выставки в штаб-квартире ООН.

2008 год. Выставка «Реквием» в Эндикотт-колледже в США (шт. Массачусетс).

2008 год. Работа в разрушенном Цхинвале.

2009 год. Творческая поездка в Свято-Геннадиев монастырь под Ярославлем.

2009 год. Работа на Соловецких островах.

2010 год. Присвоение почётного звания «Народный художник РФ».

2011 год. Избрание членом-корреспондентом Российской академии художеств.

2011 год. Скончался 15 марта в 1-ой Градской больнице после тяжёлой болезни. Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Участник 68 художественных выставок (московских, республиканских, всесоюзных, персональных и международных).

Имеет более 350 публикаций и показов в СМИ.

Работы хранятся в Центральном музее Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, в Центральном Историческом музее и в Музее капитуляции «Карлсхорст» (Берлин).

Жизнь после смерти

2011 год. Создан сайт http://gennady-dobrov.ru/

2013 год. Документальный фильм «Ночные летописи Геннадия Доброва».

2013 год. Выставка в г. Гёттингене, Германия.

2013 год. Выставка в Российской академии художеств.

2015 год. Выставка в г. Гёттингене, Германия.

2015 год. Выставка в г. Нижнем Новгороде.

2016 год. Изданы аудиомемуары «Ночные летописи Геннадия Доброва» – 2 тома.

2017 год. Выставка в Центральном доме работников искусств.

2018 год. Главархив г. Москвы – создан фонд наследия художника Доброва.

2018 год. Выставка в Музее современной истории России.

2019 год. Выставка в г. Баркисимето, Венесуэла.

2019 год. Видеосериал «Мой потерянный рай» (115 серий).

2020 год. Издание книги «Орфей спускается в ад…».

2020 год. Документальный фильм «Русская милость».

2021 год. Выставка на Салехарде в музейном комплексе им. И. С. Шемановского.

2022 год. Документальный фильм «Глазами сострадания».

2022 год. Выставка в Главархиве г. Москвы с презентацией аудиокниги мемуаров.

2023 год. Видеотрилогия «Говорящие рисунки художника Доброва».

2023 год. Передвижная выставка по городам Венесуэлы: Баркисимето, Валенсия.

2024 год. Продолжение выставки в городах Маракай, Лос-Текес, Мерида, Каракас.

Примечания

1

ПТК – переключатель телевизионных каналов.

Content

Людмила Доброва
Вблизи холстов и красок. Дневник жены художника. Январь-июнь 1996 года

Счастливые времена

Вблизи холстов и красок. 1996 год

Примечания о людях, упоминаемых в тексте

Кратко о жизни и творчестве художника Геннадия Михайловича Доброва

Жизнь после смерти

Примечания