Евгений Зеленский

Тень Галена

ЧАСТЬ I

Пайдейя[1]

ГЛАВА I

Фаросский маяк

Башню на Фаросе, грекам спасенье, Сострат Дексифанов,

Зодчий из Книда, воздвиг, о повелитель Протей!

Нет никаких островных сторожей на утесах в Египте,

Но от земли проведен мол для стоянки судов,

И высоко, рассекая эфир, поднимается башня,

Всюду за множество верст видная путнику днем,

Ночью же издали видят плывущие морем все время

Свет от большого огня в самом верху маяка,

И хоть от Таврова Рога готовы идти они, зная,

Что покровитель им есть, гостеприимный Протей.

Посидипп, III в. до н. э

***

Распутывая хитросплетение событий, нередко можно заметить, что самые значительные из них никогда не произошли бы без случайного совпадения, запустившего неумолимый ход дальнейших происшествий. Так произошло и со мной!

Меня зовут Квинт Гельвий Транквилл. Квинт, если короче. И, вероятно, вы никогда не узнали бы о моей судьбе, шепни боги моему отцу назвать сына любым другим именем. Повторюсь — любым!

А зачем мне знать о твоей судьбе, Квинт Гельвий как тебя там? — может возмутиться любой, кто возьмет в руки эти папирусные свитки. И, несомненно, он будет прав! Так что прежде, чем я продолжу, стоит сказать пару слов ему в ответ.

Моя жизнь оказалась столь же долгой, сколь и удивительной. И, если боги будут милосердны — я поживу еще немного. Но каким бы насыщенным ни был мой собственный жизненный путь — в первую очередь я собираюсь писать совсем не о себе. Куда важнее рассказать о тех, кто был со мною рядом. Или, точнее, быть рядом с кем повезло мне самому — вне всяких сомнений, меня окружали Великие!

Волею богов, чьи замыслы неисповедимы, с юности моим учителем стал величайший врач. И я вовсе не хочу преувеличить — это даже не мои слова. Я услышал их лично, из уст величайшего императора!

Много лет минуло, с тех пор как Марк покинул нас и я, среди тысяч других, был рядом, когда орел взлетел с погребального костра и унес его храбрую душу. В тот день Рим, впервые за век, проливал слезы искренне.

Как после солнечного дня случается дождь, а после щедрого урожая — засуха — я также был поблизости, когда всем известным миром начал править худший в истории сумасброд. Я видел расцвет и упадок, перевороты Палатинского[2] дворца и гной ран умирающих легионеров. Слышал речи риторов и софистов[3], от восхищения которыми мурашки бежали по моей спине. И также слышал вой взбешенных варваров и львов, зубами рвущих человеческую плоть, мурашки от которых бежали совершенно также.

Пожалуй, довольно высокопарности. Тому неравнодушному, кто все еще читает эти строки, уместнее будет рассказать обо всем по порядку. И о Минерва[4] — ты покровительствовала мне более полувека! Помоги же и сейчас, стараясь для истории, достойно вспомнить все те годы, что помогла достойно прожить. Хотя о том уж пусть рассудят потомки.

Ну а мы начнем.

Сейчас я удивительно похож на те сморщенные фляги из грубой кожи, в каких вызревает вино в подвале, подальше от солнечной стороны. Но, когда все начиналось, мне шел семнадцатый год и я лишь недавно надел взрослую тогу[5]. Молочно-белую, тонкой работы — предмет гордости и то важное из обихода уважающего себя римского гражданина, на чем не экономил мой отец. Теперь, облачившись в нее по утру, я мог производить самое благоприятное впечатление на любого, ведь первым делом люди оценивают кто перед ними по внешнему облику. И если пятна на дешевой тунике[6] — признак раба, или бедного землепашца, то благородные драпировки новой тоги выдают, по меньшей мере, преуспевающего горожанина, а может даже и всадническое сословие.

Хоть я и пустился в рассуждения об одежде, пусть читатель не увидит в этом мою нескромную склонность к изящным вещам и манерам — упаси Юпитер[7]. Я упоминаю первую тогу лишь потому, что ее самолично сшил мой отец.

Марк Гельвий Транквилл, а именно так его звали, много поколений был квиритом[8] — римским гражданином — моя семья не была избалована деньгами. Когда беспутный и ни в чем не знавший меры прадед — последний член рода Гельвиев, родившийся в Риме, промотал все семейное состояние — в погашение долгов его лишили родового поместья на Эсквилине[9] и изгнали в недавно обретенную провинцию. В назидание другим азартным игрокам и дабы не смущал он гордых граждан в Вечном городе своей несостоятельностью. Три следующих поколения рождались и жили в Александрии. А ведь когда-то, еще при Республике, среди нашей родни был даже сенатор! Так, по крайней мере, рассказывал мне отец.

После позорного переезда, мой дед Тит, тогда еще молодой, но уже смышленый юноша, на оставшиеся от семейного капитала крохи, организовал небольшое предприятие, продавая ткани и занимаясь мелким пошивом. Честным и кропотливым трудом, год за годом он смог кое-что скопить, и теперь семейное дело продолжал мой отец. Иные могут сказать, что это не самое благородное занятие для римлянина. Но в Александрии, снабжающей тканями едва ли не всю империю, такое дело имело несомненные перспективы. Правда, без солидного капитала, с которым можно было бы расшириться и потеснить богатых конкурентов — не быстрые.

Зато я, с ранних лет помогая отцу в лавке, привык к воздержанности, а также собрал любопытнейшую коллекцию костяных и кованных игл. И, конечно же, научился весьма искусно шить. Пусть это считается ремеслом скорее женским, но ведь никогда не знаешь, что пригодится тебе впредь. И именно владение иглой потом не раз выручало меня в той неожиданной профессии, к которой привели боги.

Первым на продолжение семейных занятий стоял мой старший брат. За ним еще один — ну а я был самым младшим, не считая нашей очаровательной сестренки. Так что, желая все-таки пристроить меня к какому-то делу, но не имея для того особых знакомств — мой отец поощрял меня на самостоятельную и кропотливую учебу, с самого детства стараясь привить такие непопулярные в широких кругах добродетели, как любопытство и трудолюбие.

Наверное, он хотел бы, чтобы я сделал карьеру при александрийской администрации, потому как телесная слабость и природная миролюбивость делали меня малопригодным для военной карьеры. Итак, последние несколько лет своей юности я постигал всевозможные премудрости.

Дабы обучить меня тонкостям латыни и греческого, азам этикета, искусству беседы и основам философии — отец нанял для нас со средним братом пару учителей. Не самых востребованных, но умеющих красиво преподнести себя и клявшихся научить самым важным «основам». А главное — довольно недорогих. Пусть отцу нелегко было оплатить и их труд — здесь он постарался дать нам с братом все, что смог. Старшего он учил торговле самолично, ну а хваленые греческие риторы и софисты оказались совершенно не по карману ни для кого из нас.

Как вскоре выяснилось — без эллинских светил я мало что потерял. Ораторские таланты обошли меня стороной, но я полюбил читать и особенный интерес проявил к наукам естественным. А любой, кто бывал в Александрии, конечно же знает, где искать жадных до манускриптов юнцов.

Разумеется, в храме Сераписа — той части александрийской библиотеки, что доступна для входа всем желающим! Хотя, надо заметить, юнцов-то там, как раз, нечасто можно встретить. Тем было лучше для меня.

***

Как-то раз, пережидая самые знойные часы, я укрылся в тени хранилища и, привалившись спиной к ромбовидным полкам, доверху забитым папирусными свитками, лениво читал. Вокруг меня стояли бюсты великих полководцев, царей и ученых древности. Но больше всего украшавших библиотеку скульптур были посвящены героям и богам эллинской мифологии, сквозь народные предания навечно вошедшим в известность.

Было тихо. Пахло свежим деревом, тайнами и пылью мудрости веков. Свет отблесками ложился на мраморные плиты — тут и там по ним сновали любопытствующие.

Либрарии — рабы, изготавливающие кодексы и свитки, сидели здесь же. Вместе с глютинаторами, что занимались склейкой — они переписывали манускрипты, полировали торцы свитков пемзой, а для особо важных документов и свидетельств изготовляли кожаные футляры, дабы вечность раньше срока не забрала их.

В часы, когда читать философские трактаты мне становилось невмоготу, я обращал свое внимание[10] на Аттические ночи Авла Геллия, но порой, признаюсь, опускался и до Сатирикона Петрония[11].

Что именно за трактат шелестел тогда под пальцами — годы не сохранили в памяти. Для пути моего познания никто не нарисовал маршрутной карты, так что я изучал все, что попадалось под руку. Кажется, это было что-то из работ Эпикура[12].

Звуки перебранки и громкое шуршание сандалий двух пар спешащих ног, шагающих по мраморным плитам где-то рядом, вывели меня из дремы. В проеме между рядами полок остановились двое мужчин. Один из них был мне знаком — я увидел смуглого раба Ахмоса, сурового привратника-египтянина. А рядом с ним стоял высокий, очень изящно и дорого одетый молодой человек.

— Вот Квинт — ткнул в меня своим толстым пальцем Ахмос.

Повисла тишина и несколько неловких мгновений мы втроем непонимающе переглядывались.

— Квинт? Ты шутишь? Это Квинт!? — вспылил молодой человек — Я ищу труды Квинта из Рима! Труды! — прикрыв лицо широкой ладонью, он закатил глаза.

— Анатомические — протянул он упавшим голосом. Было видно, как он разочарован. Мне послышался легкий акцент.

— Квинт — он римлянин — невозмутимо пробурчал привратник, не собираясь признавать ошибок. Ни любимцем муз, ни утонченным проводником по литературному наследию Ахмос, конечно, не был. Зато грозно выглядел и мог кулаками постоять за любую коллекцию свитков, если кто-то шумел или приходил в библиотеку с целями далекими от постижения мудрости предков. Так что невозможно было переоценить его прикладную полезность и местный хранитель его по-своему ценил, часто оставляя подежурить и удаляясь для полуденного сна.

Я успел подняться и, поспешно отряхивая тогу, сделал шаг навстречу внезапным гостям.

— Квинт Гельвий Транквилл — может быть смогу помочь чем-то? Последнее время я часто бываю тут, вдруг видел? Анатомия, вы сказали? — несколько сбивчиво представился и уточнил я.

Какое-то время он испытующе смотрел на меня. Тёмные, хорошо уложенные волосы, тонкие черты лица, широкие плечи. Его облик излучал уверенность, быть может даже горделивость, а лицо выдавало человека благородного. В одеждах я приметил дорогой шелк.

Было достаточно, чтобы понять — передо мной молодой патриций. Отпрыск какого-нибудь аристократического рода Александрии, а может и богатый наследник, прибывший из Рима.

— Элий Гален — протянул мне и пожал руку новый знакомый. Он был почти на голову выше меня, немного худощавый, но жилистый и крепкий. Судя по имени, кажется, грек. До меня донесся аромат дорогих благовоний, с нотами сандала и гвоздики.

Гален все также пристально разглядывал меня, и я слегка поежился под столь цепким взглядом. Впрочем, теперь он улыбался и выглядел вполне дружелюбно.

— А с какими медицинскими работами знаком? Надеюсь, ты не методист? — он прищурился.

Я никогда не погружался в медицинские изыскания и понятия не имел, о чем он спрашивает. Но в тот момент мне страстно захотелось щегольнуть и показаться толковее. А заодно, пусть и самую малость, оправдать слова Ахмоса, спутавшего меня с загадочным Квинтом из Рима.

Набравшись смелости я выпалил имя единственного врача, о каком мне доводилось раньше слышать — Гиппократа.

Гален удивленно поднял брови, поджал губы, словно сомневаясь или размышляя о чем-то и, мгновением позже, искренне просиял.

— Гиппократик? — как же мне радостно это слышать, юный друг! — уверяю, ты на истинном пути! Гиппократ, быть может, не объяснил многие вещи, зато он ничего не объяснил неверно!

Имя древнего врача будто бы раскололо незримую стену формальностей, которую, как я уверен, любой не раз ощущал, разговаривая с незнакомцем. И чем выше бывал его социальный статус — тем ощутимее казалась и стена.

Я замялся и хотел признаться, что вовсе не изучаю медицину и готов лишь помочь в поиске нужного свитка, но Гален уже возбужденно ухватил меня под локоть и, пылко разразившись тирадами, повел по коридору на глазах у изумленного Ахмоса и пары случайных зевак.

— Третий год, юный Квинт, представь только, я в Александрии, но какое разочарование! Великий город, мудрость веков, а кругом одни идиоты! Дрянные вода и еда, но все это мелочи, а вот что куда важнее — Гален говорил очень быстро, с заметным греческим акцентом, — они ничего не смыслят в анатомии и убеждены, что она бесполезна в работе практика. Представляешь?

Замешкавшись, я не успевал отвечать ему.

— По сосудам у них течет пневма[13], а мозг и вовсе железа, производящая слизь, чтобы остужать сердце как источник всякой мысли. И это в Александрии, где легендарный Герофил вскрывал тела десятками! В Александрии, где самые сложные процессы и блестящие гипотезы были выдвинуты уже несколько веков назад!

Я растерянно слушал все это, едва поспевая за увлеченным собеседником, который, как казалось, вовсе и не требовал, чтобы я хоть что-то ему отвечал.

— А его описания пульса, нервов и сухожилий? Ты уже успел познакомиться с чем-то из его работ? Я регулярно делаю вскрытия, животных конечно — могу поделиться с тобой парой интересных наблюдений. А в целом…Они не врут, наверное. Быть может, Квинт в самом деле не оставил записей — но знаешь? Я все равно не теряю надежу обрести его рукописи! Однажды…

Сбитый с толку я не мог вставить ни слова — таким плотным оказался водоворот его монолога. А Гален все продолжал и стремительно вел меня по направлению к выходу из библиотеки.

— Здорово, Квинт, что ты с юности и не от нищеты выбрал медицину. Это искусство в наши грубые времена не оценено по достоинству, но ведь еще Гомер[14] говорил, что самое главное это… Помнишь, как в Илиаде[15]?

«Можно, что хочешь, добыть, — и коров, и овец густорунных, можно купить золотые треноги, коней златогривых, — жизнь же назад получить невозможно!» А как жизнь, без здоровья? А здоровье без врачей и их умений?

Шагов через тридцать Гален остановился и на миг о чем-то задумался, а потом резко взглянул на меня.

— Может быть, все-таки хочешь посмотреть? Я еще сделал отличные копии работ Маринуса, многое дополнил! А с Эразистратом ты знаком? Он работал примерно в то же время, что и Герофил…

Да, мой читатель. Если ты не тот редкий энтузиаст, что на глубину веков погружался в историю греческих медицинских школ, то ты, как и я в тот день, ничего не понял из этих сумбурных представлений. Но я был вынужден признать, что в столь увлеченных натурах, готовых факелом вспыхнуть, едва завидев единомышленника, есть нечто притягательное. Был только один досадный нюанс. Единомышленником я не был! И, как бы я ни опасался показаться новому знакомому невежливым, пришло время это наконец прояснить.

— Постой, Гален — я со всей возможной деликатностью высвободился. — Безмерно рад нашему знакомству, но, прошу тебя, я вовсе не врач! Боюсь отнять твое время зря.

Я сделал полшага назад и теперь мы смотрели друг другу в глаза. Тень задумчивости пролегла на лице молодого человека, пробежала меж бровей и исчезла в уложенных волосах.

— Да-да, прошу прощения. Я, кажется, увлёкся, может поспешил — тихо пробормотал Гален. Сегодня была такая интересная операция… Ну а что же ты изучаешь?

За время предыдущей сумбурной беседы, если так это можно назвать, мы успели покинуть своды библиотеки при храме Сераписа и теперь стояли на улице. Прошло часов восемь после рассвета и, в эту фазу дня, ядовитое египетское солнце особенно жгло. Несколько минут и одежда начнет пропитываться потом — нужно было срочно укрыться в тени. Спиной я уже чувствовал давящий жар.

— Всего понемногу, пожалуй. Сейчас вот, недавно, приступил к философии — после некоторой паузы пробормотал я.

Гален улыбнулся и мечтательно посмотрел куда-то сквозь меня, словно вспоминая нечто приятное.

— Философия, мой юный друг, — задумчиво протянул он, — столько течений, столько взглядов…А сколько противоречий! Стоицизм? — он строго взглянул на меня. — Нет-нет, это едва ли… может быть, изучаешь эпикурейство?

Я рассеянно кивнул.

— Предпочитаю Аристотеля! Вот универсальный ум и метод — строго парировал Гален. И, конечно, Платона[16] — в его Тимее идеи причинности затмят любые политические рассуждения. А эти отсылки к Атлантиде, которую боги утопили в морских пучинах за алчность, роскошь и гордыню? Не попахивает ли антиримскими настроениями? Ты же не против императора, Квинт? — на последних словах Гален заговорщицки понизил голос и подмигнул мне.

Я испугался и ничего не ответил. Только умоляюще посмотрел на навязчивого собеседника, который вздумал теперь еще и устраивать политические провокации. Вокруг сновало множество людей. Нас, стоящих на солнцепеке уже успели заприметить и удивленно рассматривали пара обосновавшихся при храме торговцев.

Гален громко рассмеялся, закинув голову и обнажив ряд белоснежных зубов.

— Не бойся, мой юный друг — поверь, здесь никому нет дела до наших мнений. Да и Рим, вроде, не у самого моря раскинулся, не так ли? Я, впрочем, там пока не был, — с улыбкой добавил он.

— А откуда ты? Из Афин? — я набрался смелости проверить свою догадку о греческом происхождении нового знакомого. Заодно хотелось попытаться увести его от научных тем, чтобы не садиться в лужу при упоминании каждого второго трактата. Совсем начистоту — еще лучше было бы нам уйти хоть куда-то с проклятой жары или, по крайней мере, мне спрятаться от нее самому.

— Афины прекрасный город, но даже там нет такой роскошной библиотеки, как у нас в Пергаме, — задумчиво начал Гален, — Пусть она и поменьше вашей Александрийской, но разрази меня Зевс[17], если и пергамские привратники столь же непроходимо тупы! Хотя я, впрочем, рад новым знакомствам — добродушно рассмеявшись заключил он.

— Ну а тебя, Квинт, какими ветрами занесло в Александрию? Или ты вырос здесь? Если так, то прости — из уважения к юному римскому гражданину я буду вынужден взять свои слова о бесчисленных недостатках египетской жемчужины назад. Хотя…

Он рассмеялся.

Удивительно болтливый. Дерзко-ироничный. Горячо увлечённый и уверенный в своей всеохватной правоте — таким был Элий Гален в день нашей первой встречи. Он был старше меня на доброе десятилетие. Мне многое предстояло узнать об этом удивительном человеке в дальнейшем. Многим восхищаться, а многое и возненавидеть. Еще большему — научиться у него.

Но тогда, полвека назад, растерянный, юный и смущенный напором его обращения, я разрывался между интригой необычного знакомства и желанием поскорее отыскать уместный предлог, чтобы сбежать.

Но куда там — разразившись очередным потоком речей, ловко увязывая медицину, философию, политику и цитаты десятков древних авторов воедино, Гален тащил меня за собой, словно течение мощной реки.

— У меня идея, а не выпить ли нам прохладного вина? Египетское, правда, жидковато, да и пованивает — сущая дрянь! Но ведь день такой жаркий…

***

Мы шли по великолепно прочерченным улицам Александрии, удачную планировку которых отмечал еще Диодор Сицилийский, двести лет назад записав, что благодаря искусному расположению улиц город открыт ветрам, что дуют с моря и приносят с собой прохладу, делая климат умеренным и здоровым.

Главная улица города, на которую мы вышли, двигаясь в сторону гавани, была Канопским проспектом, пересекающим город с запада на восток. Начинаясь на востоке Воротами Солнца, она оканчивалась на западе Воротами Луны. Прорезая огромный город почти посередине, вся она была застроена роскошными зданиями и храмами. Роскошные арки, колонны, но, главным образом, лавки возле них, служили местом притяжения любопытствующей толпы.

Здесь можно было встретить изящно одетых женщин, оставляющих за собой шлейф тонкого аромата духов, важных магистратов[18], некоторые из которых гордо шагали в окружении ликторов, или даже восседали на паланкинах. Много было здесь и торговцев всем, что вообще можно найти в Империи — в воздухе витали запахи мяса, свежих булок, пряных специй, кожи и дыма — неподалеку топились термы[19]. Любой прохожий обнаружил бы вокруг себя множество снующих по делам своих господ рабов. Вся эта пестрая масса разноцветных туник и тог двигалась, шумела, прорезала город, заполняя улицы, словно разноцветная вода хитрую систему каналов.

За беседой, пытаясь перекричать толпу и, временами, прокладывая себе путь локтями, мы прошли мимо гимнасия, палестры, храма Кроноса, дворца Правосудия, храма Исиды[20] и множества других величественных творений.

При входе в гавань, слева мы увидели внутренние царские дворцы, а за ними еще несколько построек, включая и храм Посейдона. Не останавливаясь, Гален вел меня в сторону товарных складов и верфей, где мы, достигнув цели, вскоре расположились на постоялом дворе, раскинувшемся под импровизированной крышей из нескольких натянутых на деревянные столбы старых парусов, один над другим. В прохладе их тени было намного лучше. Вдобавок — ветерок с моря приятно ласкал разогретую кожу.

Местный раб обслужил нас, принеся охлажденное, насколько позволяло подземное хранилище, вино. Мы добавили в него специй и теперь неспеша потягивали, беседуя и любуясь морским пейзажем.

Спокойствие прибрежной атмосферы нарушали грубые крики матросов и рабов, в спешке и перебранке загружавших римское судно зерном, амфорами[21] с маслом и прочим товаром. Жара-жарой, но Александрия уже не первый век являлась житницей имперской столицы, так что работа в порту не прекращалась ни днем, ни ночью. А Рим, словно огромное, ненасытное чудище, выкачивал из Египта все, что щедро создавала удивительно плодородная долина Нила.

За соседним столом, с кривыми ножками, грубо выточенным из старых палубных досок, компания подвыпивших мужчин резалась в кости. То ли матросы, то ли вольноотпущенники, а судя по лицам — временами не чуравшиеся и разбоя. Вот с кем не хотелось бы вести бесед, ведь даже не искушенному наблюдателю стало бы быстро понятно, что философские диспуты здесь не приветствуют.

— Собачье очко! — гневно ударил по столу один из мужчин и смачно сплюнул себе под ноги.

Его товарищи загоготали и игральные кости приготовился кидать следующий. Пару мгновений кости катились, прежде чем замереть. Раздался еще более громкий хохот.

— Очко Венеееры![22] — обрадовался худой и смуглый игрок, характерно обрисовав руками в воздухе силуэт женских ягодиц и мерзко подрыгав вытянутым языком.

Видимо, цифры выпали самые большие, суля пару ассов выигрыша. У победителя не хватало нескольких передних зубов и, кажется, была стигма на шее. Все-таки, скорее бывший раб — ведь ни один человек более высокого статуса не обезобразит себя несмываемыми рисунками.

— Прости за безобразную атмосферу, Квинт. Выбор места прошу не засчитывать за отсутствие у меня вкуса. Просто мне нужно тут встретиться с одним капитаном, — Гален хлопнул меня по плечу, — сегодня он пришвартуется на несколько часов и должен привезти кое-что ценное.

— Для меня — очень ценное — Гален понизил голос.

— Вот только я не знаю, когда именно. Так что, если тебе не слишком в тягость, мы посидим здесь какое-то время. Конечно же, я угощаю! И клянусь тебе, мой юный друг, я научу тебя основам любой философской школы лучше любого ритора. Тем более этих твоих, никудышных, откуда ты говорил они?

Лишь наблюдая за движением солнца, можно было заметить, как прошло еще несколько часов — так увлекательно рассказывал Гален о своей жизни. Тени стали длиннее и теперь я знал, что он прибыл в Александрию после посещения Смирны и Коринфа. Греческих городов, как я помнил, с солидным культурным наследием.

На протяжении нескольких лет он брал там уроки у лучших мастеров медицины, философии и анатомии. А изучать врачебное искусство начал еще в Пергаме, почти десять лет назад. Подчеркиваю — именно искусство — потому как назвав медицину иначе — например, ремеслом — можно было вызвать у моего нового друга пугающие взрывы искреннего негодования.

После смерти отца, на Галена, которому едва стукнуло девятнадцать, свалились свобода, вседозволенность и солидное состояние. Сколь велика армия тех, кого сгубило такое сочетание, особенно доставшись в юные годы? Но не таким оказался мой новый знакомый.

— Когда я начал изучать медицину, я отказался от всех удовольствий, — рассказывал Гален. — Я проводил все свое время, изучая практику и размышляя о наследии, оставленном прошлыми мудрецами. Мой отец учил, что для увлеченного человека не может быть преград на пути к своей цели. А достойная цель — поиск истины. И даже ночами я нередко, вооружившись чадящей масляной лампой, разбирал закорючки букв на ветхих папирусных свитках, пытаясь приблизить свое понимание трактатов Гиппократа через творчество его современников. Подумай, Квинт, ведь прошло почти полтысячелетия! Мало ли что значили в то время те слова, что сейчас лишь кажутся нам знакомыми и которые Гиппократ использует в своих работах? Как нам быть уверенными, что мы понимаем их верно?

Я пожал плечами, не имея понятия как решать такие сложные, чуждые мне проблемы.

— А вот я и придумал как! И посвятил сотни часов, буква за буквой сопоставляя каждое выражение, каждое слово, чья трактовка могла бы быть неоднозначной, с такими же словами и выражениями, но в «Новой комедии» Менандра[23].

— Ты, кстати, читал ее? Наверняка старик Менандр подбирал слова, понятные любому зрителю — так я решил. На них и надо равняться, чтобы уразуметь и рассуждения тех, кто жил в то же время. А ты что думаешь, Квинт?

Я не успел ответить и, буду честен, ничего толкового на сей счет не думал. К нашему столику подошел крепкий мужчина в тунике, стянутой на талии расшитым золотыми нитями поясом. Он смотрел серьезно, из-под насупленных бровей. Мощный торс, бронзовый загар мышц. На запястьях красовались инкрустированные камнями браслеты — незнакомец не привык скрывать ни силу, ни богатство.

— Антиох — как я рад тебя видеть, старый озорник — Гален встал ему навстречу и раскинул руки для приветственного объятия.

Антиох не двинулся с места и, казалось, даже не смягчил взора. Пару неловких мгновений он смотрел то на Галена, то на меня, словно пытаясь понять, как мы связаны и знаком ли он со мной. А потом вдруг рассмеялся, обнял и даже приподнял молодого врача, основательно похлопав того по спине.

— В этот раз было не так легко, докторишка! — он шутливо погрозил пальцем, — Твои писульки от той смазливой вдовы — да Аид[24] с ними, я их достал! Но эти травки…Тысячелистник, фенхель, лакрица, горечавка, что ты там еще писал? Ты за кого меня принимаешь!? Прыгать по холмам в поисках того, что не всякая овца жрать бы стала?

Гален невинно улыбнулся и развел руками.

— Антиох из Эфеса, старый наварх[25] — любит сестерции[26]. Ну а Гален из Пергама — травки да писульки. Так и скажи мне, разве мы не созданы друг для друга?

— Сегодня без меди, но тебе так, может быть, и лучше будет — уже серьезным голосом сказал Гален, сунув руку и разыскивая что-то под тогой.

Миг и в его длинных пальцах сверкнула перетянутая тонким швом стопка из пяти ауреев[27], которую он, не раздумывая, протянул Антиоху.

Капитан присвистнул и под цепкими взглядами прочей портовой публики, которую стоило бы опасаться после захода солнца, спрятал вознаграждение.

— Следуй за мной.

— Хорошо! Кстати, знакомься — это Квинт — возможно, мой новый ученик. Ты не возражаешь, если юноша составит нам компанию? Уверяю — он не болтлив.

От этого сомнительного в наших обстоятельствах комплимента я почувствовал укол совести. Действительно, мне редко удавалось отвечать Галену на его тирады что-то вразумительное. Антиох пробурчал что-то неразборчиво, но было ясно, что ему совершенно все равно. Итак, я отправился за ними к судну, покачивающемуся у пристани шагах в трехстах от места, где мы провели последние несколько часов.

Пять ауреев! Да это пять сотен сестерциев! — размышлял тогда я. Сумма, которую мой отец с трудом зарабатывал бы пару месяцев! — много вопросов крутилось у меня в голове. Что же это за товар? И насколько богат мой новый знакомый? Задать их вслух, конечно, было бы немыслимо.

Поднявшись на судно под пристальными взглядами смуглой, просоленной морскими ветрами команды, мы спустились в трюм. Ступени были залиты какой-то дурно пахнущей жижей, похожей на гарум — любимый римлянами соус из перебродившей рыбы, столь же дорогой, сколь и вонючий.

Темнота быстро сгустилась — залитый египетским солнцем день остался снаружи. Антиох зажег лампу и огонь лениво разорвал черноту корабельного нутра.

Кругом все было завалено какими-то мешками и кусками замысловатых деревянных конструкций. У мачты я увидел привязанную к ней статую, но было невозможно разглядеть, чью именно. Возможно, Афина, — подумал я, — сочетание женской груди и военного шлема было хорошей подсказкой. Видимо, скульптуру привязали, чтобы даже в самый лютый шторм она не смогла упасть и расколоться на просмоленных досках трюма. Даже сделанная из гипса, божественная пленница все равно выглядела жутко.

В нескольких шагах за спиной, в глубине трюма, я расслышал звуки, будто кто-то двигался. В тусклом прыгающем свете лампы Антиоха я присмотрелся и увидел клетку. Еще через пару мгновений стало ясно — там сидел человек. Костлявый, голый, его глаза безумно блестели, а рот открывался в беззвучном крике.

Я поежился и отшатнулся, едва не налетев на что-то в темноте. Стало страшно.

Антиох сделал несколько шагов вперед и зашуршал, разрезая ножом холщовый мешок, в котором обнаружился небольшой сундучок. В темноте было бы трудно разобрать, но рукой мастера на нем были вырезаны какие-то сцены. Сбоку шел орнамент, кажется из листьев, но не помню наверняка. Вручив сундук Галену и, парой мгновений позже, набросив ему на плечо набитый чем-то мягким и шуршащим мешок — Антиох махнул рукой в направлении лестницы.

Едва мы шагнули обратно — человек в клетке резко прыгнул к прутьям и громко замычал. Слюна капала из его рта, где не хватало по меньшей мере половины зубов. Его мычание, напоминающее жалобный скулеж избитого пса, было отвратительным и пугающим.

Антиох подошел к клетке и мощно стукнул ногой. Клетка заскрипела и перевернулась. Человек внутри кувыркнулся, приложившись головой к железным прутьям и стал гулить еще громче.

— Нет пощады предателям, пояснил Антиох, — этот ублюдок всю дорогу подстрекал команду вздернуть меня на рее. И представь только — на моем же собственном корабле! Мы неудачно сбыли товар в Смирне, вся эта дрянь протухла, пока мы потеряли ветер и шли на веслах. Я задолжал команде какую-то ерунду — может, пару сотен денариев[28]. А тут кое-кто из новеньких и не обтертых уже решил, что это повод для попытки переворота — он презрительно сплюнул в сторону клетки.

— Команда сама сдала его мне. Верные парни, с которыми мы прошли через все те пикантные отверстия Посейдона, что и поминать всуе не стоит. Ну а теперь вот он на редкость молчалив, ведь язык болтуна пришлось укоротить, самую малость. Заодно и рыбам радость, — он рассеянно улыбнулся. Наверное, они предпочли бы его целиком, но у меня другие планы…

Тусклый огонек масляной лампы плясал на его лице, и я почувствовал, что убить человека не составит для капитана никакого труда.

Мы с Галеном кивнули и ничего не ответили. Хотелось подняться обратно.

Корабль покачивало на волнах, ступени были скользкими и я, поскользнувшись, чувствительно приложился бровью о лестницу. Весь день сохраняя самообладание и напускную благообразность, я впервые грязно выругался, невольно разрушив созданный образ. Поднимаясь сразу надо мной, Гален звонко рассмеялся.

На пристани я смог внимательнее рассмотреть, что именно передал капитан. В руках Галена был небольшой, тонкой работы сундучок из благородной породы дерева, не подверженной гниению. А мешок оказался набитым травами которые, в свою очередь, были рассованы в мешочки поменьше. Кто-то даже позаботился и нашил восковые таблички, подписав названия трав внутри. В воздухе повис их душистый запах с примесью легкой горчинки.

— Ты был прав — она решила, что я безумен, раз выкладываю такие суммы за беспорядочные письмена ее почившего муженька. Она ничего в них не смыслила, да и никогда его не любила — поведал Антиох.

— Ну что, как договаривались?

— Да-да, конечно — Гален снова сунул руку под расшитую тогу и вытащил вторую стопку золотых монет, вдвое больше прежней, протянув их Антиоху.

Капитан довольно крякнул, подкинул тяжелые ауреи на ладони и быстро сунул за пазуху, где уже покоился задаток. Выходило пятнадцать ауреев — стало быть, триста семьдесят пять денариев, или полторы тысячи сестерциев. Больше, чем годовое жалование рядового легионера, готового проливать за них кровь. И свою, и чужую.

Но что же такого ценного, может быть, в этих письменах? — думал я.

— Сегодня мою постель согреет самая роскошная шлюха во всей Александрии, — осклабился Антиох, — да и команда не останется внакладе. Я ценю преданность парней, но хорошо знаю, что и она кое-чего стоит, — он похлопал себя по тунике, изнутри которой был нашит карман.

— Заходи смело, наварх, если в лупанарии[29] Эрос наградит тебя чем-то еще, помимо удовольствий — Гален заговорщицки подмигнул капитану.

Тот громко рассмеялся и в шутку погрозил пальцем. Испуганные птицы, задремавшие в тени под навесом, вспорхнули, хлопая крыльями.

— Бывай, Элий Гален — с тобой приятно иметь дело! — с улыбкой ответил капитан.

Они обменялись крепкими рукопожатиями и тут Антиох перевел взгляд на меня.

— Ну а ты? Ты что, тоже собрался стать врачишкой? — ухмыльнулся он.

Я промолчал и рассеянно пожал плечами.

— Ты прав — твой парень и впрямь не болтлив. Может хоть это уравновесит ту прорву слов, что ты способен выдать за те мгновения, что и Зевс не успел бы облегчиться? — Антиох бросил взгляд на Галена, и они оба рассмеялись.

— В любом случае, малый, если решишь быть лекарем — держись его, — он хлопнул Галена по плечу. — Этот пятый сын Асклепия[30] свернет горы! Никаких сомнений. Ну, если прежде не свернет себе шею, конечно — иронично добавил он.

— Быть может, я как-нибудь расскажу тебе, из какой Харибды он вытащил меня. А сейчас мне пора заскочить по одному весьма деликатному вопросу, — он многозначительно повел бровями.

— Бывайте!

Антиох развернулся и, позвякивая то ли своими браслетами, то ли горстью полученных золотых монет, зашагал в сторону города.

***

Следующие полгода были полны событий непредсказуемых, беспорядочных и целиком перевернули мою жизнь.

Гален, обещавший заняться моим обучением, если я проявлю интерес к медицине — сдержал слово. Сирийцы были отосланы и отец, первое время беспокоившийся, не попал ли я под влияние дурной компании, вздохнул спокойнее. Провидение пристроило сына к изучению наук, пусть даже на время, и он старался поменьше раздражать Фортуну[31] своими сомнениями.

Гален выполнял роль учителя весьма своеобразно, не позволяя слишком покуситься на его собственные учебные изыскания и эксперименты. Иногда я не видел его по нескольку дней. Сам он напряженно изучал все мыслимые хирургические приемы и анатомические трактаты, какие только можно было сыскать и освоить в Александрии.

Мой новый друг также познакомил меня с компанией молодых людей из местных знатных семейств, которые тоже обучались основам философии и риторики. Ради дальнейшей карьеры и, конечно, удовлетворения честолюбия своих отцов, для которых учеба их отпрысков при Мусейоне[32] была символом статуса и изысканного вкуса. А также, конечно, демонстрировала окружающим возможности их внушительных кошельков.

К тому же, тут можно было обзавестись знакомыми, которые могли изрядно пригодиться в будущей жизни, особенно на торговой или политической стезе.

Загадочным для меня образом, Гален оказался фигурой весьма влиятельной и, поговорив с парой нужных людей, он вручил мне пропуск в Мусейон — храм муз и обитель самых мудрых мужей восточной части империи. А может, и всего римского государства вообще — но с этим последним, безусловно, нашлось бы кому поспорить. Ведь снобы в Риме никогда не снизойдут до признания превосходства какой-то из своих многочисленных провинций. Исключения редко делались даже для более чем культурных греческих провинций.

Конечно, я не сразу принял столь щедрый подарок, опасаясь, что Гален может оказаться человеком непостоянным. В этом прискорбном сценарии, выставленный счет смог бы едва ли не разорить моего отца. Но, разгадав мои тревоги, Гален посмеялся и заверил, что это не стоило ему ни денария, потому как совсем недавно он излечил брата одного из жрецов, мучимого болями, от которых его не спасали ни жертвы Исиде, ни щедрые приношения Хеку, богу египетских лекарей.

— И что же ты думаешь мне в этом помогло, юный Квинт? Рецепты из того сундучка, которому ты был свидетелем! Муж одной матроны, теперь уже вдовы, о котором бросил тогда пару слов Антиох, собирал их немалую часть своей жизни. А он объездил едва ли не всю империю! Как врач он был, признаюсь, так себе — но в травах разбирался сносно. Кое-что нашлось как раз на нужный редкий случай.

Я с пониманием улыбнулся. Мучавшие меня опасения начинали потихоньку отступать.

— Пусть заслуга верного лечения и принадлежит всецело мне, но ведь и ты в какой-то мере поучаствовал? — подмигнул мне Гален. — Занимайся!

Так я и стал учеником в одном из величайших оплотов мудрости и преемственности знаний от Аристотеля и Александра до наших дней. Но довольно напыщенных слов — в Мусейоне мне повезло стать свидетелем множества удивительных вещей, лекций и споров. О некоторых из них, несомненно, стоит написать несколько строчек.

Медицинские изыскания в ту пору уже не были широко представлены. Они не оплачивались из имперской казны, хотя при предыдущем императоре Адриане Мусейон получил изрядные деньги.

Император Адриан вообще славился любовью ко всему эллинскому, пустил моду на бороды и не покладая рук вкладывался в возрождение греческого наследия во всех мыслимых уголках необъятной империи. Что, впрочем, многих против него и настроило.

Римляне, особенно в Сенате, бывают бесконечно консервативны. Нередко и вовсе сенаторы демонстрировали слепой патриотизм и презрение ко всему чужому. Хороший тому пример Плиний Старший[33] — автор «Естественной истории», где он местами швыряет в греков обвинения в развратности, шарлатанстве и едва ли не говорит о такой глубине их порочности, что способна обрушить весь Рим. До греков, вероятно, пребывавший истинным оплотом нравственности и благообразия.

Вскрытия людей, когда-то проводимые в Александрии целой плеядой ученых, давным-давно были под строжайшим запретом, а те немногие, кто продолжал попытки приоткрыть завесу тайн об устройстве плоти, как и мой друг Гален, вынуждены были удовлетворять свое любопытство вскрывая животных.

Еще одной доступной всякому радостью являлось изучение скелетов. Не раз Гален с восторгом показывал мне свои зарисовки костей, которые ему доводилось встречать за городскими воротами у случайного, обглоданного птицами разбойника, гнившего в канаве. Или в хорошо сохранившейся могиле, которую, может быть, такой же разбойник и разграбил.

Этих безымянных могил, то тут, то там среди древних захоронений египтян, было предостаточно. История Египта уходила в такую тьму веков, что мурашки пробегали по коже, представляя, как мы ходим по бесчисленным костям тех, кто жил до нас.

Не хотелось также думать и о том, в облаке каких миазмов мой друг делал свои папирусные эскизы, присев возле разложившегося на жаре трупа. По всей видимости, интерес к таинствам перевешивал в глазах Галена даже самые немыслимые эстетические неудобства — вот характер истинного исследователя!

— Смотри Квинт — поскольку и форма тела приспосабливается к костям, и природа других частей следует за ними, я считаю правильным, чтобы ты прежде всего приобрел точное знание именно о человеческих костях! Не рассматривай их лишь поверхностно и не ограничивайся чтением книг, которые одни называют «Остологиями», иные — «Скелетами» или, как мое сочинение, «О костях». Каково, по моему убеждению, по ясности фактов, и точности превосходит все сочинения моих предшественников!

Да, мой друг крайне редко позволял украшать себя такой добродетели, как скромность. Скажем прямо — он вообще не считал ее добродетелью и смеялся в лицо всем скромникам, обещая, что они никогда не докажут окружающим своей правоты и не утвердят своих взглядов, даже будучи трижды правы. На а если так, то зачем тогда все прочее?

— Как бы ни был хорош мой труд — не ограничивайся рисунками и стремись собственными глазами осмотреть каждую кость, повертев и пощупав ее руками, — продолжал Гален, — это вполне доступно в Александрии. И пусть местные врачи — скорее анатомы, писаки, способные лишь зарисовывать и копировать, но не мыслить о причинах и следствиях каждой болезни и путях ее излечения — хотя бы и ради костей в Александрии побывать стоит. Ну а, кроме того, все мои пергамские учителя, Руф Эфесский, Соран, да и многие иные учлись именно тут. Наверное, это чего-то да стоит?

Почитая Гиппократа, Гален удивлял презрению к менее великим авторитетам, часто без смущения противопоставляя себя им.

— Не знаю, впрочем. Когда-то здесь сносно трактовали работы Гиппократа, но сейчас все это, увы, забыто… И лишь я один… могу вдохнуть в труды древних новую жизнь.

Вручив мне еще один трактат, конечно же собственного сочинения, Гален пожал плечами, выразительно подмигнул и похлопал меня по спине, после чего развернулся и зашагал по своим делам.

Я остался наедине с папирусными страницами, стилом и теми высохшими на жарком солнце костями безвестного, давно покинувшего этот бренный мир человека, что мне предстояло в мельчайших подробностях зарисовать.

***

Не раз я был свидетелем, как Гален горячо спорит с окружающими, некоторые из которых были вдвое старше него, а одному старцу, поговаривали, даже было под сотню.

Он слыл прославленным комментатором многих литературных шедевров, особенно трагедий Эсхила. Гален схлестнулся с ним в риторическом поединке, поражая размахом своих познаний, угрожая всему пантеону признанных авторитетов и тем более отвергая роль старшинства.

— Чтобы долго прожить, нужно всего лишь подольше не умирать, а есть ли в чем еще твои заслуги!? — в бешенстве кричал молодой врач на надменного вида старца, вздумавшего относиться к его мнению пренебрежительно и взывать к вере на слово.

— Но ведь иные признали бы и это непростым ремеслом, не так ли? — примирительно заметил другой ученый, стараясь уладить назревающий конфликт.

В иной день возле библиотеки можно было услышать и не такое.

— Гимнасий для борьбы дальше и направо, неопределённо махал рукой старший служитель библиотеки, обращаясь к двум мужчинам, что гулко рычали, сцепившись возле колонны, не в силах поделить деревянную тубу со сложенным внутри объемным пергаментным свитком. Возможно, одно из редких изданий чего-то научного или философского, посвященного размышлениям перипатетиков[34]. Но это вряд ли!

Куда вероятнее, это был бы «Золотой осел» Луция Апулея[35]. В подарочном издании. Этот ироничный, а местами и откровенно развратный романчик получил такой спрос, что никакое число писцов не успевало выпускать все новые и новые копии на потеху жадной публике. Многие ли предпочтут мудрость возможности от души посмеяться?

Такие произведения, как у Апулея, быть может, стыдно было бы обсуждать ученым мужам в Мусейоне, но я решительно уверен — в Риме, да и любом местечке империи, они еще долго будут невероятно популярны.

И в том можно увидеть хороший урок каждому, кто готов спутать книги и серьёзность, ведь одно вовсе не тождественно другому!

Ах Мусейон. Какие только имена здесь только не звучали! Эхо бесчисленного множества ученых бесед веками отражались от мраморных его сводов. Платон, Еврипид, Пифагор, Аристотель, Гомер, Эзоп, Гиппократ, Гераклит, Митридат, отец и сын Андромахи — перед страждущими мудрости здесь раскрывала свои врата поистине безграничная вселенная.

Семь сотен тысяч свитков! Все это бесчисленное богатство человечества покоилось в чертогах александрийской библиотеки. Десятки и сотни талантливых людей, всякий день искали здесь истину.

Они верили и отвергали. Они признавали и отрицали. Они спорили, и соглашались. Размышляли, любили и ненавидели.

Полные ярких идей и свежих взглядов — они жили! Посреди искусных мраморных сводов, портиков и колонн — накал идей, казалось, можно было сравнить лишь с раскаленным жаром высокого, александрийского солнца. И посреди больших имен, течений и идей, спор за спором, схватка за схваткой — в бурных риторических поединках мощно билось сердце Мусейона.

То была великая эпоха!

***

Вскоре я узнал, что интересы Галена раскинулись куда шире, чем медицина и философия.

В один из дней, освободившись от собственных трудов раньше обычного, он показал мне настоящие чудеса, создателем которых был умерший менее века назад, но уже при жизни ставший легендой Герон Александрийский. Один из величайших инженеров, каких знало за свою историю человечество, он успел поработать и на интересы граждан и на римскую армию, создавая для непобедимых легионов[36] чудовищные машины.

Сложно было бы переоценить, насколько идеи таких великих людей помогли Риму неудержимым катком пройтись по всему известному миру, беспредельно расширив границы Империи, первый правитель которой — Август — заповедовал границ не иметь вовсе.

Я никогда не считал себя юношей впечатлительным, или лишенным красок фантазии, но вы только представьте себе удивление, какое может охватить человека, узревшего как тяжелые каменные двери, с надсадным скрипом могут расходиться в стороны, сами по себе, словно по велению входящего? Я все пытался заглянуть внутрь щелей, ожидая, возможно, увидеть мускулистых рабов, спрятавшихся под землей и приводящих в движение весь хитрый механизм. Но тщетно! Чудовищно тяжёлые врата действительно открывались сами по себе, вызывая изумление публики. Я стоял, открыв рот и пытаясь хоть что-то придумать в объяснение этому чуду, а Гален от души хохотал над моими потугами.

Я ничего не понимал в механике.

Здесь был и волшебный ящик, способный выдавать освещенную воду, если бросить в него монетку. Я слышал, что множество таких расставили в храмах и, экономя на оплате мелких торговцев, жрецы сколотили немалые состояния, пользуясь умом и находчивостью Герона. Хотя сам способ оказался весьма прост — брошенная монетка падала на небольшую платформу и тяжестью своей на время открывала заслонку, просунув руку в которую уже не трудно было взять оплаченный мгновением раньше товар.

Одной из самых запомнившихся мне диковинок явился также огромный бронзовый шар, быстро вращаемый силой струй водяного пара, которые валили из двух отходящих из его корпуса трубок. Ни я, ни даже Гален не знали, для чего это нужно, но выглядело очень впечатляюще. Наверное, только потомкам суждено будет придумать, где это подвижное чудовище из металла могло бы пригодиться и как послужить людям.

Гален же предпочитал более прикладные тематики — куда более его интересовала астрономия и он, как сам рассказывал, утомил не одного бывалого капитана своими бесчисленными расспросами о звездах и созвездиях, а также нередко зарисовывал их и сам.

— Лучше всего звезды видны в пустыне — бесконечное небесное полотно, усеянное огнями — мечтательно вспоминал он. — Главное, Квинт, не смей путать астрономию с астрологией! Нет большего оскорбления! Египтяне обожают эту блудную дочь настоящей науки, да и вообще редкий званый вечер проходит без гаданий и прочей чепухи. И никого, Квинт, решительно никого не смущает, что предсказания совпадают с результатами, быть может, даже реже, чем просто случайно! О чем они только думают? Где их тяга к рассудительности? — возмущался Гален.

— Давай-ка я лучше познакомлю тебя с Клавдием Птолемеем — этот знаток музыки, оптики и математики объяснит тебе любые, самые удивительные механизмы Герона. Но сразу следом запутает собственными теоремами — хохотнул Гален.

— Я слышал также, что у него есть карта, где нарисован мир во всей его полноте. Представляешь? Уверен, есть страны, Квинт, о которых ты даже и не слышал! Рекомендую и настоятельно, невежество всякого рода необходимо жестоко устранять учением!

— А еще обязательно познакомься с трудами Аристарха Самосского! Этот блестящий муж убедительно показал, что и Земля наша и другие планеты, какие мы видим на небосводе, вращаются вокруг Солнца. Даже пытался вычислить их размеры и расстояние от нас, но в том пока немало трудностей.

Геодезия, оптика и математика не давались мне совсем, а мой учитель напротив, проявлял в них настолько впечатляющие успехи, что окружающие ученые никак не могли понять, отчего бы ему не сделаться исследователям здесь, в точных науках. А не на зыбкой почве медицины, которую иные вообще путают с магией и не признают за достойное благородного человека занятие.

На это мой учитель лишь смеялся им в ответ и уверенно заявлял, что в скором будущем, именно благодаря ему и его универсальному, как он подчеркивал, уму, пытающемуся синтезировать точное с приблизительным, а наблюдение с размышлением — медицина навсегда преобразится и станет научной системой. Безошибочной и верной. Подчиненной строгим доказательствам, как и те математические теоремы, о которых они ему толкуют.

А вот сами математика и оптика прекрасно обойдутся и без его, Галена, великого напряжения сил.

Тут уж в ответ ему громко и безудержно смеялись все ученые мужи Мусейона до единого. Что, впрочем, совершенно не задевало Галена и он, помахав им с видом, словно говорил «ну-ну, смейтесь, идиоты», невозмутимо продолжал свою работу.

Память может подводить меня, но сердце — никогда. Последним в тот день мы посмотрели, а вернее будет сказать послушали, чарующие звуки гидравлоса[37] — водяного органа, ставшего, как я потом узнал, весьма популярным по всей империи. Иметь его стало признаком благородства манер и увлечений при дворах состоятельной публики.

Очередное творение Герона, гидравлос словно был гением создателя материализован из того царства идей, о котором писал в своих трудах Платон. Волшебные звуки его возносили душу в чертоги абстрактных идеалов.

Впрочем, мое сравнение и упоминание Платона Галену совершенно не понравились, он нашел их лишенными изящества и смысла, попросив до поры оставить рассуждения и не посягать на платонизм, в котором я прямо сейчас решительно ничего не смыслю.

Я не обиделся на моего горячего друга и не стал спорить. О чем совершенно с тех пор не жалею, ведь именно благодаря скромному благоразумию моей сдержанности мы насладились бесподобной музыкой. А ее универсальный язык споров не вызвал и был признан прекрасным единогласно.

***

Как-то раз я застал Галена фильтрующим воду через хитрую систему небольших, аккуратно сшитых ситечек. Он увидел меня и кивнул, задумчивый, напряженный и непривычно молчаливый.

Какое-то время я наблюдал за его странными, похожими на загадочный ритуал действиями. Он перекладывал ткани так и эдак, проливая через них воду, журчащую о дно глиняных горшков. Вокруг бегала пара старых плешивых псов, привлечённых оставленной кем-то свиной костью.

— В Александрии я видел, как некоторые египетские крестьяне фильтруют и охлаждают свою воду — неспешно начал Гален, не прерывая своих упражнений. — Грязную, нильскую воду. Предварительно нагрев, они переливают ее в глиняные сосуды сквозь тонкое ситечко, как я сейчас, чтобы вся грязь и личинки остались сверху. Даже столь маленькие, что наш глаз совсем не может различить их — как ни щурься. Потом эти горшки привязывают к воротам или чему-то подобному, чтобы вывесить против ветра на ночь. Так вода остынет. А утром, еще до восхода солнца, крестьяне ставят их на прохладную землю и обкладывают весь кувшин листьями латука, или винограда, чтобы сохранить этот холод.

Гален снова надолго замолчал. Вода булькала, переливаясь между горшками.

— А сейчас, Квинт, прости — мне бросили вызов гвинейские черви. Хотя этот болван и, похоже, вся Александрия думают, что его прокляли боги и сделать уже ничего нельзя. Ну а я? Я хочу доказать им обратное!

С последними словами, произнесенными несколько напыщенно, Гален отвернулся от меня и продолжил свои таинственные действия. Время от времени он хмыкал, покусывал стило и что-то записывал на лежащем рядом папирусном свитке.

***

Как-то раз, на утренних занятиях, Гален подошел ко мне и пригласил вечером, когда солнце начнет опускаться к морю, встретиться с ним у Фаросского маяка. На все мои расспросы о том как мы попадем туда, куда допускают лишь специальную группу рабов, день и ночь таскающих на вершину дрова — он лишь таинственно улыбался и хранил необычное для себя молчание.

По окончании занятий в Мусейоне, я вышел в сторону маяка — путь предстоял не близкий. По дороге мне хотелось зайти перекусить в одной из многочисленных таверн на Канопском проспекте.

Маяк — огромный, величественный — один из главных символов Александрии, а кто-то поговаривал, что и одно из чудес Света — виднелся впереди. Его массивная фигура делилась на три части, раскинувшиеся на необъятной, уходящей далеко в море каменной платформе.

Нижняя — самая большая и широкая часть, была похожа на гигантский дом, в сотню шагов длиной, испещрённый окнами в строгом геометрическом порядке. Уровнем выше расположилось основание поменьше. Но таким оно казалось лишь снизу и издалека — будучи рядом, едва ли хватило бы и двух десятков человек, чтобы обхватить его раскинутыми руками.

Еще выше, третьим и самым верхним уровнем, стояла исполинская ротонда, по кругу украшенная колоннами из кварцита — особого камня, который не дает трещин даже в самом жарком пламени. Меж колонн как раз бесновался могучий огонь, зарево которого отблесками отражалось от хитрой системы установленных по кругу зеркал из отполированных медных листов. Свет от этого исполинского костра было видно на десятки миль вокруг. Венчала же ротонду статуя покровителя морей Посейдона, высотой достигавшая роста четырех взрослых мужчин. Но от земли она была так далеко, что ее едва было видно.

До сегодняшнего дня я никогда не был у маяка, да это не приходило в голову — любой, кто родился в Александрии, воспринимал его некой величественной, но естественной частью окружающего город пейзажа. К тому же проход туда, как я уже говорил, не был доступен всякому жителю. Вдруг кто-то решит затушить огонь или подать какие-то сигналы затаившемуся противнику?

К тому же неосторожный посетитель мог бы сломать, или украсть что-то из сложной оптической конструкции зеркал — в любом случае, оставлять маяк без охраны было бы неосмотрительно.

Подходя к маяку, я прошел через пару постов вооруженной стражи, безмолвно пропускавшей меня. Изумленный, я томился в предвкушении, что же такого заготовил Гален и почему так спокойно ведет себя охрана.

Обутые в сандалии, мои ноги ступали по длинной, мощеной булыжниками перемычке, отделяющей остров Фарос от материковой части Александрии.

В непосредственной близости от громадных стен величественного строения я увидел мужчину, облаченного в необычно длинную тунику, скрывающую ноги ниже колена. Поверх нее он был облачен в плотно прилегающий панцирь с изображением рельефа мышц живота и груди — лорика мускулата, как ее называли в римской армии. Такие иногда носили старшие центурионы[38] — я несколько раз видел их в городе, когда командиры из какого-нибудь египетского легиона получали день для отдыха и отправлялись в город за всеми благами и наслаждениями цивилизации, по каким только может истосковаться солдат на службе. Сердцем и не только.

Мужчина также был вооружен — на его правом боку я заметил ножны и рукоять римского гладиуса[39]. Он пристально изучал меня взглядом.

— Я Гай Целизий Руф — главный смотритель Фаросского маяка, — он представился. Его голос был хриплым и мужественным.

— А ты? Ты, должно быть, тот самый Квинт? Мне описали тебя кудрявым юношей среднего роста. Я велел своим людям пропустить такого ко мне, не задавая лишних вопросов.

— Да, Квинт Гельвий Транквилл, рад знакомству! — я смущённо кивнул.

Он протянул мне руку, и мы поздоровались.

— Важность маяка для нашего города такова, что никому не дозволено до особого разрешения подниматься наверх под страхом смерти, бесчестья и пыток. Но, клянусь богом Солнца, Юпитером и Зевсом в придачу — я пропустил бы твоего друга наверх, пусть даже сам император снизошел и запретил бы мне это делать, — горячо вспылил смотритель.

— Гален — великий врач и великий человек! — лицо его озарилось восхищением и восторгом. Было странно видеть столько эмоций на мужественном лице офицера. Он говорил о Галене словно тот был, по меньшей мере, кем-то полулегендарным.

Я глядел на него в растерянности, не понимая, о чем он столь страстно рассказывает.

— Он не поведал тебе о снятом с меня проклятии? Неужели не говорил? — нетерпеливо осведомился смотритель.

Я постарался припомнить, но в памяти всплыл лишь день, когда Гален упражнялся с переливанием воды между какими-то странными горшками. Это было много месяцев назад. Вряд ли это может быть связано, решил я.

— Если не рассказывал — это обязан сделать я! — горячо выпалил смотритель. Ведь иначе, о боги, ты ведь ничего не знаешь о собственном учителе! Ты ведь его ученик, так? Я верно понял?

Я кивнул.

— Почти ежедневно мы обсуждаем самые разные темы, — начал было я, пожав плечами — может быть, он еще просто не успел? А о чем эта история?

— Ах! — Смотритель нетерпеливо махнул на меня рукой. — Гвинейские черви — кажется, так. Дракункулез, да-да — так он это назвал. Ужасно неприятно все это вспоминать, но меня заживо пожирали черви — начал Гай.

Я вздрогнул.

— Копошась под кожей, они выглядели, словно тонкие змеи, поселившиеся по всему моему телу. Да так оно, в сущности, и было! Началось все совершенно внезапно, когда одним утром я заметил, как на моих ногах под кожей что-то шевелится. Я человек из семьи не без имени. Конечно же, стремглав я обратился к лучшим лекарям и жрецам Александрии. Шли недели, прошел месяц. Но тщетно! Они давали мне травы, мази, купали и разминали, воскуряли благовония, пытаясь умастить богов. Даже принесли в жертву белого быка. А в это же самое время черви, словно умиротворенные их бессилием, бурно размножались во мне. С каждым днем их становилось все больше! Они ползали уже и под кожей туловища и даже в моем лице, прогрызая тоннели где-то внутри головы — смотритель скривился, вспоминая пережитое омерзение.

Нелегко было представить, как все это выглядело.

— Я рыдал и выл. Я стирал себе кожу камнями и инструментами, бессильно пытаясь раздавить этих червей. Но ничего не помогало! Скоро приятели и друзья прогнали меня вон, опасаясь, что это может быть заразно. Мои родные, моя семья и мой отец — я видел, как нелегко им это дается. Однако, скрепя сердца, они тоже отвернулись и отреклись от меня. Со мной перестали общаться все, кого я знал. Многие угрожали прогнать из города, если я добровольно не удалюсь. А то и убить, на всякий случай.

— Было ясно — боги наложили на меня могучее проклятие. И никто не хотел стоять на их пути. Им казалось совершенно разумным даже не приближаться к тому, кто проклят, опасаясь оскорбить богов и навлечь на свою голову не менее страшные кары — продолжал свой необычный рассказ Гай.

— Скоро на меня махнули рукой и врачи. За ними — жрецы. И даже тяжелый мешок с золотыми монетами, что напоследок щедро выдал мне отец, стараясь не смотреть в глаза, когда просил покинуть родной дом — уже не помогал мне сыскать их внимания. Меня боялись, меня ненавидели, на мои страдания не хотели смотреть. Я был им и укором совести и пугалом. Деньги оказались бессильны.

— Боги прокляли тебя! Тебя прокляли сами боги! Убирайся! Убирайся! — слышал я со всех сторон, — голос Гая дрожал, он горько вспоминал пережитый страх, сдерживая слезы.

— Обезумев, я пробовал достать червей с помощью ножа. Но они лишь распадались на части, едва мне удавалось разрезать кожу там, где я ловил их движение и пытался ухватить. Словно насмехаясь над тщетой моих усилий. Моя кожа зудела все сильнее, кровь ручьями лилась, когда я невольно повреждал себе жилы.

Гай приподнял тунику и показал мне мускулистые ноги — кожа была исполосована свежими багровыми шрамами, словно его долго и часто стегали кнутом.

— И так по всему телу, по всему! — весомо добавил крепкий смотритель.

На моем лице, вероятно, мелькнула тень страха. Было жутко слушать его рассказ. А еще его было ужасно жаль. Подумать только! Преуспевающий, здоровый и молодой человек из благородной, состоятельной семьи, перед которым жизнь расстилает самые блестящие перспективы… в один миг стал прокаженным уродливым изгоем, обреченным на мучительную и позорную смерть за городом в какой-нибудь канаве.

— Да-да, мне тоже было страшно! Еще как! — Гай, вероятно, заметил всю палитру чувств на моем лице и продолжил.

— Ничего не получалось, не выходило! Совсем ничего. Незачем было жить дальше. И тогда я решил вскрыть себе вены, — смотритель выпрямился и изменился в лице. Его голос зазвучал решительно и твердо. — По крайней мере, это благородная смерть. А хорошая смерть много лучше дерьмовой жизни. Стояла такая жара…Я потерял много крови и, кажется, сознание покинуло меня. А едва пришел в себя — обнаружил, что прошло, должно быть, много часов, я лежу в канаве, а кровь давно свернулась и черными корками залепила мою рану. Я снова был здесь, в этом мире. И черви дальше поедали мою плоть. Казалось, сама смерть не захотела меня принять, испытывая омерзение.

Гай поморщился.

— Эти твари шныряли, копошились и ползали под моей кожей, изредка показывая слепые головы наружу. Прикасаясь, я мог даже чувствовать пальцами их упругие тонкие тела, представляешь?!

Его слова ранили, но представлял я лишь с трудом. И еще больших трудов мне стоили попытки не выдать отвращения, целиком охватившего меня. Гай все же заметил это и понимающе кивнул. Ему не в чем было меня винить.

— И тогда, я отправился сюда, к маяку, продолжил он, — я шел умирать! Я хотел умереть, покончить со всем этим! — высота маяка манила меня, завлекая разбить голову о булыжники и надежно отдать душу в Гадес без долгих страданий. Я ковылял, а люди вокруг испуганно сторонились, уступая мне дорогу к смерти. Либитина[40], в чьих ледяных объятиях заканчивается всякий земной путь, уже раскинула руки, встречая меня на дороге к вечности. Пока на этом пути не встал он. Он, который подошел и твердо преградил дорогу. Мельчайшие надрезы, невероятно тонкая работа и хитроумные инструменты. Медленно, медленно, он вытягивал червей из меня, накручивая на стилус. А длиной эти создания — проклятье богов — в три моих локтя, только представь! — Гай шумно выдохнул, вспоминая это зрелище.

— Белые, склизкие — они ползали под моей кожей и нельзя было спешить, чтобы не порвать их и не отравиться еще больше — так он мне объяснил.

— Ладно ноги и туловище — день за днем твой учитель чудом извлек их всех оттуда, но мое лицо! Мое бедное лицо! Оставшиеся мерзкие твари, казалось, укрылись в моей голове и копошились там, ползая в щеках и не желая высунуть слепую морду, чтобы их можно было ухватить. Обезображивать же себя множеством порезов Гален настрого запретил, сказав, что проще мне тогда уж довершить задуманное и сброситься с маяка, чем превращать свое лицо в безобразную кровавую маску с призрачными шансами на успех. Но надо спешить — черви могли повредить мои глаза.

Гай указал пальцами прямо на свои глазные яблоки.

— И тогда твой учитель принес металлическую пластину, вогнутую вовнутрь. Моим клинком мы пробили в ней отверстие, чтобы я мог вдыхать воздух через тростниковую трубку и не задохнулся. И затем он закрепил пластину на деревянной ручке, погрузив мое лицо внутрь, как можно ближе, но не касаясь пластиной кожи, дабы тяжелые ожоги не обезобразили меня. Гален напоил меня какими-то настоями и стал неспеша разогревать металл пламенем факела.

Я попытался вообразить себе такую картину, но становилось все труднее.

— Было жарко, было чудовищно жарко, нечем дышать и с моего лица широкими ручьями валил пот. Несколько раз я был в шаге от потери сознания. Моя кожа распухла. В голове моей центурия легионеров усиленно стучала в набат, надрывая все силы. Тяжёлыми толчками отзывался каждый удар пульса. Все это, казалось, продолжалось целую вечность, словно я уже умер и меня пытают подземные чудовища. Следом за испытаниями жаром пошли мучительные минуты травления. Я дышал через трубку, но и так почувствовал, что твой учитель как-то исхитрился окуривать мое лицо плотным густым дымом. Глаза нестерпимо жгло, хотя я держал их плотно закрытыми. А потом он убрал пластину. Стал хватать и вытягивал червей, ослабленных этим нестерпимым жаром и дымом. Надавливал на размякшую кожу, и хватал, хватал, хватал — его пинцет прыгал по моему лицу, пока я лежал в забытьи. Ну а потом все кончилось и вот я здесь, живой — смотритель горько усмехнулся. — Конечно, теперь у меня нет семьи, но есть жизнь и свобода ею распорядиться.

Гаю, должно быть, было видно, что я растроган его историей и едва сдерживаю слезы. Да ведь так оно и было!

— Ну-ну, парень, полегче! Все это уже позади! — Гай хлопнул меня по плечу. — Смотри, даже следы на лице почти незаметны, — он улыбнулся.

Шрамы действительно были едва видны.

— Иди, он просил пропустить тебя. Иди! — Гай улыбнулся и махнул в сторону маяка.

Я двинулся ко входу.

В огромном каменном основании маячила широкая резная дверь на мощных петлях. Над ней, на стене, я разглядел четко выведенную надпись:

«СОСТРАТ ИЗ КНИДИИ, СЫН ДЕКСТИФАНА, ПОСВЯТИЛ БОГАМ-СПАСИТЕЛЯМ РАДИ МОРЕПЛАВАТЕЛЕЙ».

Говорят, раньше там значилось имя царя Египта Птолемея, что желал обессмертить себя строительством маяка и отдал приказ о постройке. Хитрый Сострат же высек послание на камне, а имя царя написали на штукатурке, которой обильно замазали надпись. И когда век спустя штукатурка треснула и обвалилась, любой уже знал правду про истинного создателя александрийского чуда.

— Эй постой! — окликнул меня смотритель, — это была вода! Не проклятие. Вода! Понимаешь? И он смог доказать это! Много дней он экспериментировал с нильской водой и ее очисткой. Там, вроде, что-то такое водится, откуда все эти черви потом и берутся. Никто не верил, что это может не быть проклятием, но Гален… Он смог заразить этой дрянью пса. Через воду! Пес тот был совсем старым и вскоре умер, совсем не от червей, которые едва появились. Но видел бы ты рожи докторишек и жрецов, что мнили себя великими! Проклятия? Боги? Обреченность?

Гай Целизий Руф расправил плечи и смачно сплюнул на булыжники.

***

После крутого подъема по казавшимся бескрайними лестницам, задыхаясь на ступенях и останавливаясь, время от времени, перевести дух я, наконец, выбрался наружу на верхней площадке. Вид с высоты полета птиц вскружил бы голову любому!

За моей спиной раскинулся громадный город. Второй в империи, после самого Рима. Далеко внизу я видел сотни и тысячи терракотовых[41] крыш, выложенных черепицами из обожженной глины. Бескрайняя синева моря ярко блистала в лучах заката. Стоя здесь и глядя на крохотных людей, снующих где-то далеко внизу, можно было на миг почувствовать себя богом.

Наверху ревело пламя. Языки огня лизали колонны ротонды и выбивались наружу, словно пытаясь пригрозить, что ни одна, даже самая грандиозная постройка не удержит мощи первозданной стихии.

Неподалеку я увидел Галена. Он сидел, свесив ноги, и под его сандалиями на добрую сотню шагов не было ничего, кроме пустоты.

Я молча сел рядом.

Внизу шумело море. Мощные волны накатывались на берег, но с такой высоты мы едва могли их слышать.

— Видишь, Квинт? — тихий голос Галена прорезал сгустившееся молчание. Знаешь, почему здесь так хорошо?

Я вопросительно посмотрел на него.

— Над нами огонь, — он обернулся на ревущее пламя. — Под нами — вода.

Я взглянул на беспокойное море далеко внизу.

— Воздух обдувает нас прохладной свежестью.

Мигом позже действительно подул ветер. Была зима и, несмотря на жаркий египетский климат, ближе к ночи становилось зябко — я поежился.

— Ну а это — Гален постучал по каменному блоку, на котором мы сидели, намертво сшитому с соседними, — это твердь. Земля! Все стихии здесь, Квинт! Все здесь, с нами. Гармония!

Огонь, воздух и вода сражались друг с другом, словно пытаясь перекричать.

Земля и мы молчали.

— Где-то там, далеко-далеко впереди — Кипр. За ним — Родос, а чуть подальше и Кос, где трудился отец нашего искусства — Гиппократ — продолжил Гален. — Еще дальше — материк. Суета и бурлящая жизнь. Богатый Эфес, откуда попутным ветром приходил к нам капитан Антиох, бравый наварх, — Гален улыбнулся. — Коринф, со стариком Нумезианом, что заразил меня любовью к собирательству трав и минералов. Растет теперь и моя коллекция. Смирна с занудой Пелопсом и его пневмой. Ловко же он орудовал ножом на вивисекциях[42]!

Гален немного помолчал.

— Ну, а там и Пергам — мой дом!

Мы глядели вдаль и молчали.

— Почти два года прошли, и ты многому научился, Квинт. Теперь я должен спросить тебя — Гален испытующе взглянул мне в глаза.

— Да, учитель?

В вечернем холоде огонь гигантского маяка щедро делился своим теплом с нами, а ярким светом — с тысячами моряков. Со всеми, кто на воде в десятках миль вокруг.

— Я благодарен Александрии за множество уроков и всю мудрость, что смог тут получить за прошедшие годы. Хотя, признаюсь, ждал куда большего — Гален усмехнулся. — Но мои странствия еще не окончены — много куда предстоит заехать. Палестина. Кипр. Лемнос, — Гален чеканил названия. — В мире полно всего интересного. Особенно для врача, нуждающегося в новом опыте, рецептах, ингредиентах…

Я начинал понимать, что он говорит о скором и неминуемом своем отъезде из Александрии.

— Я слышал, у иудеев есть море, в котором нельзя утонуть. Представляешь, Квинт? Ему и лечебные свойства приписывают — Гален скептично хмыкнул. — Я хочу предложить тебе стать моим помощником. Ведь в городах, куда меня занесет судьба, будут в достатке и пациенты, и вивисекции. Я видел, что ты немало преуспел в препарировании и зашивании ран, хотя предстоит еще учиться и учиться, — Гален улыбнулся. — Мне весьма пригодилась бы пара умелых, юных рук! Но вот чего я не знаю, так это твоих планов. Ты хочешь стать врачом? Отправишься со мной?

Не настаивая на скором ответе, Гален отвернулся и уставился вдаль. Я растерянно молчал. Вихрем в голове крутились мысли. Многое нужно было обдумать. Не хотелось принять решения, о которых потом придется горько сожалеть.

Позади нас, под покрывалом зимней египетской ночи, тихо дремала Александрия. Желтые блики луны дрожали на морских волнах, исчезая где-то там, в глубинах недоступных взору. Даже величественная высота маяка не позволяла заглянуть за горизонт и увидеть, где оканчивается это сияние.

— Красиво, не правда ли? — заметил Гален.

ГЛАВА II

Маленькая Одиссея[43]

Время отправиться в путь! Прилетела уже щебетунья

Ласточка; мягко опять западный ветер подул,

Снова луга зацвели, и уже успокоилось море,

Что под дыханием бурь волны вздымало свои.

Пусть же поднимут пловцы якоря и отвяжут канаты,

Пусть отплывает ладья, все паруса распустив!

Так я напутствую вас, Приап, охраняющий пристань.

Смело с товаром своим в путь отправляйся, пловец!

Леонид Тарентский, III век до н. э

***

— Ты не скучаешь по родителям? — я старался перекричать ветер, когда порт Александрии остался позади и мы вышли в море.

— Да, конечно! Но куда больше по отцу, нежели по матери — рассмеялся Гален.

— Мой отец, Элий Никон был спокойным, очень рассудительным и мудрым человеком. Для меня он всегда был образцом благочестия и разумности. Но вот моя мать… Пожалуй, даже Ксантиппа не пилила Сократа так безжалостно и методично, как она бедного отца! Представь, она умудрялась ревновать даже к тому, что он уделяет мне больше внимания, чем ей! Ох и натерпелся же отец — в приступах ярости эта женщина была способна даже покусать собственных рабынь! Ну а уж сами приступы, можешь поверить мне на слово, не заставляли себя подолгу ждать…

Я понимающе улыбнулся.

Хотя сам я почти совсем не помнил мать — она умерла в родах, принеся на свет нашу с братьями младшую сестренку, когда мне не исполнилось и пары лет. Наверное, я предпочел бы, чтобы она кусала пусть даже меня самого — лишь бы была рядом и подарила возможность вырасти в лучах ее любви. В таких вещах, впрочем, судьба никогда не спрашивает нашего мнения.

— Раз за разом, сравнивая благородные дела моего отца с постыдными страстями матери, я твердо выбрал, что мне ближе — продолжал Гален. — И уяснив, впредь боролся со страстями, сгубившими как ее, так и тысячи других несчастных. Ведь подумать только, до чего сложной может стать жизнь человека, если даже малейшие неурядицы смогут вызвать в его душе ураганы бешенства, преграждая разуму путь, как преграждают дорогу опрокинутые ветром деревья.

Мы помолчали, глядя как волны бьются о корпус корабля, скользящего по водной глади. Каждый вспоминал свою собственную семью.

— Он был архитектором. Как твой отец тканями — мой занимался строительством, проектированием. А я… — Гален на миг запнулся, — я не продолжил их династию. Не знаю, сожалеть ли об этом — но уж так решили боги.

— Значит все твои предки были архитекторами? — удивленно уточнил я.

— Не совсем. Но все они поднялись честным и упорным трудом, через облагораживание этого мира. Мой прадед смог получить место землемера в Пергаме. Дед пошел еще чуть выше — стал руководить плотницкими работами и взобрался до старшего в гильдии. Тогда было много ремонтных заказов — в Акрополе[44], в библиотеке Эвмена[45], что соперничает с Александрийской, и на огромном алтаре Зевса, воздвигнутом тогда же, еще до римской власти. Жизнь была щедра к моему деду и, не буду лукавить, он смог хорошо заработать. Успехи его, в свою очередь, помогли моему отцу — он смог получить лучшее для своего времени образование, а также узнать множество людей и завести полезные знакомства с отпрысками благородных семей, в дальнейшем разъехавшимися по всей империи. Главным образом потому, что все мое детство в нашей Азии, в Пергаме жили и отдыхали люди небезызвестные.

Я слушал рассказ Галена. Зная его третий год, о его детстве и юности мне прежде не доводилось ничего узнать.

— Консул[46] Куспий Руфин, например. Представь только, вернувшись из Рима, он на собственные средства воздвиг храм, прославляющий бога врачевания Асклепия. Вложил колоссальные суммы! Теперь там же, при храме, знаменитая лечебница с водами. Можно решить, что в поступке Руфина есть что-то от Мецената, покровительствовавшего всему прекрасному — как его звали? Гай Цильний, кажется? — но, надо сказать, во многом Руфин воздвиг лечебницу для самого себя — Гален заливисто рассмеялся.

— В этом тщедушном теле жизнь держалась на одной лишь воле. Удивительный человек, при Адриане, говорят, блиставший в сенате — заключил он.

— Ну а Элий Аристид? Даже в Александрии ты, наверное, о нем слышал — великий ритор! Один из самых образованных людей нашего времени, пожалуй. В Пергаме он часто упоминал в своих речах то Асклепион, то сны, посланные ему богами, то надоедливые болячки, отравлявшие его жизнь. Жуткий ипохондрик! Не подумай, что он лишь ныл о тяготах — Аристид писал речи для самого императора Антонина Пия, да и сам весьма красноречиво хвалил Рим перед его горожанами.

— Были и другие там. Софист Полеймон, историк Клавдий Гаракс… Давно уже я их всех не видел. Но, когда отец отправил меня обучаться философским школам, я почти всякий день проводил в обществе таких людей и имел счастливую возможность упражняться с ними в риторике. Отец хотел, чтобы в будущем я преуспел в политике… — Гален на время задумался, ковыряя что-то пальцем в деревянной обшивке борта. Скоро он продолжил.

— Его самого привели туда люди приближенные к власти. Не за ту политическую ушлость, что часто приходится наблюдать. Напротив — за честность и прямоту, которые оказались к месту посреди царящего хаоса, воровства и всей той густой лжи, в какой тонула как в трясине адриановская стройка. Когда разом из казны выбрасываются сотни миллионов — представь, сколько хищных дельцов начинает вертеться вокруг?

Гален печально ухмыльнулся.

— Политика забрала его раньше срока, я уверен — слишком много оказалось испытаний, волнений. Слишком большое напряжение всех чувств. Даже для такого мудрого и стойкого человека, каким был мой отец.

Тогда мне не было ясно, как все-таки оказался Гален в медицине, презираемой римлянами как ремесло присущее скорее умелому рабу, чем состоятельному гражданину. Прояснить это хотелось и мое любопытство росло, но я опасался ненароком задеть его честолюбие.

— Ты сказал, будто лишь по воле богов не продолжил дела отца, деда и прадеда. А что ты имел в виду? — я наконец набрался смелости.

— Ах да, я ведь еще не рассказывал. Когда мне было лет четырнадцать, мы с друзьями объелись фруктов — весело начал Гален.

Я не подал виду, но с облегчением выдохнул — опасность миновала. Удивительно, каким деликатным собеседником я был в молодости, и насколько грубее в дальнейшем меня сделали суровые уроки жизни.

— Наверное, злосчастные плоды не были зрелыми и с тех пор я серьезно заболел — продолжал Гален. — Я исхудал, а по ночам терзался нестерпимыми желудочными болями. Ни один лекарь не смог помочь, и тогда мой отец, обычно вовсе не склонный к мистификациям или вере во всякие там пророческие сны, как Аристид, все же прибегнул к такому методу. Он последовал совету жрецов и провел ночь в Асклепионе, где в самом деле во сне увидел бога всех врачей. Асклепий шепнул ему, что излечит мою язву если только сам он отречется от мыслей о политике и возвышении, но отдаст своего единственного сына в медицину. И, как ты догадался — мои боли почти сразу же ушли. С тех пор я уповаю на Асклепия и считаю его своим покровителем, а фрукты… — Нет! Никогда! И уж в этом вопросе я не решусь всерьез полагаться даже на богов! Ну, кроме, разве что, фиников друг мой. Финики — вот воистину плоды богов! Может быть, еще немного инжир, если, правда, совсем чуть-чуть…

Я улыбнулся — действительно, не раз в гостях, ужиная в компании с Галеном у его александрийских друзей, я замечал, что стоило рабам в доме вынести фрукты — мой учитель находил множество поводов деликатно отказаться даже от самых экзотических и заманчивых яств. Упражнениями в риторике были его попытки объясниться, не углубляясь в историю сложности своих с фруктами взаимоотношений. Главное было никого не оскорбить.

Ведь, откровенности ради, при своем характере он и без того сверх всякой меры преуспевал в наживании недоброжелателей.

Вот уж кого всегда хватало!

— Полидор! Евсей! — Гален позвал пару рабов, которые странствовали с ним и верно служили с того самого дня, как он покинул дом восемь лет назад. Ему тогда было девятнадцать и на глазах этих немолодых, но все еще бодрых мужчин, должно быть, мой учитель и возмужал.

Едва они подбежали — Гален попросил их вынести его писчие принадлежности и пару свитков чистого папируса. Игнорируя легкую качку судна, он собирался поработать.

— Мне пришло в голову несколько ценных комментариев о роли мышц между нашими ребрами в процессе дыхания. Пока остра идея, я хотел бы записать ее и заняться новым трактатом. Если только ты не возражаешь, дорогой Квинт, побеседуем позже?

Море было спокойным.

Тихо потрескивая просмоленным корпусом, корабль шел вдоль бескрайнего побережья Палестины. Протяжно кричали вечно голодные чайки. Оставив Галена наедине с его рукописями, я подошел к борту и всмотрелся в раскинувшиеся впереди желтобурые пески побережья, выжженные солнцем и поросшие редкими пальмами. За ними, скрываясь в сизой дымке, лежали горы. Казалось, будто это вылепленные из охры валуны, рукой великана украшенные прожилками изумрудной зелени. Они скользили и покачивались, словно огромные корабли на песчаных волнах.

Или все-таки покачивались мы?

***

Изрядно поднатужившись, Полидор и Евсей снесли богатое хозяйство Галена на берег в небольшом городке. Сойти на твердую землю после двухнедельного путешествия было долгожданным облегчением для моего неопытного сухопутного желудка.

Желая добраться до Иерихона налегке — Гален оставил рабов и все накопленные за долгие годы вне дома вещи в поселении, где щедро заплатил проводнику. Там же мы провели ночь, по утру возблагодарив провидение, что клопы не изъели нас до смерти. Не теряя времени зря, хотя, впрочем, и без всякой спешки, на следующий день Гален заплатил за свежих верблюдов и мы выдвинулись в сторону древнего города.

Наш проводник — молодой иудей Наум, показался человеком, не лишенным хитрецы и житейской смекалки, но в общем-то юношей честным. Здесь же проживала его семья. Две очаровательные девочки — видимо его сестры, лет трех и пяти от роду, весело бегали по двору у дома, искусно сложенного из простых глиняных кирпичей.

Вся семья с бурной радостью приняла от Галена несколько серебряных монет, а вот на меня смотрели с подозрением. Долгая и непростая история иудейской земли не приветствовала римлян так, как греков и, хотя мой учитель был квиритом, как, впрочем, и я — он все-таки воспринимался здесь в первую очередь представителем греческой культуры.

— Иерихон — я не знаю города древнее. Никто не знает города древнее! — вдохновленно рассказывал Наум, историями пытаясь скрасить туристам путь и ожидая дополнительной награды. — Ему тысячи и тысячи лет! По сравнению с ним Афины и Рим — настоящие младенцы!

— А ты бывал в Риме или в Афинах? — удивленно поинтересовался Гален.

Наум смутился.

— Нет, мне не доводилось, господин. Но мой дед рассказывал так много историй о тех временах, что я и не помню все. А вот о древности Иерихона запомнил.

— Я ценю древность — Квинт свидетель, сколько древних трудов я переписал. Но в этот раз не одно лишь любопытство привело нас в эти земли. Скажи Наум видел ли ты своими глазами бальзамовые деревья, про которые я много слышал в Александрии?

— Видел, господин, но мне не перепадала удача вдохнуть их ароматов — это могут позволить себе лишь самые богатые люди. Местный наместник зорко следит, чтобы деревья строго охранялись. Я слышал, что солдатской фляги этого бальзама не купить даже за мешок золотых монет.

Гален восхищенно присвистнул.

— Он стоит своей цены, господин! — горячо выпалил Наум.

— Но откуда же ты знаешь, если никогда не вдыхал аромата и, еще вероятнее, ничего не знаешь о его прочих свойствах? Неужели поверил одним историям?

— Не вдыхал, господин, но дед рассказывал, что римские владыки Веспасиан и Тит привезли их среди самых дорогих своих трофеев.

Я расслышал, как Наум едва слышно пробормотал себе под нос что-то на незнакомом мне языке. Глаза его гневно блеснули. Даже не понимая слов, я понял, что он посылает проклятия, ведь род Флавиев причинил иудейской земле немало горестей, безжалостно вырезая население этих древних земель.

— А твой дед, значит, бывал в Риме? Расскажешь, чем он там занимался? — не унимался с расспросами Гален.

— Простите, господин, я не хотел бы — Наум словно запнулся.

Мы с Галеном удивленно переглянулись.

Прошло несколько неловких мгновений, прежде чем Наум ответил:

— Он тоже был там трофеем. Но только среди самых дешевых… — молодой иудей поджал губы и подстегнул верблюда.

Какое-то время мы шли молча. Скудная зелень, что я примечал еще с корабля, упорно прокладывала себе путь сквозь пески и щебень, шуршавшие под шагами наших верблюдов.

Высокие, статные животные медленно несли нас сквозь засушливый океан, то тут, то там норовя ухватить питательную для одних себя колючку.

— А море? Далеко ли до него? — прервал затянувшееся молчание Гален. То море, я имею в виду, что греки называют Асфальтовым, из-за обилия в нем горной смолы и битума. Ну а вы здесь, кажется, зовете его просто соленым.

Наум кивнул.

— Недалеко, господин. В пути до его берегов и обратно хватит, пожалуй, даже одного дня. Вам угодно будет отправиться и туда?

— Было бы любопытно взглянуть! Есть некоторые камни — их зовут гагатом. Похожи на такие черные пластинки — они еще могут гореть. Знаешь такие?

Наум снова кивнул.

— Это замечательно! Они очень пригодятся мне в приготовлении одного лекарства, помогающего при отеках колена. Нелегко найти такие в прочих частях империи — я бы сделал себе личный запас. Плачу серебром!

Молодой иудей почтительно склонился и, когда отвернулся, я краем глаза заметил, как просияло его лицо.

Покачиваясь в хитро устроенном меж верблюжьих горбов седле, Гален достал из-под полы туники невесть, когда припрятанный свиток, развернул его и, невзирая на тряску, стал читать.

— Я кое-что захватил в Александрии — Плиний Старший пишет, вот, послушайте-ка — он начал читать вслух:

Все запахи уступают благоуханию бальзама, который дарован из всех земель одной Иудее; некогда он произрастал лишь в двух садах, и оба они принадлежали царю: площадь одного не превышала двадцати югеров, а другой был и того меньше…

— Так, ну это понятно — на ходу бурчал Гален себе под нос.

— Плоды его по вкусу напоминают вино, они красного цвета и маслянистые… Бальзам надрезают стеклом, камнем или костяными ножиками — он не выносит, когда его повреждает железо, и тотчас от этого погибает.

— Мм, как необычно, если только это правда — Гален хмыкнул. Так, что там дальше?

— Из надреза вытекает сок. Пучками шерсти собирают его в рога… переливают в глиняный сосуд… непременно свежевылепленный… Сок, как густое оливковое масло…

— Да-да-да! Это понятно — я не думал собирать его собственными руками — Гален начинал раздражаться.

— Так, а вот это уже интереснее! Плиний сообщает нам, что во времена Александра Великого за бальзамовый сок давали два его веса серебром. Кажется, как раз то, о чем ты и говорил — Наум — безумная дороговизна этой редкой субстанции.

Наум кивнул.

— Интересно, не стал ли он еще дороже? Ароматы за два веса серебром? Но ведь это же бесстыдный грабеж! — Гален задумался, сворачивая и убирая свиток обратно.

— Боюсь, господин, со временем все становится дороже. Так уж наш мир устроили боги — почтительно высказался Наум.

— На счет богов можно поспорить — после некоторой паузы парировал Гален.

***

— Это что-то невероятное! — в одной исподней тунике Гален лежал на воде, подняв руки и ноги так высоко над водой, словно спиной касался дна.

— То, как может держать тело эта удивительная жидкость? — уточнил я, осторожно опускаясь в воду на ближайшей отмели — я не умел плавать.

— Конечно нет, Квинт, ну какая вода, что за вздор! Какое мне до этого дело! Я говорю о том, что не вижу здесь ни единого создания! Ты сам посмотри — тут нет ни рыб, ни даже водорослей. Тем более нет устриц или ежей, ну и другой всякой живности — никогда не встречал столь зловещей пустоты. Похоже, тут не живет вообще ничего живого!

Я растерянно осмотрелся, будто пытался заметить какое-нибудь движение в воде, какое могло бы опровергнуть мрачные наблюдения Галена.

— А ты видел? В реках, что питают эту мертвую воду, рыба водится и вполне приличная. Особенно в Иордане! Видимо дело в самой воде — она здесь будто бы отравлена.

Вокруг нас раскинулись крутые каменистые склоны. Смешиваясь с солью, песок у водной кромки побелел, а местами лежал скатанными глыбами.

— Да, похоже, что это так — согласился я.

Асфальтовое море, впрочем, пользовалось интересом у многочисленных туристов по всей империи, так что безобидное мое предположение не было лишено смысла. Уступая, бесспорно, пирамидам Египта, Александрии, Антиохии и паре чудес света — иудейские земли манили путешественников, пилигримов, паломников и просто праздно любопытствующих из всех провинций, а особенно из столицы — Рима. Немало это удивляло местных жителей, в свою очередь мечтавших хоть одним глазком взглянуть на Вечный город, в их красочном воображении переполненный вещами много более удивительными, чем их скромный край. Однако, как заметил еще Плиний Младший[47] — «Мы странствуем по дорогам и морям, чтобы увидеть то, что не удостаиваем вниманием, когда оно находится прямо у нас перед носом. Воспеваем все то, что далеко и сохраняем равнодушие к тому, что рядом».

Мудрые слова, если подумать, не раз подтверждённые самой жизнью!

Найденные и приобретенные травы, минералы и бальзам легендарного иудейского дерева Гален оставил до нашего возвращения в Иерихоне, у богатого торговца с охраняемым домом, который любезно, согласился посторожить весь этот недешёвый скарб.

А посторожить стоило! За мифический бальзам Гален выложил пятнадцать тысяч сестерциев золотом — на эти деньги можно было бы приобрести четверку породистых лошадей. Но лошади, это для увлеченных скачками — скажу яснее — простая семья в Александрии могла бы безбедно жить на эти деньги года три или, может, даже четыре.

Правда, упрекнуть своего учителя в расточительности я бы не посмел — аромат, издаваемый бальзамом, тяжело было бы хоть с чем-то сравнить. Я покажусь напыщенным, если скажу что-нибудь высокопарное, мол ясно отчего им пользуются цари, так что просто представьте себе что-нибудь невообразимо прекрасное по аромату и… Да — это все окажется намного проще, хуже и безвкуснее, чем благоухал иудейский бальзам!

Кроме того, Гален приобрел много шафрана, фисташек, сумаха и некого сирийского камня, который, со слов смуглого торговца, который клялся своим богом, обнажая желтоватые кривые зубы, бывает женским и мужским. Но зачем — даже не спрашивайте. Ведь я был всего лишь скромным помощником богатого врача.

— Иерихонские финики — я не встречал ничего столь же отменного! Ах эта сладостная терпкость, медовые нотки прямо-таки играют на языке — звонко восторгался Гален. — По истине Иерихон город фиников — я совсем не удивлен, что едва Александр разбил персов, он повелел ежедневно доставлять эти божественные плоды сразу к себе на стол. Слава богам, что мне, по крайней мере, ради их прелестной мякоти вовсе не обязательно сражаться с персами!

***

Нашей следующей целью оказался Кипр, где Гален, как он успел с десяток раз похвастаться, имел чрезвычайно влиятельного друга, в свою очередь состоящего в дружбе с прокуратором[48] этого крупного острова. Опущу нелицеприятные подробности нашего морского путешествия — право же в них не было ничего хоть сколько-нибудь любопытного.

Хотя, пожалуй, кое-что все-таки было. В те счастливые часы, когда я переставал пытаться выплюнуть свои внутренности за борт, нам удавалось здорово поболтать. Мне довелось понять и крепко запомнить, что плавание вдоль берега и выход в открытое море — совершенно разные вещи — бесценный опыт! На другой же день мы вскрыли мертвую чайку, на пару орудуя инструментами.

Чайка была совсем свежая. Хвастаясь меткостью, стрелой ее сбил один из членов команды — жилистый и суетливый парень с рисунком змеи на плече, непонятного происхождения. Сказать по правде — капитану это все совершенно не понравилось. Возражать он, правда, не решился — крепкая рука Галена сжимала скальпель, а глаза светились так, словно он был одержим.

Я нередко замечал, как всякий раз, копаясь во внутренностях, Гален впадал в невероятное возбуждение. И сейчас, в точности по своему обыкновению, он громко комментировал для меня и всех невольных слушателей вокруг, обнаруженные и выученные ранее отличия анатомии птиц от других животных.

Когда мы прибыли на остров — стояла глубокая ночь. Капитан спешил и, вероятно, знал эти воды как пять собственных пальцев — несмотря на кромешную темноту мы легко пришвартовались и сошли. Плохо разбирая дорогу, я шел за факелом в темноте, по мере сил помогая Евсею и Полидору с многочисленными сундуками и сумками. После поездки в Иерихон они стали заметно тяжелее.

Ночевали мы на вилле того самого друга, о котором уже успел обмолвиться Гален. Дома хозяина не оказалось — выяснилось, что он прибудет лишь утром — нам открыли рабы. Попутный ветер принес нас парой дней раньше, чем ожидалось.

Было темно и до утра я не смог бы ничего разобрать из интерьеров дома, но быстро понял, что он принадлежит человеку очень состоятельному. Правда, не по размеру, как можно было бы подумать — хотя было просторно. Воздух под полом виллы нагревался хитроумно устроенной подземной печью и жаркий пол излучал тепло по всему помещению. Я читал о таких системах — гипокаустериях[49], но никогда прежде не видел воочию. Пожалуй, это оттого, что люди должного уровня состоятельности в основном обходились без меня, собираясь на вечерние возлежания.

Теперь же, приятным сюрпризом, я оценил это благо цивилизации по достоинству и всю ночь проспал так крепко, как удается лишь в тепле.

Друг Галена представился как Луций Синистор, не приоткрыв свою принадлежность к тому или иному римскому роду, а я никогда не старался выяснить, кто же именно это был. Уверен, род был древний и патрицианский.

То был удивительно скользкий и гнусный тип из числа тех, от кого ты всегда просишь судьбу держать тебя подальше, но она, время от времени, демонстрирует к этим просьбам глухоту. Уже в первые часы он обнаружил нам жестокость своей натуры и нещадно порол слуг кнутом и, оказывающейся всякий раз поблизости палкой, словно пытаясь впечатлить своих гостей диким нравом.

Посмотрев, как в результате очередной его грубой выходки, о которой я предпочту умолчать, из носа несчастной женщины хлынула кровь — Гален нашел повод попросить Луция скорее показать те шахты и минералы, ради которых, помимо приглашения друга юности, конечно же, он здесь и оказался.

Избитая рабыня была светловолосой, средних лет и, судя по внешности, из северян — она отбежала за колонну и села, утирая сочащуюся кровь подолом грязной туники. Через пару мгновений я услышал ее тихие, жалобные всхлипы.

— Ленивая сука — в следующий раз я выпущу ее дрянные кишки — полыхал багровый от гнева Луций, потрясая внушительным кулаком. Вся его внешность говорила об огромной физической силе — ростом с Галена он, наверное, весил вдвое больше врача.

— Друг мой, ты только взгляни — стоит ли портить столь хороший день мыслями о бесконечной тупости какой-то рабыни — дипломатично попытался разрядить обстановку Гален.

Ухватив Луция под локоть — прием, который когда-то он применил и ко мне, в александрийской библиотеке — Гален разразился случайным рассказом из своей богатой медицинской практики, который Луций едва ли внимательно слушал, но вдохновленный бодрый голос врача мало-помалу вывел нас из этого неприятного происшествия. Правда, как оказалось, отнюдь не надолго.

Солнце ярко светило, когда мы, оседлав лошадей отправились навестить прокуратора, чтобы испросить разрешения пройти к принадлежащим ему рудникам, где в изобилии добывались сульфаты цинка и меди.

— Он не будет против — вы главное слушайте его болтовню — старик любит вспоминать свою службу — инструктировал нас Луций, — в остальном же он довольно мил. Ну, насколько это возможно для легата[50], полжизни во главе легиона усмирявшего то бриттов, то иудеев, — неприятно рассмеялся он.

Двигаясь вдоль побережья по дороге, змейкой раскинувшейся прямо у отвесных скал, я мог насладиться местными видами. Солнечные лучи, пронизывая соленую воду, достигали дна и игривыми бликами рассыпались по лазурной поверхности. Массивные каменные гроты стояли по колено в море, словно сотворенные самой природой арки. Когда волны отходили, прежде чем вновь навалиться на берег — я видел их зеленые подошвы, заросшие густым слоем водорослей и ракушек.

Определить дом прокуратора оказалось совершенно просто — он был самым большим во всем бурно растущем прибрежном городке. Луций любезно представил нас пожилому, но энергичному мужчине, в облике которого, помимо мужественности с ноткой горделивости, читалась та решительность, что позволяет одним ринуться в заведомо проигрышное сражение и победить, а другим — творить самые ужасные вещи, не испытывая ни малейших угрызений совести.

Прокуратор же, кажется, совмещал в себе и то и другое. Что впрочем не помешало ему принять нас довольно радушно и даже предложить составить компанию, ведь как выяснилось, он все равно собирался проверить ход работ. Совсем скоро мы вновь оседлали лошадей и, под конвоем нескольких телохранителей из ветеранов легата, добрались до рудников.

Спешившись и проникнув на территорию разработки, мы увидели довольно внушительный тоннель, длиной шагов в двести, который круто спускался к бассейну, наполненному густой зеленой жидкостью. Тоннель этот был достаточно высок, чтобы человеку не приходилось нагибать голову и достаточно широк, чтобы даже не сталкиваясь плечами могли пройти трое. Вдоль влажных, терракотовых стен, выдолбленных в цельной породе, закованные в цепи каторжники одновременно двигались в двух противоположных направлениях.

Мы подошли чуть ближе.

Вдоль стен, через равные промежутки, располагались масляные лампы и факелы. Сейчас, днем, при ярком свете солнца они, конечно, не горели.

— Ночь не помеха работе — в рудниках добыча продолжается всегда — пояснил прокуратор, властно указывая рукой на разные забои.

Когда мы с Галеном приблизились к одной из шахт — атмосфера тоннеля напомнила мне зал в термах. Влажность и температура были так велики, что легко было спутать рудник с массажной комнатой, вот только разминкой мышц здесь служили не заботливые руки бальнеатора, а тяжелые амфоры и ржавые цепи, протиравшие спины и конечности несчастных до костей.

— Зеленая жидкость непрерывно капает в бассейн, а попадая на поверхность, за пару дней застывает и превращается в сульфат — увлеченно пояснял прокуратор, — здесь мы собираем медь на переплавку, а вот по той дороге она отправляется на склады и в порт — рукой он указывал в разных направлениях так властно, будто прямо сейчас отдавал приказы когортам легиона.

Раскаленный влажный воздух вынуждал рабов работать без одежды, а многие и вовсе были нагими. Десятки смуглых, мокрых от пота и парящей влаги тел, словно легион теней, бесконечной упряжкой двигались вверх и вниз. Обреченно, мучительно и безнадежно.

Было жутко глядеть на эти страдания.

Множество несмолкающих стонов гулким эхом отражались от стен тоннеля и, казалось, настолько пропитали их, что даже выведи всех несчастных наружу — эхо их страданий еще долго будет звучать где-то вдали, гуляя под сводами, будто это место навсегда проклято.

Когда продукция одного тоннеля заканчивается — рабы сразу роют новый, ну а уж мои парни зорко следят, чтобы все происходило как можно быстрее — прокуратор невозмутимо продолжал свою экскурсию.

— С этими тоннелями вообще часто приключаются истории — он поморщился, словно вспоминая что-то неприятное. — За пару месяцев до вашего приезда, один из сводов навернулся. Наглухо, так что все кто был внутри… — он издал неприятный звук, будто что-то булькнуло.

— Почти сотня рабов, пятеро охранников — все это дерьмо вылилось мне в сорок тысяч — веско добавил прокуратор.

— Наш благочестивый Антонин не жалует доблесть и хорошей войнушке предпочитает трусливо отсиживаться на Палатине — вклинился Луций.

Услышав голос, мы с Галеном обернулись — он нагонял нас со спины.

— Раньше рабы стоили лишь немногим дороже грязи, а теперь — глянь — все дорожают и дорожают! Ежели и дальше так пойдет, раб в руднике обгонит в цене добрую лошадь — он рассмеялся собственной скверной шутке.

— Прочь, идиот! — Луций оттолкнул попавшегося на пути раба-шахтера и тот, запутавшись в усталых ногах, с глухим вскриком упал на сложенную у входа в тоннель породу.

Прокуратор одобрительно ухмыльнулся.

— Да-а-а — протянул он, — в мое время из походов рабов можно было притащить сотнями, да что там — тысячами — как великий Цезарь этих варваров — галлов. В те славные эпохи содержание этой грязной массы стоило ни ассом больше, чем объедки, которые этому сброду время от времени приходится бросать, чтобы не издохли раньше срока.

Один из телохранителей крикнул что-то, подзывая прокуратора и на мгновение они с Луцием отошли на десяток шагов, поглядеть, куда он указывал.

— Если царство Аида ждет нас там, за чертой, то молюсь богам, чтобы оно не было похожим на все это — возбужденно шепнул мне Гален, когда мы на миг остались вне поля зрения.

Я мрачно кивнул.

С глухим стоном звякнула цепь и мы, оглянувшись, увидели обнаженного юношу, который упал, неудачно наступив на острый выступ и скальпировал часть босой ступни. Поскользнувшись в собственной крови, обильно хлынувшей из рваной раны, он выронил амфору. Послышался стук и звон разлетевшейся на черепки глины. Пролилась зеленая жижа.

— Ах ты ж мразь! А ну ка… — ближайший стражник мгновенно оказался рядом и уже успел замахнуться, чтобы обрушить на плечи раненого юноши сокрушительные удары толстой палки, как Гален громким окриком остановил его.

— Постой — я куплю его! — произнес он уверенным голосом.

Стражник удивленно поднял брови и указал в направлении прокуратора.

— Это ему решать, уточнил он. Хотя как по мне — предложение хорошее. Эта собака — он с отвращением взглянул на сжавшего зубы от боли юношу — не сможет работать с неделю — не кормить же его все это время даром? Да эта скотина жрет за троих!

Луций и прокуратор закончили обсуждать какой-то вопрос и как раз возвращались к нам.

— Что здесь происходит? — уточнил наместник.

Первым нашелся Гален.

— Как ты, должно быть, помнишь — я врач и часто экспериментирую с ранами — позволишь ли выкупить этого парня? — Гален указал на лежащего в крови юношу, стиснувшего зубы, чтобы не выдать боль и не спровоцировать охрану на побои.

— Как сказал твой человек, — Гален кивнул в сторону стражника, — и как врач я не могу с этим не согласиться — никакого толку с парня не будет неделю, а может даже и две — зачем тебе эти убытки?

Прокуратор испытующе посмотрел на Галена, но тот оставался невозмутимым.

— Встречный вопрос, врачеватель — зачем эти убытки тебе?

— Научный интерес — у него своеобразное повреждение. Скальпирована значительная часть подошвы — увлеченно пустился объяснять мой учитель. Такие раны быстро гноятся и лечатся с трудом, а я как раз подбираю универсальную методику. Есть пара мыслей но… Прежде чем представится случай применить ее на настоящем пациенте, должен ли я испытать ее надежность на рабе? Как вы считаете? — Гален старался придать своему голосу тон, будто тоже не считает рабов людьми.

— Что же, разумно, после некоторой паузы ответил прокуратор — дарю!

— Благодарю тебя! Если мой метод сработает — я получу крепкого слугу, который сможет таскать мою поклажу, изрядно разросшуюся за последние годы — несколько вымученно засмеялся Гален. — Ну а если не сработает — он сдохнет от гангрены. Впрочем останься он здесь, без помощи — это случится буквально на днях.

Прокуратор безразлично кивнул и махнул рукой страже, чтобы раненого раба освободили от цепей. Стоять и тем более ходить привычным образом он не мог и я помог ему допрыгать до лошади на единственной целой ноге.

Пришло время возвращаться в город. До вечера еще оставалось время. Ну а вечером, когда багровое солнце начнет опускаться в воду, прокуратор пригласил нас на ужин. И приглашение это не было простой любезностью — по военному строгим взглядом прокуратор ясно дал нам понять, что равнодушия к проявленному гостеприимству он не потерпит.

***

В импровизированном валетудинарии[51] — лечебнице, наспех сооруженной нами под навесом на заднем дворе виллы Луция, Гален промыл и обработал рану юноши крепленым вином, в особой пропорции смешанным с медом. Оксимель[52] — так называл эту смесь Гален и не раз восторженно рассказывал о невероятной пользе такого средства для лечении ран.

Чистыми тканевыми бинтами Гален крепко связал отслоившийся кусок кожи с поверхностью ноги, а для приема внутрь приготовил травяной уксусный настой, все хитрые компоненты которого я не запомнил. Пригодилась и купленная у капитана еще в Александрии редкая трава со склонов холмов в Малой Азии. Многих из привезенных ему в тот день трав, со слов Галена, невозможно было найти в Египте, так что его дружба с капитаном всерьез влияла на возможности Галена как врача. Что бы ни утверждали колдуны и мистики, далеко не все можно успешно лечить без лекарств!

За все время операции, стиснув зубы так сильно, что белели желваки челюстей, юноша не проронил ни звука. Только учащенно дышал, когда боль становилась совсем нестерпимой.

— А ты силен духом, парень! Скажешь, как тебя зовут? — обратился к нему Гален, когда все необходимое на первое время было сделано.

Юноша помолчал, глядя на врача и словно размышляя, стоит ли отвечать. Возможно, он просто не понимал вопроса, заданного на латыни.

Мне запомнились его глаза. Они имели то редкое свойство разноцветности, которое встречаешь, быть может у одного из нескольких сотен. Один глаз имел цвет морской воды на отмели, а второй был голубым. В сочетании с волосами цвета лишь немногим темнее соломы — это смотрелось особенно красиво.

Однако сейчас, оба глаза на его скуластом, мужественном лице, не выражали ничего доброго и было ясно — должно пройти время, прежде чем униженный, многократно избитый и пропитавшийся ненавистью к своим хозяевам раб заговорит с новым господином. Каким бы неожиданно добрым он ни оказался.

Гален не стал настаивать, посоветовал ему хорошенько выспаться и ободряюще похлопал по плечу. Даже от этого безобидного прикосновения юноша заметно вздрогнул и отвернулся, будто его огрели палкой.

Луций выехал много раньше нас — он объяснил, что вынужден обсудить с наместником некоторые вопросы касающиеся выработки шахт. К тому же, хоть он и попытался скрыть это, для его души отвратительной показалась сама идея созерцать, как мы станем возиться с раненым молодым северянином. Не было никаких сомнений, что уж сам-то он предпочел бы всадить тому нож под ребра в первом же приступе гнева, которые охватывали его постоянно, по многу раз за день. Северян из далекой Британии он, казалось, ненавидел с особой жёсткостью.

— Ах Луций — я совсем не помню его таким — печально покачал головой Гален, когда старый товарищ ускакал к дому прокуратора, поднимая клубы пыли из-под копыт нещадно подстегиваемой лошади. — Когда мы мальчишками бегали по окрестным холмам, еще в Пергаме — он был впечатлительным и, может разве что чуть-чуть заносчивым юнцом. Остальные дразнили и не очень-то жаловали нас, ну а мы отвечали этим бездельникам взаимностью и часами могли греться в траве, вытачивая из дерева игрушки или обсуждая пройденные уроки. У нас был один учитель философии — Гай. У него, кстати, и Аристид занимался — помнишь, я рассказывал тебе про этого глубоко суеверного, очень образованного ритора?

Я внимательно слушал. Гален словно извинялся, что притащил меня в общество человека, который когда-то был его другом, но, видимо, очень круто поменялся за прошедшие годы.

— Как и я, он очень любил своего отца — продолжал рассказывать Гален. Есть у меня пара догадок, что могло так ожесточило его, просто я не мог даже предположить насколько сильно — он все-таки решил поделиться.

— Когда я был в Смирне, а потом в Коринфе и Александрии — мы переписывались с Луцием, время от времени. Он рассказывал мне о самом основном, что с ним происходит, но разве же можно в письмах прочувствовать все те изменения, что претерпевает человеческая душа за годы? Видит Зевс — у меня не получилось.

Гален с грустью вздохнул, вытянул ноги, поудобнее усаживаясь и стал задумчиво теребить краешек тоги.

— Луций рассказывал, что его отца перевели в Британию. Он был довольно крупной фигурой в имперской канцелярии — в Пергаме они жили всего несколько лет, приехав из Рима по указу префекта. На этом посту отец Луция познакомился и с Никоном — моим отцом — они подружились, вместе работали над некоторыми проектами. Насколько мне не изменяет память, возводили пару небольших, но симпатичных сооружений.

Я с интересом слушал — приоткрывались те годы из жизни моего друга, о которых я, зная его третий год, слышал впервые.

— Адриан тогда приказал воздвигнуть громадный, протяженный вал, — продолжал Гален. — Он был задуман оградить местное население и войска от набегов разных варваров — пиктов, бриттов, ну и прочих — кто там еще у них в Британии водится? Работа кипела — отец Луция очень хорошо зарабатывал, занимаясь поставками чего-то важного — не знаю точно чем. Луций никогда не углублялся в эти подробности, да и какая разница?. Одно известно наверняка — большие деньги там лились рекой! Тысячи и тысячи денариев, конечно, умеют кружить голову лучше любого вина — так что, пока я погружался в уроки Нумезиана о свойствах лекарственных трав, пытаясь унять боль от утраты своего отца — Луций предавался безудержному разгулу, бороздя винные моря с целым флотом разномастных шлюх — Гален печально усмехнулся.

Я понимающе кивнул. Разврат и вино очень часто становятся прибежищем для людей, потерявших смысл своей жизни. Равно и когда у них все складывается слишком плохо и, что куда более загадочно, когда все слишком хорошо.

— Я слышал и откровенно нехорошие слухи о Луции, но не хотелось верить. Как до этого дошло — я даже не могу припомнить его в гневе!

Гален задумчиво помолчал.

— Может, ему казалось, не знаю, что блуд и пьянство заменяют ему отца, вечно погруженного в налаживание знакомств и заключение скучных сделок? Он вечно разъезжал по неотложным делам империи, а Луций, порой, не видел его месяцами… Не знаю — почему-то Луций никак не мог найти собственного занятия, или, хотя бы, в чем-то помогать отцу. А потом…

Мы сидели в таблинуме[53] виллы и едва ли нас кто-то подслушивал, но Гален все равно придвинулся поближе. Голос его стал тише, словно он собирался рассказать мне какую-то важную тайну.

— Все свалили на ночной набег дикарей. Очевидцы из легионеров говорили потом, что ночь была спокойной и обычной, а часовые не заметили ничего подозрительного. Отца Луция нашли по утру. Вернее то, что от него осталось. Он был раздет, все ценные вещи пропали. Отрезанные грубым лезвием руки, ноги и голова его лежали отдельно… раны были рваными — резали не мечом и в спешке. Видимо, сначала ему проломили череп, а потом, под покровом ночи, уже мертвое тело делили на части. Трава вокруг насквозь пропиталась запекшейся, почерневшей кровью.

В таблинуме повисла напряженная тишина. За окном палило солнце, но будто бы стало холоднее. Слышались монотонные звуки земельных работ. Рабы на улице что-то копали.

— Не знаю. Возможно, варвары виноваты здесь меньше прочих, — закончил Гален.

***

Дом прокуратора — римского наместника Кипра, помимо впечатляющих размеров, стоял на возвышении, словно владелец страстно хотел подчеркивать свое превосходство над остальными жителями городка.

Хотя некоторые богачи объясняют подобные прихоти хорошим видом и другими, сугубо эстетическими потребностями — я никогда не сомневался что это далеко не главная причина. Впрочем, наверное, так делают и в Риме, откуда наместник прибыл после недолгого заседания в сенате.

Бывший военный, если только они бывают бывшими — он уже несколько лет управлял всеми местными шахтами и плантациями, выжимая из населения острова все соки. Подобные старания немало обогащали его карманы, сверх той радости от исполнения служебного долга перед отчизной, которую он предпочитал подчёркивать в отчетах для императорских секретарей. С которыми, конечно, как и со многими другими магистратами столицы, благоразумно делился, чтобы сохранять хлебное место.

Когда мы вошли в его дом — меня поразила роскошь внутреннего убранства и число снующих рабов. Все в этом доме кричало о невероятной состоятельности владельца и даже я, не имея изысканного вкуса, понимал что многое смотрится откровенно пошло.

Это было просторное, прямоугольное сооружение, наружу выходящее глухими торцевыми стенами, побеленными известью, что делало пространство внутри чуть прохладнее. Внутри дом делился на две части — в официальной, собранной вокруг атриума, собирались гости и находился роскошный триклиний, посреди которого рабы уже накрывали для гостей обильный стол. А вторая, семейная зона, была выделена и прикрыта изящно расшитыми толстыми занавесками — за ними ничего нельзя было увидеть, но было ясно, что там живут домочадцы с личными рабами-помощниками.

Оба этих помещения были прекрасно приспособлены к местной дневной жаре, позволяя свежему воздуху свободно циркулировать в коридорах и комнатах. Не было сомнений, что как и на вилле Луция, по ночам и зимой здесь греет полы гипокаустерий.

В центре атриума раскинулся бассейн с огромным фонтаном. Выточенный из казавшегося цельным куска желтого мрамора, он гордо возвышался над водой. Мрамор такого оттенка, я слышал, можно достать только в Нумидии, но привезти эту махину сюда, должно быть, стоило целого состояния. По поверхности идеально прозрачной воды скользили кувшинки — где их только удалось достать?

Со всех сторон бассейн был окружен цепочкой колонн из фригийского мрамора — их лиловые прожилки олицетворяли и подчеркивали, что хозяин не просто чрезвычайно богат, но имеет здесь полную, абсолютную власть.

Мы возлежали на широченных мраморных клиниях, выставленных буквой «П» и сверху, для мягкости, обитых бархатистыми тканями.

По центру раскинулось огромное блюдо из цельного куска меди, которое некоторое время назад с трудом вынесли четверо мускулистых рабов. Закуски и блюда поражали воображение, а вина — фалернское и множество других, еще более дорогих сортов, названия которых я и не знал, не будучи искушенным в пиршествах — лились рекой. Бахус благословил бы этот вечер. Но мне не удавалось разделить его восторга.

— Проклятый туман день и ночь висит там, промораживая твои кости — басил прокуратор, предаваясь воспоминаниям о своей службе в Британии. — Через несколько месяцев я уже подхватил надсадный кашель и временами ощущал, что скоро выхаркну собственные легкие, если проведу на этой забытой богами земле хотя бы пару лет.

Его жена, темноволосая и привлекательная женщина, моложе его лет на двадцать — не старше Луция и Галена — с равнодушным видом жевала виноград. В моменты, когда ее муж особенно распалялся, ее глаза закатывались, а на лице отображалось легкое презрение скучающей матроны.

Также вольными и невольными слушателями оказались я, Гален, Луций и еще с полдюжины благообразного вида мужчин, вероятно из местных управляющих, пришедших вместе со своими женами.

Одна девушка особенно запомнилась мне. Длинноволосая, молоденькая, одетая в длинную, лазурного цвета столу, перекроенную на более современный манер, с кокетливо выглядывающем при движениях бедром — она лукаво переглядывалась с Луцием, будто их что-то связывало. На лице, ближе к носу, у нее красовалась заметная родинка.

Ее муж — грузный немолодой мужчина в тоге, уже изрядно опьяневший, ничего не замечал и с почтительным, хотя и напускным восторгом, заглядывал в рот хозяину пира.

— Как вы помните, лет двадцать с небольшим, когда местные иудеи утратили всякое понимание отведенного им в империи места — на Кипре полыхнуло, — сжимая нож вдохновленно гудел прокуратор.

Двое рабов, ловко пробираясь между роскошных ваз, на пути от бассейна к триклинию, несли блюдо с запеченной свиньей. Аппетитного цвета, она блестела от масла и была щедро приправлена специями, словно посыпанная разноцветными блестками.

— Не церемонясь и залив их кровью, — продолжал прокуратор, — Адриан постановил, что отныне и в дальнейшем, наместником острова должен быть человек с настоящим военным опытом! А не какой-нибудь тщедушный дворцовый мужеложец, что обделается если рядом заорет ишак…

Аудитория громко расхохоталась.

Угодливые лица вытягивались, изображая восхищение, будто рассказчик этих историй был блистательным ритором.

— А уж я-то, уж я, после Британии ведя легион заглянуть и погреться в Иудее, очень скоро поднаторел в обращении с этими грязными… — наместник мощно вонзил нож в свинью и, перехватив рукоять, одним рывком вспорол ей брюхо. Внутри оказались запеченные жаворонки.

— Троянская свинья, дорогие гости! Прошу вас, «профу»! — рукой он отправил в рот сочный кусок свинины, а стоявший поблизости раб немедленно подбежал и обтер его испачканные маслом пальцы смоченным в фиалковой воде полотенцем.

Было уже к полуночи — гостей, изрядно набравшихся вина, развлекали актеры. Отпуская сальные шутки они вызывали гулкий хохот пьяных мужчин. Гости входили и выходили, кого-то, не рассчитавшего с едой или звавшего Бахуса, обильно рвало.

Я видел, что Гален, как и я, смеется скорее из приличия. Время от времени он комментировал что-нибудь цитатой из творчества Аристофана, цитируя «Лисистрату» или «Облака». Однако, окружающих мало интересовала литература, как впрочем и речи известных ораторов.

Отнюдь не являясь представителем изящного сословия, даже я ощущал примитивность всего происходящего. Но, хвала богам, самому мне вовсе ни к чему было раболепствовать перед прокуратором и его восхваляющей этот вечер шайкой.

Вежливо сделав вид, что мне надо справить нужду, я отлучился из триклиния и вышел в атриум. Подул свежий ветер, прочищая нос от запахов множества яств и густых винных паров затянувшегося застолья. Впереди я увидел проем, выходящий в небольшой внутренний сад. Тихо, не привлекая лишнего внимания, я прошел вдоль стены и вышел через арку.

Было темно. Небо, словно черный купол, мерцало мириадами звезд, а луна, на полпути к своей полноте, бросала желтоватый свет на ухоженные дорожки. Протяжно стрекотали цикады.

За парой искусно обрезанных кустов, шагах в пятнадцати от меня, я услышал какую-то возню и прислушался. До моих ушей донеслись тихие всхлипывания, будто бы плакала женщина. Мне невольно вспомнилась избитая рабыня в доме Луция.

Аккуратно ступая по дорожке, я приблизился с теневой стороны так, чтобы заглянуть за густую листву, оставаясь невидимым. Тусклый лунный свет вырвал из укромной темноты сада непотребную картину.

Стоя на носочках и, приподняв изящную столу, шелковым водопадом струящуюся вниз, девушка страстно отдавалась крепкому мужчине. Оба стояли спиной и не могли видеть невольного свидетеля посвященных Венере моментов. Их тела соприкасались с влажными шлепками.

Мускулистой рукой мужчина держал незнакомку за тонкую талию, одновременно удерживая ее от падения и прижимая к себе. Его таз, с блестящими от пота ягодицами, характерно двигался, с каждым толчком извлекая из женщины новые всхлипы. Я заметил, что она прикрывает себе рот ладонью, чтобы никто не услышал свидетельств ее блаженства. Гибкая спина выгибалась, будто девушка пыталась прижаться к мужчине еще ближе.

Через мгновение, по одеждам я узнал Луция и ту самую особу, жену заискивавшего толстяка, что весь вечер кидала на Луция томные, многозначительные взгляды. Похоже, я застал их в самой кульминации страсти. Незамеченным, мне удалось пройти через атриум, тихо отступить и наскоро вернуться в триклиний. Слава богам, темнота ночи надежно скрывала и другие тайны, так что никто не заметил, как густо я покраснел.

Благоразумие шепнуло мне ничего не рассказывать Галену.

***

— А куда сейчас, капитан Гален? — отшутился я, когда мы наконец отошли от Кипра. Хлопая парусом на свежем ветру, корабль понес нас в открытые воды.

Врач тоже облегченно выдохнул и мы, переглянувшись, рассмеялись.

— Видят боги, Квинт — я не знал, во что выльется эта встреча. Друг детства, теплые воспоминания… Давай мы просто забудем об этих не самых приятных днях?

Я был полностью согласен с его впечатлениями, равно как и с разумным предложением.

— Боги мне в свидетели — от Лемноса я хочу лишь его земель! — многозначительно обронил Гален.

— Земель? — уточнил я. Ничего прежде я не слышал о планах Галена приобретать себе наделы.

— Буквально, друг мой, почвы! Лемносскую землю многие зовут охрой, или печатью, потому как она получает священную печать Артемиды.

Я слушал его, но яснее пока не становилось.

— Местная жрица Артемиды — богини охоты, Квинт, если ты забыл, отбирает землю после жертвоприношения, но не животных, а зерна. Потом землю привозят в город и, добавив воды с козьей кровью, получают грязь, которую энергично размешивают. Затем сливают и подсушивают, пока по своей консистенции она не станет напоминать, ну, скажем, примерно воск. Лучшие части берутся и на них ставится печать Артемиды, о которой я и толковал. И уже когда высохнет совсем — лемносская глина превращается в лекарство.

— Что? Не убедительно? — Гален испытующе посмотрел на меня.

— Я не знаю — земля в качестве лекарства… выглядит это сомнительно. Я, конечно, видел как некоторые люди, прежде чем отправиться в путь и надолго покинуть родные края…

— Брали с собой кусочек родной земли, в холщевом мешочке, прижимая к сердцу, в моменты, когда ностальгия звала их домой — Гален откровенно передразнил меня.

— Я имею в виду нечто совершенно другое! Я видел, однажды, как Нумезиан дал этих печатей паре своих пациентов. Одному, насколько не подводит меня память, не посчастливилось полакомиться морским зайцем — а всем известно, как ядовит этот моллюск. Ну а второй — одним богам ведомо как, проглотил кантариду. Довольно отвратительный жук, надо заметить и тоже очень ядовитый. И что же ты думаешь, Квинт? Обоих вырвало и никаких симптомов отравления не проявилось, хотя яд внутрь их тел попал совершенно точно!

Волны качали корабль и я сам ощутил, что меня вот-вот вырвет, но постепенно начинал привыкать к этой гнусной особенности морских путешествий.

— Один заезжий лекарь, которому я, впрочем, никогда не решился бы доверять, даже утверждал, что лечил этими печатями бешенство, растворяя в вине и накладывая на рану вместе с крепким уксусом. Но это, кажется мне, уже несколько чересчур. А еще, я находил пару свитков о пользе лемносской земли даже при чуме! Одним словом, невероятно полезными дары этого острова получаются, надо проверить на собственном опыте… — Гален задумчиво почесал затылок.

Его темные, вьющиеся волосы трепал ветер.

Надо написать, пожалуй, пару слов и о нашем новом спутнике. Имея несколько дней, чтобы хоть чуть-чуть оправиться, юноша с раной на стопе, все еще угрюмый и нелюдимый, пошел на поправку, хотя и не мог передвигаться без помощи Евсея с Полидором. Они же, впрочем, разглядев в поступке Галена, своего хозяина, в очередной раз проявленную добросердечность к своему бесправному сословию — готовы были помогать новому соседу вполне искренне и охотно.

Имя и пару любопытных деталей нам, впрочем, удалось выпытать после нескольких ночей на корабле, когда смена обстановки и удаленность от острова, оказавшегося для юноши прижизненным путешествием в Гадес, сыграли свою благотворную роль в успокоении его травмированного ума.

Киар — так его звали.

Однако, нам с Галеном быстро стало ясно, что на латыни он разбирает совсем немного, на греческом вовсе ни слова, а язык жестов — пожалуй, универсальный для всех людей — дал нам понять лишь самое основное. Ясно было одно — Киару страшно не повезло.

Алчный и осторожный вождь их племени увидел в нем, и паре других невезучих парнях, возможных конкурентов на свое первенство и отдал приказ лояльным себе бойцам оглушить и скрутить их. Едва они пришли в себя — дом был уже далеко, руки и ноги стянуты крепкими веревками. А на другой день свои же соотечественники уже продали их римским солдатам, как дешёвых рабов. Многие головы кружили легкость денег, которые можно было нажить на торговле человеческим товаром. Если же попутно можно было решить и другие проблемы — пространства для сомнений не оставалось вовсе.

Потом кандалы, за ними долгая, казавшаяся бесконечной дорога через разные города. Порт — вонючий темный трюм — слившиеся воедино дни и ночи, в голоде и грязи переполненных людьми клеток. Караваны жизней и судеб, равнодушно шествующие через всю империю. Киар болел, не всегда оставался в сознании, а потом, и сам уже не помнит как — оказался на руднике.

Мне, и, тем более, Галену, совсем не сложно было догадаться, что не стоит слишком усердствовать с расспросами раздавленного судьбой юноши. Так что мы вскоре оставили Киара в покое и предались собственным изысканиям.

Я подумал тогда, что уйдет, должно быть, немало времени, прежде чем кровоточащие раны на его душе зарубцуются и, пусть он оставался рабом — было ясно, что Киар осознавал смысл всего, что произошло с ним за последние недели. И то, что заносчивый богатый грек спас его от столь же незавидной, сколь и скорой смерти в шахте, было ясно его варварскому уму так же, как и любому другому.

Я, кажется, стал привыкать к воде все больше и, перегнувшись через борт, уже не звал Нептуна так часто, как раньше. Вдобавок, путь от Кипра до Лемноса оказался много длиннее всех преодоленных до того момента расстояний.

Миновав Родос, Кос и Лесбос, а также множество других островов, названия не всех из которых я удержал в памяти, следующие несколько недель мы провели в созерцании бесконечной синей глади, пенными барашками разбивающейся о киль.

В моменты вдохновения Гален записывал разные мысли и наблюдения, о медицине, конечно. Также он дал мне прочесть несколько своих работ, посвященных анатомии.

— Тебе все это в самом скором времени весьма пригодится — заговорщицки пообещал тогда он.

Взглянув на свиток с пугающе детальной зарисовкой, демонстрирующей внутренности вскрытой свиньи, мне едва не пришлось снова бежать к борту. Но мало-помалу, я начинал привыкать к экстравагантной откровенности анатомов, а мой дух, или что там в этом участвует, становился все закаленнее.

***

— Двадцать тысяч, да ты с ума сошел! Как мы сможем столько унести? — удивленно воскликнул я.

Гален снова удивлял подвигами состоятельности. И, похоже, не только меня — жрица Артемиды в Мирине, городке на западе острова, где мы причалили, была изумлена нисколько не меньше. «Врачебная алчность» моего учителя сулила оставить остров без печатей и младшие жрецы, кидая на нас пронзительные взгляды, казалось, засучили рукава, готовясь заняться своей грязной работой сразу, как назойливый покупатель оставит их в покое, скупив весь товар.

— Так это мне на всю жизнь… — невозмутимо и с улыбкой отвечал Гален.

Выглядело так, будто он собирается прожить, по меньшей мере, целый век. Вскоре двадцать тысяч печатей переместились на дно трюма, где уже покоилась разнообразная руда, щедро подаренная прокуратором Кипра. Медная, цинковая, какие-то цветные их соединения, а также кадмий и дифригий, способность которых останавливать кровь отметил Гален. Венчали всю эту гору россыпи сверкавших кристаллов, которые на прощание вручил вдребезги пьяный наместник. Он обнимал Галена, клялся в вечной дружбе и, хотя его манеры были грубы, а нрав жесток — прокуратор оказался человеком прямым, понятным и оттого не лишенным некоторой симпатичности.

От принятого на борт груза корабль, казалось, даже нарастил осадку и я, со всей деликатной вежливостью, предостерёг Галена от продолжения путешествия, ведь купи мы еще двадцать тысяч каких-нибудь плодов или пару сотен амфор особенно целебных масел — я не удивился бы, зачерпни наш корабль воду бортами.

Гален от души посмеялся и заверил, что теперь уж мы отправляемся в Пергам и, более того, прибудем туда уже на этой неделе. Если, конечно, Эол проявит к нам милость.

***

Пергам расположился милях в двадцати от побережья, где мы причалили. Едва мы сошли на берег и задолго до того, как город открылся перед нашими взорами, Гален уже вовсю суетился, то проверяя поклажу, то покрикивая на растерянно суетящихся вместе с ним Евсея с Полидором.

Когда весь внушительный багаж был, наконец, упакован и погружен — мы расселись в просторной раеде[54]. Эта крытая колесница, приводимая в движение силами четырёх лошадей, зашуршала железными колесами, вздымая пылевые бури. Гален несколько успокоился и, похоже, поймал поэтический лад.

Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, Странствуя долго со дня, как святой Илион им разрушен, Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много и сердцем скорбел на морях, о спасенье заботясь…

Гален одухотворённо цитировал Одиссею, выхватывая то один, то другой отрывок. Я с интересом слушал его, восхищаясь этой памятью, которая, словно бездонная амфора, могла вмещать в себя все новые знания, накопленные за прошлые века.

Рабы и Киар — кельтский юноша, кажется, не вполне разделяли наш энтузиазм к культурным изысканиям и широко зевали. Несмотря на тряску, дорога разморила их.

— Между прочим, я отдаю дань Гомеру совсем не случайно, Квинт — голос Галена вывел меня из задумчивости. — Легенды говорят, что Пергам был основан сыном Андромахи и Гелена — это был брат Гектора. Новорожденного назвали Пергамом, и почему же, как ты думаешь?

Я рассеянно пожал плечами.

— В память о Троянской войне, ведь в легендарной Трое так называлась главная цитадель. Ты не знал?

— Нет, не доводилось читать об этом. Удивлен, что город настолько древний — признался я честно, — зато я много слышал о пергамской библиотеке и ее схватках с александрийской, за первенство по числу книг.

— Да? И что же именно слышал? — Гален испытующе посмотрел и вооружился учительским тоном, словно принимал у меня экзамен. Мне кажется, он просто хотел занять время, чтобы отвлечься.

— Ну, я читал, что Птолемей восьмой, в те времена царь Египта, несколько веков назад приказал запретить вывозить папирус и строго следить, чтобы он ни при каких обстоятельствах не попал в Пергам. Тогда писать трактаты, способные сохранить ценный груз своего содержания, станет не на чем. А, следовательно, и библиотеку станет нечем пополнять…

— Да, примерно так все и было. Ну и что же? Удалось ему?

— Не то чтобы. Ученые мужи Пергама просто придумали на чем еще можно записывать тексты. Восковые таблички — недолговечны. Глина — неудобна, да и легко бьется. А вот высушенные кожи животных оказались кстати и назвались пергаментом. Я читал несколько таких книг, кодексов — правда они… — как бы это сказать — пованивают.

Гален улыбнулся, пожал плечами и просиял.

— Один римлянин, весьма известный, изрядно подпортил пергамскую коллекцию, в лучшие времена насчитывавшую тысяч двести свитков, а то и больше!

— Да, я слышал! — с улыбкой перебил я Галена — в Александрии эта история обросла легендами, порой весьма пикантными. Марк Антоний, любимец убитого Цезаря, приказал перевезти все самое ценное для его возлюбленной Клеопатры и, пожалуй, это еще довольно безобидный пример из длинного списка безумств их страсти.

Гален не ответил. Он с нетерпением поглядывал в оконные прорези. Раеда, проседая под тяжестью взваленной ноши, несла нас вдоль холмов, густо поросших кустарниками и невысокими деревьями. Все чаще на нашем пути попадались бредущие по дороге крестьяне. Наперевес с котомками, они брели под палящим солнцем в сторону города. То тут то там мы проезжали глинобитные хижины.

За очередным поворотом дороги, проложенной в обход основных неровностей и растительности, я увидел массивный холм, крутыми склонами поднимающийся вверх, казалось, на добрую милю.

На вершине его гордо возвышались стены, выложенные из каменных блоков. На разной высоте виднелись каменные постройки, а поверх всех, ослепительно сверкая в полуденном солнце, белели мраморные колонны роскошного храма. Словно нависая над обрывом, он торжественно встречал движущихся в сторону города путников, сходу демонстрируя как богатство города, так и невероятную искусность его мастеров.

— Вон там! Видишь? — Гален указывал пальцам на те же блестящие колонны, — храм, посвященный божественному Траяну, законченный при Адриане. Том самом императоре Адриане, что даровал моему отцу римское гражданство. И этот храм… Самый роскошный в нашем городе! Намного больше, чем храм имперского культа! Коринфский стиль — шесть колонн по коротким и девять по длинным сторонам — истинная ода симметрии, само воплощение гармонии — возбуждение Галена становилось все заметнее.

Я несколько раз видел его в такой экзальтации, но разве что когда он выступал на публичных анатомических демонстрациях.

— Я знаю всякий узор, каждую неровность на поверхности его стен. Эти прожилки под идеально отполированными поверхностями мрамора…Теперь уже…да — ровно сорок лет минуло, с тех пор как грандиозные работы завершились его блестящим открытием. Там же, рядом, дворцовый комплекс, арсенал и библиотека — я все тебе покажу Квинт, быть может уже сегодня! Зачем откладывать!?

— Позади, на склоне холма, огромный театр — он поразит твое воображение — я уверен! А к нему прилегает и алтарь Зевса, с его гигантомахиями. Ты же знаешь легенду об их противостоянии, да? Там, недалеко, верхняя агора[55], а внизу — роскошнейшая, выстроенная на века стоа[56], меж колонн которой более полумили. Представь только Квинт, более полумили простирается мраморная дорога к Асклепиону! Тому самому святилищу, что так поменял мою судьбу…

— Все это Акрополь. Мой Акрополь… — Гален мечтательно откинулся на спинку скамьи и, закинув руки за голову, улыбался. Его лицо светилось счастьем и радостью вновь обретенного дома. — Храм Траяна, стоа, перестроенный Асклепион — знаешь, что это Квинт? — через некоторое время спросил Гален.

— Лучшие места Пергама? — беззаботно уточнил я, разглядывая строения на холме. Мне было радостно видеть своего учителя таким счастливым.

— Да, но не только, улыбнулся он. — Все это бессмертное наследство, оставленное мне отцом. Да-да! Греции, Риму и… мне!

***

Помимо всех архитектурных чудес, о которых рассказывал Гален, когда мы подъезжали — неожиданностью даже для него, не видевшего родной город почти десять лет, стал громадный амфитеатр[57], выстроенный за этот период и сейчас стремительно готовящийся к торжественному открытию. Рассчитанный на двадцать пять тысяч зрителей, жаждущих кровавых зрелищ и острых впечатлений, он был всего в половину меньше амфитеатра Флавия в Риме — крупнейшего их всех, что когда-либо возводила человеческая рука.

Пергам…Этот город оказался настоящей жемчужиной в гордой короне греческих полисов Малой Азии. Он раскинулся над равниной у реки Кайкус, в нескольких часах пути от моря. Над путаным лабиринтом улиц и рынков гордо возвышался скальный отрог акрополя. Эта, наиболее старая часть города, служила местом, где проживали самые знатные семьи, в том числе, конечно, и семья Галена.

Более ста двадцати тысяч греков, римлян и всевозможных иных подданых необъятной империи заселили склоны Пергама — жизнь здесь била ключом. Агора — городская площадь, сердце общества, кишела всяким людом, заставленная торговыми рядами булочников, мясников, красильщиков, кузнецов, гончаров и всех, кого себе можно вообразить.

После Александрии меня сложно было удивить шумом большого города, однако именно в Пергаме я ощутил особый уют. Стоило пройти к его противоположной стороне, как открывался величественный вид на реку, местами расширявшуюся и образовывавшую небольшие озерца, в которых виднелись редкие островки. С высоты Акрополя они казались спинами задремавших великанов, успевших зарасти мхом — такими крохотными были на них деревья.

Устроившись, с позволения Галена, в гостевом крыле его просторного дома на агоре, я целыми днями бродил по Пергаму, то вдыхая острый аромат пряностей на рыночной площади, то морщась от острого запаха мочи, неизбежно преследующего любое красильное производство и постирочные. Посетил библиотеку, которая хоть и была огромной, но здесь я, не без приятной гордости, ощутил александрийское превосходство. Особенно же мне понравились фонтаны, которые расхваливал и Гален. За сорок три мили из Сомы могучий акведук[58] приносил воду. Не жесткая, не мягкая — она была удивительно приятна на вкус и на многие часы утоляла жажду. Пить эту сладковатую воду в жару начинавшегося лета было особенно хорошо.

За несколько последующих недель Гален повидался со всеми, в чьих умах за долгие годы еще не стерлась память о нем. А таких оказалось немало.

Еще больше теплоты и уважения он встречал потому, конечно, что был сыном Элия Никона, прославившегося на весь Пергам как талантливый архитектор и один из главных создателей храма божественного Траяна. Город помнил и чтил заслуги Никона и, помимо золотого моста к жизни, полной свободы и лишенной необходимости думать о пропитании, Гален унаследовал от него репутацию, соответствовать которой, а тем более превзойти, казалось, делом чрезвычайно трудным, если вообще возможным.

Мой друг, впрочем, не испытывал на этот счет никаких сомнений и, едва не с первых дней, заявил, что наша главная и первостепенная задача теперь, отдохнув, завоевать репутацию самых искусных врачей Пергама. Лучший же способ обставить все таким образом, чтобы конкуренция разрешилась сама собой — завоевать уважение и место при наиболее могущественном и несметно богатом человеке всей Малой Азии. По счастливому стечению обстоятельств, он как раз сейчас в Пергаме исполняет свой государственный долг, назначая верховного жреца культа императора — радостно заявил Гален.

Подобные речи словно отсылали нас к детским фантазиям или мифологическим героям, сквозь народный эпос пробивающих себе путь к бессмертию и славе, так что я сперва не воспринял их вполне буквально. А зря!

Я полагал, что Гален попробует найти себе место при пергамском Асклепионе, самом крупном храме этого бога во всей империи, или, может быть, станет вести частную практику, удивляя неискушенных местных жителей чудесами рецептов Нумезиана из Коринфа и известной на весь цивилизованный мир александрийской хирургии, азам которой успел поучиться и я. Готовый помогать ему в мелких операциях и активно учиться, наблюдая за теми, что посложнее — я с интересом ждал, что же он предпримет. Но Гален не спешил раскрывать свои планы.

— Как ты думаешь, Квинт, что могло бы его зацепить? Как убедить человека таких высот, что я не просто достоин его внимания, но должен стать ему незаменимым врачом?

Все еще не понимая, чего именно он хочет, я решил поиронизировать.

— Гален — рассмеялся я, — прости меня, но я не вполне уверен, что представляю, о чем ты говоришь. Мы же имеем в виду медицину, не политику?

— Конечно, бодро отвечал Гален, — Асклепий направил меня на путь медицины и ни при каких обстоятельствах я не сверну с него!

Он встал и беспокойно зашагал по таблинуму — своему кабинету, беспорядочно заваленному множеством книг и свитков, привезенных со всего света. Здесь можно было найти, наверное, половину письменных свидетельств греческой культуры, вывезенных из библиотек Смирны и Коринфа, из величественной александрийской, а также и самых редких изданий, скупленных у множества моряков, заходивших в гавань Александрии со всей империи.

— Но что могло бы…? — Гален внезапно замолчал, словно его осенила идея. — Квинт! Я, кажется, знаю, что мы могли бы попробовать предпринять, — он понизил голос, словно нас могли подслушивать.

Мы находились в загородном поместье Элиев. Искусно выстроенный дом раскинулся за пределами основной части города где, как цитировал отца Гален, и воздух был прозрачнее и вкус свободы сладостнее. Здесь Никон часто скрывался от бесконечно испытывающей его терпение на прочность супруги, которая не сразу и узнала, что такое загородное поместье у ее семьи вообще существует. Обширная территория вокруг дома была четко поделена между виноградниками, пшеницей и другими полезными культурами. За несколько лет до своей смерти отец Галена всерьез занялся виноделием и селекцией.

— Послушай-ка — Гален расхаживал взад и вперед, словно отдавал дань прадеду, меря шагами землю.

— Одиннадцатого дня после ид, если по-вашему, по-римски — Азиарх[59], господин Малой Азии, будет в своей резиденции. В этот день он никуда не сможет отлучиться, ведь город будет ликовать, отмечая Фортуналии, так?

— Фортуналии, Фортуналии — это праздник Цереры, Весты и Фортуны, когда начинают жатву?

Гален кивнул

— Пусть так. Ну и что же?

— А вот! После обрядов он, в окружении приближенных, вероятнее всего появится и на агоре. Будет много народу, торговля в такой день кипит, а актеры, плясуны и прочий творческий люд беснуются, пытаясь привлечь внимание.

— Почему бы и нам не быть там?

— И что? Ведь тем же хуже! — скептично возразил я, — с чего ты взял, что он заметит именно нас? Хочешь вылечить чью-нибудь головную боль травяным настоем? Может на виду у толпы срежешь пару мозолей какому-нибудь крестьянину и покоришь самого, как ты выразился, влиятельного и богатого человека всей Малой Азии?

— Ты забываешься, Квинт! — Гален строго осадил меня. Его глаза сверкнули гневом. — Кем ты возомнил себя!? Я взял тебя в ученики, но всегда могу и передумать! — Гален отвернулся и на время замолчал.

Я испугался собственного языка, но мне повезло — вспышка гнева быстро улеглась. Не прошло и минуты, как он уже улыбался каким-то своим мыслям.

— Конечно нет, — сказал он смягчившись. — Но мы устроим такое представление, какого не видел не то что Пергам, но и вся Греция. По крайней мере, со времен Великого Гиппократа. Хотя, думаю, он не занимался ничем подобным. Ведь мир при нем был устроен куда проще и еще не приходилось постоянно доказывать окружающим, чего ты стоишь, чтобы в итоге стоить хоть чего-то. Мне вот только надо достать несколько рецептов — пригодятся и минералы, что мы привезли. Корень мандрагоры, немного опия… Квинт, подготовишь инструменты? Мне понадобится жаровня, скальпель, щипцы, расширитель, два зажима. И возьми побольше тех тонких швов, которые мы брали еще в лавке твоего отца, в Александрии. Те, что из шелка — они отличные! Да, да, я помню, что их мало и они дорогие — но это именно тот случай. Нужно будет собрать всех известных врачей Пергама — я займусь этим. Все эти бездари ведутся на лесть и скромная просьба присоединиться к моей анатомической выставке, чтобы опытными взорами оценить, смог ли я чему-нибудь научиться… Да, это должно сработать — Гален рассмеялся собственной находчивости.

Его вновь обуяло невероятное возбуждение. Энергия, которую излучал его облик, заряжала и меня.

— Ну а кроме того, я достану много вина и уксуса — из тех, что покрепче. Пару свиней и живую обезьяну. Помогите ей Зевс, Асклепий и Фортуна — ведь оказаться крепкой нужнее всего будет именно ей.

ГЛАВА III

Амфитеатр Пергама

И едва лишь каждый в дружине своей воружился,

Оба они аргивян и троян на средину выходят

С грозно блестящими взорами; ужас смотрящих объемлет

Конников храбрых троян и красивопоножных данаев.

Близко герои сошлись и на месте измеренном стали,

Копья в руках потрясая, свирепствуя друг против друга.

Первый герой Александр послал длиннотенную пику

И ударил жестоко противника в щит круговидный;

Но — не проникнуло меди, согнулось копейное жало

В твердом щите. И воздвигся второй с занесенною пикой

Гомер, VIII–VII вв. до н. э

***

На верхней агоре толкались тысячи людей. Весь Пергам гудел, словно гигантский улей, до отказа переполненный голодными до впечатлений, яств и событий людьми. Наш шатер возвели рядом с лавкой торговца драгоценностями, выставленной слева. За сохранностью ее роскошного, сверкающего в солнечных лучах имущества зорко следили два дюжих бойца из ветеранов ауксилии — вспомогательных войск непобедимых римских легионов. Справа находилась книжная лавка — Гален блестяще продумал, какого рода людей он хочет видеть рядом со своим собственным анатомическим шатром, как он назвал наш необычный аттракцион. Риторы, софисты, врачи, вся местная аристократия, а также многие другие книжники и толстосумы должны были, по замыслу, оказаться где-то поблизости. А с ними, быть может, и сам Азиарх.

Мне была отведена важная роль ассистировать ему и я, заранее зная какой оборот примет дело в процессе этого тщательно спланированного спектакля, с трудом смог согласиться. Намечалось действо, казавшееся немыслимым. Но только если нам повезет и властитель имперской Азии окажется поблизости.

В нашем шатре были установлены три длинных стола из прочных толстых досок. Между них — несколько поменьше, где на листах из кожи были выложены самые разные хирургические инструменты, а также оксимель, вино, вода и множество лекарств заранее приготовленных Галеном. Железные и бронзовые инструменты искрились на солнце, бьющем через круглое отверстие сверху шатра, через которое свет аккуратно падал на стол, где планировалось производить анатомические вскрытия. Подобная продуманность ощущалась и в других аспектах — в Александрии Гален получил существенный опыт анатомических изысканий. На столе лежала туша свежей свиньи, тщательно отмытой — ее забили менее получаса назад и сразу принесли в шатер.

В углу стояло нечто продолговатое, накрытое плотной тканью. Лишь я и Гален знали, что это было. Пока народ бродил по агоре и постепенно собирался у нашего шатра, заинтригованный чем-то новым и ранее здесь давно не виданным — Гален, перекидывался словами со старыми знакомыми и новым цветом Пергама, вышедшим в публичные роли, вероятно, за годы его отсутствия. Он блестяще умел налаживать отношения с теми, кто у власти. Если только они, конечно, не оспаривали и не подвергали малейшему сомнению его авторитет врача.

Галену шел двадцать девятый год. Расчесанный, тщательно ухоженный и облаченный в ослепительно белую, длинную тогу с вышитым на ней посохом, обвитым змеей — символом Асклепия — он смотрелся величественно. Вышитая змея неприятно напомнила мне об истории с червями, поразившими несчастного Гая. Казалось, что змея наматывается на посох подобным же образом. Короткая бородка и высокий лоб придавали Галену вид философа, а мастерское владение словом и диалектическим методом помогали безупречной логикой уничтожить любого риторического противника.

Когда возле нашего аттракциона собралось уже несколько десятков человек — Гален пожал очередную руку и закончил беседу с последним собеседником. Пройдя вглубь шатра, где уже ждал его я, возле стола с инструментами он остановился, развернулся и уверенно обратился к толпе.

— Некоторые из вас знают меня, но лишь учеником. Иные же — не знают вовсе. Останьтесь здесь еще ненадолго и уже вечером, каждый из вас с гордостью сможет сказать себе — сегодня я познакомился с Мастером!

По толпе прошелся шепот. Некоторые хмыкнули, кто-то засмеялся. Гален не повел даже бровью, глядя на толпу и сделав шаг в ее сторону.

— Есть ли среди вас врачи? Я звал многих!

Люди озирались, смотрели друг на друга.

— Я спрашиваю, есть ли тут врачи? Смелее, коллеги, я не опозорю вас прямо вот так, сразу — он усмехнулся.

Несколько человек выступили вперед. Они были уже не молоды, возможно, вдвое старше Галена — годились ему в отцы.

— Отлично, коллеги, рад приветствовать вас! Будьте внимательнее — сегодня я еще дам вам себя проявить! — Гален подошел к столику с инструментами и мягко отстранил меня. Время вступить в спектакль для меня еще не пришло.

Взяв скальпель и один из расширителей, Гален шагнул к туше свиньи и, ловким мощным движением, начал вскрытие. Основная часть крови уже свернулась, но кое-что капало на пол шатра, стекая сквозь зазоры между досками. За полупрозрачной пленкой, рассеченной ловкими движениями пальцев, показались органы.

— Что это? — Гален ткнул кончиком скальпеля в один из органов, — ну же, корифеи, что?

— Печень, пробурчал один из врачей.

— Неплохо! А для чего она свинье?

Врачи недовольно переглянулись. Никто не горел желанием экзаменоваться у вчерашнего юнца, прибывшего невесть откуда.

— Иные полагают, что печень служит для вместилища наших мыслей — да-да, я встречал и таких — ответил за них Гален.

По толпе прошел смешок.

— Ну а если не так, то для чего же, доктора?

Висело молчание.

— Так я и думал! Не имея, что сказать публично, послушайте тогда меня! Высшую часть души, разум — мы найдем в мозге. Никакая это не железа для выработки слизи! Энергетическую часть — в сердце — Гален поддел перикард[60], указывая на сердце свиньи. — Ну а низшую, аппетитную, — в пространстве вот здесь — Гален постучал скальпелем где-то возле печени. — Кардиоцентрический взгляд на единую душу, таким образом — чушь! Душа трехчастная, скажу я вам! Так что ошибались ученики Платона Аристотель и стоики! Они великие, но все равно ошибались! Как вам такое понравится?

Толпе, кажется, не понравилось. Однако, энергия и уверенность, с какой молодой выскочка говорил — оглушала. Пока никто не успел возразить и нарушить поток — Гален громко продолжал.

— Именно печень дает крови силу, с которой она поступает в сердце, а уже оттуда разносится по нашему телу, снабжая всем необходимым каждый член и участок — скальпелем он водил по маршруту, который описывал, для ясности. Попутно он также рассказывал об остальных органах, попадающихся на этом занимательном пути.

— Но самое интересное — это нервы — глаза Галена возбужденно засверкали. — Вы, наверное, частенько путаете их с сухожилиями, не различая, не так ли?

— Что ты позволяешь себе? Ковыряешь дохлую свинью и несешь какую-то чепуху — не выдержал наконец один из врачей.

— Блестяще! Наконец-то! — Гален словно ждал этого момента. — Квинт, давай!

Я, как было оговорено заранее, быстро выдвинул ящик, на дне которого усыпленным, но живым, лежал поросенок.

— Подойдите ближе, коллеги мои! Вот эта живая, не дохлая! — он призывно поманил рукой. — Продолжим же наш увлекательный диалог о нервах!

Свинья истошно орала и дергалась, когда Гален резал ее, хотя и была предварительно связана.

— Знаете ли вы, врачеватели, что управляет голосом этой страдающей ради подвигов нашего познания твари?

Аудитория была поражена происходящим — все хранили молчание.

Внезапно Гален наложил лигатуру, перевязал что-то в кровавой мякоти и свинья мгновенно затихла, хотя продолжала дергаться.

— Голоса даны нам богами? Нет, заявляю я вам! Не больше, чем все остальное — все подчинено мозгу. Нет ни одного движения, в том числе и движения связок голоса, в каком не были бы повинны нервы!

Он ослабил лигатуру. Громкое хрюканье и вой немедленно вернулись. Толпа ахнула.

— Прекратим эти мучения, но жизнь — еще рано!

Гален взял плоскую полоску металла, молоточек и одним точным ударом ударил свинью где-то между позвонками. Ее тело сразу же обмякло.

— Что течет по сосудам всякого живого существа, врачеватели? — Гален призывно смотрел на горстку причисливших себя к опытным врачам старцев, выдающуюся из общей толпы.

— Пневма — это известно, ответил один из них взволнованно. Подвешенный язык и невероятная ловкость рук молодого конкурента пугали, а новые и новые вопросы все сыпались на седые головы пергамских авторитетов.

— Какая чушь! В сосудах течет кровь! А ты просто дурак, что не знаешь даже этого — Гален рассмеялся, глядя на ответившего.

В дальнейшем я узнал, что он был архиатром[61] летних игр Пергама — известным врачом гладиаторов и помощником верховного жреца. Лицо его в тот миг побагровело.

— Ты молод и самоуверен, но всем известно, что кровь появляется уже после повреждения сосуда — не сдавался старик. Он с огромные трудом проглотил оскорбление, попытавшись стать морально выше наглеца.

— В самом деле? — Гален улыбнулся. — Его голос звучал вызывающе ироничным. — И вы впрямь считаете это логичным?

Мой учитель схватил один из крупных сосудов несчастной, еще живой свиньи. Аккуратно, чтобы не повредить, перевязал с двух сторон крепкими лигатурами.

— Все ли согласятся, что попасть в этот отрезок, что я сейчас создал, искусственно ограничив, кровь не сможет ниоткуда?

— Все верно — толпа заинтересованно загудела.

— И как же выглядит пневма, Демид? — Гален насмешливо обратился к самому признанному врачу.

Оказывается, он знал его.

— Желтая она? Зеленая? Белая?

Страх пробежал по лицу старца. Напряжение его мыслей, подыскивающих слова, казалось можно увидеть прямо в беспокойных морщинах. Не дожидаясь ответа, Гален уверенно разрезал сосуд, зажатый лигатурами, прямо посередине. Кровь брызнула вокруг, окропив тоги Галена и Демида.

— Гален! — я тихо, чтобы не слышала толпа обратился к своему учителю, — смотри, вон там!

Я незамедлительно показал, как некий чрезвычайно, по всей видимости, важный магистрат, в сопровождении множества крепких ликторов и вооруженных спутников проходится по агоре, наблюдая за происходящим. Последние минуты Гален нарочно говорил очень громко — Азиарх заметил шум и толпу возле нашего шатра. Тогда он, кажется, направился прямо к нам.

Наступал заключительный акт. Я внутренне напрягся, не зная, как перенесу то, что планировалось.

— Рыбка заглотила наживку — прошептал Гален подмигнув мне в ответ. — Крупная рыбка!

Я, едва заметно, улыбнулся ему в ответ.

— Вы можете сказать, что все это ерунда, чепуха и глупости, не имеющие никакого практического, прикладного смысла! — Гален почти кричал, глядя на толпу, которая зачарованно слушала его.

Он казался безумцем — испачканный в крови, попирающий все мыслимые авторитеты прошлого и настоящего он бросал вызов давно ясным понятиям и правилам. Азиарх был все ближе.

— Вы плутали в потемках, но я заявляю вам, что на фундаменте моих воззрений, тщательно выстроенном из всех течений медицины, что были до меня, покоятся навыки и возможности, превосходящие не только все, что вы могли видеть, но даже и все, что может нарисовать ваше скудное воображение!

Азиарх остановился в последних рядах и теперь смотрел прямо на нас.

— Квинт! Давай!

Я ждал этого сигнала.

Бросившись к клетке, накрытой плотной тканью, я, трясущимися руками, сорвал покрывало. За прутьями сидела, оглушенная мандрагорой и опием, но совершенно живая варварийская обезьяна — магот. Размером с ребенка, она была удивительно похожа на человека. Ее лапы хитрым образом были связаны, а пасть закрыта туго обвязанной вокруг головы тканью. Я взял несколько вялую, но дергающуюся обезьяну на руки и положил на последний свободный стол.

Гален набрал воздух в грудь, сильнее сжал скальпель — я видел, как блестят его потные ладони — он тщательно скрывал волнение и мандраж. На выдохе он ударил обезьяну скальпелем чуть ниже грудины — не сильно, чтобы только пробить шкуру и мышцы, но лезвие не ушло бы глубоко. Мощным движением, просчитанным с ювелирной точностью, Гален повел скальпель вниз — к низу брюха, заживо вскрывая обезьяну.

Хлынула кровь из порванных поверхностных сосудов. Глаза животного расширились, опиум и мандрагора не могли заглушить такую боль. Обезьяна истошно завизжала, но ткань крепко удерживала ей челюсти и пасть — раздалось только невнятное мычание и повизгивание. Животное отчаянно дергалось и выгибалось, но было связано слишком крепко. Перед глазами ахнувшей публики обнажились органы. Схожесть с человеком, пусть и меньшего размера, будоражила толпу. Вид крови и органов столь похожего на нас, людей, живого существа переносили не все — кому-то стало плохо. Пара женщин лишились чувств — их подхватили стоящие рядом мужчины.

— Печень, кишки, легкие — все как мы сегодня обсуждали, не так ли? — в сиянии льющегося в шатер сквозь узкую прорезь солнца Гален светился, создавая впечатление надменного, жестокого и всезнающего божества. — А теперь, что скажете об этом?

Ударами лезвия он рассек обезьяне крупные артерии, одну на нижней лапе — другую на верхней. Кровь брызнула фонтаном, окончательно заливая тогу Галена. Часть попала ему прямо в лицо — он вытер ее рукавом.

Врачи, стоявшие ближе других, ахнув отшатнулись. Их глаза выдавали панику и смятение. За спинами последних рядов слушателей приподнялся в паланкине Азиарх, чтобы лучше видеть, что происходит. Звездный час Галена наступил.

— Времени мало! Смертельны ли раны животного? — крикнул он, вопрошая толпу.

Толпа молчала. Обезьяна корчилась, истекая кровью, которая толчками выплескивалась из разрезанных сосудов.

— Быстрее! Я спрашиваю вас, врачи! Возможно ли вернуть ей жизнь? Спасти? Кто из вас смог бы попытаться?

— Это невозможно! Она умрет через несколько минут, или даже раньше. Животное следует добить! — веско сказал Демид.

Еще несколько врачей почтительно наклонили головы, единодушно соглашаясь с его мнением.

— Ты храбрый и умелый юноша, но всему боги отвели предел — заключил пергамский архиатр игр.

— Не согласен! — Гален презрительно ухмыльнулся.

Я видел, что Азиарх с удивлением и интересом смотрит на развернувшиеся в шатре события. Это и было нашей главной целью.

— Я докажу вам обратное! Важность анатомии и эффективность моей системы, с которой ничто не сможет сравниться! — с последними словами Гален спешно шагнул к обезьяне.

Времени оставалось мало — действительно мало.

Я помогал ему во всем, что мы заранее обсудили, но, хотя и знал план, был до глубины души потрясен его исполнением. Казалось, руки врача летали и были в нескольких местах одновременно. В считанные мгновения Гален положил зажимы на сосуды обезьяны и кровь, прежде хлеставшая из несчастного животного, тут же прекратила изливаться. Ловкими и точными движениями Гален заливал нанесенные раны оксимелем — крепленым вином, усиленным добавлением меда в особых пропорциях. На морде обезьяны, пугающие своей человечностью муки, сменились тупым оглушением — это был шок.

Гален же, напротив, двигался невероятно быстро. Он уже не смотрел на толпу и не произносил ни звука — только сосредоточенно и методично работал в невероятном темпе, словно одна из сверхчеловеческих машин александрийского Мусейона. Вот он сводит концы раны друг с другом, закрывая брюхо обезьяны ее же тканями и накладывая шов, стежок за стежком. Хотя Гален ничего не комментировал — зрелище выглядело столь напряженным, что ни один из доброй сотни собравшихся слушателей не уходил и также не произносил ни звука.

Азиарх привстал в паланкине еще выше, чтобы не упустить ничего из этой кровавой истории. Властелин Азии — подобное даже он, вероятно, видел впервые.

Руки Галена все порхали над окровавленной обезьяной — стежки приближались к грудине. Один к одному, он клал их удивительно ровно — его пальцы гнулись под немыслимыми углами, а эта скорость… на миг моя голова закружилась. По лицу Галена крупными каплями лил пот. Его глаза сверкали, будто у одержимого. Казалось, он даже не моргал.

Я тщательно держал края раны, ассистируя. Закончив со швами на брюхе, Гален вновь вернулся к наспех наложенным лигатурам на разрезанных артериях и приложил все, одному ему известные усилия и приемы, чтобы сформировать из них что-то жизнеспособное. Затем раны были вновь промыты — кровь стекала со стола вперемешку с водой и крепленым вином, которыми он обильно заливал обезьяну из множества небольших, заранее расставленных амфор. Порошки из минералов и трав — обилие лекарств, пузырьков и притирок сбивало с толку, не поддавалось пониманию. Но объяснять было некогда — Гален вытаскивал обезьяну из объятий смерти, в которые сам же ее и толкнул.

Когда все было кончено — прошло, наверное, с полчаса. Гален стоял насквозь мокрый, залитый потом, кровью и вином. Тяжелая, пропитавшаяся тога неопрятно висела — кровь капала с нее на сандалии врача. Он тяжело дышал, стараясь восстановить дыхание и вызывающе глядел на толпу.

Врачи, аристократы, зеваки и сам Азиарх — все были здесь и потрясенно смотрели на этого безумца, готового бросить вызов устоям, толпе, авторитетам и самой смерти.

В следующий миг меня оглушил рев и грохот аплодисментов. Обезьяна шевелилась и дышала.

***

Азиарх пригласил нас встретиться с ним в его дворце, недалеко от храма божественного Траяна, спроектированного отцом Галена. Эта честь выпала нам на конец недели — властитель всех провинций Малой Азии был вынужден сперва закончить переговоры с несколькими посланцами из сената.

Видел бы меня мой отец! За последние месяцы я, Квинт — парень, которому едва стукнет двадцать лет, второй раз оказывался в обществе высокопоставленных магистратов имперской администрации — хозяев огромных пространств, состояний и людских масс.

Если я полагал, что дворец прокуратора Кипра выстроен роскошно и с размахом — я наивно ошибался, как неопытный мальчишка, каким в сущности и был. Пергамский дворцовый комплекс был больше его в несколько раз, торжественнее и роскошнее в десяток, ну а вкуса и изящества содержал в себе, по меньшей мере, в сотню!

Когда мы, сопровождаемые двумя закаленными ветеранами, взятыми в телохранители высшего магистрата, шли под сводами арок, украшающих коридор — я с интересом разглядывал изваяния, установленные особым образом, чтобы свет из располагающихся вверху и напротив окон падал под углом, подчеркивающим самые эффектные фрагменты. Во всем дворце скульптур было великое множество — несомненно, Азиарх любил искусство, а возможно был сведущ и в науках — то тут, то там я видел забитые пергаментными кодексами и папирусными свитками шкафы. Мраморные полы были устланы коврами, купленными в чужих краях. Наверное, у парфян[62] — я видел подобные на рынках в Александрии. Потрясающая работа — некоторые из таких вручную ткутся годами и стоят баснословных денег.

Возле массивных дверей, обитых серебряными пластинами, нас усадили и попросили подождать, пока Азиарх вызовет своих гостей. У меня появилось еще несколько минут и я посвятил их осмотру внутренних убранств.

Все в этом месте говорило, что цена не имеет никакого значения. Особенно мне запомнились люстры. Громадные, бронзовые, замысловато изогнутые, они хитрым образом могли спускаться почти к самому полу, а многочисленные дворцовые рабы ловко меняли в них догоревшие свечи, свернутые из пропитанного жиром папируса. Пока я разглядывал одну из них — нас пригласили войти. Гален оправил тогу, разгладив льющиеся драпировки, и мы шагнули внутрь.

Зал, где заседал магистрат был невероятно просторен. Окна спроектировали так, чтобы даже в лучах закатного солнца в помещении все еще было очень светло — рыжеватые блики играли на стенах, отражаясь от полированного мрамора стен. По периметру залу украшали колонны в коринфском стиле.

Азиарх восседал на выточенном из слоновой кости своеобразном троне, а рядом с ним стоял одетый вголовокружительно дорогие и пестрые наряды мужчина — по виду жрец. Ни Гален, ни тем более я еще не были знакомы с ними лично, но можно было догадаться, что это новый верховный жрец, который должен был вступить в должность через пару месяцев, в день рождения Цезаря Августа, основавшего Римскую Империю. Так делалось уже более века.

— Ах да, это те самые юноши, что умеют калечить и спасать обезьян — иронично поприветствовал нас Азиарх, властно подзывая рукой. Помимо насмешки в его голосе можно было различить и явный интерес к знакомству. Не умея общаться с высшим светом, я покорно смотрел в пол, глазами отмечая все прожилки на мраморе. Я представлял, как пошел бы по плитам, не касаясь их стыков. Эта детская игра успокаивала мой взволнованный ум. Гален же вполне уверенно поприветствовал наместника и выразил покорность мягким кивком.

— Здравствуй, Элий Гален — начал Азиарх. Его голос звучал бархатисто, но за внешней мягкостью скрывалась железная непреклонность. — Я не знал твоего отца, но слышал о нем от Куспия Руфина. Мы с ним были знакомы еще в Риме — оба были консулами, хотя и в разное время. Любопытно увидеть единственного сына Никона!

Гален почтительно кивнул.

— Руфин говорил, ты обучался философии? Далеко же тебя забросили науки. От Платона и Аристотеля в твоей деятельности не так уж и много, правда? — он взглянул на Галена насмешливо.

— Позволь не согласиться, повелитель — Гален мягко возразил. — Желающему преуспеть в исцелении врачу, необходимо не просто быть сведущим в учениях, но и самому быть философом.

— Вот как? Хм. Может быть, может быть… И почему же?

— Мне думается, повелитель, что философия помогает понять глубокую взаимосвязь между телом и душой. Ведь не секрет, что страсти и заблуждения могут быть основой множества болезней. Философия приходится здесь как нельзя более кстати — ведь еще Эразистрат говорил, что медицина и философия — суть сестры: одна лечит недуги тела, другая — души.

— Ты говоришь красиво, — снисходительно кивнул Азиарх. Мне рассказывали, что ты весьма образованный человек — я рад убедиться в этом и сам.

— Душа — это еще и нравы — заметил он, — а также и ценности. Нравы нынче портятся. Люди по всей империи, и Пергам, увы, не исключение. Толпа сегодня мыслит эгоистично и приземленно, а их ценности — одни удовольствия — наместник вздохнул и откинулся на спинку из слоновой кости. — Раньше было не так? Что ты скажешь на это, Элий Гален? Были ли древние мудрее нас?

Мой учитель на миг задумался.

— Я считаю, повелитель, что богатство почитается в наше время выше добродетели. Удовольствия — выше истины. И оттого не встречаются больше у нас ни Фидий[63] среди скульпторов, ни Апеллес[64] среди художников, ни Гиппократ среди врачей. Толпа же — все та же — Гален вежливо поклонился.

— Ну а ты? Ты не таков? — хмыкнул Азиарх. Было видно, что он впечатлен речами врача не меньше, чем спектаклем в анатомическом шатре.

— В меру моих сил, повелитель. Истина для меня выше богатств, благ и прочего, земного. Но не чуждо мне ничто, свойственное человеку по его природе.

— Ты мне по душе, Элий Гален! — Азиарх удовлетворенно кивнул. Рука его, с инкрустированными изумрудами перстнями, протянулась к кубку с вином. — Я слышал также, ты долго путешествовал, объездил множество провинций и городов — он отпил из кубка. — Почему не поехал в Рим? В столицу и главный город мира. Чего ты ждешь от скромного Пергама?

— Только возможности быть полезным тебе и своему родному городу, повелитель.

Я понимал, что за этой туманной скромностью кроется великое честолюбие. Тем более это понимал куда более опытный в людских страстях Азиарх. Он глядел на Галена испытующе, словно пытаясь читать мысли врача.

— Что же, будь по-твоему! Я видел тебя в деле. Он — наместник указал на жреца — будет назначен верховным жрецом имперского культа в сентябре. Мною. Как ты, должно быть, знаешь — всякий верховный жрец обязан проводить большие игры, развлекая толпу. А есть ли что-то, что толпа любит больше скачек, гладиаторских сражений и битвы с дикими зверями на песке арены? Я назначаю тебя архиатром летних игр, Элий Гален. Прямо в новом амфитеатре, ты будешь первым. Это ответственный пост — большие потери среди гладиаторов нам не нужны — многие из них умелые актеры, любимцы публики. Их навыки стоят тысячи сестерциев — иногда десятки тысяч. Старик Демид, что работал с ними, последние годы сильно сдал. Возможно, тут нужна крепкая рука, да помоложе. Ты приступишь к этой работе?

Мне показалось, что под видом вежливого вопроса в его голосе звучал приказ. Для него дело было уже решенным.

Мой учитель мягко кивнул и Азиарх удовлетворенно откинулся на спинку трона.

— Кто этот юноша с тобой?

Я понял, что обращаются ко мне и лишь большим усилием воли заставил себя не поежиться, выдавая волнение и неуверенность.

— Квинт Гельвий Транквилл, господин — я с легкой дрожью ответил.

Горло предательски пересохло.

— Гельвий? — Азиарх на миг задумался, словно пытаясь извлечь что-то из памяти. — Не ваш ли это род был выселен из Рима по повелению Цезаря Августа? Куда-то в Египет, кажется, или еще более отдаленную провинцию.

— Да, господин, в Александрию — я был удивлен, что он может знать это. Хотя, если он был консулом в Риме — это было возможно. Магистраты часто изучали архивы, заботливо хранимые целой армией канцелярских подданных.

— Будь благоразумен, Квинт Гельвий Транквилл. Учись у Галена и, если боги будут добры и благосклонны, ты станешь опытным врачом, заработаешь состояние и вернешь своей семье процветание в Риме.

Я почтительно поклонился.

Азиарх обратился с чем-то к жрецу, но тихо — невозможно было расслышать. Они стали обсуждать личные вопросы. Метнув взгляд в нашу сторону Азиарх улыбнулся, помахал нам на прощание рукой и вскоре мы покинули дворец.

***

Гален был весьма доволен тем, как все сложилось. Ненавидимый пергамскими врачами он, тем не менее, завоевал признание и симпатию публики, так что число пациентов, готовых умолять его взглянуть на свои недуги мгновенно выросло и теперь, всякое утро, они толпились у входа в дом Галена на Акрополе, словно просители, пришедшие к влиятельному патрону. Вряд ли даже сенатор мог бы соперничать с Галеном по числу страждущих и взывающих о помощи у порога.

Какое-то время я исполнял роль секретаря, определяя что стоит внимания моего учителя, а что может и подождать, но через несколько недель Гален утомился от бесконечной череды пациентов и мы отправились загород. До вступления в почетную роль работы архиатром при верховном жреце оставалась еще пара месяцев и врач решил уделить его дому, трактатам и виноградникам, настраиваясь и накапливая силы.

Поместьем управлял пожилой вольноотпущенник Филоник — мудрый и очень мягкий человек, крепко, однако, умеющий держать хозяйство. Через несколько лет, после того как Гален похоронил отца и отправился в свою образовательную одиссею, его мать забеременела от случайного любовника, а в родах умерла, вместе с младенцем. С тех пор Филоник следил за всем хозяйством, все эти годы аккуратно присылая Галену деньги, вырученные от ренты земель и угодий. Вольноотпущенником его сделал еще Никон, доверяя ему как самому себе. И годы доказали, что он не ошибся.

Гален рассказал мне о матери лишь раз и настоятельно попросил никогда больше не приближаться к теме своей семьи, потому как каждый из его родителей вызывал в душе врача слишком сильную бурю чувств. Отец в его воспоминаниях удостаивался наивысших любви и почтения, а мать — холодного презрения. Провалившись с расспросами о его прошлом в яму неловкости, я попытался вывести заметно потускневшего Галена на другие мысли и мне вспомнился день нашего знакомства.

— Гален, я давно хотел спросить тебя, если позволишь.

— Да, Квинт?

— Именно! А кто такой Квинт, которого ты искал?

На секунду Гален задумался, потом улыбнулся и, наконец, взглянув на меня громко рассмеялся, закинув голову.

— Отличный вопрос! Ты мастер своевременности! Кем был тот, кого я искал? Врачом конечно…

— Гиппократиком? — я уточнил, помня о невероятной любви Галена к корпусу трудов отца-основателя медицины с острова Кос.

— И да и нет, вздохнул Гален. — Он был лучшим в этом столетии. Ученик Маринуса — от него он взял лучшие анатомические знания, но не остановился на них и попробовал создать свою систему. Отличную от эмпириков, догматиков и методистов — он пополнял свои знания в области лекарств и симптомов. У него были ученики — Лик Македонский, часть работ которого я обобщил, но он, в целом, был посредственным анатомом. И Нумезиан, у которого, как ты помнишь, я учился на Коринфе — этот был получше, но в основном разбирался в лекарственных травах, а не в анатомии. И только Квинт смог охватить все…Но ничего, совсем ничего не записать! Представляешь?

— Это обидно, — согласился я.

— В попытках найти всех учеников Квинта, в Александрии я разыскал Гераклиона, сына Нумезиана — старый учитель говорил мне, что отдал практически все написанные труды, прежде чем умер. Это были те самые записи лекций великого Квинта. Но что же ты думаешь? Оказалось, что у постели умирающего отца, который уже не имел сил подняться, Гераклион сжег их все и пожелал, чтобы память о Нумезиане исчезла в веках!

— Но как же так? — я даже вздрогнул от неожиданности, — за что он так сильно ненавидел отца?

— Все просто, процедил сквозь зубы Гален. В наследство Гераклиону остались кодексы и свитки Нумезиана. Вся мудрость Квинта и его предшественников, обобщенная в нескольких томах. Но вот его брату… Его брату досталось все остальное. В такие моменты я рад, что у меня нет братьев.

В дверь таблинума, где мы сидели за беседой, постучали. Когда Гален пригласил неожиданных гостей пройти — на пороге появился смущенный Киар, а сзади него, с укоризненным видом, стоял Филоник.

— Этот наглец вздумал бегать по рабыням, господин! Залез в соседское поместье и якшается там с одной помощницей кухарки — молодой девкой из каких-то северных краев. Может даже и тех же, откуда он сам. Сегодня с утра явился, представь только, перепрыгнул через забор и засел в кустах, прячась от меня! А когда я отправился поймать его с поличным — он попытался влезть на дерево и спрятаться в густой кроне, но я поймал паршивца за лодыжку! Что скажут люди, если увидят? — глаза управляющего пылали праведным гневом.

Гален попробовал нацепить на лицо выражение строгости, но я видел, что внимательно выслушав старика он сейчас с трудом сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— Нога, стало быть, совсем зажила, не так ли, Киар? — Гален иронично уточнил у молодого кельта.

Он стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу. Широкий, плечистый, торс под туникой был крепок, а светлые прямые волосы, не мытые несколько дней, взъерошены ночными похождениями. Киар здорово отъелся за прошедшие с ужасного рудника месяцы.

— Да, господин. Спасибо, господин, вы спасли меня! — Киар смущенно покраснел.

— Хочешь ли ты отплатить мне за доброту тем, что соседи станут говорить — Гален плохо управляется со своими рабами?

— Нет, господин, никогда, господин.

— Перестань называть меня так через каждое слово! Как продвигаются его уроки, Филоник? Он учит новые слова?

— Он…ну, скажем, делает некоторые успехи. Но, надо сказать, куда большему он учится, что делает его речь беднее, у окружающих рабов. И рабынь — веско добавил старый управляющий.

— Не приносит плодов осенью дерево, что не цвело весной — помнишь ли ты о Телемахе, Филоник?

Управляющий растерянно пожал плечами.

Ну как же — юноша Телемах, искушаемый Венерой, воспитывается строгой Минервой, что приняла вид старца Ментора[65]… — продолжал Гален.

Филоник слушал, вспоминал и улыбка его становилась все шире. Он громко рассмеялся.

— Ну вот — бери пример с Ментора! А вообще, просто нагружай парня днем как следует — закончил мысль Гален. — Взгляни только, да он же силен как бык! Глядишь, ночью сил то и поменьше будет — врач усмехнулся.

— Это вряд ли, — шепнул он мне, так что ни Киар ни Филоник не слышали. — Он залезает на территорию Иоанниса? — голос Галена прозвучал уже строже.

Филоник кивнул.

— Будь аккуратен, Киар. Дело твое, но я знаю Иоанниса со времен, когда мой отец брал меня на переговоры. Тогда они сотрудничали по строительству. Иоаннис украл несметное число материалов, а в прошлом был нечистым на руку военным снабженцем. Я помню сам, да и отец рассказывал, что он всегда был жесток. Несколько раз я видел, как он калечил своих рабов, а мой отец, втайне, пытался им помочь.

Филоник покачал головой. Старик, проживший в поместье почти всю свою жизнь, знал это не хуже Галена и искренне волновался за своего нового питомца. Своей смышленостью и благодарной добротой он уже стал ему по-своему дорог. Слишком только был молод. Слишком бросался в глаза окружающих своей северной, необычной внешностью. Один глаз цвета морской волны. Другой — голубой.

***

Прежде чем допустить меня до пациентов, Гален обязал меня заучить клятву, авторство которой приписывали Гиппократу. Она не была обязательной, но в среде образованных греческих врачей хорошим тоном считалось произнести ее перед учителем, прежде чем браться за лечение людей. Много лет прославляя труды этого целителя с Коса, Гален не пренебрегал никакими элементами его наследия, хотя, говорили, эту клятву придумали уже позже, ученики Гиппократа. Впрочем, это не имело значения и, в один из вечеров мы, выбравшись за город, подготовились к моему посвящению.

— Клянусь Аполлоном[66] врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство… — Я произносил эти слова стоя перед зажжённым костром. Закатное солнце обагряло траву, опускаясь за кромку на горизонте. Внизу раскинулась долина реки — место для вступления во врачебные круги своего первого ученика Гален выбрал потрясающе живописное. — Клянусь считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и, в случае надобности, помогать в его нуждах. Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости…

Гален внимательно и серьезно смотрел на меня, одобрительно кивая. Для него слова клятвы не были пустой формальностью.

— В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, несправедливого и пагубного. Что бы при лечении — а также и без лечения — я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена. Преступлю же ее и да будет мне, давшему клятву ложную, все обратное этому…

Под конец, ощутив торжественность и нравственную глубину момента я почувствовал, как увлажнились мои глаза.

Я стал врачом.

***

Быть архиатром амфитеатра оказалось чрезвычайно непростой задачей. Читатель этих воспоминаний может решить, что я говорю о серьезных ранах и переломах, но на деле — сложность состояла совсем в ином. Работу Галена всерьез усложняли строптивость характера и непроходимая тупость большинства гладиаторов, при необходимости отвечать за состояние их тел и здоровья.

Сами игры и торжества, где гладиаторы — эти любимцы публики — могли бы получить смертельные раны, происходили в основном летом. Остальное же время проходило в тренировках и, лишь время от времени, в неудачных межсезонных постановках кто-то мог серьезно пострадать.

Зато уж летом, когда деньги рекой текли на арену и всякий следующий жрец пытался переплюнуть предыдущего в расточительстве и размахе, разыгрывая все более впечатляющие игры — Галену и мне открывался бесценный опыт врачевания живых людей с десятками, если не сотнями типов ранений.

Верховный жрец держал несколько возниц, чтобы устраивать забеги, а также семь десятков обученных гладиаторов для выступлений в амфитеатре. Некоторые из них были настоящими знаменитостями Пергама и оценивались в более чем пятнадцать тысяч сестерциев, на какие можно было бы купить небольшой дом, а за городом даже и вполне сносный.

Кое-что, однако, поразило меня куда больше — знатные дамы города платили хорошие деньги за…скажу мягче, чем мог бы — некоторые естественные жидкости этих грубых бойцов, не слишком щепетильных в вопросах гигиены. Хотя Гален не давал им совсем запустить себя, ведь в грязи и неухоженности болезни зарождаются куда чаще, а архиатр отвечал за их здоровье не только на время выступлений, но и в самом широком смысле.

Прошло уже много месяцев с тех пор, как мы прибыли в Пергам и Гален занял место при верховном жреце. Самое важное, тем не менее, было впереди — приближались летние игры.

Ланиста[67], занимавшийся боевыми тренировками гладиаторов, принадлежащих жрецу, уверенно отрапортовал, что достигнутая за зиму и весну искусность должна поразить зрителей, а полет фантазии эдила игр — архитектора сюжетов, на этот раз, превосходит все мысленные возможности. По крайней мере ланисты — точно. Что было уже неплохо — назвать его глупцом было сложно — он выжил и сохранял свое место уже при седьмом жреце, что менялись всякий год, согласно древним традициям.

В день открытия сезона стоял жаркий и солнечный день. Над огромным кругом амфитеатра выдвинули балки, по которым нанятые на сезон моряки раскатали громадные полотнища, сшитые из списанных парусов и закрывающие зрителей от солнца. Почти такая же система, я слышал, использовалась и в амфитеатре Флавиев, в Риме.

Пока люди рассаживались сообразно своему статусу и положению — сенаторское и всадническое сословия[68] ближе к арене, а простой народ на верхних рядах — Гален заметно нервничал. На нем снова была тога с вышитым посохом, обвитым змеей — символом Асклепия, которого он считал своим покровителем. Он всегда надевал ее, когда чувствовал особенную важность дня.

Мы стояли внутри ворот, выводящих на арену амфитеатра из куникула[69] — сложной подземной сети помещений, где расположилось множество залов и помещений, включая врачебный уголок, оборудованный Галеном задолго до этого дня, а также кубикулы[70] рабов, обслуживающих представления и в сезон живущих тут же.

Укрытые в тени мы были не видны публике, зато перед нами открывался вид на места, принадлежащие особенно важной публике. Я видел, как занял свой роскошный и широкий участок Азиарх, в сопровождении охраны и пары рабов, наливающих вино. Неподалеку от него был и верховный жрец, а также множество других аристократов Пергама, большинство мне совершенно незнакомых.

Чуть позади я увидел нашего соседа Иоанниса, узнав по характерной красной накидке, которую он любил надевать, словно отдавая дань старту своей карьеры офицером в одном из легионов Траяна. Сейчас ему было уже за семьдесят. Рядом с крепким стариком уселся Демид. Тот самый архиатр игр, с которым схлестнулся и которого опозорил Гален. Кажется, именно он должен был занять новую и, не буду лукавить, весьма щедро оплаченную жрецом роль при роскошном амфитеатре. Они о чем-то возбужденно переговаривались. Демид кивал и улыбался.

Вскоре появился эдил. Выйдя на площадку, с которой его было особенно хорошо видно и слышно всей многочисленной публике, а собралось ее немало — почти все места были заняты, а значит посмотреть открытие пришли по меньшей мере двадцать пять тысяч пергамцев.

В момент хвалебных слов в честь Азиарха, верховного жреца и императора Антонина рев толпы оказался оглушителен. Казалось, эхом отражаясь от стен коридоров подземных галерей, он способен обрушить их. Говори мы с Галеном — невозможно было бы услышать друг друга, но мой учитель сосредоточенно молчал.

Эдил махнул рукой и на арену выбежали двое гладиаторов. Толпу надо было разогреть. Фаворит пергамской арены — ретиарий[71], ловко выбежал в центр, приветствуя публику. Его прозвище Араней было созвучно с пауком так же сильно, как сеть в его руках была похожа на паутину. Потрясая трезубцем и сетью, он сделал сальто назад и ловко приземлился, вздымая клубы песчаной пыли, под одобрительный гул толпы.

Мы с Галеном не испытывали симпатий к этому мерзавцу. Выступая в образе самого легковооруженного из всех типов гладиаторов, сам он был крепче скалы и обнаженный рельефный торс, на котором из доспехов сверкал лишь один символический наплечник, притягивал восхищенные взгляды публики, особенно женской ее части. Бывший раб из парфянских военнопленных, захваченных за шпионажем на границе, он доблестью и бесстрашием успел заслужить рудис[72] — деревянный меч, символ освобождения, еще на позапрошлых летних играх. Однако, несмотря на свободу, не собирался покидать арену, где чувствовал себя, должно быть, императором, нещадно задирая остальных.

Противостоял ему один из самых больших и плечистых гладиаторов жреца в образе секутора[73]. Шлем с гребнем на его голове скрывал лицо и даже шею, а торс он прятал за огромным, высотой почти в рост прямоугольным щитом, очень похожим на те, что состояли на вооружении легионеров. Все действо, таким образом, имело под собой противостояние брони с ловкостью и скорости с мощью. Год за годом этот сюжет верно развлекал публику, особенно в начале представлений.

Секутор сделал пару выпадов, проверяя реакцию противника. Ретиарий ловко отскакивал, добавляя своим движениям элементы акробатических трюков. Толпа любила красивые зрелища!

Полностью уверенный в своей непобедимости Араней, время от времени, приближался на опасное расстояние и секутор пытался достать его ударом щита. В одну из таких попыток Араней, молниеносным движением выбросил вперед сеть, зацепившись за угол щита и в следующий же миг что было сил дернул на себя.

Секутор потерял равновесие, но щит не выпустил и, продолжая сжимать его в крепкой руке, сделал несколько мелких шагов вперед, ловя утраченный баланс.

Пользуясь этой недолгой растерянностью и собственной инерцией на сближение, Араней прыгнул на щит секутора и, когда одна его нога уже ударила в щит он, оттолкнувшись от него, сделал сальто назад. Секутор был сбит с ног и сел задом в песок.

Толпа взревела. Трюк получился рискованным и трудным, но потрясающе красивым. Ловко приземлившись, Араней в тот же миг обрел равновесие и двинулся на секутора, который уже поднимался на ноги.

Зарычав, секутор рассек воздух ударом меча, за ним еще раз и еще, но быстрый соперник, сверкая мускулистым торсом, без видимого труда уворачивался от этих ударов. Ускользнув от очередного выпада, Араней, словно леопард, выпрыгнул вперед головой и, кувыркнувшись через плечо, приземлился позади секутора. Осознав, что упустил противника из виду он, в своем массивном шлеме уже разворачивался, но Араней оказался проворнее. Сеть летела в шлем секутора и, едва она зацепилась за ребра и выступы его негладкой поверхности, Араней мощным рывком отправил секутора на песок. Шлем съехал, закрывая обзор.

Через секунду на его щите уже стояла нога ретиария, а трезубец упирался в обнажившуюся шею. Секутор снял шлем и похрустел шеей, на долю которой пришелся последний могучий рывок. Бой был окончен.

Толпа еще разогревалась, да и секутор был давно знаком публике, так что его смерти требовало лишь меньшинство и Араней подал своему противнику руку, помогая подняться.

Вновь встав на ноги, секутор поклонился публике и убежал в сторону куникула, растворяясь в черном зеве его арки. Араней, под восторженные возгласы публики, остался на арене, потрясая трезубцем и размахивая сетью. Он ждал следующего соперника.

Из той же арки, где мгновения назад скрылся неудачливый секутор, показался всадник. Вонзившись в арену, он рысью проскакал круг, приветствуя толпу. Облаченный в кольчугу, он был вооружен мечом и небольшим, круглым щитом.

— Пеший против конного! Есть ли шансы у нашего Аранея? — голос эдила пронесся, эхом отражаясь от стен и сводов амфитеатра.

Толпа загудела. В углах между лестницами суетились люди — спешно принимались ставки. В заключении пари на победу того или иного бойца наживались и терялись целые состояния. Рискуя серьезными деньгами, обыватели щекотали свои нервы куда вернее, чем просто наблюдая даже за самым динамичным зрелищем.

Всадник подстегнул коня и устремился на ретиария. Тот, пригнувшись, готовился то ли уворачиваться, то ли атаковать. Не представляю, как это, должно было выглядеть для него — несущаяся лошадь одной своей скоростью и массой представляла опасность, возможно, даже большую, чем сам всадник.

Конный противник приближался. Он тоже пригнулся, занес меч и, готовясь сразить противника, слегка свесился в его сторону.

За считанные шаги до столкновения ретиарий мощным и молниеносным прыжком оказался с другой стороны от несущейся лошади и, выкинув, трезубец вперед, успел поразить всадника в ногу. Один из зубцов скользнул по колену и разорвал связку. Послышался вскрик.

Движения Аранея были так быстры, что всадник, готовящийся к удару слева, даже не успел развернуться, чтобы отразить удар нанесённый ему справа. Кольчуга, вероятно, хорошо защитила бы его от удара — трезубец, как и большинство мечей, не был заточены особенно остро, но его ноги были открыты. Лошадь заходила на второй круг.

Араней снова пригнулся, а взбешенный первой неудачной атакой и подстегиваемый болью в поврежденном колене всадник ринулся на него быстрее, чем в предыдущий раз. Мелькнуло лезвие, резкий прыжок ретиария поднял облако пыли и, когда она рассеялась, а лошадь была уже в десятке шагов, я увидел, что Араней прижимает руку к плечу. Из-под его ладони сочилась кровь — всадник смог ранить его и рассечь мышцу на плече. Лошадь шла на новый круг. Теперь оба противника были легко ранены.

Тогда Араней сделал немыслимое. Вонзив трезубец в песок он, сжимая одну лишь сеть здоровой рукой вышел на несущегося прямо ему в лоб всадника, готовясь встретить третью атаку. Всадник изготовился и, снова слегка свесившись с лошади, занес меч. Публика восхищенно улюлюкала, страстями разогревая атмосферу амфитеатра.

Вместо того, чтобы вновь отскочить в сторону, как ожидал его противник и толпа — ретиарий за несколько мгновений до столкновения бросился прямо на лошадь, рискуя попасть под копыта. Его выпад сбил с толку всадника, вновь не угадавшего сторону.

Араней выпрыгнул вперед. Мелькнула сеть, цепляясь за множество краев амуниции — всадник на всем скаку вылетел из седла и полетел в песок, упустив из рук меч, в последней инстинктивной попытке схватиться за что-нибудь перед падением.

Послышался гулкий удар тела, упавшего на песок. Словно муха, попавшая в паутину, недавний наездник, а теперь лежащий в пыли и обезоруженный, боец барахтался, пытаясь освободиться.

Араней шутливо раскланялся толпе. На его плече виднелась длинная, но неглубокая рана, из которой струйками текла вниз кровь.

В следующий миг он бросился за трезубцем и, вырвав его из песка, приставил к попавшему в сеть противнику. Тот замер.

Араней! Араней! Араней! — скандировала толпа.

Люди на трибунах ликовали, прославляя своего любимца. Виднелось и множество расстроенных лиц. Кто-то хватался за волосы. Возможно, эти люди сегодня потеряли много денег.

Гален взялся осмотреть гладиаторов. Перевязать руку ретиария не стоило никаких трудов — не потребовались даже швы. Когда Гален осматривал всадника, я предложил ему свою помощь. Учитель отказался, сославшись на трудности лечения разорванных сухожилий. Раны его не были опасными и срочными, так что снабдив его вином и водой, а также перевязав, чтобы окончательно остановить кровотечение, мы оставили его перевести дух после чувствительного падения и вновь обратились к происходящему на арене.

А сейчас, дорогие зрители, главное представление летних игр! Обещаю, что такого размаха вы еще не видели — эдил снова вышел на свой мысок, обращаясь к ликующей толпе. Постепенно стало тише и его мощный голос отчетливо слышали, вероятно, даже на последних рядах.

Воссоздавая великие победы римского духа в нашем героическом прошлом, сегодня мы увидим битву при Рокстере[74]! Легион истинных сынов Марса[75], под началом блестящего Гая Светония Паулина, на ваших глазах разобьет шестикратно превосходящие силы грязных и неорганизованных варваров, ведомых воинственной, но глупой дикаркой Боудиккой[76]!

Толпа взревела. Кто-то вставал, потрясая кулаками.

— Почему же шестикратно, могут спросить знатоки истории? — перекрикивая толпу продолжал эдил, — я вам отвечу — в таком культурном городе как Пергам мы попросту не смогли собрать так много варваров, чтобы воссоздать настоящий перевес!

Толпа захохотала. Народ перешептывался. Обещанный размах представления казался преувеличенным.

— Итак, начнем! — закончил эдил и укрылся под навесом, вернувшись в свою ложу.

На противоположной стороне от точки нашего с Галеном обзора распахнулись ворота и из них, прикрываясь щитами на манер легионеров, вышли восемь ветеранов арены, чаще всего выступавших в роли секуторов и мурмиллонов — тяжело вооруженных воинов с большим щитами, в шлемах. На этот раз, сверх обычной экипировки, на каждом был надет отменный доспех римского центуриона, включая даже поножи и массивный гребень из перьев, выкрашенных в ярко красный цвет. Стоя плотно друг к другу и сомкнув щиты, подражая настоящим войскам, они казались неуязвимыми для атак. Дойдя до центра эта уменьшенная в десять раз центурия остановилась и поприветствовала орущую толпу.

— Наши храбрые легионеры! Встречайте доблестных и непобедимых воинов — крикнул эдил. — Но кто же будет противостоять им? Подайте-ка нам с полсотни варваров!

Распахнулись еще одни ворота, с противоположной стороны амфитеатра — крыла, во внутренних помещениях которого мы с Галеном еще не были. На арену вытолкали множество обнаженных людей. Некоторые были замотаны в неуклюжие плащи, кто-то был даже босым. Выглядели они изможденными. В руках каждый из них сжимал то, что выдали им вместо оружия — лопаты, короткие дубины, неуклюжие короткие копья с кривым древком. Щитов ни у кого не было вовсе. Среди них была одна женщина. Все ее лицо и тело покрывали синяки и ссадины — она испуганно жалась к стене. Но главное — никто из них не был гладиатором! Все они, по-видимому военнопленные из Британии, были куплены и свезены как раз для летних игр, на убой и на потеху кровожадной публике.

— Жрец перестарался — процедил Гален сквозь зубы.

Как всякий врач, он не любил бессмысленной жестокости. Но приближенные к власти, нередко, не разделяли его гуманизма. Публика, к сожалению, тоже.

Трибуны взревели — такого размаха никто не ожидал. Назревала настоящая бойня! Численный перевес оказался примерно таким, как и обещал эдил. Обнаженных варваров было более четырех десятков и эта толпа, несмотря на всю неустроенность, смотрелась внушительно.

Восемь легионеров сжались еще плотнее. Не видя в точности выражения их лиц за прочными шлемами, можно было решить, что они напуганы. И лишь те, кто понимал больше, видели в этом тактику опытных бойцов.

— Всякий выживший варвар получит свободу! — насмешливо выкрикнул эдил. — Подобно тем, кто пошел за Боудиккой, боритесь до конца и, быть может, у вас получится изменить саму историю! В том числе вашу!

С соседней трибуны на доступный варварам язык переводилось все, что говорил эдил.

— Всякий же, кто откажется биться или попытается укрыться и сбежать — будет застрелен.

На верхних рядах что-то зашевелилось и из толпы плебса вперед выступили полдюжины лучников. Они дали залп и стрелы аккуратно, почти вплотную вонзились по центру арены, увязнув в песке.

Толпа несчастных северян, сперва угрюмая и запуганная, несколько приободрилась. Многие с неуверенностью смотрели на свое нелепое оружие, но с надеждой друг на друга. Призрачный, но все же какой-то шанс на победу существовал — ведь противников было всего восемь. Один из мужчин, заметно крепче других на вид, гаркнул что-то на кельтском языке и остальные медленно придвинулись, сбиваясь поближе. Они готовились.

Единственная возможная стратегия в их обстоятельствах заключалась в том, чтобы ударом, в который будут вложены все силы, немедленно опрокинуть восьмерых тяжело вооруженных противников и добить их, сбитых с ног, лежачими. В открытом же противостоянии, против ростовых щитов и доспехов центуриона лопаты, как и дубины, были практически бесполезны.

Бритты сбились в ударный кулак, размер которого действительно впечатлял. Они напряженно перешептывались. Гладиаторы-легионеры стояли в две шеренги по четверо. Повисла напряженная пауза. Воздух, словно переполняясь эмоциями, тяжелел.

Внезапный крик самопровозглашенного лидера бриттов заставил меня вздрогнуть. Толпа рванула с места в сторону невозмутимо стоящих легионеров, от которых их отделяло порядка сорока шагов.

Едва они сорвались с места, из-за щитов обеих шеренг, словно жала гигантских ос, обнажились пилумы[77] — копья, основную часть которых составляло длинное и тонкое острие, за счет продуманного баланса имеющее огромную пробивную силу. В следующую же секунду восемь пилумов устремились в гущу толпы, глубоко пронзая беззащитные тела.

Несколько человек упали. Часть бегущих за ними, запнувшись о тела соотечественников, полетели следом. В возникшей неразберихе в толпу вновь устремились восемь пилумов. Еще несколько тел, уже совсем рядом, упали на песок, обливаясь кровью. С пронзительным свистом «легионеры», почти синхронно, выхватили гладиусы из ножен. Закрываясь щитами, они подались вперед, изготовившись принять удар. Задняя шеренга подпирала переднюю, добавляя устойчивости.

Зрители на трибунах взревели — мясорубка началась.

Первый, оглушительный удар поредевшей после пилумной жатвы, но все еще плотной толпы о выставленные щиты, казалось, эхом отразился от стен амфитеатра, заставив зрителей содрогнуться. Калиги[78] — шипованные сандалии «легионеров» впились в песок, а мускулистые тела сжались словно пружины. На миг показалось, что первый ряд дрогнул, но уже в следующий миг первая шеренга, подпираемая второй, клинками пронзила первых наступавших бриттов и отбросила их, оглушенных, на напиравших сзади товарищей. Опрокинуть восьмерых опытных бойцов, усиленных массивными доспехами и амуницией, вес которой на каждом превышал вес десятилетнего ребенка, оказалось непосильной задачей.

Чуть меньше трех десятков бриттов откатились назад. Инерция атаки была утрачена — незамедлительно требовался новый план.

Внезапно, в поредевших рядах северян, я увидел знакомое лицо. Не желая верить своим глазам, я напряженно всматривался, ощущая, как внутри меня все похолодело. Одним из брошенных на убой несчастных был Киар. Его глаза, чей разный окрас я не раз подмечал, всякий раз удивляясь фантазии природы, выражали страх, отчаяние, гнев и растерянность.

— Гален! Гален! Скорее, сюда! — я закричал.

Увидев, что происходит, мой учитель попытался броситься к выходу на арену, сейчас закрытую решеткой, но двое стражей преградили ему дорогу.

— Не положено!

Тем временем бритты, осознав провальность первой тактики и лишившись бегущего впереди других лидера, перестроились и попробовали взять «легионеров» в кольцо. Растянувшись в широкий круг, они теперь стояли по одному, лишаясь преимущества в ударной мощи натиска.

Восемь «легионеров» незамедлительно перестроились. Из двух коротких шеренг они теперь сформировали прямоугольник. Лязгнули доспехи и борта сталкивающихся щитов. На арене лежали, по меньшей мере, полтора десятка тел мертвых и умирающих, а на «легионерах» не было ни единой царапины.

Можно лишь представить, с каким отчаянием и ужасом смотрели на подобную неодолимую силу жители отсталых стран, вынужденные, защищая свои земли, насмерть вставать против настоящих легионов, включавших тысячи таких и куда более опытных бойцов, чем эти гладиаторы. Шествующая под знаменами и орлами, под угрожающие звуки медной буцины[79], наводящие панику на противника, эта армада прошлась от песков Аравии до туманных равнин Британии, сокрушая и подчиняя все своей могучей воле.

Отчаянным и плохо согласованным порывом бритты бросились в новую атаку, сжимая кольцо. Ожидая нового удара их противники пригнулись, вновь наклоняя вперед закрытый щитом корпус.

Новый удар вышел намного слабее первого. Утратив инициативу, бритты беспорядочно наскакивали на «легионеров», лопатами и дубинами пытаясь прорвать глухую оборону, но нарывались на мелькающие словно молнии лезвия. Один крепкий варвар все-таки преуспел — увернувшись от лезвия гладиуса он успел схватить державшую меч руку и, дернув на себя, заставил гладиатора-легионера потерять равновесие. Не растерявшись и пользуясь внезапно возникшим преимуществом, он оглушил его мощным ударом дубины по голове. Ее массивное основание соскользнуло с усиленного ребрами жесткости шлема, но силы вложенной в удар хватило, чтобы «легионер» рухнул на песок.

Засмотревшись на внезапную победу бритт слишком поздно осознал, что стоявший рядом с оглушенным боец, уже разделался с прыгнувшим на него противником и, развернувшись, всадил лезвие прямо в спину бритта. Охнув, тот осел и замер. Кровь хлестнула из зияющей раны — клинок вышел под ребрами.

Мощным рывком за доспех оттащив потерявшего сознание соседа под защиту строя, «легионер» занял его место. Защита их слегка поредела, но после очередного натиска на песке арены корчились еще с десяток тел.

Бриттов оставалось не более полтора дюжин. «Легионеров» — семеро. Теперь они были готовы перейти в атаку.

Сомкнув щиты и устрашающе зарычав, не теряя построения — кто-то боком, а кто-то прямо — они двинулись на противника, не давая шанса зайти себе в тыл. Бритты испуганно переглянулись и стали отступать. Послышался свист и позади них в песок стали вонзаться стрелы. Предупреждение не могло бы быть красноречивее.

В отчаянном последнем рывке бритты бросились вперед. Щиты вновь приняли тяжелый удар, но не дрогнули. Истекающие кровью, изуродованные ударами тела бриттов продолжали падать на песок. Бойня продолжалась. Вот лезвие меча оборвало жизнь несчастной женщины, которой эдил отвел роль Боудикки и образу которой она ужасающе не соответствовала.

Я увидел как один из гладиаторов загоняет в угол Киара. Все еще живой, он был ранен в ногу, но не глубоко.

Рухнул еще один «легионер». С двух сторон молотя его дубинами, два бритта сумели обойти его защиту и парой крепких ударов дезориентировать. Вовремя подскочивший третий, метким выпадом лопаты в горло разорвал гладиатору глотку и тот рухнул, хватаясь за шею, из которой толчками выливалась кровь, проливаясь на песок.

Когда бриттов оставалось не более дюжины, гладиаторы, осмелев, рассыпались из построения и каждый стал биться в одиночку. Учитывая преимущество в вооружении это, вероятно, представлялось им не опасностью, а веселой игрой — их доспехи и лица были залиты кровью противников, устрашая и деморализуя оставшихся.

Толпа на трибунах исступлённо ревела. Сыпались ругательства и требования убивать бриттов все более жестоким образом.

— Долой голову! Выпусти кишки — скандировала толпа со всех сторон. Тысячи кулаков ритмично вздымались в воздух.

Город помнил весть, что в далекой туманной Британии, в которой из присутствующих тысяч зрителей едва ли кто и был, в ночном безрассудном натиске непокорных племен был вырезан крупный сторожевой отряд. Погибло несколько сотен римлян. Карательные группы из нескольких когорт жестоко уничтожили огромные массы повстанцев и захватили тысячи пленных. Часть из них сейчас и умирали на арене Пергама, в тысячах миль от родных лесов, даривших им укрытие и уверенность в своей возможности победить.

Впрочем, ни мне, ни Галену сейчас не было до этого дела. С момента нанесенного Риму оскорбления их смерть была неизбежна и помочь уже не смог бы никто. Но как здесь оказался Киар!?

***

Дис Патер, этот римский Аид, в сопровождении множества рабов амфитеатра, выбежал на арену. Публика неистовствовала.

Столь роскошного зрелища никто не мог припомнить! Десятки смертей, хлещущая кровь, а главное — все в назидание этим северным варварам, чьи грязные массы порой не может сдержать даже могучий вал Адриана, выстроенный, дабы прекратить их внезапные набеги.

В черном одеянии, с устрашающим молотом, мрачная фигура Дис Патера, символизировавшая смерть, собиравшую свою жатву, носилась по арене, словно злой дух, витающий над землей.

Рабы методично поднимали тела мертвых и еще живых бриттов, небрежно забрасывая на телегу. Все они исчезнут в воротах Либитины. Смерть во время игр не была чем-то редкостным, но такого числа мертвецов за один день новый пергамский амфитеатр еще не видел.

Убитого гладиатора понесли отдельно. Двоих раненных незамедлительно отправили к Галену. Бегло осмотрев их он, убедившись что их раны не угрожают жизни, крикнул мне заняться ими, а сам взволнованно бросился по коридорам подземелий арены.

Со всех ног Гален несся в сполиарий. Здесь души тех, кто еще был жив после кровавых безумств наверху, отлетали к богам. Дис Патера, ударом молота разбивал черепа брошенным Фортуной и обреченным бойцам.

Словно таким же молотом, оглушенный постигшим нас несчастьем, я мысленно оплакивал Киара, рассеянно и механически перевязывая раны тех, кто был причиной его смерти. Пусть и тоже совершенно подневольным образом. Не ты — так тебя. Судьба насмехалась надо мной.

Собственными глазами я видел, как ряженый «легионер» вспорол Киару живот и несчастный, не повинный ни в одном набеге юноша, схватившись за рану, упал в песок. Поджав колени к животу, он содрогался от нестерпимой боли и ужаса. Такая рана могла быть только смертельной.

Толпа наверху все ревела. Эдил объявлял какие-то следующие увеселения — я приглушенно слышал его громкий, эхом гуляющий в амфитеатре голос, но не разбирал слов. Не в силах сдержать захлестнувших меня чувств, я заплакал и, в попытках скрыть свою слабость перед окружавшими меня циничными палачами — выбежал из амфитеатра. Не разбирая дороги я бросился куда глядели глаза.

***

Не раз потом Гален рассказывал мне, как успел ворваться в сполиарий и едва не в полете остановить руку Дис Патера, намеревавшегося, согласно своим обязанностям, отправить умирающего Киара к праотцам.

Юноша часто дышал и лицо его было серым. Из страшной раны, длиною в половину локтя, виднелся сальник и клубок кишок. Киар медленно истекал кровью.

Я не видел, о чем не жалею, как Гален оперировал своего молодого раба. Еще долго, среди всех приписанных к амфитеатру работников ходили слухи, будто бы Гален на непонятном ни одному смертному языке разговаривал с богами, зачем-то упрашивая их пощадить этого юношу из варваров.

Рассказ же самого Галена был куда прозаичнее и включал в себя бормотание под нос медицинских терминов и общего размышления вслух.

Несмотря на страшный вид — рана оказалась легче, чем могло быть, хотя и оставалась смертельной. Крупные артерии не были задеты. Цел был и кишечник — лезвие, пробив кожу и мышцы, увязло в сальнике, прикрывавшем внутренние органы. Каким-то, одному ему известным образом, Гален смог удалить сальник, не задев ни его целостности ни кишок. Изливания в брюшную полость содержимого, при котором шансов у Киара не осталось бы совсем, не произошло.

Раны были тщательно промыты оксимелем, местами с прижиганием, а также перевязаны и накрыты кровоостанавливающими порошками. Изготовляя их Гален смешивал измельченную руду, вывезенную нами с Кипра с некоторыми целебными травами, названия которых я тогда еще не знал.

Киар потерял сознание и не приходил в себя. Подернутые пеленой, его разноцветные глаза закатились и он ушел в те пространства, где одни парки, богини судьбы, решают, кому жить, а кому умереть. Шансов было мало.

***

Как такое вообще могло произойти? Конечно, в тот же вечер мы задались таким вопросом. И ответ появился совсем скоро.

Еще при императорстве Адриана, проиграв Никону на выборах в пергамский совет, Иоаннис затаил обиду и в дальнейшем не слишком жаловал отца Галена. Прошло много лет со смерти Никона, но Иоаннис, как это бывает с людьми мстительными и желчными, считал за удовольствием отыграться хотя бы на Галене — его сыне.

Что же касается Киара — конечно, пыл юности взял верх над доводами разума и наставника, так что он продолжил свои ночные вылазки, где предыдущей ночью его и скрутили рабы Иоанниса. Тот, помня, что Киар спасенный Галеном раб с Кипра и по-своему дорог своему хозяину — велел запереть его в одном из кубикулов — маленьких комнат с глухими стенами. Тем же утром, у него была встреча со старым другом Демидом, что по вине Галена лишился весьма хлебного места при амфитеатре.

Не отличаясь особенной изысканностью, их план мести не заставил себя ждать. Думаю, он пришел в их умы самым естественным образом. Последним звеном цепочки, что мы раскрыли, стало близкое знакомство Демида и эдила игр, откуда они все и знали о готовящемся представлении с изощренной казнью бриттов. Происхождение Киара и возможность умолчать о том, кому он принадлежит, довершили элегантный сценарий устрашения.

Пергам оказался насквозь пронизан сетью интриг и самых разных группировок, которые прежде, по молодости, укрывались от неопытного глаза Галена, а теперь, с ростом его авторитета и известности, выплыли наружу во всей своей скверной полноте.

Не коснувшись лично Галена, римского гражданина, попавшего к тому же в милость у Азиарха, они ясно продемонстрировали, насколько ему стоит остерегаться длинных рук своих противников. Тем более, смертельная опасность продолжала угрожать Киару.

Я помню тот вечер, когда кризис прошел и стало ясно, что Киар выжил. Чудом, невероятным стечением обстоятельств лихорадка его пошла на убыль и серая бледность лица сменялась легким румянцем. На его животе виднелся длинный багровый шрам, который Гален регулярно смачивал крепленым вином, смешанным с медом, а также увлажнял масляными компрессами.

Как только Киар смог подняться на ноги — Гален незамедлительно устроил манумиссию — его официальное освобождение. Мы осуществили это не публично, не привлекая внимания горожан. Ведь Пергам куда меньше Александрии и, тем более, Рима — любые слухи расходились практически моментально.

С этого дня Киар стал вольноотпущенником.

— Тебе нельзя оставаться в этом городе, Киар — они пока не могут причинить вреда мне, но ни за что не смирятся с тем, что выжил ты. Послушай меня! Я помогу тебе незаметно покинуть город, а на рассвете садись на корабль — напутствовал юношу Гален.

— С остановкой в Сиракузах, где тебе не стоит даже сходить на берег, судно доставит тебя в Рим. Ну а там… одни боги тебе помогут Киар, но нет в империи места надежнее, где ты смог бы затеряться, а может даже и преуспеть. Судьба способна творить самые удивительные события! — успокаивал врач. Казалось, что в большей степени самого себя.

Киар был совершенно растерян и еще не до конца оправился, чтобы препятствовать каким бы то ни было замыслам или, тем более, проявлять собственную инициативу.

Когда под покровом ночи мы, накинув плащи с капюшоном, отвели юношу к ожидающему в повозке крестьянину, согласившемуся к рассвету отвезти его к пристани, Гален похлопал Киара по плечу и сунул ему мешочек с деньгами.

Возьми это и, Киар — он улыбнулся, глядя в глаза юноше, — попробуй выжить! Не падай духом.

Молодой кельт нервно сглотнул. Вихрь событий последнего года его жизни не смог бы перевариться умом и за много больший срок, чем был ему отведен.

— Спасибо господин, спасибо мастер! — беспокойно бормотал юноша. Его разноцветные глаза светились восхищением и благодарностью.

За миг до того, как крестьянин стегнул лошадь и повозка тронулась, Киар посмотрел на Галена.

— Я молюсь богам, своим и вашим, чтобы однажды они дали мне шанс отплатить тебе, господин. Ты сделал для меня невозможное. Намного больше, чем люди могут делать друг для друга и больше, чем я заслуживал.

Гален не успел ответить.

Вздымая пыль и громко зашуршав колесами на щебне, повозка тронулась. Кажется, Киар преуспел в изучении языка намного больше, чем мы думали.

***

Почти четыре года прошло с тех пор, как Гален стал архиатром амфитеатра. Годы эти были наполнены сотней случаев и историй, рассказать или вспомнить все из которых — выше моих сил. Они послужили той бесценной школой жизни и медицинского искусства, что выковала того, кем я стал к своим двадцати четырем годам, когда наполненные ветром паруса вернули меня к семье, в Александрию.

Я изрядно окреп — руки и разум мои стали сильнее и выносливее. Словно железо, я закалялся в горниле постоянных упражнений в гимнасии, в десятках операций, порой длительных. Ум же тренировал в ежедневных медицинских и философских диспутах со своим наставником — человеком, равного которому по образованности я едва ли смог бы найти.

Гален произвел подсчет и, мне остается только довериться его математической точности, но за четыре года, что он был архиатром, погибли пятеро гладиаторов, если не считать одного убитого в самое первое лето, когда проходила инсценировка сражения при Рокстере, а вернее бойня. Много ли это?

За схожий период, когда архиатром был куда более искусный в интригах, чем в медицине Демид, погибло около шестидесяти. А значит, с полсотни жизней были спасены благодаря знаниям и таланту Галена. Его особым, новым подходам к лечению, а также и общему образу жизни вверенных ему гладиаторов.

Ну, может быть, совсем небольшая доля заслуги в этом принадлежит и мне. По крайней мере, сам Гален подчеркнул, что я был ему крайне полезен, многому научился и заслужил награду за эти плодотворные годы.

Не знаю, какие гонорары получал сам Гален, но он вручил мне почти семь тысяч денариев! Двадцать семь тысяч сестерциев, выданные им в золоте, для удобства транспортировки, сложились в несколько мешочков, весьма ощутимо утяжелявших карманы моего плаща и дорожную поклажу. Взял я, правда, только половину — остальное попросил Галена сохранить до моего возвращения. Пусть при Антонинах империя и была безопаснее для путешественников, чем в любой другой период своей длинной истории, но за эти деньги риск лишиться головы был более чем осязаем. В Александрии, чтобы заработать такую сумму, мой отец потратил бы, почти вдвое больше времени!

Так что теперь я мог с гордостью возвратиться к семье, которую не видел пять долгих лет. Возмужавшим, независимым и, главное, нашедшим себе достойное занятие. Конечно, не навсегда — мне предстояло еще научиться очень многому.

Мы условились с Галеном, что через полгода, или немногим больше, отдохнув в кругу семьи и подарив всем родным дорогие подарки, я вернусь в Пергам и продолжу свое обучение. Но судьбой было уготовано иное.

Вспыхнула война с Парфией, могущественной империей и давним врагом Рима. Уже находясь в Александрии, я получил письмо от Галена, где он в спешке и несколько сумбурно рассказывал обо всем произошедшем, включая упразднение игр в амфитеатре и серьезные беспорядки в городе. Наступали тяжелые времена.

Получив известие о смерти императора Антонина Пия, парфяне, полагая смену власти отличным моментом для коварных планов, вторглись в Сирию. Свергнув римского наместника, они устроили кровавую резню. Глубоко возмущенный и взбешенный их бесчестием, глава Каппадокии — соседней римской провинции — Марк Седаций Севериан, с одним легионом во главе пришел на подмогу, но в трёхдневном сражении при Элегее, стоявшее насмерть римское войско медленно истекло кровью и было полностью уничтожено, а сам Севериан бросился на меч. Врагов было чудовищно много.

Тут и там происходят бесчинства перепуганной толпы, писал Гален. Многие аристократы бежали. Контроль над Азией, столь близко находящейся к местам вторжения парфян, всерьез пошатнулся. Разгоралась паника.

Пристроив нуждавшихся родственников и друзей на корабли, отправлявшиеся в безопасные гавани, сам Гален собрал все необходимое и выдвинулся в Рим.

Я держал в руках папирус, исписанный почерком учителя, выдававшим его спешку и волнение. На нижней кромке зияло выразительное пятно, словно он случайно разлил чернила и край папируса угодил прямо в лужицу. Имей Гален достаточно времени, он бы, конечно, переписал все на чистом. Зная его педантичность — это было лишним доказательством серьезности ситуации и той вынужденной спешки, что была спутницей всех принятых решений.

«Друг и ученик мой, Квинт!

Если твои намерения к совершенствованию в нашем искусстве так же крепки, как и прежде — я буду ждать тебя в Риме, к концу третьего месяца осени. Направляюсь по суше, через Фракию и Македонию. Не сочти безумцем — обстоятельства складываются так, что решение это наиболее разумно. Кроме того, ты ведь знаешь — желание собрать побольше полезных для работы трав и ингредиентов никогда не покидало меня прежде — не покинуло и сейчас. Основную часть пути рассчитываю проделать по Via Egnatia.

P.S Квинт, если решишь задержаться с семьей, в Александрии — я пойму. Пусть боги помогут тебе в любых решениях.

Гален»

Я отложил свиток и тяжело вздохнул. Шум Александрийских улиц за окном нашего дома, совмещенного с лавкой отца, казался таким же, как и прежде. Разбитые легионы, бросающиеся на меч наместники и городские беспорядки — все это было где-то там, далеко-далеко. Однако, где бы ни происходили события — как и всей Империи, они касались меня самым чувствительным образом.

Тепло принятый семьей обратно, я искренне радовался, что отец гордился мной. Старший брат Луций крепко пожал мне руку. Зрение все чаще подводило отца и брат теперь взял на себя почти все управление семейным делом, так что с головой погрузился в заботы.

Второй мой брат, Гней, пару лет назад уехал обучаться риторике и другим премудростям в Анций. Там у отца был старый знакомый, любезно согласившийся принять пытливого юношу. Мечтой его стали публичные выступления в суде и, как рассказывал хохоча отец, Гней зачитывался Цицероном все время до отъезда и по вечерам произносил знаменитые речи так рьяно, что теперь даже юная Гельвия могла бы процитировать парочку на память.

Ну а сама Гельвия, моя младшая сестренка — эта хитрая нимфа со смехом бросалась мне на шею и упорно звала Эскулапом[80]— римским братом Асклепия у греков. Признаюсь, впервые за ужином услышав из ее уст такое сравнение, я густо залился краской, на потеху всего нашего небольшого семейства.

Семья — как много тепла и радости в этом слове. Как дороги они все моим сердцу и памяти. Сейчас, когда почти полвека спустя я пишу эти строки, никого из них уже нет на свете. Боги отмерили мне больше, чем моим родным, и лишь им одним известно, для каких деяний.

Но тогда, в ту раннюю пору, когда мне шел лишь двадцать пятый год, я беззаботно и искренне радовался своим первым успехам и, вскоре после письма Галена, принял важнейшее для всей своей дальнейшей жизни решение. Решение, иного которому я не мог себе представить.

Я отправился в Рим.

ЧАСТЬ II

Анабасис[81]

ГЛАВА IV

Вечный город

Этот Город впервые показал, что красноречие не всесильно. Ведь о нем не то что сказать по достоинству, но даже увидеть его по достоинству невозможно.

Поистине, для этого надо быть неким всевидящим Аргусом, а скорее — тем всевидящим богом, который держит этот Город в своей власти. Ибо кто и с каких высот сможет бдительно обозреть столькие покоренные горы, или построенные на равнинах города, или столь огромную страну, объединенную под именем одного Города?

Элий Аристид, II век н. э

***

Уже несколько дней я пытался найти хотя бы одного александрийского капитана, кто готовил бы судно, чтобы отправиться в Остию — главные морские врата и гавань Рима. Находясь в самом устье Тибра, на берегах которого за многие века выросла столица будущей Империи — при Траяне Остия обзавелась новым портом.

Тщетно — жалуясь на погодные условия, все, кого мне доводилось спросить, откладывали плавание на долгие месяцы. Судоходный период к концу октября традиционно умирал и, если бы мне не повезло — пришлось бы ждать попутного судна по меньшей мере до весны. Или же долгие месяцы добираться по суше, но такой поход таил в себе множество опасностей, равно как и неудобств.

Шел седьмой день после октябрьских ид. Учитывая расстояние между Остией и Александрией, какое при скорости не более пяти узлов в час возможно было преодолеть недели за две с 138 половиной — шансы найти отважного капитана, готового рискнуть и отплыть в межсезонье, были невелики. Нужен был кто-то опытный и готовый остаться на зимовку в Риме или поблизости.

Тем не менее, корить за промедление мне было некого — отправиться раньше я бы не смог. В Александрии меня задержали обстоятельства чрезвычайной важности — заболел наш отец.

Как-то вечером, после неудачной сделки он вернулся домой с трясущимися руками. Лицо было багровым, словно он был взбешен. Только отец, напротив, был вялым, жаловался, что его голова вот-вот расколется, словно от пульсирующего внутри молота, а когда мой брат, первым встретивший его в атриуме, предложил воды — отца обильно вырвало.

Страшно взволнованный, я осмотрел его и прощупал пульс, судорожно пытаясь вспомнить, на что учил меня обращать внимание Гален. Толчки были необычайно сильными и частыми, словно мой пожилой отец перезанимался в гимнасии.

Я припомнил похожий случай в Пергаме, среди местной знати, у вернувшегося с охоты старика, загнавшего и себя и лошадь в погонях за лисицами. В памяти не вовремя всплывали его бормотания, когда старик нахваливал лисье мясо.

— По осени оно необычайно нежное, потому как лисы натрескаются перебродившего винограда… — рассказывал старый охотник, тяжело дыша, с таким же пунцовым лицом, пока Гален готовил скальпель. Вскоре врач рассек одну из жил на его руке.

— У таких пациентов избыток крови, Квинт — запомни эти признаки. — Старость частый спутник подобных недугов, но случаются они и с людьми помоложе. Особенно у неравнодушных к дарам Диониса, чье лицо приобретает цвет столь любимого ими винограда куда раньше отведенного срока — подробно комментировал тогда Гален.

Заподозрив, что вызванное чередой торговых неудач нервное потрясение могло оказать похожее влияние на моего отца, я взял на себя смелость и, не буду врать, с трясущимися от волнения руками, рассек одну из жил, подставив кувшин. Темной струей потекла кровь. Густыми, частыми каплями она изливалась и исчезала на дне. Отец откинулся на подушках и прикрыл глаза.

Через несколько минут кода его кровь заполнила уже с половину кувшина, я увидел, что отец стал заметно бледнее и спешно остановил кровотечение крепкой, давящей повязкой, как учил Гален. Затем я принес ему воды, позаботившись, чтобы она была самая чистая. Отец тяжело дышал, но смотрел на меня с гордость, благодарностью и, выпив сколько мог, вскоре заснул.

На утро он проснулся бодрым и спокойным. Его совершенно ничего не беспокоило. Еще пару недель, ради пущей уверенности, я внимательно наблюдал за его состоянием, но не о чем было тревожиться. По всей видимости, решение пустить кровь оказалось верным — отцу стало намного лучше. Мое обучение приносило первые заметные плоды.

В тот день, когда я вновь потерпел неудачу с поиском попутного судна в порту, я поднимался по улочкам Александрии, следуя в сторону Канопского проспекта. От главной улицы города я собирался свернуть домой, на идущую перпендикулярно улицу торговцев тканями. Проходя мимо длинного кирпичного дома, окна которого были плотно занавешены — вероятно, лупанария, где моряки и прочий портовый люд находили любовь за несколько монет — я чуть было не оказался сбит с ног вылетевшим из дверей здоровяком.

От густоты алкогольных паров в его дыхании опьянел бы и сам Бахус! На мускулистых руках красовались солидного размера браслеты, инкрустированные камнями. Лицо вусмерть пьяного показалось мне смутно знакомым и я присмотрелся, пытаясь понять, где бы я мог его раньше видеть. Спустя всего несколько мгновений я понял — это был Антиох.

Друг Галена и капитан торгового судна, с которым я виделся лишь однажды, почти шесть лет назад. Забыть такого колоритного наварха было делом сложным, а вот он, напротив, совсем не узнал меня. За прошедшие годы я заметно возмужал и окреп, да и виделись мы лишь единожды, когда я был совсем незрелым юношей.

— От этих жадных шлюх выполз бы с пустыми карманами сам Крез — Антиох пронзительно икнул и сплюнул. — Это же грабеж! А ты как думаешь? Приласкал уже голубку? — он взглянул на меня и, шатаясь, попытался опереться на мое плечо.

— Здравствуй, Антиох! — я поддержал его, чтобы заплетающиеся ноги не уронили его грузное тело в грязь.

Капитан изрядно напрягся, услышав свое имя и я заметил, как метнулась куда-то под одежду смуглая рука. Словно вмиг протрезвев, он отшатнулся от меня. Плащ его съехал в сторону и в вечерних сумерках блеснуло лезвие.

— Мы знакомы? Назовись! — его глаза испытующе рассматривали мое лицо, пытаясь припомнить.

Кажется, я напугал его.

Как и всякий человек, за долгие годы бурной жизни наживший немало врагов, капитан привык быть на чеку и не ожидал ничего доброго от тех, кого не мог вспомнить. Особенно, если они вдруг узнавали его самого.

Через полчаса мы сидели в таверне и ждали, пока служанка принесет нам второй кувшин вина.

— Латал этих бездельников, что кромсают друг друга на потеху толпы? Ах Гален — я ждал от него большего! — досадовал Антиох, узнав от меня в кратком пересказе все, чем мы с Галеном занимались в Пергаме. — Ну а где же он теперь?

— В Риме. Он отправился туда, едва вспыхнули беспорядки с начала войны. Гладиаторов распустили. Лечить крестьян, да пару знатных особ, что еще остаются в Пергаме — мелковато для такого врача, как Гален.

— Н-да, парфянские псы…эта скверная война… — задумчиво стучал пальцами по столу Антиох. — И что же? Тебе надо в Рим? К нему?

Я кивнул.

Антиох неспешно озирался, рассматривая сидящих за другими столами. Ему нужно было что-то взвесить и обдумать.

Было шумно, пахло прогорклым маслом, вином за пару ассов и подгоревшей курицей. В дешевую предпортовую таверну мы зашли лишь потому, что капитану понадобилось срочно промочить горло — неважно чем. Тут и там сновали пьяные компании. Пару раз наш стол чувствительно задели местные задиры и кувшин с вином опасно покачнулся. Молниеносным движением Антиох удержал его от падения, бросив в сторону провокатора такой взгляд, что тот предпочел немедленно ретироваться за соседний столик.

— Завтра я обговорю с парнями — может за повышенный риск мы урвем изрядный барыш, доставив пшеницу, масло и шелк от тех неудачников, кто просрал шанс отправить партии раньше. Ежели выйдет — возьму на борт и тебя. Так и быть. В долг старой дружбы с Галеном, конечно — не обольщайся — Антиох весело подмигнул мне.

Я благодарно кивнул.

— А сейчас, давай-ка выпьем! Квинт, говоришь? Ну, рассказывай, чему он там тебя научил. Удиви старика! Мне тут повадилась досаждать одна дрянь — может, взглянешь?

Не дожидаясь моего согласия Антиох приподнял край туники и над коленом я увидел небольшую, покрытую гнойной коркой язву.

Через несколько дней, тяжело нагруженная онерария[82] вышла из гавани Александрии. Позади остался величественный Фаросский маяк. Дым от его огня столбом поднимался вверх, исчезая за редкими облаками.

— Странно, что боги еще не разломали ваш светильник, если где-то там Олимп и вы воняете дымом прямо Зевсу в ноздри — ворчливо комментировал Антиох, шествуя по палубе и раздавая приказы матросам из команды. Прямоугольный парус на грот-мачте, треугольный там же и маленький на фок-мачте надулись, принимая в объятия бодрый осенний ветер. Сложенный из оливы и дуба, просмоленный корпус корабля протяжно заскрипел и, вздымая пену, понес нас в открытое море.

Вид мельчающего города, остающегося далеко позади, был невероятно красивым.

Терракотовые крыши блестели, сливаясь в единое охровое полотно, где-то вдалеке возвышающееся над глубокой морской синевой. Вода бурлила под килем, словно разговаривая с кораблем. Из-за тучи выглянуло солнце и в туманной пелене соленых брызг за кормой заиграла радуга.

***

Наше путешествие прошло на удивление легко.

Выйдя из Египта в направлении Кипра, мы обогнули остров с запада, прошли вдоль южного берега Малой Азии до Родоса, затем проплыли Малейский мыс на юге Пелопоннеса и дальше следовали в сторону южной Италии.

Ни шторма, ни бунты, ни пираты, время от времени все-таки чинящие беспредел в водах Империи, не помешали нам дойти до порта назначения — Остии.

Сейчас я уже мог разглядеть его очертания — накренив корпус и ловя ветер мы вот-вот собирались войти в главные водные врата ойкумены[83].

Сзади подошел и оперся о борт Антиох.

— Так я тебе скажу Квинт — любуйся, ведь этому городу не долго осталось.

Я вопросительно взглянул на капитана. Город и порт выглядели величественно и нерушимо. Отстроенный Траяном после неудачного проекта Клавдия, он поражал масштабом и продуманностью мелочей.

— Море… оно уходит отсюда — мелеет. Мне видно это. Я многое знаю — Антиох постучал себя пальцем по лбу.

— Пройдет век, два, ну самое большее три — и все. Траянов порт немного отсрочит неизбежное, но от судьбы не сбежишь. Мойры уже перерезали эту нить. Уйдет и Посейдон. Скоро. Не по меркам людей, так по мерке городов. Но на наш век хватит!

Антиох выпрямился, хлопнул меня по плечу и зашагал по палубе, покрикивая на зазевавшихся матросов.

Когда мы вошли в громадный шестиугольный порт, длинным каналом соединенный с морем и Тибром, я не смог заставить себя поверить капитану. Город жил, работа кипела, а вода стояла очень высоко. Последние в этом году суда, прибывшие со всех уголков Империи, день и ночь разгружались, затаривая длинные вереницы складов.

Товары оттуда хлынут в столицу и далее по разветвленной цепочке дорог, густой вереницей летящих через весь Лаций[84], соединяясь в Риме.

Вспоминая отказы александрийских капитанов, я с искренней благодарностью предложил Антиоху 40 денариев, но он не взял ни одного и поблагодарил за вылеченную язву. Методично и на протяжении всего плавания я припаривал ее, следуя четким галеновским рецептам.

Это сработало!

— Нажрись на них лучше как следует, Квинт, за мое здоровье! И обними покрепче пятого сына Асклепия, когда тебе удастся его разыскать. Сам то я начал бы поиски со столичных лупанариев, видит Зевс, но тебе порекомендую пошарить по библиотекам — Антиох рассмеялся.

Намекнув на важные дела в Анции он, прямо из порта, взял лошадь. При должной выносливости скакуна Антиох оказался бы там уже к вечеру. Где-то там же был сейчас и мой брат, оттачивающий ораторские приемчики — хорошо было бы его навестить, подумал тогда я.

Пройдя через шумный город, полный снующих тут и там матросов, грузчиков, зазывающих в свои объятия шлюх и мрачного вида солдат, сторожащих склады, я договорился о повозке и, в компании пары торговцев, выдвинулся в Рим.

В пути мы отлично побеседовали, в основном о сортах вина, в которых я тогда решительно ничего не понимал и о типах пряжи, в которой я, напротив, разбирался отменно. К несчастью, соскочив с булыжника, у повозки треснуло одно из колес, так что к городу мы прибыли лишь к полуночи. В темноте я смог разглядеть только мощные стены, когда мы подъехали к воротам и беседовали с конвоем городской стражи.

Оказавшись в городе, я попрощался со своими случайными спутниками, спешащими переночевать к своим друзьям, и оказался перед выбором, где провести эту ноябрьскую ночь. Было зябко и я, кутаясь в плащ, натужно тащил свой чемодан с основными пожитками, моля богов, чтобы никто не решил меня в такой темноте ограбить. Сделать это для матерых столичных головорезов было бы, пожалуй, даже слишком просто.

Не стремясь испытывать терпение Фортуны слишком долго, я сунулся в ближайшую таверну, над которой возвышалась шестиэтажная инсула[85], пугающая своей высотой. Темный облик ее нависал надо мной, словно громадное, исполинской толщины дерево. Из темных недр, правда, прислушавшись можно было различить вполне земные звуки — женские стоны, чью-то замысловатую брань и плач грудного ребенка.

Свободной оказалась лишь комната на пятом этаже и я, заплатив повышенную цену за срочность, отдал денарий и практически наощупь поднялся по лестнице.

Совсем скоро Морфей уже принял меня в свои бархатные объятия.

Солнечные лучи, играя, сделали пробуждение очень ранним. Я выглянул в прорезь окна, откуда меня обдало прохладной свежестью раннего утра — город был покрыт туманом. Несмотря на высокий этаж ничего невозможно было разобрать за молочной пеленой, окутавшей все здания и улицы Рима.

Еще в Александрии получив от Галена новое письмо, любезно отправленное мне из Македонии, я знал, что мне предстоит найти. Гален писал, что остановится и временно разделит крышу с одним старым другом — Тевтром, который живет в районе Сандалиария, что недалеко от храма Мира у Форума[86] Веспасиана. В этот же район, писал Гален, видимо цитируя Тевтра, входит долина между Эсквилином и Виминалом, Субурой и Циспием. Откуда иначе, он мог бы знать все эти тонкости, находясь еще только в Македонии…

Там продаются тысячи и тысячи книг, а рабы-либрарии царапают папирусы, поскрипывая стилами, почти не прерываясь даже на сон. Богатейшие книжные лавки вдоль Форума известны всякому интеллектуалу империи. Иди до Храма Мира, а оттуда на северо-восток.

Так закончил свое письмо мой учитель.

Понятно не было решительно ничего, ведь последним в нашем роду, кто еще видел Рим собственными глазами, был мой дед.

Зато совсем скоро я смог расспрашивать о дороге у многочисленных горожан, высыпавших на улицы и даже создававших заторы в узких переулках или на улицах, размытых недавними дождями. Пробки из людей — извечная проблема крупного города — я нередко встречал такие и в Александрии. Хотя выстроенный указом Александра Македонского город был спланирован на бумаге, а не разрастался хаотично и веками, так что проблема заторов куда острее чувствовалась именно здесь, в Вечном городе. Скорость и удобство передвижения, таким образом, были своеобразной данью его древности.

Нанятый за пару сестерциев носильщик здорово помог мне с чемоданом, снимая лишний груз. Теперь я мог расправить плечи и вдоволь насладиться красотой и величием Рима. А восхититься было чем!

Пройдя по просыпающимся улочкам, наблюдая как открываются лавки с пряностями, одеждой, мясом, хлебом, вином и бесчисленными прочими спутниками каждого жителя Рима, я подмечал огромные инсулы, возвышавшиеся над улицами. Все предыдущие века Рим так безудержно рос, что о переполненности зданий, наспех возводящихся из глины, кирпича и дерева, а также о стоимости их аренды, по всей Империи ходили легенды. Купить же собственное жилье могли позволить лишь немногие счастливчики. Однажды отнести к ним и себя я, конечно же, в ту пору даже не помышлял.

Цена за нескольких комнат на втором или третьем этажах, где селились приличные семьи, могла доходить до сорока тысяч денариев, а отдельный дом для людей более благородных сословий, вполне мог обойтись в сто, а то и двести тысяч денариев серебром. Многие богачи жили в домах за два, пять, даже десять миллионов сестерциев — большинству не хватило бы и ста жизней, чтобы купить нечто подобное.

Безумие! Одно наличие такого дома или загородного поместья уже могли создать тот ценз, что позволял входить в сенаторское сословие — миллион сестерциев. Конечно, абсолютному большинству они доставались лишь в наследство и бережно передавались внутри рода, из поколения в поколение, вместе с прочими титулами, регалиями и статусом в нашем сложном, иерархичном обществе.

По мере того, как я продвигался в сторону указанного мне в письме Галеном таинственного Храма Мира — улицы становились шире, а дома роскошнее и шире. Вынырнув из-за поворота на широкий проспект, я оказался сражен представшим перед моим взором зрелищем.

Справа раскинулся громадный амфитеатр Флавиев[87] — старший брат пергамского амфитеатра, который казался больше и роскошнее его в несколько раз, завораживая своими размерами. Выложенный из блоков травертина — известкового туфа, он величественно возвышался над городом, в веках прославляя династию Флавиев, при которых и был построен на месте уничтоженного Золотого дома Нерона. Я слышал, много пленных иудеев после завоеваний Тита, сына Веспасиана, укрепили его фундамент своими костями. Доля всех, кто проигрывал Риму в войнах, была незавидной.

Бесчисленные статуи украшали аркады на каждом этаже облицованного мрамором могучего фасада. Гигантская статуя из бронзы красовалась рядом, бросая блики в свете восходящего солнца. Греческий архитектор Зенодор совершил невозможное и теперь, выше роста двадцати мужчин, статуя прославляла бога Солнца Гелиоса, чтобы стереть память о ненавистном Риму Нероне, который и воздвиг этого исполина в собственную честь. Косметические упражнения с головой статуи оказались совсем не так сложны.

За амфитеатром я увидел очертания огромных терм Траяна. Проходящий мимо молодой мужчина шел как раз к ним и, когда я спросил его о Храме Мира, он бодро замахал рукой указывая куда-то влево. Я был где-то поблизости и, с его слов, мой путь уже не должен был занять много времени.

Охотно веря местному жителю я все же решил повременить. Прежде чем встречаться с учителем и, тем более, его римскими друзьям, мне непреодолимо захотелось погрузиться в горячую воду терм, чтобы смыть всю накопившуюся грязь. Неловко было бы обнять Галена, воняя всем, чем я только успел пропитаться с самого дня, когда отбыл из Александрии.

Подумав о впечатлении, какое удалось бы произвести, я поежился и, выхватив взглядом маячившие впереди колонны, я уверенно зашагал к термам.

***

Едва я вошел, заплатив и протискиваясь вместе с очередью из многочисленных желающих, перед моими глазами раскинулся огромный бассейн — словно затопили водой целую городскую площадь. Казалось здесь могли бы купаться разом несколько сотен человек!

По периметру бассейн украшали роскошные колонны. Там же, в многочисленных помещениях разных форм можно было найти все, что только понадобится — библиотеки, залы для бесед и отдыха, палестры для занятий гимнастикой и роскошные, пышные цветники. Термы были излюбленными местами для проведения досуга и зимой, во время холодов, они способны были выиграть не только у Форумов, но даже у амфитеатров и самого цирка!

Комнаты для массажа, парилки и укромные места для плотских утех перемежались с залами, где сидя по пояс в теплой воде велись философские диспуты, создавались политические союзы и заключались торговые сделки. Термы оказались целым городом, призванным сполна удовлетворить любые прихоти даже самого взыскательного горожанина. Состоятельный человек в самом деле мог найти здесь все, что пожелает, но всякий знакомый с термами знает, что и для самого бедного вход всегда обходился недорого. Меньше, чем за пол сестерция каждый мог получить в свое распоряжение горячую воду и привести себя в порядок. Может быть без массажа, эпиляции и других, не менее деликатных процедур, но термы Рима были по настоящему демократичным заведениями, доступными всякому.

Блаженствуя телом, я разогрелся в тепидарии[88], температура которого могла бы сравниться с солнечным днем нашего александрийского лета, а затем отмок и хорошенько пропарился в кальдарии[89] — самом жарком из залов терм.

Погружаясь в горячую воду, я с любопытством разглядывал прочих посетителей, которым, впрочем, не было до меня никакого дела. Чего нельзя было сказать о рабах-бальнеаторах, настойчиво предлагавших мне за скромную плату промять мышцы и умастить благовонными маслами.

Долгая дорога и тяжелая поклажа изрядно закрепили мои суставы, так что в конце концов я согласился на их искусительные призывы и весь следующий час хрустел костями в умелых руках, прославляя Волупию. Богиню земных удовольствий, что сегодня так любезно приняла меня в свои объятия.

Через череду мгновений, которым я желал бы длиться вечно, завернутым в полотенце я вышел из комнаты, где бальнеатор натер меня душистым маслом с запахом сандала и корицы. Сделав пару шагов и, едва не поскользнувшись на мокром мраморе, в одном из бассейнов мне бросился в глаза знакомый профиль. Кудрявая голова Галена, вместе с плечами, возвышалась над водой, обращенная в сторону собеседника, примерно его же возраста, может быть чуть моложе.

Вот это удача, — подумал я, — не искать их по всему Сандалиарию, или как его там называют, а натолкнуться вот так, сразу! Наверное, второй мужчина рядом с ним это и есть Тевтр — сразу догадался я.

На лбу молодого собеседника Галена виднелся старый шрам, словно его задели клинком или он глубоко поранился о камни. Он смотрелся очень худощавым и несколько сутулым. Между лопаток я даже мог видеть очертания позвонков под кожей, когда он двигался. На его фоне, всегда стройный Гален, главным советом по питанию от которого было «выходить из-за стола слегка голодным», смотрелся заметно крепче.

Осторожно и без шума, я попытался зайти к ним со спины, чтобы неожиданностью удивить Галена. Мое сердце забилось сильнее от предвкушения долгожданной встречи. Как-никак именно Гален выковал из меня врача, а в какой-то степени и оказал влияние под стать старшему брату. Подумать только — почти шесть лет мы были рядом. В Александрии, путешествуя по Иудее, на Кипре, на Лемносе и, наконец, дольше всего в Пергаме — все эти долгие годы мы были почти неразлучны.

Подойдя ближе, я расслышал ругань — ни с чем нельзя было бы спутать звонкий голос Галена.

— Будь он проклят! Старое пугало и поддакивающий прихвостень! Да быть того не может, чтобы этот идиот и впрямь учился у великого Квинта!

— Остынь, друг мой, они не стоят этого — остынь! — Тевтр, чей голос был удивительно низок для столь хрупкого на вид тела, пытался успокоить разгневанного врача.

— Остыть? Не кажется ли, что придя в термы мы выбрали худшее место, чтобы я мог остыть?! — не раздумывая парировал Гален.

На миг повисла тишина, а потом мы втроем рассмеялись. Головы Галена и Тевтра резко обернулись ко мне.

— Квинт! Ты ли это? Неужели уже здесь?!

Мы сердечно поприветствовали друг друга. Испытывая некоторую неловкость в присутствии нового человека, я все же приобнял Галена, а Тевтру крепко пожал руку и представился.

— А я Ульпий Тевтр — наслышан о тебе от Галена — ты его первый ученик? Ну и каково тебе? — Тевтр радушно улыбнулся и подмигнул мне.

По характерному родовому имени я понял, что вероятно его отец, а может дед, получили римское гражданство при императоре Траяне, в термах которого мы сейчас и находились. По тому же нехитрому принципу, что Гален носил родовое имя Элий, дарованное его отцу Публием Элием Адрианом. И за что же? За постройку храма Траяна в Пергаме!

И не тесно же грекам среди римских императоров — подумал я, едва не рассмеявшись собственным мыслям. След римского владычества в именах образованных и богатых греков приятно щекотал мой патриотизм и я наслаждался этими ощущениями, хотя едва ли хоть один врач сможет сказать, в каком именно органе такой патриотизм обитает.

Мою улыбку и радушие Гален с Тевтром приняли на свой счет, что впрочем было вовсе недалеко от истины — мне отрадно было вновь встретиться с учителем.

Плюнув на то, что я уже натерт маслами, я вновь погрузился в горячий бассейн, присоединяясь к старшим товарищам. Смывая с моего тела благовония, горячая вода быстро наполнила воздух ароматами сандала и корицы.

Тевтр был одноклассником Галена — в юности в Пергаме они вместе обучались аристотелевской логике у Эвдема — богатого и чрезвычайно влиятельного грека родом из Афин, знавшего множество близких к власти чиновников и странствующего по всей Империи. Философ из перипатетиков, среди множества школ мысли он отдал предпочтение Аристотелю.

Много в ту пору было риторов, философов и софистов, а иначе говоря богатых интеллектуалов, кто выбирал для себя путь странника, набираясь мудрости, а с ней и связей по всей необъятной империи. Да и почему бы человеку, с рождения лишенному необходимости зарабатывать на свой хлеб, не проводить жизнь в подобных поисках истины и собственного предназначения? Со времен первого принцепса Августа империя стала вполне безопасна, просторами и тайнами своими притягивая сотни тысяч путешественников и пилигримов.

Последние годы Эвдем жил в Риме, время от времени разъезжая по окрестностям — Лацию.

Как раз его, как скоро выяснилось, Гален с Тевтром и дожидались. Эвдем, друг отца Галена, захворал и общий их товарищ по пергамской учебе — Эпиген, обещал привести его, дабы врач мог расспросить о самочувствии философа.

Обилие новых имен сбило меня с толку, но очень скоро я запомнил их всех по тем неотъемлемым чертам, что часто можно приметить за всяким новым знакомым.

Пока мы ждали, Гален вновь продолжал неистовствовать.

— Представляешь Квинт, этот старый осел, которому пошел уже восьмой десяток — Марциан, на пару с Антигеном, который захапал себе, как говорят, все сливки римского общества, смеют принимать меня за начинающего и высмеивать идеи, которые предлагал еще Гиппократ!

Ничего не понимая, я попросил Галена или Тевтра рассказать мне историю с самого начала, чтобы проще было судить о произошедшем.

Пока раскрасневшийся Гален, то ли от горячей воды, то ли от бешенства, тяжело дышал и бросал испепеляющие взгляды — Тевтр вкрадчиво начал рассказывать.

— Одна особа из аристократических кругов, весьма юная и благородная, страдала многокровием.

— Не многокровием, что за вздор! Плеторическим[90] синдромом — встрял Гален, но Тевтр дипломатично сделал вид, что ничего не замечает и продолжил.

— У нее были задержки менструаций, лицо с нездоровым румянцем, головные боли и…

— Да Аид с ними, с болями! Ей необходимо было немедленно делать кровопускания, причём регулярно! А этот злобный старикашка отвергает их с таким пылом, будто ему запретил их лично Эразистрат, учеником которого он себя и величает — Гален не мог смириться с неспешность изложения своего друга и вновь вырвал слово.

— И конечно, когда меня с таким упорством игнорировали, девушка вскоре умерла, харкаю кровью. Жуткое зрелище — жалко ее, совсем же молодая еще была! — закончил он.

Тевтр элегантно устранился от спора, поднял руки ладонями вперед, улыбнулся и опустился в горячую воду до уровня глаз, задорно пуская пузыри.

— А этот Антиген! Он набросился на меня, будто я умолял его стать мне учителем и чуть там же не избил.

Вынырнувший Тевтр неловко кашлянул.

— Чуть не избил? Друг мой, да я едва сдержал твою руку, когда ты собирался огреть старика по макушке! Не то чтобы он не заслуживал такой участи но, справедливости ради…

Худощавый друг Галена со шрамом на лбу не успел договорить. В окружении нескольких человек к нашему бассейну бодрым шагом направлялся пожилой, но бодрый мужчина.

— Эвдем! Ты словно бы и годом старше не стал! — первым вылез поприветствовать старого своего учителя-перипатетика Гален.

Эвдем внимательно оглядел нас, словно о чем-то размышляя. Наверное, ему было слегка за шестьдесят. Годы уже давили на его плечи, но глаза блестели живейшим умом и задором.

Он вдруг улыбнулся и вкрадчивым голосом процитировал:

Помнится, Элия мне, было у тебя зуба четыре

Кашель первый выбил два

Кашель другой — тоже два выбил.

Можешь спокойно теперь ты кашлять

Да хоть целыми днями

Третьему кашлю совсем нечего делать с тобой!

Повисла пауза.

В следующее мгновение арочный свод над бассейном содрогнулся от громкого хохота восьмерых мужчин.

— Да-да, какой заразе тебя взять? Ты уже поправился от всех, каких можно — смеялся Гален.

С Эвдемом пришел уже упомянутый моими новыми знакомыми Главкон, а также трое рабов, таскающих его поклажу, книги, масла и прочий довольно примечательный скарб.

Ну-ну, старик, ты преувеличиваешь! — похлопал Эвдема по плечу Гален. — Кашель?

Эвдем крякнул и стал осторожно спускаться в воду, рукой подав знак, что о болячках разговор пойдет позже. Кожа на его руках дрябло болталась. Я подумал тогда о немилосердности времени к нашей телесной оболочке. Но старик держался намного крепче, чем выглядел.

Окунувшись в воду он шумно выдохнул и спиной откинулся на закругленный мраморный бортик, раскинув руки на его края для опоры. Поза его тела излучала привычную властность.

— Так ты что же, Гален — пошел в политику, как хотел Никон? — весело спросил он. — Приехал в Рим, чтобы стать сенатором? — глаза его смеялись.

Я заметил, что Гален на мгновение смутился, но быстро нашелся и рассмеялся в ответ.

— Много воды утекло, Эвдем. В ее бурные потоки ненароком попали и мои политические амбиции — Гален улыбался несколько натянуто.

— Отчего так? В чем же осознал свою энтелехию[91]? Неужто как я, хочешь быть бродячим философом? — Эвдем усмехнулся.

— Нет — я врач — в голосе Галена я услышал нотку гордости.

Старый философ присвистнул.

— Тут в Риме врачей… всякий кто назовется — тот и врач. Рабы в основном. И тут не Пергам, там-то не затеряешься — в Риме даже если ты полный идиот — завтра про тебя уже забудут. Новые ряды пациентов заполонят атриум. Здесь никто никого не знает, город слишком велик…

Эвдем изучающе смотрел на Галена.

— Меня — узнают — Гален произнес это коротко и твердо. Все присутствующие бросили на самоуверенного мужчину оценивающие взгляды.

Нисколько не смутившись Гален расправил плечи, в ответ рассматривая окружающих.

— Не сомневаюсь, Элий Гален — в конце концов, к службе Асклепию тебя ведь привел сам Никон. Просто знай, что в Риме не будет просто. Вот я, например, сейчас как раз страдаю от какой-то приставучей заразы, терзающей меня уже прискорбно давно. Взялись меня, значит, лечить два лучших врача, возможно всей империи — у них весь сенат, похоже, лечится. Марциан с Антигеном, может слышали. Так вот и что же вы думаете…?

Я отвлекся и не слышал, как Эвдем закончил вводную часть рассказа — во все глаза я смотрел на Галена. Красный цвет равномерно поднялся, охватив все его лицо и исчезнув в темных вьющихся волосах, которые словно бы даже слегка приподнялись. Кулаки его под водой сжались, а глаза метали столь выразительные искры, что я возблагодарил Юпитера, что мы в термах среди воды, а не возле сухостоя в поле. Не миновать бы пожара!

Эвдем снова рассказывал какую-то забавную историю, словно на ходу извлекая их из бездонного колодца памяти.

«К одному врачу пришел пациент и пожаловался — господин врач, всякое утро, как я проснусь, у меня еще полчаса бывает темно в глазах и голова кружится. Как мне, подскажи, избавиться от такой напасти?

А ты, дорогой мой, просыпайся на полчаса позже. Сто сестерциев с тебя!».

Когда раскатистый хохот смолк, а в этот раз вместе со всеми смеялся и Гален — Эвдем заключил:

— Вот таковы и есть все врачи Рима.

— Эвдема мучает лихорадка, появляющаяся ни с того ни с сего в некоторые дни — важным тоном, словно судебный защитник, заговорил Эпиген.

На вид можно было решить, что он на несколько лет младше Галена и Тевтра но, кажется, они были раньше знакомы, а может и учились вместе. Высокий, с глубоко посаженными глазами — в его внешности не было чего-то особенно выразительного. Я запомнил лишь пальцы — очень длинные, словно у музыканта. Вид этих рук говорил, что их обладателю совсем неведом тяжелый физический труд. Вряд ли он сам врач — скорее просто интересуется медициной — я слышал, что это становится все популярнее в кругах римской интеллектуальной элиты, а особенно среди людей с происхождением и средствами.

— Да, ломает, скверно мне приходится, но вот сегодня будто бы и ничего, терпимо — искупаюсь хоть — проворчал Эвдем.

— А когда все это началось? Выезжал ли куда-то из Рима? Проезжал ли мимо болот? Какими были первые ощущения? — Гален накинулся на Эвдема с таким количеством расспросов, что окружающие невольно удивились. Эвдем уже посмеялся над главными авторитетами римской медицины и Гален казался слишком неопытным, чтобы влезать со своими мнениями поверх их веских заключений.

Возможно, в память о дружбе с Никоном, а может и из собственных симпатий Эвдем не остановил Галена, а напротив, помог, отвечая как мог подробно, хотя и был ошарашен не меньше остальных.

В конце концов Гален задумчиво пощупал пульс Эвдема, посетовал, что не знаком с его проявлениями в здоровом состоянии и, спустя некоторое время, изрек — квартановая лихорадка! Следующий приступ случится уже через несколько часов.

— Сначала тебя бросит в жар, а потом пробьет озноб. Руки похолодеют, может быть станет ломать поясницу — Гален разложил Эвдему свои прогнозы так уверенно, будто смотрел в будущее как в развернутый свиток.

Старик завороженно слушал и по глазам я заметил, что ему даже стало тревожно. Блестящей риторикой Эвдем все же перевел разговор в шутку. Сейчас он ощущал себя великолепно и невозможно было предположить, чтобы какая-то пара часов могли изменить состояние столь сильно.

Скоро врачебные тонкости наскучили нашему обществу и, под ироничные истории Эвдема мы отправились остывать в прохладе фригидария.

Больше всего мне запомнилась история про птицу. Словно это было вчера, я помню, как засмеявшись я чуть не поскользнулся на залитом водой мраморе.

«Гуляли двое солдат. Заметив черную курицу, один сказал другому — братец, да у нее никак петух умер?»

О болезнях уже никто не заговаривал.

***

Через час после терм Галена срочно вызвали к Эвдему. Старику внезапно стало дурно. Пот прошиб его, старое тщедушное тело бросало то в жар, то в холод. Он постоянно твердил, что ему ломает поясницу.

В доме Эвдема, где собралась толпа друзей, клиентов, рабов и зевак, также присутствовали Марциан с Антигеном. Они примчались и теперь, презрительно глядя на Галена, стоявшего поодаль и скрестившего руки на груди, хлопотали вокруг богатого, знатного пациента.

— Этот олух, надеюсь, ничего не насоветовал тебе, почтенный? — осведомился Антиген у Эвдема, бросая короткие хищные взгляды на Галена.

— Посоветовал — устало пробурчал Эвдем. Лихорадка измотала его. — Не верить вам — врачам. Всем!

Он закрыл глаза и, часто дыша, застонал.

— Териак[92]! Я приготовлю дозу. Верное средство от твоей лихорадки, благородный господин — поклонился Эвдему Марциан, поправляя подушку под его головой. Это был убеленный сединами суетливый старик, чьи брови казались неисправимо насупленными, а голос звучал скрипучими нотами забияки, которого не исправили даже преклонные лета.

— Ну а ты что думаешь, Гален? — Эвдем вопросительно взглянул на моего учителя, скромно стоявшего в углу просторного кубикула.

— Я не стал бы принимать териак — станет лишь хуже. К вечеру холод отпустит тебя, поясница пройдет, но жар еще не отпустит тело. Ночь будет непростой, а к утру полегчает.

— Ты нагадал все это по звездам? Или, может, как гаруспики[93], по внутренностям принесенной в жертву скотины? — скривился Антиген, помогая Марциану копаться в каких-то мелких глиняных амфорах.

— Я сказал свое слово — Гален с трудом сдержал гнев. Как бы ему ни хотелось устроить словесную перепалку с врачами, считавшимися лучшими во всем Риме — он чтил Эвдема и не хотел нарушить его покой шумными склоками прямо у постели.

Вскоре мы вышли.

Галену нужно было посетить еще одного пациента — совсем не знатного происхождения, но мой учитель не делал особых различий. Сколько его помню — Гален старался помочь всем, кому только могли оказаться полезными его способности.

Утром, с первыми лучами солнца, возле нашего дома возник один из рабов Эвдема — рослый детина, вынужденный нагибаться, чтобы протиснуться под свод дома Тевтра, в котором мы с Галеном временно разместились, пользуясь гостеприимством его пергамского друга.

— Врачеватель! Тебя просит Эвдем! — бурчал он, с мольбой глядя на Галена.

В доме Эвдема снова суетились Марциан и Антиген, готовя териак — сложное лекарство, состоящее из множества компонентов, запомнить все из которых наизусть не смог бы, пожалуй, никто. Тогда Гален еще не обладал его полным рецептом, но не раз встречал описание и примерный состав в книгах.

— Эвдем, если ты примешь еще одну дозу — следующим утром лихорадка станет только сильнее. А сегодня тебя пробьет две — днем и еще одна ближе к ночи. Все по вине вчерашней дозы, которую я советовал тебе не принимать.

— Это невозможно! — вмешался Марциан. — Всем известно, что квартановая лихорадка случается раз в три дня. Ты законченный идиот, раз не знаешь даже этого! Сегодня Эвдему ничего не грозит, ну а к следующему приступу териак уже сделает свое дело — он бросил взгляд на Антигена, заканчивающего приготовления.

— Нескольких лихорадок подряд не бывает — никто не смог бы перенести такого — подтвердил его слова Антиген, согласно кивая.

Мне показалось, что даже стоя в другом конце кубикула я расслышал, как хрустнули побелевшие костяшки Галена.

Антиген подошел к постели и протянул Эвдему лекарство. Териак был очень дорогим средством, от которого ждали любых чудес.

В доме пожилого философа на этот раз присутствовал особенно важный гость. Управляющий представил нам его как Тита Флавия Боэта. Когда мы с Галеном услышали его титулы — я внутренне похолодел. Мне пожал руку сенатор Рима, завершающий свое консульство.

Я, Квинт Гельвий Транквилл, жал руку действующему консулу! Да, сейчас принципат и главную роль играет, бесспорно, император, но действующий консул! Столетиями это была высочайшая роль, на какую весь период Римской Республики только смел претендовать любой смертный! Мне будет что рассказать брату, влюбившемуся в Цицерона. Ведь и его прославленный в веках кумир судебных баталий тоже был, однажды, консулом…

Несмотря на то, что уже два раза прогнозы Галена оказывались удивительно точны и убедительны — перед лицом таких почтенных людей и прочего множества присутствующих, Эвдем не осмелился подвергнуть сомнению лечение Марциана и Антигена. Эти двое лечили половину сената и за многолетнюю практику побывали едва ли не в каждом патрицианском доме Рима.

Кинув на Галена многозначительный взгляд, словно извиняясь за невозможность прислушаться, Эвдем принял териак.

Два именитых врача смотрели на Галена с торжеством. Его советами пренебрегли. К нему не прислушались. На виду у самых знатных людей они, Марциан и Антиген, утвердили свое превосходство над везучим выскочкой, что решил разбрасываться предсказаниями и пару раз, волей одного Гермеса, известного непостоянством, угадал.

Тем временем, о брошенном двум римским светилам вызове со стороны молодого и заносчивого грека из Пергама уже поползли слухи. Распространять их и смаковать — извечно было любимым досугом знатных римлян, чьи дни куда больше определяют новости и умственные порывы, чем каждодневный труд и заботы о достатке.

В отличии от многочисленной публики, лично я уже не сомневался, что следующее утро принесет Галену успех. Через три часа после рассвета мы подошли к дому Эвдема. Возле него стояли два паланкина. В одном, по синим шторам, расшитым золотыми узорами, я узнал тот же самый, что стоял здесь, когда Эвдема навестил консул Боэт. Второй был мне незнаком, но ничуть не уступал в размерах и роскошности.

Вскоре я узнал, что услышав занимательную историю от Боэта, посмотреть собственными глазами, чем кончится спор, решил Марк Веттулен Барбар — родной дядя самого императора.

Сказав, что Галена будет ждать успех в его предсказаниях — я выбрал неподходящее слово. Это был триумф!

Эвдем публично признал, что вчера его дважды пробивало на холод и жар — после обеда и ближе к ночи.

— В искусстве пророчества — тебе соперник лишь пифийский Аполлон! — восхищенно восклицал Эвдем, расхваливая Галена.

— Но сейчас, утром, я чувствую себя великолепно и искренне надеюсь, что Асклепий смилостивился и териак Марциана, наконец, начал свое действие.

Слушая его речи и заискивающе кланяясь в сторону Боэта и Барбара, стоявших в небольшом кольце из охраняющих их ликторов, Марциан и Антиген сияли. Несмотря на похвалу предыдущим прогнозам Галена, его советов не слушали и их репутации ничто не угрожало. К тому же действовал, кажется, именно приготовленный ими териак — Эвдем шел на поправку.

— Сохранилась ли ночная моча? — поинтересовался Гален, принимая вызов. Не понимая зачем, в этот миг удивился даже я, много лет наблюдая за сложным и многогранным подходом Галена к пациентам.

Один из рабов неловко кивнул на ночной горшок с отправлениями Эвдема. Казалось почти неприличным вспоминать о таких вещах перед лицом двух знатных особ, наблюдавших за разразившимся спором.

Гален невозмутимо прошагал к горшку, опустил палец и, без малейших колебаний, попробовал мочу Эвдема на вкус. Окружающие брезгливо скривились. Кто-то отвернулся, кто-то закашлялся.

Я увидел, что Боэт и Барбар о чем-то перешептываются и консул, улыбаясь, кивает.

Гален подошел к постели Эвдема, взял его руку и прощупал пульс. Эвдем неловко улыбался ему, словно прося прощения, что перед лицом стольких зрителей Галену приходится терять лицо, не угадав с очередным прогнозом.

— С минуты на минуту, Эвдем. Крепись! Новый приступ будет сильнее предыдущих — Гален положил руку на его плечо.

Марциан и Антиген презрительно хмыкнули.

Публика еще не успела разойтись, как Эвдема пробил озноб. Лицо его побледнело, губы и нос посинели. Старик заламывал руки, выгибался и стонал. Всем было ясно — приступ так силен, что Эвдем почти не узнает никого вокруг себя.

Осознавая шаткость и двусмысленность своего положения при серьезных свидетелях, Марциан и Антиген постарались просочиться к выходу и исчезнуть так тихо, как только могли, но Гален заметил их и поднял на смех, сравнив с собаками, которые обделавшись в углу старательно делают вид, что не знают, откуда могла внезапно появиться зловонная куча.

— Его нельзя вылечить! Он обречен! — защищаясь огрызался Марциан. — Три квартановых лихорадки подряд — не знаю, встретит ли он следующий рассвет — это вряд ли! Нам нечего здесь больше делать. Оплакивание безнадежных — не дело врачей. Нам есть дело лишь до тех, кого еще можно спасти.

Марциан поправил волосы, принял гордый вид и удалился в сторону выхода, костлявыми локтями прокладывая путь через толпу наблюдавших. Зеваки и многочисленные знакомые Эвдема возбужденно шептались, готовые разнести все подробности по городу этим же вечером.

Признав бессилие перед всеми, кто знал богатого философа, а главное перед консулом и родственником императора — Марциан и Антиген сильно рисковали. Но еще хуже представлялось им быть рядом, если пациент скоропостижно умрет. Подобный исход особенно подчеркнёт их бессилие, ведь в предсмертной агонии пациент может цепляться и умолять о спасении. Что им тогда делать?

Скоро они исчезли за порогом дома.

Несмотря на победу в споре, как мог бы Гален праздновать свою победу? Все взгляды теперь были обращены к нему. В каждой паре глаз из десятков, обращенных к нему, можно было прочесть один и тот же немой вопрос — ты спасешь его?

Мой учитель набрал в грудь воздух, собираясь с мыслями. Взгляд Галена беспокойно шарил по потолку, словно он пытался что-то вспомнить. Вдруг он щелкнул пальцами и обернулся, глядя на меня.

— Квинт, запоминай. Срочно нужна однолетняя полынь и еще… — нет-нет, дай-ка я лучше запишу тебе.

Гален схватил восковую табличку и быстро, едва разборчивым, как у всех врачей почерком, нацарапал несколько замысловатых названий.

Эвдем закричал.

Старик бился в забытьи. Тяжело дыша, то суетливо, то замирая, он ворочался на постели, сминая мокрые от пота простыни. Испарина покрыла его лицо — мутным взором он обводил комнату, рассматривал присутствующих, но в лихорадочном бреду ничего не видел и никого не узнавал.

Множество рабов, Главкон, Тевтр, Барбар и Боэт обеспокоенно смотрели на все происходящее. Пророческими теперь казались уже слова Марциана — Эвдем умирал. И умирал мучительно.

Так быстро, как только были способны мои юные в ту пору ноги я бросился достать все необходимое, чтобы Гален приготовил свое лекарство.

Уже к вечеру Эвдему стало лучше. Напившись отваров, приготовленных моим учителем, ни на миг не отходившим от его постели, философ глубоко уснул и не просыпался до следующего полудня. Уверенности, что лечение сработает не было и почти всю следующую неделю Гален пристально следил за своим знатным пациентом, заходя по нескольку раз в день и, бывало, даже ночью.

Еще один короткий приступ случился, но был намного легче предыдущих, а на восьмой день Эвдем был уже совершенно здоров.

Растворившись в жадном до сплетен воздухе Рима, новость о стремительном взлете молодого выскочки просочилась во все круги, от Сената до Субуры. Атриум не мог вместить столь густой поток просителей, пациентов и любопытствующих, какой совсем скоро выстроился у дома приютившего нас Тевтра.

Нужен был дом побольше.

Именно такой и приобрел себе в Сандалиарии Гален. Вывезенные из Пергама средства семьи — сто тысяч денариев серебром, осели в карманах римских аукционеров. Предыдущий владелец дома, знатный римлянин, погряз в кредитах и разорился, переместившись в провинцию, чтобы затаиться и постараться поправить свое положение.

Новый дом Галена располагался неподалеку от жилища Эвдема, форума Веспасиана и Храма мира. Рядом также были множество библиотек, термы Траяна и огромный силуэт амфитеатра Флавиев. В несколько раз превышая своими размерами пергамский амфитеатр, он словно бы символизировал быстрый рост самого Галена, чьи первые месяцы в Риме оказались столь многообещающими.

***

Консул Боэт оказался страстным поклонником вивисекций. Огромным удивлением для Галена стало то, что Боэт был знаком с Квинтом. Тем самым Квинтом, с которым спутал меня много лет назад Ахмос в александрийской библиотеке, благодаря нелепой ошибке которого мы с Галеном и познакомились.

— Он был пьяницей, этот Квинт! — рассказывал Боэт. — Умело лечил, много выступал, но вести себя в обществе, или хотя бы просто не вызывать у окружающих отвращения, было выше его сил.

Консулу было слегка за пятьдесят. Бархатистый голос, черные, как ночное небо, волосы и манеры столь изысканные, что рядом с ним я ощущал себя грубым крестьянином. Он был уроженцем Палестинской Сирии и, довольно скоро, после окончания консульского срока, должен был стать в родных краях прокуратором.

— Я был тогда совсем юн, но мне рассказывали друзья — продолжал говорить Боэт. — Квинт как-то ответил одному своему пациенту из патрициев, который пожаловался на страшную вонь перегара, от тебя мол смердит еще хуже, так что нечего тут выступать — вспоминал Боэт.

Мы сидели в доме у Эвдема. Рабы суетливо накрывали на стол. Старик уже бодро ходил по дому. Чувство юмора вернулось к нему первым делом:

Кто говорит, что вчерашним несет от Ацерры вином? Вздор говорит! До утра тянул Ацерра вино!

Я, Боэт, Гален и Эпиген, тоже пришедший навестить чудом выздоровевшего философа, залились хохотом. Даже его рослый раб где-то в зоне кухни гулко заухал своим басом.

— А ты проводишь подобное, Гален? — обратился консул к моему учителю.

— Что именно?

— Вскрытия животных — вивисекцию — уточнил Боэт. Его глаза возбужденно заблестели, выдавая знатока, для кого такой вопрос — не одно лишь праздное любопытство.

Обменявшись взглядами, мы с Галеном одновременно ухмыльнулись.

— О да! Только понадобится помощь. Хорошо бы подыскать кое-каких зверей. Я недавно в Риме — пока не понял, где сподручнее будет их заказать.

— Животных и все мелкие неудобства я беру на себя — сразу пообещал Боэт. За деньгами тоже вопрос не встанет — он подмигнул.

— Ну, тогда… — Гален сложил руки в замок и улыбнулся — есть одна идея! Я арендую хороший участок у Храма Мира и…

Вопреки своему названию, на Форуме у Храма Мира вовсе не проводились религиозные службы. Жрецы появлялись здесь много реже случайных зевак, но чаще всего под сводами Форума можно было встретить спорящих интеллектуалов, поэтов, переписчиков книг и прочих людей, свободных и рабов. Всех, для кого искусство, литература или философия не были пустым звуком. Нередко здесь проводились торги разными редкостями, свезенными из всех концов империи.

Здесь же разместилась огромная библиотека, а также хранилище особо ценных вещей и записей, днем и ночью охранявшиеся преторианцами[94]. Поговаривали, что там даже хранят императорские архивы.

Среди прочего, указом Веспасиана там были выставлены золотые украшения, вывезенные из Иерусалимского Храма, разрушенного его сыном, будущим императором, а в те времена еще только военачальником Титом.

Во дворе Форума, вымощенном гладким камнем, разбили роскошный ботанический сад с самыми необычными растениями. Ароматы разнотравья услаждали обоняние каждого счастливца, что гулял по Форуму, а в сезон цветения Храм Мира и вовсе превращался в одно из излюбленных мест для прогулок. Влюбленные пары, то тут, то там встречались здесь, обмениваясь многозначительными улыбками.

Созерцание буйства красок бесчисленных бутонов, распускавшихся на фоне роскошных мраморных колонн, переносило смотрящего в места, достойные быть воспетыми поэтом.

На той стороне, что была солнечнее, Гален договорился использовать некоторый участок Форума для устройства анатомических зрелищ. Обговорив с помощниками эдила, было установлено, что таковые зрелища окажутся полезными и для местных врачей и для аристократии, в моду у которой интерес к медицинским изысканиям входил все сильнее.

Римский скептицизм к греческим наукам, веками признававшимися непрактичными и бессмысленными, постепенно сменялся горячим к ним интересом. Общество становилось все более открытым к идеям, впитывая их из обычаев и знаний покоренных народов, переплавляя и приспосабливая к собственной, непрерывно формирующейся культуре.

Пользуясь солидным опытом, накопленным в Александрии, но еще более на пергамской агоре — мы с Галеном быстро приготовили все необходимое, а Боэт, как и обещал, устроил нам великолепный выбор животных, свезенных из его просторных загородных владений.

Беременные овцы, для изучения таинств зарождения новой жизни. Свиньи, козы, обезьяны и даже медведь! Избавлю читателя этих рукописей от всех подробностей — лучше будет сказать, что эксперименты с дыханием и голосом, когда Гален пережимал нервы, управляя хрюканьем и воем свиньи, не особенно впечатлили видавшего разные вививсекции консула.

Римские вкусы оказались намного взыскательнее пергамских, но как раз на такой случай у Галена было заготовлено кое-что особенное.

Была только одна трудность — эксперимент, который предлагал Боэту врач, требовал теплого помещения. На дворе стояла зима, а из общественных терм нас вывели бы, несмотря даже на присутствие консула — таким безумным и отвратительным показался бы публике задуманный эксперимент. Сделать его тайно было невозможно — за консулом неотрывно, словно назойливые мухи, бегали толпы просителей и клиентов.

Мы с Галеном зря ожидали сложностей — Боэт без малейших колебаний пригласил нас в свой роскошный особняк на Эсквилине, в котором был и гипокаустерий и даже небольшие термы для проживающей семьи консула.

Огромный дом, рассчитанный по меньшей мере на полсотни гостей, поражал своим вкусом и благородством. Из окон открывался чарующий вид на расстилавшийся внизу Рим.

Стараться смотреть свысока — излюбленная демонстрация власти, как я замечал и раньше. Что, впрочем, вовсе не касалось инсул! Эти многоквартирные дома ломали всякую логику и второй этаж в них, напротив, был в много дороже чердачного. Ведь в случае пожара или обрушений — в самом незавидном положении оказывался как раз любитель высоты. Которому, впрочем, не было до видов никакого дела. Как правило там селились бедняки, не имеющие средств арендовать второй этаж, традиционно занимаемый людьми посостоятельнее.

Когда зал был натоплен до температуры, чуть превышающей таковую у человеческого тела, а публика собралась — Гален сбросил покрывало со стола, который рабы Боэта помогли установить там же. Крепко привязанная, на нем лежала живая свинья.

— Однажды в Пергаме, где я работал архиатром амфитеатра и лечил раненых гладиаторов… — начал рассказ Гален. Он был облачен в тогу с изображением обвитого змеей посоха и неспеша готовил инструменты.

Я стоял рядом. С тех пор, как мои руки тряслись перед вскрытием обезьяны, я через многое прошел, но этот эксперимент был из тех, к каким не скоро привыкаешь.

— В одном из сражений стрела, выпущенная лучником, пробила череп одного несчастного, но не убила его, как можно было бы ожидать, а засела под костью, лишь слегка коснувшись мозга — продолжал Гален.

— Крови было очень много — это бывает, при таких ранениях, так что публику не терпящую крови, если таковая существует, я попросил бы покинуть нас — врач усмехнулся.

По аудитории пошел возбужденный шепот. Боэт в первых рядах внимательно следил за происходящим.

Гладиатора того я спас. И не в последнюю очередь помогло мне в этом знание анатомии чего? — Гален обратился к собравшимся.

— Мозга? — пробормотал кто-то

— Точно! Черепа и мозга! Взглянем же теперь на мозг и некоторые тайны, какие он в себе хранит?

Специально разработанным им самим инструментом, Гален приступил к срезу верхней части черепа свиньи. Животное закричало, обильно хлынула кровь. Публика ахнула и отшатнулась.

— Этот эксперимент возможно делать либо жарким летом, либо, как мы сейчас, в термах — иначе животное умрет практически сразу — мозг совсем не терпит холод — Гален комментировал свои действия.

— Оболочки нам тоже ни в коем случае нельзя задеть, иначе все насмарку.

— Так, теперь крючками поднимем вот здесь — Квинт, помоги, ага, вот так.

— Раз, два — готово.

Перед нами обнажился мозг.

Скрытая за серой пленкой оболочки, нежная плоть с багровыми прожилками пульсировала. Свинья отчаянно кричала и дергалась.

Такого Боэту видеть еще не доводилось и он восхищенно приоткрыл рот, а одному из его друзей, где-то в заднем ряду, стало дурно. Сославшись на нестерпимую жару, чтобы сохранить ему достоинство, знакомые вынесли его из горячо натопленного зала.

Справившись с первым шоком публики Гален приступил к основному действию.

Надавливая на желудочки мозга, обнажившиеся под его руками, он демонстрировал, как реагирует свинья. То теряя сознание, то вновь почти мгновенно приходя в себя — она откликалась на все манипуляции, которым подвергал ее Гален.

— А зрение? — комментировал он. — Тут рационалисты, рассуждавшие, что раз глаза на голове, то и управляются они, вероятно, из головы — наконец угадали. Тут их примитивная логика совпала с реальностью! — он засмеялся.

Поднеся инструмент к глазу свиньи он продемонстрировал, что за миг до соприкосновения железной поверхности с роговицей, свинья всякий раз крепко зажимает глаз, чтобы веком защитить его нежную поверхность.

— Так поступают все животные и мы знаем это по самим себе, не так ли? — вслух комментировал Гален. — Но, разумеется, если видим, от чего защищаться!

Аккуратно надавив на один из задних желудочков, ближе к затылку свиньи, он вновь поднес инструмент к самому глазу животного. Свинья не моргала и совершенно не реагировала.

— Смотрите! При давлении на эту часть мозга животное полностью перестает видеть, а значит именно оттуда к глазам идут нервы, что управляют нашим зрением! — врач коснулся глаза свиньи и лишь ощутив холод металла на своей роговице она зажмурилась, издав протяжное хрюканье.

Гален отпустил желудочек, вновь поднес инструмент к глазу, но свинья крепко зажмурилась задолго до того, как инструмент оказался рядом.

Теперь она снова видела!

Боэт был в восторге и долго тряс руку Галена, даже не дождавшись, пока врач смоет с себя свиную кровь. В моменты анатомических таинств его, консула Рима, главу сената, совершенно переставали беспокоить такие мелкие неудобства.

В консуле Тите Флавии Боэте Гален нашел себе столь рьяного единомышленника, что о таком любой мог бы только мечтать!

Готовый на любые безумства и эксперименты, умный, образованный и несметно богатый сенатор был на короткой ноге со всеми патрициями Рима. На годы вперед Боэт стал Галену щедрым покровителем и надежным проводником в мир высших кругов столицы громадной Империи.

Год за годом я убеждался, что как бы ни преуспевал Гален в наживании врагов и противников среди врачей и мыслителей — находить друзей и союзников среди людей облеченных деньгами, титулами и властью у него получалось еще лучше!

***

Пир был в самом разгаре. В ровном гуле множества бесед я вдруг расслышал голос Галена. Кажется, опять завязался какой-то спор. На эмоциях врач был склонен говорить нарочито громко и звонкие ноты отражались от украшенных мраморными мозаиками стен.

— Когда я начинал исследовать учения Гиппократа и Платона, я начал как раз с этого — с главного вопроса. Ведь прочие только из него и вытекают. Я говорю вам сейчас об управляющих нами силах.

Множество глаз и ушей с интересом обратились к новому участнику дискуссии.

— Стоики говорят, что нами руководит высшее, берущее начало в сердце. И почему же? На одном лишь основании, что сердце примерно посередине! Но почему тогда не пупок? Что вы думаете о пупке? Не там ли истинная середина? Может именно в гордых глубинах наших пупков рождается всякая мысль?

Присутствующие смущенно заулыбались. Кое-кто тихонько захихикал.

— Ну а что же тогда движет нами, как не мозг и нервы, что тянутся из него? Тысячи их, как маленькие трубочки они исходят из головы и спинного мозга, перенося в себе пневму. И именно через них разумная часть души в мозге посылает свою волю. Ну а сердце? Ах стоики…Разве кто-то из вас видел там нервы? Откуда сердцу управлять телом? С помощью чего?

С Галеном не согласился Луций Сергий Павел. Крупный чиновник, консул-суффект, блестяще ориентирующийся в праве, он повернулся на подушках, чтобы смотреть прямо в глаза дерзкому врачу.

— Все это умозрительно, юноша, не правда ли? — Нервы о которых ты говоришь — могут быть чем угодно. Ты сам видел в них пневму? Видел, как она переносит волю? Кого там? Мозга? Ну а если нет, то чем же ты лучше тех болтунов-рационалистов, которых сам же и презираешь? Лицо Галена вспыхнуло.

— А вот и докажу чем! — выкрикнул он так громко, что один из расслабившихся гостей от неожиданности чуть не облился вином.

— Ранее я уже говорил о необходимости при создании доступа к сердцу избегать ранений обеих полостей грудной клетки. Так? Ведь только так можно будет успешно завершить операцию. И уж если удалось — можно будет даже сжать или сдавить сердце — ничего уже не случится. Ну а с мозгом? Вы забыли, что многие из вас видели совсем недавно? — Гален пылал возмущением.

— Конечно нет! Не сердись — дипломатично вставил Боэт. На правах хозяина вечера он, к тому же, понимал, что далеко не все гости были на вивисекциях у Храма Мира и многие здесь вообще не понимают, о чем с таким пылом толкует этот громкий грек. Врач же, тем временем, все больше распалялся и продолжал.

— Нечто подобное происходит и во время жертвоприношений, разве нет? Когда сердце жертвы уже помещено на алтарь, животное нередко продолжает дышать и отчаянно кричит. Иногда даже убегает, пока не умрет от кровотечения. Это обычно быстро случается, ведь перерезаны наиболее крупные сосуды. Однако, пока животное живо — оно дышит, издает звуки, двигается! Видел ли кто такое?

Некоторые кивнули. Часть присутствующих брезгливо морщились и перешептывались, стараясь не слушать эти кровавые подробности.

— То ли дело быки! Когда они получают удар в районе первого позвонка, где начинается спинной мозг — тотчас после этого они теряют способность бежать, да и вообще двигаться. Пропадают и дыхание и голос. Видели? Ну и скажите теперь? Мог ли быть прав Аристотель в том, что сердце является высшей частью души? Или все-таки прав Платон и его трехчастная душа с ведущей, заложенной в нашем сложном мозге?

— Слава богам Аристотель изучал удивительно много вопросов, иначе ты похоронил бы все наследие его великой мудрости за один вечер — иронично вмешался Эвдем.

Присутствующие рассмеялись, но большинство уже начали откровенно скучать.

— Значит Платон, да? Но совершенен ли наш мозг? — вмешался в беседу Клавдий Север.

Знатный грек по происхождению, он пользовался известностью в интеллектуальных кругах Рима, хотя не был чужд и политическому поприщу. В правление императора Траяна его дед по отцовской линии, Гай Клавдий Север, был консулом и первым римским губернатором Аравии.

— Подобно узникам пещеры, мы полагаем, что органы чувств говорят нам правду и показывают реальность. А значит и мозг, если признать твою, Гален, правоту. Но не иллюзия ли это? Быть может, об истине мы судим лишь по смутным теням на стене пещеры? И одни только философы могут получать более полное представление, ставя вопросы и находя ответы?

— Точь-в-точь как мы, да? — рассмеялся Эвдем. Север, как и Эвдем, был перипатетиком — последователем Аристотеля, хотя сейчас и задавал вопросы, поднимавшиеся Платоном.

— На мой взгляд Платон в своем сравнении лишь хочет подчеркнуть, что познание и понимание сущности вещей не даётся само собой, а требует труда и усилий. Этой задаче отвечают, в частности, и мои эксперименты — парировал Гален.

— Выпьем же, друзья! — поднял кубок Боэт, призывая всех последовать его примеру. — Пусть истина находится там, где мы, всяк по-своему, пытаемся ее найти.

Послышался звон кубков. Гален почтительно кивнул Боэту, метнул взгляд на Севера, будто бы говоря ему «наш спор не окончен» и на несколько мгновений глаза его остановились на Аррии, любуясь.

Девушка пила вместе со всеми. Ее волосы шёлковым водопадом струились по обнаженным плечам. Роскошная стола из окрашенного в бордовый цвет шелка, под грудью перехваченная аккуратным кожаным ремешком, выгодно оттеняла ее бледную кожу знатной молодой особы.

Вдруг кубок поднял Барбар.

— Говоря о Платоне, не думали ли вы, что идея про пещеру, тени и вот это все прочее пришла ему неспроста? Платон ведь участвовал в элевсинских мистериях[95], разве нет? Всякий знает, чем потчуют там приобщающуюся публику хитрые мисты! Какие угодно озарения могут посетить разум, если не сдерживать себя с дозой кикеона… — он рассмеялся.

Публика с интересом обратилась взглядами к Барбару, дяде младшего императора, Луция Вера.

— Рассказывал мне тут как-то Вер…Только поклянитесь, что никому не разболтаете! Вообще-то за это полагается смертная казнь!

Все мужчины положили ладонь на промежность и поклялись. Такая традиционная клятва, происхождение которой тонуло в веках, в случае нарушения грозила карами потомкам. Аррия и еще пара женщин — жен приглашённых сенаторов, смущенно покивали.

— Все вы знаете, что мой племянник Луций Вер — император не чуждый гедонистическим безумствам. Если бы не доброта Марка, почему-то решившего, что такова была воля Антонина Пия — ему вообще, возможно, не быть бы на Палатине. Пьяница и прожигатель жизни — он всегда был больше увлечен поиском острых ощущений, чем политикой. Слава Юпитеру, что у нас есть Марк! Не знаю что было бы с Римом иначе…

Пара человек издали смешки. Звякнул кубок — наливая вино, раб задел его бронзовый ободок амфорой. Подобные разговоры выглядели опасными, ведь речь все-таки шла об императоре и никто не спешил присоединиться к этой беседе, опасаясь что это может оказаться умелой провокацией.

— Так вот моему племяннику позволили, минуя малые мистерии, сразу приступить к Великим, осенним — невозмутимо продолжал Барбар, нисколько не обращая внимания на смущенность остальных.

Опущу детали, которые известны многим — первый день три жреца — иерофант[96], дадух[97] и керик[98], во главе процессии идут в Элевсин[99] за статуями Деметры и Персефоны…

Я на время отвлекся и не слышал всего рассказа — Гален попросил меня выйти с ним в атриум и задать пару вопросов.

Спешно переодеваясь после анатомической выставки, организованной прямо в доме Боэта, Гален чуть задержался к началу и, когда прибыл, гости уже собрались и были представлены друг другу. Едва мы скрылись от глаз и ушей почтенной публики — Гален кинулся с расспросами про Аррию. Кем ее представили, в чем ее роль, за кем она замужем и где ее супруг — его глаза возбужденно блестели.

Я рассказал все, что успел услышать сам — что Аррия дочь одного сенатора. Она вдова, без детей и известна в кругах философских мужей как единственная в своем роде девушка, так ловко управляющаяся с идеями Платона и знающая его диалоги едва не наизусть, что редкий мужчина вообще проявляет к ней знаки внимания, опасаясь сесть в лужу и быть публично поднятым на смех женщиной. Чудо, что она не вмешалась в беседу при споре с перипатетиками. Гален чрезвычайно внимательно слушал меня и возбужденно кивал.

— А как же вышло, что она осталась без детей? Долго она пробыла в браке? Ее муж был военным? Почему она появляется на таких вечерах без сопровождения? — продолжал он засыпать меня вопросами.

Я честно признался, что не имею понятия и никто об этом не упоминал. Более того, я удивлен ничуть не меньше его, ведь и впрямь, появление знатных женщин без сопровождения на вечерах, нередко переходящих в откровенную пьянку, отнюдь не было римской нормой, как бы низко ни падали нравы со времен Республики и первого принцепса Августа. Вскоре мы вернулись к остальным в зал для пиршеств, извинившись за недолгое отсутствие.

— Я объяснял Квинту, моему ученику, что нужно будет сделать к завтрашней выставке, чтобы еще эффектнее развлечь и просветить публику — не особо правдоподобно пояснил Гален, тихо обращаясь к Боэту. Тот с улыбкой кивнул.

Все продолжали слушать Барбара и едва заметили, что мы отлучались, так что Гален, пустившись в объяснения, лишь привлекал к нам внимание. Впрочем, как мне тогда показалось, он вообще суетился и заметно нервничал. Улучив мгновение, врач достал из внутреннего кармашка туники крохотный флакончик и, вынув крышку, вылил себе на ладонь несколько крупных капель, быстро втирая в шею и волосы.

Когда Гален в следующий раз повернулся — порыв воздуха донес до меня необыкновенный аромат, кружащий голову своей восхитительностью. Ни с чем я не смог бы его перепутать — это был тот самый бальзам, что Гален приобрел в Иерихоне, когда в Иудее мы путешествовали на Асфальтовое море.

— А вот потом…кикеон вверг их всех в такой транс, что мой племянник, искушенный самыми немыслимыми опытами, все равно решил, что спятит от происходящего безумия! На стенах оживали все чудища Аида! Но нам не суждено увидеть подобного — рецепт кикеона покрыт такими тайнами, что не прорваться и императору! Точно известно лишь, что варится он из ячменя и мяты — их вкус, поговаривают, ощущается особенно ярко. А вот секретный ингредиент…Я вам одно скажу, чтобы меня все-таки не казнили — рассмеялся Барбар. — Если Платону всего-то привиделись на стенах тени идей всего сущего — это он еще не всю дозу кикеона получил.

Публика сперва рассмеялась, но потом разочарованно замычала — все ждали подробностей, а очередной посвященный в очередной же раз замолк о деталях, едва подобравшись к самому интересному.

— Не могу, не могу, дорогие мои — подняв руки и смеясь извинялся Барбар. Таинства не разглашаются! Давайте-ка мы лучше выпьем за то, чтобы не все тайное становилось явным!

Гости горячо поддержали тост, столь близкий душе всякого аристократа, с юности купающегося в густой сети секретов огромного города. Громкий звон кубков, казалось, перелистнул страницу беседы. Так же было и с Платоном, и с Алкивиадом, которых современники в свое время обвиняли, что в своих произведениях и постановках они намеками приоткрывают таинства в Элевсине. Никто не знал, что происходит в последние дни Великих мистерий, а каждый опыт тех, кто ощутил их на себе, был столь уникален, словно речь шла об участии в совершенно разных событиях и ритуалах. То ли дело вакханалии — эти таинства посвященные богу виноградной лозы и выпивки не оставляли никаких двусмысленностей. Но до обсуждения столь интимных подробностей публика пока не опустилась, хотя вино и горячило головы присутствующих, с каждым часом все сильнее.

Не проявляя особого интереса к подробностям элевсинских похождений племянника Барбара, Гален откровенно любовался Аррией. Заметив его взгляд, обращенный к девушке несколько дольше обозначенного приличиями, Эвдем понимающе улыбнулся и поднял свой кубок.

— Позвольте, благороднейшие, тоже высказаться с некоторыми пожеланиями! Ведь с нами дама. И, даже будучи философом, она остается молодой, прекрасной женщиной. Не так ли? Быть может, нам здесь стоит поговорить хоть немного и о любви?

Присутствующие одобрительно загудели. Аррия скривилась и презрительно фыркнула, но Эвдем улыбался и невозмутимо продолжал.

— Мне встретилось недавно одно прекрасное стихотворение Катулла[100]! Вот, послушайте же:

Не может, не хвалясь напрасно,

Сказать любовница ничья,

Что нежно так была любима и так страстно,

Как мною ты, о Леcбия моя!

Не блещут верностью такою

Нигде союзы прежних дней,

Какая в пору грез, внушенных мне тобою,

Была видна со стороны моей.

Но твой поступок вероломный

Так резко сбил меня с пути

И совести вопрос такой поставил темный

О том, как долг мне чести соблюсти,

Что вновь тебя не полюблю я,

Хоть стань ты скромностью самой,

Ни страсти чувственной к тебе не подавлю я,

Хотя б на стыд махнула ты рукой.

— Катулл! Прелестно! — все присутствующие разразились громкими аплодисментами. Пока Эвдем вдохновленно читал — Гален продолжал смотреть на Аррию. Она давно заметила его взгляды и теперь тоже заинтересованно поглядывала. Их глаза встречались друг с другом все чаще.

— Ну а ты? Можешь ли тоже сказать что-нибудь о любви, о конкурент Аполлона в предсказаниях и Асклепия в искусстве врачевания? — обратился Эвдем к Галену. Однако, целиком погруженный в увлекательные гляделки с дочкой сенатора, Гален не расслышал. Девушка кокетливо улыбалась ему.

— Гален? — вновь позвал Эвдем, насмешливо. Кажется, он уже жалел, что втягивает его, ведь выпав из диалога врач мог теперь растеряться перед всеми присутствующими. Было бы неловко!

— Ах, да, прошу прощения — Гален очнулся — Конечно! О любви? — он на миг задумался, подбирая из памяти что-нибудь подходящее. Выглядел он совершенно невозмутимо, будто бы готовился к декламировать стихи весь вечер. Через пару мгновений Гален улыбнулся, поудобнее устроился на ложе, подложил подушку поглубже себе под грудь и, глядя на Аррию, стал проникновенно читать:

Богу равным кажется мне по счастью

Человек, что так близко-близко

Пред тобой сидит, твой звучащий нежно

Слушает голос

И прелестный смех. У меня при этом

Перестало сразу бы сердце биться:

Лишь тебя увижу, уж я не в силах

Вымолвить слова.

Но немеет тотчас язык, под кожей

Быстро легкий жар пробегает, смотрят,

Ничего не видя, глаза, в ушах же —

Звон непрерывный.

Потом жарким я обливаюсь, дрожью

Члены все охвачены, зеленее

Становлюсь травы, и вот-вот как будто

С жизнью прощусь я.

Но терпи, терпи: чересчур далёко

Все зашло…

— Ах, Сапфо, да-да! Этим стихам веков семь? Восемь? А как современны! — одобрительно откликнулся Эвдем, когда оживлённые языком Галена древние строки смолкли. — Тонкий слог, много эмоций!

Я видел, как на щеках Аррии проглянул легкий румянец, а дыхание заметно участилось, когда Гален читал эти стихи, словно посвящая их ей. Тем более не могло это утаиться и от его наблюдательного взора. С видом победителя он торжествующе смотрел, ожидая, должно быть, увидеть в ее глазах признаки первой влюбленности, но Аррия вдруг расхохоталась. Стало ясно, что подыгрывая ситуации, она лишь имитировала все внешние проявления, поражая талантом актрисы. Глядя, как изменился в лице Гален, вновь приняв невозмутимый вид, словно ничего иного он и не ожидал увидеть, едва не расхохотался уже я.

— Один продекламировал историю красивой, но предательской супружеской измены. Второй — плотской страсти муз и Афродиты, в компании которых не бывал мужчина. Таковы ваши понятия о любви? — голос Аррии насмешливо зазвучал над триклинием.

Большинство рассмеялись. Гален смутился, но быстро потянулся за морским ежом и принялся сосредоточенно ковырять его.

— Фрукты! Несите фрукты — крикнул Боэт, хлопнув в ладоши.

Бесчисленные рабы, незаметно кружащие вокруг пары дюжин возлежащих и пирующих господ, засуетились и схватили роскошные блюда, на золоченых поверхностях которых лежали самые спелые плоды, какие только можно было достать со всех уголков империи так, чтобы они не испортились за время дороги.

Тень привычной тревоги пробежала по лицу Галена. Фрукты он не выносил. Наверное, ему вспомнились и мучительные боли в подреберье, от которых жизнь его едва не закончилась еще в пору ранней юности. Судорожно схватив тарелку с финиками, которую проносил мимо смуглый юноша, Гален вырвал ее и, сохраняя маску невозмутимого спокойствия, стал жевать их, аккуратно сплевывая косточки на пол, как предписывал римский этикет.

— А мне? — игриво поинтересовалась Аррия, кокетливо глядя на него.

Даже в окружающем гуле десятка разговоров, голоса друг друга эти двое выхватывали безошибочно.

— Может быть придешь угоститься? — Гален повел плечом, указывая на освободившееся рядом с ним на мраморном ложе место. Мягкие подушки пустовали — возлежавший там еще недавно друг Барбара, покинул вечер, сославшись на головную боль.

Я слышал, правда, что остальные шептались, будто на самом деле он спешит к новой юной любовнице, чей муж служит военным трибуном на войне с парфянами. Возможно, конечно, это были просто сплетни.

— О времена, о нравы! — процитировал речь Цицерона против Катилины Эвдем, едва сенатор покинул пиршественный зал.

Аррия невозмутимо поджала ноги, села, элегантным движением откинула волосы и в следующий миг уже была возле Галена, не ожидавшего от нее такой беззастенчивой прыти.

— Чем это от тебя так здорово пахнет? Ммм? Ничего подобного не встречала! Это какие-то редкие греческие благовония? Или, может быть, индийские?

— Иудейские — врач смутился, а девушка схватила с блюда финик и заливисто рассмеялась.

Не отрываясь от тихой беседы с Сергием Павлом, Боэт мельком взглянул на них и улыбнулся, ничего не сказав. Скоро вышли музыканты с кифарами[101] и зал наполнился веселой, многоголосой музыкой.

ГЛАВА V

Форум Веспасиана

Сколько, Талфибий, возможно, скорей позови Махаона,

Мужа, родитель которого —

врач безупречный Асклепий,

Чтобы пришел осмотреть Менелая,

любимца Арсса…

Тотчас, бессмертным подобный,

вошел Махаон в середину

И попытался стрелу из атридова пояса вынуть;

Но заостренные зубья обратно ее не пускали.

Пояс узорный тогда расстегнул он, а после — передник

С медной повязкой, — немало над ней кузнецы потрудились.

Рану увидел тогда, нанесенную горькой стрелою.

Высосал кровь и со знаньем лекарствами рану посыпал,

Как дружелюбно родитель его был обучен Хироном

Гомер, VIII–VII вв. до н. э

***

День сменялся днем, растворяясь в смене сезонов. Зимние холода растаяли с лучами весеннего рассвета, а пышное лето, измотав горожан пыльным зноем, уступило пьедестал влажной, бархатной осени.

— Ну, пора тебе, Квинт, проявить себя! — вскоре после нашей первой встречи в Риме сказал мне Гален.

Некоторое время я еще пользовался его гостеприимством, разместившись в новом доме учителя недалеко от Храма Мир, а как только мне удалось начать врачебную практику и обзавестись первыми собственными пациентами, я немедленно озаботился поиском жилища.

На третьем этаже инсулы в Субуре я нанял комнату, окнами выходящую на маячившую вдалеке громадину траяновых терм. Высунув голову и выглянув направо, можно было различить и кусочек амфитеатра Флавиев, куда из Субуры регулярно стекались несметные толпы, предвосхищая очередное зрелище. Соперничать с ним в популярности мог бы, пожалуй, один лишь Большой Цирк.

Раскинувшись в долине между Авентином и Палатином, в его гигантском овальном чреве могла одновременно соревноваться целая дюжина колесниц — квадриг[102], запряженных четырьмя резвыми скакунами каждая. От завсегдатаев я слышал, что при желании здесь удалось бы разместить все тридцать легионов, что сторожат Империю, раскинувшуюся на территории едва ли не всей ойкумены. Но даже и так, осталось бы еще, по меньшей мере, несколько десятков тысяч мест для всех пришедших посмотреть на скачки.

А еще я слышал истории, что с незапамятных времен существовали в Цирке четыре партии — команды, отличающиеся цветом и, временами сменяющими друг друга спонсорами. Крутившиеся деньги в этом, по истине государственного размаха аттракционе, измерялись миллионами сестерциев, ну а горячим поклонником той или иной партии без труда смог бы назвать себя едва ли не каждый второй житель Рима. Многие приезжали поболеть за любимые команды и из многочисленных городков Лация. В дни самых щедрых выступлений, на широченных трибунах Большого Цирка можно было бы найти едва ли не четверть населения всей имперской столицы. Век за веком популярность скачек не снижалась, оставаясь невероятной!

Но в ту осень, о которой я хочу сейчас поведать, ничего этого я еще не знал. Прожив в Риме чуть менее двух лет, я ни разу не был в Большом Цирке и, признаюсь, не испытывал к состязаниям колесничих никакого интереса. Помня цену, какую пришлось заплатить моему предку за неумеренную азартность, я избегал подобных удовольствий. Мог ли я тогда представить, что равнодушие и невежество мои к столичным развлечениям скоро сослужат добрую службу..?

Уделю, пожалуй, несколько строчек той невероятной истории, ведь именно благодаря ей семья Гельвиев, спустя полтора века после изгнания прадеда, смогла вернуться в Рим. Имя Галена в роли моего наставника, безусловно, давало некоторое преимущество, при поиске пациентов. Но преимущество это не было достаточно велико, чтобы при наличии множества врачей в городе непрерывный поток больных охотно отправлялся ко мне. Все знали, что у всякого блестящего представителя той или иной профессии учеников бывают десятки, отнюдь не все из них талантливы, да и сам Гален еще только обретал ту репутацию, что заслуженно вознесет его позже. Если сидеть лишь в городе, временами, можно было оставаться без пациентов с неделю и даже дольше. Зато за комнату в инсуле платежи приходилось вносить исправно.

Половина заработанной в Пергаме суммы была аккуратно возвращена мне Галеном, но в кусающихся римских ценах она растаяла намного быстрее, чем я мог предположить. Готовый на многое, в ту пору я нередко выезжал далеко за пределы Рима, разъезжая по Лацию, откуда меня, время от времени, вызывали состоятельные пациенты. Кому-то было лень ехать в город, кого-то мучили боли, тяготящие подобное путешествие, ну а кто-то хотел получить помощь врача, хоть что-то смыслящего в медицине, но не мог позволить себе знаменитостей, неохотно выезжавших за пределы столицы и уж точно не за обычную плату. Последние — были моей основной аудиторией.

Еще многому мне нужно было научиться, чтобы претендовать на большее и, хотя я по-прежнему часто смотрел на работу Галена, бывая с ним у постели больных — настоящий опыт не набирается быстро. Природными же дарованиями учителя в области диагнозов, равно как и феноменальной его памятью на средства лечения, я не обладал. Ни глаз мой не был столь зорок, ни ум столь прозорлив.

В конца второго года в Риме, дождливым осенним днем я получил вызов в небольшой городок — Пренесте. Часто там покупали себе виллы отставные чиновники и ушедшие на покой торговцы, которым претил шум большого города и кто уже успел нажить некоторое состояние. Не столь большое, чтобы замахнуться на Кампанью и Неаполитанский залив, но позволяющее выбирать из множества более доступных, но все еще приятных мест.

Средних лет крестьянин согласился помочь мне преодолеть почти двадцать миль за смехотворные пару сестерциев и, прямо с рассветом, мы выехали. Сидя на задке, я покачивал свешенными ногами и смотрел по сторонам, разглядывая ряды высаженных вдоль дороги кипарисов. К полудню мы все еще проезжали поля и виноградники, принадлежавшие какому-нибудь зажиточному сенатору. Крестьянин попался молчаливым и не произнеся, кажется, ни слова, он расслабленно правил стоптавшимся от старости мулом. Дороги размыло недавними дождями, так что местами колеса сильно вязли.

Покинув Рим с первыми лучами, добраться до места назначения нам удалось лишь к вечеру, так что фамилия пациента уже вовсю готовилась ко сну, чему я своим внезапным появлением помешал.

Не добавит ценности моему рассказу, если я поведаю, как лечил понос отставного центумвира[103], почти полвека своей жизни посвятившего разбору мелких дрязг в суде. А вот случившееся парой дней позже я запомнил надолго.

Покинув владения старика, доживающего свои дни в тишине сдержанной роскоши, я пешком двинулся в сторону Рима, рассчитывая поймать по пути кого-нибудь из торговцев или крестьян.

Мой карман утяжеляли пятьдесят сестерциев и это был еще вполне сносный гонорар. К сожалению, медицина, как и большинство других сфер, по-настоящему баловала деньгами лишь лучших.

Избранным — все, ну а остальным — остальное. Именно таким, пожалуй, мог бы стать девиз большинства жителей Вечного города в те времена отчаянной и жестокой конкуренции. Стекаясь со всех границ империи, мастера любого рода и те, кто выдавал себя за таковых — зубами вырывали друг у друга кусок хлеба. В горниле противостояний ковались, преуспевали и выживали лучшие. Ну, или наиболее хитрые. Бывало по-всякому.

Я еще не вышел за пределы Пренесте и слегка заплутал, упустив из виду основную дорогу. Пытаясь выбраться обратно, я проходил мимо громадных владений какого-то богача, в глубине которых виднелся его особняк.

Внезапно, сзади послышался гул, а потом я расслышал крики и конский топот. Обернувшись, я едва успел отскочить в сторону обочины и, от неожиданности, чуть не покатился кубарем — прямо на меня во весь опор неслись трое всадников. Скачущий первым натянул поводья и, сбавляя скорость, поравнялся со мной, элегантно прогарцевал, сделал круг и остановился. С элегантной легкостью в седле сидел молодой мужчина, лет тридцати, в богатых одеяниях. Сзади него остановились двое вооруженных телохранителей, видом и вооружением своим напоминающие армейских декурионов. Насупленные взгляды из-под шлемов не сулили ничего хорошего.

— Тебе чего здесь? Это частные владения Диокла! Ты что, очередной спятивший идиот, что будет лезть ночью в сад поцеловать крыльцо?

Я отрицательно покачал головой, непонимающе глядя на него. Вопрос звучал дико.

— Диокл? Кто такой Диокл? — уточнил я.

Лицо всадника удивленно вытянулось. Породистая его лошадь влажно фыркнула, раздувая ноздри, словно тоже разочаровалась.

— Да кто же ты, раз не знаешь самого Диокла? Как здесь оказался? Ты совсем недавно в Риме?

Я признался, что врач, недавно посещал пациента, которому стало лучше и теперь, с чистой от исполненного долга совестью, возвращаюсь в столицу. В Риме я, действительно, совсем недавно, так что много чего могу не знать и попросил простить меня за невежество, если таковое себя проявит.

Всадник слушал мою болтовню и с подозрением разглядывал, словно пытаясь взглядом пронзить меня насквозь.

— Врач, значит? Все вы лгуны и подхалимы! Ты грек? Откуда ты? Твоя латынь слишком хороша для грека.

Усталость от дороги, скромный гонорар, не оправдавший моих ожиданий от центумвира и эта самоуверенная наглость, слившись в едином оскорблении, далеко превысили мои способности к дипломатии. Я вспылил и сам себе напомнил Галена, молниеносно выходящего из себя при любой угрозе репутации и самолюбию.

— Плевал я на твое мнение о врачах, почтенный! Мой наставник сейчас лечит половину сената, а учился он у мудрецов по всей империи дольше, чем ты сидишь в седле! — закричал я, потрясая кулаком. Едва ли я выглядел грозно — невысокого роста, закутанный в плащ и в грязных сандалиях юноша, стоящий на пыльной обочине. Зато прозвучало довольно громко.

Знатный всадник слегка опешил от неожиданности, но секундная растерянность на его лице сменилась уверенной ухмылкой. Он расхохотался.

— Ну, это вряд ли! Но отчего-то мне по душе твоя дерзость, парень. И каких сенаторов лечит твой учитель?

Я назвал несколько имен, о ком успел услышать от Галена. Но с таким же успехом мог бы назвать и одно — Тита Флавия Боэта. Трудно было бы найти в Лации римлянина, что не знал бы имени действующего консула.

Уже через полчаса я сидел в атриуме огромного дома, переполненного множеством упитанных и довольных на вид рабов. Здесь с ними явно обращались куда лучше, чем у Луция Синистора, знакомого Галена на Кипре. Надушенные благовониями, они сновали по атриуму и деловито исчезали во множестве внутренних помещений, неспешно, но тщательно выполняя свои обязанности.

Марк Аппулей Диокл — сын некой знаменитости, о которой я к своему стыду решительно ничего не знал и не слышал, обещал уговорить отца показаться мне. Мои восторженные рассказы о Галене, кажется, внушили пусть маленькую, но надежду в сердце Марка. Из совсем небольшого рассказа я понял, что Гай Аппулей Диокл — его отец, пожилой человек лет шестидесяти, не раз падал с колесницы и, среди многочисленных травм, одна отняла у него чувствительность рук.

Десятки врачей осматривали его. Десятки врачей мяли, припаривали, окуривали его руки, выдумывая всевозможные приемы, в своей изощренности уступающие лишь своей бесполезности — чувствительность не возвращалась. Ладони, пальцы и плечо двигались, работали, но Гай ничего не ощущал. Долгие годы это доставляло ему множество неудобств, ведь мало того, что старик не ощущал возможных травм своих рук — он также лишался удовольствия, показавшегося мне довольно странным для бывшего возничего — лепить скульптуры.

В доме обнаружилось великое множество статуй. Из бронзы и мрамора, но также из глины и гипса — пожалуй, в таком числе я не видел их даже во дворце Азиарха в Пергаме. Многие изваяния показались мне аккуратными, но не особенно искусными и я даже подумал, что рассматриваю, наверное, что-то из собственных работ Диокла. Пока я размышлял об этом, в атриум вышел пожилой человек, облаченный в пестрый красный халат и мягкие тапочки из овечьей шерсти. Рукава халата были подняты выше локтей и мускулы, рельефно лоснящиеся на его предплечьях, выдавали человека, чьи руки прежде были необычайно сильны. Мускулы переплетались, будто узлы веревок, напомнив мне о такелаже на онерарии Антиоха, который я успел в деталях рассмотреть за двухнедельное плавание из Александрии.

— Ах, да, Квинт? Кажется, так тебя назвал мой сын — он протянул и пожал мне руку. Я немедленно почувствовал, что вовсе не ошибся на счет их силы. Уверен, рукопожатием он мог бы вмиг сломать мне кисть, будь на то его воля.

— Прошу прощения — он, кажется, заметил пробежавшую на моем лице тень боли и сразу освободил ладонь из стальной хватки.

— Сила осталась, а чувствительности — никакой — пожал он плечами. — Представь только, каковы выходят мои скульптуры — Гай вздохнул.

— Вы упали с лошади? — несколько смущенно спросил я. В этом огромном, богатом доме, без Галена я чувствовал себя неуверенно.

— С лошади? О да! Многократно — рассмеялся Гай. — Ты что же, в самом деле ничего обо мне не слышал?

Совсем скоро я уже знал весь анамнез.

Обучая меня, Гален всегда настаивал, что необходимо как можно подробнее расспрашивать пациента обо всей предыстории. Узнать получше, что и когда у него заболело, как и чем лечили, с каким результатом и каковы были ощущения. Большинство врачей этим чудовищно пренебрегают, особенно методисты — вспоминал я слова учителя.

Памятуя об уроках и пользуясь благостным расположением духа богатого пожилого римлянина, я выяснил, что он был возницей в Цирке. Но Гай отличался от обычного колесничего, коих ездят сотни и коим нет числа в их смене столь же частой и неотвратимой, как смена времен года.

Гай был Великим!

Родившись вдали от Рима, в Лузитании, среди испанцев, участвовать в гонках на колесницах он начал, едва ему стукнуло восемнадцать. Несколько своих первых гонок на ипподромах малой родины Гай выиграл с такой зрелищностью и быстротой, что желавший подзаработать устроитель скачек быстро договорился со знакомыми и, спустя полгода, Гай уже был нанят командой Белых для участия в соревнованиях в Риме. Белые — одна из партий — не были фаворитами в Цирке, и, больше других скованные в средствах, часто набирали возниц из низших слоев общества. Рим принял парня благосклонно и уже после пары сезонов чрезвычайно успешных выступлений, Гая взяли в команду Зеленых — главную команду Рима.

— Сейчас ее главный спонсор — Луций Вер, соправитель императора Марка — рассказывал Гай, — ну а когда-то, поднимая столбы пыли, на квадриге Зеленых мчал сам император Нерон!

Однако, для успеха возницы одного таланта мало. Важно было не умереть и не остаться калекой, что сплошь и рядом происходило с колесничими. Ставки всякий раз были высоки. За лихую победу в гонке можно было получить сорок и даже шестьдесят тысяч сестерциев! Приходилось мириться с осознанием, что всякий раз запрыгивая в квадригу, до окончания забега можно было и не дожить.

Ах этот оглушающий рев толпы… Воздух, пропитанный надеждами и восторгом, горечью и волнением — в пыли и шуме гонки, когда от победы, как и от смерти тебя отделяет один лишь миг… — Диокл закатывал глаза и восхищенно предавался воспоминаниям, размахивая руками.

Сделав очередной восторженный жест, он ненароком приложился кистью об угол колонны, рядом с которой стоял. Я услышал влажный хлопок удара и поморщился, представляя как это, должно быть, больно, но Гай совершенно ничего не заметил и невозмутимо продолжал бороздить свою память.

— Редкий возница переживал несколько сезонов, оставаясь в строю. Еще более везучий мог выступать три или пять лет подряд. Но мне повезло…Нет, пожалуй, мне невероятно везло! Десятилетие за десятилетием. Четверть часа длился каждый мой заезд, а было их триста? Нет! Семьсот? И снова нет! Четыре тысячи двести пятьдесят семь! Столько насчитала публика… — Гай гордо улыбнулся, сложив руки на груди.

Я обомлел. Даже не смысля в скачках, счет на тысячи заездов не укладывался в моем воображении. Сколько же он мог заработать, подумалось тогда мне. Ведь гонорары возниц потрясали щедростью лишь потому, что век их был совсем короток и каждый заезд мог оказаться последним.

Словно прочтя немой вопрос в моих глазах, Диокл с гордостью улыбнулся и расправил плечи.

— Почти тридцать шесть.

— Тридцать шесть? — я переспросил.

— Да-да, без малого тридцать шесть миллионов сестерциев принесли мне гонки! Но я давно, впрочем, перестал считать деньги…

Я не нашелся, что ответить. Даже не удивился. Подобные цифры просто никогда не приходили в мою голову, как не пытается никто сосчитать песчинки у воды или число иголок в сосновой роще. Чрезмерная величина суммы вызывала скуку и равнодушие. На эти деньги можно было бы, наверное, кормить Рим целый год или залить деньгами военную кампанию, отправив легионы покорять новый континент.

— Так ты, значит, собираешься меня лечить? Знаешь какой по счету будет эта попытка? — Диокл усмехнулся.

Не особенно рассчитывая на успех я, тем не менее, уверенно кивнул и улыбнулся — в голове созрел необычный, смелый план.

***

— Да ты рехнулся! Ай, о боги, твою мать, что ты творишь!?

Помня, как Гален лечил одного несчастного, у которого отнялась рука после падения с крыши — я последовал той же логике и нетривиальному решению, догадаться до которого мог бы, пожалуй, один лишь мой учитель.

Надеюсь, читатель не ожидал, что я взялся бы за столь сложный случай, перед которым отступили десятки лучших врачей до меня, без понимания, хотя бы самого малого — в каком направлении мне следует поискать верное решение?

О нет, я не был столь самоуверен! Зато в моей голове крепко запечатлелись слова Галена:

— Всякому врачу кажется, что если пациент жалуется на боль или потерю чувствительности рук, то и лечить следует руки. Но что если мы взглянем вглубь проблемы? Руководя всякой мышцей и всяким участком нашего тела, спуская из мозга нервы, сквозь пучки спинного канала, тянутся вниз, разветвляясь так мелко, что не увидит и самый зоркий наблюдатель.

Осененный смелой догадкой, сейчас я до красноты распарил Диокла внутри кальдария его личных терм. В необъятном особняке посреди виноградников было все, словно чемпион Цирка решил построить своей семье отдельный город. Опираясь на мраморные плиты, локтями я разминал тугие мышцы спины пожилого возничего, особенное рвение проявляя к в верхней части позвоночника и шее.

Пара позвонков, спрятавшихся за железными узлами мышц — старик все еще был крепок как ствол дерева — показались мне подозрительными. Нарушая симметрию позвоночника они словно были сдвинуты в сторону. Едва заметно глазу, но вполне ощутимо для чутких пальцев, если старательно прощупать позвонки сверху вниз.

Я старательно разрабатывал найденную зацепку, проминая мышцы вокруг обманчивых позвонков, а когда тело возницы показалось мне достаточно размягченным — надавил коленом в направлении, казавшемся мне верным, попытавшись возвратить позвонки на задуманное им природой место. Тут-то Диокл и закричал.

Призывая его к терпению, я неумолимо продолжал процедуру, хорошо осознавая, что едва ли выберусь отсюда живым, если сделаю старому возничему хуже.

— Ты идиот — я жаловался на чувствительность в руках, а ты вздумал ломать мне спину! — огрызался Диокл, сжимая зубы и подвывая от боли. После многочисленных травм позвоночник доставлял ему множество неудобств и страданий, но с годами они стихли, словно затаились где-то внутри, как он сам об этом рассказывал. Процедуры же в термах пробудили былые боли, а с ними, заодно, и гнев легенды Большого Цирка.

Как мог, невозмутимо я сохранял выбранную тактику, уверенный в своей правоте и вдохновляясь успехом Галена, которой поступил схоже. Увы, ничего не происходило. Поход в термы ничем толковым не закончился. Запахивая халат, Диокл от души хохотал, глядя на мое смущенное и разочарованное лицо и шутил, что заплатит мне двойную ставку бальнеатора — пару сестерциев, то есть. Но дело было не в деньгах. Я был уверен, что метод должен сработать!

Время было позднее, когда мы выбрались из терм — уже стемнело. Осознавая опасность ночных дорог, я попросил оставить меня на ночь в любом свободном помещении — хоть даже в конюшне. Надо заметить, что во владениях Диокла они поражали своей роскошью и чистотой. Лошади принесли ему бессмертную славу и богатство, так что Диокл не скупился отдавать им дань. В любом случае, моя комната в Субуре оказалась бы, пожалуй, скромнее рядового стойла местных скакунов. Мне позволили остаться.

На утро, в небольшой кубикул, который мне указали как гостевой и где я благополучно переночевал, ворвался Марк Аппулей Диокл.

— Вставай ублюдок! Что ты сделал с моим отцом!? Он не может встать! А ну иди сюда!

Все внутри меня похолодело. Казалось, внутренности зажили собственной жизнью и бурлят где-то внутри, пытаясь спрятаться от надвигающейся катастрофы.

— Ты на волосок от смерти, задумайся над этим, когда сейчас станешь осматривать его — я не спущу, если отец останется калекой! — гневно прорычал Марк.

Прибитый страхом, я проследовал за ним к огромной спальне. На подушках лежал Гай Диокл. Сводя зубы от боли, он скрючился в неподобающей своему положению позе, пытаясь отыскать положение, где спина мучила бы его меньше. Завидев меня, он бросил столь испепеляющий взгляд, что в тот же миг я ожидал обнаружить в себе прожженную дыру.

Вмешались боги, не иначе — к вечеру я все еще был жив. Мы снова были в термах и я хрустел спиной старого возничего, пытаясь промять его стальные мускулы. Так же неожиданно, как пришла — боль отступила и теперь он жаловался на колющий холодок, будто бы бегающий вдоль его позвоночника. Как казалось Диоклу, холодок мурашками отдавал куда-то в палец, которого он много лет уже не чувствовал. С надеждой на успех — мы продолжали.

Гай Аппулей Диокл, вероятно, в самом деле искренне мечтал о возвращении чувствительности рук, чтобы предаваться лепке. Все растянувшиеся на долгие часы процедуры, едва прошел первый гнев, он занял рассказами об отличиях между стилями Праксителя[104], Поликлета из Аргоса и, отдавшего предпочтению мрамору над бронзой, неоаттического Скопаса[105].

Ну а я надеялся выйти живым и вернуться в Рим. И, конечно, про себя воздавал хвалу Эскулапу за то, что мы хотя бы немного продвигаемся. Особенности скульптур, признаюсь, интересовали меня куда меньше.

В очередной день в термах, задыхаясь в горячем пару и продавливая спину Гая коленом, я поскользнулся и, ловя равновесие, со всего размаху приземлился рукой на его ладонь, лежащую на влажном мраморе.

От неожиданности Диокл вскрикнул.

Еще через несколько дней старый возница чувствовал прикосновение тканей и растений к своей коже. Дуновения воздуха, равно как и легкие поглаживания пока не ощущались, но мы явно были на верном пути.

Метод Галена работал!

К концу второй недели я был готов поклясться, что вот-вот смогу философствовать о каноне Поликлета, обсуждая его Дорифора[106] и Диадумена[107]. А уж тем более легко отличая его произведения от работ Евфранора, современника Праксителя и Лисиппа[108].

Слушая искусствоведческие бормотания несметно богатого колесничего, я ловил себя на мысли, что с него самого, даже на седьмом десятке лет, можно было бы лепить работы. Слегка подёрнутое дряблым жирком тело, под тонкой верхней прослойкой отличалось такой твердостью и рельефом, что я восхищенно представлял, каким же должен был быть его торс лет тридцать назад. В эпоху расцвета таланта и природных сил.

Уверен, он мог бы заинтересовать Поликлета ничуть не меньше, чем Поликлет заинтересовал его самого. Но не судьба — много веков разделили их судьбы — улыбался я, в который раз проминая локтями крепкую спину. Регулярный массаж размягчил мышц и теперь позвонки его все чаще хрустели. Два верхних, с самого начала вызвавших мое беспокойство, на глаз уже стояли на положенном им месте.

К концу третьей недели Диокл лично вошел в мой кубикул на рассвете. Продирая глаза я проснулся, наблюдая как его гордый силуэт возвышается надо мной.

— Пройдем со мной — властно приказал хозяин бескрайнего особняка.

Спустя несколько минут я уже шел за пожилым возницей, шагавшим так бодро, что временами я едва удерживался, чтобы не перейти на бег. Мы вошли в огромный, светлый зал. Из устроенных под высоким потолком широких окон падали первые утренние лучи солнца. Тут и там стояли скульптуры. Работы великих мастеров перемежались здесь с чем-то неоконченным — возможно, работами самого колесничего. Не лишенные таланта, они все же были грубоваты в мелких деталях, выдавая усердного самоучку.

Диокл провел меня через вереницу изваяний, и мы остановились у небольшой, размером до пояса бронзовой квадриги, запряженной четверкой лошадей. Гривы их вздымались — лошади ржали и смотрели в разные стороны. Позади, на квадриге стоял возничий, одной могучей рукой сжимавший поводья, а второй — хлыст.

Бронзовое изваяние было отлито и выглядело столь искусным, что казалось, будто я смотрю на пойманный миг окончания настоящего заезда. Вот возница выжимает из коней остатки сил для последнего рывка. Их копыта поднимаются высоко, мускулистые крупы блестят от пота, гривы развеваются на ветру…

— Она твоя, врачеватель! Ты вернул мне мечту! — Диокл внимательно посмотрел на меня. Его голос был наполнен благодарностью, добавлявшей его звучанию бархатистые нотки.

Я растерянно молчал, любуясь статуей. Смущенно улыбаясь, я был искренне счастлив, что сумел помочь. Улыбаясь в ответ и разглядывая эмоции на моем лице, Диокл скрестил руки на груди.

— А о чем мечтаешь ты?

Перед самым отъездом, когда мы уже стояли в атриуме, Диокл похрустел шеей и пожал мне руку. Он провожал меня лично. Одетый все в тот же мягкий халат, облик его излучал привычную властность и довольство.

— Можно задать тебе один вопрос? — я набрался смелости поинтересоваться.

Диокл кивнул.

— Этот успех, этот рев толпы, о которых ты рассказывал — среди сотен прочих толпа боготворила именно тебя. Да и сейчас еще, поколениями помнит и чтит, хотя минули десятилетия, с тех пор как ты покинул Цирк.

Диокл удовлетворенно кивал и улыбался.

— Но в чем же был твой секрет?

— Ха! Это самое очевидное и самое трудное одновременно! — рассмеялся возничий. Мой вопрос нисколько не смутил его, словно он множество раз слышал его и прежде.

На миг Диокл задумался, формулируя мысль, которую понимал и чувствовал, но для которой непросто было подобрать ясные слова.

— Понимаешь, Квинт — для обретения настоящей славы мало выигрывать. Нужно уметь устроить представление, шоу. Держать внимание толпы в узле такой крепости, чтобы зрители ощутили, как внутренности их приподнимаются в животах, слезы сами наворачиваются на глаза, а поджилки трясутся от напряженного ожидания развязки…

Я внимательно слушал, воображая себя на ревущей трибуне Цирка.

— И вот когда все будет решать одно, последнее мгновение. — Диокл продолжал. — Когда над громадными трибунами на миг повиснет звенящая тишина, а вся двухсоттысячная толпа сольется в едином порыве, не в силах сделать следующего вздоха прежде, чем узнает финал… В этом я и преуспел — удовлетворенно заключил Диокл.

Возница из глухой испанской провинции, он отлично знал, что крылья таланта и Фортуны вознесли его в богатстве и славе на те вершины истории, которые может покорить далеко не всякий высший магистрат.

— Запомнить мой секрет — совсем не сложно.

Диокл гордо улыбался. Спиной он опирался на мраморную колонну атриума, глаза светились.

— Пусть попробуют повторить!

Доставить меня в Рим вместе с изваянием квадриги Диокл повелел в роскошной просторной раеде. Со всем возможным удобством я разместился внутри, а позади поставили мой бронзовый подарок. Казалось, под тяжестью металлического изваяния, протяжно заскулил весь деревянный корпус просторной повозки. Спереди, править лошадьми, уселись два крепких раба.

Когда мы, ближе к вечеру, добрались до Субуры, я испытал неловкость от обращенных на меня со всех сторон глаз. Вчерашнего юнца привезли в дорогой повозке — как бы не вызвать лишних толков и не привлечь внимание ворья, опасался тогда я. Оставалось надеяться, что мне не придется против воли распрощаться с дорогим подарком в ближайшие же дни. Изрядно напрягая мускулы, двое рабов помогли мне внести изваяние на третий этаж инсулы и поставили справа от окна, напротив нехитрой кровати.

На следующий день, на рассвете, ярко залившем комнату солнцем, я решился подробнее рассмотреть необычный подарок, который вместе с тысячей сестерциев останется мне памятью о необычном знакомстве с легендой Цирка. Насладившись изящными изгибами конских силуэтов, я заглянул внутрь квадриги и на миг замер. Показалось, будто внутри бронзового корпуса что-то лежит. Прямо между мускулистых ног металлического колесничего незаметно примостился небольшой сверток, по цвету очень напоминающий бронзу — из протертой кожи.

Протянув руку, я аккуратно попробовал поднять его и рассмотреть поближе. Сверток оказался тяжелым, будто его набили свинцом и мне понадобились обе руки, чтобы вытащить его из квадриги. Едва он соприкоснулся с полом — внутри гулко звякнуло. Положив находку на пол, я схватился за концы тонкой, едва заметной нити, которой он был связан и попытался раскрыть.

А о чем мечтаешь ты? — прозвучал в моей голове голос старого возницы. Вспомнилось, как он спрашивал меня в том необычном, полном скульптур зале. Сбитый с толку неожиданностью, что я тогда ответил? Кажется, я говорил о доме, о своих родных, о возвращении нашего рода в Рим которое, быть может, случится однажды…

На кожаной оболочке свертка я увидел небольшую восковую табличку, небрежно наклеенную с помощью смолы. Приблизив к глазам, я разобрал наспех нацарапанные на ней слова.

«Квинту. Не мечтай — действуй».

Внутри было золото.

***

Пока в роли выездного врача я изучал сеть городков Лация, раскинувшихся вокруг Рима — Гален блистал на Форуме. В редком доме знатного сенатора или иного друга Боэта он не был желанным гостем. Поупражняться с Галеном в софистике, рассуждая обо всем — было увлекательным вызовом для всякого образованного человека. От устройства вселенной и человеческих тел, до самых глубоких абстракций — необычайная обширность интеллектуального репертуара и глубина образованности Галена вызывали восхищение у многих.

Шумные демонстрации и анатомические аттракционы на Форуме тоже собирали громадные толпы поклонников блестящей риторики, мастерства и эрудиции самоуверенного грека. Но чем больше последователей становилось, тем яростнее и шире становился также и круг его врагов. Возглавляемые Марцианом и Антигеном, после унижения с лечением Эвдема, они старались отомстить всеми способами, что приходили в изворотливые умы.

После нескольких неудачных попыток подловить его на невежестве и бессилии объединить разные учения об анатомических структурах — взбешенный Гален договорился с Боэтом и устроил толпе зрелище невиданного размаха.

Разместив спереди, как торговец на прилавке, десятки трактатов разных мастеров и ученых мужей, от Гиппократа и Эразистрата до Маринуса и Лика Македонского — каждому желающему он предложил указать на любую часть из доброй сотни раскрытых трудов, пообещав показать любой орган любого животного, сообразно каждой работе и указав на ее ошибочность. Ставки были огромными!

Перед широкой римской публикой, обожающей сплетни, а с ними и перед целой армией ненавидящих его врачей, чьи доходы Гален невольно перетягивал, мой учитель противопоставил себя всем известным светилам предшествующего тысячелетия. Многим показалось, что это уже слишком!

За плечами Галена были козы, овцы, свиньи, обезьяна и даже медведь! Боэт не поскупился на это представление и животных свезли множество. После излечения Галеном жены и сына консула, благодарный магистрат осыпал врача милостями и деньгами, ни в чем не отказывая и помогая пышному гению пергамского врача расцветать все ярче.

Столь же жестокое, сколь и блестящее представление окончилось лишь к ночи, когда перевозбужденная впечатлениями и кровью толпа стала расползаться, исчезая и растворяясь в густой сети улочек Рима. Едва ли не все трактаты были опозорены.

Пошатываясь от усталости, Гален стоял, с ног до головы залитый кровью. За густыми ее пятнами невозможно было вообразить, что совсем недавно ткань была белоснежной. Глаза Галена светились торжеством, а руки все еще сжимали скальпель и зажим.

Предупредив Боэта, зачарованно глядящего на мастера, меценатом которому он стал — мы вместе помогли Галену закрыть шатер, отправили рабов прибирать последствия, а сами проследовали на Эсквилин — в дом бывшего консула — отмываться и отдыхать.

Боэт окончил свой консульский год и совсем скоро ему предстояло отправиться в Палестинскую Сирию, чтобы стать ее наместником. В бодром предвкушении поездки он звал с собой Галена, но врач вежливо отказывался, обещая писать ему письма и присылать книги с результатами своих размышлений и исследований.

— Ты же знаешь, Боэт, что пока ты станешь богатеть на щедрых дарах подвластного края — я буду лишь забывать свое искусство — смеялся Гален. — Ну что, в самом деле, прикажешь мне там делать? Бывший консул улыбался и понимающе кивал.

Здесь же, недалеко, на Эсквилине, я купил дом. Небольшой и совсем не такой роскошный, если сравнивать с имуществом высших магистратов, для небольшой фамилии он все же был довольно просторным. Наверное, он мог бы оказаться похожим на тот дом Гельвиев, который власти забрали за долги моего прадеда полтора с лишним века назад. Эта мысль грела мне сердце и наполняла гордостью.

Сейчас дом был пуст и звуками гуляющего по пустым комнатам ветра нагнетал лишь тоску, ведь я даже не мог позволить себе больше одного раба, помогавшего мне в работе. Нужны были средства привести прохудившуюся крышу в порядок. Интерьер видал виды, но если бы не золото легенды Цирка — я, пожалуй, никогда не смог бы и мечтать о родовом гнезде на Эсквилине.

Недавно полученное письмо согревало мое сердце — писал отец. Они с моим старшим братом, целиком ведущим семейное дело и сестрой Гельвией, выросшей в прекрасную девушку, обещали утрясти все необходимые вопросы, завершить дела в Александрии и отплыть в Рим в конце весны или, самое позднее, летом.

О боги — мне пришлось написать им множество писем и даже попросить одного парнишку зарисовать меня на папирусе, позирующим на фоне нового дома, чтобы они поверили, что я не шучу, не спятил и наша семья действительно вновь обретет Рим. Город, в котором род Гельвиев жил много веков.

Даже Гален в начале решил, будто все это лишь моя не слишком удачная шутка и его нерадивый ученик, помрачившись рассудком, указывает на чужое добро. Лишь побывав в гостях и выслушав всю историю с самого начала, он окончательно уверился, что я и впрямь оказался куда более прытким и удачливым, чем он только мог себе вообразить. Радуясь за столь благополучный исход, Гален от души меня поздравлял и призывал не скупясь принести дары в храме Асклепия за его бесценную помощь. Разумеется, я так и поступил!

После скромного, но душевного ужина в непривычном, безлюдном триклинии, ночевать Гален, конечно, не остался. Условия и интерьеры моего дома еще недостаточно удовлетворяли меня самого, чтобы я предлагал гостям, да и в собственном хозяйстве Галена дожидались дела.

С парой терпеливых и старательных письмоводителей он записывал какой-то новый трактат и целиком погрузился в размышления о важных идеях, какие в нем следовало подчеркнуть.

— Любопытнейшая история и отменная скульптура! — Гален стоял у статуи возницы, которую я, по римской традиции, поставил в атриуме. — Я могу тобой гордиться! — Гален улыбался, но на миг мне показалось, что в глазах его я заметил нотку легкой грусти.

— Теперь, Квинт, ты мне больше не ученик — ты теперь зрелый, самостоятельный врач, делающий к тому же похвальные успехи. Конечно, ты всегда можешь обратиться ко мне за советом, а я всегда постараюсь направить на верный путь, но… Водить твоей рукой, как прежде, мне уже не придется — Гален добродушно рассмеялся. Я знал его почти восемь лет.

Много долгих и важных лет прошло с той встречи в Александрийской библиотеке, давшей толчок стольким необычайным событиям впереди. Не будет преувеличением сказать, что после отца Гален стал мне вторым ментором и проводником, в чем-то, пожалуй, даже более важным и влиятельным.

Беседуя и предаваясь теплым воспоминаниям, мы сидели в таблинуме нового дома Гельвиев. Слыша слова похвалы из его уст я чувствовал гордость, но во всех умелых речах и напутствиях сквозила горькая печаль, будто нам предстояло надолго или, что всерьез пугало, навсегда расстаться.

И мне, и Галену казалось — уходила целая эпоха. Для меня — эпоха юности, ученичества и того незримого удовольствия, какое доставляет близкое общество человека, которого ты уважаешь и которым восхищаешься, во многом стараясь подражать.

Лавку и жилой этаж в Александрии, где выросли дед, отец, мы с братьями и Гельвия, решено было продать, вырученные средства направив на расширение семейного дела уже здесь, в Риме. Я с нетерпением ждал своих родных в Вечном городе! Совсем скоро они вернутся домой.

***

К счастью, опасения, что мои первые заметные успехи быстро разлучат нас с Галеном, не оправдались. Мы по-прежнему нередко виделись, учитель показывал мне любопытные случаи и делился своими наблюдениями. Размышляя вслух, нередко мы упражнялись в постановке диагнозов по набору симптомов и я, неизменно проигрывая незримое соперничество, чувствовал тем не менее, что моя уверенность и мастерство растут.

Несколько раз я был гостем в домах Боэта и консула-суффекта Луция Сергия Павла, с которым с того самого вечера, когда чудесным образом был излечен Эвдем, мы уже были коротко знакомы.

Перед Павлом, этим талантливым магистратом, открывались весомые перспективы стать префектом Рима, о чем беззастенчиво судачили многие, особенно после амфор отличного фалернского в триклинии.

Противостояние и неприятности со стороны Марциана и Антигена продолжались, чиня Галену множество неудобств, но защита, дарованная моему другу тесной дружбой с недавним консулом, облеченным множеством связей в высших кругах Рима, позволяла чувствовать себя в безопасности хотя бы от наиболее беспардонных с их стороны посягательств. Мелкие выпады, впрочем, все равно происходили с завидной регулярностью.

Как-то раз на прилавках Сандалиария обнаружились множество поддельных работ, якобы написанных Галеном, но с совершенно бредовыми рассуждениями и заключениями, достойными разве что шута. Прочитай иной врач описанные в таком поддельном манускрипте средства — если бы они и не навредили пациентам, то уж гарантированно подорвали бы веру к образованности пергамского врача. Галена могли бы счесть безумцем, а всякому известно, что новости по Риму распространяются быстрее пожара.

К счастью для Галена, подлог быстро удалось установить и, хотя причастность Марциана или Антигена доказать не удалось — репутация учителя не успела пострадать. Владелец лавки клялся, что многочисленные свитки в кожаных тубах достались ему даром от проезжего торговца-грека, которого он раньше не видел. Искушение возможностями быстро заработать, торговец не стремился вникнуть, чьим именем подписаны трактаты, да и какого предмета они вообще касаются.

Хотя неприятели ловко заметали следы, любому, кто был знакомом с обстоятельствами, впрочем, было совершенно ясно, кто больше других заинтересован в очернении имени Галена.

Как-то раз, в один из январских зимних дней, мы с Галеном столкнулись прямо на улице, недалеко от Форума Веспасиана. Шествуя следом за моим учителем, Евсей и Полидор — его старые, верные слуги, тащили сундук. Еще двое крепких рабов, хмуро оглядывая окружающих, сторожили всю небольшую процессию. На поясе одного из них я заметил нож. Заинтересовавшись происходящим, я примкнул к небольшой процессии.

— Здравствуй дорогой мой друг! — радушно поприветствовал меня Гален.

Мы крепко обнялись.

— Может быть ты уже слышал — сегодня намечается аукцион. На торгах представят некоторые редкости, среди которых, как я слышал, есть и пара вещей, чрезвычайно для меня полезных. Разыгрываются предметы то ли из хозяйства разоренного патриция, то ли их изъяли на границе — мне впрочем совершенно неважно их происхождение. Главное, Квинт, там тот самый сорт! — Гален мечтательно поднял глаза к небу.

— О чем ты? — уточнил я, привыкнув к частой недосказанности в наших беседах, заставляющей иной раз гадать, что же Гален имел в виду.

— Корица! Мне нужна кора именно этого сорта, для териака! Помнишь, эти двое ослов пичкали всемогущим якобы средством Эвдема, от которого он едва не умер?

Я кивнул. В памяти всплыли шутки старого философа и я невольно улыбнулся.

— Сейчас я надеюсь внести в рецептуру некоторые полезные дополнения — должно сработать! Вот только корицу такого сорта совсем не просто достать. Я слышал, есть несколько кустов в императорских садах на Палатине, но туда у меня нет входа. Корицу везут из особого региона в Индии, но торговец, что ездил туда и у кого я прежде покупал благовония — умер. Так что этот аукцион — находка для меня весьма своевременная. Ну и кроме того, — глаза Галена загадочно блеснули, уголки губ приподнялись — есть у меня еще идея для подарка одной особе…

Поймав его мечтательный взгляд, я улыбнулся.

— Аррии? Как у вас складывается? — я довольно бесхитростно поинтересовался.

— Складывается, не складывается… — пробурчал Гален в ответ. — Ну ты и скажешь тоже — с ней сложится! — он фыркнул.

— Ну, не Ксантиппа же она хотя бы? — осторожно пошутил я, имея в виду жену Сократа. Говорят, в мудрой голове именно этого аттического мужа впервые родилась цитата, будто тот, кому повезет с женой станет исключением, а кому не повезет — философом.

Гален громко рассмеялся.

Прохожие обернулись на нашу процессию. На улице было прохладно — кутаясь в подбитые мехом или шерстью плащи, люди спешили по своим делам. Менее состоятельные и одетые хуже подпрыгивали и дышали на замерзшие руки. Горячее дыхание порождало пар, словно с каждым выдохом тело покидала та самая невидимая пневма, о которой столько часто философствуют мудрецы и медики.

— Не Ксантиппа, Квинт. — Гален вздохнул. — Но не думаю, чтобы боги позволили нам однажды скрепить себя союзом. Если ты вдруг не знал — за плечами очаровательной Аррии уже три развода, а вот детей нет — Гален пожал плечами и замолчал.

Я понял его намек.

— Мне то оно, может, и все равно, но вот сама Аррия предпочитает свободу. После смерти первого мужа, когда ей и двадцати не было, она изрядно преумножила свое и без того солидное состояние. И хотя потом побывала в браке еще дважды — в роли матроны себя так и не нашла. Философия, споры, мимолетные знакомства, меценатство, приключения в кругах сливок римского общества — вот ее стихии Квинт. Даже ее отец, почтенный сенатор старых правил, давно махнул рукой. У него, впрочем. еще пара дочерей есть — хватает, о чьей судьбе печься.

Я понимающе кивнул.

— Но вы же тесно общаетесь уже пару лет?

— И что же? — Гален насупил брови.

— Ну, я имею в виду, может быть вы любите друг друга. И не только платонически, как Павсаний в диалоге «Пир»?

Гален заливисто расхохотался.

— Ловко ты это назвал, Квинт! Платонически… А мне и нечего тебе ответить. Я просто хочу подарить ей кое-что очень ценное, может быть как дорогой подруге. Как раз сегодня на торгах будет одна редкая вещица, из янтаря — хочу присмотреться — глаза Галена возбужденно блеснули.

На Форуме толпились десятки человек. Возможно, будь день теплее, пришло бы и больше. Однако, чем больше зевак и участников становилось — тем сильнее тревожился Гален и каждый, пришедший на этот аукцион не только смотреть. Не будет ли цена слишком задрана в ожесточенной конкуренции? Хватит ли средств на все желанное? — множество вопросов висели в воздухе.

Пожилой распорядитель, кутаясь в темно синий плащ, подбитый овечьей шерстью, хрипло описывал представленные к сегодняшним торгам позиции.

— Собираемый в глуши варварских земель, в чудовищной глубине которых бывали лишь единицы из числа самых отважных римлян, с берегов Свевского моря, караванами он везется через места столь опасные, что даже лес, полный диких голодных зверей, показался бы садом для вечерних прогулок. Прибыв в Аквилею, он попадает в руки самых искусных мастеров империи и, изящно обработанный, оказывается в Риме, потрясая своей красотой и ценностью! Правду говорят, что он также способен притягивать предметы, да славится и другими магическими свойствами. Угадали, о чем я говорю?

— Янтарь, это янтарь! — прогудела толпа.

— Вы мудры, почтенные — продолжал распорядитель. — В моих руках, одной лишь волей богов, оказался образец истинного искусства. Цвета фалернского вина, самых благородных оттенков кулон из цельного куска драгоценного янтаря. Мифический грифон, на золотой цепочке. Ну? Видите?

Толпа заинтересованно зашепталась. Распорядитель достал элегантную статуэтку и, возвышаясь на трибуне, покачал ею перед собравшимися, держа за цепочку.

— С телом льва и головой орла — грифон веками был символом стражи и защиты. Уверен, вы не раз видели его силуэты на мозаиках, коим он придает силу, мудрость и благородство. Жрецы говорят и о близкой связи грифона с богами! Нужно ли говорить, что связь такая, обещая лучшее, передается и владельцу?

Качающаяся подвеска гипнотизировала. Красноватый янтарь переливался в тусклом зимнем солнце, просвечивая алой глубиной.

— Стартовая цена пятнадцать тысяч сестерциев!

Толпа ахнула. Украшение было не из дешевых. Ценой янтарь намного превосходил изумруды и, тем более, золото. Впрочем, достать его было не в пример сложнее — редкий торговец мог вернуться, уходя так глубоко в земли варваров. О них рассказывали самое страшное — будто они едят друг друга, носят шкуры, не имеют понятий ни о собственности ни даже о семье. Жизнь человека для них не дороже жизни зверя на охоте и каждый ростом на две головы выше римлянина. В народной молве образы варваров обрастали самыми безумными догадками и, я не был исключением, многих пугали ими с детства, поучая не убегать далеко от дома, чтобы выросший из-под земли дикарь не забрал с собой на далекий север.

— Двадцать! — выкрикнул пожилой мужчина. Из-под его теплого плаща виднелась тога с пурпурной полосой, выдававшая сенаторское сословие. Возможно, он покупал украшение для юной любовницы.

— Двадцать раз. Двадцать два — повел отсчёт распорядитель.

— Двадцать пять тысяч! — выкрикнул Гален.

На нас обернулись десятки пар глаз. С любопытством они щупали нашу маленькую компанию, пытаясь оценить зажиточность Галена, представительно стоявшего впереди процессии.

— Двадцать семь! — поднял ставку неизвестный сенатор. Его охраняла пара крепких, темнокожих рабов. Их белые зубы оттеняли черноту кожи, отчего казалось, будто они сверкают. Возможно, нумидийцы.

— Тридцать тысяч! — не сдавался Гален.

Видимо об этой фигурке он и говорил мне, пока мы шли до Форума. Интересно, почему именно грифон? — размышлял я.

— Продано почтенному за тридцать тысяч сестерциев! — прохрипел распорядитель. Двое рабов побежали и, почтительно поклонившись, вручили Галену уложенное в красивый деревянный чехол украшение.

Упустивший янтарного грифона сенатор сплюнул под ноги, презрительно глядя на нас. Его рабы недобро сверкнули глазами. Завидев их вызывающее поведение, слуги Галена поджались поближе к хозяину, загородив его крепкими телами и демонстрируя, что вооружены.

Толпа прибывала. Торги продолжались.

— А зачем в териаке корица? И вообще, для чего именно нужно такое сложное лекарство? — поинтересовался я, пока Гален с победным видом крутил в руках янтарь. Полированная поверхность грифона поглощала лучи и, словно переварив их, светилась изнутри медовым цветом. Несколько мгновений Гален интенсивно тер гладкую поверхность грифона уголком шерстяной, зимней тоги, после чего вынул из кармашка туники под ней пару торчащих ниток и кинул на янтарь. Качаясь в воздухе и опускаясь вниз, нитки внезапно дернулись, будто сопротивляясь земному тяготению, и приклеились к поверхности грифона. Наблюдавшие за этим рабы Галена ахнули, удивленно вытягивая лица и стараясь получше рассмотреть, как же это происходит. Я тоже очень удивился.

— А что за сила таится в этом камне, что способна притягивать вещи? — уточнил я.

Гален молча любовался искусной работой. Тончайшие детали действительно поражали — перед моими глазами была вещь, достойная самых благородных римлян!

— Я не знаю, Квинт — просто ответил учитель. — Никто не знает.

Вокруг шумели и толпились люди. Кто-то небрежно задел меня плечом и я поспешил поближе прижаться к нашей небольшой компании.

— А как на счет териака — напомнил я свой вопрос.

— Ах да. Я пытаюсь сварить его строго по рецепту, — начал Гален, — но добавить несколько особых ингредиентов от себя.

Аукцион продолжался. Бойко торговались какие-то предметы интерьера, несколько мраморных скульптур — издалека я не мог разглядеть, кого они изображали, но после уроков Диокла безошибочно оценивал изящество линий. В толпе выкрикивали цены и многие готовы были даже кусаться, если потребуется, лишь бы заполучить лучшие вещи по лучшей цене. О кусте редкой корицы пока не объявляли.

— Вообще териак создан много веков назад — начал рассказывать Гален, пока мы ждали. — Если верить легендам, первый териак изобрел еще царь Митридат Евпатор, лет двести тому назад. Беспокойный этот царь постоянно боялся, что его отравят и, поговаривают, в попытке создать себе противоядие от всего ставил опыты на преступниках. Со временем — не хочу даже думать, сколько людей заплатили за это своими жизнями, ему удалось такое средство создать. И если слухи не врут, лекарство это способно было так хорошо защищать от любых ядов, внешних и внутренних, что когда возникла опасность попасть в плен — Митридату осталось лишь заколоться мечом — ни один яд не мог навредить ему.

— Красивая легенда — я присвистнул.

— А многие уверены, что вовсе и не легенда — парировал Гален. — Помпей Великий, к примеру, ворвавшись во дворец, в первую очередь дал приказ разыскать именно это чудодейственное лекарство. Так оно и попало в Рим.

Я внимательно и с интересом слушал Галена. Марциан и Антиген уделяли териаку столько внимания, будто он был не только противоядием, но и панацеей, способной вылечить все, что угодно.

— Уже тогда в териаке было пятьдесят четыре ингредиента, многие из которых найти весьма непросто! — Гален продолжал. — А архиатр Нерона, Андромах, и вовсе довел его состав до семидесяти четырех, представляешь? Говорят, териак принимала мать Нерона, Агриппина, из страха быть отравленной сыном. Несчастная женщина… — Гален отвлекся и рассеянно замолчал.

На аукционе что-то происходило — люди засуетились. Я услышал крики. Где-то рядом вспыхнула драка, но подбежавшая стража быстро растащила пунцовых от гнева покупателей, решивших помахать кулаками.

— А ты хочешь добавить еще больше ингредиентов? — усмехнулся я, возвращая нас к теме. — А пациенты смогут выдержать?

Возможно, в моем голосе невольно прозвучала насмешка, хотя я вовсе не планировал ставить планы Галена под сомнение. Учитель строго сверкнул на меня глазами, но уже через мгновение расплылся в мечтательной улыбке.

— Вот мы и посмотрим, Квинт. Есть у меня идея на счет макового сока… Но сперва нужно купить эту проклятую корицу…

Торги шли уже дольше часа и даже укутанный в теплый плащ, я начинал замерзать. В попытках согреться, я слегка подпрыгивал на месте, стараясь не задеть плотно стоявших рядом со мной людей. Шар зимнего солнца висел на небе невысоко и совсем не согревал.

— Начальная цена сто сестерциев — услышали мы все тот же хриплый голос распорядителя. В руках он держал горшок с тем самым кустом. Не померзнет ли растение, мелькнуло тогда в моей голове.

— Чудо корица, говорят, растет в саду императоров Марка Аврелия и Луция Вера, а до них росло и у прежних. Кто готов дать больше?

— Пятьсот! — крикнул Гален.

Пару мгновений ничего не происходило. А потом я вдруг услышал скрипучий, до боли знакомый голос. Судя по тому, как хрустнули костяшки кулаков Галена — ему этот голос бы знаком еще лучше.

— Тысяча сестерциев — крикнул старик на задних рядах, энергично протискиваясь вперед. Двое его рабов небрежно расталкивали публику, на задних рядах состоявшую в основном из небогатых зевак. Это был Марциан.

— Малака! — выругался Гален старинным греческим проклятием. — Выполз же червь пожрать мой куст…

Я чуть не рассмеялся, но взял себя в руки и сохранил серьезность, осознавая какие траты может доставить Галену это противостояние.

— Три тысячи — выкрикнул мой учитель.

Еще не стих его голос, как я уже услышал новую цену Марциана: Пять тысяч!

— Семь тысяч!

— Десять!

Ошеломленная толпа и возглавлявший аукцион распорядитель с удивлением смотрели на безумцев, готовых выложить годовое жалование средней руки чиновника за куст какой-то корицы.

— Пятнадцать тысяч! — крикнул Гален. Я видел, что несмотря на окружающий мороз, от волнения на его лбу выступили капли пота.

— С учетом тридцати за грифона, в моем сундуке только двадцать тысяч сестерциев — шепнул он мне. Неоткуда взять больше, если вдруг потребуется. Да и кто мог предположить, что вылезет этот безумец и решит разорить меня?

Семнадцать тысяч! — проскрипел Марциан. Теперь он был уже совсем близко.

— Проклятие, он точно знает, что я работаю над териаком! Пара мальчишек следят за мной — не иначе как по его наущению — прошипел Гален.

— Двадцать тысяч — уверенным тоном постарался выкрикнуть Гален свою последнюю сумму, но давно зная его я видел — он здорово волновался.

— Двадцать. Пять. Тысяч. Сестерциев!

Марциан произносил каждое слово отдельно, словно пытаясь заранее обозначить проигрыш своего противника в этой безумной гонке заоблачных цен. Для Галена же каждое его слово, должно быть, звучало так, будто Марциан забивал гвозди в крышку гроба его мечты о работе над териаком. По меньшей мере, ее пришлось бы теперь на долгие месяцы отложить. Гален стоял и разочарованно молчал.

— Продано почтенному за двадцать пять тысяч — услышал я безразличный голос распорядителя.

Сегодня его ждала хорошая премия. Многие вещи уходили куда дороже их истинной стоимости. Горшок с корицей быстро поднесли надменно улыбавшемуся Марциану. Старик бережно взял его морщинистыми, старческими руками и прижал к своей узкой груди. Наверное, не было такой цены, какую не был бы готов отдать этот наживший несметные состояния на лечении сенаторов врач, чтобы унизить Галена. Ну а срыв планов молодого, талантливого конкурента, работавшего над улучшением формулы териака, носил для Марциана и другой, более практический смысл.

***

Ближе к весне, когда мы ужинали у Боэта, в триклиний вбежал один из рабов бывшего консула. Он был взволнован и долго извинялся, что так беспардонно прервал наш вечер.

— Господин, в атриуме сидит некий Марилл. Он представился автором пантомим для римских амфитеатров и разыскивает Галена. Говорит, дело срочное. Умоляет! Что ему передать?

Выйдя в атриум, мы втроем застали средних лет мужчину. Одетый в пестрые одежды человека, не чуждого искусству, с тонкими чертами лица, в тот миг он представлял собой жалкое зрелище. Весь в слезах, не подобающих мужчине и, тем более, на публике, его облик вызывал жалость. Мужчина упал на колени и протянул руки. Глаза его блестели от отчаяния.

Мой сын… — простонал он.

— Что стряслось? Он ранен? Откуда ты знаешь меня? — засыпал несчастного вопросами Гален.

Совсем скоро мы уже быстро шагали по улице.

— Мой сын, он выступает по моим постановкам! Ему всего шестнадцатый год пошел — он мим. Совсем еще мальчишка! — сбивчиво рассказывал Марилл.

— На тренировке с другими юношами в гимнасии при термах он повредился. Недели уже две назад, кажется. На груди выскочила какая-то шишка, сначала была багровой, а потом пожелтела. Мы в термах ее лечили, окуривали, как посоветовали жрецы — стало только хуже. А теперь он лежит в бреду, лихорадит. Совсем плохо ему, не встает даже — взволнованно бормотал несчастный отец.

— Я полжизни на дом копил. Ну, решил, не судьба значит — побежал по самым дорогим врачевателям. Ничего не жалко — лишь бы моего мальчика спасли. Друзья эдила, с которым мы по театральным делам знакомы, Марциана мне посоветовали — я сразу к нему. Посулил любые деньги, лишь бы только помог. Он посмотрел — головой покачал, созвал знакомых своих.

— Что сказал? Какой диагноз? — за строгим медицинским интересом взволнованного Галена я даже не расслышал привычной ненависти к давнему сопернику.

— Там их с десяток собралось. Все посмотрели, пощупали что-то, руку к груди и так и эдак прикладывали. Бедный мой сынок — Марциан всхлипнул.

— Ну, ну, соберись! Что они сказали?

— Сказали, что до конца недели ему не дожить. Умрет. Готовься, сказали, трубачей звать да хоронить мальчишку своего — Марциан вертел головой, глаза его влажно блестели. С трудом он держался, чтобы окончательно не разрыдаться.

— К сути, к сути! Какой диагноз поставили? — Гален крепко схватил пантомимиста за плечи и слегка встряхнул, приводя в чувство.

Марилл вздрогнул.

— Сказали сердце у него смещено вправо. Уплотнение, которое мы в термах лечили, нагноило кость под шишкой — грудину, кажется. Вырезать, говорят, нельзя — заденут какую-то пленку, или слово какое-то такое мудреное у них там…

— Мембрану. Плевральную мембрану — быстро сообразил Гален. — Если задеть ее — пациент перестанет дышать и быстро умрет. Я много раз видел ее, вскрывая животных. Повредить — раз плюнуть, не заметишь даже.

— Да-да, наверное, пожал плечами Марилл.

Мы размашисто шагали по римским улочкам.

Было морозно, люди вокруг кутались в плащи. Нам троим, разгоряченным быстрой ходьбой, холод совсем не доставлял беспокойства.

— Они все еще там. Это они сказали позвать тебя — признался Марилл. — Сказали, если тебя не застану дома, еще ты можешь быть у бывшего консула, сенатора Боэта. Вот я и прибежал сразу же.

— Кто они?

— Марциан и остальные. Они у меня в комнате. Мы живем в Субуре, на третьем этаже. Там мой мальчик лежит, ему совсем плохо — причитал сочинитель.

В тот миг я вспомнил собственные годы жизни в Субуре, когда арендовал комнату. Не лучшие условия для пациентов, но сотням тысяч римлян и приезжим перегринам обычно не приходится выбирать. Многие выживают в условиях и похуже.

Скоро мы вбежали по лестнице на этаж, где проживал Марилл с семьей. Его жена испуганно отскочила, когда Гален ворвался в дом, где уже стояли с десяток мужчин в тогах.

— Пожалуйста, пожалуйста господин! — она взмолилась, глядя на Галена. — Никто из моих детей не выжил, только мой сын… Врач мягко, но уверенно отодвинул рыдающую женщину и прошел к постели.

Медицинский свет Рима был здесь, наверное, в полном составе. Марилл посулил тому, кто спасет его единственного ребенка все, что смог скопить за свою жизнь. В противном случае, едва ли здесь стояли бы даже пара сельских лекарей. Прославленные врачи имперской столицы, во главе с Марцианом и Антигеном, редко лечили плебеев. Оба, конечно же, были здесь и насмешливо поприветствовали Галена. Мой учитель, не влезая в склоки, сразу же обратился к пациенту, пристально разглядывая больного юношу. Зоркие глаза врача с ног до головы изучали его.

Он тяжело дышал и был покрыт испариной. Его лихорадило, а глаза помутнели. Парень безразлично обводил окружающих взглядом, лишь изредка постанывая. Гален тщательно прощупал его пульс, ладонью проверил, в самом ли деле смещено сердце, как говорили другие медики. Рассмотрел гнойник на груди. Врачи вокруг возбужденно шептались.

— И что думаешь? — первым проскрипел Марциан.

— Грудину необходимо вырезать — хмуро ответил Гален. Иначе — шансов на выздоровление нет.

— Мы все решили также, вот только это невозможно — звонко парировал Антиген. Если вскрыть ему грудную полость — будет порвана мембрана, юноша не сделает больше ни единого вдоха, ты разве не знаешь?

— Я знаю — Гален вздохнул. Но я делал сотни вскрытий и…

— Не ты один изучаешь строение и работу внутренностей на животных — перебил Марциан, — я вскрывал многократно и животные всегда умирали, если мембрана оказывалась повреждена. Будь его сердце там, где полагается — можно было бы рискнуть. Но оно прямо за грудиной! Так оперировать нельзя.

Остальные врачи покачали головами, в полном согласии с самым опытным коллегой.

— Пожалуйста, прошу, господин, что же тогда делать? — я расслышал голос жены Марилла. Она отвернулась и закрыла лицо руками. Тело ее сотрясали беззвучные рыдания.

— Ему откачивали гной из раны? — спросил Гален, пристально рассматривая юношу. Глаза его смотрели не мигая. Я давно знал его — так бывало, когда могучий ум врача лихорадочно искал верное решение среди многих сотен возможных.

— Да, конечно, дважды! Без результата ему только хуже — проскрипел Марциан.

Я не мог понять, почему они позвали Галена. Вероятнее всего, им хотелось публичного признания Галеном своего бессилия. Поведение молодого пергамского врача казалось большинству вызывающим, а мастерство его вызывало страх. Но ведь первая же серьезная неудача может напрочь разрушить авторитет.

Сзади нас протиснулись несколько человек. Комната была набита битком. Едва ли здесь когда-нибудь раньше было столько гостей. Обернувшись, я увидел испуганные глаза Марилла. Он упал на колени и что-то нервно забормотал.

За спинами окружавших пациента медиков встали Боэт, дядя императора Марк Веттулен Барбар и Гней Клавдий Север. Скромная комната сочинителя пантомим набилась цветом римской аристократии и медицины. Но как бы ни были благородны присутствующие — это нисколько не приближало исцеление его сына — юноша умирал.

Гален глубоко вздохнул и на время задержал воздух. В глубокой задумчивости его глаза шарили по потолку. Через мгновение врач шумно выдохнул и расправил плечи.

— Я смогу вырезать грудину, не повредив плевральную мембрану — твердо сказал Гален. — Но, возможно, уже слишком поздно. Если кость гниет — это гниение могло поразить и сосуды вокруг раны. Тогда шансов уже не будет.

Я заметил, как на лице Марциана пробежала довольная улыбка. Он тоже видел, что присутствуют свидетели из высших кругов Рима и, наверное, радовался, что неизбежный провал Галена быстро похоронит репутацию самого опасного его конкурента. И что же этому послужит? Попытки излечить безнадежного, умирающего плебея? Вскрыв грудную клетку, что почти всегда приводит к смерти, даже без нагноения костей!

— Договоритесь о кальдарии в термах Траяна. Сердце его может остановиться, если соприкоснется с холодным воздухом. Нам нужна высокая температура. На рассвете начнем — строгим голосом произнес Гален.

Не ясно было, кому именно Гален велит, но засуетились, кажется, все. Боэт шепнул что-то сопровождавшему его крепкому рабу и тот быстро побежал в направлении лестницы. Топот его ног, в спешке перескакивающих через ступеньки, гулко отдавался вдалеке, пока не затих на улице.

Я с тревогой взглянул на Галена. Обстоятельства складывались самым неблагоприятным образом. На кону было его имя, старательно созданное за последние два года. В случае провала, мечтам Галена пришел бы конец, а ему самому угрожало забвение и дальнейшая жизнь в роли римского врача. Хорошего. Одного из сотен других. И провал этот, казалось, был неизбежен.

***

В термах собралось множество людей. Патриции и плебеи, врачи и магистраты, случайные зеваки и коллеги Марилла по театру — собралось, наверное, с полсотни сопровождающих. Перед лицом невиданного зрелища множество людей не пугали ни высокая температура, ни влажная духота кальдария.

Вскроют живого человека! Представляете? Сейчас он будет пилить его кости. Грудь будет вскрыта! — слышал я со всех сторон возбужденно перешептывающихся зрителей.

В прилипшей к телу тунике я стоял рядом со столом. Под вниманием множества глаз я с трудом сдерживался, чтобы не поежиться. Одно дело вскрывать обезьяну, но сейчас-то речь о живом человеке! В центре Рима. Завтра весь город будет знать о том, что здесь произошло.

— Квинт. Вспомни Пергам. Ты будешь ассистировать мне — данный несколько часов назад приказ Галена не подлежал обсуждению. В этот миг мы вновь должны были поработать вместе. Мне, к счастью, была уготована совсем небольшая роль. Держать рану, да подавать хирургу все, что он назовет. Но даже так, мои руки возбужденно тряслись.

Юноша был намертво привязан к столу множеством веревок. В зубы ему дали плотно скрученную ткань, чтобы несчастный не откусил себе язык, когда боль неминуемо превзойдет все пределы человеческой выносливости.

Впервые Гален оперировал без тоги. Как и я, он был одет лишь в легкую темную тунику, чтобы насквозь мокрая она все же не просвечивала. На столике рядом лежало множество железных и бронзовых инструментов. С десяток разных порошков, пузырьков и притирок, а также катетеры для отвода жидкостей из полостей тела. Я слышал из уроков Галена, что их изобрел еще Эразистрат. Искусно изготовленные из пера птицы, они блестели в свете солнца, косо падающего через боковые окна под потолком кальдария.

Недавно рассвело. Солнце быстро поднималось и нагревало воздух. Рабы под термами без устали жгли дрова, растапливая гипокаустерий до предела, как им было велено. В первых рядах этой толпы наблюдателей стояли магистраты и Марциан. В роли неофициального, но признанного лидера медицинского мира Рима он публично указывал всем на безумность предприятия Галена и невежество по части анатомии.

— Умножая страдания, не улучшаешь жизни людей. Этот пергамский безумец хочет прославиться? Пусть! Задуманное им — невозможно. Всякий опытный врач знает это. Самонадеянность, тщеславие и отрицание предела врачебных возможностей — вот ошибки этого юнца — Марциан презрительно фыркал.

Множество врачей вокруг поддерживали его.

— Признаю, он не лишен некоторого таланта, но безрассудством своим перечёркивает любые намеки на достоинства. Жаль, что этот день начнется с созерцания смерти несчастного юноши, но такова уж воля богов — скрипел и распалялся Марциан, пытаясь привлечь на свою сторону и мнения магистратов.

Я услышал, как окружающие зацыкали на него, призывая помолчать. Гален же вовсе не обращал никакого внимания на происходящее. Целиком погруженный в мысли о предстоящем, он сосредоточенно готовил инструменты, раскладывая их в одном ему известном порядке.

Сын Марилла дышал еще тяжелее. Смертельная болезнь, усугубляясь жаром кальдария, заставляла его органы работать в темпах выше задуманных природой норм. И одна лишь юность давала им эту невероятную выносливость. Ждать дольше было нельзя. Каждая минута отдаляла нас от шансов на успешный исход.

Даже совершенно здоровые люди начинали ощущать утомление от назойливого жара.

Гален поправил ткань между зубов пациента. Концы были крепко связаны за затылком, чтобы ему не удалось выплюнуть ее или проглотить. Взявшись за скальпель, он на миг остановился, посмотрел мне в глаза и улыбнулся.

— Давай попробуем, Квинт.

Итак, операция, на благополучный исход которой никто не надеялся, началась.

Страшный крик сотряс термы, напугав перешептывающуюся толпу. Юноша, грудную клетку которого Гален сейчас заживо вскрывал, испытывая нечеловеческие мучения выгибался и орал. Лишь ткань в его зубах уменьшала силу этих криков, иначе все присутствующие несомненно оказались бы оглушены. Тугие веревки выполняли отведенную им роль без нареканий. Даже в самых страшных конвульсиях пациент оставался недвижим. В лицо мне брызнула кровь из поврежденного сосуда. Не задев глаза, она вместе со стекающим с лица потом впиталась в тунику.

Гален быстро работал инструментами. Вот он иссек ребра с одной стороны, на миг приоткрыв зияющую черноту тех мест тела, в которые по замыслу богов свет проникать не должен.

Иссекая вторую сторону, он был предельно сосредоточен. Ошибиться было нельзя. Одно лишнее движение, дрогнувший палец, проникновение лезвия на йоту глубже задуманного и плевральная мембрана будет повреждена — юноша задохнётся. Оставалось иссечь грудину сверху. Но боги, сразу же за ней проходит огромный сосуд — аорта. Малейшее повреждение вызовет такой фонтан крови, что пациент умрет меньше, чем за минуту. Кость размягчилась, местами на ее мутной поверхности блестели желтоватые налеты с черными прожилками. Грудина гнила.

Я видел как Гален не мигая пилит ее, чтобы осторожно отделить от грудной клетки. Повязка на его лбу, предназначенная впитывать пот, была насквозь мокрой. Временами он окунал руки в горячее крепленое вино, отчего они казались густо вымазанными кровью. Животные чаще выживали, если их раны и руки хирурга были обработаны вином или оксимелем — благодаря огромной практике, этот урок Гален выучил много лет назад.

Скрипнув, кость в его руках отделилась от ребер. Обнажилась рана, по краям которой можно было видеть легкие. Раздуваясь как маленькие кузнечные меха, они исправно работали. Плевральная мембрана не была повреждена. Пока что нам везло — окружающие сосуды также оказались совершенно чисты. Аккуратно двигая пальцами края раны, Гален изучал состояние тканей под удаленной грудиной.

В глубине грудной клетки юноши, прямо под тем местом, где еще недавно была защищающая кость, в безумной гонке скакало сердце. Сын Марилла хрипел и кричал, почти не прекращая. Кровь его текла и капала со стола. В напряженной тишине между криками пациента можно было слышать, как капли ее звонко разбиваются о влажный пол.

Некоторые из толпы уже покинули кальдарий, не в силах смотреть и слушать это кровавое зрелище. В термах творилось нечто противоестественное. И людям было страшно.

— О боги. Нет! Только не это… — Гален в отчаянии смотрел на бешено бьющееся сердце пациента. Вся его передняя поверхность была в бело-жёлтом налете. Местами, как на грудине, зияли черные полосы. Сердечная сумка — перикард — тоже гнила и распадалась. Долго соприкасаясь с пораженной костью, что была сразу над ней, пленка перикарда заразилась тем же недугом.

— Я говорил, что он обречен! — заглянув в разверзнутую грудную клетку выкрикнул Марциан. — Все потому, что сердце его смещено вправо!

Двое мужчин сзади схватили старого врача за плечи и удалили от операционного стола. Гален лихорадочно соображал. Пот капал с насквозь пропитавшейся им повязки на лбу и он нервным движением сорвал ее с себя, запачкав лицо кровью. Вид его был жутким. Огромные глаза, наполненные отчаянием — его взгляд тревожно метался по всему кальдарию, выдавая невероятное напряжение ума.

— О боги, о боги, — бормотал он.

Прежде Гален изучал и вскрывал сердца животных, но они всегда были уже мертвы. Сердце же юноши, с невероятной скоростью скакало от невыносимой боли, лихорадки и жара натопленных терм. Неизвестно, долго ли он выдержит. Испытывая нечеловеческие мучения, он страшно выл и трясся. Вид раскрытой грудной клетки, внутри которой жили и двигались органы, вызывал ужас. Либитина уже звала юношу. Нужно было действовать. Или…добивать.

— Асклепий, если слышишь — помоги — Гален закатил глаза к небу. Но там, наверху, на нас лишь равнодушно смотрел потолок терм Траяна.

Смоченная крепким горячим вином, рука хирурга осторожно просунулась в рану и через миг я увидел, что в своих пальцах Гален держит живое, колотящееся сердце. Скользкая плоть подпрыгивала прямо на его ладони. Пациент издал нечеловеческий крик, захрипел и обмяк. Шок лишил его чувств. Сейчас душа юноши была где-то между мирами. А сердце и жизнь — в руках Галена. Сердце — буквально.

Я потрясенно смотрел, как Гален, слегка придерживая лихорадочно бьющийся орган, сделал надрез на сердечной сумке. Сейчас его движения были точны и быстры на недостижимом для смертных уровне. Возможно, молитва действительно работала и теперь рукой врача двигал сам Асклепий, жрецом которого Гален считал себя с юности. Работать на живом сердце, колотящемся пару сотен раз в минуту, было, должно быть, сложнее, чем аккуратно писать на спине мчащейся во весь опор лошади. Это было невыполнимо!

Позади толпы, плотным кольцом окружающей место операции, я увидел суету и шевеление. К наблюдающим примкнул еще один зритель. Вернее будет сказать, зрительница — услышав где-то о происходящем невероятном действе безумного врача, в термы поспешила Аррия. Сейчас она изумленно глядела на Галена, который не мог ответить ей взаимностью и вообще не замечал ничего вокруг, глубоко погруженный в работу, выходящую за пределы человеческих возможностей.

Мой глаз не всегда различал, в какие моменты Гален наносит надрезы на перикарде, словно оставляя крохотные штрихи на пергаменте. Я видел, как то тут, то там на изъязвленной гноем сердечной сумке появляются тончайшие ранки. Сердце продолжало безумно скакать прямо в руках хирурга. Юноша оставался без сознания. Еще немного и он перейдет за черту невозврата — начнется агония.

Глаза Галена ничего не выражали. Его лицо окаменело, руки механически работали. Он не моргал и, казалось, долгими периодами даже не дышал. Полностью слившись с моментом, он делал то, на что едва ли кто решился бы за все века до него. И едва ли решится и через тысячу лет после. Лоскут за лоскутом, Гален снимал пораженный гноем и распадающийся перикард с живого, лихорадочно борющегося за жизнь сердца. В термах висела пугающая тишина. Полсотни человек затаили дыхание, наблюдая.

Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, полчаса, а может больше — солнце поднялось заметно выше. Вытащенная из раны сердечная сумка, ошметками гнилой плоти лежала на столе. В груди несчастного юноши билось алое, оголенное сердце. Мышца, год за годом дарующая жизнь всякому человеку, билась сильно, быстро и ритмично.

Вопреки пониманию всех окружающих, парень все еще был жив. В его грудной полости скопилась кровь и другие жидкости, которые необходимо было как-то вывести. Все еще работая с невероятной скоростью, Гален стремительно закрывал страшную рану. Я едва успевал подавать ему инструменты и лекарства. Дренажные катетеры Эразистрата из перьев были установлены в нескольких местах и кое-где почти сразу стала виднеться вытекающая смесь крови и выпота. Гален крепко сшивал юношу — необходимо было вернуть его грудной клетке герметичность, что без грудины представлялось почти невозможным.

Не приходя в сознание, пациент быстро и неглубоко дышал. Иногда он мычал что-то в забытьи. Не в силах вынести всех мук, что назначила ему судьба, сознание его отрешилось и пребывало в иных измерениях, ожидая решения богов о возвращении в прежнее тело. Если только невероятным чудом ему удастся выжить.

Закончив, Гален прислонился спиной к влажной мраморной стене кальдария, медленно сполз по ней и остался сидеть на полу в луже теплой, смешанной с кровью воды. Он обессилел и пытался отдышаться. Гален сделал все, что зависело от его человеческих сил и со спокойной совестью передал жизнь пациента в руки богов.

Теперь, когда все кончилось, я мог взглянуть на толпу, что наблюдала за нами все это время. Затаив дыхание, множество аристократов, знаменитых врачей и прочих свидетелей произошедшего неотрывно смотрели, как ритмично вздымается грудь прооперированного юноши. Я увидел, как пытаются оправиться от перенесенного зрелища Боэт и его патрицианские друзья. Магистраты, знавшие медицину в основном по риторическим упражнениям во время интеллектуальных бесед в триклиниях, пытались осмыслить произошедшее. Где-то позади восхищенно блестели и глаза Аррии. В изумлении девушка даже приоткрыла рот, впервые увидев чем в действительности занимается Гален и на что он способен.

Лучи высоко поднявшегося солнца выплыли и, сквозь влажную дымку терм, высветили лица известных медиков, противников Галена. Марциан и Антиген отрешенно смотрели в никуда. Множество других врачей, напротив, глядели не скрывая восторга. Кто-то возбужденно перешептывался с соседом.

Становилось все тяжелее дышать. Отчаянно хотелось вдохнуть прохладного, живительного воздуха. Мгновением позже двери кальдария распахнулись и внутрь повеяло свежей, бодрящей прохладой. Начинался новый день.

***

Прошло несколько месяцев. Зима сменилась весной — приближалось лето. Я, Гален и Аррия, сидели на мраморной ложе театра Помпея. Энергично бегая по сцене, безмолвные актеры и мимы умелыми движениями гибких юных тел оживляли новую драматическую постановку Марилла. С первых рядов, в обычные дни предназначенных для сенаторов, нам хорошо было видно все происходящее действо. Спины ласково пригревало солнце. На небе не было ни единого облачка.

Едва не сошедший с ума от счастья, отец выжившего юноши покорил новые вершины своего таланта, так что теперь его сюжеты ставили даже в самом роскошном театре Рима!

Построенный более двух сотен лет назад, после триумфа великого полководца, разбившего войска Митридата, театр украшал столицу империи величественными аркадами. Продуманная архитектура пестрила впечатляющими элементами, большинство из которых были позаимствованы, конечно же, у греков и их мителенского театра на Лесбосе. Эллинская цивилизация, за века до нас создала все те науки и искусства, что римляне лишь перенимают. Но перенимают умело!

Марилл и его сын сидели неподалеку. С бесконечными уважением и благодарностью Марилл, время от времени, смотрел на нас с Галеном. Юноша окреп и уже свободно передвигался, хотя до собственных выступлений на сцене ему было, конечно, еще далеко. Рана на его груди зарубцевалась, закрываясь новыми тканями. Пусть и мягче чем кость, они все равно надежно охраняли то хрупкое, что билось внутри. Время от времени, заходя на осмотры и проверяя у юноши пульс, Гален улыбался и удовлетворенно кивал. Лишившись своей сумки, сердце все же исправно работало и были надежды, что боги позволят ему биться еще долгие годы.

Марилл с семьей недавно переехали. Доходы от новой постановки позволили ему, наконец, купить семье дом, на который он копил деньги всю свою жизнь. За операцию Гален не взял с него ни денария. Нет, врач вовсе не хотел привлечь этим внимание к себе, пытаясь возвеличить или подчеркнуть какие-нибудь благородные свойства своей души.

Когда мы вспоминали тот день, Гален всякий раз становился очень серьёзным и признавал, что величайшую операцию, какую мог вспомнить Рим, помог ему осуществить Асклепий. И взять за нее плату, значило бы оскорбить всемогущего бога, который, по просьбе своего верного жреца, на миг раздвинул грани дозволенного простому человеку.

Весть об успехе Галена перед целой толпой злопыхателей и поклонников, быстро разнеслась по Риму. Репутацию его теперь никто не рискнул бы назвать спорной. Даже Марциан был вынужден сквозь зубы воздать Галену хвалу, возненавидев его, впрочем, еще больше. Обрастая самыми невероятными подробностями, история передавалась из уст в уста и, кажется, нашла интерес даже в кругах удаленных от медицины.

Презираемые большинством в среде римской элиты, христиане успели прознать о произошедшем чудесном исцелении обреченного и охотно сравнивали искусство Галена с исцелениями некоего почитаемого ими Иисуса. Тогда я совсем не был знаком с их учением, и не знал, что Галену еще придется познакомиться с христианами намного ближе, немало пошатнув догматы их веры.

Гней Клавдий Север, до глубины души пораженный увиденным, разнес весть о невероятном мастерстве Галена по дворцовым кругам Рима, где он часто бывал и где этому блестящему оратору всегда были рады. Слава стала следовать за моим учителем по пятам, все чаще его узнавали на улице совершенно далекие от медицины люди и никто не мог знать, чем это вскоре обернется.

ГЛАВА VI

На Палатинском холме

О фортуна, как ты морочишь царей

Изобильем благ! Что ввысь вознеслось,

Оснований тому прочных ты не даешь.

Престолу вовек неведом покой —

Каждый новый день спасенья несет,

Череда забот гнетет и томит,

От все новых бурь мятется душа.

Не беснуется так ни Ливийский Сирт,

Когда гонит валы то туда, то сюда,

Ни студеный Евксин, от донных глубин

Вздымая волну, не взбухает так

Близ небесной оси

Луций Анней Сенека, I век н. э

***

— Здесь у нас будут цветы, а вот туда поставим красивую вазу, которую папе подарил дядя Тит из Коринфа. Она же не разбилась? Не разбилась?

Гельвия, моя сестренка, которой шел уже семнадцатый год, весело щебетала, бегая по новому дому нашей семьи. Привычного для римских домов садика и бассейна в атриуме не было, но свободное пространство под них зазывало энергично потрудиться и устроить все на свой лад.

В бурном течении последних месяцев я совсем не успевал что-то подготовить в доме к переезду родных. Признаться честно, даже не всегда мне удавалось там переночевать. Подъем репутации Галена стал подарком Фортуны и для меня самого, так что теперь я разъезжал по пациентам почти ежедневно. А кроме того…В тот год я влюбился!

Впервые, по-настоящему и искренне, я ощутил в своем сердце ту горячую негу, что заставляет замирать и задерживать дыхание, едва ваши руки сплетутся. А воспоминания о нежных касаниях наших губ способно вызвать теплую дрожь в моем теле даже сейчас, спустя десятки лет.

Ее звали Латерия — дочь Публия Латерия из Сполето, городка в паре дней пути от Рима по Фламиниевой дороге. Лишь однажды занесла меня в те края медицинская практика и, пожалуй, это был самый удаленный от Рима город, куда я отправлялся за все эти годы. Почти по центру Апеннинского полуострова, со всех сторон он далеко отстоял от нашего внутреннего моря. Воздух там был знойным и непривычно сухим.

Семья Латерии также имела дом в Риме и была, пожалуй, слишком для меня зажиточной. В те годы я не был богат, не был знатен и, более того, я ведь работал врачом! Всем известно, что такое дело требует обстоятельных знаний и сноровки. Но несмотря на это, мало существует на свете профессий, что вызывали бы в исконных римлянах больше презрения и чувства превосходства, чем медик.

Пусть аристократы и интересуются изысканиями в областях анатомии, коллекционируя рецепты редких лекарств, но интеллектуальное любопытство совсем не то же самое, что обсуждение возможной партии родственника с едва начинающим подниматься на ноги врачом. Тем более, с таким как я в те годы — из семьи, изгнанной в провинцию за проступки предка. Жизнь сделала меня свидетелем, через какие толщи скептицизма и снобизма прокладывал себе путь к уважению и славе мой учитель, Гален. Но не было во мне ни его гениальности, ни потрясающей всех своим размахом образованности, ни даже знатного происхождения, доставшегося ему от Никона.

С Латерией мы познакомились, когда я лечил ее отца. Совсем юная, не старше двадцати, прелестная девушка с редкими, зелеными глазами, украдкой она улыбалась мне, когда я, время от времени, через атриум бегал к телеге. Упакованные в ящики, там лежали травы и ингредиенты, что всегда путешествовали по Лацию вместе со мной.

В первый же вечер меня попросили остаться на пару дней, чтобы я мог наблюдать за ходом выздоровления. Приступы отца семейства были непредсказуемы и не на шутку пугали его родных. Пожилому мужчине стало лучше, лихорадка отступила, но результаты лечения все еще были довольно зыбкими. Состояние пациента могло измениться в одночасье и врач рядом оказался бы очень кстати. К тому же дом Латериев был весьма просторным, так что меня просто пригласили в один из множества гостевых кубикулов.

После ужина я с теплым волнением вспоминал улыбки Латерии. Особенно запомнился тот ее кокетливый прищур, которым она весь вечер щедро одаряла меня. Поднимая в воображении ее образы, я ворочался, улыбаясь своим мыслям. Некоторые из них, признаюсь, горячили мою кровь. Не спалось.

До сих пор не знаю, что это было, но в ту ночь я ощутил непреодолимое желание выйти в атриум и дальше, к саду. Стояла летняя ночь, стрекотали цикады, хотелось вдохнуть ночной прохлады с запахом разнотравья и свежести. А еще больше хотелось случайно увидеть ее. Заключить в свои объятия, целовать…

Незамеченным я нырнул в атриум, прошел вдоль фонтанчика, что заглушал мои тихие шаги музыкой падающих струй и, приоткрыв дверь, выбрался из дома. Возле входа крепко спал раб, утомленный множеством поручений — семья Латериев собиралась вскоре вернуться в Рим, так что весь день он бегал, собирая и пакуя вещи.

От дома, вглубь сада уводила тропинка, едва заметная в темноте. Надеясь не запнуться и не упасть, я двинулся по ней и, словно помогая мне на пути, из-за облака выплыла луна. Круглый диск ее залил все вокруг искрами серебряного света, растапливая бархатную темноту июньской ночи.

Пройдя вдоль душисто пахнувших кустарников, высотой в мой полный рост, я заметил крепкую деревянную скамейку. Спрятанная под кроной молодого дуба, она была поставлена в великолепном, укромном месте, шагах в пятидесяти от дома. Неподалеку искрился в лунном свечении прудик. Наверное, здесь было здорово прятаться от солнца и отдыхать в полуденный зной.

Едва я сел, меня охватило трепетное волнение. Это казалось безумием, но на миг мне показалось, что и она тоже придет. Разум мой сопротивлялся столь неправдоподобным мыслям, но сердце, гулко стучащее в груди, имело свое веское мнение. Гален, будь он рядом, должно быть, убил бы меня.

Во-первых, конечно, за признание сердца источником мыслей и чувств. Но что было куда хуже — за нарушение врачебной клятвы. Даже мысленное!

«В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, несправедливого и пагубного.»

Слова клятвы сами всплывали в моей голове.

«Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена. Преступлю же ее и да будет мне, давшему клятву ложную, все обратное этому…»

Где-то вдали лаяли собаки. В саду тоже стоял фонтан, намного больше, чем в доме. Ритмичное журчание воды в нем смешивалось с шелестом листьев. Подставив лицо прохладному ветру, я улыбался своим мыслям, растворяясь в гармонии ночи. Конечно же, я думал о ней.

Протяжный скрип заставил меня вздрогнуть и обернуться. Со всех сторон окруженный листвой, я ничего не увидел. Прислушавшись, я с трудом различил легкое шуршание, будто ветер гонял листву. Я вновь откинулся на спинку скамьи и уже успел вернуться к своим сладостным фантазиям, как из-за кустарника выглянул стройный силуэт.

От неожиданности я вздрогнул и даже подпрыгнул на скамье, головой ударившись о ветку. В тот же миг я услышал, как девушка прыснула со смеху, ладошкой зажимая рот.

Сердце не обмануло, это была она!

Мы шептались…

Мы обнимались…

Мы целовались…

Я рассказывал ей обо всем, что только приходило в голову. Глупости, смущенные улыбки, жаркие прикосновения рук — вот что в ту ночь говорило куда больше слов. А еще я сбивчиво признавался, как очарован ее красотой, пленен взглядами глубоких глаз. Покорен голосом, смехом, всем ее женственным совершенством…

Она шептала мне что-то в ответ — не могу вспомнить, я почти не слышал слов. А может и не слушал. В висках стучало. Наши губы ласкали друг друга. Я ощущал тонкий аромат ее волос, шелковую нежность кожи под тонкой ночной туникой…Так шли минуты, сливаясь в сладостные часы.

Когда наше возбуждение превысило все пределы, Венера, будто бы прочитав желания двух юных душ, скрыла луну за большим, темным облаком. Словно погасили масляную лампу — садик погрузился во тьму. Чувствуя стройный стан своей возлюбленной и слыша ее неровное дыхание, я ощутил, как она оседлала мои бедра, крепко сжав их своими. Скользя по коже, ее волосы щекотали мне шею. Руками я прижимал ее к себе, чувствуя волнующую упругость молодой груди.

Несколько мгновений, трепетное шуршание ткани и с восторженным стоном я погрузился в горячий источник всего живого на земле.

Стрекот цикад, журчание фонтана и густая листва скрывали от посторонних глаз и ушей все секреты той ночи. Ночи, наполненной блаженством, какого я прежде не знал, не мыслил и не чувствовал. Сколько бы времени ни прошло, я никогда не смогу ее забыть.

Мне было двадцать семь лет…

***

Спустя пару недель моя семья, наконец, в полном составе вернулась в Рим! Со счастливым теплом на сердце я обнял своего старого отца. Зрение его совсем ослабло, а голос стал хрипловатым, как у большинства стариков. Ему уже исполнилось шестьдесят пять.

Марк Гельвий Транквилл мог по праву восхищаться тем, как сложились обстоятельства. Один из его сыновей сумел вернуть род Гельвиев в Рим, и он, пожилой и гордый, дольше всех стоял на улице, не проходя в атриум и любуясь на открывавшуюся с Эсквилинского холма панораму города его предков.

Мой брат Луций, управлявший делами в Александрии, устроил выгодную продажу лавки и жилых комнат с аукциона. Приобрести их захотел один старый партнер отца. Второй город империи, как называли Александрию, позволял получить за имущество вполне сносные деньги. Заметно уступая Риму, цены на александрийские владения были, впрочем, много выше, чем в любой другой провинции. Ну а партнер отца, получая таким образом и сырье и место для его обработки со сбытом, заплатил даже выше справедливой стоимости, рассчитывая выгодно нажиться на удачно сложившейся торговой синергии.

Вырученное золото и серебро сразу же было вложено в амбициозные планы стремительного расширения здесь, в столице. Луций едва появлялся дома, налаживая новые связи и знакомясь с многочисленными дельцами и широкими возможностями, какие может дать Рим энергичному и молодому, но уже опытному торговцу.

Приехал, наконец, и Гней, мой брат, последние несколько лет набиравшийся юридического опыта в прибрежном Анции. Здорово наловчившись распутывать хитросплетения римского и латинского права, переполненный честолюбивыми замыслами о карьере среди центумвиров или судебных защитников, он каждое утро бегал на переговоры с представителями триб — избирательных округов.

Но одних знаний недостаточно. Конечно, мой брат понимал это, также пытаясь понравиться претору и коллегии. Пусть Гней и приехал в Рим совсем недавно, но на его стороне было имя нашего рода, благодаря принадлежности к которому он мог с уверенностью апеллировать к тому, что десятки поколений его предков были квиритами. Пригодились и архивные записи о сенаторском достоинстве одного из наших далеких предков, жившего еще при Республике.

Прямо сейчас Луций и Гней, мои старшие братья, которым уже давно перевалило за тридцать, ухватившись покрепче, тащили тяжелый, дубовый стол. Чтобы ненароком не поцарапать мрамор полов, украшенный незамысловатыми, но приятными мозаиками, все тяжести приходилось носить на себе.

С утра и до ночи в доме царил хаос перестановок и заселения. Удовлетворённый и полный радости от созерцания быстроты, с какой мои родные принялись осваиваться на новом месте, я потянулся в теплых лучах утреннего солнца, обулся в сандалии и вышел из дома.

***

Интересно, как там поживает Гален? — размышлял я по дороге. Надо бы навестить учителя. Уже несколько недель я не видел его — Гален был вечно занят с пациентами всех сословий и родов, а также, нередко ночами, в окружении рабов-письмоводителей диктовал им головоломные трактаты, ловко увязывая свой собственный опыт с мудростью мужей древности. Год за годом, в муках практики и мысли, рождалась мечта Галена — всеобъемлющая медицинская Система.

Спускаясь с Эсквилина, чтобы затем пройти между термами Траяна и Субурой, я направился к дому врача, стоявшему недалеко от Храма Мира. Возле его дома в Сандалиарии возвели деревянную пристройку. Появление ее было весьма кстати — она очень помогла разгрузить переполненный пациентами атриум его дома. Все толпы желающих обратиться за помощью к знаменитому врачу уже не могли там поместиться. Тем более не хватало места для обустройства аптеки, где можно было бы готовить всевозможные лекарства. Шкафы из атриума перенесли в новую пристройку и в атриуме появились несколько дополнительных скамей для просителей.

— Здравствуй, Квинт! Гляди-ка, Тевтр раздобыл для меня по-настоящему уникальное собрание! — Гален кивнул на толстенный пергаментный кодекс, лежащий на столе возле пары медных котелков. Справа и слева от стола, словно охрана, возвышались два массивных шкафа, целиком забитых свитками в кожаных футлярах.

Пахло душистой смесью ароматов свежего дерева, разнотравьем лежащих повсюду мешочков и сладковатым ароматом меда, что варился тут же. Гален использовал его как в приготовлении смеси для промывания и смачивания ран, так и, наряду с вином, в роли общего растворителя для множества других лекарств.

— Эти рецепты, а их там несколько сотен, один наш земляк из греческой Азии собирал почти всю жизнь — продолжал хвастаться Гален, помешивая кипящий в котле мед толстым деревянным половником. Словно весло для крохотной лодки, он вздымал на медовой поверхности пузыри.

— Помнишь, похожий кодекс для меня достал Антиох? Выкупив у одной вдовы.

Я кивнул.

Воспоминания эти возвращали в прекрасную пору юности, когда мы с Галеном только познакомились и жили в Александрии.

— Здесь, в этом труде, полно новых рецептов! Удивительно, как мне повезло — теперь в моих руках, пожалуй, больше секретов о приготовлении лекарств, чем у кого бы то ни было на всем свете! — Гален удовлетворенно усмехнулся. — Кроме того, Квинт, я почти закончил с териаком! Куст корицы достался мне недешево. Я покупал у индийских торговцев и, даже у них, цена вышла куда разумнее, чем уплатил старый осел Марциан, в попытке мне насолить — Гален расхохотался.

— И еще я дополнил его рецептуру. Пригодились и маковый сок и красная глина с Лемноса. Помнишь, мы тогда в печатях ее набрали? В моем териаке около восьмидесяти элементов, представляешь?

Я восхищенно покивал. Хотя, надо сказать, тогда я совершенно не понимал смысла и пользы от этого сложного и дорогого лекарства.

— Но как ты сложил все эти ингредиенты? Какая-то вычурная мешанина, разве нет? — с недоверием поинтересовался я.

Гален снова рассмеялся. Он вдохновлённо работал в собственной лекарственной мастерской, в тишине и прекрасном настроении.

— Ну почему же. Все эти ингредиенты я сперва измельчаю в порошок и просеиваю через шёлк. Потом, на выверенную долю порошка, добавляю подогретое терпентинное масло, белый мёд и красное вино. Тоже, разумеется, в нужных пропорциях. Извел кучу ингредиентов, прежде чем подобрал верные пропорции…

— И как же выглядит чудо лекарство? Сколько ты говоришь там компонентов? Почти сотня?

— А ты как думаешь? — Гален улыбнулся.

Я пожал плечами.

С любопытством я разглядывал все, что здесь хранилось. На полках стояло множество терракотовых амфор, наполненных различными маслами и винами всевозможных сортов. Некоторые были закрыты пробками. Тут и там лежали свертки с разными травами и сушеными ягодами. На одном из столов я увидел несколько красиво обернутых папирусом пастилок. С ноготь размером каждая, они были нарезаны и слиплись друг с другом в колонку. Судя по запаху, в составе были можжевеловые ягоды, портулак и что-то еще — трудно было разобрать. Аккуратно завернутые в папирус, они были помечены набором красиво выписанных букв греческого алфавита. Если я помню верно, надпись гласила «после ужина».

— Угощайся, если хочешь — только не глотай, просто жуй. Будешь приятно пахнуть. Отличное средство перед важными встречами, и не только с патронами — девушкам тоже весьма по душе — Гален насмешливо подмигнул мне.

Я с благодарностью взял одну обернутую папирусом колонку и пихнул в кармашек туники, обещая себе непременно попробовать освежающую пастилку перед встречей с Латерией.

— А еще, в териаке я увеличил количество плоти гадюк — Гален продолжил рассказывать. — И добавил немного измельченной в порошок сушеной змеиной кожи. Пришлось заглянуть к крестьянам, которые приезжают в Рим на сезонные работы. Разделывают гадюк для приготовления лекарств, ну и разное другое, по мелочи. Главкон мне подсказал, где их найти. Их еще называют марси — довольно таинственные субъекты, то ли заклинатели, то ли прорицатели.

— А зачем яд? Он разве полезен? — идея Галена смутила меня. Всего связанного со змеями, обычно, старались избегать и как-то раз, еще в Александрии, мы с Галеном стали свидетелями, как один крестьянин отрубил себе часть руки, когда его укусила ядовитая змея. Зрелище было жуткое!

— Если подобрать удачную дозировку — еще как полезен, Квинт! Я, кажется, не рассказывал тебе эти истории. Как-то раз у нас в Пергаме, один мужчина заболел странной болезнью. Называли ее слоновой. Лицо несчастного раздулось, деформировалось и весь покрытый роговыми наростами, выглядел он скверно. Родные изгнали его, но податься бедняку было некуда, так что он обосновался в лачуге на краю города. Именно там его и привыкли видеть, скромно доживающего свои дни в одиночестве и нищете.

Я присел на лавку, облокотившись спиной на стену. Свежее дерево источало приятный смолистый запах. Слушая истории Галена, я заодно разглядывал нацарапанные по глине надписи на заставленных амфорами полках.

— Как-то раз, неподалёку детишки богатых пергамских семей решили устроить ужин на свежем воздухе. Было много еды и вина — солидный кувшин стоял в траве, глубокий и крепкий. Как-то вышло, что туда заползла и утонула гадюка. Когда ребята обнаружили это и наизнанку вывернули желудки, избавляясь от выпитого и съеденного, решено было остатки вина снести тому самому обезображенному отшельнику. Может он и отравится, но это окажется лучше той жизни, на какую обрекли его боги — так они тогда рассудили. Сейчас мы говорим не о морали, Квинт — несчастный выпил вино и уже на следующее утро с его тела и лица, словно панцирь, отвалились все те жуткие наросты. Представляешь? А прямо под ними розовела новая кожа!

— Что скажешь? — Гален отвлекся от котелка и хитро взглянул на меня.

— Не хочу обидеть тебя, Гален, но история не выглядит особенно правдивой.

— Вот! Я также решил, когда первый раз ее услышал — удовлетворенно откликнулся Гален. — Но знаешь, что странно? Точно такую же историю я потом слышал об одном состоятельном земледельце, приехавшем лечиться на водах Асклепиона. Он был не один, а с несколькими любовницами, одна из которых — его рабыня — была по слухам прелестнейшим созданием — совсем юной девушкой. Говорят, она до искр в глазах ненавидела хозяина, что всякую ночь грубо овладевал ею. Так что когда увидела, как в кувшин с его вином упала гадюка — решила, что это посланный ей самими богами шанс. Красавица дождалась, пока змея утонет и любезно подала своему господину кувшин. Быть может, она была отчасти права и боги, а именно Асклепий, змею и послал — на утро ее хозяин действительно был совершенно здоров. Ровно как тот нищий в лачуге. Как же проклинала свою судьбу та юная рабыня, наверное…

Я хмыкнул.

— Нет, ну если и сейчас не веришь — вот история, которую уже я сам видел и готов подтвердить! — завелся Гален.

— Один отчаявшийся философ, заболев такой же слоновой болезнью, принял яд. Был он одним из знакомых отца, кажется. Хотел отправиться прямиком в Аид — лег спать, мечтая, что проснется уже у Стикса[109]. Вот только лучи рассвета застали его там же, где он и заснул. И здоровым! Как думаешь, чьим был яд? Да-да, Квинт, опять гадючьим! Так что в териаке теперь ударная доза змеиной плоти и шкурок, спасибо аппенинским крестьянам, что ловят этих тварей. Хотя несколько змей я у них приобрел и живыми — Гален задумчиво почесал затылок. — Надо было проверить, работает ли териак и защитит ли в самом деле от укусов.

— Как же ты это проверил? — я заинтересовался.

Заметив мое любопытство, Гален удовлетворенно расплылся в улыбке.

— Я взял самый надежный метод — медицинский эксперимент. Купил на форуме в торговый день дюжину петушков. Довольно долго я половину из них кормил зерном с териаком — с месяц, наверное. Ну а остальных — без териака. Потом дал гадюкам петушков покусать, и что же ты думаешь? В группе петушков, что клевали зерно с териаком, не умер ни один! Ну ладно, один все же умер, но уже на следующий день. Может он меньше зерна съел и меньше лекарства получил — я не знаю. А вот в группе с обычным зерном умерли все без исключения. В тот же день, Квинт! Как тебе?

Я восхищенно покачал головой. Эксперимент вышел убедительным. Пожалуй, такой строгий подход стоило бы применить и к большинству смесей, что выдают за лекарства. Глядишь, подделок и просто бесполезных средств стало бы намного меньше.

— Так ты слушай дальше — рассмеялся Гален. — Мне почти сразу же снова понадобилась одна из этих змей — ну ничего не пропало без пользы! Пришла ко мне женщина. Жаловалась, что у нее все время крутит живот, словно пульсирует желудок. Уверена была, что там, у нее внутри, живет змея. Наглоталась как-то воды, где они плавали — может вот одна маленькая попала, ну а уже потом выросла — так она предполагала.

Я поморщился. Вспомнились черви из нильской воды, которые созревают и кишат потом под кожей, через язвы высовывая свои слепые головы наружу.

— Ну я посмотрел ее, конечно, для порядка. Ни о какой змее там, разумеется, и речи не было! Да и вообще у женщины на вид все в порядке. Кроме головы…Я попоил ее безвредными настоями — не верит. Полечил припарками и мазями — не помогает, говорит. Ползает во мне змея и все тут. Но я-то знаю, что не помогает! Потому что никакой змеи нет! И вот заметил я, что когда она мне особенно долго и подробно рассказывает про свои ощущения — ее рвет. Порядком так, обильно, как не на всякой пирушке после обильных возлияний удается. И пришла мне идея…В один из осмотров я специально расспрашивал женщину, как ее ощущения. Подгадал момент, когда ее вырвет и в то ведро подкинул змею. Незаметно, конечно же. Предварительно попросил марси удалить ей ядовитые зубы — на всякий случай — ну чтобы не укусила ненароком. И вот показываю я женщине ведро, а там гадюка в остатках ее обеда корчится. Смотри вот, матрона, избавились мы от гадины, что терзала твой многострадальный желудок.

Я расхохотался находчивости Галена.

История звучала дико, но ведь для самых странных ситуаций годятся порой лишь самые странные решения.

— О Квинт! Она ушла счастливой — светилась даже. Прошло все и сразу! А ты говоришь змеи бесполезны… — перекрикивал мой смех Гален.

Теперь уже мы оба громко хохотали.

— А знаешь как ее лечили до меня? — хмыкнул Гален. — Пара лекарей, не понимая, что делать, обратились к старому римскому поверью, будто дурные мысли в голове вселяются от лемуров, неких злых духов, в их понимании. И в особый день, в полночь надо открыть дверь дома ногой и кидать черные бобы с криками «Этими бобами я выкупаю себя и своих». Вот так, Квинт, ее и лечили! Вот так! — Гален презрительно закатил глаза.

В который раз я восхищался, какой богатый опыт накапливает учитель. Хотя и у меня разных историй накопилось немало — рассказы Галена всегда были живее и незауряднее. Самые сложные и необычные случаи, будто бы по праву первенства, доставались ему. Особенно же мне было интересно, как он мыслит и приходит к своим необычным, но почти всегда верным и действенным решениям.

— Как же ты догадался попробовать? С чего решил, что женщине поможет увидеть эту, якобы вышедшую из нее змею?

Гален надел на руки перчатки из толстой ткани, подхватил котелок горячего, жидкого меда и вылил в другую посуду, где уже бурлила какая-то густая жидкость.

— Нет, это кажется удивительно ловким и логичным, но не знаю, догадался бы ли я сам.

— А я вот догадался — мне помогли работы Эразистрата — Гален цокнул языком. — Там история у него была похожая описана — она меня и вдохновила. Послушай-ка вот. Написал Эразистрат, что у одного пожилого римлянина умер друг. И все старику упорно мерещилось, что похороненный винит его за несколько неудачных происшествий, в детали которых и смысла вдаваться нет. Винит и презирает из царства теней, в общем. И с этой ненавистью мертвеца никакой ему сон не шел. Мучился он, ворочался, аппетит потерял. И что же ты думаешь предпринял Эразистрат? Как ты убедил бы мертвеца оставить в покое живого?

Я пожал плечами.

— Вот! Не знаешь! А Эразистрат нанял одного из актеров, что всегда можно найти у амфитеатров. Объяснил, о чем и как следует говорить. Дал актеру полотнище белое, чтобы тот с головой накрылся — там разве что пару отверстий проделали, чтобы дышать не мешало. Ну а своему пациенту велел явиться к полуночи на кладбище, к той самой могиле. Там мол все и разрешится.

Я увлекся, заинтересованно слушая.

— Темной ночью пришел пациент к могиле, а из-за дерева выходит актер. Только ты поди в нем живого человека узнай — в свете луны белое полотнище едва ли не светится, сияет. Силуэт на человеческий похож, а ни лица, ни рук, ни ног не видно. На ветру трепещется. И тут заговорил еще голосом таким утробным… «Скоро уже свидимся — в кости поиграем, расскажешь о том, да этом. Друг же ты мне все-таки и винить тебя мне не за что. Вот только не спеши — я дождусь, никуда не денусь. Отсюда еще никто не уходил». Все обиды и злодеяния отпустил старику. Спать крепко и спокойно повелел. И написал в конце Эразистрат, будто крепче этого старика потом никто во всей семье не спал. А прожил он еще почти десяток лет. Ну тут уж и я со своей змеей решил попробовать — вдруг сработает? Получилось! А эти ослы говорят, что какие-то лемуры вселились, черные бобы за порог мечите…

Мы рассмеялись.

— Так что, Квинт — порой и хитрый обман может быть в великое благо. А порой самая чистая правда в великую скорбь…

Я восхищенно соглашался, потрясенный изворотливостью ума, какую порой приходится проявлять для спасения пациентов от необычных недугов их собственного, ставшего врагом рассудка.

— Смотри-ка, сейчас размешаю, чтобы не осталось комочков и пару месяцев териак будет настаиваться — Гален продолжал возиться со странной смесью, весь список компонентов которой я не смог бы запомнить даже если бы мне их тщательно продиктовали.

— Получится такая черноватая паста, довольно мягкая. Ее легко высушивать и нарезать. Она затвердевает, когда подсыхает — комментировал по ходу приготовлений Гален. — Взрослому можно принимать по половине пастилки. Ребенку же сойдет и четвертинка. Можно в вине растворить — микстура получится, так тоже удобно будет — Гален указал на стоящий на одной из полок ряд маленьких терракотовых горшочков.

Я внимательно наблюдал за этой алхимией. Густая темная масса, густо прилипая к медным стенкам котла, бурлила и превращалась в однородную, темную смесь.

— Ну ладно, наверное териак очень труден, раз сквозь века создавался множеством врачей. А что на счет более простых лекарств? — спросил я Галена. — Как ты понимаешь, какому пациенту и что поможет лучше? Ну, кроме готовых рецептов, конечно.

— А я и не беру рецепты в неизменном виде, Квинт — возразил Гален. В голосе его звучало возмущение. — Мало ли что там до меня писали — это их дело. А мое — проверить, сначала логически, а потом и на опыте. Вот в точности как с петушками, к примеру. Не все я, конечно, могу воспроизвести. С ядами то оно проще, чем если тебе надо боли в желудке вылечить, или лихорадку. Тут тебе петушок мало что расскажет о своем самочувствии. Тут люди живые понадобятся… Ну а по свойствам, так если помнишь, еще в Пергаме я рассказывал, что можно их в целом на четыре группы поделить.

— Теплые и холодные? Ты про эти? — с некоторым сомнением попытался вспомнить я. Я лечил своих пациентов известными мне решениями, где-то вычитанными, а где-то подсмотренными у Галена. Но общей системы у меня тогда, конечно, не было.

— Все верно. Мокрые и сухие, теплые и холодные — бодрым голосом подтвердил Гален. — Медицина вообще довольно точна, если к ней с умом подходить. И объединив врачебные наработки с философией, мне удалось наметить систему, которая помогает принимать решения. Вот например, ты стал бы, Квинт, давать мокрое и разогревающее тому, кто сам мокрый и горячий?

— Нет конечно — ответил я. Решение казалось мне очевидным логически. — Зачем усиливать то, что и так ярко выражено?

— Вот именно! — кивнул Гален. — Например молодые люди, когда им идет год тринадцатый, или четырнадцатый, от природы своей еще мокрые и горячие. Это старики уже становятся сухими и прохладными. Так зачем же, например, давать юношам крепкое вино? Продукт, который разогревает и увлажняет? Ничем хорошим это не кончится, не правда ли?

— Да, пожалуй, ты прав — я понимающе кивнул.

— Вот так и с остальными веществами. Почти все эти рецепты — Гален указал на пергаментный кодекс, подарок его друга Тевтра — можно разделить на такие категории. Некоторые сразу лучше выкинуть — намешано все подряд и без всякой логики. А кое-что понадобится проверить — есть интересные идеи. Если рецепт верный и выстроен правильно — остается только добыть лучшие ингредиенты…Нужен мед — бери аттический, как тот, что у нас в Малой Азии с разнотравья холма за Акрополем. Там растет дикий тимьян по дороге в Элею — идеальное сочетание. Вино стоит брать тончайшее хиосское или с нашего холма Тмолус, тоже из Пергама. Фалернское, что считают тут одним из лучших, кажется таким лишь на фоне всей той дряни, что пьют в Риме — Гален презрительно фыркнул.

Рим вообще впечатлял Галена куда меньше, чем я ожидал. Врач часто жаловался на низкие нравы, высокую конкуренцию с идиотами, где доказать собственную правоту бывало попросту невозможно. А еще больше Гален презирал глупых, жадных и тщеславных богачей, изнеженных роскошью и требующих себе такого же приятного и роскошного лечения.

Учитель рассказал мне, что продал одному патрицию лекарство, но когда тот узнал, что цена всего семьдесят сестерциев — он отказался его принимать, сославшись, что не станет пичкать свое тело тем, чем его лечат нищие и убогие. Тогда Гален добавил к лекарству некоторое количество иудейского бальзама и благоухающим продал его за десять тысяч сестерциев. Богач быстро поправился и был счастлив, изумляя Галена своей тщеславной глупостью. Вообще нередко казалось, будто дорогие лекарства лечат лучше, чем дешевые. И не важно, что в составе — влияла и цена!

— Надо еще следить, чтобы никакие мошки или червяки не завелись в травах и чтобы без плесени — невозмутимо продолжал Гален. — Это кажется таким очевидным, не правда ли? А ведь все равно, сплошь и рядом римские врачи делают какую-то бессмысленную ерунду из прокисшей гадости. Пичкая несчастных пациентов, нередко за большие деньги. И попробуй им только что-то сказать! Да куда там — если даже сам Аполлон и Асклепий предложат им себя в учителя — они и то не станут слушать.

Я одобрительно кивал. Гален нередко готовил лекарства сам, но если прежде я чаще видел его в роли хирурга, то теперь он с головой ушел в травы, рецепты и смеси.

— Чтобы отличаться от этих олухов, я даже решил ставить на свои лекарства печать, как у той земли с Лемноса, которую жрецы одобряют, помнишь же?

Гален поднял руку и показал на увесистый перстень с широким набалдашником, на котором искусный кузнец выбил надпись «Одобрил Гален из Пергама». Учитель обернулся к стоявшему позади столу с грудой папирусных свитков и взял один из верхних. Деревянные ручки основания, на которое были намотаны листы, были украшены завитушками, выдавая состоятельность того, кто написал на свитке послание.

Ухватившись тонкими, ловкими пальцами, Гален ловко развернул и стал читать про себя.

— Хм, ага, да, похоже что это… — Гален отложил свиток и потянулся за одним из мешочков с травами. Высыпал на блюдце и принялся искать еще какую-то траву.

— Что там у тебя? Неужели вся это гора свитков — письма? — изумленно спросил я.

— Да-а — не отрываясь от поиском Гален расплылся в улыбке. — Мне пишут со всех концов империи, представляешь? Вот это письмо из испанских земель, а это — Гален потянулся за свитком, уже отложенным из общей кучи, — из дальней Галлии.

Я непонимающе смотрел на учителя.

— Что ты имеешь в виду? О чем пишут? У тебя там много друзей и знакомых? Я не знал…

— Да нет же! Пациенты! — врач нетерпеливо потряс свитком прямо у меня перед носом.

Наверное, весь мой вид красноречиво говорил, что понятнее ничуть не стало.

— Ну смотри, Квинт, все просто — люди пишут мне и рассказывают о своих ощущениях, стараясь передать все как можно тщательнее. Иногда зарисовывают, если таков характер недуга, что у него есть яркие внешние проявления. А потом, на скорых почтовых лошадях, все приходит сюда.

Гален постучал рукой по столу.

— Иногда прямо за пару дней. Иногда неделю, или даже две, если это из северной Африки или, скажем, из Британии. А получив письмо, я быстро изучаю симптомы и, если могу сразу установить наиболее вероятную причину — пишу ответ и высылаю вместе с лекарством или советами. Ну а если нет — задаю уточняющие вопросы. Может я и не могу внимательно изучить пациента, но все равно окажусь лучше всех тех идиотов, что в провинциях лечат несчастных чем попало. Призывают лемуров, бобы и что там у них еще…Здорово правда?

Я даже присвистнул от восхищения. Для применения медицинских дарований Галена переставали быть преградой даже бескрайние расстояния громадной империи. Знала ли такое прежде история? И как Гален только додумался..?

Прервав нашу беседу, в дверь аптеки громко и нетерпеливо постучали. Пристройкой к дому, она не имела входа с улицы, но отдельную дверь соорудили между ней и остальным домом, где вместе с десятком рабов жил и принимал пациентов Гален.

— Да-да?

— Господин, как ты говорил, пришли преторианцы — выглянул Полидор. Его красное лицо выражало страх и волнение. — Просят тебя немедленно пройти с ними.

Я вздрогнул. Преторианцы — элитная гвардия императора. Со времен Августа их лагерь стоял совсем неподалёку, сразу за городскими стенами. Обычно ничего хорошего подобные визиты не сулили. И едва ли не каждый римлянин помнил чудовищные проскрипции, когда в эпоху гражданских войн в дома множества осужденных семейств вламывались солдаты. Грабя и убивая всех, с приказа и позволения высочайших персон.

— Ах Квинт, да, я совсем не успел рассказать тебе — ну что же, в другой раз. Меня вызывает к себе на беседу префект Рима.

Я растерянно смотрел на Галена.

— Не поверишь — этот идиот подал иск, что я занимаюсь колдовством. Ну а ты знаешь, что за колдовство наказывают строго — вплоть до смертной казни. Вот завели дело, попало сразу на стол к префекту…

— Кто подал иск? Марциан что ли? — я испуганно уточнил.

— Ну да, кто же еще. Мерзкий старикашка хочет попробовать раздавить меня жерновами судебных процессов. И за что же? За то, что я спас того молодого актеришку от посланной ему богами верной гибели. Антиген у него в свидетелях! А Боэт, который видел все, как было, уже уехал в Сирию — неизвестно, когда он теперь вернется в Рим.

В шоке я молчал, осознавая подлость и грязь сложившегося положения. Марциан, Антиген — самые знатные и богатые врачи Рима, не считая разве что придворных архиатров императора — как они могли пойти на такую жуткую низость?

— Но ничего — есть у меня пара мыслей — Гален ободряюще улыбнулся и похлопал меня по плечу. — На кресте меня не распнут, да и львам вряд ли скормят — я все-таки римский гражданин. Но показать зубы придется. Великого Квинта тоже, я слышал, преследовали… Правда, в его случае дело кончилось изгнанием, но будем надеяться, моя история окажется получше…

Гален расправил драппировки на тоге и, погасив огонь под последним котелком, быстро направился к двери, призывая меня проводить его. Проходя через просторный дом врача, я заметил два десятка глаз напуганных рабов, помогавших Галену с пациентами и записями его многочисленных размышлений. Искренне волнуясь за господина, у которого им жилось так сытно и которого они считали на редкость добрым и справедливым, рабы мялись, опасаясь худшего.

Откинув массивную дубовую дверь, мы вышли наружу. У входа стояли два преторианца. Черные массивные доспехи на их мускулистых телах отбрасывали блики в вечернем солнце. Глаза хмуро глядели из-под низко надвинутых шлемов. Ясно было, что эти солдаты императора выполнят любой приказ, ведь стать преторианцем удается далеко не каждому доблестью и искусством отличившемуся в боях легионеру. Куда чаще удается найти лишь свою смерть. И оттого место при дворце становится еще ценнее и желаннее — за него готовы на многое.

Гален улыбнулся мне, легко кивнул, вместо прощания и, в сопровождении мрачных гвардейцев, зашагал в сторону Палатина — дворцового холма. Я растерянно смотрел, как три фигуры медленно удалялись по улице, становясь все меньше. Белый силуэт врача в тоге, словно скованный по бокам, обрамляли два черных, каждый выше его едва ли не на голову. Даже если бы Гален попытался — бежать было уже невозможно.

***

Несколько следующих дней оказались наполненными беспокойством о судьбе Галена. Чтобы хоть немного отвлечься, я помогал Гельвии с украшением дома и наведался к паре бывших пациентов, что жили неподалеку от Эсквилина. Как я помнил, они в разных чинах заседали при некоторых судебных процессах и была надежда, что эти магистраты смогут подсказать что-нибудь дельное. Хотелось повидать и Латерию, но я не нашел в себе сил послать ей сигнал и назначить свидание — беспокойство и хлопоты убивали весь романтический настрой.

Мой брат, Гней Гельвий Транквилл — тот самый, что изучал право у друга отца в Анции, принимал активное участие в поиске всех возможных решений. Как в моем случае медицина — суды теперь стали его стихией и, конечно, он спешил показать, насколько может быть на этом поприще полезен.

Вопреки всем трудностям с доступом, римские граждане с завидным упорством искали защиты своих прав и интересов у магистратов в судах. И, как не бывает пустым место, где есть чем поживиться, так и в судебной системе завелись свои паразиты. Частные обвинители и целые когорты доносчиков сделали обвинение в реальных, но куда чаще вымышленных преступлениях, весьма прибыльным для себя делом, являя собой настоящее бедствие для всех римлян, кому было что терять. А особенно для тех, кому было чем делиться… Этот шквал исков и доносов способен был парализовать суды, переполненные ждущими рассмотрения тяжбами.

Вспоминались старые греческие шутки о доносчиках-сикофантах[110], что так упорно разоряли ложными обвинениями одного богача, что когда он обанкротился, то был уже счастлив, что потерял все состояние и начнет, наконец, спокойно спать по ночам став… сикофантом!

Совершенно очевидно было, что Марциана и Антигена должно, однако, интересовать совершенно иное. Потеря клиентуры Галеном или, хотя бы, та мрачная тень судопроизводства, какая может нависнуть и на долгие месяцы, а то и годы испортить репутацию любого, даже самого невиновного гражданина. А потом, словно длинный хвост, служить в роли щедрого источника для многолетних шуток, сплетен и пересуд. По утру я просматривал программы каждого заседания, чтобы не пропустить возможный процесс над учителем. Не удовлетворяясь, конечно же, простым созерцанием, мы с Гнеем являлись на поклон в атриумы к патронам и, объясняя сложившуюся ситуацию, призывали на помощь возможных свидетелей. Среди тех чье слово имело вес, на операции присутствовали Боэт, Барбар и Север. Бывший консул уже уехал далеко, ну а двух остальных, похоже, как на зло не было в городе.

Также, на наше везение, учитель моего брата был сейчас в Риме, приехав по своим делам, так что он подсказал нам прекрасного, опытного адвоката, готового взяться за защиту Галена. А когда все было уже готово, все договоренности заключены, а мы с Гнеем неотрывно и по очереди дежурили у Форума, где ежедневно заседали магистраты — утром, как ни в чем не бывало, у себя дома объявился сам обвиняемый Гален. Сообщить нам эту новость пришли к Форуму те неравнодушные, что были невольными свидетелями наших тревожных приготовлений.

Свободный, веселый и невозмутимый, Гален долго хохотал над нашим беспокойством и суетой, а также пригласил к себе в гости, чтобы поделиться событиями последних дней.

— Я позову еще Эвдема, Главкона, Тевтра и Гнея Клавдия Севера, коль скоро судьба связала меня в этой истории именно с ним. Но обо всем узнаете вечером, когда закатим пирушку!

Как мы ни старались выпытать у Галена хоть какие-то подробности сразу — тщетно, он улыбался и ссылался на накопившиеся в его отсутствие дела. Врач извинялся, что невольно причинил так много беспокойств, а меня пожурил за беспочвенные ожидания худшего.

Вскоре пришлось оставить Галена в покое и приберечь любопытство до момента, когда зайдет солнце. А уж там, в триклинии его дома, нас ждала весьма занимательная история.

***

Когда все собрались — из Лация прибыл даже Клавдий Север — за порогом отдыхали четыре его раба, тащивших паланкин, мы возлегли в просторном помещении для пиров. Гален редко собирал у себя гостей, так что чаще здесь была импровизированная операционная, но теперь все тщательно вымыли, да и о маленьком этом секрете кроме меня и рабов Галена никто из присутствующих не знал. Предвкушая рассказ, все с любопытством наблюдали за знаменитым врачом, но за личиной его невозмутимой вежливости ничего невозможно было понять.

— Предлагаю выпить за терпение и справедливость — Гален призывно поднял свой кубок, когда пара его рабов вынесли первые подносы с угощениями. Было множество свежих морепродуктов, совсем недавно прибывших то ли из Остии, то ли из Анция, а также запечённая свинья и несколько аппетитных на вид куриц. Я чуть было не рассмеялся, когда представил, что это могли быть те самые напичканные териаком петушки, покусанные гадюкой, или свинья, у которой вытащили внутренние органы с целями исходно далекими от гастрономических изысков. Где-нибудь на Форуме, вместо кухни. От Галена можно было бы, пожалуй, ожидать и не такого — он куда чаще был в гостях, чем принимал их у себя дома.

Какое-то время пришлось уделить общим моментам знакомства. Гней Клавдий Север, как человек наиболее высокого положения в нашей скромной компании, снисходительно приветствовал всех друзей Галена. Меня и Эвдема он, впрочем, отлично помнил по прошлым годам.

Постараюсь сейчас, напрягая свою память, вспомнить все, что говорилось в тот вечер, но если где мои слова окажутся далеки от тех, что звучали или исказят смысл — пусть будет так. Точнее меня уже все равно никто не вспомнит.

— Оказавшись в доме у Квинта Юния Рустика — о боги, да ведь это уже третий Квинт, претендующий влиять на мою жизнь — Гален рассмеялся. — Я не успел рассмотреть убранство его весьма, надо заметить, сдержанных интерьеров, как меня сразу пригласили в зал для аудиенций. Входя я был настроен не льстить и не прикидываться никем иным кроме себя самого и, похоже, в точности угадал настроение своего судьи. Мне рассказывали, что префект — знаменитый стоик и учитель императора нашего, Марка Аврелия.

Гален с благодарностью посмотрел на Севера. С кубком в руке тот кивнул, едва заметно улыбнувшись.

— После короткого приветствия, Рустик устало зачитал, что я обвиняюсь в колдовстве и опасной магии, способной при бесконтрольном ее применении навредить нашему государству. Что приношу вред множеству пациентов, призываю темные сущности помогать мне в деяниях и тем самым оскорбляю истинных богов-хранителей Рима…

Лежащий на почетном месте Север хмыкнул. Остальные неловко переглянулись. Звучало бредом сумасшедшего. Но только не для юридической системы Рима!

— Не буду томить и усыплять вас, друзья — в конце этой мудреной речи префект задал мне вопрос, считаю ли я все озвученное правдой? Разумеется, я отрицательно покачал головой и признался, что совершенно не согласен со всей той нелепицей, что сейчас прозвучала! И тогда он задал мне весьма другой, куда менее предсказуемый вопрос — к чему я стремлюсь? Наверное, все мы порой задаем себе такие, но ведь нелегко бывает ответить, не так ли? А тем более, честно, открыто и публично.

В триклиний вынесли несколько блюд с ароматно пахнущим мясом и закусками. Было много оливок.

— Как мог, я описал, что хочу создать такую систему, которая окажется способной проложить будущим поколениям врачей дорогу к свету истины. Так, чтобы двигаясь по ней, они избежали множества заблуждений, ошибок и опасностей, на какие может толкать невежество. Я видел, как Рустик на глазах оживает, слушая меня. Он даже приподнялся в своем огромном кресле. Это ободряло! И когда я замолк, знаете что ответил наш префект?

Мы с любопытством уставились на врача.

— Истинная ценность человека измеряется в тех вещах, к которым он стремится. Ты достойно отвечаешь, врачеватель.

— Ах Рустик, ну и любит же напустить пафоса, хотя, надо сказать, красиво выразился! — Север расхохотался.

— Мы еще поговорили о разных материях, после чего Рустик предложил мне прокатиться с ним в его загородную виллу, где он до суда содержит одного чрезвычайно любопытного, как он выразился, пленника. Как вы понимаете — я не был в положении человека, способного отказаться, откланяться и выйти. Разумеется, мы поехали! Там же и произошла беседа, о которой я собираюсь вам сейчас поведать. Прелюбопытнейший попался человек, но какая трагическая судьба!

В следующие минуты Гален рассказал нам об Иустине по прозвищу Философ. Это был немолодой уже мужчина, относящий себя к той же секте, с которой отчаянно и жестоко боролся еще Нерон — к христианам. О них я в ту пору кое-что уже слышал. Император Нерон, обвиненный в страшном пожаре в Риме, как раз лет сто назад, указал, будто бы именно они виновники и поджигатели. Все потому, что глядя на падание нравов в его правление, они осмелились предрекать империи скорый конец. Немало их представителей за это были преданы страшным смертям на крестах и в цирке, оказавшись скормленными львам и прочим диким зверям.

Гален рассказал нам, что прекрасно владеющий греческим Иустин с самой юности с жадностью пустился по течению полноводной реки познания. Изучал пифагорейцев, стоиков, ходил на лекции платоников, заглядывал к перипатетикам, а истину нашел в христианстве. Было невозможно представить, как может человек, что в греческих драмах Софокла, Эсхила и Еврипида велик и всемогущ, а герои так вообще тягаются с богами, быть таким смиренным и ничтожным в представлении христиан?

Считая, что бог всемогущ, человек ничтожен, а за пределами жизни всех нас ждет небесное царство, если жили праведно, Иустин находил немало насмешек. Но упорствуя, нажил в то же время и немало врагов. Главным же из них оказался некий философ Кресцент, который полил ученье Иустина грязью, а тот его, в свою очередь, вооруженный диалектикой, раскатал по булыжникам Форума — хохотали все. Кресцент отправился в суд. Иустина схватили…

Покашлял, перехватывая слово, Эвдем.

— Так ты с ним поговорил хоть? Или чем дело то кончилось? Мало ли богов выдумано, судить то за что?

— Поговорил — мрачно кивнул Гален. — Бог христиан всемогущ, создал наш мир и ждет от нас нравственной чистоты, готовый всякому воздать на небесах. Богов Рима, равно как и греческих, не существует. Простые смертные люди, даже императоры, не могут обожествляться.

Лица присутствующих задумчиво напряглись. Никто не был согласен с такой формулировкой, но каждый подбирал слова, чтобы объяснить почему.

— Если я помню верно — начал Эвдем, — у Платона бог это прежде всего учение об идеях, а вот у Аристотеля скорее некая концепция неподвижного двигателя. Мысли, которая мыслит саму себя, чтобы существовать. Нечто похожее на душу мира у Платона.

— А причем здесь нравственность? — возмутился кто-то.

— Постойте, мораль, то есть этика, обсуждается и у Аристотеля — встрял Север.

Никто его не перебивал.

— У каждого предмета материального мира есть своя энтелехия — причина и цель его существования. Благо — тоже своего рода причина деятельности, а потому этичен тот поступок, в котором частное благо соотносится с благом всеобщим. У стоиков это еще зовется Целое. И все рассматривается через соответствие вот такой природе Целого. Марк Аврелий, наш император, кстати, без ума от этой идеи — Север хмыкнул.

Я не смог бы вспомнить и рассказать обо всем, что мы обсуждали в тот вечер. Слаба человеческая память, да и никогда я не блистал по части философии. Не удалось бы мне потягаться ни с Галеном, ни с Эвдемом ни, тем более, с такими риторами, как Гней Клавдий Север. Так что в тот вечер я почти все время молчал и помню только, чем Гален закончил.

— Последователи Христа взывают к невозможному. Требовать, чтобы адепты принимали все догматы на веру, без логической демонстрации… Мне нравится их подход! Их презрение к смерти, образ жизни безбрачия, воздержание в еде и питье, а также эта острая страсть к «справедливости» — все это достойно людей мыслящих. Вот только мыслить-то они и отказываются, предпочитая веру! Рустик, конечно, вдохновленно призывал Иустина одуматься и вернуться к почитанию богов. По крайней мере внешнему. Право же, никто ведь не просил Иустина уверовать в Юпитера искренне! — голос Галена гремел над триклинием. — Но и идти напрямую против законов было безумием. Зачем!? Он слишком упорен — боюсь, что помиловать его не смогут — подвел итог Гален. — И дело совсем не в истинных богах или ложных — непослушанием, дерзостью своей независимости, Иустин расшатывает устои. Как империя может мириться с брошенным самим ее основам вызовам?

— А ты то сам? С тебя то обвинения сняты? — снова встрял Эвдем. Всем не терпелось понять, чем кончилась встреча с префектом.

— Когда Иустина увели, — продолжил Гален, — мы вновь остались с Рустиком наедине. Если, конечно, не считать ликторов, неусыпно сторожащих любого магистрата его уровня.

— Я задал ему вопрос — хотел узнать, что префект посоветует мне делать с теми, кто клевещет и строит вокруг заговоры?

— Видно было, что он уже изрядно устал. «Не забывай», — сказал он мне, — «при всяком событии, повергающем тебя в печаль, опираться на основную мысль — не событие это является несчастьем, а способность достойно перенести его — счастьем».

— Скоро и аудиенции конец — меня привезли обратно в Рим. Все обвинения, конечно, сняты, а у Рустик пригласил как-нибудь, когда он станет посвободнее от забот, отужинать и обсудить некоторые темы, которые нас обоих живейше интересуют. Думаю, дружба с ним пошла бы мне на пользу — Гален смущенно улыбнулся.

Эвдем восхищенно похлопал, а Север, знающий Рустика, вероятно, куда ближе чем мы все, отложил кусок курицы, который жевал — он снова смеялся.

Раб подбежал вытереть руки патриция от жира.

— Оказывается, еще до клеветы Марциана с Антигеном, префект несколько раз слышал обо мне. И от кого же вы полагаете? — Гален взглядом обратился к Северу, передавая ему слово. Но тот не успел произнести ни звука. В следующий же миг в триклиний, где мы расслабленно возлежали после плотных закусок и утомительных бесед, вбежал один из перепуганных рабов Галена.

— Господин снова они!

— Кто они? Где? — непонимающе глядя приподнялся на локтях Гален.

Только сейчас я понял, что за долгим своим рассказом учитель не выпил ни капли вина, а в его кубке плескалась совершенно прозрачная вода. Воздержанность Галена в тот вечер оказалась очень кстати.

— Преторианцы! И с ними их центурион! Я боялся, господин, что одним только стуком руки он вышибет нам дверь — сбивчиво затараторил перепуганный раб. — Требуют тебя, господин, и чтобы в подобающем виде — непременно в тоге. Вызывает сам император!

Раб упал на колени и покорно склонил голову.

***

До сих пор не могу понять, почему Гален в тот вечер решил взять меня с собой. А главное — почему ему это позволили. Как бы то ни было, после роскошных дворцов Кипра, Пергама и Рима судьба подарила мне шанс взглянуть за кулисы дворца, стоящего много выше всех других в империи. Побывать в стенах, откуда правят и принимают судьбоносные для миллионов решения те, кто владеет почти всем известным нам миром.

Сбитые с толку внезапностью просьбы, в сопровождении дюжих преторианцев мы отправились в Палатинский дворец — главную резиденцию императора. Нас встретило огромное здание, размером с базилику и, казалось, такой же высоты. Полное мрамора и колонн, эта живописная махина была воздвигнута великим Рабирием, еще при императоре Домициане. Блестящий архитектор разделил дворец на две части — публичную, где император проводил множество встреч, обрядов и аудиенций. А за ней находились не менее громадные покои, где жила семья императора, вместе с сотней его слуг и придворных. На всех этапах подхода ко дворцу нас встречали преторианские патрули.

После убийства Цезаря, парой веков ранее, число солдат, охранявших первых лиц империи, неизменно лишь росло. Проследовав через колоннаду мы оказались в тронном зале. Сейчас он был пуст, слабо освещен, но даже в полумраке поражал своим великолепием. Уходящие в небо своды и мозаики из самых ценных сортов мрамора на полу привлекали взор, заставляя голову кружиться. Казалось, сами мраморные стены здесь дышат величием и торжественностью. Богатство и масштаб ослепляли.

— Мне это не по душе — тихо шепнул мне Гален, когда мы поднимались по одной из лестниц.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Все это давит на меня, Квинт — продолжил шептать Гален. — Все эти несметные богатства, могущество, присланные солдаты, префекты и императоры…конечно, приятно внимание тех, кто в величии своем уступает одним лишь богам, но… — Гален не успел договорить.

Мы перешли в часть личных покоев, сходу потрясшую нас своей пестрой роскошью. Пышные террасы, напомнившие мне о чудесах садов Семирамиды, фонтаны, струи которых били изо рта статуй богов и древних героев. Великолепие фресок и изваяний дворца могли взбудоражить воображение любому, будь он хоть знатоком изящества, хоть простым невежей. Потрясенно оборачиваясь по сторонам, я подумал, что по украшавшим дворец плодам искусства можно было бы, пожалуй, изучить всю историю Рима, со времен вскормленных капитолийской волчицей Ромула и Рема[111].

Преторианцы отвели нас к личной спальне императора, где у кровати Марка Аврелия Антонина, известного своей сдержанностью и любовью к стоической философии, уже собрались три придворных врача. Архиатры… не было, пожалуй, более высокого положения, на какое мог бы претендовать любой, кто занимается медициной. Мнение верховного врача, в чьих руках оказывались жизнь и здоровье императора, а также его семьи и приближенных, в любом споре получало огромное, неподъемное преимущество. Но споров и не было. В кишащем врачами и пациентами Риме, едва ли можно было бы увидеть богатые, расписанные затейливыми узорами тоги архиатров. Эти люди неотлучно жили при дворце, а жалование их могло достигать уровня губернаторских постов в провинции, превышая двести тысяч сестерциев ежегодно.

Конечно, конкуренция за место при императоре была столь высока, что шанс занять его был призрачно мал. Зато имена тех, кто все-таки пробился, запоминала сама история — минули века, а многие из живущих все еще помнят врачей Августа и Тиберия, Клавдия и Нерона… Сейчас у постели больного стояли трое. Пожилые мужчины в роскошных одеяниях, они обернулись на нас. В их взглядах я прочел любопытство, пополам с презрением. Идея позвать Галена принадлежала явно не кому-то из них.

После короткого представления и нескольких поклонов я знал, что одного из архиатров звали Деметрий. Второго — Аттал. Последний же не счел нужным представиться.

— Император серьезно болен — я подозреваю, что старая язва могла открыться — веско сказал один из пожилых врачей.

— Расходясь в конкретных диагнозах и путях преодоления недуга, мы все здесь согласны с тем, что положение необычайно серьезно, но…

— Кроме меня — слабым голосом простонал Марк Аврелий. Он лежал, облокотившись на подушки и прижимая руки к желудку.

— Утром император принял лекарство из горького алоэ, а в полдень — териак, как это в его обычае каждый день — добавил один из пожилых врачей с блестящей лысиной. — Вечером господин также принял ванну и немного поел. Посмотришь? Даже до дворца доходили слухи, будто ты необычайно метко умеешь определить 263 болезни по одному лишь пульсу — насмешливо пригласил Галена Деметрий.

Мне хотелось провалиться прямо под мраморные плиты дворца, на которых одним лишь неведомым провидением богов стояли мои сандалии. Как я, Квинт Гельвий Транквилл оказался здесь, у постели властелина мира? Слава Юпитеру, в тот вечер никто не обратил на меня внимания. Кроме, разве что, пары преторианцев, не спускавших с меня глаз. Но личного в этом было мало — таким же мерам подвергались все, кто приближался к персоне императора.

Гален, казалось, тоже был смущен.

— В этом, увы, не будет той пользы, о какой вы говорите и помышляете, ведь я не знаю нормального пульса пациента… императора — поправился Гален.

Архиатры безразлично пожали плечами, уступая ему дорогу к постели. Гален вдохнул и зашагал к самому великому из всех своих пациентов. Император слабо улыбался ему, продолжая прижимать руку к животу.

Деликатно, но уверенно Гален взял его ладонь и прощупал пульс. Не удовлетворившись, он потянулся прощупать пульс и на сонной артерии, прикоснувшись к шее императора. Преторианцы сзади нас заметно занервничали, но сам Антонин оставался невозмутимо спокойным. Лишь спазмы боли, приходившей время от времени, омрачали его лицо.

Я видел, что Гален задумался, словно ему было уже что-то ясно, но он искал подходящие случаю слова. Сейчас он изречет что-нибудь, чего никто из окружающих не сможет понять — подумалось мне. Какой-нибудь головоломно сложный диагноз, или даже множество таких.

— Я думаю, господин — наконец начал Гален — твоему здоровью ничего не угрожает и если сочтешь возможным поужинать такой кашей, какую я сейчас же предложу — велика вероятность, что уже к утру здоровье наладится. У тебя, господин, просто несварение в желудке — это легко поправить. Даже странно, что этого еще не сделали три мудреца, что стоят здесь — Гален обернулся и насмешливо окинул взглядом дворцовых архиатров.

Лица архиатров, как и мое, изумленно вытянулись. Подозревая худшее и называя диагнозы, один страшнее другого, смехотворные причины, какие назвал Гален, казались заигрыванием с судьбой. А сам врач — безумцем. Ведь если к утру императору станет лишь хуже, вся вина за промедление и неверное решение падет на Галена. Такая ошибка могла бы стоить и жизни…

Я видел, что в сложившихся обстоятельствах на лице архиатров промелькнула тень облегчения — безрассудство этого наглого молодого грека снимало с них часть ответственности.

— Понадобится еще прикладывать к животу шерсть, пропитанную теплой нардовой мазью. Для обычного гражданина я посоветовал бы более рискованное и дешевое средство — вино с перцем, но в кладовых дворца, уверен найдется и нард — инструктировал Гален.

Император слабо кивал.

— В остальном же поможет природа — она воплощение высшей мудрости.

В спальне Антонина висела напряженная тишина. Никто не находил слов. Архиатры были сбиты с толку смелостью советов и пустяковостью диагноза.

— Природа и ее мудрость, говоришь? Тогда отчего же человеку свойственно болеть, страдать и быть телесно несовершенным? — презрительно спросил пожилой врач с лысиной, который так и не представился. Его темные, умные глаза блестели в свете множества масляных ламп и свечей, наполнявших спальню.

— Дав скульптору одну лишь глину — нельзя требовать, чтобы он изваял статую из золота и слоновой кости — развел руками Гален. Он, как всегда, ни на миг не растерялся.

Марк Аврелий тихо хохотнул. Было видно, что ответ Галена пришелся ему по душе. А еще более по душе ему оказался диагноз пустячного несварения, с обещанием поправиться к утру.

Каша была приготовлена. Шерстяное одеяло, пропитанное теплым нардом, покоилось на желудке высокородного пациента. Совсем скоро мы покинули дворец.

— Теперь все в руках Асклепия — невозмутимо бросил мне Гален, когда мы спускались по лестнице, ведущей к выходу из тронного зала.

Уже совсем стемнело.

***

На следующий день я застал Галена дома лишь к обеду. Утром его снова вызывали во дворец. Это был триумф!

— «Вот оно! Именно то, что ты сказал! Из всех этих ты один помог мне, первый среди врачей!» — так твердил мне Антонин — Гален восторженно поведал мне о новой дворцовой встрече. Похвала и признание из уст самого императора, словно на крыльях, быстро вознесли его на олимп славы, и Гален, вполне заслуженно, грелся в ее лучах.

Много лет зная учителя я видел, однако, что несмотря на радость и восторг, его что-то беспокоит. Едва улеглась буря восторгов от новой, самой ценной победы, я прямо спросил Галена, что его тревожит. Догадавшись, что не смог скрыть мыслей, он на миг смутился, а после еще долго отнекивался, пытаясь увильнуть, но я крепко насел на него с расспросами.

— Эвдем считает, что мне стоит поберечься — наконец сдался и поделился Гален. — Оказывается, Марциан знаком с одним из архиатров, так что мой очередной успех, да еще на фоне бездействия Рустика в отношении его проклятого иска…

— В общем, Эвдем уверен, что мне начнут угрожать. Он рассказал, как за несколько лет до моего приезда в Рим, одного молодого врача, как и я нашумевшего точностью прогнозов и лечения, насмерть отравили вместе с двумя его слугами.

Представляешь? Так что возможно, судьба быть изгнанным, как когда-то Квинт, это еще вполне благоприятный расклад.

Слушая его вкрадчивый голос, я испуганно осмотрелся, словно ожидая увидеть спрятавшихся за мебелью заговорщиков. Видя, как напугали меня его слова, Гален начал тараторить. Словно прорвало плотину давно сдерживаемых эмоций.

— Рим, магистраты, ненавижу! Богачи шляются по улицам, уверенные в своей непогрешимой правоте и безнаказанности. Но заботятся ублюдки лишь об удовлетворении собственной алчной похоти и потуг щегольнуть роскошью. Матроны подставляют зады для сношений целой армии своих любовников, не стесняясь ни домочадцев, ни чужих людей. А эти мерзкие, надменные старикашки, отравляющие жизнь своими завистливыми заговорами?! Что им надо от меня?! Как же я устал!

Я молча слушал и понимающе кивал. Галену необходимо было выговориться.

— Слышал, Квинт, что в Пергаме все наладилось? Война с парфянами вот-вот кончится, никаких беспорядков! В моем городе, да и вообще в Азии все спокойно. Разве что Аристид пишет, будто бы в Смирне новая напасть. Неведомая болезнь там уносит людей в считаные дни. Он описал кое-какие проявления, вот, можешь посмотреть, но мне такая неведома…

Я для приличия взял свиток письма, который Гален мне протягивал.

— Малака! Да что же это такое!? Настанет ли когда-нибудь спокойствие и справедливость? Когда они отвяжутся от меня?! Эти… — Гален тяжело дышал.

Он с размаху сел в кресло и закрыл лицо руками. Измученный за последние дни, в свой монолог врач вложил немало сил — рабы в соседних комнатах испуганно замерли, присушиваясь, о чем кричит хозяин. Всегда сдержанный, спокойный и уверенный, отражающий любые нападки ледяной логикой и огненным юмором — сейчас он не походил на самого себя.

Только в тот день я понял, какого невероятного внутреннего напряжения стоили Галену все последние годы, что возвели его от полной безвестности к этому, дорого доставшемуся триумфу. Подумать только, сам император признал превосходство Галена над тремя опытными архиатрами! А ведь совсем недавно врач пришел в Рим пешком, и пусть он никогда не знал нужды в деньгах — возможно ли на них купить искреннее уважение и репутацию честного гения?

— Прости меня, Квинт. Я не сдержался — Гален встал и дружески похлопал меня по плечу. — Давай лучше пообедаем. Расскажи мне, нашлась ли уже невеста тебе под стать? Мы вот, кажется, с Аррией расстались… Я впрочем не уверен — с ней вообще ни в чем не удается быть уверенным… Полидор! Евсей! Тащите свинину. И вина! Несите побольше вина! Ты как, Квинт? Не спешишь ли сегодня куда-нибудь..?

***

Через несколько дней после того обеда, что перетек в ужин, после превратившись в ужин весьма поздний — я был дома. Вполглаза я помогал Гельвии с выбором платья — сегодня ей предстояло одеть его на ужин в семье новых партнеров, с которыми познакомился старший брат. Назревала весьма выгодная сделка!

Кажется, намечалась и весьма выгодная партия, а моя сестра краснела и кокетливо вертелась перед зеркалом, в мыслях о юноше, которому ей, возможно, предстояло стать женой. Не самое частое событие, но ведь порой браки, заключенные по расчету, могли стать и браками по любви. Кажется, Гельвии вовсе не был безразличен тот парень…Я был тогда искренне за нее счастлив!

Мог ли я знать, что дюжина прошедших лет составляли, бесспорно, самую светлую полосу моей жизни. По плотности событий, надежд и потрясений следующая могла бы составить ей достойную конкуренцию, но говоря о радости, об уверенности, что следующий день несет в нашу жизнь новый свет и новую радость…

Боюсь, мы никогда не знаем, что проживаем именно такую полосу, пока наплывшее облако испытаний не погрузит наши жизни в лишенную яркости и красок тень.

Едва Гельвия в сопровождении моего старшего брата и пары рабов, которые уже успели обжиться в нашем новом доме, вышли за порог и исчезли на узких улочках, я услышал, что в атриуме вскрикнул мой отец. Как мы ни уговаривали его поберечь себя — старик плотно брался за любую работу. Словно ощутив себя на двадцать лет моложе, он старался поспеть везде и скорее превратить наше жилище в достойный благородного семейства дом. Даже отгонял рабов, что добровольно бросались подменить его, изумленные прытью разошедшегося старика. В тот день, кажется, он вычищал фонтан от забившихся еще при прошлых владельцах листьев. Тогда я не знал, что уже ничем не смогу помочь, но увидев как он лежит на мраморно полу, меня охватила паника.

Молнией я бросился к отцу, присев возле него. Глаза его ничего не выражали и левый почему-то косил. Он бормотал что-то бессвязное — невозможно было различить ни одного слова. Одна половина безвольно повисла, делая выражение его лица неестественным и жутким. Мой несчастный отец дергал ногами, стонал и булькал, а я не понимал, что могу сделать, чтобы помочь ему и спасти. В панике я со всех ног бросился из дома, чтобы разыскать Галена. Кого еще я мог бы тогда просить о помощи?

Едва не переломав себе ноги, слетая с Эсквилина в направлении Сандалиария, я ощутил запах дыма. Усиливаясь по мере моего приближения, дым становился все более густым и различимым. Черным облаком он висел над инсулами. Со всех сторон сбегались люди, посмотреть, что именно горит. Запыхавшись, я добежал до дома Галена, но о боги — источник дыма был именно здесь! Ярким факелом пылала аптека. Каменные стены дома пока сдерживали огонь, но был риск, что пламя перекинется через крышу или когда догорит внутренняя дверь, разграничивающая два строения.

Со стороны проулка уже бежали люди, несущие множество амфор, наполненных водой из городского фонтана. Слышался их топот и крики на множестве языков. Огонь нещадно пожирал свежее дерево. Его хищный треск разрывал привычные звуки города. Языки пламени изгибались и проникали во все щели.

Рухнула одна из стен. Галена нигде не было видно. Из дома никто не выходил, хотя входные двери были распахнуты настежь. Продвигаясь сквозь толпу, чтобы осмотреть происходящее с другого края, я натолкнулся на Полидора.

— Где твой хозяин? Что случилось? Где Гален? — я пытался перекричать шум пожарища и гула толпы зевак. Повсюду сновали пожарные.

— Он уехал на виллу в Кампанию — крикнул мне в ответ Полидор. — Хозяин поручил продать дом через одного сомнительного парня из Субуры, готового уплатить золотом. У него глазища еще такие странные. А господин-то сам выехал еще на рассвете, вчера — сейчас, наверное, уже далеко. Ежели дом не сгорит — я продам и тоже в Пергам вернусь — Полидор невозмутимо хлопал глазами.

— Какую виллу? Какая Кампания? Какой Пергам? — я ошарашенно смотрел на него, ничего не понимая. Дым жег глаза, я закашлялся. В горле стоял горький комок.

— Ну как, господин. Это где Неаполитанский залив. Слыхали? Гален купил там виллу, много месяцев назад. Он ничего не говорил?

Я не ответил и, наверное, смотрелся безумцем. Полидор с волнением глядел на меня.

Отец! Отец умирает — пульсировала в моей голове отчаянная мысль. Некогда было размышлять о виллах и пожарах. Со всех ног я бросился обратно, к дому.

— Господин! Постой! Он велел передать тебе!

На миг я обернулся. Полидор кинул мне свиток и одним лишь рефлексом я поймал его, не глядя сунув за пазуху туники. Потерянно озираясь, не понимая происходящего вокруг, я ринулся в сторону Эсквилина. Надо было спасать отца!

Через неделю я, Луций, Гней и Гельвия Транквиллы, вместе с немногочисленными новыми знакомыми, стояли там, где заканчивается путь всякого добропорядочного римлянина. По старой традиции, похоронная процессия началась еще у дома, мы прошли через город и завершили свое шествие в месте, где огонь забрал душу отца, с вихрем пепла вознеся ее к предкам.

Ни танцоров, ни плакальщиц мы звать не стали — не все ритуалы показались нам уместными в этот день скорби и смирения. Помню, шел дождь и все казалось мне очень мрачным, мокрым и чужим. Выбитый из колеи горем и всем, что так подло и неожиданно навалилось, в душе я благодарил брата Луция. Самый старший из нас, он лучше всех сохранял невозмутимость и смог взять все организационные заботы на себя. Наш мудрый отец правильно поступил, доверив семейное дело именно ему!

Гней, как и я, потерянно смотрел на огонь, навсегда забиравший человека, что вырастил нас и дал крылья, какие смог, чтобы все мы поднялись. Прижимаясь к моему боку, тихо всхлипывала Гельвия. Мокрые волосы прилипали к ее лбу.

Я не люблю вспоминать тот день. Предпочитаю, чтобы в образах, что всплывают при мыслях об отце, перед моим внутренним взором он представал бы сильным, здоровым и веселым. Таким, каким я видел его чаще всего. И именно таким я навсегда его запомнил.

***

Аптека при доме Галена сгорела дотла. Ни у кого не было ни малейших сомнений, что здание подожгли намеренно. Не хватало лишь убедительных доказательств — той основы, без которой жернова судебной системы Рима вращаются слишком медленно и неэффективно. Или, еще чаще, не вращаются вовсе. Гален уехал и некому теперь было лить воду на мельницу неподатливых механизмов. Прошли месяцы и история стала забываться, а потом ее замяли.

Дом не сгорел. Полидор продал его через бандитов Субуры — вряд ли выручил много, но еще сомнительнее, что сумма и торг сильно волновали Галена.

Стоит рассказать, что я прочел в письме, которое в тот день кинул мне Полидор. Изрядно потемневший от времени, у меня сохранился тот самый свиток. Я приберег его, так что сейчас смогу привести в своих записях письмо Галена не по памяти, а в том самом виде, в каком впервые прочел сам, более сорока лет назад.

Вот, что он тогда написал:

«Квинт, дорогой мой друг!

Не надеюсь на понимание, но поверь — поступить иначе я не видел возможности. События сложились так, что покинуть Рим стало для меня вопросом жизни и смерти. Я пережил нападение и лишь боги уберегли от худшего.

Скажи-ка, ты никогда не задумывался, что самые значительные моменты нашей жизни никогда не случились бы, без предшествующего им случайного совпадения, запустившего ход всех дальнейших событий? Избежать лезвия убийцы мне помог — ты не поверишь — Киар! Он очень сильно изменился, но клянусь, я сразу узнал его по глазам! Зеленоватый и голубой — они мерцали даже в темноте того проклятого вечера. Ох и силен же он! Судьба его складывается непросто, но он славный малый — встреться с ним. Он хорошо помнит тебя и в Риме подобное знакомство может однажды оказаться для тебя полезным. От таверны «Виноградная лоза», что в Субуре, поворачивай направо, пройди до конца улицы и в торцевой инсуле, за входом на второй этаж, обнаружишь потайную лестницу в подвалы.

Киар оказал мне и еще одну услугу — согласился выкупить и перепродать мой дом в Риме. Я забыл там одну вещицу, памятный подарок от нашего императора. Я успел оказать ему еще пару услуг — может быть расскажу, как будет больше времени. Если вдруг найдется — ты поймешь, о чем я говорю. Прибереги ее, пожалуйста. Не знаю, свидимся ли мы вновь. Надеюсь! С Римом меня связывает много приятных и достойных событий. Но проблемами и опасностями этот зловонный муравейник одарил меня куда щедрее. Оставаться там — выше моих сил. Мне нужна свобода. Я устал от шума этой клоаки.

Вновь писал Аристид — эпидемия в Смирне рассвирепела — едва не половина города и многие из его родных погибли. Происходит что-то ужасное! Я искренне надеюсь, что это несчастье обойдет Пергам стороной, но готовлюсь к худшему. Сейчас я нужнее своему родному городу.

Прости за внезапность, дорогой друг! В моей Азии я всегда буду рад твоему прибытию! Обязательно пиши обо всем, что сочтешь возможным рассказать!

Гален»

Похоронив отца, лишившись своего учителя — в проклятый год я столкнулся и с другими трудностями. С той самой волшебной ночи в Сполето, наши тайные встречи с Латерией в Риме стали постоянными. Подгадывая моменты для сладостных встреч, в безрассудстве влюбленного я игнорировал самые очевидные опасности. Моя тайная возлюбленная забеременела.

Скрывать нарастающие округлости под изящными одеждами становилось все сложнее и наш роман быстро оказался достоянием общественности. Конечно же, весь гнев семьи Латериев обратился на меня.

Раздавленный чередой ударов, выбитый из колеи, мог ли я знать, что все самые главные испытания лишь ждут меня впереди..?

ЧАСТЬ III

Архиатр[112]

ГЛАВА VII

Парфянский конь

Кто побывал в несчастье, тем по опыту,

Друзья, известно, что когда накатятся

Несчастья валом, всё уже пугает нас,

А  если жизнь спокойна, то надеемся,

Что так, с попутным ветром, будем вечно жить.

И вот сегодня все в меня вселяет страх.

Глазам везде враждебность божья видится,

В ушах не песнь победы — громкий плач звенит.

Так потрясен ударом оробевший дух

Но какой способен смертный

Разгадать коварство бога?

Кто из нас легко и просто

Убежит из западни?

Эсхил, V век до н. э

***

Вся семья Латериев смотрела на нас с плохо скрываемым презрением. За натянутыми улыбками легко было увидеть, что наши с Латерией чувства друг к другу не имеют для них никакого значения, а вся сложившаяся ситуация воспринимается исключительно нелепой неудачей.

Отец моей невесты — Публий Латерий — рослый мужчина в теле, насупив брови, пожал мне руку. Холодная, мокрая от пота ладонь сдавила мою с такой силой, что побелели костяшки. К счастью, каждодневная работа с инструментами и множество проведенных операций закалили мои руки, так что за кажущейся стройностью, в действительности я был довольно крепок. Достойное ответное рукопожатие заставило слегка дрогнуть уже лицо моего визави.

Отец Латерии был состоятельным торговцем оливковым маслом, из сословия эквитов — всадников. Находясь ниже сенаторов, всадники, тем не менее, часто занимали в империи ответственные посты и могли гордиться своим статусом, передавая его по наследству.

Впрочем, Публия Латерия не интересовали государственные посты. Его земли в Испании, в далекой солнечной Бетике, приносили щедрые урожаи, приходившие в Рим в огромных, шаровидных амфорах. Из таких использованных амфор, которые уже нельзя было вновь наполнить маслом, чтобы оно не оказалось прогорклым, под Римом, вблизи восточного берега Тибра выросла целая гора. Больше столетия там сбрасывались наверное, миллионы амфор, огромными партиями приезжавшие в Вечный город. В этой, громадного размаха торговле, что уступала разве что вину, отец Латерии был довольно небольшим представителем. Но даже и так дары оливы давали ему немалые средства.

Я, впрочем, совсем не покушался на благосостояние Латериев, но кто же верит словам — с римской юридической педантичностью мы заключили брачный контракт. Несмотря на помощь Гнея, моего подкованного в юриспруденции брата, мне все равно ничего не доставалось в случае развода. Впрочем, как не мог я претендовать и на приданое — оно оставалось целиком во власти и собственности моей более благородной невесты.

Зато, что казалось мне куда более важным, все свадебные расходы любезно взял на себя Публий — после похорон отца наш бюджет совсем прохудился. Ударить же в грязь лицом, сыграв неподобающую свадьбу, после покупки дома на Эсквилине казалось и непоследовательным, и недостойным римлянина. Но денег не было…

Дела с торговлей тканями у Луция, бесспорно шли в гору. Однако, то ли гора эта была слишком крута, то ли поход удручающе медленным — средств все время не хватало, а мелкие поступления от моей медицинской практики и юридических изысканий Гнея не делали погоды, быстро растворяясь в бездонных сметах на ремонт и обстановку нового жилища.

Уладив все скучные денежные обстоятельства и преодолев последствия скандала, я смог, наконец, выключить голову и отдать сердце бурному потоку романтики. Жизнь сводила меня с любимой девушкой, и вот уже, совсем скоро, нам больше не придется прятаться в тени, улучая момент за моментом, чтобы заключить друг друга в объятия и отдаться порывам страсти.

Моя Латерия стояла тут же. С притворной робостью она поглядывала на меня и родных из-под опущенных ресниц, благочестиво улыбаясь. Такая юная, свежая, она пахла густым цветочным ароматом. Волосы блестели и струились по ее плечам. Расчесанные накануне свадьбы наконечником копья — символом Юноны, покровительницы брака, они обдавали меня волной аромата всякий раз, когда невеста поворачивалась.

Поверх нижней белой туники, спускавшейся моей невесте почти до самых щиколоток, праздничные одежды Латерии были оранжево-алыми. Утонченные, из самых дорогих материалов, которые смог достать мой старший брат, непостижимым образом они в одно и то же время подчеркивали стройность силуэта и скрывали слегка наметившийся животик моей любимой.

После короткого обряда жертвоприношения в храме, неотъемлемой и многовековой традиции, жрец-авгур[113], вместе с парой седовласых гаруспиков, определили наш брак весьма благоприятным, и мы, влюбленно глядя друг на друга, обменялись кольцами. Кожа Латерии была очень нежной — золотое кольцо легко скользнуло на ее тонкий, слегка влажный от волнения пальчик.

Счастливые, хотя и не все искренне, шумной толпой мы отправились пировать в роскошный дом Латериев. Вся фамилия их насчитывала, кажется, с пару десятков родственников и рабов. Со стороны же Гельвиев меня сопровождали оба моих брата — Луций и Гней, сестра Гельвия, которая весело и умилительно болтала со всеми без разбору, трое рабов, помогавших по дому и с делами, а также Тевтр, друг Галена, с которым мы, время от времени, виделись, сдружившись со времен моего приезда в Рим.

Возлежа в просторном триклинии мы вкушали множество блюд, но особенно мне запомнились вкуснейшие пирожные из теста, замешанного на вине и свином жире. Такие подают именно на свадьбах, так что несмотря на всю свою относительную простоту, приесться они едва ли могут. Хотя кто знает — не зря же шутил Сенека, высмеивая современные ему нравы, не ставшие с тех пор лучше, будто бы дамы уже завели привычку считать годы не по именам правящих консулов, а по собственным мужьям, меняющимся едва ли не столь же скоро.

Наш с Латерией брак, впрочем, был совершенно далек от какого бы то ни было расчета, которым можно было бы пренебречь. Не мысля свои отношения сквозь призму материальных интересов, в ту пору мы оба, с обожанием, растворялись во взглядах, искренне веря, что будем вместе всегда.

Триклиний был украшен роскошными мозаиками, изображавшими оливковые деревья и амфоры — с незапамятных времен, в среде римских торговцев хорошим тоном считается демонстрировать род своих занятий через отражение в искусстве и всевозможных изображениях внутри жилища.

Спустя несколько часов обильных возлияний лучшими винами и множества жирных, необычайно вкусных блюд, я потерял Латерию из вида. Казалось, она пропала. Зорко оглядев триклиний, в котором от разговоров и смеха десятков людей стоял тяжелый гул, я также не нашел взглядом пары гостей. Похищение невесты — излюбленная традиция. В начавшихся сумбурных поисках, изрядно набравшиеся гости сопровождали наше шествие малопристойными песенками и шуточками, разбрасывая орехи и иногда чувствительно попадая ими друг в друга.

— Талассию! Талассию! — громко кричали гости. Обычай этот шел с давних пор, когда, как говорится в легендах, одну из девиц, самую красивую и привлекательную, похитили сабиняне, люди некоего Талассия. Когда же с ней на руках они шли через совсем еще юный в ту пору Рим, многие спрашивали, кому несут красавицу. Рабы, опасаясь нападения, то и дело выкрикивали, что несут её Талассию.

Конечно, Латерия, вместе с громко смеющимися пьяными похитителями, обнаружилась прямо у нашего дома на Эсквилине и, легко подхватив стройную жену, на руках я внес ее в новый дом, приводя в род Гельвиев.

Обмотав дверной косяк заранее запасенной шерстью и смазав жиром и маслом — оливковым, конечно, Латерия ловко продолжила весь ритуал. По народным повериям считалось, что это оградит нас в первую ночь от происков злых духов. И, пусть я испытывал скептицизм практически ко всему подобному — неуместно было бы проявлять его на публике. Даже не имея смысла, многие обычаи были красивы и вполне искренне увлекали.

Я поднес своей новоиспеченной жене огонь и воду — бокал с водой и факел, конечно, а Латерия протянула мне в ответ три монеты. Одну я, вспоминая верный порядок действий, оставил себе, а две были пожертвованы божествам-покровителям семьи и дома — ларам[114].

— «Где ты Гай, там я, Гайя» — услышал я нежный голос Латерии, ласково произносящий эту древнюю, глубокую, словно заклинание фразу. Многочисленные гости, теснясь в атриуме, напротив входа в нашу первую семейную спальню, неотрывно смотрели на нас — кто с умилением, кто с восторгом, но немало было и тех, кто предпочел отвернуться, предпочитая рассматривать детали нехитрого интерьера дома Гельвиев. Пряча глаза, они старались не выдавать своего истинного отношения ко всему происходящему и не портить судьбоносный для двух молодых сердец момент.

Едва магические слова обета верности и единения были произнесены, для меня пришло время развязать на жене пояс, завязанный особым, геркулесовым узлом. Яркие одежды ее затрепетали, а гости, улюлюкая и весело смеясь, в шутку желая нам всяких приятных непристойностей, стали расходиться. Я обнял и поцеловал Латерию, слыша ее ускорившееся дыхание. Наслаждаясь сладостью ее уст, я ощущал нарастающее возбуждение, томящееся в наших юных, ждущих близости телах. Совсем скоро мы остались наедине.

Пусть первая брачная ночь и не была для нас откровением первой близости, но и я, и Латерия, кажется, все равно ощутили ту трепетную магию, что за слиянием двух тел скрепляет и две души, образуя семью. После бурных ласк, когда мы отдыхали, счастливо откинувшись на мягких, набитых гусиным пухом подушках, я положил руку на обнаженное тело Латерии. Где-то там, под моей ладонью, лежащей на мерно вздымающемся с каждым вдохом животе моей любимой, был и третий. Уже летом, меньше, чем полгода спустя, с радостным предвкушением еще неизведанного счастья мы ждали рождения первенца.

***

В следующие дни, радостно наблюдая, как гуляют по дому в красивых одеждах Гельвия и Латерия, впервые со смерти отца я почувствовал на душе покой и радость. Моя добрая, очаровательная сестра быстро взяла Латерию под свое покровительство, и, хотя между делящими крышу молодыми женщинам часто возникает напряжение, не полюбить мою весело и беззаботно щебечущую сестренку было невозможно. Совсем скоро они вместе с Латерией обсуждали, что именно следует посадить в саду. Кажется, находя во всем согласие и понимание. Было отрадно наблюдать за этой зарождающейся дружбой.

Вместе с Луцием и рабами мы притащили с Форума много расфасованной в широкие горшки почвы, так что совсем скоро атриум и дворик могли весьма заметно озелениться. В те дни, впервые после свадьбы и вынужденной паузы в своей врачебной практике, от одного старого пациента я получил настойчивое приглашение взглянуть на беспокоящие его суставы. Собираясь освежить в памяти один подходящий к случаю рецепт я зашел в таблинум — свой кабинет. Множество подаренных мне Галеном свитков, аккуратно лежащих в кожаных и деревянных футлярах, хранились тут, вместе со стопками пергаментных кодексов.

В атмосфере некоторой, с раннего детства свойственной мне небрежности, среди множества книг, причудливых форм пузырьков и терракотовых амфор, хорошо ориентироваться был способен лишь я сам, привычный к столь родному и уютному хаосу. Впускать к себе норовящих прибраться здесь Латерию и Гельвию я настрого отказался и, во избежание таких происшествий, даже закрывал таблинум на ключ. В случае победы над моим беспорядком их благородный порыв мог бы на добрую неделю парализовать всю мою медицинскую работу — допустить этого было никак нельзя.

На заваленном столе мне бросился в глаза свернувшийся папирус — я вспомнил письмо Галена. Следом мелькнул и ворох других, беспокойных воспоминаний. Вздохнув, я осторожно взял лист в руки и мои глаза упали на строчки, что совсем недавно мне уже доводилось читать. Бегло я прошелся по отрывкам, освежая в памяти:

Избежать лезвия убийцы мне помог — ты не поверишь — Киар! Он очень сильно изменился, но клянусь, я сразу узнал его по глазам! … он славный малый — встреться с ним…От таверны «Виноградная лоза», что в Субуре, поворачивай направо, пройди до конца улицы и в торцевой инсуле, за входом на второй этаж, обнаружишь потайную лестницу в подвалы… Я забыл там одну вещицу, памятный подарок от нашего императора… Если вдруг найдется — ты поймешь, о чем я говорю…

Киар! Конечно, ведь я собирался зайти к нему. Подумать только — парень все-таки выжил и где-то даже сумел устроиться в Риме. С момента, как мы виделись в последний раз, прошло уже, кажется, лет семь. Как же он, должно быть, изменился! Ведь сейчас ему лет двадцать шесть, или около того — он старше, чем был я, когда с Галеном, Киаром и двумя рабами мы прибыли в Пергам.

После срочного визита к пациенту я твердо решил, что пройду по описанному мне Галеном маршруту и навещу нашего старого знакомого.

«Виноградная лоза» оказалась заурядной и дешевой таверной, где после скачек обожали напиваться как победители, так и проигравшие деньги на ставках игроки. Нередко случались драки и, особенно ночью, благоразумному горожанину следовало бы держаться от этого заведения подальше.

Проходя мимо, я обратил внимание на шумную компанию, пристававшую к официантке. Молодая, симпатичная рабыня, то ли из бриттов, то ли из германцев, а может и из галлов — она пыталась отбиться от назойливых приставаний грубых посетителей, но куда там — официантки в Риме были включены в общий набор блюд, предлагаемых заведением. Совсем скоро ее, должно быть, уведут в комнаты над залом, где все питаются и выпивают. За три-четыре сестерция, не дороже амфоры скверного вина, ее покорным обществом смог бы воспользоваться любой посетитель. Отогнав эти неподобающие недавно женившемуся мужчине мысли, я продолжил путь, припоминая, куда указывал идти Гален.

Войдя в показавшуюся подходящей к описанию инсулу, я долго бродил по запутанным коридорам, прежде чем обнаружил спрятанную от случайных взглядов лестницу. Она была вертикальной и я немедленно догадался, что Гален, вероятно, именно ее и назвал в своем письме потайной. Стараясь не испачкать тунику о грязные стены, я ухватился за ступени и стал спускаться в неуютную темноту.

Совсем скоро, когда мои глаза отвыкли от яркого дневного света снаружи, я увидел тусклый свет внизу, словно горел факел или большая масляная лампа. Спрыгнув на песок внизу, я увидел старую, поцарапанную дверь, ведущую в какой-то коридор под инсулой. Вероятно, лестница, по которой я только что спустился, была установлена в полом пространстве меж двух стен, так что со второго этажа я сразу же оказался в подвале.

Дернув ручку, я обнаружил, что дверь заперта — пришлось стучать. Хриплый голос из-за двери словами, которые я предпочту опустить, поинтересовался моим именем и приведшими сюда делами. Пройдя все заготовленные на случай непрошенных гостей «любезности» я все-таки попал внутрь и большой зал, освещенный факелами, приветствовал меня.

Тут и там стояли лавки и столы, а в углах на полу лежали набитые соломой матрасы. В тусклом свете все выглядело грязным и мрачным. Спертый воздух помещения без окон был пропитан вонью масляных ламп, которые давно не чистили и запахами подгоревшего мяса — где-то тут же, совсем рядом, готовили на огне.

— Тебе туда, парень — неопределенно указал рукой один из стороживших это прибежище верзил, и я, борясь с мурашками накатившей тревогой, двинулся в указанном направлении. Оглядываясь вокруг и ежась мне совсем как-то не верилось, что в таком месте мог побывать Гален!

Уже проходя в следующую комнату, я едва не столкнулся с крупным мужчиной. Выше меня, угрожающе широкий в плечах, с мускулистыми руками, исполосованными множеством шрамов, он хмуро взглянул на меня, как на внезапное препятствие.

Кожаные штаны придавали его облику непривычный для римлянина вид, а густая медная борода опускалась на грудь, затянутую в такую же кожаную куртку, облегающую мощное тело мужчины. В свете висящего у входа факела сверкнули его глаза. Один голубой — другой светло-зеленый. Не могло быть сомнений — передо мной стоял Киар.

В приветственных объятиях вымахавшего кельта мне показалось, что я могу переломиться как тростинка — так он был силен. Приглядевшись, я различил широкий шрам на его скуле, словно от удара клинком. Рубец виднелся и под ключицей — белый, уже заросший.

Киар тогда удивил меня своей латынью, к которой, не считая совсем незначительного акцента, сложно было придраться. Когда мы жили в Пергаме, то говорили в основном на греческом и, хотя управляющий в доме Элиев учил парня и азам латыни. За прошедшие шесть лет Киар, должно быть, успел где-то неплохо попрактиковаться.

— Квинт, старина, здесь душновато, ты не находишь? Не махнуть ли нам в термы?

Я был безмерно рад такой возможности и вскоре мы вышли на свежий воздух улицы. Сразу стало приятнее и легче дышать. Путь до терм не занял много времени — от Субуры было недалеко. Просочившись внутрь Киар снова провел меня какими-то коридорами — я никогда не видел их прежде, и откуда они только здесь взялись? — мы оказались в спрятанном от глаз основной публики зале. В одной из его частей переливалась в падающих сверху солнечных лучах вода бассейна, достаточно просторного чтобы с комфортом вместить несколько человек.

Без малейшего смущения скинув с себя кожаную куртку и штаны, Киар прыгнул в воду. Обнаженное могучее его тело напоминало о статуях греческих воинов и героев, подобные которым я видел у Азиарха в Пергаме и у Диокла в Пренесте. Такой торс, должно быть, не нуждается в лорике мускулата, рисующей рельеф на панцире легионных командующих, подумалось мне. Вдоль стального, рельефного пресса тянулся давний рубец — последствия проведенной Галеном операции. Как хирург, я восхитился ровностью и искусностью работы — уже тогда мой учитель был настоящим мастером.

Где же закалила Киара жизнь и чем он занимается сейчас? На все эти вопросы, совсем скоро, я получил исчерпывающие ответы. За беседой, где я в основном спрашивал, а Киар выговаривался, словно впервые за долгое время встретил приятеля, мы провели весь день до заката.

Впрочем, так и было — Киару отчаянно нужно было выговориться. Возглавляя группировку, молодой кельт был вынужден подчинять себя определенному образу, но передо мной ему незачем было изображать кого-то другого. Да и сомнений в душе Киара накопилось немало. Сколько бы людей тебя ни окружало — особенно остро это ощущается в крупных городах — поговорить по душам часто оказывается не с кем. Многие парадоксы нашей жизни не поддаются пониманию.

Едва ли существует возможность воспроизвести всю ту нашу беседу в диалоге, но я постараюсь рассказать и описать все, что довелось в тот день услышать. Прав был Гален — судьба Киара сложилась весьма непросто. Ставя перед собой задачи описывать многие годы чужой судьбы, услышанные отрывками, я честно принимаю на свой счет и все возможные недовольства читателя этих записей. Если где-то не хватило подробностей или красок — пусть он винит в этом лишь меня и скверную особенность моей памяти многое упускать. Рассказ Киара был на редкость подробным и впечатляющим, но четыре десятилетия стерли детали многих самых удивительных событий, о которых в тот день мне повезло услышать. Ничего тут не поделаешь — Киара уже нет в живых, так что придется довольствоваться тем, что все-таки осталось.

Покинув Пергам в телеге крестьянина, с бумагами о манумиссии и несколькими тысячами сестерциев, щедро подаренных Галеном, юноша отправился в Смирну — ближайший к Пергаму крупный город. На фоне произошедшего в Британии скандала с нападением на римлян, требовалось несколько месяцев, чтобы все забылось и его облик северного варвара перестал привлекать к себе излишнее внимание. Желая ускорить этот момент, Киар посетил тонсора, любезно побрившего его наголо, так что его светлых волос больше не было видно, а череп загорел на солнце и весь облик юноши стал выдавать северное происхождение куда менее ярко.

Настоящим же откровением для Киара явилось римское гражданство, счастливым обладателем которого он теперь был. Всякий раб, отпущенный господином, имеющим римское гражданство, тоже получал его и, даже считаясь вольноотпущенником, человеком низкого происхождения, он был теперь куда шире в своих правах, чем любой иностранец — перегрин. Получить полное гражданство, хотя еще недавно он был обречен на бесправную и короткую жизнь на руднике — что это, если не подарок судьбы?

Что-то потратив, а немалую часть и проиграв, Киар, совершенно не умея управляться с деньгами, довольно скоро остался без единого медяка в кармане, так что устроился работать в порту. Каждую ночь он погружал в трюмы торговых судов сотни тяжелых амфор и ящиков. Имея зверский аппетит, за месяцы тяжелого мускульного труда Киар заметно окреп, массивной своей фигурой превосходя теперь большинство греков, римлян, иудеев и прочих, кого только ни заносило в Смирну.

В очередной раз оставшись без оговоренных денег, Киар поддался уговорам пары приятелей и навестил прожигавшего жизнь в отпуске центуриона римской армии. Как римского гражданина и вообще крепкого молодого мужчину, без лишних проволочек Киара зачислили в армию и, потерявшись во множестве переводов и переходов, вскоре Киар оказался в Каппадокии, рядовым легионером пятнадцатого Аполлонового. Здесь они и расположились, пополнив гарнизон.

Помня, как еще недавно он чуть не был позорно убит на потеху публики на жестокой арене амфитеатра Пергама, Киар с настоящей одержимостью осваивал боевую подготовку. Огромная природная сила и редкая выносливость сослужили ему добрую службу и уже к концу первого года, в тренировочных боях Киар мог опрокидывать куда более опытных бойцов. Даже самые строгие центурионы, наблюдая за его рвением, изумлялись и ставили вчерашнего варвара в пример остальным.

А потом вспыхнуло.

Прекрасно помня письмо Галена о внезапном и разрушительном вторжении Вологеза[115], парфянского царя, в тот день я стал свидетелем рассказа из первых рук непосредственного участника тех страшных первых сражений. Когда новость о начавшейся войне и бойне дошла до наместника Каппадокии — Севериана, чью печальную судьбу я уже знал, он взял пятнадцатый Аполлонов, хотя в распоряжении имел два легиона, и храбро выступил против Вологеза.

Почему же только один легион? Узнав, я долго не мог поверить в такую глупость. Киар рассказал, что слышал сам — Севериан был знаком с неким магом и прорицателем, называвшим себя Александром Абонитихийским, будто бы державшим волшебного питона Гликона, способного предсказывать будущее. Киар, конечно, никогда не видел говорящую змею лично, но казармы полны историй и сплетен. Питон этот, будто бы нашептал Севериану быструю победу над парфянами и подъем престижа в глазах Рима. И то и другое — вещи весьма небезразличные для честолюбивого легата и наместника Каппадокии. А звучало предсказание как-то примерно вот так:

«Быстрым копьем покорив и парфян, и армян, ты вернешься. В Рим и к прекрасным Тибрида водам в лучезарной повязке».

Однако, вопреки красивым строкам, Севериан не вернулся. Единственные воды, что ждали впереди безрассудного и излишне доверчивого каппадокийского наместника — были водами вечной реки Стикса, навсегда разделяющей царство мертвых и живых. Но ведь и Киар был там же, в пятнадцатом! Под командованием этого идиота…

С одним легионом и частью ауксилий — вспомогательных войск, они пересекли Евфрат и немедленно попали в западню. Парфяне окружили римлян в долине под Элегеей и… по истине не было им числа. Командование осознало свои ошибки, но было уже слишком поздно. Стоя на выгодных позициях парфяне сперва долго обстреливали легион, провоцируя отвечать им встречными залпами боевых машин. Более полусотни скорпионов[116] римлян с чудовищной силой метали стрелы, устрашавшие парфян.

Выдвинувшаяся было парфянская пехота спешно повернула обратно, растворяясь в окружавших долину ущельях, а легионеры, приняв это за предвестники отступления основного войска, удвоили усилия. Каждый скорпион выпускал по пять стрел в минуту и почти три сотни их летели в парфянских лучников, то тут, то там мелькавших небольшими отрядами. Попасть по ним было нелегко, но опытные бойцы справлялись — пораженные лучники замертво падали. Те что стояли ближе к краю — сваливались и катились со склонов, поднимая пыль.

Увы, и стоящие, словно мишени, лучники и маневр с отступлением пехоты оказались обманом. Щедро разбрасывая мощные стрелы боевых машин, стараясь запугать противника, Севериан жестоко просчитался. Совсем скоро запас стрел стал подходить к концу, но оказалось, что все лишь начинается. Основной ударной силой парфянских войск была тяжелая кавалерия — катафракты[117]. Всадники их, вместе с лошадями, были закованы в тяжелые латы, надежно защищавшие их от простых стрел и дротиков. Вооруженные длинными пиками, плотным строем они сметали все на своем пути. Скорпионы — единственное, что могло бы пробивать тяжелую броню, стояли пустыми, а бросившаяся на перехват конница римской ауксилии, поредевшая после непрерывных обстрелов, задохнулась под неудержимой мощью облаченных в металл коней. Всю безжалостную тяжесть первого удара на себя приняла пехота — пятнадцатый Аполлонов.

Пыль за несущимися непроницаемой стеной конниками была подобна песчаной буре. Под оглушающий грохот приближающейся армады она поднималась высоко и заслоняла само небо, словно бог Солнца отворачивался, не желая смотреть, что вот-вот произойдет. Громадная масса живой стали смела первые ряды легионеров, словно они были тщедушными подростками, внося хаос и сумятицу в ряды римского войска. Крики командующих на местах центурионов заглушались предсмертными воплями, ржанием лошадей и звоном тысяч клинков. В который раз за свою недолгую жизнь, вокруг Киара вновь разверзлась бездна.

Быстро вернув строй после первой смертоносной и безжалостной атаки, римляне сомкнули щиты и изготовились принять следующий удар. За катафрактами, охваченная боевым безумием бежала парфянская пехота, кратно превосходя потрепанный легион числом. А сзади, с ослепительным блеском доспехов, переливающихся в ярком солнце, для нового удара разворачивалась конница. Предстояло следующее смертоносное столкновение. Легион был плотно окружен и заперт в проклятой долине. И выхода из этой западни, казалось, не было.

Риму не пришлось бы стыдиться. Без малейшего шанса на победу пятнадцатый Аполлонов держался героически и достойно принимал неминуемую гибель. Победа эта дорого досталась парфянам — трупами было усеяно все вокруг, насколько видел взор и Киар клялся, что в трехдневной бойне убитых парфян было много больше, чем легионеров. Каждый павший забрал с собой по меньшей мере двоих парфян.

Неизвестные боги хранили юношу и, лишь вскользь раненный копьем в плечо, к третьему дню последнего боя он все еще стоял на ногах. Несколько сотен последних бойцов, вместе с неудачно командующим Северианом, готовились принять удар изрядно поредевшей, но все еще многочисленной конницы. Остатки первой когорты, под командованием центуриона-примипила держали аквилу[118] — золотого орла легиона, самую почитаемую святыню и символ Юпитера. Потеря аквилы — ужасное бесчестье, а в глазах многих римских воинов участь похуже смерти. Веками, утративший орла легион, навсегда распускался и исчезал из истории.

Давно готовые встретить свою судьбу, легионеры бились насмерть, пытаясь отступить из долины и укрыться где-нибудь в горах, но парфяне словно просчитали все на шаг вперед. Зорко выхватывая беглецов, их лучники нещадно обстреливали римлян, блокируя все отчаянные попытки солдат и оставшихся командиров спастись. Когда исход стал неизбежен, Киар и несколько товарищей оказались поблизости от аквилы, которую сжимал смертельно раненый орлоносец. Умирая, он едва не выронил древко штандарта, но один из товарищей Киара успел вовремя его подхватить.

Крохи все еще живых легионеров и остатки ауксилий бежали с поля боя, пытаясь спрятаться. Время для храбрости и демонстрации боевой удали прошло. Не снеся позора поражения и возможных последствий пленения, Севериан предпочел покончить с собой. Вонзив рукоять меча поглубже в сыпучую землю, он скинул с себя броню и, выдохнув, с боевым кличем бросился на лезвие. Некоторые из воинов последовали его храброму примеру. Корчась в муках, с распоротыми животам они медленно умирали поблизости. Пехота парфян приближалась.

Киар и несколько выживших боевых товарищей его центурии, однако, не разделяли такого взгляда на ближайшую свою судьбу и, чудом затерявшиеся среди растительности и поднятых конницей столбов пыли, несколько раненых легионеров укрылись в овраге, спасая и себя и орла пятнадцатого Аполлонова. Не было героизма. Не было презрения к смерти и других распаляющих юные сердца картин из легендарных сказаний — побитые, униженные бойцы спрятались в грязи и благоразумно провели там довольно долгое время.

Еще с полторы сотни легионеров, из более чем шести тысяч, выжили в той битве. Преисподняя под Элегеей запомнилась Киару, как и всей империи, очень живо, но рассказывая свою историю, он не был слишком красноречив, ну а я вовсе не склонен придумывать того, чего не слышал, в попытках приукрасить чужую судьбу.

Один из раненых товарищей Киара истек кровью и из оврага уже не поднялся. Молодой кельт запомнил, как остекленели его глаза, когда жизнь покинуло израненное тело. До последнего он разговаривал, рассказывал небылицы, пока не затих и голова его не упала набок. Парню было лет двадцать.

Спустя много тяжелых и страшных дней, пробираясь через враждебное окружение, Киар, с одним выжившим товарищем из сирийцев, чудом добрались до подвластных римлянам территорий. Орел легиона был спасен и вернулся вместе с ними. За проявленный героизм и стойкость, Киар и сириец получили награды и, за спасение чести пятнадцатого, среди прочих похвал от командования Киара продвинули до оптиона — помощника центуриона.

Не было гордости. Не было радости. Фронт пал, римляне несли страшные потери. Все товарищи и приятели Киара из пятнадцатого Аполлонового теперь были мертвы.

Очередным росчерком непредсказуемой судьбы, кельт оказался зачислен в новый легион, прибывший прямиком из Британии. Теперь он оказался героем, среди легионеров, многие из которых еще недавно резали его соплеменников. Впрочем, Киар искренне ненавидел бриттов, сломавших его жизнь и продавших в рабство. Так что, возможно, именно в рядах римской армии он упорно пытался обрести новую родину, закрывая глаза на все неудобные обстоятельства и некрасивые совпадения.

На этом тернистом пути юношу встречало немало неприятностей. Новый центурион, быть помощником которому предстояло Киару, относился к нему с плохо скрываемым пренебрежением. Происходя из сословия всадников, но к своим тридцати пяти все еще не сделав сколько-нибудь значимой карьеры, центурион не был в восторге от того, что помогать ему станет малограмотный вольноотпущенник из варваров. Немало он перерезал их в Британии и вот теперь, поворачиваться и подставлять свою спину Киару? Все это было похоже на глупую и злобную шутку, от которой никому из них не было смешно.

Военная катастрофа нарастала — судьба восточной части необъятной империи становилась все более туманной. Парфяне захватывали города и вырезали население — ничто, казалось, не было способно их остановить. Армяне, через чьи территории парфяне победоносно прошли, видя, что чаша весов склоняется к победе царя Вологеза, массово примыкали к потенциальным победителям. Усиливая и без того несметные полчища парфянской армии.

Общаясь с сослуживцами по легиону, вновь стремительно шедшему на встречу противнику, Киар узнавал много историй и слухов о том, кто вел их войска. Марк Стаций Приск, так звали нового легата, командующего экспедиционной армией, срочно брошенной императорами на бесконтрольно обрушающийся Восток, имел репутацию, далеко опережающую даже его быстро примчавшиеся из далекой Британии легионы.

Говоря коротко — Стаций Приск был легатом, не знавшим поражений. Всю свою долгую карьеру перебрасываемый в самые горячие точки империи, он проходил по тонкому лезвию, но всякий раз находил выход из любых безнадежных ситуаций. Подавляя восстания в Британии, усмиряя полыхающую Иудею и разбивая тянущиеся до горизонта толпы дикарей-языгов в Паннонии, на далекой западной границе империи, Приск поднялся на те вершины мастерства, что даруются редкому командующему. А случаются века, когда столь талантливых военачальников может не появиться и вовсе.

В считаные месяцы, под командованием этого мужественного и одаренного человека, три легиона смяли вторжение парфян, полностью перехватили инициативу и начали жестко наступать, с поразительной скоростью освобождая территории и города. Совсем скоро парфяне, равно как и оказывающие им поддержку части армян, уверовали в непобедимость Приска. Слухи о нем подтвердились и сеяли в рядах противника смятение и панику. Никакой перевес сил не мог дать преимущества. Даже страшные катафракты методично уничтожались гениальными ходами талантливого легата.

Как бы ни складывалась обстановка — Приск находил возможность навязать парфянам свои условия битвы и, загоняемые словно скот в узкие ущелья, в тесноте последних парфяне теряли все преимущества и знаменитых своих лучников и, тем более, смертоносной армады живой стали. Пытаясь же дать Приску бой на открытых пространствах долин, раз за разом парфяне оказывались обмануты налаженной военной разведкой. Отвлекая внимание мелкими отрядами, римляне били в тыл, устраивали засады, в ущельях обрушивали на ряды парфян куски скал. Воевать с Приском парфянская империя не могла — против него, казалось, не было приемов.

Особенно запомнился Киару случай, когда отряд катафрактов, несшийся на поставленную в качестве приманки линию легионеров, напоролся на хитро установленную систему столбов, между которыми натянули достаточно тонкие, чтобы быть незаметными, но прочные, чтобы не порваться канаты. Выбиваемые из седла, всадники падали и насмерть затаптывались несущимися сзади. В панике они теряли стройность рядов, а потом грянул залп скорпионов. Парфянская конница уже не оправилась от поражения того дня и войско Вологеза ускорило отступление. Скорее же это было похоже на паническое бегство.

Победоносное шествие шло до самой Армении — территории многовекового спора римлян и парфян. При участии Киара, непобедимыми легионами Стация Приска были взяты и Элегейя и Карине и многие другие города. Римляне вышли к укрепленной армянской столице — Артаксате. Здесь парфяне укрепились, рассчитывая, что несокрушимые стены и преимущество обороны смогут, наконец, удержать их позиции. Куда там! Тяжелейшие для парфян бои полностью уничтожили город, сожжённый дотла, а легионы хлынули дальше.

То было время, когда Киар, как и десятки тысяч других бойцов, поверили в Рим. Боевой дух неизменно рос и первые поражения уже забывались. Римляне настроились на уверенную победу. Войска Вологеза позорно бежали. Нередко, едва услышав имя Марка Стация Приска, громадные части парфянской армии отказывались от предстоящего сражения и массово дезертировали, не желая вставать на пути этого любимца богов и не видя ни единого шанса на свою победу. Остановить и даже замедлить римские легионы не удавалось. Глубоко проникнув на территорию Армении, пожилой легат повелел заложить Койнеполис — новую столицу. Однако, долго праздновать успех не удалось — вновь полыхнула Сирия.

Новые изнуряющие перегруппировки, в день Киар проходил до сорока миль по испепеляющей жаре, нагруженный тяжелыми доспехами и поклажей. Тело его, крепостью которого я восхищался в термах, по его собственному мнению было уже изнеженным и обрюзгшим, если сравнить его с той формой, какую оно имело почти шесть лет назад, в разгар кровавой и запутанной войны с парфянами. Каждый легионер превратился в идеальный механизм — жестокую машину, способную сокрушать любого врага. Строем, словно стихия, они хлынули в направлении нового противника.

Новый командующий, Дион Кассий, тоже был любимцем войск. Храбрый и умный, он был намного моложе Стация Приска. Несмотря на молодость, уже награжденный знаками отличия оптион Киар пополнил ряды его сирийских легионов. Практика смены легионов не была традиционной, но в условиях тяжелых боевых действий и необходимости в пополнениях и усилениях, нередко, отдавать дань традициям не приходилось. На первый план выступали нужды стратегии. Но столкновений все не случалось — мечи сменились на… лопаты.

Победоносные шествия обернулись для Киара тупой и изматывающей строительной работой. Не изменились лишь отношения с начальством — новый центурион принял оптиона практически с тем же презрением и недоверием, что и прежний. Звенящая натянутость сглаживались лишь отсутствием реальных боевых действий в ближайшем обозримом будущем. Так Киар оказался в окрестностях Антиохии — третьего города империи и столицы провинции Сирия.

Это был настоящий восток. После Малой Азии и Пергама, после Смирны — Киара поразили нравы совершенно отличные от греческих. И пусть в Антиохии жило немало потомков Эллады — общую атмосферу уже было не спутать. Множество борделей, таверн с необычным вином, лавок с пряностями и благовониями, ковры и даже сами люди создавали искушения и тонкий колорит. Увы, отведать большинство из щедрых удовольствий той провинции, судьба Киару не дала. Легиону поступил приказ повернуть русло реки. Местами несудоходный Оронт, сверхчеловеческими усилиями 295 многих тысяч легионеров должен был быть повернут и, дольше года, Киар с товарищами закалялся в иле и жаре, раскапывая бесконечные слои почвы, глины и песка. В то время день был похож на другой до боли и вспомнить что-либо стоящее из событий того периода Киару было нелегко. Руки его огрубели так, что стали, казалось, протирать черенки лопаты. Мышцы и жилы бугрились под смуглой, изжаренной солнцем кожей.

Киар рассказал лишь, как после отвода части воды в одном из наиболее глубоких мест Оронта, обнажилось древнее русло, залегающее намного глубже. На солнце сверкнул обнажившийся под многовековым илом керамический край и, с любопытством раскопав его, легионеры обнаружили длинный саркофаг. Время стерло все надписи, если они на нем когда-либо были, саркофаг выглядел необычайно ветхим и сохранился, пожалуй, лишь большой удачей. Он не был похож ни на саркофаги египтян, ни на что другое — слишком огромный, слишком древний на вид. Но настоящее чудо оказалось внутри — остатки истлевшего скелета, длиной в рост трех взрослых мужчин. Кости были толстыми и темными, словно изъеденные пятнами. А когда кто-то с любопытством коснулся одной из них — она тотчас рассыпалась в прах — скелет оказался невероятно ветхим.

Никто и никогда не видел ничего подобного, но сам невероятной длины скелет был, несомненно, человеческим. Может быть, такими и были гиганты из древних легенд? А быть может, это даже и не легенды вовсе, а лишь прочно забытые истории о предках человечества, дошедшие до наших дней усилиями перевирающих сказителей, в устах которых любая, самая достоверная быль, приобретает оттенки полуправды, преувеличений и героического мифа?

За ежедневной отупляющей работой, конечно рассказывалось немало историй. Доходили слухи, что главнокомандующий всей парфянской войны, один из императоров, Луций Вер — пьяница и потаскун, завел себе любовницу — шлюху из Смирны и, подражая 296 легендарным Антонию и Клеопатре, предавался пьяным оргиям, пока военачальники делали за него всю грязную работу. Император Вер же лишь получал награды и заранее примеривал на себя титул Парфянский, совершенно ничего не смысля в войне и даже не пытаясь вникнуть в порученные ему старшим императором Марком Аврелием задачи. Пытался он даже разменять захваченную парфянами Сирию, на вновь приобретенную римской кровью Армению, дешево продавая все достижения Стация Приска и тысяч храбро павших бойцов.

Никому не хотелось верить, что такое может произойти и, к счастью и облечению многих патриотично настроенных римлян, парфяне плюнули на все предложения Луция Вера, заставляя его терять лицо. Они были уверены, что несмотря на все достигнутые в переломный период успехи все же вернут Армению и одержат победу, диктуя империи свои собственные условия. В стане врага зрели новые планы — пришли щедрые подкрепления из вновь набранных рекрутов.

Уже несколько лет Киар служил Риму и годы эти не были легкими. После строительных работ призванных развернуть древний Оронт, военная кампания для его легиона была продолжена. Зачистив широкие сирийские территории от орудующих тут и там банд, в основном из парфянских дезертиров, война продолжилась чередой кровавых штурмов захваченных противником городов.

Несмотря на потери от стремительно и неожиданно налетавших повстанцев, куда больше легионеров и командование беспокоила новая зараза. Моровое поветрие наступало, но никто не знал, что можно предпринять для борьбы с ним. Без всяких видимых причин у растущего числа бойцов быстро развивался жуткий жар, зловонные жидкости хлестали из всех отверстий, словно вино из пробитой амфоры, а кожа покрывалась корками и безобразными волдырями. Пошли упорные слухи о проклятиях. Стали приноситься жертвы десяткам богов и местных духов.

Чтобы перебраться через Евфрат и навести понтоны, в страшной бойне была взята Сура. И именно в этом сражении Киар оказался вновь смертельно ранен, второй раз в своей жизни. Поднимаясь на стену, Киар напоролся на копье, ударившее его глубоко под ключицу. Непостижимым образом проникнув под доспех, наконечник копья глубоко вошел в плоть, но, на удачу Киара, древко не сломалось и орудие осталось в руках парфянского солдата. Толстый рубец, который я видел, оказался шрамом как раз после того злополучного сражения.

В миг кельту стало тяжело дышать, ослабели ноги и, соскользнув с острия, оптион Киар упал, покатившись со склона. Он не мог сказать, сколько времени провел без сознания, но когда пришел в себя — обнаружил, что прикрыт скатившимся позже телами двух мертвых парфян. Они воняли, быстро разлагаясь на солнцепеке и Киар поспешил выползти. Кровь запеклась, молодого воина лихорадило, все тело ломало. Поблизости не было видно легионеров, но на слабые крики Киара откликнулся проходящий вдоль городских стен павшей крепости пастух. Мирные горожане, когда основные силы римлян выдвинулись дальше, робко поглядывали на оставленные разрушения и трупы, размышляя, как приводить все в порядок.

Основные силы Диона Кассия выступили на штурм Никефореи — легат не терял времени и инициативы, а все стремительные происшествия сложились так, что Киара никто не хватился и он, по всей видимости, оптион был сочтен убитым. Не приходилось нисколько сомневаться, что немалую роль в этом сыграли и отношения Киара с его центурионом. Кельтское происхождение юноши по-прежнему мешало ему строить военную карьеру. Какой бы героизм и награды ни числились на его счету — доверие центурионов заслужить Киару не удавалось. Твое место в ауксилиях, грязный варвар — не раз кельт выслушивал что-либо подобное от однополчан и особенно от гордившихся своим италийским происхождением. Киар был уверен, что центурион, безусловно видевший его ранение и падение, подыграет в отчете, записав имя ненавистного оптиона в список убитых. Ну а если и всплывёт ошибка и восстановившийся от ран Киар нагонит легион — кто обвинит центуриона в чудесном спасении одного из его бойцов?

На инерции успеха римские легионы пересекли Евфрат и быстро продвигались вперед, вглубь Сирии. Пока Киар лежал, пользуясь щедрым гостеприимством сирийского крестьянина, помогавшего ему оправиться в благодарность за освобождение от парфянских захватчиков, множество мыслей терзали воспаленный ум юноши. По исходу же Киар решил, что уже сыграл достаточную роль в судьбе римского войска и, создав видимость намерений нагнать войско, без труда затерялся на бескрайних просторах империи. В тумане военного хаоса найти его было бы, пожалуй, невозможно, да и едва ли кто искал, ведь Киар уже числился убитым.

Ни в славе, ни в пенсии через много лет службы, вчерашний кельт и сегодняшний римский гражданин не испытывал потребности. Молодой воин просто устал и не хотел терять столь неожиданный и редкий шанс, предоставленный ему свыше. Многие тогда пропадали без вести, не найденные мертвыми или дезертировавшие.

Солнце уже опускалось, я видел это за окнами терм, когда история военных походов и кровавого взросления Киара подошла к концу. Желая все же узнать, как он оказался в Риме и чем сейчас занят, я стал расспрашивать его, но Киар лишь таинственно улыбался. Чтобы он смог закончить свою историю, мы договорились встретиться через несколько дней.

***

В последовавшие за этой встречей несколько дней я был плотно занят, объезжая своих старых пациентов, так что время пролетело быстро. У Луция случились первые торговые удачи и все вместе, включая Гельвию, Латерию и вернувшегося из своих судов Гнея, мы отпраздновали это, закатив достойную пирушку. Тевтр и несколько новых друзей моих братьев тоже присутствовали в тот веселый вечер.

Трудности, насколько я могу вспомнить, были связаны с потерей возможностей для торговли шелком. Еще в Александрии, когда отец наш был жив и полон сил, торговля шелком с далеким, загадочным Китаем, приносила немалые выгоды. Однако, эти доходные караваны шли через земли парфян, так что грянувшая жестокая война сильно подорвала торговые связи между Римом и Китаем. В сенате даже зазвучали призывы к эмбарго шелка, ведь золото, обильно бросавшееся на покупку этого благородного материала богачами, крупными суммами оседало на территориях парфян, медленно, но ощутимо лишая Рима золота в обмен на роскошь и сиюминутное впечатление. Теперь же война шла к завершению и многие договоренности стали возрождаться — торговля оживала.

— Все просто — я помогаю людям, которых оставили за бортом хваленые римские законы — хмыкнул Киар, когда мы вновь встретились с ним в том мрачноватом подвале, где он располагался вместе с другими участниками банды.

— Вот так вот, да — из героев, да в трущобы. Ну, а что? Мы неплохо зарабатываем на ставках в цирке и, порой, приходится помогать кому-нибудь — так, по мелочи. Там, где может помочь лишь сила, мои навыки оказываются особенно кстати — Киар загадочно улыбнулся.

Конечно, я не был удивлен. Сомнительный род занятий моего друга был очевиден с самого начала, да и даже еще раньше — из скупых, но красноречивых строчек в письме от Галена. Киару шел двадцать седьмой год, но выглядел он гораздо старше. Пожалуй, не менее, чем на тридцать пять — тяготы жизни и пройденной войны наложили свою печать на его суровый облик.

— Мне, вернее одному другу, очень пригодилась бы помощь. Я спрашивал Галена, но он так спешил… — вкрадчиво начал Киар.

— Что ты имеешь в виду?

— В этом мире не так много людей, которые были бы мне дороги — Киар грустно усмехнулся — но есть один, мучимый каким-то странным недугом. Я хотел попросить Галена посмотреть, но он бежал из города так стремительно, что ему даже было все равно, за сколько я собираюсь продать его дом.

— Я, кстати, хотел спросить, как вы встретились? Гален писал, что ты спас его? — попытался разузнать я нюансы истории, удивившей своей внезапностью.

— Можно и так сказать — загадочно улыбнулся Киар. — Через пару знакомых, чьи имена не хочу выводить на дневной свет, до меня дошли слухи, будто планируют прирезать одного зазнавшегося грека. Как позже выяснилось — какого-то нашумевшего врача. Необычность субъекта заинтриговала — медики не часто попадают в чей-либо интерес. Кому оно надо? Все же не сенаторы и не какой-нибудь там мешающий вести дела богатей. Так зачем? Ну, я и поспрашивал тут да там… Конечно, я слышал, что Гален в Риме — уже через пару лет о нем трудно было бы не узнать совсем ничего. Но как-то мне все не представлялся достойный повод выплыть из тени. Да я и, признаюсь, не находил сносных слов для такой встречи. Я стольким обязан ему и чем отплатить? А тут такая роскошная возможность!

Я понимающе кивнул.

— Многие годы я вспоминал напутствие, мол нельзя мне оставаться в городе, после той истории в Пергаме. И, конечно, пожелание беречь себя всему вопреки и что-то там такое. Ах судьба и ее шутки — совсем недавно мне ведь удалось ответить ему абсолютно тем же! — Киар рассмеялся. — Так ты поможешь? Взглянешь? — спросил он, вновь став серьезным.

Я обещал сделать все, что будет в моих силах. И уже совсем скоро мне представился случай их испытать.

Друг Киара оказался тем самым сирийским легионером, с которым они, немногие из центурии, выжили и спасли орла под Элегеей. На пару лет моложе Киара, он был наделен редкой для его рода занятий привлекательностью. Странно, что он подался в армию — я скорее представлял его на сцене амфитеатра, чем в доспехах или как тут, в тусклом свете логова людей, презиравших закон. И лишь длинный шрам, протянувшийся через весь лоб, портил общее впечатление от его внешности, напомнив мне, к тому же, про Тевтра. Но если щуплый Тевтр — наш с Галеном друг — получил свой шрам упав с дерева в раннем детстве, то друг Киара — при обстоятельствах куда более неприглядных. Его история, впрочем, совсем не была мне известна и я никогда ее не узнал. Меня позвали лишь как врача.

Осмотрев своего неожиданного пациента, я с горестью пришел к заключению, что непрекращающиеся и нарастающие головные боли — признак растущей в голове молодого человека опухоли. Не претендуя на роль блестящего диагноста, я все же помнил несколько похожих случаев, когда к подобным заключениям приходил мой учитель — Гален. Сейчас его не было рядом, а ведь он способен был подтверждать и опровергать такие теории буквально по пульсу пациента. Приходилось действовать на свой страх и риск.

Давление в черепе росло и спасения от болей не предвиделось — никакие лекарства не смогли бы помочь. Требовалась весьма серьезная и непростая операция — трепанация[119] черепа. Подобный же совет и диагноз сириец, оказывается, уже получал прежде от одного врача, но оперироваться у него не решился — грек показался ему ушлым и чересчур возвеличивал свои мастерство и достижения. Меня же все помнили как ученика великого Галена. Давняя теперь уже история с операцией на открытом сердце, какими-то путями достигла даже ушей Киара, так что выбор врача для самого близкого друга с тех пор казался ему очевидным. Сам же я отнюдь не мог похвастаться такой же твердой уверенностью.

Трепанация черепа — такие операции не делаются спонтанно и, тем более, во мраке подвалов — мне нужен был доступ к яркому свету, чистой воде да и, вообще, довольно много разных инструментов и лекарств. Киар обещал подготовить одно из тех укромных помещений терм, что часто занимал сам или в компании других представителей теневого мира Рима. Стояла зима и требовалось также тепло — как я отлично помнил и по операциям Галена на людях, и по вскрытиям моим учителем черепов свиней, обезьян и многих других животных — соприкосновение мозга с холодным воздухом таит в себе множество самых непоправимых последствий. Всякому хирургу благоразумно следует его избегать. Надо было подготовиться.

В назначенный день я пришел к термам. Раб-носильщик помогал мне с двумя тяжелыми ящиками, доверху забитыми амфорами и операционным инструментарием. Сириец вместе с Киаром ждали меня почти сразу за входом, в одной из задернутых плотными занавесками комнат. Мы поздоровались и прошли по узкому коридору, выйдя в залитую светом комнату. Солнечные лучи лились из широких щелей под потолком, хорошо освещая помещение — это было то, что нужно. По центру сверкал бассейн, но сегодняшний день был совсем не для купаний.

Я уже рассказал своим знакомым обо всех рисках подобной операции, так что мне оставалось лишь протянуть сирийцу две терракотовые амфоры — одна с крепким вином, а другая с настойкой мандрагоры. Усиленные попытки обезболить и заглушить предстоящие ему страдания не были лишними. В тот момент я подумал о своем счастье, что могу дать пациенту все эти средства, ведь когда Гален оперировал того юношу, сына драматурга Марилла, он не мог дать ему такой дозы алкоголя и других сильнодействующих средств, чтобы не приблизить и без того вероятную остановку сердца несчастного. О боги, какие тогда стояли крики… Я отчетливо помню их до сих пор.

Трясущимися руками сириец почти залпом пригубил обе амфоры. Глядя, как жадно он пьет, я наблюдал за движениями его выпуклого кадыка. После, храбрясь, он громко рыгнул и рассмеялся, а затем плюхнулся на стул, где с помощью ремней я зафиксировал ему руки и ноги, а также голову в определенном положении. Киар охотно помогал мне и, временами, мне даже приходилось просить его не затягивать ремни так сильно — в руках могучего кельта было слишком много рвения и силы. Толстая кожа ремней скрипела, словно готовая разорваться в стальных пальцах.

Пока мы готовили эту своеобразную операционную, я отчаянно вспоминал все действия Галена, которым несколько раз был свидетелем и помощником. Неспеша я выбрил сирийцу тот участок черепа, где планировал просверлить отверстие. Делал тщательно и с запасом — от попадания любых случайных предметов, грязи или волос под кость, комментируя ход операции, Гален предостерегал в первую очередь. Пока острое лезвие бритвы методично избавляло сирийца от черной шевелюры он, кажется, начал проваливаться в пьяный сон. Крепкий алкоголь, смешавшись с мандрагорой, давали мне час или даже больше, прежде чем сознание начнет возвращаться к нему, но боль могла сократить действие настоек, да и кровопотеря при повреждении сосудов кожи могла оказаться обильной — нужно было спешить. Вдохнув и собравшись с силами, я попросил Киара полить мне руки вином, как всегда делал Гален, а потом взялся за скальпель.

Идеально отточенным лезвием я разрезал кожу в нескольких местах и попытался отвернуть ее в сторону, словно кусок ткани. Сириец слабо дернулся, но в сознание не пришел. Крови было много, края кожи обильно кровоточили. Она сочилась и стекала по его шее, быстро залив одежду, в которой сириец пришел. К счастью, кость была близка — у многих под слоем кожи бывает толстый слой жира — это делает работу хирурга сложнее.

Чтобы аккуратно вскрыть череп, не убив пациента, в моем арсенале было несколько методов, опасных каждый по-своему. Один 304 из них — долгое и аккуратное выскабливание я брать не стал — слишком крепок был череп сирийца. Такой способ подошел бы ребенку или, самое большее, подростку — однажды Гален выскоблил кость у девочки за полчаса, не повредив оболочек мозга. К сожалению, хотя боли надолго прошли, малышка все равно не прожила долго — ее опухоль росла слишком быстро. Через год или чуть больше, ее родители прислали с рабом письмо, в котором искренне благодарили Галена, что он вырвал у богов этот год, в который они могли дарить малышке свою любовь. Каким бы малым ни был срок — ценность каждого дня может восприниматься совершенно по-разному.

Для сирийца я выбрал другой метод и взялся за вымоченный в крепком вине трепан — цилиндр с зубчатыми краями, вращать который предстояло с помощью гибкой дужки. Приставив его ближе к темени, где кость, как известно, тоньше, я стал вращать дужку, приводя в движение инструмент.

Гиппократ совершенно точно утверждал, что самая тонкая и самая слабая кость — это темя, а другая слабая область — висок. Древний врач, так почитаемый моим учителем, был, однако, категорически против разрезов на виске, ввиду риска повредить находящиеся там вены и вызвать у оперируемого либо слишком сильное кровотечение, либо конвульсии. Впрочем, по другим его заметкам могло сложиться впечатление, что лично он с трепанацией не был знаком вообще, так что в этом вопросе стоило верить лишь собственному опыту.

Сириец задрожал и стал подвывать. Мускулистое тело его напряглось, пытаясь вывернуться, но затянутые Киаром прочные ремни намертво сковывали все его движения. Лишь спина изгибалась в стороны. Я взволнованно взглянул на Киара и он, словно прочтя мои мысли, заверил меня, что никто не придет осведомляться, что здесь происходит. Я кивнул — как именно он об этом договорился — не имело значения.

Через некоторое время работы, которую я, сохраняя всю возможную аккуратность, старался завершить по возможности быстрее, под зубцами трепана наметился цилиндр — костяной диск. Совсем скоро, зацепив специальными крючками, я плавно вытянул его. Размером он был немногим большим сестерция — для уменьшения давления в черепе несчастного этого должно было хватить, а более серьезный диаметр ставил под риск не только операцию, но и его дальнейшую жизнь пациента, даже в случае успешного выздоровления.

Под костью показалась прочная сероватая пленка — твердая мозговая оболочка. Самый сложный этап был позади — главная опасность была перестараться и вскрыть слишком глубоко, повредив нежные ткани мозга. При проколе оболочки я уже мало чем смог бы помочь сирийцу. Острая боль отпустила и он, кажется, снова потерял сознание. Кровотечение стало значительно слабее, а вытекающую время от времени кровь я осторожно промакивал небольшой губкой из хорошо впитывающей ткани, лежащую тут же, рядом с инструментами.

Внутри черепа легко было заметить пульсацию крови в сосудах. Я видел, с какой смесью страха, беспокойства и восторга смотрит на разыгравшееся зрелище Киар. Бывалый воин, четыре года бившийся с парфянами, видел на своем веку много трупов, отрубленных конечностей и животов, из которых свисали внутренности, как когда-то и у него самого. Но никогда прежде он не заглядывал в голову жилому человеку в таком, совершенно буквальном смысле.

Чтобы не повредить оболочки мозга неровностями кости я, со всей возможной деликатностью, зачистил края аккуратного отверстия. После, еще раз обработав руки и инструменты в крепленом вине, я закрыл свежую рану лоскутом кожи и зашил лучшим тонким шнуром для наложения швов. Пару лет назад мы с Галеном нашли, что их привозят из Галлии, продавая не так уж дорого в лавках на Виа Сакра между Римским храмом и Форумом.

Сделанные, кажется, из кишок хозяйственного скота, они имели то преимущество перед шелковыми и другими, что через какое-то время будто бы сами собой рассасывались, без всякого участия хирурга и болезненного снятия, несущего риски новых кровотечений. Потрясающее свойство для любого, кто понимает в сложностях и превратностях хирургии!

Сириец не приходил в сознание и я подал Киару знак, что операция закончена. Мы отвязали юношу и переложили его безвольное тело на импровизированные носилки, оставив отдохнуть и проспаться.

Со временем кость нарастёт и, увы, я понимал, что не решил проблему своего пациента, а лишь отсрочил неизбежное. Если опухоль будет расти, как у той девочки, что прооперировал Гален — все это не поможет. Но какое-то время сирийцу я выиграл. По крайней мере мне хотелось в это верить. Устало я откинулся на стуле, где только что был привязан бывший солдат. Поздно спохватившись я увидел, что заляпал тунику залившей сидение кровью, но мне было совершенно все равно.

На следующий день я зашел проведать своего пациента. Сириец был в сознании, много шутил про свою дырявую голову, но ему стало гораздо легче. Какое же я почувствовал тогда облегчение! А с ним и небольшую гордость за освоенный непростой метод.

Когда сириец проспался, как он рассказывал, голова его трещала хуже, чем после самой лютой пьянки. Но уже к полудню он выхлебал с два кувшина набранной у ветки акведука воды и пришел в себя. Сейчас его лицо забавно смотрелось в повязке, которую я наложил ему поверх швов, оберегая рану и новое, не задуманное природой отверстие под тонкой кожей.

Киар был в восторге — сириец, как боевой товарищ с которым они столько прошли, был очень дорог сердцу воина. Кельт долго тряс мне руку и на этот раз никакая тренировка не помогла мне сдержаться от боли — не в пример отцу Латерии, у Киара хватка была по настоящему железной.

Тем же вечером, в двери нашего с братьями и сестрой дома на Эсквилине постучали. Был вечер, сумерки уже накрывали город и гостей никто из нас не ждал. Не ожидая ничего хорошего, со старшим братом и парой рабов мы подошли осведомиться о намерениях внезапных визитеров.

— Квинт, ты? Отворяй, это я — Киар — послышался глухой, знакомый голос за дверью.

Сделав сигнал брату и рабам, что все в порядке, я снял засов и в атриум нырнула высокая, массивная фигура, плотно скрытая плащом с капюшоном. Киар тут же сорвал его с головы и радостно обнял меня, с легкостью подняв над полом.

Он редко покидал Субуру и при свете дня не пришел бы в гости, чтобы не вызывать к своей личности внимания, которое вряд ли пошло бы ему на пользу, учитывая характер многих дел и обстоятельств его все более запутанной жизни. Брат удивлённо смотрел на происходящий спектакль этой внезапной встречи — с Киаром он знаком, конечно, не был, но догадался о личности нашего гостя по прежним моим красочным рассказам пергамского периода, когда мы с Галеном работали при амфитеатре.

— Друг мой, я же совсем забыл отдать тебе. А Гален очень просил — сбивчиво начал Киар, но вдруг замешкался, оглядел остальных и приветственно протянул руку моему брату.

— Рад знакомству, кивнул он.

— Наслышан и это взаимно — также кивнул ему Луций, протягивая свою.

Киар отступил на шаг, засунув руку под плотный плащ и копаясь там, словно что-то разыскивая.

— Он принадлежит Галену, но я уверен, Квинт, однажды ты мог бы заслужить такой же. Я в этом нисколько не сомневаюсь.

Белые зубы кельта блестели в свете факелов, которые держали рабы. Они были заинтригованы происходящим не меньше — 308 со смерти отца у нас вообще редко бывали гости. Солнце уже почти село, в доме становилось темно. Наконец Киар вытянул что-то. Звякнул металл. На его широкой ладони я увидел аккуратный круглый диск на цепочке. Блеснуло золото, на поверхности я различил выбитые строгим шрифтом буквы, словно на монете. Поднеся поближе к глазам, я попытался прочесть, но было слишком темно. Стоящий рядом раб поднес факел поближе, освещая вещицу. Я почувствовал жар огня на своей шее. Это был медальон и довольно тяжелый — при его изготовлении золота не пожалели.

Щурясь в тусклом свете факела я прочел и ощутил, как задрожали от волнения мои руки. Стало совершенно ясно, почему Гален так беспокоился об этой вещице, что даже упомянул о ней в своем письме. Материал из которого она была выкована, ничего не стоил по сравнению со смыслом, какой она в себе несла. Такой медальон, пожалуй, никому не стыдно было бы передавать по наследству, как семейную реликвию, подобно родовитым патрициям времен Республики, вывешивающим в атриумах своих роскошных домов посмертные маски великих предков, прославивших Рим или побывавших в консульских званиях. Лаконичная надпись на поблескивающем металле гласила:

«От Марка Аврелия — первого среди римлян Элию Галену — первому среди врачей»

***

Весна, пришедшая в Рим, как обычно украсила Вечный город. Солнце грело все жарче. Переполненные водой акведуки, сотнями больших и малых фонтанов журчали по городу, сливаясь с радостным щебетанием птиц. Свежий, влажный ветер с каждым днем становился все теплее.

Животик Латерии уже округлился, и моя любимая молодая жена, за несколько месяцев до предполагаемого рождения на свет нового человека, смешно изменив походку гуляла по перестилю — внутреннему дворику нашего дома, прячась от солнца.

Гельвия, моя очаровательная сестра, в том году должна была выйти замуж. Один из торговых партнеров Луция, мужчина, которому было уже к пятидесяти, давно хотел женить своего сына, излишне мечтательного юношу лет двадцати пяти. Вечно паря в фантазиях и творческих порывах то к искусствам, то к философским изысканиям, то к простому созерцанию красот этого мира, сын его никак не хотел приобщаться к труду. Была надежда, что брак и обязательства взрослой жизни смогут, однако, направить его на нужный путь. Сам он, как всякий, увлекающийся греческой философией, нуждаясь совсем в малом, должен был бы обеспечивать жену и будущих детей, а место в лавке отца уже давно дожидалось его рвения, которое все не приходило. Кроме того, конечно, эта свадьба несла прекрасные торговые перспективы нашей семье. Крепко встать на ноги после переезда из Александрии все еще не удалось.

Учитывая созерцательный характер и вопреки некоторой разнице в возрасте, Гельвия была искренне очарована юношей, декламировавшим ей свои неплохие, надо заметить, стихи и без вранья ею увлекшимся. В течение нескольких вечеров в триклинии то нашего, то их дома, я был свидетелем влюбленных взглядов, узнавая в них самого себя с Латерией, пару лет назад. Значительного приданого за Гельвией не числилось — нам с братьями пока просто неоткуда было бы его взять, но кое-что для приличия мы все же собрали и наметили церемонию на конец весны.

Как прыгала по дому моя сестра, выбирая платье. Как светились ее глаза, с восторгом ожидавшие всех новых и важных событий ее юной жизни, мысли о которых увлекали ее с головой! Мое сердце тонуло в тепле новых, едва зарождающихся событий. Скоро я должен был стать отцом. Дела шли в гору. Начали появляться друзья.

Пожалуй, не хватало лишь Галена — я все больше скучал по его обществу, фонтанам свежих идей и наблюдений.

Увы. Боги не оказались милостивы ни к нашей семье, ни к Риму, ни ко всей ойкумене. Чудесный период пробуждения природы и новой жизни в ту пору быстро сменился самыми черными событиями, писать о которых мне нелегко даже сейчас, спустя десятки лет. Первые странные вызовы последовали ближе к середине апреля, причем сразу по нескольку в день. Я видел, как у обращавшихся ко мне пациентов быстро развивалась изнуряющая лихорадка, диарея и жутко зудящая сыпь, часто превращающаяся в многочисленные гнойники, доставляя несчастным нестерпимые страдания.

Сразу вспомнились мне слова Киара о том, что он видел подобные признаки у некоторых сослуживцев, еще продвигаясь по землям Сирии. В отчетах, конечно, некоторые смерти скрывались — командующие не собирались сеять панику накануне важных наступлений, да и пугать Рим масштабом было рано — смерти от неизвестного мора были редки и хаотичны. Но ситуация развивалась стремительно и уже после штурма Селевкии, как стало известно позже, зараза всерьез охватила римское войско.

Кто-то поговаривал, что виной тому разграбление дружественного Риму города. Все та же проклятая парфянская война, не отпускала римлян и преследовала все новыми бедствиями. Поговаривали, будто бы один из солдат, грабящих Селевкию, вскрыв гробницу древнего царя и выпустил морового духа, черным дымом вынырнувшего из-под крышки многовекового саркофага и теперь жестоко мстящего за наглость потревоживших его вечный покой войск. Война, как и любая другая, кончается — скоро стихли и события парфянской. Пять лет сражений измотали обе стороны и усталые, потрепанные легионеры двигались обратно. Некоторые солдаты, к весне как раз оказались в Риме.

Подобной легендарному и трагическому троянскому коню оказалась принесенная ими напасть. Немалая часть заболевших умерла еще в долгом пути через сотни миль, разделявших Рим и Сирию, но хватило и нескольких солдат. Принесенный мор, с первым теплом весны, заставил огромный, перенаселенный город вспыхнуть, словно пропитанный смолой факел. Скорость распространения заразы ужасала.

Первое время я почти непрестанно ездил по пациентам, отчаянно пытаясь облегчить их страдания и пробуя метод за методом. Все настойки, какие я знал из работ и рецептов Галена были бессильны перед неизвестным недугом. Полного собрания рецептов у меня, конечно, не было — все книги Гален забрал с собой. Как не хватало мне сейчас его необъятных знаний и блестящей находчивости! Я сразу написал ему и отправил свиток с одним из знакомых, направлявшимся в Остию, но ждать ответа из Пергама мне пришлось бы, пожалуй, не меньше нескольких месяцев.

Тем временем заболевшие люди начали стремительно умирать. Начинался май, становилось все жарче. Тела мертвецов, умерших ночью, отряды городской стражи по началу успевали убирать, и, как заповедано еще со времен XII таблиц, трупы быстро вывозились за пределы города. Скрип телег с телами мрачно сопровождал все больше замиравшую городскую жизнь всякий день. Но мертвецов становилось все больше — разбухшие и зловонные, они отравляли воздух города, разнося с собой заразу.

Я помнил труды Лукреция[120] «О природе вещей» — этот мудрец как-то упомянул, что подозревает в качестве причины мора мельчайшие частицы, некие невидимые глазу семена, которые, однако, вопреки мельчайшим своим размерам могут передаваться между больными и здоровыми людьми, заражая последних. Никакой уверенности в правильности подобных рассуждений у меня не было, но чутье подсказывало, что любой совет лучше предрассудков, какими быстро наполнился город.

Улицы стали пустеть — напуганные жители прятались. За деревянными ставнями скрылись уличные таверны. Многие игры и собрания отменялись — исправно собирались лишь заседания сената и суды. Многие посещали термы и, конечно, наиболее важные ритуалы жертвоприношений. Охвативший граждан страх находил отклик во взлете религиозности — богов следовало задобрить.

Кто-то винил во всем христиан. Так, кажется низы общества привыкли делать со времен Нерона. А несколько ушлых врачей, я уже знал, хорошо зарабатывали на рисовании магических символов, способных будто бы защитить жителей дома от страшной напасти. Ходили слухи, будто один мошенник по имени Александр даже заработал на этом пол миллиона сестерциев.

Настрого я запретил Латерии, Гельвии и Луцию выходить за пределы нашего дома. Гней, незадолго до этого, уехал в Анций и укрылся в этом прибрежном городе. Мы переписывались, благо между Римом и Анцием был от силы день пути и сообщение работало исправно — передать свиток не составляло труда с множеством торговцев.

Выполняя свой долг врача я, единственным из семьи, с утра и до глубокой ночи отсутствовал дома, стараясь помочь пациентам и мало заботясь о своей собственной жизни. Очень многие медики и те, кто раньше причислял себя к ним, быстро осознав, что пациенты поправляются и умирают практически без связи с проводимым лечением, а также опасаясь заболеть сами — быстро нашли тысячу поводов покинуть Рим или заняться чем-то еще, уединенно. Совсем скоро количество приглашений с мольбой о помощи стало превышать мои возможности посетить всех. Не делая различий между патрициями и плебеями, я старался помочь каждому, но это становилось невозможно.

Родные просили меня поостеречься, но пришедшая неизвестно откуда, быть может посланная мне самим Эскулапом 313 твердая уверенность, что вопреки всему я останусь невредим — не покидала меня. Самой действенной помощью оказывалась обработка нагноившихся волдырей. Покрывающая все тело сыпь обычно была черной, а у тех, кто выжил, она еще долго оставалась из-за остатков крови в гнойничковых волдырях. Пациентов также регулярно рвало и пробирало жидкими испражнениями. Нередко я входил в дома, настолько загрязнённые испражнениями и рвотой, что становилось тяжело дышать. Целые фамилии из десятков свободных и рабов болели, ослабевшие от тяжелой лихорадки и не способные даже убирать за собой.

Если стул становился черным — пациенты всегда умирали — этот симптом неизбежного скорого конца мне пришлось запомнить довольно скоро. Входя в дома, чтобы помочь живым, некоторых я обнаруживал мертвыми и наскоро звал на помощь, чтобы вывезти трупы подальше. Желающих участвовать, тем временем, становилось все меньше — город охватила паника.

Люди состоятельные, целыми семьями уезжали в свои загородные владения, а бедняки теснились в инсулах, отказываясь покидать их и лишь по очереди выходя на поиски пропитания, когда голод становился невыносим. Для многих многоэтажные глиняные постройки превратились в настоящие саркофаги. Вонь разлагающихся в жарком летнем воздухе тел распространялась по городу и нигде не было от нее спасения. Ветер совсем не продувал город — на зло живым установился штиль.

Страх перед слепым и безразличным палачом был так велик, а желающих помогать врачей так мало, что даже сенаторы уже прибегали к моей помощи. В один из вечеров, возвращаясь с такого визита, я вспомнил о Тевтре. Надеясь, что он, как и большинство состоятельных людей уже покинул Рим, я все же решил постучать в его дверь, когда проходил через Сандалиарий. Тевтр жил все там же, где когда-то останавливался и Гален, едва прибыв в Рим. Какие насыщенные годы и как давно это, казалось, было…

Я пробирался по залитым нечистотами улочкам — в обстоятельствах подобных тем, сложно было бы критиковать эдила, за плохо поддерживаемый порядок. Добравшись до двери Тевтра, я постучал. Никто не откликнулся и я удвоил усилия. Когда стало ясно, что дома никого нет и мне не ответят, я все же дернул дверь — она оказалась открытой. Волна отравленного воздуха хлынула на меня, едва я вошел внутрь. Стало ясно, что неподалеку находятся мертвецы, может кто-то из его рабов. У Тевтра их было, как я помнил, с десяток.

Я позвал своего друга по имени, но ответом мне была лишь густая, тревожная тишина. Осторожно ступая, через атриум я вошел внутрь хозяйской части и у входа в один из первых же кубикулов увидел начавший разлагаться труп пожилого раба. Глаза мертвеца, мутные и белые, давно смотрели в вечность. Он умер, наверное, уже несколько дней назад.

Пройдя мимо тела и закашлявшись от удушающей вони, я вошел в следующую комнату. Здесь было пусто, только царил хаос — многие амфоры были разбиты, а один из деревянных шкафов упал, словно кто-то пытался схватиться за него и уронил. Во всем доме царил беспорядок, словно накануне здесь орудовали грабители, жадные до всего хоть сколько-то ценного. Я прошел еще дальше и услышал жужжание мух. Кубикул был занавешен плотной шторой, скрывающей комнату от света, обычно вешавшейся для более крепкого сна, чтобы ранний рассвет не выводил из царства Морфея слишком рано. Постояв в нерешительности несколько мгновений, я протянул руку и откинул штору. То, что я увидел внутри, запечатлелось в моей памяти навсегда.

Раздутый, гниющий труп Тевтра лежал в комнате. Множество насекомых ползали по нему, безразлично поедая мертвеца, словно он никогда и не был живым. Его стройное тело раздулось, словно было накачано воздухом. Скрюченный и застывший в неестественной позе, труп Тевтра лежал здесь уже давно. Обезображенное лицо с яркими признаками разложения расплылось и потеряло форму. Мухи ползали по гниющей и лопающейся коже, под которой обнажалась темная, мертвая плоть. Он явно умер еще раньше раба, труп которого я видел за атриумом.

Пробормотав слова молитвы я отшатнулся от увиденного и, кажется, глаза мои увлажнились. Еще месяц назад мы с Тевтром, одолжив лошадей у одного зажиточного земледельца, ездили на охоту и в ушах моих еще звучал его яркий, тёплый смех. Тевтр так любил жизнь…почему же он не позвал меня? Впрочем, обойдя дом, я уже догадался о причинах. Вероятно, посланные за врачом рабы, когда их хозяин уже тяжело болел, просто разбежались, прихватив с собой и все ценное. В доме Тевтра я обнаружил еще два трупа, а с полдесятка других рабов нигде не было видно.

Тело последнего я увидел на веранде, позади дома. Она почти выходила на улицу и сюда, время от времени, светило солнце. Это ускорило разложение, так что когда я, откинув другую штору, вышел на веранду, обезображенный быстрым разложением труп, окруженный высохшими лужами содержимого всех частей кишечника несчастного, обдал меня столь сильным смрадом, что я закашлялся и меня непроизвольно вырвало. Здесь я мог помочь лишь одним — отправить друга в последний путь.

Жаркое пламя ритуального костра унесло душу Тевтра. Ему не было даже тридцати пяти. Размышляя, что надо бы написать о случившемся несчастье Галену — Тевтр был в первую очередь другом моего учителя, я не успел осуществить задуманного — заболела Гельвия.

Сейчас, когда спустя сорок лет я пишу эти строки, мои подслеповатые пожилые глаза все еще увлажняются, едва я вспоминаю последовавшую за этим неделю. До этого дня проклятый мор был трагедией и испытанием для города. В предшествующий месяц я видел сотни и тысячи смертей, но то были, почти без исключения, люди мне чужие, а сейчас ледяная длань смерти протянулась и к самым близким — к моим родным.

Я почти не отходил от своей сестры, веля рабам даже близко не подпускать к нам Латерию и Луция. Сам я менял ей простыни, туники, поил и кормил мою Гельвию. Она, такая солнечная и радостная, слабо улыбалась мне — девушка стойко держалась. Я восхищался ее силой и смелостью. Словно сейчас я могу вспомнить жар на своей коже — горячая ладонь Гельвии, во время самых серьёзных приступов лихорадки сжимала мою так сильно…

Несколько раз приходил взволнованный жених, но я велел ему убираться прочь. Возможно, слишком грубо, но я всерьез беспокоился о жизнях всех окружающих. Не в силах ни найти верного лечения, ни разгадать причины этих ужасных болезней, я предпринимал все, что казалось мне верным. А дистанция, казалось, была одним из главных лекарств.

Черная сыпь усеяла нежную кожу Гельвии. Я помню искреннее беспокойство в голосе, когда она спрашивала, не испортят ли шрамы ее лица, чтобы жених ненароком не передумал. Часами я обрабатывал и подсушивал каждый из десятков волдырей, а ночью, когда сестре, порой, становилось лучше, позволял себе немного поспать или выезжал к другим пациентам — в те дни я совсем не щадил себя. Я перестал чувствовать себя живым человеком — мне казалось, я лишь инструмент, призванный выполнять положенную ему самим своим предназначением роль. Такое положение меня полностью утраивало — не было времени на лишние мысли. В работе я прятался от всего того ужаса, который повсюду преследовал меня.

На восьмой день Гельвии стало хуже. Ее часто рвало и мне все реже удавалось покормить ее даже чем-нибудь жидким. Гельвия совсем ослабла и даже чтобы приподняться на постели ей теперь требовалась моя помощь. Кожа моей сестры становилась все бледнее и временами мне казалось, что она тает прямо на моих руках. Я оставался рядом и отложил все визиты к пациентам — впереди был кризис. Судьба моей Гельвии вот-вот должна была решиться. Она слабо стонала, ночью ее мучали страшные сны, но стоило только проснуться — она все также улыбалась мне и говорила что-нибудь ободряющее, светлое. Представляла и рассказывала, как сложится ее жизнь после выздоровления, ведь любой кошмар рано или поздно заканчивается. Я с удовольствием слушал, охотно соглашаясь с каждой трогательной сценой, какую она мечтательно и красочно описывала вслух.

— Я так хочу научиться кататься на лошади, Квинт… — поможешь мне? — спрашивала она, слабо дергая меня за край туники.

Я честно признавался, что и сам весьма посредственный ездок, но клятвенно обещал начать с малого, а потом найти сестре более искусного учителя — надо только обсудить с ее женихом — кто знает, может быть у него уже есть кто-нибудь подходящий на примете?

Моя сестра счастливо улыбалась, откинувшись на набитых соломой подушках. Пуховые сохли во дворе — я не всегда успевал подать Гельвии таз и порой ее рвало прямо на них. К вечеру лихорадка достигла своего пика. Мою несчастную сестру трясло, она кричала и выгибалась. Я не знал, что предпринять и поил ее проверенными настоями, но неудержимая рвота выбрасывала все лекарства обратно. Меня охватили страх и отчаяние — у Гельвии начался черный понос. Моя сестра кашляла и корчилась от боли. Я был готов рвать на себе волосы и не находил места. Воздавая все новые мольбы Эскулапу, я делал все, что только мог.

Ночью, вскоре после полуночи, Гельвии стало лучше. Кашель резко отпустил ее, уменьшилась и лихорадка. Все это произошло быстро, словно кризис миновал. Казалось, даже сыпь стала отступать и побледнела. Все прошедшие дни я тщательно ухаживал за каждым волдырем и нагноения не было — сыпь могла бы пройти совершенно бесследно. Большие, ясные глаза Гельвии смотрели на меня с любопытством и любовью.

— Квинт, ты будешь гулять с моим сыном? — спросила она меня совершенно серьезно.

Сбитый с толку неожиданностью, я кивнул, стараясь придать выражению своего лица уверенность.

— Хорошо, только ты смотри, прошу, чтобы он не убегал далеко — на улицах так опасно! Научим его сажать цветы? Мы с твоей женой посадили столько прекрасных цветов в перистиле… Видел их бутоны? Бабочки иногда прилетают к ним, хлопают своими нежными крылышками, кружат вокруг — ищут, на какой бы присесть, а они все так хороши… — моя сестра мечтательно бормотала и улыбалась. Взгляд ее рассеянно блуждал.

Утром, за час до рассвета, Гельвии не стало.

***

За короткий срок, уже в третий раз я стоял возле погребального костра. Слезы, казалось, кончились и, после окончания всех церемоний мне необходимо было побыть одному. С тяжелой душой я гулял по кладбищу, читая высеченные на могильных плитах эпитафии[121]. Один из камней уже порос грязным, бурым мхом, но зубило могильщика, по заказу родственников, глубоко прорубило буквы.

Я прочёл:

«Судьба сулит многое многим, но очень редко держит слово. Публий XXVII лет».

В тяжелой задумчивости я двинулся дальше, горько размышляя о собственной судьбе и ее поворотах. Трава под моими ногами сухо шуршала. Высушенная солнцем, она пожелтела и пожухла. Таким же выжженым ощущал себя и я сам. Цвели деревья и кустарники, кричали птицы, словно и не было ничего необычного в этом жарком лете. Лишь толпы людей на кладбищах, да опустевшие улицы напоминали о разыгравшейся катастрофе, что тихо и безжалостно выкашивала жителей Вечного города.

«Флор, покоюсь здесь, юный возница. Рано начал состязаться и рано был низвергнут во мрак. XIX лет».

Надгробие было не таким старым, но тоже изрядно заросло. Сразу за ним я увидел еще одно, более древнее. Надпись читалась хуже, дожди уже начали размывать плиту, но буквы все еще были различимы глазу.

«Меня тоже согревало солнце. Меня тоже многое пугало, а многое радовало. Теперь нет ничего. Живи, пока можешь. Марк XXIX лет».

Очередная эпитафия вызвала в моем черствеющем от горя сердце тревогу. Латерия, моя Латерия — я волновался за жену, по ночам я почти не спал и мои потухшие глаза глубоко залегли в темных провалах глазниц.

С недели на неделю Латерии предстояло родить нашего первого ребенка. Последние месяцы, видя столько смертей и людских страданий, ломающихся судеб, я стал смотреть на мир совсем иначе. Следующая горестная эпитафия, в которую я невольно уперся на своем случайном маршруте между плит, словно задела туго натянутую струну в моей воспаленной душе. Несколько строк всколыхнули волну беспокойства, что ледяным потоком страха захлестнула мой разум. Я напрягся и сжал зубы, молясь всем богам и пытаясь отогнать эти страшные мысли.

«Волею злой судьбы и родов я ушла. Перестань лить слезы мой возлюбленный супруг, храни любовь ради нашего сына. А мой дух теперь среди звезд на небесах. Рутиция Мара. XXIII года».

Последний раз взглянув на надпись на плите, я ощутил, как неприятно заурчало в животе. В неравной схватке пытаясь побороть сковавший меня ужас, я бросился домой.

ГЛАВА VIII

Аквилейская жатва

Время человеческой жизни — миг; её сущность — вечное течение; ощущение — смутно; строение всего тела — бренно; душа — неустойчива; судьба — загадочна; слава — недостоверна. Одним словом, все относящееся к телу подобно потоку, относящееся к душе — сновиденью и дыму. Жизнь — борьба и странствие по чужбине; посмертная слава — забвение. Но что же может вывести на путь?

Ничто, кроме философии.

Ни с кем не случается ничего такого, чего он не в силах был бы вынести. Случается то же самое и с другими, и они, потому ли что не знают, что с ними случилось, или потому, что желают щегольнуть своим возвышенным образом мыслей, остаются твердыми и непоколебимыми.

Было бы ужасно, если бы невежество и тщеславие оказались сильнее разумения.

Марк Аврелий Антонин, II в. н. э

***

Пришло письмо от Галена. Летом суда ходили особенно активно, так что письма теперь добирались быстрее. Однако, последнее время, события развивались столь стремительно, что даже эта естественная задержка в пару месяцев сейчас была особенно ощутима. Умерла Гельвия. Умер Тевтр. Умерли тысячи других людей, а мне пришло письмо, в котором Гален поздравлял меня со свадьбой, говорил о нравоучениях очередному жестокому идиоту и рассказывал, как поймал какого-то нищего врачевателя из крестьян под Пергамом, случайно затем убитого стражей карцера, 322 перестаравшейся при допросах. Это кажущееся равнодушие старого друга вызвало во мне приступ яростного гнева — в припадке я разбил кулак о крепкий стол. Нервы сдавали.

На поднятый мною шум в таблинум заглянула Латерия, и, чтобы никого лишний раз не взволновать, я разыграл безобидную сцену, будто уронил пергаментный кодекс. Осознавая, что Гален попросту ничего не знает о произошедшем я, тем не менее, не смог в тот момент смириться с этой мыслью и свиток пролежал на столе еще с неделю.

Ответ на это письмо я так и не написал. Сейчас же я могу привести его, для полноты своего повествования. Письмо оказалось необычно длинным — сказывалось то, что Гален уже добрался до Пергама и теперь писал без спешки, в самых удобных обстоятельствах родного дома. Прежние от него вести я всегда получал в моменты, заставлявшие врача откровенно спешить, как тогда, при бегстве из Пергама во время грянувшей войны с парфянами, или недавно, из Рима, по причинам куда более туманным.

«Дорогой мой Квинт!

Счастлив узнать, что ты стал мужем и уверен, что супруга твоя обладает всеми достоинствами родовитой римлянки! Будь счастлив с ней, а я, твой скромный друг, надеюсь лишь однажды познакомиться с ней! И пусть я не могу, как велит обычай, произнести их в подобающей от молодоженов близости, пара древних строк эпиталамы[122] от Сапфо пусть украсят мое к тебе письмо:

Эй, потолок поднимайте, О Гименей!

Выше, плотники, выше, О Гименей!

Входит жених, подобный Арею, Выше самых высоких мужей, Выше, насколько певец лесбосский других превышает!

Что до меня — я благополучно вернулся домой и занимаюсь обычными своими делами — пациенты, исследования и, конечно, любимая моя философия! В местах, что щедро взрастили меня, по-особенному ощущается само биение жизни, со всеми ее необыкновенными и неожиданными происшествиями. Напасть, о которой писал Аристид, милостью богов обошла Пергам — здесь никто не болеет. Надеюсь, все хорошо и в Риме!

Дорога оказалась непростой и запутанной. Выезжая из Вечного города я, признаюсь., запутывал следы, опасаясь возможной погони — прости, друг, что даже тебе я не мог открыть своих намерений. Сменив ряд городов на моем маршруте и попав в Коринф, пешком я затем отправился в Афины, где уже сел на корабль, дабы пересечь море. Между Коринфом и Афинами произошла со мной любопытнейшая история! Сможет ли лучше нее что-то продемонстрировать жуткие последствия необузданных страстей? Сомневаюсь! Но ты посуди-ка сам!

Встретился мне человек из Гортина, что на Крите, путешествующий, равно как и я, со своей компанией рабов. Слабостью его был дикий, жестокий нрав. В нередкие периоды вспышек гнева нещадно пинал он своих слуг, избивая их то кожаными ремнями, то прочим, что под руку попадалось. Больно было смотреть на его безумства, но что я мог бы сделать? Рабы — законная его собственность.

Недалеко от Афин попросил он двоих молодых своих людей принести ему что-то особое из багажа и, когда не смогли они этого отыскать, набросился на них с ножом, обрушив ужасные удары на головы несчастных. Ужасное зрелище! Нанес он им две очень скверные раны, а когда рабы закричали, хлынула кровь и сбежались зеваки — дикий хозяин их в панике убежал, бросив нож и трусостью своей являя позорное зрелище! Опасался, конечно, что за смерть рабов его могут приговорить судом, ведь Адриан повелел впредь деяния такие строжайше карать и наказывать. Прекрасный на мой взгляд закон! Необходимость давно назрела.

Я быстро оказал пострадавшим помощь, остановил кровь и зашил их раны, а вечером встретил этого идиота в трактире — он умолял меня избить его в наказание. Представляешь? Даже наказание он себе не мыслил иным, чем физические страдания! Насилие совсем выжгло разум этого несчастного…

Гнев, Квинт, запомни — самая безумная из всех вещей, которые совершают люди. Гнев, сладострастие, чревоугодие, малодушие, жадность, жажда власти, любовь к славе, зависть, честолюбие — все эти низменные страсти наших душ ведут лишь к одному — к болезням и страданию — остерегайся их как только можешь. Ежели сумеешь обуздать, совладать с ними сам — мудростью данной нам Асклепием, оберегай от таких пороков и всех, кто тебе дорог!

Расскажи, как идет твоя практика? Какие интересные случаи удалось встретить? Та история с колесничим была блестящей — еще раз скажу, что восхищен твоей находчивостью! Быть может, ты успел опробовать какие-нибудь новые подходы? Едва ли там будет что-нибудь неизвестное мне самому, но вдруг? Ты все же поделись!

Совесть моя, признаюсь, неспокойна. Произошла нелепая история, виновником которой мне приходится себя ощущать. Как ты знаешь, я не чураюсь лечить крестьян и рабов — недавно судьба привела меня в деревушку под Пергамом. Несколько десятков нищих, скверно питающихся людей, чьи тела иссушило солнце и бесконечный труд — вот и все ее скорбные обитатели. Там же, волею случая, проезжал и небезызвестный в моем городе врач, с которым я прежде не был, признаюсь, знаком особо близко. Не вдаваясь в многие, безразличные для нас обстоятельства скажу — вскоре мне довелось узнать, что врач этот владеет рецептом одного лекарства, чрезвычайно опасного!

Готовя его из растения, что растет по всей Малой Азии, он установил, что кровь всякого его принявшего настолько разжижается, что если хоть немного перестараться с дозой — неизбежным окажется кровотечение, остановить которое не получится и смерть от останется лишь вопросом времени — сколько ни взывай к Асклепию. Я долго убеждал его скрывать такой опасный рецепт в великой тайне, но он лишь посмеялся надо мной и заверил, что вовсе даже напротив, он собирается вот-вот опубликовать его, среди прочих своих рецептов. Похвастался мне, что уже успел договориться с владельцем книжной лавки на агоре и теперь направляется прямо туда, в Пергам…

Я опередил его! Вечером того же дня, обратившись к друзьям нового Азиарха, я донес о возможной опасности префекту Пергама и, клянусь Зевсом, не успел ничего предпринять как врача этого уже к утру отловили и, перестаравшись в выяснении замыслов, запытали до смерти. Идиоты!

Я не желал ему такого конца, когда передавал в руки властей. Мне вообще показалось, будто это всего лишь алчущий признания глупец, на свою беду сделавший случайное открытие и попросту не осознавший возможных его ужасных последствий. Если так, то и на мне есть часть вина, ведь погиб в сущности человек пока еще невинный!

Но если посмотреть с другой стороны, какое количество смертей от рук отравителей могла бы увидеть в следующий век империя, окажись его рецепт опубликованным? Ознакомься с ним половина Пергама — сплетнями и письмами, вроде хотя бы и таких, как наши друг другу, тайна этого опасного лекарства стала бы совсем скоро ясна всякому, даже в глухих провинциях! Ну а желающих прибегнуть к этому методу не пришлось бы долго выжидать… Я не знаю, Квинт. Порой, даже уверенные в собственной правоте, мы творим страшные вещи, о которых позже сожалеем. Продолжая, впрочем, считать их правильными, в каком-то другом, моральном аспекте. Нелепо, не так ли?

Когда мне приходят мысли вернуться в Рим — ты можешь посмеяться — я опасаюсь, что могу попасть в золотую клетку Палатинского дворца. Конечно, чрезвычайно приятно и лестно мне было слышать похвалы от великого нашего императора. Быть может, ты даже успел полюбоваться той памятной вещицей, о которой я упомянул в своей наспех написанной тебе (прости еще раз) записке. О! Первые минуты, глядя на нее, я ликовал! Но ведь соглашаясь, я изрядно рискую поступиться своей свободой и, если окажусь во дворце, смогу ли быть самому себе хозяином, или же превращусь в дорогого раба — слугу властителей нашего мира? Сколько горькая ирония — порой нас больно жжет самое желанное…

Да и чего же я, в сущности, по-настоящему желаю? Роскоши? Богатства? Боги миловали — мне это чуждо! Я много трачу, отдавая все, что щедро оставил отец. Ты сам свидетель — я охотно покупал другим, кто жаждет знаний, книги и инструменты. Многим помог устроиться. Даже с рабами своими мне, порой, доводилось добровольно делить одежду и скарб, да я вовсе не вижу здесь ничего выдающегося, лишь подчеркиваю свое безразличие к богатству. Не стал я, к счастью, рабом звонких монет, ведь всякий, кого они искушают, прежде должен был бы уже успеть сделаться рабом своего желудка, тряпья, украшений, азарта, мраморных сводов и девок для услады. Можно лишь посочувствовать бесконечным испытаниям этих глупцов, но с ними мне однозначно не по пути!

Однако, если почести — не дорога к богатству — чего же хочет моя природа? Славы? Известности? Поиска истины? Но ради чего, да и можно ли ее отыскать? Что ею является? А чем является сама слава, если через поколение, может быть два, даже самые блестящие достижения забудутся потомками? Можно ли всерьез рассчитывать, что имя смертного может, нарушая законы природы, после жизни его обрести бессмертие? Как этого добиться? Я много размышляю об этом.

Гален

В то время мне совсем некогда было думать о моральных дилеммах, природе своего учителя и его отношениях с деньгами. Как бы я ни уважал Галена — вот-вот должна была начать рожать Латерия и для возвышенных диалогов я был бы, пожалуй, собеседником довольно скверным. Озаботившись и предприняв все возможные предосторожности, я нашел повитуху, которая согласилась помочь моей юной жене с появлением на свет нашего долгожданного первенца.

Звали ее Захава и родом она была, кажется, из Иудеи — в летах уже женщина, которой было за сорок. Морщинистая, смуглая и крепкая она совершенно сразила меня своим знакомством с трудами Сорана из Эфеса. Этот знаменитый грек, умерший всего лет за тридцать до событий, о которых я пишу, оставил немало сочинений по родовспоможению, женским и детским недугам. И, хотя Соран принадлежал к врачебной школе методистов, так презираемых Галеном — Сорана, по истине, было за что уважать.

В его трудах процесс родовспоможения, пожалуй, впервые отходил от грубых и насильственных практик, навязываемых традиций. Сколь многие среди несчастных женщин вынуждены подвергаться им, из немалого числа тех, кто не способен разродиться сам. Вдобавок, Соран первым описал секреты предупреждения разрыва женских причинных мест, поворот плода на ножку и головку, правила выполнения эмбриотомии, а также, щедро делясь накопленной мудростью, описал и многие другие вопросы. Восхищаясь осведомленностью и опытом Захавы, я попросил женщину быть поблизости и мы договорились о нехитрых помещениях, где я смог бы найти ее при необходимости, когда Латерия начнет рожать. Затем, велев рабам тщательно прибраться в доме, я принес щедрые дары Юноне, богине семьи и материнства — все было готово. Теперь оставалось лишь ждать. А потом…

Я никогда, наверное, не буду готов подробно вспоминать и описывать те черные дни. Боги не дали нам с Латерией счастья ощутить себя родителями. По одним им ведомым причинам, не позволили они и долго гореть нашему семейному очагу. Немыслимо сосчитать, сколько раз в ту пору проклял я их за бессердечную жестокость!

К концу лета, с трудом уладив дела и потеряв интерес к жизни, я, мечтая лишь найти достойную смерть, поступил в распоряжение командования второго Благочестивого — одного из двух новых легионов, собираемых Марком Аврелием в Аквилее. Небезразличные к моей судьбе люди, считавшие меня своим другом, предупреждали, что город поражен мором и легионеры сотнями бесславно умирают там, находя свою смерть от кровавого поноса много чаще, чем от клинков варваров. В самых красноречивых фразах я пояснил всем окружавшим меня родственникам и немногочисленным друзьям, что подобная участь кажется мне весьма заманчивой и ничего не стал слушать из речей, что произносились мне в ответ.

Холоднее, чем он заслуживал, попрощавшись со старшим братом, под цепким взглядом ненавидящего меня отца Латерии, у которого я украл дочь, я собрал скромный скарб и спешно покинул Рим, отправляясь на войну. Жизнь раскрыла передо мной новую, мрачную главу.

***

Осень раскрасила деревья, то тут, то там мелькавшие вдоль дороги, в пестрые цвета увядания. Желтые, алые, багровые и крапчатые, перед своей смертью листья озарялись множеством цветов. Ощущая себя таким же увядающим, я завидовал их красочности. Мой собственный мир, напротив, превратился в серое, выцветшее полотно, сшитое из горького отчаяния, презрения к самому себе и гневу на безжалостную судьбу, чьими стараниями я ехал искать свою смерть. Эмилиева дорога, по которой я выехал из Рима — главный путь Северной Италии, была проложена до самой Аквилеи, соединяясь со множеством других ответвлений, ведущих в Паннонию, Норик, Истрию, Далмацию и другие провинции громадной империи.

Основанная римлянами как колония солдат еще несколько веков назад, Аквилея была призвана защищать северные границы государства от нападения варварских народов, а также могла служить в качестве плацдарма для наступательных операций и завоевательных походов. Довольно крупный город, хотя меньше Пергама и, тем более Александрии, Аквилея стояла в нескольких милях от Триестского залива, раскинувшись на реке Натисо. Местность, в которой ее заложили, была описана еще знаменитым Марком Витрувием Поллионом, в его труде «10 книг об Архитектуре». В ту пору едва ли это могло бы меня заинтересовать, но много позднее я все же ознакомился со строками этого великого архитектора:

«Если город будет основан на болотистом месте, то при условии, что болота будут у моря, а город обращен на север или на северо-восток, болота же расположены выше морского берега, можно счесть, что город основан разумно. Ибо путем проведенных канав вода отводится на берег, а море, загоняемое бурями на болота, благодаря сильному прибою волн и своим морским примесям, не допускает разводиться там болотным тварям, а те из них, которые из вышележащих мест подплывают к самому берегу, уничтожаются непривычной для них соленостью».

Тут же, в Аквилее был построен крупный речной порт, термы, Форум, а также процветали торговля и производства весьма изысканных ремесленных товаров — янтаря и множества других. Начав свою судьбу с ролей сугубо военных, Аквилея была хорошо укреплена и теперь, когда варвары впервые за много лет нарушили границы и предъявили претензии, роль ее крепких стен неизмеримо возрастала. Едва стихли отзвуки сражений с парфянами, на истощенную войной и эпидемией империю вот-вот собирались навалиться такие полчища северных дикарей, что численность парфян показалась бы жалкой горсткой зарвавшихся восточных гордецов.

Пока в компании будущих легионеров я добирался до Аквилеи, мне удалось узнать и много других историй об этом городе и, хотя в ту пору я не был склонен интересоваться чем-либо вообще, некоторые вещи мне все же запомнились. Дорога обещала быть долгой — повозка шла неспеша, в то время как предстояло пересечь всю Италию и, пройдя еще существенный отрезок над Адриатикой, преодолеть более четырех сотен миль, разделяющих Рим и Аквилею. Все это могло занять недели две, или даже дольше.

Едва ли я когда-нибудь сгодился бы на роль бойца — моя рука никогда не держала клинка длиннее ножа, так что в легион я отправлялся в той роли, какая была ближе всего к моим нехитрым умениям — хирургом и военным врачом.

Получив чин ординарного медика — меня знали как одного из учеников Галена — я направлялся на общий сбор, чтобы с двумя дюжинами других хирургов работать под командованием главного медика легиона в валетудинарии. Армейская служба была наполнена простыми, ясными перспективами строгого подчинения и следования приказам. Хотя должность ординарного медика приравнивалась к центуриону, значительных усилий ума она, все же, обещала от меня не требовать. При состоянии же моей души в то мрачное, темное время — я не мог бы пожелать ничего лучше. В конце концов, все требования к военному врачу емко выразил еще Цельс[123], в прошлом веке. В своих трактатах этот, поднаторевший в медицине богатый работорговец, писал:

«Хирург должен быть молодым или, по крайней мере, не слишком пожилым; с крепкой и сильной рукой, которая бы у него не только не дрожала, но и хорошо служила, левая так же, как и правая; со взглядом острым и ясным; он должен быть храбрым и благочестивым, во всяком случае, чтобы не думать ни о чём другом, кроме как о выздоровлении своего больного, чтобы крики того не заставили его ни сделать быстрее то, что он должен, ни ампутировать менее, чем это необходимо, как будто бы при этих стенаниях он оставался во всём и полностью бесстрастным».

Не слишком, может быть, уверенный в своей благочестивости, за полную бесстрастность и равнодушие к крикам пациентов я вполне готов был тогда поручиться.

Ночуя в придорожных трактирах, я часто просыпался в холодном поту. Меня мучали кошмары. Вот она, такая истощенная, смотрит на меня глазами, в глубине которых словно скрываются просьбы о прощении. Вот я держу ее за холодную, влажную от пота руку. Все простыни в крови… Каждая ночь, когда мой покалеченный разум оставался наедине с самим собой, плодила чудовищ, разрывающих мой рассудок гнетущими воспоминаниями и страшными картинами. В таких случаях люди обычно склонны говорить, что раны души лечит время, но всякий, на собственном опыте столкнувшийся с настоящим горем знает, как лукавы эти слова. Как упрощают они реальность, пытаясь выдать желаемое за действительное.

Подобно тому, как все стирается временем, так и само время, благодаря нашей памяти, является нестареющим и неуничтожимым. Сколько раз воздавал я хвалы Мнемосине[124], богине наших воспоминаний, но теперь я искренне умолял ее стереть все события прошедшего года или, если ей угодно, даже и более долгого периода. Тщетно — как Эскулап, когда я просил его об излечении любимой сестры Гельвии. Как Юнона — богиня семьи и материнства, когда я молил ее о жизни Латерии и нашего сына — Мнемосина также оставалась глухой и безразличной ко всем просьбам. Все боги отвернулись от меня, а может, и я думал тогда об этом все чаще, никогда и не были на моей стороне.

Оживляя свежих мертвецов, каждая ночь терзала мой воспаленный разум снова и снова. Навечно в моей душе запечатлелись слова эпитафии, выбитые на незримой поверхности души, так же глубоко, как зубило могильщика выбило их на каменной плите. Хмурым, дождливым днем под ее каменной тяжестью навсегда исчезли Латерия, наша любовь, мой ребенок и все мечты о тихом семейном счастье, которое боги нам не подарили.

«Той, которая страдала в родах III дня, не разрешилась от бремени и завершила свой земной путь. Латерии, ушедшей в XX лет».

Конечно, в первую очередь я винил самого себя. Отступив от данной мною когда-то клятвы Гиппократа, нарушение которой лежало в самой основе нашего знакомства с дорогой Латерией, я сам накликал беду — справедливые боги лишь воздавали мне по заслугам. Я ненавидел весь мир, проклинал свою судьбу, но они оставались также холодны и безразличны к моему горю и проклятиям, как далекие, молчаливые горы, силуэты которых виднелись вдалеке, пока мы пересекали какие-то глухие места.

Особенная мрачность и ночные кошмары, от которых я нередко просыпался с громким криком, быстро снискали мне довольно скверную репутацию среди немногочисленных спутников, так что за весь день я мог не произнести ни слова — меня сторонились и старались не замечать, сдержанно терпя, словно одно из многих других неудобств длительного путешествия. В один из слившихся воедино дней, грохоча колесами и едва не столкнувшись бортами, с нашей повозкой разминулась другая, следовавшая в противоположном направлении — в Рим. Огромная клетка, внутри набитая запачканной кровью соломой и несчастными, обреченными людьми — вот что было поклажей двух понуро тащивших ее лошадей.

Узники северных варваров, почти все женщины и дети — этот караван сломанных судеб обреченно тащился, чтобы встретить незавидное будущее. Все они, вероятно, будут проданы в рабство и те немногие, что не умрут в пути от болезней, покинут мир по вине животной жестокости новых владельцев — так я тогда думал. Все рисовалось мне в красках столь мрачных, что тяжело о них вспоминать, но я врал бы себе самому, пытаясь описать те времена иначе. Иных красок в палитре моего рассудка тогда попросту не было.

Спустя семнадцать дней, по подвесному мосту, через главные ворота мы въехали в Аквилею. Усиленный патруль проверил наши документы — в этих краях положение уже было военным. Несколькими разорительными набегами варвары объявили Риму войну и жестокие столкновения могли произойти со дня на день. Готовясь к ним, римляне выстроили в городе солидный валетудинарий — военный госпиталь, суетой и перегрузками обещавший мне стать надежным убежищем от мыслей о собственной судьбе.

Знакомство с главным врачом легиона прошло холодно, впрочем, иным оно не могло бы быть — это был закаленный во множестве военных кампаний ветеран. Всадническое сословие — обязательный элемент при желании занять подобную должность, обеспечивало ему надежный денежный тыл и многие искреннее не понимали, что может заставить состоятельного, не старого еще человека провести многие годы, а то и десятилетия своей жизни в холодных и мрачных полях военных лагерей, променяв на них негу, роскошь и комфорт роскошных полисов империи.

Я же, наперевес с собственным горем, отлично понимал, что непросто было бы найти более подходящий способ спрятаться от груза проблем, чем война. Словно лучи зеркал Архимеда, защищавшего Сиракузы и сжигавшие вражеский флот, война помогала сфокусировать свое внимание на одном моменте — настоящем. А был ли ты солдатом, командиром или хирургом — не имело никакого значения, дух Марса со временем охватывал всех, прочищая рассудок.

Едва приехав и разложив свои нехитрые пожитки, уже сейчас, без промедлений я был нужен в уходе за множеством пораженных мором пациентов. Около сотни их томились в громадном, по-военному четком лабиринте кубикулов. Лежа на соломенных постелях, их серые, измученные лица были поражены той же сыпью, следы которой я так часто обречен был видеть с момента возвращения римских легионов из парфянской кампании. Та же болезнь, что унесла мою сестру, охватила не только Рим, но быть может, уже всю империю.

Являя собой огромный прямоугольник, валетудинарий состоял из четырех крыльев, соединенных общим просторным помещением, которое мы использовали для сортировки больных и раненых. Рассчитанный на тысячу человек, здесь была своя кухня, помещения для врачей, а также помывочные и туалеты. Одну из веток акведука, питавшего Аквилею отвели сюда, так что в чистой воде не было никаких ограничений. Поговаривали, что вскоре к Аквилее должны будут подойти сами императоры — Марк Аврелий и Луций Вер. Но тогда, в первой половине осени, насколько доносила разведка, они еще были в Риме.

Проснувшись от очередного кошмара, ночью у костра, разведенного дежурными врачами, я слышал, что Марк Аврелий провел в Риме очищающие ритуалы, призывая всех богов необъятного пантеона, веками поглощавшего все верования покоренных народов, спасти Рим от напасти. Лектистернии[125] — так их называли, эти обряды были призваны задобрить разных богов угощениями. Сотни жрецов расставили перед храмами мраморные статуи Изиды, Кибелы, Митры, Юпитера, Минервы, Асклепия, Эскулапа и многих других, потчуя их яствами, выставленными тут же, в драгоценных сосудах и ползая на коленях.

Цинично мы смеялись над этими попытками призвать высшие сущности на помощь жалкому человечеству. Личности коллег-медиков, которых мне довелось встретить в Аквилее, как нельзя лучше подходили к моему мироощущению. Прошедшие через ад, видевшие столько смертей, расчлененных тел и вспоротых животов, из которых наземь валятся внутренности, хмурые души их давно спрятались за крепким щитом, сшитым из хлесткой иронии и мрачного скептицизма.

Последние недели налегая на вино, по утрам я стал просыпаться тяжело и, едва разлепляя глаза, подолгу пытался привести себя в чувство, распространяя запахи перегара. Несколько штрафных мер со стороны легионного медика сделали меня скорее более хитрым и скрытным, чем сдержанным в вине. Сладкие дары Диониса, казалось, несколько заглушали душевные муки, а ночные кошмары перестали являться, сменившись тупой чернотой, в которую уходил мой разум до самого рассвета и насильного пробуждения.

Проводя почти все время в валетудинарии, я лишь несколько раз прошелся по улицам города, посетив термы и Форум. В сравнении с Римом и Александрией все казалось мне мелким и примитивным, так что без всяких сожалений я игнорировал примечательные места города, предпочитая суровую компанию собутыльников, с которыми мы ночами распивали дешевое пойло, травя поражавшие своей откровенностью шутки. Так шли месяцы — наступила зима.

Словно желая раздавить римлян, нападение произошло с двух сторон. Прорвав границу Панноннии, на земли империи ступили полчища северных племен, а внутри города усилился мор. Полыхая, он охватил Аквилею с такой интенсивностью, что тысяча мест в валетудинарии совсем скоро не могла вместить даже половины от всех, кто нуждался в медицинской помощи. Многие несчастные оставались на улицах, выгнанные из домов после появления тяжелых симптомов — кому могли, мы старались помочь и найти место, но сотнями они замерзали прямо на улице.

Днем и ночью, за воротами города полыхали погребальные костры — в Гадес уходили и солдаты и мирные жители — мор уносил всех. Гибли и врачи — один из моих товарищей по дежурствам, уроженец Коринфа, легким акцентом напоминавший мне о Галене, отдал душу после недели мучений. Он много шутил, не жалел о своем прошлом и не боялся смерти, даже когда ее скорый приход стал очевиден. Когда глаза его уставились в вечность, рот все еще украшала блуждающая, презрительная улыбка, словно он смеялся в само лицо Либитины.

Я думал, а в тайне и надеялся, что скоро последую за ним и не жалел себя, ухаживая за все растущим числом умирающих людей, захлебывающихся рвотой и пораженных характерной сыпью — печатью смерти. Наступившие морозы усугубляли положение и ослабленные холодом тела хуже сопротивлялись болезни — мор косил с трудом набранные легионы. Что-то поменялось в самой болезни — все чаще сыпь выглядела так, будто кожу посыпали пеплом. И чем объемнее были пятна пепла — тем ближе была и смерть.

Когда с границ стали поступать ужасные вести о продвижении варваров, чье число, даже в самых смелых прогнозах, оказалось жестоко недооценено — по меньшей мере половины гарнизона уже не было в живых, а большинство других, переболев, были ослаблены последствиями. Ни разу не болел лишь я да еще крохотная горстка счастливцев, неспособных объяснить собственную удачу. Тяжёлая, словно походный котел, голова, в те редкие ночи, что я все еще успевал напиваться, оставалась единственным недугом, тяготившим мое тело.

Сотни и тысячи раз оказываясь в самой тесной близости от людей, пораженных мором, словно находясь под личной защитой неизвестного покровителя, я не болел и ни единый волдырь не осмелился поселиться на моей коже — казалось, я был неуязвим. Не описать, с каким удовольствием я променял бы собственную никчемную жизнь, чтобы вернуть на этот свет Латерию и Гельвию или, хотя бы, одну из них. Но как бы ни были уверены многие, чью голову кружит кажущееся всевластие, боги никогда не позволяют нам самим выбирать свою судьбу. А в редкие моменты, когда нам кажется, что это так — искушенная иллюзия дурманит разум, что обычно, довольно скоро, становится ясно и самым упертым гордецам.

Измученный болезнью фронт Панноннии, перед лицом кажущихся бесконечными варваров пал, открывая дорогу вглубь империи. Племена хлынули, грабя и убивая всех, кто попадался на их пути. Изрядно истощенные силы, время от времени, вставали на их пути, но безжалостно сметались неудержимым потоком дикой массы. Казалось, прорвало плотину и Рим движется к своему закату. Ведомые самым многочисленным племенем маркоманов, небывалый союз из более чем полусотни варварских племен и народов неудержимо продвигался по янтарному пути, конечным звеном которого была Аквилея.

Вскоре мы узнали, что пал Лимес. Неделей позже за ним последовала Савария, а затем Петовион и Эмона. Заполнив всю Паннонию, словно саранча, варвары оставляли за собой сотни тысяч мертвых, а еще столько же несчастных, кто не успел убежать или спрятаться, брали в рабство. В кровавой резне, ослабленные болезнью форпосты римлян не могли сдержать этот страшный натиск — приближалось неизбежное. Словно вал смерти, грозящий пустить на дно самый крепкий корабль, громадная орда приближалась к Аквилее. Уже на днях город, укрепленный высокими стенами, но теперь все больше кажущийся беззащитным, должен был встретить свою судьбу.

***

Оценив располагаемые для задач обороны ресурсы, командиры не сумели насчитать даже одного боеспособного легиона и бросить те скромные, чтобы не сказать ничтожные силы, какими располагала истощенная мором Аквилея, означало обречь бойцов на быструю и бесславную смерть под дубинами и копьями варварского полчища. Решено было укрепиться и принять осаду, если, конечно, племена не смогут взять город первым же приступом. Первый хорошо укрепленный город на пути бесчисленного противника, Аквилея обязана была выстоять, чтобы выиграть время для ответных действий войск империи.

Доблестные императоры, на появление которых возлагались такие надежды, казалось, медлили. Не было подкреплений. Не было обнадеживающих писем. Вестей из Рима не было вообще. Город, в котором до эпидемии жило не меньше ста тысяч, а теперь едва ли половина, охватила паника. Солдаты двух легионов, ни разу не обнажавших гладиусы, но уже потрепанных хуже, чем после самой лютой сечи, как могли усмиряли людей, чтобы сохранить в городе относительный порядок.

Я был в тот вечер, когда на горизонте показались первые отряды противника. Уже ночью, когда тьма опустилась и черным покрывалом укутала окружавшие город земли, любой мог разглядеть десятки тысяч огней исполинского лагеря, которым встали варвары, численностью своей неся в ряды гарнизона Аквилеи смятение и страх. Без юношеской храбрости, но с равнодушием обреченного я взирал на этот костер, свет которого был таким ярким, словно мог превратить ночь в день. Где-то там, в паре миль от стен, остановились, возможно шестьдесят, восемьдесят или даже сто тысяч дикарей. Недавние победы отлично воодушевили варваров и теперь они, укрепившись в вере в свое могущество, сокрушали римские войска, готовые рвать врага зубами.

В ту ночь никто, наверное не спал. Огни костров, занимающих весь горизонт, казались продолжением звездного полотна, словно ночью земля и небо слились воедино. Тревога и липкий страх пропитали город. Ставни большинства домов были крепко заколочены. многие жители, за несколько дней до подхода варваров, покинули город и теперь, изрядно опустевший, словно спрятавшийся в панцирь, он выглядел обреченным.

На стенах стояли шеренги легионеров. Множество скорпионов и лучников дежурили, не смыкая глаз с вражеского лагеря, но огни его оставались недвижимы до самого утра. Перед рассветом на город опустился густой туман. Температура воздуха все последние дни была неустойчивой и теперь колебания ее вызвали этот необычный эффект, словно сама природа встала на сторону дикарей, жестоко разорявших римские земли. В гнетущей тишине, словно погруженная в молочную пену, Аквилея тревожно ожидала мига, когда туман рассеется и появится возможность оценить обстановку. Многие с нетерпением, а иные со страхом.

Окончив ночное дежурство я собирался отправиться спать, но любопытство взяло верх и, уговорив начальника охраны одной из стен — центуриона с большим горбатым носом, которого пару недель назад я вытащил из лап смерти, пустить меня — я поднялся наверх. Стараясь не привлекать внимание многочисленных бойцов к своей персоне — стоять на стене мне не полагалось — я вместе с многими другими попытался вглядеться и хоть что-нибудь нащупать взглядом сквозь плотную туманную пелену. Тщетно — мириады неразличимых глазом капель надежно скрывали окружающие пейзажи.

Внезапный гром заставил гарнизон подскочить от неожиданности. Пугающе низкий, заунывный звук раскатами пронесся над городом, словно плакало огромное, невообразимых размеров чудовище. Гул нарастал, то превращаясь в рев, то ненадолго стихая — нечеловечески низким тембром он раздирал уши. Я видел, как многие солдаты начинали испуганно суетиться, теряя самообладание от животного страха, сдерживать который разум был не в силах. Гул нарастал и приближался. Спустя несколько минут к нему уже примешивался металлический лязг.

Густой туман, лишающий защитников Аквилеи возможности видеть дальше нескольких шагов, распалял воображение, в ответ рисовавшее самые страшные картины. Тут и там я замечал, как легионеры сосредоточенно молятся. Происходя из самых разных провинций пестрой на верования империи, их обряды отличались и казалось, будто стены города на миг превратились в огромный храм, объединивший всех богов в огромном пантеоне всех верований человечества. В противостоянии чему-то сверхъестественному, ждать помощи оставалось лишь от столь же сверхъестественных богов.

С реки подул холодный ветер, морозом пощипывая лицо. Туман задрожал и мутными клочками пришел в движение, постепенно начиная рассеиваться. Скрытое за свинцовыми тучами небо не пропускало солнечный свет и, казалось, будто сами боги не хотят наблюдать за людьми, покорно ожидающими своей участи.

— Эй, как думаешь, что это? — обратился ко мне шагавший по стене оптион. — Ты, кажется, врач?

Я смутился, ожидая, что он начнет негодовать по поводу моего присутствия на стене, но ничего подобного не происходило — ледяной холод охватившей всех тревоги, одновременно сделал отношения между людьми по эту сторону стены теплее. Немыслимыми, неуместными казались склоки и брань перед лицом чудовищной неизвестности, не сулившей ничего хорошего.

— Не знаю, но очень надеюсь, что источник звуков люди, а не какие-нибудь исчадия Гадеса — отозвался я.

— Да, звучит будто гудят себе под нос те самые циклопы, которыми меня бабка пугала — оптион несколько нервно рассмеялся.

Я видел, что он храбрится. Мне тоже было жутко. Внезапно, за молочной стеной, слегка рассеявшейся после порывов ветра, мелькнули первые фигуры людей. Гул стоял оглушающий — что бы это ни было — оно приблизилось уже очень близко. Плотным кольцом, словно душащий жертву питон, город сжимали в тисках варвары. Маркоманы, квады, сарматы, свевы, лангобарды, языги и, вероятно, множество других племен, обитавших за полноводным Данувием стояли здесь, словно вырастая из тумана. С косматыми головами, несмотря на холод, многие из них сверкали голыми могучими торсами. Иные были в кольчугах и шлемах, делающих их снаряжение не многим хуже, чем могли похвастать сами римские легионы.

Я заметил, что почти каждый в этой густой, но нестройной толпе, сжимал крупный щит, прижимая верхнюю его сторону к лицу. Многие свирепые лица густо поросли бородами и край щитов терялся где-то в копнах их волос. Насколько сквозь рассеивающийся туман видел глаз — варвары были повсюду, окружив город со всех сторон. Страшно было даже подумать, что произойдет с окружавшими город селами, с людьми, кто не успел уехать далеко вглубь Италии или отказался скрыться за стенами Аквилеи и оставить свое хозяйство.

Меня осенила внезапная догадка о происхождении страшного звука. Утробно мыча самым низким басом, на какой были способны их луженые глотки, тысячи северян при помощи какой-то хитрой особенности их щитов, вероятно, многократно усиливали этот звук, заставляя его резонировать и эхом разноситься по округе, пугая и бросая в смятение противника. Очевидно, такая мысль пришла не только мне — римские солдаты приободрились, наконец увидев перед собой врага из плоти и крови. Биться с бессмертными чудовищами загробного царства было перспективной куда более отчаянной, чем с любым числом живых и уязвимых дикарей.

— А ну ка дадим по косматым ублюдкам залп, парни — услышал я голос центуриона. Широкая его фигура, облаченная в крепкую броню, расталкивая замешкавшихся легионеров двигалась по стене. Поравнявшись со мной он недвусмысленно взглянул и дал мне сигнал срочно покинуть стену. С первыми выстрелами скорпионов и лучников гарнизона я уже бежал вниз по каменным ступеням. Мое место было в госпитале.

В ответ на римские стрелы из-за стены послышался оглушающий рев десятков тысяч дикарей. Полетели копья, брошенные могучими руками. Послышались первые крики раненых и умирающих легионеров. Скоро они прибудут ко мне, в валетудинарий. Не успев отдохнуть и не подремав даже часа, я заступил на новую смену.

Мор истощил медиков не меньше, чем бойцов в гарнизоне. Уже к первой осаде, из полагающихся на два легиона полусотни хирургов, пары сотен капсариев и депутатов — санитаров, обычно вытаскивающих раненых с поля боя, уводя из-под самого носа смерти, а теперь помогающих в валетудинарии, осталось не больше половины. Как и Рим по весне, гарнизон Аквилеи безжалостно косил мор и никто не знал, как остановить его или хотя бы ослабить.

Главный легионный врач не был, как и большинство военных, натурой излишне творческой и, в большей степени, предпочитал молитву, простое облегчение симптомов и усиленное питание. Иногда это работало, но чаще все же казалось мне бессмысленным, хотя и гуманным. Наблюдая уже не первую сотню смертей, я не видел никакой связи между силой молитв и обрядов, с числом выживших и умерших после заражения. Обработка безобразных проявлений сыпи, да попытки хоть иногда менять простыни и вымывать кубикулы давала наемного лучший результат, но для полноценного осуществления всего этого попросту не хватало рук.

Далеко не все капсарии и депутаты отличались добросовестным и самоотверженным подходом, ведь они даже не были полноценными врачами, а изрядно потрепанные бессонными ночами ординарные медики, включая меня, не успевали предпринимать все необходимое. Особенно теперь, когда к первому же дню осады в валетудинарий поступило с полсотни раненых копьями и стрелами защитников крепости.

Первый штурм не принес варварам ничего, кроме заметных потерь, но численное превосходство их было так велико, что кажется, это поражение даже не повредило их боевому духу. Тем более оно не смогло сделать их ряды хоть немного менее плотными — когда к вечеру туман окончательно развеялся, новый ужас обуял защитников города — море варваров тянулось, казалось, до самого горизонта, полностью окружив город. Наверное, здесь была сотня тысяч бойцов — невозможно было оценить истинные масштабы точнее. Очевидно было лишь то, что горстка из чуть более чем пяти тысяч все еще живых защитников Аквилеи обречена ждать помощи и крепко запереться внутри. Надеясь, что искусность варваров в штурме и осаде не окажется столь же высокой, как их численность.

Глубокой ночью главный медик легиона позвал меня к себе. Расположившись в отдельном таблинуме внутри огромного валетудинария, он часто работал по ночам, исписывая горы свитков бесконечными отчетами о положении медицинского состояния вверенного ему легиона. Не было уверенности, что в Риме их вообще читали — ответ ни разу не приходил, но военная дисциплина не терпела сомнений и, если отчеты полагалось писать — их следовало писать не раздумывая.

Измотанный и, кажется даже не успев переменить заляпанную кровью тунику, я приполз к его двери и постучал. Тит Прокул Селин — так звали командующего медицинской службой, сидел за своим рабочим столом и диктовал, по-видимому, очередной отчет. Немногим старше сорока, волосы его уже украшала блестящая, словно металл седина, а благородное лицо осунулось. Когда я зашел, в пелене усталости задев дверной косяк плечом и поморщившись от боли, Селин велел своему письмоводителю покинуть таблинум.

— Квинт Гельвий Транквилл — садись там — начал он нарочито официально.

Его усталая фигура сидела в деревянном кресле с опущенными плечами. Казалось, главный врач легиона истощен и держится больше на стойкости своей воли, чем благодаря силам измученного тела. Я уселся на деревянную скамью в углу, рядом с книжным шкафом, внутренне радуясь, что по крайней мере ноги мои отдохнут. Оперируя двоих раненых солдат, последние несколько часов я беспрерывно стоял на мраморном полу и ноги мои гудели, словно тысячи иголок рвались наружу.

— Ты неплохо показал себя, Квинт Гельвий Транквилл. Тридцать семь успешных ампутаций. Пять трепанаций, почти две сотни моровых смертников, которых ты исправно навещал, ухаживая за людьми, которых сложно было не признать обреченными. Девять вытащенных стрел, включая зашивания последствий и послеоперационный уход. Или десять?

Я пожал плечами. Мне не приходило в голову считать, сколько разных случаев проходят через меня в однообразные, утомительные дни. Но удивительно было слышать, что Селин изучал мою работу и так хорошо с ней знаком.

Почти не видясь с ординарными врачами лично, полагаю, он узнавал обо всех успехах и неудачах подопечных хирургов через сеть помогающих нам капсариев. Многие из них, видимо, подробно доносили ему обо всем происходящем. Я внутренне возблагодарил богов, что ни разу страсти не толкнули меня поучаствовать в паре заговоров, которые плелись вокруг Селина по ночам. Несколько раз побывав свидетелем подобных противных присяге бесед, я решительно отказался принимать в них участие — ни ненависти к начальству, ни честолюбивых замыслов сместить главу легионных медиков у меня не было. Для меня такие взлеты были заранее невозможны — в отличие от заговорщиков я не имел всаднического сословия. Нужный ценз в четыреста тысяч сестерциев, даже после щедрого подарка от Диокла, был недостижимой для Гельвиев суммой, а теперь, когда поредевшая семья оказалась разлученной всевозможными обстоятельствами, об это нечего было и мечтать. Да и если бы громадные средства нашлись, кто произвел бы меня в нужное сословие? Возможно, завтра Аквилея падет под штурмом и всем нам суждено погибнуть здесь уже в ближайшее время. Как некоторые могли всерьез думать о возвышении в столь смутных обстоятельствах, оставалось для меня загадкой.

— Благодарю тебя — я рад исполнять свои обязанности добросовестно — столь же официально, как поприветствовал меня минуту назад Селин, ответил я.

— Брось, Квинт — раньше у нас не было возможности откровенничать и завоевать доверие друг друга, но сейчас придется сократить этот нелегкий путь и уложиться в одну беседу. Как думаешь, это возможно?

Я задумался и неопределенно кивнул. Не понимая, чего он хочет от меня, интуиция подсказывала мне почаще соглашаться, чтобы быстрее отправиться отдыхать.

— Вот и славно — коротко улыбнулся Селин. — Знаешь какое письмо ушло вчера в Рим? Уже горели огни варварского лагеря, когда почтовый всадник вылетел из Аквилеи.

Я растерянно пожал плечами. Эта игра в загадки и странные вопросы, ответ на которые никак не мог быть мне известен, начинала все сильнее раздражать меня — сказывалась усталость.

— Как ты помнишь, главный врач третьего еще в прошлом месяце отправился говорить с предками — продолжал тем временем Селин. — В прошедший срок я выполнял его работу, хотя, признаюсь, границы все больше размылись — вместо двух легионов на весь гарнизон Аквилеи сейчас не наберется и одного. Кому впрочем, я это рассказываю — он махнул рукой. — Ты знаешь не хуже меня.

Я согласно кивнул. Ситуация уже давно была угрожающей и военная тактика подстраивалась под эпидемические обстоятельства куда сильнее, чем ожидало командование. Не было возможности дать отпор противнику — оставалось лишь укрываться за стенами города и отбиваться от редких, но опасных попыток штурма.

— Мне знакомо то, через что ты прошел — вдруг сказал Селин, строго посмотрев на меня.

Я удивленно поднял на него глаза.

— Да-да, смерть родных, гибель жены в родах, вместе с ребенком — моя жена тоже погибла. Много лет назад — сухо рассказывал главный медик. — Старые раны, это было уже очень давно — он поднял глаза к потолку, словно вспоминая что-то — да и вообще ты скажешь, будто у тебя-то все иначе, но я знаю — Селин говорил уже громче. — Я знаю, что это такое — потерять смысл. Не бояться смерти — искать ее. Выполнять свой долг, ждать неизбежного, мириться с судьбой — все это исповедуют стоики, не так ли? Но это лишь слова — разум ловко жонглирует понятиями и в прославлении силы духа пытается обрести утешение. Тщетно! — в жизни все иначе. Душа берет верх над разумом куда чаще — не так ли, Квинт?

Последние слова были произнесены им с булькающей хрипотой — спустя мгновение Селин сильно закашлялся.

Я молчал. Что я мог ему ответить? Если он говорил правду — он понимал мои чувства, должно быть, не хуже меня самого. А кто знает, быть может даже и лучше?

— Ты прав. Не отвечай. Я и без слов знаю твои мысли — не надо колдовства, чтобы понять эти чувства. Сейчас ты, быть может, даже раздражен, что все это говорит тебе чужой человек. Какое ему дело? Зачем он лезет в незажившие раны? Не так ли?

Наверное, ответ был написан на моем лице. Ожидав лишь короткого получения каких-нибудь скучных распоряжений, неожиданный поворот беседы застал меня врасплох. Утомленный разум мой на время стряхнул с себя пелену сна и теперь я внимательно слушал Селина, гадая, для чего он лезет ко мне в душу.

— Я не стал бы начинать такой разговор — ты прав, я человек чужой и не мое это дело. Вот только обстоятельства складываются таким образом, что пока Аквилея держится, мне следует позаботиться кое о чем. Быть может завтра нас всех зарежет орда дикарей, может падут стены или мор усилится пуще прежнего и утопит гарнизон в дерьме и блевотине — Селин поморщился от собственных слов. — Но пока этого не произошло, кто-то должен руководить врачами, капсариями и депутатами — всем этим проклятым валетудинарием, все больше походящим на атриум царства мертвых, чем на спасительный приют больных и раненых.

До меня начинала доходить нелепая на первый взгляд догадка, но я быстро отмел ее как невероятную.

— Я разузнал о тебе немного — ты ученик Галена из Пергама, так?

Я кивнул.

— Вы с Галеном знакомы? — я удивленно поднял на него глаза. Селин отрицательно покачал головой.

— Нет, но римские мои друзья говорят, будто искусность этого грека может затмить лишь его же надменность. В считаные годы он завел десятки врагов, но людей излечил — тысячи. Так ли это? — Селин испытующе посмотрел на меня.

Я уверенно кивнул — глаза мои, должно быть, светились гордостью. Слава моего учителя ширилась и росла.

— Рад слышать, что не все сплетни еще рождаются на пустом месте. И надеюсь, тебе поможет этот опыт — по крайней мере, он немало объясняет те успехи, которые ты успел продемонстрировать в Аквилее. Когда меня не станет — ты займешь это место — Селин похлопал рукой по деревянному креслу.

Он снова хрипло закашлялся, прикрывая рот платком. Кашель звучал тревожно — много раз я слышал подобный у заболевших мором но, впрочем, сырой холод мог вызывать и другие болезни. По одному лишь кашлю сказать наверняка было нельзя.

— Нет возможности уладить все формальности — мне известно, что заменить меня ты не можешь по сословию. Однако, по всем остальным нужным сейчас качествам… В иные времена, не будь Аквилея в осаде — были бы наверняка и другие решения — не обижайся. А сейчас их нет — я уже договорился с командующим и префектами.

Я ошарашенно смотрел на него.

— Но что случится? Почему ты собираешься покинуть службу? О чем мы говорим? — я сбивчиво засыпал Селина глупыми, как я вскоре понял, вопросами.

Глядя на меня и не произнося ни звука, он приподнял свою тунику и показал, что весь живот и бедра его были в сыпи. Усыпанная так плотно, будто вымазанная пеплом, кожа его выглядела хуже, чем у многих, кто прямо сейчас умирал в кубикулах валетудинария.

— Да, странно, сыпь не появилась на лице — видя мое тревожное изумление опередил предсказуемый вопрос Селин — я тоже не знаю почему. Зато что я знаю наверняка, так это о скорой смерти — он грустно пожал плечами. — Сегодня, после обеда, я уже не встаю с этого кресла. Меня обильно пронесло черным, ты ведь знаешь, каковы в таком случае последствия? — он слабо улыбнулся.

В этот миг я понял, что говорю с человеком, чью внутреннюю силу я доселе не мог себе даже вообразить. Как обладающий железной волей командир, Селин до самого конца исполнял свой долг перед империй и даже когда недолго осталось ждать смерти, холодный ум его думал об отчетах и преемнике на своем бесславном, тяжелом посту. Голос был таким спокойным и безразличным, будто Селин говорил об одном из тысяч пациентов в его валетудинарии.

Стоицизм? Философы? — подумал я тогда. Да, конечно, немало ученых мужей превозносят стоицизм, рассуждают и считаются искушенными в философии. Но Селин… Этот человек воплотил принципы стоицизма в собственной судьбе. Увидев в нем не только командира, но и смертельно больного человека, знающего, что осталось совсем немного, а Либитина уже машет рукой — я ощутил, как волна искреннего восхищения этой твердостью всколыхнула мою душу.

Следующие часы я очень много слушал и совсем немного говорил — Селин инструктировал меня обо всем, что нужно было знать, дабы медицинская служба вымирающего города не рассыпалась, хотя бы, сразу.

— Можно задать тебе последний вопрос? — глубокой ночью я смотрел на Селина с некоторым смущением.

Умирающий врач кивнул. Он слабел на глазах. Я удивлялся, как он вообще держится в кресле. Все чаще Селин заходился кашлем. На ткани, которой он прикрывал рот я заметил множество пятен крови.

— Почему именно я?

На несколько мгновений повисла тишина, словно Селин подыскивал нужные слова. Его глаза изучали меня, а блуждающая улыбка на осунувшемся лице с заострившимися чертами будто говорила, что он видит меня насквозь.

Тебе. Это. Нужно — коротко, делая акцент на каждом слове заключил он, жестом указав, что мне пора удалиться.

Едва я вышел за двери, внутрь проскользнул его письмоводитель. Послышался тяжелый, хрипящий кашель, который не стихал, наверное, целую минуту — Селин задыхался.

***

Надо ли говорить, что мое невольное и внезапное возвышение приняли далеко не все. Прошло еще три дня, прежде чем в тишине своего таблинума, нарушаемой лишь кашлем, Селин незаметно и, без малейших жалоб, умер. Железный дух его покинул истощенное мором тело, отправившись в вечность.

Занимая теперь не закрепленную за мной ничем, кроме устной договоренности Селина с командованием, должность главного врача двух легионов, я погружался в бумаги, пытаясь понять, что требует от меня новая роль и как мне достойно исполнять ее. Тем временем, ситуация за стенами начала неожиданно меняться — появились первые проблески надежды. Дошли вести, что императоры Марк Аврелий и Луций Вер выдвинулись из Рима, прямо сейчас двигаясь на север во главе закаленных легионов. Чудом военная разведка продолжала работать и, несмотря на тяжелую осаду, новости доходили до гарнизона. Еще через пару недель стало известно — войска императоров скованы громадной армией квадов — возможно, еще большей, чем осадила Аквилею. На пути они столкнулись под Вероной, где вскоре завязались тяжелые бои. Невозможно теперь было предсказать, когда и смогут ли они вообще пробиться.

Зато благие вести пришли с другой стороны — к Аквилее подходил префект претория Тит Фурий Викторин. Ветеран парфянской кампании, он двигался с фланга и уже через несколько дней должен был появиться здесь, под стенами Аквилеи. Совсем скоро стали известны некоторые подробности — Викторин подходил к осажденному городу с весьма разношёрстным войском. Легионы империи, размещаясь в тесных палатках походных лагерей, пострадали от мора особенно сильно, так что теперь пополнялись всеми, кого удавалось призвать. Тит Фурий Викторин вел с собой больше двадцати пяти тысяч солдат, почти целиком набранных из моряков, служивших теперь в пехоте. Также говорили о десятке когорт, собранных из римской городской стражи — вигилов и даже настоящей военной элиты — преторианцев.

У набранного войска, которое уже вряд ли справедливо было бы назвать легионами, не хватало ни выправки, ни военного опыта, если не считать преторианцев. Оставалось лишь верить в тактический гений Викторина, чье имя располагало к высоким ожиданиям. Силы не были равны, но римские войска побеждали и с большим перевесом в войсках противника — командование Аквилеи оживилось. Блеснула первая возможность избавиться от осады и, готовые бросить четыре тысячи бойцов для удара в тыл варваров, едва станет очевидной предстоящая победа римлян, центурионы готовили солдат, занимаясь построениями и обсуждением военных нюансов.

Мне, впрочем, было не до этого — ситуация в валетудинарии становилась все тяжелее. Некоторые ординарные медики откровенно саботировали мою работу, а дни выдались холодными — стоял январь. Все чаще люди замерзали насмерть. В страхе перед мором народ пытался держаться дальше друг от друга, ночевать на улице, прятаться в помещениях, плохо сохраняющих тепло — ударившие морозы серьезно осложнили положение гарнизона. Множество тел мертвецов теперь приходилось сжигать прямо в городе, нарушая древнейшие законы XII таблиц. Очевидно, они не писались для подобных ситуаций, когда город долго находится в окружении несметных полчищ, ждущих малейшей возможности просочиться внутрь. Еда в Аквилее становилась все более скверной и ограниченной — подвоза провианта не было уже много недель, а часть продуктов испортилась — спасал лишь холод. Хранить еду на улице оказалось простым и спасительным выходом, но всякий испробовавший это на собственной шкуре понимает его несовершенство.

Наконец, войска Викторина приблизились. В радостно взволнованном городе услышали далекие отзвуки множества буцин. Поднявшись на стены, каждый мог убедиться — разбившие лагеря на почтительном расстоянии, делающем бессильными дальнобойные скорпионы, варвары схлынули и огромными потоками перегруппировывались, готовясь принять бой. Даже равная пяти легионам по численности римская армия нисколько не испугала их. Приходилось признать, что за века войн с империей, варвары продвинулись в искусстве войны неожиданно далеко и теперь все сложнее становилось вести с ними бой. А извечное их численное превосходство сказывалось все сильнее.

То была страшная бойня. Почти целый день я наблюдал со стены, вместе с командирами гарнизона Аквилеи. Наши надежды, словно афинский флюгер на башне ветров, колебались от полной уверенности в победе римлян, до трагического осознания последовавшего тотального поражения.

В первый час завязавшегося сражения все шло неплохо и, далеко глядя с высокой стены, было видно, как римские войска продвигаются, тесня орды варваров — ряды их падали под натиском и отступали. Совсем скоро, однако, стало ясно — тактический уровень варварских вождей был недооценен — это была уловка. Ведомые маркоманами племена затягивали римские войска вглубь своего строя, а ровный, без возвышенностей ландшафт не позволял Викторину и его центурионами оценить истинное число воинов противника по флангам — кольцо сжималось.

Понимая, что все дальше затягивается в ловушку, Викторин предпринял возможные в непростой обстановке меры. Пехота римлян достойно сражалась и, продвигаясь к Аквилее, оставляла громадное число павших варваров, чьи тела усеивали долину позади римских колонн. А затем закрутилось…

Не обладая военными знаниями в достаточной степени, я так и не сумел понять, откуда позади римского войска выросла конница языгов. Племена северян превзошли все прежние достижения и перехитрили даже опытного Викторина. Сжимая римлян по флангам, нисколько не жалея людей, в озверении бросавшихся прямо на копья, чтобы ценой своих жизней задержать продвижение римлян, варвары отвлекли внимание легата перед самым коварным ударом. Тяжелая, облаченная в железо конница, во многом напоминавшая катафрактов парфян, словно молот ударила в спину римлянам. Завязался кровавый хаос.

К закату стало ясно — Викторин разбит. Гарнизон Аквилеи стенал от гнева, горя и печали. Надежда на освобождение, еще утром освещавшая множество лиц улыбками и громкими от возбуждения голосами, сменилась жестоким разочарование.

Варвары же ликовали. Оглушающий рев их восторга эхом отражался над долиной, раскинувшейся вокруг осаждённой Аквилеи. Угрожающе низкий, гул десятков тысяч глоток, усиленный конструкцией щитов, заглушал предсмертные крики раненых римлян, тысячами умиравших прямо там, в паре миль от стен города, до которого им уже не суждено было добраться.

Быстро темнело, поредевшие вдвое, но все еще многочисленные варвары отступали обратно в лагеря, не тратя времени на добивание еще живых бойцов Викторина. Казалось, будто отхлынуло живое море — они расползлись к своим палаткам и, то тут, то там, вокруг города загорались их костры, огненными стрелами пронзая покрывало темноты, безразлично укутавшей землю. Вставшая луна, залив призрачным серебром, осветила истерзанную страданиями долину, где нашли свою смерть многие тысячи римских солдат.

Я, Квинт Гельвий Транквилл, не был полководцем, чтобы оценивать тактические промахи в произошедшем сражении. Не был я жрецом, чтобы совершать ритуалы, провожая души павших в последний путь и моля богов принять их благосклонно. Я не был поэтом, чтобы воспеть эту трагедию в духе Персов Эсхила. Я был врачом! К тому же, предсмертной волею Селина, исполнял обязанности главного медика истерзанных эпидемией легионов. И как врачу, мне пришла в голову смелая, но вполне уместная идея.

***

С тремя десятками капсариев и парой врачей, кого мне чудом удалось уговорить на этот безрассудный, не обещающий возвращения живыми план, под покровом темноты, мы покинули стены Аквилеи, кутаясь в плащи. Защитный ров за стенами являлся следующим препятствием, но цепи опускаемого моста гремели бы так, что в тишине ночи неизменно привлекли бы внимание варваров. Нельзя было повышать и без того сумасшедшие риски столкнуться с карательными отрядами, какие могли бы отправить разобраться с внезапным движением вокруг города вожди варваров. Горстка вооруженных ножами медиков и капсариев не смогла бы защититься даже от полудюжины вооруженных, закованных в броню всадников.

В несколько приемов мы пересекли ров на лодке, которую нам, словно с огромного корабля, спустили стражники на стене, в нескольких местах привязав канатами. Теперь нужно было как можно быстрее добраться до поля, где еще несколько часов назад завершилась эта кровавая, бесславная для Рима битва. Не до конца представлял себе как — я горел желанием помочь тем, кому помощь была еще уместна. Спасти как можно больше людей.

В тот миг я совсем не боялся за свою жизнь — вдохновлённый тихим подвигом Селина, в выполнении своего долга я видел новое предназначение и мысль о смерти от клинка варвара возбуждала во мне лишь безразличие, словно речь шла о небольшой, сопутствующей любому достойному делу опасности. В некоторые мгновения я даже ловил себя на том, что идея такой смерти заставляет меня ощущать приятное волнение. Предаваясь глупым фантазиям, я представлял, как меня, представителя рода Гельвиев, посмертно наградят и прочтут красивую речь над костром, что унесет мою душу подальше от трудностей этого мира. Однако, не было времени тешить самолюбие — в моей власти находился пусть небольшой, но отряд живых людей, смотревших на перспективу героической смерти куда менее поэтическим взглядом. Я обязан был сделать все возможное, чтобы спасти жизни не только раненых воинов Викторина, но и уберечь всех этих отважных капсариев, депутатов и врачей, согласившихся на рискованное, почти безумное предприятие. Лишь трое ординарных медиков согласились принять участие в моем плане, а приказать остальным я не мог, так как командующий обороной Аквилеи дал свое мнение о моей задумке столь туманно, что можно было трактовать его слова и как отказ от всякой рискованной инициативы.

Спустя много лет я плохо помню подробности этой долгой, тяжелой ночи. Поймав мандраж, я действовал решительно, смело, быстро, энергией своей восхищая и заряжая спутников. Сверхчеловеческими усилиями, к утру нам удалось, наладив целый канал по выносу раненых с поля доставить к стенами Аквилеи огромное число раненых. Воодушевившись нашими успехами и благородным безрассудством, гарнизонная стража Аквилеи подхватила наше дело, перевозя на лодках и поднимая раненых на стену в специальных люльках. Истекающие кровью, но все еще живые римляне попадали в валетудинарий. Та ночь была тяжелой и для тех, кто отказался участвовать в смелой вылазке — больше двух десятков ординарных медиков оперировали людей до самого рассвета и освобождать их от прямых обязанностей не стал бы уже никто из командиров.

Лишь раз моя жизнь подверглась серьезной опасности — незадолго до рассвета я едва не погиб, пытаясь приподнять постанывающего, раненого копьем в живот преторианца. Лежавший рядом с ним темный силуэт оказался живым и здоровым мародером, методично обиравшим мертвых и умирающих солдат. Когда, сидя на коленях перед бредящим преторианцем и пытаясь изловчиться приподнять его, я задел тело притворившегося мертвым мародера он, видимо решив, что избежать столкновения не удалось, бросился на меня. От неожиданности я даже не успел испугаться. В темноте мелькнуло лезвие и я, уворачиваясь от направленного мне в грудь удара, опрокинулся на спину, чувствительно ударившись о промерзшую землю. Мигом спустя, наклонившись надо мной, мародер вновь занес нож, чтобы уже наверняка вонзить его мне в сердце, но рефлекторно я ухватил его за рукава шерстяного облачения и, увлекая на себя, ударил подобранными к животу ногами.

Кончик лезвия уже коснулся моей груди, прорезав плащ с несколькими слоями теплых туник под ним и порвав мышцу. Волею богов зимние одежды погасили силу удара и ребра сдержали дальнейшее продвижение лезвия. Противник же, получив удар ногами, перевернулся в воздухе и полетел куда-то за меня, громко приземлившись на одного из мертвецов — гулко лязгнула броня.

Выиграв несколько мгновений, я ухватился за копье, лежащее рядом с преторианцем, которому собирался помочь перед нападением и, глядя на мигом вскочившего на ноги мародера, угрожающе замахнулся обретенным оружием.

Мне никогда не довелось узнать, кто это был — римлянин или варвар. Хочется верить, что варвар, ведь обирать павших в бою соотечественников… Нелегко опозорить себя большим бесчестием! Взвесив обстановку и иначе оценив перспективы зачинающегося боя, фигура трусливо развернулась и пустилась наутек, быстро исчезнув во мраке ночи. Умел бы я метко метать копья — непременно сделал бы это, но видимо, волею богов не мне суждено было прервать жизнь этого ублюдка.

Зажимая кровоточащую рану на груди, рассеченной клинком, только тогда я осознал, каким чудом выжил и, чувствуя, как обильно струится под одеждой горячая кровь, отступил к ближайшим капсариями, которые помогли и мне и раненому преторианцу добраться до стен города. Там, в валетудинарии, нас уже ждала спасительная медицинская помощь.

Ближе к рассвету, ординарный медик зашивал мою рассечённую грудь и я, сжав зубы и морщась от боли, думал только о том, что за одну ночь удалось сделать слишком мало.

В Аквилею удалось возвратить почти четыре сотни раненых римлян — большинство из них выжили. Но остальных ждала скорая смерть от холода и ран.

***

Уже на следующий день произошло именно то, что и следовало предвидеть. Добивая крохи все еще живых римлян, по местам недавнего сражения прокатились конники варваров, попутно грабя оставшееся после ночных мародёров добро. Но что было куда более неожиданным — к вечеру лагеря варваров, долгие месяцы окружавшие начавший голодать город, внезапно пришли в суетливое движение.

Ожидая внезапной осады, которую вожди, быть может в каком-то безумном предсказании своих шаманов запланировали на ночь, весь гарнизон Аквилеи немедленно подняли по тревоге. Мирные жители заперлись в своих домах и в инсулах, которых здесь было намного меньше, чем в Риме, но без которых ни один крупный город не смог бы уместить всех за спасительными стенами.

Туго перевязанный после недавнего ранения, уставший, я вышел из таблинума. Вместе с горами отчетов на испещрённых письменами свитках и неподъемной ношей долга достался он мне от Селина, но ни торжества, ни удовольствия от этой сомнительной привилегии я не чувствовал. Командование признало мою ночную затею полезной, но в остальном никто не спешил принимать в свои ряды человека, занявшего свой пост лишь стечением обстоятельств, не имея ни благородного сословия, ни знатного происхождения. Мне, впрочем, было все равно.

Поднявшись на стену, вместе с множеством легионеров и центурионов я наблюдал за происходящим движением в лагерях противника.

— Ну что, вот к нам и ночная сказка в двери постучалась — тревожно пошутил, обращаясь ко мне, тот самый оптион, с которым много месяцев назад я столкнулся тут же, на стене, еще ординарным медиком, напивавшимся по ночам. В то время осада Аквилеи лишь начиналась и никто не мог подумать, что она продлится так долго — помощь из Рима, казалось, должна была незамедлительно появиться и побороть это досадное недоразумение. Когда это римляне долго сидели за стенами, боясь вступить в открытое сражение с северными дикарями?

Гасли огни костров, меняясь на более тусклые факелы — черные тучи войск двигались, но не в сторону Аквилеи, как предполагал бы штурм, а совсем в противоположном направлении. Несмотря на громкую и уверенную победу над войском Викторина, варвары теперь спешно снимали осаду и отступали, широкими людскими реками двигаясь по дороге, ведущей далеко на север. Жертвуя уже изрядно истощенной эпидемией и осадой Аквилеей, которая могла бы пасть через несколько месяцев, они перегруппировывались и двигались обратно — спеша возвратиться туда, откуда пришли. Но почему? Об этом я узнал уже утром.

Прискакавший на рассвете всадник из фрументариев — военной разведки империи, принес весть, что совсем скоро к Аквилее подойдут войска, ведомые самими императорами. Шесть легионов, включая костяк из выкованных в тяжелых боях ветеранов парфянской войны — бороться с этой силой варвары решили даже не пытаться. Ветераны — это не моряки Викторина, спешно переукомплектованные в пехоту — это настоящая, грозная римская армия. За поздно осознанные различия уже дорого заплатили квады, которые и задержали императоров под Вероной. В завязавшемся там многодневном сражении с войсками квадов, числом превосходящих римлян по меньшей мере вчетверо, квады оказались разбиты так жестоко, что командование племен растерялось, в хаосе сражения квады не поймали момента, когда еще не поздно было отступить и, оказавшись полностью окруженными, были перебиты до единого, в реках крови уплыв в Гадес вместе с собственным царем.

То был миг, когда разозленная империя выпускала накопившийся пар. Слыша эти истории, я невольно вспомнил об удивительной машине Герона, которую мы с Галеном видели в Мусейоне Александрии. Струи пара там быстро вращали огромный, тяжелый металлический шар и казалось невероятным, чтобы что-то столь бесплотное, как горячий воздух, могло двигать такую ощутимую и совершенно осязаемую массу стали. Но оно могло, да еще как!

Если бы не эпидемия, более чем вдвое опустошившая гарнизоны и легионы, союзу племен никогда бы не совершить всех тех кровавых безумств в Паннонии, что разорвали на части нечастную провинцию. К приходу суровых войск Аврелия и Вера требовалось привести город хотя бы в то натянутое понятие порядка, какое еще казалось возможным к осуществлению за то короткое время, что осталось после снятия долгой осады. Следующие три дня прошли в постоянной спешке и, сменами, день и ночь истощённые жители города вывозили тела мертвых, разгребали завалы и чистили улицы, изрядно пострадавшие за последний год.

Вопреки всем бедам Аквилея выстояла. Задержав полчища северных дикарей и замедлив их продвижении вглубь земель Рима, город выполнил свой долг. Но стены и улицы мало волновали меня — уделяя сну куда меньше времени, чем требовало тело, я не различал дня и ночи в заботе о раненых и заболевших, лежащих во вверенном мне валетудинарии. Игнорируя отчеты, я лично продолжал вести операции, командовать транспортировкой и сортировкой пациентов. Нелепым мне казалось марать папирус и пергаментные листы для писем, ответы на которые Рим все равно не удостаивал нас чести присылать. Как же мало в ту пору я еще знал о неписаных законах карьеры любого римского командира…Даже если речь шла о медицинской службе — армия есть армия.

***

Город ликовал. Яркой, шумной процессией, растянувшейся, наверное, на несколько миль, в Аквилею входили ведомые Марком Аврелием и Луцием Вером войска.

Настрадавшиеся от осады и униженные вынужденным бессилием римляне восторженно встречали победоносных воинов империи, одним видом своей доблести и мощи сеявших во множестве голов надежды на достойный реванш при преследовании отступавших северян. Не останавливаясь в городе дольше, чем требовалось для пополнения припасов, наевшиеся и отмытые в термах города войска через пару дней выступили по янтарному пути, рассчитывая освободить захваченные крепости Паннонии. Едва ли варвары успели бы хорошо укрепиться — необходимо было очистить провинцию и стабилизировать фронт.

Приняв во внимание некоторые заслуги, которыми за недолгий свой срок в качестве исполняющего обязанности главного врача легиона я успел обзавестись, командование поблагодарило меня, немного поворчав об отсутствии отчетов, но приняв это за мою неопытность. Мне также поспешили напомнить о невозможности без всаднического сословия занимать должность и, непосредственно командующие римскими войсками Секст Кальпурний Агрикола и Гай Ауфидий Викторин, сняли с меня груз ответственности, наградили за отвагу и вернули Риму Квинта — ординарного врача второго Благочестивого.

Правда, возможно, чтобы убрать излишнюю напыщенность из названия легиона, до сих пор совсем не блистательно показавшего себя и понесшего потери от мора, второй Благочестивый был переименован во второй Италийский. Уже в его составе, подчиняясь новому, пришедшему с Агриколой главному врачу легиона, вполне оправившись после полученной раны, я выехал по янтарному пути. Шесть легионов Рима преследовали варваров и следующие полгода прошли в череде, быть может не слишком трудных, но постоянных и утомительных боев, лишенных громкой славы. Римляне неуклонно освобождали свои земли.

Признаюсь, в те дни я не был оскорблен принятыми по моему поводу решениями. Никто не обещал мне возвышения, я не просил о нем, да и полученный пост не успел пробудить во мне амбиций. К тому же я был еще слишком молод. Мне шел лишь тридцать первый год и сейчас, не обладая талантами Галена, я был не многим старше, чем был мой учитель, когда ему доверили должность архиатра амфитеатра. Я же несколько месяцев, возглавлял целую службу осажденной Аквилеи, где люди тысячами умирали от эпидемии. Так что, без всяких сожалений — напротив, с благодарностью за бесценный опыт, позволивший мне, вдобавок, хотя бы немного отвлечься от пережитых личных драм, я продолжил совершенствовать свое врачебное искусство.

Впервые я выполнял свою работу в тех условиях, в каких и полагалось ординарному медику. Оперировал раненых бойцов в полевых условиях. Какие только ранения не прошли через меня! Ампутации конечностей, выпавшие внутренности, разбитые головы, вытекшие глаза, копья, наконечники которых выглядывали из-под ключицы, при входном отверстии раны, начинавшемся где-то над ягодицей — в те месяцы я насмотрелся разного. Если бы сейчас, на закате лет, меня попросили описать период жизни, в который я научился своему искусству лучше всего — я бы, безусловно, припомнил о периоде, проведенном бок-о-бок с Галеном. Но осада Аквилеи и последовавший за ней поход с войсками, закончившийся лишь в Аквинке, в чудовищной глубине варварских земель, стал настоящим экзаменом, который принимала у меня сама жизнь.

Кошмары о Латерии, умершей на моих руках, еще мучали меня время от времени, но, парадоксально, горы раненых и трупов словно бы исцеляли меня, делая сердце все более черствым — покрывая коркой цинизма. Иногда я еще просыпался в поту, но с каждым месяцем все реже. Несколько раз мне снилась операция много более страшная, чем любая из тех, какие я совершил в роли военного врача.

Латерия умерла на моих руках после долгого, мучительного для всех нас кровотечения — я до сих пор помню, как с каждым часом все холоднее становились ее руки, вцепившиеся в мои крепкой, но час за часом слабеющей хваткой. С трудом сдерживая слезы, крик отчаяния и разрывающую душу боль, под строгие команды повитухи Захавы я попытался спасти хотя бы ребенка, три дня задыхавшегося, но бессильного появиться на свет. Искусство Сорана не помогло.

Пытаясь сохранить остатки сознания в моем обезумевшем от горя разуме, я помню, что Захава хлестала меня по щекам, а я, слыша звонкие пощечины, совсем не ощущал боли, как бывает у вдребезги пьяных. Много раз, по ночам, меня терзало одно и то же страшное воспоминание, причудами памяти спрятанное в снах, словно вытесненное из рассудка. Вот я стою со скальпелем, склонившись над остывающим телом мертвой жены. Под ее скомканными в последней агонии простынями скопилось много темной, запекшейся крови — она вязкая, липкая и ледяная. Все окружающее кажется серым, чужим и бесплотным, будто я уже умер и лишь духом смотрю на все ужасы со стороны. А огромные глаза повитухи, требовавшей от меня действий, одни мысли о которых бросали в дрожь — пугали и шокировали. Сколько же боги в своей слепой жесткости могут издеваться над несчастным смертным!? — вопрошала тогда в пустоту моя истерзанная душа.

Вот Захава помогает мне сделать первые надрезы. Вот мы вскрываем живот моей мертвой жены. Холодный комок, поднимаясь из глубин груди, разрывает мне горло. Я вижу внутренности еще совсем недавно живой, любимой женщины. Слезы и пот разъедают воспаленные, не спавшие три ночи глаза. Я плачу и тяжело дышу, будто воздух превратился в яд. Мои руки трясутся.

Нам не удалось спасти ребенка — моего сына. Когда после всех чудовищных испытаний, под скальпелем в моей руке он появился наконец на свет — мальчик был уже мертв. Синее тело, еще теплое, но стремительно остывающее, вместе с матерью, в дыме костра отправилось к звездам, а я попытался навсегда забыть тот проклятый день, что отнял у меня все то немногое, что я имел. Глубокий старик пишет сейчас эти строки, так что, не сложно будет догадаться — мне это не удалось. Я не смог.

***

После укрепления в Аквинке, преодолевая по тридцать миль в день, за две недели медики легионов, среди солдат несокрушимой армии дошагали до Аквилеи. Мы вернулись в края, с которых полгода назад начался этот путь. Позади остались освобожденные, вновь укрепленные крепости Паннонии, но жертвы, с которыми столкнулся искалеченный северянами край пока невозможно было даже подсчитать. Десятками тысяч люди забивались захватчиками, словно скот, а еще больше несчастных увели в плен, где их ждала участь быть проданными в рабство или служить ненавистным варварам до самой своей скорой, для большинства из них, смерти.

Начиналась новая зима — на улице было холодно и я зябко кутался в плащ. Вопреки победам и радости, Аквилея встретила нас совсем не ласково. Едва десятки тысяч победоносных бойцов, вместе с императорами и командованием расположились в городе, ближе к новому году, мор захлестнул Аквилею с новой силой. Негде было спрятаться от этой снова и снова терзающей римлян напасти — ей не было конца. К тому же, прибывший на место Селина главный врач, возглавивший медицинскую службу, в моих глазах был закоснелым идиотом, чьи врачебные познания давно канули в Лету, если вообще когда-то существовали.

Он был средних лет мужчиной — опытным канцелярским дельцом, что слащавыми улыбками и похвалами умеет понравиться тщеславным вышестоящим. Чванливый гордец из богатой семьи, он не спешил навести ни свои, ни какие бы то ни было вообще порядки, предпочитая осторожно выжидать. За самолюбивой и уверенной защитой собственного, мнимого превосходства скрывался весьма робкий чиновник, сковывающий любую инициативу по одному лишь принципу «лишь бы чего не вышло». Медицинская служба была для него лишь мостиком — думаю, сам себя он мечтал увидеть подальше от войны и раненых, каким-нибудь пропретором[126] спокойной провинции, жиреющим на безобидном проворачивании давно укоренившихся схем обогащения, без героизма, грязи, болезней и жертв.

Но пропретором в жирной провинции он сейчас не был, а нарастающая эпидемия требовала решительных перемен в подходах борьбы с ней. Попытки же доказать это в ходе последней беседы в его кабинете, где я и сам успел недолго посидеть, едва не стоила мне места при втором Италийском. Глава медицинской службы Аквилеи угрожал усугубить и без того скверную ситуацию, но пойти на эксперимент, в случае неудачи рискуя лишь парой испорченных отчетов, зато понижая смертность среди жителей в случае успеха, было за пределами допустимых, с его точки зрения, возможностей.

Взбешенный, сжимая кулаки, я вылетел из его кабинета и, промчавшись по коридорам валетудинария, выскочил на морозный воздух. Прячась за легкой дымкой, солнце блекло светило в необычайно высоком небе. Ветра не было. Морозный день инеем посыпал траву, за лето пышно выросшую вокруг кирпичных стен валетудинария. Я оперся плечом на торец здания и, глядя вдаль, жадно вдыхал ледяной, чистый воздух, словно холод в легких мог остудить жар полыхающего в груди гнева. Мгновением позже я почувствовал, что кто-то смотрит мне в спину.

— Слыхал, будто ты успел стать местной знаменитостью, героически себя показал, ну и вот это вот все — за спиной я услышал вкрадчивый голос, который показался мне знакомым. Несколько насмешливый, он словно доносился из далекого прошлого, цепляя за собой громадный, похороненный трагическими событиями пласт куда более светлых воспоминаний. Голос шел из тех периодов моей жизни, когда она еще била ключом, суля многообещающее, радостное будущее.

Я обернулся. Взгляд поймал знакомое, благородное лицо в обрамлении темных, непослушных кудрей, среди которых уже появились первые серебряные нити. Белая тога, надетая поверх плотных шерстяных туник, а может и пара прошедших лет делали его образ крепче, чем хранила моя память.

— Ну, здравствуй, дорогой мой Квинт! — передо мной, радушно улыбаясь, стоял Гален.

ГЛАВА IX

Неаполитанская мелодия

Когда в силу обстоятельств нарушается равновесие духа, восстанови самообладание как можно быстрее и не оставайся в подавленном настроении слишком долго, иначе тебе будет уже нельзя ничем помочь.

Привычка восстанавливать гармонию усовершенствует тебя.

Марк Аврелий Антонин, II в. н. э

Если бы ты встретил человека, который смело смотрит в лицо опасности, который не следует слепо за своими желаниями, с улыбкой преодолевает препятствия на своем пути и сохраняет спокойствие в самый сильный шторм, разве ты не позавидовал бы ему?

Луций Анней Сенека, I в. н. э.

***

— Но как же ты добрался? — удивленно спрашивал я Галена, когда мы крепко, как и подобает старым добрым друзьям, обнялись.

— Пешком, разумеется, сейчас ведь зима! Старший Антонин написал мне письмо, будто положение весьма тяжкое, общий сбор намечается в Аквилее и, более того, я нужен империи, как никто другой — представляешь? Надо было спешить — я немедленно отправился, большую часть пути преодолев на собственных ногах. Временами целый стадий мог пройти во сне, просыпаясь лишь если запнусь о камень или от порывов ледяного ветра — Гален поежился. А еще, по пути я дополнил гиппократовский труд «О воздухах, водах и местностях» — прекрасные мне попались образцы природной 367 фантазии. Непременно, Квинт, дам тебе ознакомиться с этими записями, если хочешь, конечно.

Гален, как всегда словоохотливый, улыбаясь тараторил, радуясь встрече со мной — своим старым знакомым — единственным, посреди совершенно чужих и, что важнее, чуждых ему мест и людей, преимущественно военных.

— Значит наш император-философ все-таки нашел к тебе ключик? — улыбнулся я.

— Вовсе нет! — строго парировал Гален. — Я не думаю задержаться — военные кампании не для меня. Человеку познания, пожалуй, не пристало скакать по диким землям, среди грязи, бескультурья и целого списка прочих неудобств, делающих всякую работу ума решительно невозможной!

— Ну а для кого же, по-твоему, это самый верный путь? — насмешливо и несколько более дерзко, чем имел в виду, поинтересовался я.

К счастью, Гален пропустил язвительный комментарий мимо ушей и засыпал меня вопросами о положении дел, восторгаясь удачей, что может, наконец, услышать о них из уст врача, а не легионеров и центурионов, тут и там попадавшихся ему на неблизком пути из Пергама.

Как мог подробно, но по-военному четко, я поделился с ним всеми наблюдениями и размышлениями о причинах мора, какие успел собрать в Риме и Аквилее на собственном горестном опыте.

— Я знаю, почему ты не отвечал на мои письма — не уходи в эти воспоминания, Квинт — учитель взял меня под локоть, и по морозной улице мы зашагали в сторону ближайшей таверны. В паре стадиев от валетудинария можно было хорошо поесть за несколько сестерциев, и сейчас, когда осаду давно сняли, а продовольствие завезли, можно было наесться горячей свининой, запивая неплохим для провинции вином.

Я удивленно взглянул на Галена, размышляя, откуда ему могло быть известно о постигших меня несчастьях.

— Эвдем писал мне о трагедии Рима — опережая мой вопрос вздохнул Гален. Голос его звучал тихо, брови опущены в печальной задумчивости. — Знаю о твоей сестре, о жене и ребенке, о Тевтре… Нет смысла говорить, как я сочувствую тебе и как разделяю эту скорбь…

Я ничего не ответил. Мы зашли в теплую таверну — нагретый жаровнями воздух щекотал горло примесью дыма, поднимающегося от потрескивающих в язычках пламени дров. Замерзшие конечности приятно покалывало тепло — я чувствовал, как мои руки и ноги стремительно согреваются, словно где-то внутри открыли шлюзы и потоки горячей крови хлынули вырывать их из цепких объятий холода.

— Я читал Лукреция — да, мне тоже кажется, будто чума эта имеет какую-то вполне материальную, просто крохотную и невидимую глазом первопричину — вслух размышлял Гален, пока мы ждали еду. Он упорно называл мор чумой, сравнивая его с произошедшей много веков назад эпидемией в Афинах, которую в своих работах описал еще Фукидид[127].

— Как жаль что он был всего лишь историком, а не врачом. Сколько было бы пользы! — искренне сетовал Гален, прочитавший все, что можно было достать из трудов этого талантливого, но жившего шесть веков назад грека, глубоко увлеченного хронологией великих и не очень событий из мира наших древних предков.

— Наблюдая в те годы, Фукидид предполагал, что чума началась в Египте, а уже позже в Афины её занесли моряки-торговцы. Кажется, через порт Пирей. Очень похоже на гипотезы, что в Рим чума пришла из Парфии с войсками, не правда ли? И, пусть байки про разворованный склеп и проклятия — полная чушь — толику мудрости можно все-таки почерпнуть и в трудах историка.

Гален отхлебнул вина, которое нам принесли и, впервые, наверное, я увидел, как он пьет его неразбавленным. Я согласно кивал его размышлениям, хотя ознакомиться с Фукидидом лично мне еще не доводилось.

— Значительное перенаселение, скученность и, что вполне естественно в таких обстоятельствах, жуткие с позиций гигиены условия — все это безмерно способствует возникновению эпидемии — так писал и Фукидид. С ним сложно не согласиться, да?

Гален задумчиво водил пальцем по столу, словно рисуя что-то на воображаемой карте.

— Что кажется нам необходимым, чтобы вспыхнула такая болезнь? Конечно это, в первую очередь, порча воздуха — назовем так. Но никакая порча не окажется важна и значима, если не будет поблизости существенной и восприимчивой к этому недугу группы людей, так?

Я согласился — все звучало логично и строго, как обычно и мыслил мой учитель. Но все эти рассуждения, увы, ни к чему пока не вели и никаких мер не предлагали.

— Почему же может возникать такая порча воздуха? — продолжал Гален. — Если отбросить гнев богов и другие, не менее возможные, но непобедимые в своей неотвратимости причины, можем предположить порчу в результате неизвестных нам природных, климатических влияний. Эпидемия усиливается весной и летом? Так быть может, причина здесь кроется в чрезмерном преобладании свойственных этому периоду качеств, таких как влажность и теплота, например? Но почему же именно они?

Я внимательно следил за ходом его мыслей, разыскивая в памяти подтверждения или опровержения смело выдвигаемых, одна за другой, гипотез.

— Возможно, что именно эти стороны климата создают наибольшую угрозу образования в организме избытка теплоты и загнивание влаг. Все это вполне может быть нарушением в балансе тех четырех жидкостей, о которых много писал Гиппократ — помнишь? Я говорю о черной желчи, влияние которой тут, судя по цвету сыпи и поноса, подозреваю больше всего. Также еще желтая желчь, флегма и кровь. Их роль здесь нам не ясна. Ну а кроме того, нельзя не предположить, что первенство может иметь и та вещественная причина, с семенами чумы, которую еще древние предполагали, но никто не может ни доказать, ни опровергнуть. Может быть именно в условиях влажности и тепла дрянь эта враждует с нашими телами особенно яростно?

Принесли еду и мы, утоляя разожжённый холодом аппетит, схватились за жирные, горячие кусочки.

— В пользу этого говорит ведь и тот неоспоримый факт, что заболевают чаще те, кто волею судьбы соприкоснулся с больными лично — мог что-то от них получить, маленькое и невидимое. Или, словно запачкавшись, нарушить собственную гармонию, как это бывает при возникновении резонанса у камертонов — измениться изнутри. Что думаешь?

Я пожал плечами. Материальную природу я подозревал давно, еще в Риме, но ограничить соприкосновения с другими людьми настолько тщательно, чтобы невидимый враг не имел шансов распространиться, едва ли было возможно.

— Итак, загнивание изнутри, да неизвестные свойства самих семян чумы которые то ли меняют наши балансы, то ли проявляют собственные свойства зловредности — вот и все, что мы пока установили. Но что же тогда будет логичным предпринять?

Повисла пауза, мы оба размышляли. Собственный опыт мой давно был исчерпан несколькими идеями, дающими весьма ограниченную, но бесспорную пользу. Разделение помещений между больными и здоровыми, а также тщательное мытье кубикулов, хранящих остатки жидкостей, в которых могли прятаться неизвестные враги и которые, вполне возможно, могли отравлять окружающий воздух.

— Есть у меня пара идей — глаза Галена заговорщицки блеснули в полумраке таверны.

Я поудобнее устроился на стуле — для общественных таверн триклиний был бы слишком роскошным — отпил вина и приготовился слушать.

***

Спустя пару дней после приезда Галена императоры вывали моего учителя на аудиенцию. Догадываясь обо всех вопросах, которые ему зададут, Гален заранее подготовился отвечать, так что беседа вышла короткой, деловой и риторически совершенной. Меня тоже пригласили, конечно, скорее имея в виду те ценные сведения, которые я мог бы предоставить о происходившем в Аквилее, чем интересуясь моим мнением о мерах, что следует предпринять.

Узнав о положении дел с эпидемией в войсках, Марк Аврелий поинтересовался, как мне показалось, вполне искренне, что посоветует ему Гален. Ситуация становилась все более угрожающей. Из-за множества заболевших военные дела терпели досадные промедления, раз за разом заставляя римские войска утрачивать с трудом перехваченную инициативу. К удивлению моему и патрициев, без малейшей тени смущения Гален рекомендовал Марку Аврелию и Луцию Веру, вместе с их свитой, покинуть удобные и роскошные покои аквилейского особняка, где они расположились и, пренебрегая комфортом и удобствами, встать палаткой в поле, с той стороны, откуда дует ветер. Так, чтобы воздух, который они станут вдыхать, шел не с пораженного болезнью города, а лучше всего с реки, или даже с моря.

Конечно, немало возмущенных голосов стали возражать и в негодовании своем поражаться наглости Галена, едва сухой его голос смолк. Атмосфера накалялась, но мгновением позже, недовольный гомон их, властным жестом, уверенно прервал Марк Аврелий, повелев подготовиться и сделать как велит Гален — разбить лагерь у восточной стены. Отдалиться на достаточное расстояние, но так, чтобы в случае нужды, попасть в город и укрыться за его стенами не заняло бы много времени. Взять с собой Аврелий повелел лишь пару сотен надежных преторианцев, оставляя прочие войска внутри города.

Галену же выданы были особые полномочия предпринимать те меры, какие он сочтет правильными и необходимыми, а в случае любых неудобств или препятствий, какие могут учинять недовольные магистраты и командиры — обращаться к нему напрямую и немедленно. Пораженные уверенной благосклонностью императора к этому самовлюбленному греку, патриции из его свиты благоразумно промолчали — никто не хотел ослушаться приказов.

Луций Вер, известный сибарит и транжира, проявил особенное недовольство, но открыто спорить со старшим соправителем не стал и, по многозначительным взглядам, которые он щедро бросал в толпу своих сторонников, я понял, что он наверняка задумал что-то для облегчения своей участи, а может и для мести Галену.

— Лучше же всего вам, благородные правители, не задерживаться в столь гиблом месте и, едва нужды ситуации перестанут быть важными настолько, чтобы подвергать свою жизнь немалой опасности — выбираться отсюда. Не в Рим, конечно, но здесь не я вам советчик — нужно место чистое и свободное от избытка верных ваших слуг и помощников — закончив, Гален уважительно откланялся.

Аврелий, в отличии от Вера, был чрезвычайно доволен мудростью и разумностью его советов. Антонин презирал лебезящих, кривляющихся в своем слепом желании угодить людей, но с удовольствием готов был слушать всякого, кто голос разума ставил выше внешнего лоска и притворных почестей. В дальнейшем у Галена было еще несколько встреч, когда он по ночам — император редко спал долго — ездил за стены Аквилеи, проводя время за беседами в военном шатре Аврелия, с трудом обогреваемом множеством жаровен. В один из дней он вернулся лишь на рассвете, объявив, что императоры покинули Аквилею и направляются в Пренесте. Одежда Галена пропахла дымом дров — вероятно, в шатре изрядно чадило — ночи стояли морозные и дров не жалели.

Потери от чумы, мора — неважно было, как называть эту терзавшую нас годами напасть — оказались слишком велики. С непосильным трудом набранные вновь войска опять поредели, а боевой дух был безнадежно утрачен. Требовались пополнения и новые стратегии.

Вместе с Галеном мы, не жалея себя и подвластных ему ординарных врачей, капсариев и депутатов, стойко трудились над уменьшением смертности в городе. Рассудив, что внутренний баланс каждого следует тщательно поддерживать — до жителей и солдат была убедительно донесена команда избегать любых излишеств, питаться супами и бульонами, пить молоко, много отдыхать, выполнять ежедневные физические упражнения, а главное — воздерживаться от мыслей о смерти и во что бы то ни стало сохранять хорошее настроение, бодрость духа. Последнее было, конечно, особенно сложным к выполнению, потому как ни дубинки центурионов, ни общий унылый пейзаж вымирающего города, не настраивали на нужный лад, как ни заставляй себя радоваться жизни. Куда чаще солдаты прикладывались к флягам, на дне их тщетно пытаясь отыскать утешение своим печалям и облегчение страхов. Зная об этом, продажа и распространение дешевого пойла, называвшегося здесь вином, строго ограничились и командование зорко следило за исполнением всех этих нехитрых предписаний. Солдаты роптали, но подчинялись — жаловаться на дисциплину не приходилось. Прямо за стенами стоял лагерь императоров — открытые выражения недовольства могли бы стоить бунтарям очень дорого.

В качестве дополнительных и экспериментальных, мы испробовали разные меры, пытаясь произвести очистку испорченного воздуха, разжигая костры на улицах городов, окуривая дома дымом ароматных трав и специй. Работали эти меры или нет, нам с Галеном установить правда, так и не было суждено — слишком много других факторов влияли на ситуацию, чтобы смелый этот эксперимент мог считаться ясным. Хороший толк, как нам казалось, дало усиленное снижение контактов с испорченным воздухом, а не только между больными и здоровыми людьми. Групповые тренировки солдат были отменены, все общественные мероприятия сведены к минимуму. На посещением терм, как на возможный источник контактов с высокой температурой и влагой, способной загнивать, были наложены специальные меры — посещать их могли лишь здоровые, не имеющие никаких симптомов люди, да и то в порядке строгой очереди — выставленные в охрану порядка солдаты помогали следить как за горожанами Аквилеи, так и друг за другом.

Также всем было велено как можно меньше бывать на улице, двери и окна домов держать наглухо закрытыми, а имеющиеся в них неизбежные щели закрывать пропитанной воском тканью. В городе был объявлен строгий карантин и если бы не поддержка императора — едва ли мы добились бы столь тщательного его исполнения. Вдобавок я предложил приоритетным образом назначать в уход за больными тех, кто сам уже переболел. Гален не спорил, но мы не нашли достаточных аргументов, чтобы объяснить этот подход. Интуиция, ветреная спутница рассудка, просто говорила в его пользу. Сложно оценить, какой эффект дала эта мера — я не вел подсчетов, а смертность была такой высокой, что выживших и имевших достаточные навыки, порой, элементарно не хватало.

Через два месяца, ближе к мартовским идам, казалось, наши усилия начали оправдываться. Несмотря на то, что все выше поднимавшееся на небосклоне солнце жарче грело землю и воздух, число заболевших пошло на спад. Прошло уже более полутора лет, с тех пор, как я покинул Рим, и, впервые на моей памяти, не считая первых месяцев до осады, в валетудинарии стали стремительно появляться свободные кубикулы. В тех обстоятельствах, в каких приходилось выживать, это была победа! И хотя прошло много лет, ни я, ни Гален не сделали бы ничего иначе, чем тогда. Возможно, мы просто никогда не смогли узнать, как в действительности бороться с мором, а возможно, более эффективных мер просто не существует — о том знают лишь боги.

— Что ты думаешь об Аврелии? — как-то раз, сидя в таверне, спросил я Галена.

Уставший, понурый после жутких картин потрепанного чумой города, к которым он, в отличии от меня, совершенно не привык, Гален откинулся на стуле. Голова врача устало лежала на ладони, подпертая стоящей на локте рукой. Словно строительные леса она подпирала ее тяжесть. Мой вопрос, заданный неожиданно, кажется, разбудил его от мимолетной дремы.

— Об Антонине? — Гален на миг задумался.

Я кивнул.

— Не было у Рима, наверное, более великого правителя. Уж со времен Августа — точно. Марк — стоик, и не могу представить его представителем ни одной другой философской школы. Он превозносит стоицизм, но одновременно сам его олицетворяет. Столько тягот выпало на его долю в первое же десятилетие у власти, а как держится! Ты ведь знаешь хоть что-нибудь о его жизни?

Я рассеянно пожал плечами. Какие-то слухи о Марке Аврелии до меня, конечно, долетали, но разбираться в потоке сплетен у меня не было ни желания, ни времени.

— Едва он перенял бразды у Антонина Пия, в Риме вспыхнул голод. Наводнение на Тибре обрушило берега, так что и людей погибло немало, да и корабли с зерном из Александрии не могли подойти достаточно близко для разгрузки. Много было проблем. Их просто почти не заметили, потому что вспыхнула парфянская война. Я уезжал из Пергама, ты вместе с семьей жил в Александрии, а от Марка каждый новый день требовал все более решительных действий.

Я вспоминал все, о чем говорил Гален. Голода в Риме я, конечно, не застал — к моему приезду все последствия тяжелого наводнения были уже устранены, но о тяготах парфянской войны из уст Киара мне было известно достаточно. Марк Аврелий умел подбирать и продвигать талантливых людей — если бы не этот редкий навык — парфяне отхватили бы, пожалуй, всю восточную часть империи. До назначения Стация Приска командующим парфянским фронтом, ситуация была ужасной.

— Только отгремела победа на Востоке — мор в Риме, распространившийся дальше, по всей империи. Тут ты, пожалуй, знаешь все куда лучше меня. Не стану напоминать лишний раз — мы до сих пор не победили этого, самого могущественного, пожалуй, противника.

Я согласно кивнул.

— Ну и дальше тебе тоже известно — пользуясь паникой и истощением в войсках, варвары набросились и на западные границы, смяв целую провинцию. Не мне рассказывать тебе что потом. Но знаешь, из каких средств была оплачена эта кампания, конца и края которой пока не видно? Что сделал бы римский император, если идет тяжелая война, а казна пустеет?

Я пытался вспомнить. Какие-то сплетни о необычайном поведении Антонина доходили до гарнизона Аквилеи, но я не знал, что правда, а что вымысел.

— Поднял налоги и ввел разовые сборы среди сенаторов? — неуверенно предположил я, не решившись назвать ни один из слухов.

— Продал громадную часть коллекции Палатинского дворца, Квинт. Которую веками собирали, пусть нередко отбирая не вполне законными путями, все его предшественники. Оплатил все из собственных средств! Аукцион, по слухам, шел месяца два — так много роскошных вещей было выставлено. Ничего ему не было жаль. Ты можешь себе это представить?

Я мог. Эту историю я слышал, но не поверил, настолько это звучало невероятно.

— А его жена? Лишь ленивый не говорит, что она не верна ему. Фаустину, я имею в виду, конечно — Гален нагнулся ко мне поближе, чтобы говорить тише. — А что Марк? А Марк говорит, что в случае развода ему придется вернуть приданое, какое за ней давалось, а приданым была империя, ведь Фаустина — дочь Пия. Кто бы смог заставить его что-то возвращать? Да и как вообще соправителем оказался этот пьяница Вер? Многие решения, Квинт, неочевидны. Но Аврелий — особенный человек. Мы все еще убедимся в этом и не раз. Жизнь в палатках, продвижение достойных, а не только знатных, презрение к роскоши и почестям, жизнь в служении — знаешь чем восхищается и к чему стремится наш Антонин?

Я заинтересованно слушал. В устах Галена истории перестали быть просто байками, ведь он лично провел немало времени в обществе императора и, хотя наверняка они обсуждали преимущественно медицинские вопросы и проблемы эпидемии — Гален знал Аврелия много лучше всех, с кем я прежде говорил.

— Своей жизнью он решил воплотить идею, которую подробно описывал еще Платон, будто всякое государство встретит процветание и счастье, если править им станет государь-философ. Никто даже не приближался к такому эксперименту, да и где философы, а где правители? — Гален усмехнулся.

— С Марком же все не так. Кажется, Рим действительно может оказаться в руках человека, которого пытался представить Платон. Вот только достойны ли его мы сами? Знаешь, что сказала толпа в Риме, когда пополняя армию, как я уже сказал — за свой счет — Антонин выгреб тысячи гладиаторов арены и нанял еще больше представителей банд, чтобы укомплектовать войска и защитить их?

Я покачал головой.

— Он хочет отнять у нас развлечения и заставить философствовать! — так они кричали. — Мне писал Эвдем. — Римская чернь превыше побед и безопасности империи ставит сиюминутный спектакль, призванный ее повеселить, представляешь? Мы живем при императоре, готовом для своего государства пожертвовать едва ли не всем, а боги вручили ему сомнительную честь управлять толпой, в ответ не готовой пожертвовать даже толикой своих развлечений. Что сказал бы на это Марк Аврелий, если бы его спросили?

Я пожал плечами, полагая что в восхищении его выдержкой и скромностью Гален задает этот вопрос лишь риторически. Оказалось, однако, что в прямоте своей, свидетелем которой я бывал неоднократно, в одну из ночей Гален спросил самого императора напрямую.

— Один момент, Квинт, я записал себе, чтобы сохранилось — его слог весьма своеобразен, по крайней мере для моих греческих ушей — Гален стал копаться и мигом позже вынул из-под туники небольшой лист. — Вот, тут у меня некоторые цитаты — он начал негромко читать:

Если кто оскорбил меня — это его дело, такова его наклонность и нрав. У меня же свой нрав — такой, какой мне дан от природы, и в своих поступках я останусь верен ей. Не надеюсь я, конечно, осуществить республику Платона, но доволен движением вперед хотя бы и на один даже шаг, не считая такой успех маловажным. Кто может изменить образ мысли людей? А без такого изменения что может быть, кроме рабства, стонов и лицемерного повиновения? Мечтай о великом — лишь великие мечты в силах затронуть людские души.

— Я видел, что Марк записывает множество мыслей на пергаменте. Когда желудок по ночам мучает его и не спится — короткими заметками он испещряет лист, словно собирая материал для будущего труда. Мои лекарства, особенно святая горечь и териак, облегчают боли, но возможности всякого лекарства имеют свой предел. Мне не удалось заглянуть в эти листы, но кто знает — может быть однажды мы прочтем книгу, опубликованную самим императором? Было бы, пожалуй, любопытно ознакомиться с его размышлениями — не так ли?

С окончательно установившимся теплом, ближе к апрелю, вместе с поредевшими легионами нам предстояло выдвинуться в сторону Рима. Двигаясь медленно, увозя с собой множество все еще больных и ослабленных солдат и командиров, дорога до Рима обещала занять не менее месяца. Земля, казалось, дрожала от тяжести идущих колоннами войск, а ряды их растянулись на многие мили. Насколько видел глаз — везде были солдаты. Пешие и конные, эта толпа сверкала шлемами, доспехами, орлами и штандартами с короткой надписью, многие века вызывавшей в римлянах горячую гордость, а в варварах липкий страх — SPQR[128].

Несмотря на все противоэпидемические меры и строгие запреты, вместе с войском неизменно двигалось множество рабов, торговцев, поваров, врачей, писцов, шлюх, актеров и прочего люда, стремящегося быть поближе к жизни, дабы постараться урвать свой кусок. Густой пестрой массой, вперемешку с мулами, палатками, быками, лошадьми, боевыми колесницами и скорпионами толпа брела, в день проходя до пятнадцати миль — вдвое медленнее, чем мог бы преодолеть легион, но вдвое быстрее, чем казалось возможным, глядя на многие тысячи животных и людей, смешавшихся в один бурный поток.

Эпидемия унесла жизни очень многих. Но куда больше людей, впрочем, все еще оставались живы и полны надежд на лучшее будущее впереди. Ради него стоило жить.

***

Еще прежде, чем тысячи телег и десятки тысяч калиг покинули Аквилею, пыля по весенней дороге, построенной столь умело, что ни один дождь не мог ее размыть, я получил письмо. Писал Луций, мой старший брат. Судя по всему, письмо было отправлено им еще до внезапной осады Аквилеи и, одним богам ведомо сколько времени провалялось в какой-то таверне на половине пути. С опозданием на много месяцев оно, наконец, попало мне в руки.

Я был безмерно рад узнать, что брат мой жив и здоров, но прочее содержание письма не внушало столь же бодрого оптимизма, хотя кто тогда мог знать, как неожиданно и интересно все в итоге обернется?

«Квинт, брат мой!

Уважаю твое решение отбыть из Рима на неопределенный срок. Надеюсь, письмо мое застанет тебя в целости и здравии, всем ужасам войны вопреки. Видят боги — Вечный город — родина наших предков — увы, не принес нам ни счастья, ни радости, ни процветания, о каких все мы молились вполне открыто и на какие рассчитывали лишь втайне, про себя. Спустя несколько месяцев после твоего отъезда, с первыми холодами, жуткая эта болезнь пошла на спад. Рим очищен и, насколько вообще возможно, возвращается к нормальной своей жизни.

Недавно до меня долетели вести, будто пара друзей из Александрии — ты с ними не знаком — несколько лет назад побывали в стране шелка — представляешь? Если верить им на слово, к чему я не слишком, правда, склонен, они даже заключили пару весьма выгодных контрактов и теперь зовут меня (наш капитал, конечно) принять участие в этом смелом, может быть, слишком даже смелом предприятии. Что если бы нам удалось покупать шелк в десяток раз дешевле, не отдавая парфянам, через чьи земли веками идут караваны, самый жирный кусок? Вот это были бы прибыли, ты только представь!

Надеюсь ты простишь и поймешь мой поступок — с Вечным городом мне больше не по пути. Я забираю средства, оставляю купленный тобой дом на Эсквилине в целости (прости за некоторую запущенность) и весной, с первыми кораблями из Остии, отбуду в Александрию. Жду этого момента! Дом полон самых тягостных воспоминаний, а сейчас еще и томительно пуст.

От тебя нет никаких вестей, но ходят разные слухи — я слышал, будто на севере все очень скверно. Надеюсь, слухи эти, как повсеместно в Риме, сильно преувеличены? Как ты, брат мой? Очень ли тяжело приходится на службе? Жду от тебя писем!

P.S Гней живет в Анции. Пару недель назад я получил от него письмо — он жив и, волею богов, вполне здоров. Мы оба переживаем лишь за тебя!

Долгие годы учебы в портовом этом городишке не прошли для него даром — наш брат женился на дочери тамошнего торговца. Сейчас, как пишет, более чем успешно занимается судебными вопросами, вращаясь вокруг богатых семейств Анция, но ты ведь не хуже меня знаешь нашего Гнея! Наверняка перебивается случайными заработками, защищая в суде и помогая повыгоднее обанкротиться всякому мелкому торговому люду. Я слышал, в порту есть коллегия таких в точности защитников — сам бы я начал поиски именно там. Будешь в Анции — навести его. Боюсь, до отплытия у меня не будет такой возможности — плотно держат дела. Надеюсь, жена сделает нашего брата хоть сколько-нибудь практичнее. Пока же, вынужден все слова его делить, по меньшей мере, на три. Не знаешь, случаем, все ли юристы так врут и преувеличивают? Быть может у них это что-то профессиональное?

P.P.S Квинт — ты всегда желанный гость в Александрии. Я не знаю, где смогу устроиться, ведь прошлые наши владения ни за что не вернет партнер почившего отца, с таким удовольствием купивший их пару лет назад. Будешь в Египте — заглядывай. Поспрашивай обо мне у торговцев тканями и шелком, что на известной тебе улице, перпендикулярной Канопскому проспекту. Надеюсь, мне предстоит быть достаточно известным хотя бы в столь узких кругах. И тогда тебе, уж наверняка, кто-нибудь укажет на мое жилище. Ну а если же нет — не страшно, если ты и вовсе меня не найдешь.

Луций»

Улыбаясь, я отложил письмо, пообещав себе заглянуть в Анций, даже если там у меня не будет никаких особенных дел. Стоило повидать брата и поздравить его с недавней, по-видимому, свадьбой. Гней на моей был и, пусть подарок его был совсем не велик — я знал о вечной стесненности его обстоятельств — следовало ответить ему взаимностью. Несмотря на прилежание, брат мой не блистал талантами оратора. Однако, даже оставаясь в бедности и редко бывая востребованным защитником, Гней все равно строго держался раз выбранного пути. Нельзя было не отметить, что в противоестественном этом упорстве тоже кроется свое, особое величие.

В Риме я получил расчет за те без малого два года, что мне довелось провести в составе второго Благочестивого, позже названного Италийским. Приятно поразившая меня сумма заметно утяжеляла мошну — все же армия для людей без знатных корней оставалась главным билетом в общество и источником достойных доходов. Талантливый человек мог здесь, конечно, бесславно завершить путь на клинке варвара, но нередки были и случаи взлетов.

Педантичный, скрипучий голос канцелярского работника объявил мне сумму, тщательно посчитав даже те несколько месяцев, что я пребывал главным врачом легионов. Пять тысяч денариев в год, в качестве ординарного медика, принесли мне без малого тридцать тысяч сестерциев. А пара месяцев, в которые я сменил Селина на его посту, принесли мне еще шестнадцать с лишним — оплата всаднических должностей была по истине щедрой. Двадцать пять тысяч денариев в год — не мудрено, что оставлять меня на этом посту надолго никто не позволил, но чудом было уже и то, что мне за них честно заплатили! Вместе с выданным мне добавочным довольствием, полагавшимся за проявленную отвагу, менее чем за два года я заработал около пятидесяти пяти тысяч сестерциев! В разы больше, чем смог бы врачом в Риме, ведь уделом моим оставалось бы лечение отнюдь не сенаторов и консулов. В лучший свой год я не сделал здесь даже двенадцати тысяч, если не считать невероятно щедрый подарок Диокла, разумеется.

В тот миг, стоя с мешками, доверху набитыми серебром и золотом, мне отчаянно хотелось, чтобы отец или жена сказали, как гордятся мной. Увы, на всем свете никому не было до меня дела. Проходя мимо дома Гельвиев, совершенно пустого, с забитыми ставнями окон и дверей, я долго размышлял, следует ли мне выломать их и войти в законное жилище. Заночевав на верхних этажах дешевой таверны, условия которой, после валетудинария и походных палаток, показались мне более чем комфортными, я все еще не принял окончательно решения. Уже к вечеру следующего дня я зашел к Киару.

Несмотря на май, прошел сильный дождь и вечер выдался прохладным. Я застал своего недружественного законам Рима друга там же, где и ожидал — в подземелье дома, в торцевой инсуле, что в конце улицы, справа от «Виноградной лозы». Киар совсем не ждал гостей и, когда я вошел к нему, северянин сидел у жаровни, прижимая к плоскому, крепкому животу шерстяное одеяло. Удивившись и радостно поздоровавшись я поинтересовался, зачем он это делает.

Трудно поверить, но тот, много лет назад удаленный сальник, что вырезал у Киара Гален, спасая кельта от смертельной раны на арене Пергама, нашел совершенно неожиданный способ напоминать о себе! В каждый холодный день внутренности Киара мерзли, словно живот его лишился важного защитного слоя, что в сущности недалеко было от правды. Находчивый же северянин возмещал досадную утрату шерстяными вещами — небольшая цена за спасение от неминуемой и мучительной смерти, на какую обычно были обречены все, кто показал внутренности жестокому миру вокруг.

Выслушав мою нехитрую, столь же грубую, сколь и его собственная историю о войне, а о семейный моих драмах зная и прежде, Киар любезно согласился помочь мне продать дом. Когда смолк хохот, я видел, что он едва сдерживался от едких комментариев о врачах, вспоминая, должно быть, весьма схожую просьбу Галена, спешно покинувшего Рим пару лет назад. Пользуясь случаем, я рассказал северному другу, что и наш с ним общий знакомый, бывший его хозяин, сейчас остановился где-то в Риме, однако ненадолго — на днях он отбывал в Кампанию, на свою виллу.

— Ну а ты куда отправишься? — в самом конце нашей встречи поинтересовался мой старый друг. — Обратно? На войну?

Мне оставалось лишь дивиться его природному чутью и проницательности. В тот миг я, правда, и сам до конца не знал, а потому лишь рассеянно пожал плечами. Мы договорились, что я буду заходить к нему, по мере возможности. Дела у Киара шли в гору — коллегия, как он ласково называл свою банду, получила выход на важных лиц города и теперь, с новыми связями, деятельность Киара и его приятелей, становилась все более амбициозной и запутанной. Об этом я с радостью расскажу отдельно — удивительные истории порой выкидывает жизнь! Киару суждено было подняться высоко, незаметно оказывая влияние даже на громадный Рим — быть может для этого боги и сохранили его живым во всех смертельных испытаниях?

Провернув через кельта пару способов удачно вложить деньги в доходное дело, я стал обладателем нескольких этажей в инсулах, разбросанных по Риму. Разные районы были нужны, чтобы минимизировать риски потери собственности — дома нередко разрушались или сгорали. За умеренный процент Киар обещал мне сдавать их в найм порядочным, насколько возможно, людям, ну а я, странник без дома и ясного плана, при встрече мог рассчитывать на прибыль, из расчета числа месяцев моего отсутствия, помноженных примерно на две тысячи сестерциев за каждый. Глядя на весьма грозный облик моего друга, да и большинства членов его коллегии, не приходилось сомневаться, что уплата за нанятые помещения всегда будет выполняться строго и в срок.

В новых денежных обстоятельствах, впервые я почувствовал, что твердо стою на ногах и, в целом, неожиданно для самого себя, оказался даже человеком вполне состоятельным. Годовым доходом в двадцать пять тысяч сестерциев мог бы похвастаться, пожалуй, не более чем каждый десятый житель Вечного города. Даже моя должность ординарного врача при легионе давала меньше. Почти всю сумму, словно цементом укрепившую мой денежный тыл составил, конечно, щедрый подарок Диокла. Став вначале новым домом рода Гельвиев, теперь он растворился в куда менее поэтичном эквиваленте жилых помещений под аренду. Моя судьба служила подтверждением, что как бы ни мечтал человек — располагать станут одни лишь всесильные боги.

Впрочем, в те годы деньги, в любом их выражении, мало меня беспокоили. Вовсе не относя себя к стоикам я, все же, был равнодушен к большинству удовольствий и дорогих предметов, так нестерпимо искушающих моих сограждан. Большую часть состояния я рассчитывал позже, когда судьба позволит добраться до родных краев в Александрии, передать своему старшему брату, готовому на рискованные торговые предприятия. Ему они были — в этом не приходилось сомневаться — намного нужнее, чем мне.

Уладив дела в Риме, с полутора сотнями ауреев в подарок моему брату Гнею на свадьбу, свидетелем которой мне не довелось быть, я без всяких сожалений отчалил в Анций. По пути было время обдумать, каким маршрутом мне будет удобнее добраться до Кампании. Показать виллу, купленную им в пригороде Путеол, на кумских водах, любезно приглашал Гален. Я, хоть и сомневался, ехать ли — не смог найти достойного повода для отказа старому другу, которым бесконечно восхищался и которого уважал. Что если не благотворное влияние и знания, переданные мне Галеном, сделало меня тем, кем я был?

Добираясь до Рима, от удара умер Луций Вер — младший из императоров. Злые языки судачили, будто бы то ли Марк Аврелий отравил его, избавляясь от неудобной помехи своему правлению, то ли кого-нибудь подговорила жена Марка Фаустина, пытаясь скрыть нелицеприятные подробности своих измен, о которых Вер мог что-то знать, а в каких-то даже и принять участие. Рим, как всегда, полнился слухами самого низкого пошиба и я, лично зная Марка Аврелия, не был готов поверить ни в одну из многочисленных сплетен, роившихся вокруг его семьи. Самый достойный человек нередко становится мишенью для самых недостойных слухов и чем меньше надежных доказательств — тем пышнее расцветает фантазия сплетников и интриганов вокруг императорской семьи.

Похоронив и обожествив Луция Вера, что вызвало немало смешков как в сенате, так и у народа, учитывая нрав этого развратного гедониста, вместе с семьей император удалился на лето в поместье в Пренесте — тот же городок Лация, где я побывал в гостях у Диокла. Поступить так ему велел и Гален и здравый смысл — Рим все еще не был безопасен, а подхватить моровую болезнь сейчас, в разгар войны с северными племенами, да еще и оставшись единоличным правителем, было немыслимо, угрожая целостности всей империи. Достойных преемников не было в поле зрения, а собственные сыновья Марка — Коммод и Анний Вер — были еще совсем детьми.

Новый поход не мог начаться раньше осени, так что на грядущие пару месяцев я был совершенно свободен и теперь, продав дом, кроме как в гостях у Галена, пожалуй, мне и негде было бы провести лето. Полное одиночество и полная свобода стали для меня двумя сторонами одной медали. Одетый просто, с небольшой поклажей и всего одним рабом-помощником, я подхватил попутную телегу и отправился в Анций. Колеса скрипели, выступающие из мостовой булыжники задорно подбрасывали меня, весеннее солнце припекало — приближалось лето. Окружающие пейзажи предместий Рима, проплывающие за гнилыми бортами телеги, напомнили мне о первых веселых годах, когда я много путешествовал по Лацию, едва приехав в Вечный город и отчаянно пытаясь заработать врачебной практикой. Как давно это, казалось, было!

***

Морская свежесть наполнила воздух, едва мы приблизились к Анцию. Было приятно дышать, наконец, полной грудью, не опасаясь мора — громадные пространства вокруг были почти свободны от людей. По крайней мере, их не было видно. Тут и там, вдоль дороги выстроились виллы сенаторов и всадников, окруженные обширными наделами, где обильно рос виноград, некоторые фрукты и множество пестрых цветов. Запахи разнотравья смешивались с соленой прохладой ветра, дующего с Нижнего моря. Верхним же называли, конечно, Адриатику, вдоль которой мы еще недавно возвращались в Италию из проклятой всеми богами Аквилеи.

Анций не производил такого же впечатления, какие оказывают на случайного путника Рим, Александрия или даже Пергам. Богатый курорт, лишь с появлением порта при Нероне он ожил и забурлил, вклиниваясь в разветвленную сеть торговых путей империи. Повсюду сновали моряки, сошедшие на берег с пришвартованных тут же многочисленных судов. Кораблей здесь было так много, что казалось — перепрыгивая с борта на борт, не погружаясь в воду — можно было бы пересечь всю бухту. Голодные до вина и женщин, моряки спешили в местные лупанарии и таверны, чтобы утолить обостренные воздержанием страсти. Многие из них, вернувшиеся после месяца в море, уже к утру спустят все заработанное на шлюх и игры в кости, так что, едва проспавшись, с первым же навархом вынуждены будут вновь уйти в плаванье.

Грузчики толкались и грубо ругались, перенося тяжеленные амфоры с оливковым маслом, такие широкие, что в них влез бы, должно быть, даже взрослый человек. Пробираясь сквозь толпу, я искал хоть что-нибудь похожее на коллегию судебных защитников, о которой в своем письме мне давал туманный намек Луций. Иных зацепок у меня не было и вовсе.

У таверны «Свиной пятак» я едва не попал в драку — двое пьяных мужчин, о роде деятельности которых приходилось лишь догадываться, жестко схлестнулись и один из них даже выхватил невесть откуда взявшийся меч, совершенно точно не являясь солдатом. К счастью, я успел убраться — к месту неожиданного сражения уже бежали трое крепких стражников порта, а тому, что владел мечом, вероятно, грозило совсем скоро оказаться под судом — ношение оружия с незапамятных времен было незаконным, оставаясь привилегией лишь для солдат и вигилов — ночных стражей, служивших, по совместительству, пожарными.

Ближе к восточной окраине порта мои поиски, наконец, увенчались успехом. Выше основной линии построек, накренившись вперед стояло старое, но еще прочное здание, на крупной деревянной табличке при котором значилось название «Повязка Юстиции». Вероятно, имелась в виду повязка на глазах богини, должная подчеркнуть слепоту римского правосудия к различиям между людьми и воздание каждому лишь по праву и заслуге. Уверен, однако, что окружающие подвыпившие моряки, видя это нелепое название, многозначительно улыбались, думая о совсем иных повязках на теле богини, стройное бронзовое изваяние которой стояло здесь же, у входа, на мраморном, надтреснутом постаменте.

Как бы то ни было, брата я внутри не нашел, но любезный пожилой привратник подсказал мне, где проживает Гней Гельвий Транквилл со своей женой и родившейся в прошлом году дочерью. Запомнив указанный мне путь, я поспешил отыскать брата.

Всего через четверть часа, в недорогом районе Анция, откуда не было видно ни моря, ни сколько-нибудь интересных пейзажей, я остановился у небольшой, трехэтажной инсулы. Поднявшись, как мне посоветовали игравшие внизу в кости старики, на второй этаж, я постучал в деревянную, несколько обветшалую дверь. Звуки оказались громче, чем я ожидал — одна из скоб была плохо закреплена и стучала по стене, издавая противный, металлический гул. Внутри раздался плач младенца — должно быть, я ненароком разбудил его дочку. Следом зашаркали суетливые шаги.

Мгновением позже передо мной предстал Гней. В свои тридцать пять он уже начинал лысеть, становиться обладателем небольшого пуза, но в остальном был все таким же — ироничным, сочиняющим небылицы и обожающим преувеличивать собственные достижения защитником, не снискавшим высот своей профессии. Несмотря на ту внешнюю простоту и некоторую неустроенность быта его небольшой семьи — внутри меня окружила атмосфера совершенного уюта, какую крайне редко доводилось чувствовать в домах куда более богатых. Все здесь было настоящим, искренним и, пусть недорогим, как-то по особенному родным, расслабляющим душу и разум. Наверное, после тяжелого дня, полного тревог, а быть может и неудач, именно в такой дом хотелось возвращаться, предпочитая его и тщеславию мраморных портиков и величественным аркам патрицианских домов. Окружающая же роскошь, как я нередко замечал, скорее лишь усиливает страдания от постигающих неудач.

Да, Гней никогда не стал бы жить на Эсквилине. Любитель выдумок и небылиц о несуществующих победах — мой брат был чужд настоящей спеси и алчности. Его безобидное хвастовство было лишено желчи и зависти.

Хлопотавшая по дому жена — молодая еще девушка лет двадцати четырёх — отменно готовила пироги. Дочь обедневшего торговца, уже прежде разведенная — Гней взял ее в жены почти без приданого и, кажется, искренне любил. К вечеру, насытившийся как сдобными деликатесами, так и куда менее съедобными историями Гнея о громких победах в суде, я позвал брата прогуляться. Едва мы отошли на пару стадиев, под ветвями деревьев в парке я вручил ему запоздалый свадебный подарок — сто пятьдесят звонких ауреев, упакованных в крепкий, но неприметный кожаный мешочек.

— Дочке на игрушки, жене на украшения, ну а тебе на новую тогу — пошутил тогда я, видя, как изумленно вытянулось лицо Гнея. Наверное, пятнадцать тысяч сестерциев было для него суммой, какую он смог бы заработать в ничтожных тяжбах лишь за несколько лет. Тем радостнее мне было помочь ему!

— Да хранит тебя Юпитер, Квинт — ты невероятно великодушен ко мне! Каждый асс[129] пойдет впрок — уж ты будь уверен — брат крепко обнял меня и в его смущенно отведенных глазах я заметил на миг мелькнувшие слезы. Гней быстро отвернулся, а я, деликатно сделав вид, что ничего не заметил, затянул песню, которую мы часто пели еще в детстве, юношами разгуливая по Александрии. Быстро развеселившись вновь, добродушный брат стал подпевать мне и, весело выкрикивая рифмованные куплеты, мы скоро дошагали до таверны, где глубоко за полночь я угощал Гнея фалерном. Изрядно, захмелев и обсуждая тысячи историй из детства, мы поймали магическую атмосферу уюта, которая позволяет времени растягиваться в столь теплое полотно, что в него хочется завернуться целиком, никогда больше не вылезая в жестокий и холодный мир окружающей реальности. Всему, однако, приходит конец.

С первыми лучами рассвета, пошатываясь от выпитого, я провел Гнея до дома, а сам вернулся в порт, разыскивая недорогую комнату, чтобы проспаться — вина было выпито порядком. В моих карманах осталось несколько ауреев — сумма громадная для портового пьяницы, но кто мог знать, когда я в следующий раз окажусь в Риме и смогу заглянуть к Киару, дабы пополнить карман? Для получения денег можно было бы, конечно, воспользоваться услугами банкиров, которых не трудно отыскать на Форумах любого крупного города, но и здесь таились неудобства — нигде я не планировал задержаться на достаточно долгий срок, чтобы провести все, неизбежные при передаче крупной суммы, согласования.

Жутко захотелось облегчить нужду и я, пошатываясь как заправский матрос, протиснулся между двух строений, скрываясь от лишних взглядов. Восхваляя богов за столь простое, но великое удовольствие, что они ниспослали людям — я беззаботно журчал струей, напевая глупые песенки, а когда вновь вынырнул на пристань — плечом задел могучую фигуру, проходившую мимо.

Человек обернулся, звякнули богато украшенные браслеты. Широкие плечи уже начинали сутулиться, а седина покрыла голову, но передо мной несомненно стоял Антиох!

***

В иных случаях кажется, что все против тебя. Ты барахтаешься, плывешь изо всех сил, но могучее течение обстоятельств сносит с верного пути, то угрожая потопить, то суля разбить о скалы.

Но не так было в то время. Словно персонаж чьей-то истории, я плыл по течению сюжета, сталкиваясь с друзьями, родственниками, старыми знакомыми и что бы ни задумал — все воплощалось быстрее и легче, чем я предполагал. Антиох совсем недавно причалил в Анции, чтобы забрать часть товара, который собирался доставить в Неаполь. Пообщавшись же с глазу на глаз, когда я протрезвел и выспался, мне довелось узнать, что на борту онерарии опытного наварха есть и особый, как он выразился, товар. Вспоминая свой первый и единственный визит в его трюм, где я застал избитого калеку без языка, привязанную к мачте статую и, одни боги знают сколько всяких мелочей, оставалось теряться в догадках, что может скрывать Антиох.

Конечно, я не отказался выйти вместе с ним из порта Анция. Дорога по морю едва ли заняла бы больше времени, ведь судно, в отличии от лошадей и мулов, не требовало ночного отдыха. Да и тряске, после стольких дней в телегах и на ногах, я предпочел мерные покачивания на воде. Уже через пару дней, когда наварх завершил свои дела, я с благодарностью поднялся к нему на борт. С громкими хлопками спущенных с мачт парусов, ловящих теплый июньский ветер, мы отправились в Путеолы — истинный порт назначения Антиоха. Где-то там, неподалеку, ждал меня на своей вилле Гален.

— А все-таки ты изменился, парень — своей массивной ладонью Антиох хлопнул меня по плечу. — В дерьме этого мира утонули и наивность, и вся та юношеская вера в чудеса и прочую срань, да?

Я пожал плечами и кивнул. Не было смысла обманывать, спорить, или отрицать очевидное. С последней встречи прошло лишь восемь лет, но казалось, будто бы все двадцать. Антиох стоял рядом, подбирая следующие слова. Не будучи ритором, если не считать хлестких речей перед командой, да в пьяных тавернах портов — он, тем не менее, умел найти редкие слова поддержки, словно видел тебя насквозь. Не как философ — по-другому. Пожалуй, как человек, многое и многих повидавший на своем щедром на события веку.

Я почти ничего не запомнил из той беседы. Попадая в мои уши, слова его работали где-то глубоко, в скрытых измерениях разума. Я не думал, но мне все равно становилось лучше, легче и светлее. Грубая речь моряка, в своей свободной от напыщенности прямоте, словно бы исцеляла.

— После самого дрянного шторма Квинт, если боги рассудили не смыть тебя в пучину, наступает штиль. Ставь парус, вглядывайся в горизонт. Если ничего не видно, хоть глаза лопни — жди ночи, а там подскажут звезды. Пока ты живой — что-то еще да будет. Подохнуть же ты успеешь всегда — тут не сомневайся. Аид про тебя не забудет. А пока мы живы — показать тебе, чем развлекаются богачи, пока ты возишься в холодных провинциях, подставляя башку под копья варваров и заштопывая своих, пытаясь впихнуть их смердящие кишки обратно в брюхо?

Мы спустились в трюм. В полную противоположность первому опыту, в этот раз здесь царила поразившая меня свежесть воздуха. Трюм заливал яркий свет, льющийся из приоткрытых прямо в бортах щелях. Возвышающиеся над водной поверхностью на рост мужчины, обычно они были крепко закрыты, по щелям залитые смолой, чтобы не пропускать воду. Однако, сейчас в трюме разместились особые гости, чья сохранность была невероятно важна, а потенциальные прибыли кружили головы Антиоху и всей его команде.

Среди амфор с вином, маслом, зерном и какими-то специями, я увидел полтора десятка рабынь. Красивые, молодые северянки — они обреченно и испуганно жались к бортам, но в остальном выглядели вполне неплохо. Кормили их лучше, чем саму команду, а уборка, свежий воздух и свет не позволяли вспыхнуть болезням — столь частым спутникам рабов в морских путешествиях.

— Разрази меня Зевс, если в Байях я не поимею с каждой белобрысой шлюхи по десять тысяч сестерциев, Квинт. Смекаешь? Тамошние патриции, как хер зачешется, а Дионис облегчится в их съежившийся рассудок, готовы выложить и не такие суммы. Они платят золотом, представляешь? Чтобы не таскать с собой серебро, ведь цены в Байях и серебряный денарий превращают в гнутый медный асс. Ну а светловолосые бабенки им, говорят, особенно по душе! Утомленные париками потасканных жен, что достаются им из-под пятого мужа — при виде таких ланей даже самых дряхлых из них благословляет Приап — Антиох весело загоготал, обнажив два вставных зуба.

Я ничего не ответил и задумался. Пока я, Селин и тысячи других держали удар в условиях, какие не каждый счел бы человеческими — жизнь продолжалась и богачи развлекались на роскошных виллах. Эта истина, впрочем, была мне ясна и в очевидности своей даже не казалась гнусной. Водоворотом война затягивает в себя громадные толпы жертв и нещадно топит в крови, горе и несчастьях. Куда сильнее возмущало другое! Кто-то ведь ловко остается на поверхности всех этих грязных потоков, умея оседлать и на чужой крови сделать сотни тысяч, миллионы сестерциев. Наживаются громадные, невозможные в мирные времена состояния! Вот уж по истине, ко всякому война поворачивается своим, неповторимым ликом.

Вскоре мы вышли. Было тошно.

***

Виды за бортом становились все роскошнее. Мы уже обогнули Мизенский мыс и все ближе становились к порту назначения. Давно не передвигаясь морем, я вновь вспомнил, что значит свешиваться за борт и звать Нептуна, но красоты береговой линии, по мере входа в Неаполитанский залив, с лихвой перекрывали все мыслимые неудобства. Накрытые зелеными лесами горы, с расстояния в несколько миль до берега, казались лишь камнями, густо поросшими мхом. Само море словно пахло иначе. Из нагретого солнцем воздуха доносились незнакомые ароматы. Сойдя на берег в порту Путеол, я распрощался с Антиохом, поблагодарив его за путешествие и те беседы, которыми он искренне старался мне помочь. Пожилой наварх спешил и, в свою очередь, крепко сжав меня в объятиях, велел передавать привет Галену, которого уже пару лет не видел после их случайной встречи в порту Пергама, когда мой учитель уже вернулся из Рима.

Отправившись на поиски виллы врача, я недолго обречен был искать ее в прибрежных пригородах — привратники первого же знатного семейства, охранявшие господскую виллу, лежащую на пути моего следования, указали мне путь. Хотя Гален не приезжал два с лишним года, его здесь знали все. Впрочем, такая известность была вполне объяснима — легко ли в удаленной от всякого крупного города месте, пусть даже самом живописном, найти хорошего врача?

Когда я подходил к большой, живописной вилле, формой своей напоминавшей загородные поместья богатых греков Пергама, на которые насмотрелся в пору моей юности — в большом, усаженном множеством полезных и красивых растений саду уже толпились люди. Благоуханный ветер донес до меня, устало шагающего по тропинке, множество ароматов цветов. Воздух был напитан густыми ароматами сосен и трав, словно сами боги воскуряли здесь благовония. Подойдя ближе, я расслышал множество голосов и громкий смех. Совсем скоро, немало удивляясь числу гостей, я поздоровался со всей пестрой компанией, что по приглашению Галена постепенно собиралась в этих на редкость живописных местах.

Здесь был Эвдем — все еще живой и даже относительно здоровый, хотя ему и перевалило за семьдесят, старик по-прежнему много шутил и декламировал всевозможные стихи — память не подводила его, а чувству юмора могли бы позавидовать самые молодые комедианты римских амфитеатров.

Приехала и Аррия — оказалось, что все два года они с Галеном вели живейшую переписку. Кажется, затухший было роман их вспыхивал с новой силой. Я еще как-нибудь поведаю, на какие романтичные безумства оказался способен Гален — вот уж не предполагал я в нем подобной прыти сердца. Хотя о глубине его неравнодушия к Аррии мне, право же, стоило бы догадаться еще в тот день, когда Гален выложил тридцать тысяч сестерциев за редкую фигурку янтарного грифона, чтобы поразить возлюбленную то ли своим вкусом, то ли своей щедростью, то ли всем одновременно.

Аррия стояла рядом с Галеном. Красивая — к тридцати четырём годам время сделало ее черты лишь тоньше и благороднее. Но красота сенаторской дочери, как мне всегда казалось, была какой-то подчеркнуто холодной, неотразимой столь же, сколь и недоступной. А когда эта женщина начинала говорить и рассуждать о материях в тональности и слоге, какие счел бы достойными сам Сократ — легкое беспокойство не отпускало всех, кто становился свидетелем бесед с ее участием. Поспорив с умом, каким разила Аррия, легко было потерять собственное достоинство. Гален же, по-видимому, получал в их риторических сражениях истинное наслаждение. Уверен, ее ум цеплял его куда сильнее внешнего лоска, а сам роман их, не ведущий ни к созданию семьи, ни к сколько-нибудь долгому разрыву, не находил в моем опыте аналогичных примеров. Даже в вопросах любви Гален все устроил по-своему, ни на кого не равняясь и никому не подражая.

Здесь же были и два других, по-своему близких Галену человека — Главкон и Эпиген. Я слышал, что в Риме он нередко брал их к постели больных. Мне, впрочем, всегда казалось, что интерес их к медицине носит характер скорее праздного любопытства, чем искреннего желания научиться врачевать недуги. Почти все врачи, каких я знал, были греками, а не италиками. Однако же, среди патрициев и всадников интерес к анатомии и философствованию вокруг здоровья все еще был высок, хотя последнее время и сменился дискуссиями военными. В сотнях богато украшенных триклиниев не смолкали дебаты благородных мужей, до хрипоты спорящих, как лучше вести в бой легионы, разбивая несметные полчища варваров.

Еще несколько присутствующих были представлены мне восходящими на свой политический олимп магистратами, но были мне совершенно незнакомы и не оставили в памяти сколько-нибудь глубоких следов. Гален любил и умел заводить полезные знакомства намного лучше, чем любой, кого я знал — не в последнюю очередь всесторонний успех был частым его спутником ввиду именно этого, весьма важного для наших времен свойства.

Пара человек, подтверждавших свое прибытие письменно, так и не приехали — Гален сетовал на их небрежность, а Эвдем процитировал забавные, но бьющие прямо в сердце всякому, кого жизнь уже лишила идеализма юности строки:

Дружба имя свое хранит, покуда полезна

Камешек так по доске ходит туда и сюда

Если Фортуна за нас — мы видим, друзья, ваши лица

Если изменит судьба — гнусно бежите вы прочь

В следующие дни мы побывали в Неаполе. Древний город, одним лишь каламбуром истории сохранивший название, какое с греческого можно было бы перевести не иначе, чем «новый полис» — Неаполь славился множеством развлечений для тех, кого радуют не плотские утехи, но упражнения искушенного ума. Постановка в амфитеатре — какая-то ловкая вариация, поставленная по мотивам комедий Аристофана и Сатирикону Петрония — изрядно всех развеселила. Особенно запомнилась мне роль одного юноши, складно, да так что все хохотали, критикующего вороватость чиновников и бесконечные заламывания цен, особенно участившиеся в последние годы. С начала парфянской войны казна империи издавала треск, который мог расслышать всякий, понимающий в таких вопросах. Римские монеты стремительно теряли в цене.

«Да в те ведь поры и хлеб не дороже грязи был. Купишь его на асс — вдвоем не съесть, а что теперь? — меньше бычьего глаза! Нет, нет — с каждым годом все хуже. Город наш, словно хвост телячий, назад растет. Да и кто виноват, что у нас эдил трехгрошовый, которому асс дороже наших жизней? Он втихомолку над нами посмеивается, а сам в день получает больше, чем иной по отцовскому завещанию».

Настоящим же изумлением явилась обратная дорога. Гален обещал провести нас через царство мертвых, да так, чтобы все вышли живыми и пораженными. Заинтригованные, мы шли за ним до самой арки, которая, казалось, уводила глубоко внутрь скалы, выдолбленная прямо сквозь камень. Под холмом, превосходя все мыслимые для людей возможности, Луций Кокцей Аукт — инженер Агриппы — правой руки Августа — проложил тоннель, почти в четыре стадия длиной. С тех самых пор, вот уже два века, место это привлекало все больше зевак, желающих пощекотать свои страхи, шагая в густой, липкой тьме, под безумными пластами камня, готового, кажется, раздавить тебя, словно самую ничтожную букашку. В некоторых местах становилось так темно, что вся наша компания тесно жалась друг к другу и я даже не знаю, рискнул бы ли я отправиться сквозь скалу в одиночку. Даже в компании из пары дюжин человек, если считать вместе с рабами, аттракцион оказался весьма впечатляющим.

Сенека тоже писал об этой неаполитанской крипте и, пожалуй, после собственного опыта нам осталось лишь согласиться с его меткими наблюдениями.

«Нет ничего длиннее этого застенка и ничего темнее факелов в нём, которые позволяют не что-нибудь видеть во мраке, а видеть самый мрак. Впрочем, даже будь там светло, пыль застила бы свет.»

Все очень обрадовались, когда впереди забрезжил, наконец, яркий дневной свет, выводящий нас из царства мрачных теней. Продвигаясь к свету из кромешной темноты, на миг мне показалось, будто это душа моя выходит из черного уныния, в котором пребывала все последние годы. Поездка в Кампанию странно действовала на меня, напоминая о существовании мирной, веселой жизни, про которую я стал уже забывать. Мысли о ней в переполненном умирающими солдатами валетудинарии не были бы кстати, так что разум мой, месяц за месяцем, вытеснял их, будто эта жизнь навсегда ушла и даже вспоминать о ней не стоит.

Кто-то из новых друзей Галена предложил отправиться в Байи, но Гален решительно отказался от этой дерзкой инициативы, ссылаясь на низость нравов испорченного курорта. Прибежище самых богатых граждан — я слышал, что на байских виллах, всего в паре миль от Путеол, нередко происходят сцены, что могли бы заставить краснеть и самых отъявленных развратников Рима. К сожалению, а может и к счастью, сам я так и не побывал там, но количество пошлых историй вокруг этого места любого заставило бы задуматься — бывает ли дым без огня?

— С нами прекрасная Аррия, к тому же, не забывайте! — Гален шутливо отмахивался от приглашений пройтись к Байям. Ко всеобщему удивлению старик Эвдем поддержал его, процитировав что-то из строк Марциала[130]. Проведя старость в Риме, этот образованнейший грек увлекся латинским искусством и, хотя показательно высмеивал его примитивность, в невыгодном для римлян свете сравнивая с искусствами греческими — то и дело он прибегал то к хлестким стихам Марциала, то к Петронию, то к другим римским авторам, многих из которых я и вовсе не знал. Очевидно, в его глазах они имели все же свое превосходство, по меньшей мере в дерзкой прямоте мысли, лишенной, быть может, греческого благообразия, зато наверняка более понятной самой разношерстной публике.

Весело смеясь, Эвдем декламировал:

Но лишь она начала гулять от Лукрина к Аверну

И то и дело в тепле нежиться байских ключей,

Вспыхнула и увлеклась юношей, бросив супруга

Как Пенелопа пришла, но как Елена ушла.

Словно вторя моим мыслям, все дружно расхохотались этой простой отсылке к Илиаде Гомера. Может быть даже искушенным людям, не говоря уж о простых, нужно совсем не такое сложное и изысканное искусство, как они нередко могут преподносить? Или же самой империи, век за веком включавшей в свой состав все новые народы и провинции, нужна более простая и понятная каждому новому народу культура?

Проведя пару дней на вилле Галена, я смог, наконец, подробно рассмотреть все богатое и со вкусом отделанное убранство его загородного поместья. Красивые, пестрые мозаики украшали пол и стены. Множество скульптур, выполненных в стиле работ Мирона[131] и Праксителя — некоторые наверняка подлинные — украшали атриум и во множестве стояли в перистиле. Правдоподобие складок, изгибов и черт, казалось, способны были передать саму душу тех людей и животных, которых ваяли великие скульпторы древности. Внутри галереи комнат я заметил и множество картин. Не являясь знатоком по части живописи, я все же узнал некоторые работы Протогена, Зевксида и Апеллеса. Я слышал, что Зевксид однажды нарисовал виноград так правдоподобно, что обманутые птицы слетались клевать его. А рожденный на острове Кос Апеллес практиковал весьма интересную технику — энкаустику[132]. Плавя краски и цвета ему удавалось сделать цвета невероятно сочными. Уверен, большинство из произведений знаменитых мастеров достались Галену от богатых патрициев.

К стыду своему должен признаться, что хотя я совершенно позабыл, какие именно работы выставил Гален — наибольшее впечатление на меня произвело совсем иное произведение искусства. Да, несмотря на много прошедших десятилетий я все еще готов назвать это не иначе, чем искусством, ведь насколько радует душу и разум гений художника или поэта — настолько же радовали плоть изобретения этого знатока сладострастных роскошеств. Я говорю, конечно, про Гая Сергия Орату. Первым из всех римлян начавший разводить устриц, хозяйства для разведения которых теперь устилали всю береговую линию залива в Кампании, этот богатый отпрыск знатной семьи не ограничил фантазию торговлей, проявив себя и как умелый инженер.

Вилла Галена подарила мне знакомство с настоящей магией одного из его произведений. С потолка комнаты для мытья, устроенной прямо при домашних термах, на меня щедро лилась горячая вода. Через множество крохотных отверстий в потолке на меня обрушивались тонкие, теплые струи нагретой воды, щекотавшие кожу и дарившие невероятные ощущения, словно я попал под горячий ливень. Проведя в этой комнате, которую Гален называл душевой, едва ли не полчаса, я вышел, вероятно, с таким изумлением на лице, что врач еще долго хохотал над моей неопытностью и неискушенностью. Всю свою дальнейшую жизнь я мечтал вновь постоять в таком горячем душе, но мне это так и не удалось — то не было подходящей для такой конструкции комнаты в имеющемся жилище, то не хватало денег — удовольствие не было дешевым. Как бы то ни было, воспоминания о потоках горячей воды еще долго потом согревали меня холодными, тяжелыми ночами, проведенными в глубинах варварских земель.

Следующим номером насыщенной программы наших дней в Кампании Гален обещал показать настоящее чудо — виртуоза гидравлоса. Образец этого музыкального инструмента, вывезенный, по слухам, из самой Александрии, где над ним работал ученик самого Герона, стоял в одном из залов просторной виллы врача. Столь роскошный дар достался Галену от одного весьма знатного пациента из патрициев, чье пошатнувшееся здоровье испытало возрождение после упорных стараний моего учителя, склонного браться даже за безнадежные случаи. Не желая обидеть Галена денежной суммой, многие исцеленные богачи одаривали его уникальными вещами или оставляли наследство, как это бывает и у защитников в суде, брать деньги напрямую которым сурово запрещает римский закон.

В зал вошел музыкант — немолодой мужчина с необычными глазами. По взгляду его казалось, словно он пребывает здесь, с нами, но одновременно и где-то еще. Возможно, в том загадочном мире, где творческие люди черпают свое вдохновение. Гален нанял его и музыкант приехал к нам из Неаполя. Элегантным жестом призвав аудиторию к тишине, он мягко уселся перед инструментом. Мы затихли, ожидая услышать первые звуки.

То, что произошло дальше, я не могу назвать иначе, чем колдовством. Начавшись словно бы издалека, мелодия набрала высоту, становилась все объемнее и вот, уже, казалось, поглотила весь зал. Гуляя под украшенными мозаиками сводами, она на миг замирала, чтобы мгновением позже продолжить свой рост, целиком захватывая все чувства.

Вряд ли возможно в точности выразить все, что я тогда ощутил. По моей спине поползли мурашки восторга, руки увлажнились, а в глазах стояли слезы. Руки музыканта порхали по клавишам с невероятной скоростью, извлекая из магического инструмента столь обширную палитру гармоний, что могучий поток ее звуков вертел мою душу, как морской шторм тростниковую лодку зазевавшегося египетского рыбака. В трепете я ощутил, как к горлу подступил комок. Мне казалось, будто великолепная мелодия звучит где-то внутри меня самого. Вытягивая из памяти воспоминания, будто драгоценные камни из шкатулки слоновой кости, которую я видел в атриуме Галена, мелодия миг за мигом погружала меня в воспоминания.

Вот сверкнули перед внутренним взором агаты и хрусталь самых ранних моих воспоминаний — александрийских, когда мы еще только познакомились с Галеном под сводами знаменитой библиотеки. Вихрем пронеслись картины наших путешествий в Иудею, на Кипр, на Лемнос, в Пергам, где несколько лет я провел при арене — в моем воображении она отразилась алым сиянием загадочных и кровавых гранатов. Жемчуга и изумруды Рима шли следом, пока звучала эта чудесная, неаполитанская мелодия. Набирая силу, полифония шла к своей кульминации, пока мой распаленный и завороженный разум чередовал картины из богатых событий в окрестностях Рима, в триклиниях патрициев, в импровизированных операционных терм. Перед взором предстали непобедимые колесницы Диокла, горячие объятия Латерии, радость и тоска по моментам воссоединения с семьей, которым, увы, не суждено было продлиться долго… Глубокая тьма черного сапфира затягивала меня, едва я подступал к совсем свежим еще воспоминаниям о смерти отца, о нагрянувшей эпидемии, смерти Гельвии и родах Латерии, безжалостно отнявших у меня все, что было мне так дорого.

Мелодия спустилась и затаилась, словно в красивых, печальных переливах она искала новый аккорд, чтобы воспрять и с новой силой обрушиться на затаивших дыхание слушателей. Сиянием новой надежды заиграл для меня ее следующий подъем. Почти телесно я ощутил, будто звуки из таинственных трубок гидравлоса поднимают мой дух ввысь, заставляя парить и смотреть на собственную жизнь с новой высоты. Казалось, будто со сменой внутренних гармоний мелодии, менялись времена, а с ними и я сам.

Мне был тридцать один год, когда зачарованный я сидел в том зале, наполненным волшебством гидравлоса, по трубкам своим спускавшим мелодию, льющуюся из самого Элизиума. Прожитая часть жизни показалась мне в тот миг удивительно длинной и насыщенной. Мог ли я представить, что впереди намного больше событий, чем я уже оставил за спиной?

Аккорд за аккордом, мелодия продолжала бежать вперед, удерживая своих восхищенных слушателей в мире грез и воспоминаний.

Я видел, как текут слезы по щекам Аррии. Эвдем замер, словно мыслями он вышел из зала — возможно, так же как и я, бродя по тропам своей памяти. Глаза Галена блестели. Его взгляд, в сопровождении легкой, блуждающей улыбки, как и у всех присутствующих был направлен внутрь самого себя. Не знаю, о чем он мог думать в тот волшебный для каждого миг.

Благодарность ему за эту мелодию, за этот вечер, за эту поездку — теплой волной захлестнула меня. Хотелось вскочить, обнять Галена, громко благодарить и я, признаться, едва удержался, чтобы в порыве отчаянной радости не сделать всего этого. Не отдаться порывам внезапных, по-юношески наивных страстей.

Когда стихли, мягко угаснув, последние отголоски, публика в немом восхищении безмолвствовала. Музыкант встал, оправил тунику, слегка поклонился нам и невозмутимо вышел, будто привычный именно к такой реакции на плоды своего неземного таланта. Едва он исчез за арочным сводом и темная ткань занавеса скрыла стройный силуэт, никто еще не возобновил разговора. Словно читая мысли, мы, почти одновременно, подняли кубки с вином. Глядя друг на друга, с новой глубиной понимания чего-то близкого всем, но невыразимого словами, мы выпили в тишине.

Улучив момент, я выскользнул из триклиния. На протяжении всего, начавшегося еще до заката пира, веселье неуклонно росло. Хорошее вино, выносимое рабами в самых щедрых количествах амфор, воспламеняло души и сердца присутствующих ничуть не менее, чем масло усиливает горение настоящего пламени.

Как радушный и ответственный хозяин вечера, Гален быстро заметил мое отсутствии и неспеша, также не привлекая внимания веселящихся гостей, вышел в сад. Услышав шаги за своей спиной, я безошибочно узнал такую знакомую мне походку врача.

Первые мгновения он просто встал рядом и мы, понимая друг друга без слов, смотрели вдаль.

Внизу расстилалась водная гладь залива. Темная, блестящая ее поверхность подернулась едва заметной рябью, словно дремавшую в бархатной темноте воду ласково гладил ветер.

— Что ты решил? — тихий голос Галена разорвал покрывало ночной тишины, нарушаемой лишь отзвуками пира позади, да криком редких ночных птиц.

Я молчал. Гален не торопил меня с ответом.

— Наверное, вернусь на войну — там я нужнее. Не чувствую, что уже готов начать все сначала.

Вместо ответа Гален положил на мое плечо крепкую руку. Да, он все прекрасно понимал и был готов поддержать меня в любом решении.

— А ты? — несколько рассеянно спросил его я.

— Антонин дал мне место на Палатине — семьдесят тысяч денариев в год — буду архиатром его семьи. Сумма заманчивая, но мне плевать на деньги — надеюсь, что страхам мои не суждено будет сбыться. Я постараюсь отстаивать ту долю своей независимости, какую удастся. Хочу вести практику, работать, писать, размышлять — жить, в конце концов. И не только под присмотром императорских прихвостней, да соглядатаев. Не знаю, слышал ли — недавно умер его сын — Анний Вер. Теперь остался только юный Коммод.

Я кивнул, а Гален вскоре продолжил:

— Да, Марк печется о его здоровье и благополучии куда сильнее, чем о своем, так что в поход я не отправлюсь, хотя он и звал, конечно. Удалось вывернуться — мне сон приснился. Асклепий не одобрил моего отъезда в земли германцев — Гален говорил об этом совершенно серьёзно.

Едва заметно улыбнувшись, не поверив ни единому слову о чудесных снах, я все равно кивнул, никак не выдавая своего скептицизма.

— Я буду писать тебе, часто! Стану держать в курсе дворцовых интриг — пусть забавные истории скрасят тебе суровые походные вечера. И ты тоже пиши, друг мой — во дворце я не должен забывать, что существует целый мир, и он отнюдь не ограничен Римом и дворцами…

Мы еще постояли немного, в приятно обволакивающей тишине, а потом Гален вернулся в триклиний. Неспеша, я решил постоять еще немного, наслаждаясь свежестью ночной прохлады, приятно щекотавшей кожу нежными прикосновениями. С залива дул свежий ветер. Стройные ряды виноградников вокруг виллы моего учителя тянулись вдаль, исчезая в черноте летней, италийской ночи. Здесь, в плодородных землях Кампании, недалеко от Путеол Гален с радостью и энергичным энтузиазмом продолжил эксперименты своего отца Никона по части селекции, за которыми все детство наблюдал в пригороде Пергама. Не знаю, работал ли он уже с пчелами и медом, но виноградники были густыми — Галена несомненно ждал богатый урожай.

Я смотрел на серебристую дорожку, что стелила по воде огромная, холодная луна. Стрекот цикад гипнотизировал своей ритмичностью. Отголосками до меня долетал пьяный голос Эвдема, рассказывавший какую-то непристойную, веселую, историю. Впрочем, в устах старика едва ли не любая история пропитывалась искрометной иронией.

И вот тогда совсем уж стало худо

А смех красотки хуже палача

Размахивая вялым, хлестким удом

Готовый к бою, оказался без меча…

Дальнейшие строки этой импровизированной эпопеи утонули в хохоте и я не расслышал, чем закончилась столь неудачная, по-видимому, ночь любовных похождений героя незамысловатых строк.

***

Когда я, охваченный предчувствием скорого своего конца, сел писать эти истории — я не мог предположить, что они окажутся так многословны. Погружаясь в глубины воспоминаний, я выхватываю лишь основные вехи, но даже и так искренне удивляюсь, сколь же долгую жизнь послали мне боги!

Боюсь ли я смерти? Пожалуй, что нет. Ведь, как говорил Эпикур, это самое страшное из зол — смерть — не имеет к нам никакого отношения, так как, пока мы существуем, смерть еще отсутствует. Когда же она приходит — то и мы уже не существуем.

К тому же, без лишней скромности повторюсь, что прожитым мною годам великое число — я, несомненно, успел вкусить жизнь. Вознося меня ввысь, чтобы затем немедленно швырнуть наземь, Фортуна не уставала учить меня стойко переносить всякое страдание и глубоко наслаждаться выпавшим удовольствием. Благие боги даже на старости лет не отняли память, хотя уже давно голову мою устлали белые, словно шапки горных вершин, волосы.

Где собственной морщинистой рукой, но все чаще прося письмоводителей, я исписал уже девять свитков. Однако, не умея сделать свой рассказ лаконичнее, я все еще не закончил. В некотором роде я лишь начал и, дабы продолжить труд, насколько хватит отмеренного времени, завтра же я пошлю слугу купить еще свитков. В лавке либрариев, что на Туфельной улице, всегда можно найти отменный папирус! Жизнь моя прошла в эпоху, подобной которой, быть может, никогда уже и не случится. Ну а с того дня, как я покинул виллу Галена, прошло более сорока лет. Весьма насыщенных, так что конечно, мне еще есть о чем рассказать!

Post Scriptum.

Кто бы ни держал в руках эти рукописи — быть может, вопреки желанию, мне не предстоит рассказать, что было дальше, или же тебе не предстоит прочесть об этом — улыбнись, дорогой мой читатель. Ясно осознавая все несовершенство попыток поведать о тех больших и малых событиях, о тех великих и простых людях, что окружали меня на протяжении жизни — я все же решил, что даже и так это будет лучше, чем не рассказать ничего вовсе.

Мой учитель и друг, великий Элий Гален, нередко утверждал, будто природа создала все живые организмы для жизни, познания и бессмертия. Но, не имея соответствующей материи, бессмертие она осуществила путем размножения, в потомках сохраняя частичку нашей души. Я преуспел и, счастливым отцом нескольких, дорогих моему сердцу детей, писал эти строки.

О чем Гален не упоминал, но я знаю наверняка, что он всецело разделял эти взгляды — наследие наших идей бессмертными могут делать лишь рукописи. Краткие сроки жизни, отмеренные нам богами, ограничивают пределы человеческого познания. Но, находчивый разум и здесь нашел выход. Быть может меня, Квинта Гельвия Транквилла, давно нет на свете — много лет назад я перебрался через Стикс. Однако, оживая на свитках, сквозь каждую строку я все еще говорю с тобой, мой читатель.

Разве это не чудо?

Послесловие автора

Хотя во многом этот роман посвящен биографии Галена — наряду с Гиппократом, самого известного врача античности — я не ставил перед собой задачи дать исчерпывающее и документальное описание его противоречивой личности, равно как и всех этапов творчества и жизни.

Я не профессиональный историк, однако, в этой художественной книге я стремился строго опираться на известные нам факты из жизни великого врача и той насыщенной эпохи, в которую он жил, размышлял и практиковал.

О Галене написано немало. Кропотливо изучая источники, я обнаружил сотни научных статей, посвященных анализу творчества и взглядов этого невероятно плодотворного человека, оставившего нам около пятисот трактатов, порядка двух сотен из которых смогли сохраниться до наших дней, составляя около восьмой части всей литературы на древнегреческом языке из обнаруженных вообще.

Также, о Галене существует несколько книг в жанрах нон-фикшн и исторической документалистики. На момент написания этой книги они представлены только на английском языке. Особенно рекомендую V. Nutton «Galen: A Thinking Doctor in Imperial Rome» и S. Mattern «The Prince of Medicine: Galen in the Roman Empire», которые очень помогли мне в попытках понять и составить для себя образ гениального врача, жившего во II и III веках нашей эры на территории Римской Империи. Его яркую и сложную личность иногда сравнивают с Цицероном, а из персонажей современной культуры — с доктором Хаусом.

Гален оперировал на открытом сердце за восемнадцать веков до следующей подобной операции. Использовал методы, которые сейчас назвали бы телемедицинскими консультациями, а также проверял многие научные гипотезы в ходе экспериментов, построенных по принципам клинических исследований. Его работы в области анатомии впервые оспорили лишь в XVI веке, а некоторые из лекарств, применявшихся и усовершенствованных им во II веке, использовались в Европе до конца XIX. В современной же медицине понятие «галеновых препаратов» во всем мире применяется до сих пор.

Полагаю сам и, надеюсь, читатель согласится — написать или сказать о человеке такой величины «слишком много» — едва ли возможно.

Словарь

Авгур — член почётной римской жреческой коллегии, выполнявший официальные государственные гадания для предсказания исхода тех или иных мероприятий по ряду природных признаков, поведению, полёту и крикам птиц.

Авл Геллий — древнеримский писатель и антикварий, знаток римской архаики

Агора — древнеримский писатель и антикварий, знаток римской архаики рыночная площадь в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских собраний

Азиарх — римский правитель в Малой Азии

Аид — в древнегреческой мифологии — верховный бог смерти и подземного царства мёртвых

Акведук — водовод для подачи воды к населённым пунктам, оросительным и гидроэнергетическим системам из источников, расположенных выше них

Аквила — знак, боевое знамя легионов в древнеримской армии в виде орла, сделанный из серебра или золота и размещённый на шесте

Акрополь — возвышенная и укреплённая часть древнегреческого города, так называемый верхний город

Амфитеатр — античная постройка для разнообразных массовых зрелищ, представляющая собой круглый театр без крыши.

Амфора — изящный сосуд с расширенным в верхней и суженным в нижней части туловом

Анабасис — подъем, восхождение

Апеллес — древнегреческий живописец

Аполлон — в древнегреческой и древнеримской мифологиях бог света, покровитель искусств, предводитель и покровитель муз, предсказатель будущего, бог-врачеватель, покровитель переселенцев, олицетворение мужской красоты.

Апулей — древнеримский писатель и поэт, философ-платоник, ритор, автор знаменитого романа «Метаморфозы», известный также как «Золотой осел»

Архиатр — главный врач

Асклепий — бог медицины в древнегреческой мифологии

Асс — название древнеримской медной монеты (4 асса = 1 сестерций)

Аурей — древнеримская золотая монета (1 аурей = 100 сестерциев)

Буцина — медный духовой инструмент в древнеримской армии

Боудикка — жена вождя Прасутага, лидер кельтского сопротивления

Валетудинарий — лечебное заведение в древнеримском государстве

Венера — в римской мифологии богиня красоты, плотской любви, желания, плодородия и процветания.

Вивисекция — проведение хирургических операций над живым животным с целью исследования функций организма, изучения механизмов действия лекарственных средств, разработки методов хирургического лечения или в образовательных целях

Вологез — царь Парфии из династии Аршакидов

Гаруспик — жрец в Древней Этрурии, позже — в Древнем Риме, гадавший по внутренностям жертвенных животных, особенно часто — печени

Гидравлос — водяной орган, предок современного органа

Гипокаустерий — подвальное помещение, откуда нагретый воздух по трубам поступал в жилую часть дома

Гладиус — древнеримский короткий солдатский меч, носился у правого бедра военнослужащего рядового состава

Гомер — легендарный древнегреческий поэт-сказитель, создатель эпических поэм «Илиада» и «Одиссея»

Дадух — носильщик факела, один из четырёх жрецов-эпимелетов в Элевсинских мистериях

Денарий — римская серебряная монета (1 денарий = 4 сестерция, 25 денариев = 1 аурей)

Зевс — в древнегреческой мифологии бог неба, грома, молний, ведающий всем миром

Иерофант — у древних греков старший пожизненный жрец при Элевсинских мистериях

Илиада — древнейший из сохранившихся памятников древнегреческой литературы, эпическая поэма, приписываемая Гомеру, посвящённая событиям Троянской войны.

Инсула — в архитектуре Древнего Рима — многоэтажный жилой дом с комнатами и квартирами, предназначенными для сдачи внаём. Инсулы появились около III века до н. э.

Исида — одна из значимых богинь Древнего Египта, представлявшаяся образцом для понимания египетского идеала женственности и материнства

Калиги — римская солдатская обувь, полусапоги, покрывавшие голени до середины

Кальдарий — одно из основных помещений римских терм, зал с горячей водой

Катафракт — тяжёлая ударная кавалерия в Античную эпоху. Как правило, термин катафракты применяют к парфянской коннице

Катулл — один из наиболее известных поэтов древнего Рима и главный представитель римской поэзии в эпоху Цицерона и Цезаря

Квадрига — античная двухколёсная колесница с четырьмя запряжёнными конями

Квирит — в Древнем Риме эпохи республики название римских граждан, употреблявшееся обычно в официальных обращениях

Керик — В греческой мифологии Керик — сын Гермеса и Герсы, первого глашатая Элевсинских мистерий, от которого пошел род глашатаев

Кифара — древнегреческий струнный щипковый музыкальный инструмент, античная разновидность лиры

Консул — высшая выборная должность или магистратура в Древнем Риме эпохи республики.

Кубикул — небольшая частная комната древнеримского дома, чаще всего выполняла функцию спальни

Куникул — помещение под ареной

Ланиста — владелец гладиаторской школы. Он выкупал рабов на невольничьем рынке, занимался их обучением и затем отдавал в аренду тому, кто устраивал игры

Лары — по верованиям древних римлян божества, покровительствующие дому, семье и общине в целом

Лаций — область средней Италии на берегу Тирренского моря

Легат — разновидность старших офицеров в римской армии, главнокомандующий легиона. Изначально так назывались римские посланники, отправляемые в другие государства и племена, и выступавшие там в качестве дипломатов.

Легион — основная организационная единица в войске Древнего Рима, времён поздней республики и империи. Легион в Древнем Риме состоял из 2000 — 10 000 (обычно 5000–6000) пехотинцев и нескольких сотен всадников. Каждый легион имел свой номер и название

Лектистерний — древнеримский искупительный обряд устройства угощения, предлагаемого богам

Либитина — в римской мифологии богиня мёртвых, смерти, погребения и земли

Лисипп — древнегреческий скульптор второй половины IV в. до н. э., времени поздней классики и начала периода эллинизма

Лукреций — римский поэт и философ. Считается одним из ярчайших приверженцев атомистического материализма, последователем учения Эпикура

Лупанарий — публичный дом в Древнем Риме, размещённый в отдельном здании. Название происходит от латинского слова «волчица» — так в Риме называли проституток.

Магистрат — общее название государственной должности в Древнем Риме

Марс — в древнеримской мифологии бог войны

Марциал — римский поэт I века, в творчестве которого окончательно оформился жанр эпиграммы

Менандр — древнегреческий комедиограф, крупнейший мастер новоаттической комедии

Ментор — в древнегреческой мифологии воспитатель сына Одиссея Телемаха

Минерва — древнеримская богиня мудрости и войны, покровительница ремесленников, писателей, актёров, поэтов, художников, учителей, учащихся и врачей

Мирон — древнегреческий скульптор эпохи ранней классики «строгого стиля», предшествовавшего расцвету искусства древнегреческой классики.

Мистерии — религиозная мистическая практика, совокупность тайных культовых мероприятий, посвящённых божествам, к участию в которых допускались лишь посвящённые. Зачастую представляли собой театрализованные представления.

Мнемосина — в античной мифологии — богиня, олицетворявшая память

Мусейон — религиозный, исследовательский, учебный и культурный центр эллинизма; храм Муз. Основан в начале III века до н. э. при Птолемее Сотере по инициативе Деметрия Фалерского, находился на государственном обеспечении

Наварх — командующий флотом в Древней Греции. В классическую эпоху — преимущественно у спартанцев; у афинян флотом командовал один из стратегов, как и командующий сухопутными войсками

Одиссея — вторая после «Илиады» классическая поэма, приписываемая древнегреческому поэту Гомеру

Ойкумена — обитаемая земля

Оксимель — смесь меда и уксуса в разных пропорциях, используемая в качестве лекарства

Онерария — торговое римское судно

Пайдейя — категория древнегреческой философии, соответствующая современному понятию «общее образование»

Палатин — один из семи холмов Рима

Парфянская империя — древнее государство, располагавшееся к югу и юго-востоку от Каспийского моря на территориях современных Ирана, Ирака, Афганистана, Туркменистана и Пакистана.

Перикард — сердечная сумка, представляет собой тонкий, но плотный мешок, в котором находится сердце

Перипатетик — ученики и последователи Аристотеля, его философская школа

Петроний — Петроний Арбитр — автор древнеримского романа «Сатирикон», обычно отождествляемый с сенатором Петронием, о котором писал Тацит. Жил в эпоху Нерона

Пилум — индивидуальное метательное длинное железное копьё с крючкообразным концом для бросания с близкого расстояния, наступательное оружие состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима

Платон — афинский философ классического периода Древней Греции, основатель платонической школы

Плеторический синдром — синдром полнокровия, связанный с увеличением числа циркулирующих эритроцитов

Плиний Старший — древнеримский писатель, энциклопедист

Пневма — широко толкуемый термин древнегреческой медицины и философии. В стоицизме пневма — жизненная сила, отождествляемая с логосом-первоогнём, космическое «дыхание», дух.

Преторианцы — императорская гвардия, элитные войска

Прокуратор — в Древнем Риме название управителя вообще. Исторически так называли слуг, управляющих господскими имениями, затем, с появлением одноимённой государственной должности — высокопоставленных чиновников, заведующих той или иной частью императорского имущества и управляющих провинциями

Пропретор — официальный титул наместника некоторых провинций Римской империи в эпоху принципата

Раеда — четырёхколёсная повозка

Ретиарий — один из видов гладиаторов. Снаряжение этого гладиатора должно было напоминать рыбака, его вооружение состояло из сети, которой он должен был опутать противника, трезубца и кинжала, а доспехи ограничивались наручем и наплечником, который закрывал плечо и левую часть груди

Ромул и Рем — легендарные братья-близнецы, основатели города Рима

Рудис — деревянный меч, даровавший гладиаторам свободу

Секутор — вид древнеримского гладиатора, вооруженного щитом и гладиусом

Сестерций — древнеримская медная монета (4 сестерция = серебряный денарий)

Сикофант — доносчик, клеветник, шантажист. В период расцвета афинской демократии это слово приобрело политическое значение: оно означало многочисленный класс профессиональных обвинителей, ябедников, сутяг, которые ради личной наживы заводили процессы, чтобы, запугав кого-либо судом, вынудить отступную плату или, в случае выигрыша процесса, получить часть отобранного по суду имущества

Скорпион — древнеримское название небольшого стреломёта, универсальная метательная машина

Софист — древнегреческие платные преподаватели красноречия, представители одноимённого философского направления

Стоа — длинная галерея-портик с одним-двумя рядами колонн и со стеной по одной из длинных сторон; крытая колоннада

Стикс — река мертвых в царстве Аида. Через нее души умерших перевозит паромщик

Таблинум — помещение в древнеримском жилище. Примыкало непосредственно к атриуму и было по сути «кабинетом» главы семьи. Предназначалось для деловых встреч и приема клиентов, а также для хранения документов

Тепидарий — тёплая сухая комната в классических римских термах, предназначенная для разогрева тела. Нагревался до 40–45 °C от гипокауста и представлял собой большой центральный зал римских терм, вокруг которого были сгруппированы все остальные залы

Териак — мнимое универсальное противоядие, должное излечивать все без исключения отравления, в том числе самоотравления организма, развившиеся в результате внутренних болезней

Термы — комплекс бань и множества других помещений. В термах римляне мылись, а также проводили досуг

Терракота — разновидность неглазурованной керамики, изделий из железистой глины, которая после первичного обжига приобретает характерный красно-бурый или желтовато-коричневый цвет. Тога — верхняя одежда граждан мужского пола в Древнем Риме

Трепанация черепа — хирургическая операция образования отверстия в костной ткани черепа с целью доступа к подлежащей полости

Туника — мужская и женская рубаха, обычно покрывавшая все тело от плеч до бёдер. Туника, изготовленная без талии, получила распространение в Древнем Риме. У мужчин обычно носилась под тогой, женщины на тунику с рукавами надевали безрукавную тунику

Фидий — древнегреческий скульптор и архитектор, один из величайших художников периода высокой классики.

Фортуна — покровительница удачи, счастья, случая

Форум — прямоугольная площадь в античные времена выполнявшая функцию центра общественной жизни римского города

Фукидид — крупнейший древнегреческий историк, основатель исторической науки

Цельс — древнеримский богатый врач, писатель, энциклопедист 419

Центумвир — в Древнем Риме член коллегии для разбирательства гражданских дел

Центурион — командир центурии (около 100 человек); центурионы высшего ранга командовали также более крупными подразделениями. В легионе насчитывалось около 58 центурионов

Эвмен II — пергамский царь в 197–159 годах до н. э. При нём Пергамское царство достигло зенита своего могущества, а Пергам стал соперничать с Александрией за статус главного центра эллинистической культуры

Элевсинские мистерии — обряды инициации в культах богинь плодородия Деметры и Персефоны, которые проводились ежегодно в Элевсине в Древней Греции и из всех древнегреческих обрядов считались наиболее важными

Энкаустика — техника живописи, в которой связующим веществом красок является воск. Живопись выполняется красками в расплавленном виде. Разновидностью энкаустики является восковая темпера, отличающаяся яркостью и сочностью красок.

Энтелехия — в философии Аристотеля — внутренняя сила, потенциально заключающая в себе цель и окончательный результат

Эпикур — древнегреческий философ, основатель эпикуреизма в Афинах. Согласно ему, высшим благом считается наслаждение жизнью

Эпиталама — свадебная песня у греков, а также римлян, которую пели перед невестой или в спальне новобрачных юноши и девы

Эпитафия — надгробная речь или надпись в честь умершего

Эсквилин — один из семи холмов Рима

Эскулап — бог медицины в древнеримской мифологии

Юпитер — в древнеримской мифологии бог неба, дневного света, грозы, отец всех богов, верховное божество римлян

SPQR — сокр. Senatus Populusque Romanus, аббревиатура латинской фразы, означающей «Сенат и народ Рима», которую изображали на штандартах римских легионов и которая использовалась как в республиканский, так и в имперский период.

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ II ВЕК НАШЕЙ ЭРЫ

Источник: «Всемирная история», т. II. М.: Госполитиздат, 1956 г., карта № 32. Составитель карты А. П. Левандовский.

Примечания

1

Категория древнегреческой философии, соответствующая современному

2

Палатин — один из семи холмов Рима

3

Древнегреческие платные преподаватели красноречия, представители одноимённого философского направления

4

Древнеримская богиня мудрости и войны, покровительница ремесленников, писателей, актёров, поэтов, художников, учителей и врачей

5

Верхняя одежда граждан мужского пола в Древнем Риме

6

Мужская и женская рубаха, обычно покрывавшая все тело от плеч до бёдер. Туника, изготовленная без талии, получила распространение в Древнем Риме. У мужчин обычно носилась под тогой, женщины на тунику с рукавами надевали безрукавную тунику

7

В древнеримской мифологии бог неба, дневного света, грозы, отец всех богов, верховное божество римлян

8

В Древнем Риме эпохи республики название римских граждан, употреблявшееся обычно в официальных обращениях

9

Один из семи холмов Рима

10

Древнеримский писатель, знаток римской архаики

11

Петроний Арбитр — автор древнеримского романа «Сатирикон», обычно отождествляемый с сенатором Петронием, о котором писал Тацит. Жил в эпоху Нерона

12

Древнегреческий философ, основатель эпикуреизма в Афинах. Согласно ему, высшим благом считается наслаждение жизнью

13

Широко толкуемый термин древнегреческой медицины и философии. В стоицизме пневма — жизненная сила, отождествляемая с логосом-первоогнём, космическое «дыхание», дух

14

Легендарный древнегреческий поэт-сказитель, создатель эпических поэм «Илиада» и «Одиссея»

15

Древнейший из сохранившихся памятников древнегреческой литературы, эпическая поэма, приписываемая Гомеру, посвящённая событиям Троянской войны

16

Афинский философ классического периода Древней Греции, основатель платонической школы, ученик Сократа

17

В древнегреческой мифологии бог неба, грома, молний, ведающий всем миром

18

Общее название государственной должности в Древнем Риме

19

Комплекс бань и множества других помещений. В термах римляне мылись, а также проводили досуг

20

Одна из значимых богинь Древнего Египта, представлявшаяся образцом для понимания египетского идеала женственности и материнства

21

Изящный сосуд с расширенным в верхней и суженным в нижней части туловом

22

В римской мифологии богиня красоты, плотской любви, желания, плодородия и процветания

23

Древнегреческий комедиограф, крупнейший мастер новоаттической комедии

24

В древнегреческой мифологии — верховный бог смерти и подземного царства мёртвых

25

Командующий флотом в Древней Греции. В классическую эпоху — преимущественно у спартанцев; у афинян флотом командовал один из стратегов, как и командующий сухопутными войсками. Гален называет Антиоха навархом иронизируя (прим. автора)

26

Древнеримская медная монета (4 сестерция = серебряный денарий)

27

Древнеримская золотая монета (1 аурей = 100 сестерциев)

28

Римская серебряная монета (1 денарий = 4 сестерция, 25 денариев = 1 аурей)

29

Публичный дом в Древнем Риме, размещённый в отдельном здании. Название происходит от латинского слова «волчица» — так в Риме называли проституток

30

Бог медицины в древнегреческой мифологии

31

Фортуна — покровительница удачи, счастья, случая

32

Александри́йский мусе́йон — религиозный, исследовательский, учебный и культурный центр эллинизма; храм Муз. Основан в начале III века до н. э. при Птолемее Сотере по инициативе Деметрия Фалерского, находился на государственном обеспечении

33

Древнеримский писатель, энциклопедист

34

Ученики и последователи Аристотеля, его философская школа. Дословно — «ходить кругом, прохаживаться». По преданию, Аристотель преподавал ученикам философию во время прогулок

35

Древнеримский писатель и поэт, философ-платоник, ритор, автор знаменитого романа «Метаморфозы», известный также как «Золотой осел»

36

Легион — основная организационная единица в войске Древнего Рима, времён поздней республики и империи. Легион в Древнем Риме состоял из 2000 — 10 000 (обычно 5000–6000) пехотинцев и нескольких сотен всадников. Каждый легион имел свой номер и название

37

Водяной орган, предок современного органа

38

Командир центурии (около ста человек); центурионы высшего ранга командовали также более крупными подразделениями. В легионе насчитывалось около пятьдесят восемь центурионов

39

Древнеримский короткий солдатский меч, носился у правого бедра военнослужащего рядового состава

40

В римской мифологии богиня мёртвых, смерти, погребения и земли

41

Разновидность неглазурованной керамики, изделий из железистой глины, которая после первичного обжига приобретает характерный красно-бурый или желтовато-коричневый цвет.

42

Проведение хирургических операций над живым животным с целью исследования функций организма, изучения механизмов действия лекарственных средств, разработки методов хирургического лечения или в образовательных целях

43

Вторая после «Илиады» классическая поэма, приписываемая древнегреческому поэту Гомеру

44

Возвышенная и укреплённая часть древнегреческого города, так называемый верхний город

45

Пергамский царь в 197–159 годах до н. э. При нём Пергамское царство достигло зенита своего могущества, а Пергам стал соперничать с Александрией за статус главного центра эллинистической культуры

46

Высшая выборная должность или магистратура в Древнем Риме эпохи республики. Политически важная роль и в эпоху принципата (имперского Рима)

47

Плиний Младший — древнеримский государственный деятель, писатель и адвокат, занимавший в 100 году должность консула-суффекта

48

В Древнем Риме название управителя вообще. Исторически так называли слуг, управляющих господскими имениями, затем, с появлением одноимённой государственной должности — высокопоставленных чиновников, заведующих той или иной частью императорского имущества и управляющих провинциями

49

Подвальное помещение, откуда нагретый воздух по трубам поступал в жилую часть дома

50

Разновидность старших офицеров в римской армии, главнокомандующий легиона. Изначально так назывались римские посланники, отправляемые в другие государства и племена, и выступавшие там в качестве дипломатов

51

Лечебные заведения в древнеримском государстве

52

Смесь меда и уксуса в разных пропорциях, используемая в качестве лекарства

53

Помещение в древнеримском жилище. Примыкало непосредственно к атриуму и было по сути «кабинетом» главы семьи. Предназначалось для деловых встреч и приема клиентов, а также для хранения документов

54

Четырёхколёсная повозка

55

Рыночная площадь в древнегреческих полисах, являвшаяся местом общегражданских собраний

56

Длинная галерея-портик с одним-двумя рядами колонн и со стеной по одной из длинных сторон; крытая колоннада

57

Античная постройка для разнообразных массовых зрелищ, представляющая собой круглый театр без крыши

58

Водовод для подачи воды к населённым пунктам, оросительным и гидроэнергетическим системам из источников, расположенных выше

59

Римский правитель в Малой Азии

60

Сердечная сумка, представляет собой тонкий, но плотный мешок, в котором находится сердце

61

Звание главного врача города, провинции или другой административной единицы в римской империи. Также звание дворцовых врачей императорской семьи

62

Парфянская империя — древнее государство, располагавшееся к югу и юго-востоку от Каспийского моря на территориях современных Ирана, Ирака, Афганистана, Туркменистана и Пакистана

63

Древнегреческий скульптор и архитектор, один из величайших художников периода высокой классики

64

Древнегреческий живописец

65

В древнегреческой мифологии воспитатель сына Одиссея Телемаха

66

В древнегреческой и древнеримской мифологиях бог света, покровитель искусств, предводитель и покровитель муз, предсказатель будущего, бог- врачеватель, покровитель переселенцев, олицетворение мужской красоты

67

Владелец гладиаторской школы. Он выкупал рабов на невольничьем рынке, занимался их обучением и затем отдавал в аренду тому, кто устраивал игры

68

Общество римских граждан делилось на шесть классов, согласно имущественному положению. Самые богатые были сенаторским классом (от 1 000 000 сестерциев). Ниже них были эквиты (всадники), с 400 000 сестерциев, которые могли участвовать в торговле и формировали деловой класс. Ниже всадников были ещё три класса имеющих собственность граждан; и наконец пролетарии, у которых не было собственности.

69

Помещение под ареной

70

Небольшая частная комната древнеримского дома, чаще всего выполняла функцию спальни

71

Один из видов гладиаторов. Снаряжение этого гладиатора должно было напоминать рыбака, его вооружение состояло из сети, которой он должен был опутать противника, трезубца и кинжала, а доспехи ограничивались наручем и наплечником, который закрывал плечо и левую часть груди

72

Деревянный меч, даровавший гладиаторам свободу

73

Вид древнеримского гладиатора, вооруженного щитом и гладиусом

74

Сражение, решившее исход восстания иценов под предводительством Боудикки в 60 или 61 г. н. э. Место битвы не установлено — вероятно, где-то между Лондинием и Вироконием (ныне Роксетер в графстве Шропшир), на главной дороге Римской Британии. Римляне противостояли противнику с громадным численным перевесом

75

В древнеримской мифологии бог войны

76

Боудикка, легендарная королева воинов из бриттского племени иценов, прославилась тем, что в I веке н. э. подняла восстание против оккупировавших Британию римлян и сравняла с землей целый ряд римских городов. Скудные сведения об этом восстании сохранились, в основном, в трудах римских историков Тацита и Кассия Диона. Погибла в битве при Рокстере

77

Пилум — индивидуальное метательное длинное железное копьё с крючкообразным концом для бросания с близкого расстояния, наступательное оружие состоявшее на вооружении легионов Древнего Рима

78

Римская солдатская обувь, полусапоги, покрывавшие голени до середины

79

Медный духовой инструмент в древнеримской армии

80

Бог медицины в древнеримской мифологии

81

Подъем, восхождение

82

Торговое римское судно

83

Вся обитаемая земля

84

Область средней Италии на берегу Тирренского моря

85

В архитектуре Древнего Рима — многоэтажный жилой дом с комнатами и квартирами, предназначенными для сдачи внаём. Инсулы появились около III века до н. э

86

Форум — прямоугольная площадь в античные времена выполнявшая функцию центра общественной жизни римского города

87

Известен как Колизей (от лат. colosseum — исполинский)

88

Тёплая сухая комната в классических римских термах, предназначенная для разогрева тела. Нагревался до 40–45°С от гипокауста и представлял собой большой центральный зал римских терм, вокруг которого были сгруппированы все остальные залы

89

Одно из основных помещений римских терм, зал с горячей водой

90

Синдром полнокровия, связанный с увеличением числа циркулирующих эритроцитов

91

В философии Аристотеля — внутренняя сила, потенциально заключающая в себе цель и окончательный результат; например, сила, благодаря которой из грецкого ореха вырастает дерево

92

Мнимое универсальное противоядие, должное излечивать все без исключения отравления, в том числе самоотравления организма, развившиеся в результате внутренних болезней

93

Жрец в Древней Этрурии, позже — в Древнем Риме, гадавший по внутренностям жертвенных животных, особенно часто — печени

94

Императорская гвардия, элитные войска

95

Религиозная мистическая практика, совокупность тайных культовых мероприятий, посвящённых божествам, к участию в которых допускались лишь посвящённые. Зачастую представляли собой театрализованные представления.

96

У древних греков старший пожизненный жрец при Элевсинских мистериях

97

Носильщик факела, один из четырёх жрецов-эпимелетов в Элевсинских мистериях

98

В греческой мифологии Керик — сын Гермеса и Герсы, первого глашатая Элевсинских мистерий, от которого пошел род глашатаев

99

Элевсинские мистерии — обряды инициации в культах богинь плодородия Деметры и Персефоны, которые проводились ежегодно в Элевсине в Древней Греции и из всех древнегреческих обрядов считались наиболее важными

100

Один из наиболее известных поэтов древнего Рима и главный представитель римской поэзии в эпоху Цицерона и Цезаря

101

Древнегреческий струнный щипковый музыкальный инструмент, античная разновидность лиры

102

Античная двухколёсная колесница с четырьмя запряжёнными конями

103

В Древнем Риме член коллегии для разбирательства гражданских дел

104

Древнегреческий скульптор и теоретик искусства, работавший в Аргосе во 2-й половине V века до н. э

105

Греческий архитектор и скульптор позднего классического периода

106

Одна из самых знаменитых статуй античности, работа скульптора Поликлета, воплощающая так называемый канон Поликлета, была создана в 450–440 гг. до н. э.

107

Юноша, увенчивающий себя победной диадемой — статуя древнегреческого скульптора Поликлета

108

Древнегреческий скульптор второй половины IV в. до н. э., времени поздней классики и начала периода эллинизма

109

Река мертвых в царстве Аида. Через нее души умерших перевозит паромщик

110

Доносчик, клеветник, шантажист. В период расцвета афинской демократии это слово приобрело политическое значение: оно означало многочисленный класс профессиональных обвинителей, ябедников, сутяг, которые ради личной наживы заводили процессы, чтобы, запугав кого-либо судом, вынудить отступную плату или, в случае выигрыша процесса, получить часть отобранного по суду имуществ

111

Легендарные братья-близнецы, основатели города Рима

112

Звание главного врача города, провинции или другой административной единицы в римской империи. Также звание дворцовых врачей императорской семьи

113

Член почётной римской жреческой коллегии, выполнявший официальные государственные гадания для предсказания исхода тех или иных мероприятий по ряду природных признаков, поведению, полёту и крикам птиц

114

По верованиям древних римлян божества, покровительствующие дому, семье и общине в целом

115

Царь Парфии из династии Аршакидов

116

Древнеримское название стреломёта, универсальная метательная машина

117

Тяжёлая ударная кавалерия в Античную эпоху. Как правило, термин катафракты применяют к парфянской коннице

118

Знак, боевое знамя легионов в древнеримской армии в виде орла, сделанный из серебра или золота и размещённый на шесте

119

Хирургическая операция образования отверстия в костной ткани черепа с целью доступа к подлежащей полости

120

Римский поэт и философ. Считается одним из ярчайших приверженцев атомистического материализма, последователем учения Эпикура

121

Надгробная речь или надпись в честь умершего

122

Свадебная песня у греков, а также римлян, которую пели перед невестой или в спальне новобрачных юноши и девы

123

Древнеримский богатый врач, писатель, энциклопедист

124

В античной мифологии — богиня, олицетворявшая память

125

Древнеримский искупительный обряд устройства угощения, предлагаемого богам

126

Официальный титул наместника некоторых провинций Римской империи в эпоху принципата

127

Крупнейший древнегреческий историк, основатель исторической науки

128

сокр. Senatus Populusque Romanus, аббревиатура латинской фразы, означающей «Сенат и народ Рима», которую изображали на штандартах римских легионов и которая использовалась как в республиканский, так и в имперский период.

129

Название древнеримской медной монеты (4 асса = 1 сестерций)

130

Римский поэт I века, в творчестве которого окончательно оформился жанр эпиграммы

131

Древнегреческий скульптор эпохи ранней классики «строгого стиля», предшествовавшего расцвету искусства древнегреческой классики

132

Техника живописи, в которой связующим веществом красок является воск. Живопись выполняется красками в расплавленном виде. Разновидностью энкаустики является восковая темпера, отличающаяся

яркостью и сочностью красок

Content

Евгений Зеленский
Тень Галена

ЧАСТЬ I Пайдейя

ГЛАВА I Фаросский маяк

ГЛАВА II Маленькая Одиссея

ГЛАВА III Амфитеатр Пергама

ЧАСТЬ II Анабасис

ГЛАВА IV Вечный город

ГЛАВА V Форум Веспасиана

ГЛАВА VI На Палатинском холме

ЧАСТЬ III Архиатр

ГЛАВА VII Парфянский конь

ГЛАВА VIII Аквилейская жатва

ГЛАВА IX Неаполитанская мелодия

Послесловие автора

Словарь

РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ II ВЕК НАШЕЙ ЭРЫ

Примечания