Лора Таласса

Голод

Для Джуд,

люблю тебя бесконечно

И когда Он снял третью печать, я слышал третье животное, говорящее: иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей.

– Откровение Иоанна Богослова 6:5 (SYNO)

А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.

Он много думает, такой опасен.

– Уильям Шекспир, «Юлий Цезарь»[1]

Миры Лоры Талассы

Laura Thalassa

FAMINE

Four Horsemen #3

The moral rights of the author have been asserted

Печатается с разрешения литературных агентств Brower Literary & Management, Inc., и Andrew Nurnberg

Copyright © 2020. FAMINE by Laura Thalassa

© Полей О. В., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

Глава 1

Год двадцатый – четыре всадника

Лагуна, Бразилия

Я всегда знала, что еще увижу Голода. Назовите это интуицией, но я знала, что этот сукин сын вернется.

Прибрежный бриз развевает на мне юбку, треплет мои темные волосы. Женщина неподалеку бросает на меня злобный взгляд.

Я не покинула то, что осталось от моего города, – города, где обочина дороги выстлана нашими телами. Не знаю, почему остались другие жители Лагуны, у них-то нет такого оправдания, как у меня.

Я бросаю взгляд на Элоа. Лицо у стареющей мадам решительное. Если ей и страшно, то она этого не показывает. Ей есть чего бояться, но я об этом помалкиваю.

Я смотрю туда же, куда и она: на пустую дорогу, вьющуюся вокруг одного из холмов, на которых раскинулась Лагуна[2].

Стоит зловещая тишина.

Бо2льшая часть приморского городка, где я прожила последние пять лет, заброшена. Наши соседи собрали все ценное, что у них было, заперли дома и разъехались. Даже почти все обитательницы борделя сумели тихо ускользнуть. Не знаю, вернутся ли они когда-нибудь.

Не знаю, вернется ли хоть что-нибудь из прежней жизни.

Мне самой не до конца понятно, какие чувства это у меня вызывает.

Какая-то немолодая женщина, проходя мимо, толкает меня плечом.

– Шлюха, – бурчит себе под нос.

Я оборачиваюсь и встречаю ее ледяной взгляд.

– Прошлой ночью твой сын иначе меня называл, – говорю я, подмигивая.

Женщина только ахает. Вид у нее явно возмущенный, однако она поспешно проходит мимо.

– Хватит нарываться, – одергивает меня Элоа.

– Что? – спрашиваю я с невинным видом. – Я защищаю свою честь.

Она смеется, но взгляд ее уже снова устремлен на дорогу, и обветренная кожа вокруг глаз собирается в напряженные морщинки.

Люди рядом с нами держат в руках кувшины с вином, мешочки с кофейными зернами, ведра со свежевыловленной рыбой, корзины с лепестками цветов, чтобы усыпать ими землю, кошельки с драгоценностями, стопки тончайших тканей, и чего еще только там нет. Дань, достойная властелина.

Вот уж не знаю, сдалось ли все это всаднику и на кой черт.

Что я знаю точно, так это то, что остаться здесь было крайне неудачной идеей – даже для меня, непревзойденной мастерицы по части неудачных идей.

Правда, у меня-то есть оправдание. У Элоа и остальных его нет.

Минуты складываются в часы, а мы стоим все так же молча и хмуро.

Может, он все-таки не приедет? Лагуна – это же крошечный городишко, едва ли достойный его внимания.

Впрочем, Анитаполис тоже едва ли стоил его внимания, однако это не помешало ему стереть город с лица земли.

По рядам, прерывая мысли, пробегает ропот. Мой пульс учащается.

Он здесь.

Даже если бы толпа не выдала никакой реакции, я бы все равно почувствовала перемену в самом воздухе.

При мысли о Голоде я испытываю целый коктейль эмоций.

Любопытство, застарелая боль и прежде всего – нетерпеливое ожидание.

И тут я вижу его – Жнеца.

Он восседает на угольно-черном коне, его бронзовые доспехи сияют так ярко, что из-за этого блеска почти не разглядеть огромную острую косу на спине. Жнец останавливается посреди разбитого шоссе, соединяющего оба конца моего города.

Даже издалека у меня перехватывает дыхание и щиплет глаза. Я не могу сказать, что я чувствую, знаю только, что моя профессионально сделанная маска сползает с лица при виде Голода.

Он еще более потусторонний, чем я запомнила. Все это время я раз за разом возвращалась к воспоминаниям о нем, и все же вид его во плоти поражает.

Элоа рядом потрясенно охает.

Жнец, прозванный так из-за косы, и его конь неподвижны как статуи. Он слишком далеко, я не могу отсюда разглядеть его пронзительные зеленые глаза или вьющиеся волосы. Но знаю, что он-то видит нас всех. Не думаю, что мы его сильно впечатлили.

Через несколько долгих минут Голод ударяет коня в бока, и тот пускается рысью через мост. Люди бросают цветы на дорогу, усыпая ее яркими лепестками.

Медленно-медленно он движется ко мне – все ближе и ближе.

Сердце гулко стучит.

И вот он проезжает мимо – великолепный, как бог. Волосы цвета расплавленной карамели, загорелая кожа всего лишь на тон или два светлее. Острый точеный подбородок, высокий лоб, резко выдающиеся скулы, надменный изгиб губ. Но сильнее всего поражают его глаза цвета зеленого мха. Дьявольские глаза.

Он широкоплеч, и бронзовые доспехи, украшенные спиралевидными цветочными узорами, плотно облегают его мощный торс.

Вблизи его красота потрясает меня до глубины души.

Он гораздо, гораздо более потусторонний, чем я запомнила.

Как ни привлекательны черты лица Голода, как ни взволнована я, однако в душе у меня начинают пробиваться первые росточки настоящего страха.

Нужно было уходить со всеми остальными. Черт бы с ней, со встречей.

Голод проезжает мимо меня, не заметив. Его взгляд прикован к улице, лежащей перед ним. Меня окатывает волной облегчения, а следом, как ни странно, разочарования.

Я смотрю вслед ему и его коню, пока весь город ликует, делая вид, что конец света еще не настал, хотя это очевидный обман.

Я смотрю вслед, пока он не скрывается из виду.

Элоа берет меня за руку.

– Пора, Ана.

Глава 2

Задолго до того, как Голод и его черный конь ступили на улицы Лагуны, мы знали, что он придет. Он не мог не прийти.

За несколько недель до его появления десятки – а затем и сотни, и тысячи – людей проходили по большой дороге через наш город. Женщины, с которыми я работала в «Раскрашенном ангеле», шутили, что после притока новых клиентов еще несколько недель ходили с ногами колесом. Такое было время.

Но потом кое-кто из этих пришельцев начал кое-что рассказывать. О засыхающем на лозах винограде, о странных растениях, способных раздавить взрослого мужчину, и еще о том, что сам воздух словно бы стал другим.

– Бред несут, ублюдки хреновы, – бормотала Изабель, одна из моих ближайших подруг, слыша эти россказни.

Но я знала, что она неправа.

А потом Голод прислал в наш город гонца с требованиями. Всадник хотел бочки рома. Кувшины с маслом. Одежду, золото, еду и великолепный дом, чтобы в нем поселиться.

Мне, вообще-то, даже знать об этом не полагалось. Я и не узнала бы, наверное, если бы Антонио Оливейра, мэр города, не был моим постоянным клиентом.

Мы с Элоа идем молча. Я не могу сказать точно, что у нее в голове, но чем ближе мы подходим к дому мэра – дому, в котором будет жить Голод во время своего визита, – тем тяжелее оседает во мне тревога.

Мне бы сейчас собирать вещи и бежать – то, что я заставила пообещать своих подруг в борделе.

Элоа наконец нарушает молчание. Откашливается.

– Вот не думала, что он окажется таким…

– …ебабельным? – договариваю я за нее.

– Я хотела сказать – откормленным, – сухо отвечает она, – но ебабельный тоже годится.

Я поднимаю брови.

– А ты рассчитывала подложить меня под какой-нибудь тощий мешок с костями? – говорю я. – Обидно как-то.

Она элегантно фыркает. Все, что она делает, она делает элегантно и женственно, так, чтобы привлекать мужчин, хотя сейчас она уже редко сама спит с клиентами. Это она оставляет для других своих девушек.

Таких, как я.

– С Жуаном же ты трахалась, – напоминает Элоа, – а такого скелета я в жизни не видела.

В голове всплывает непрошеное воспоминание об этом старике. Это и правда был мешок с костями, и приборчик у него уже практически не работал.

– Да, но он мне целую неделю каждый день присылал цветы и говорил, что я выгляжу как богиня, – отвечаю я. Другим-то клиентам чаще всего плевать на мои чувства. – За одно это я готова была с ним трахаться хоть до скончания веков.

Элоа шлепает меня по руке, подавляя усмешку.

– Ой, только не делай вид, будто, если бы этот мужчина бросил тебе хоть цент, ты бы его не заглотила, – говорю я.

– Заглотила бы, конечно. Упокой, Господи, его душу.

При упоминании Господа я трезвею. Нервно сжимаю пальцы, хрустнув костяшками.

Все обойдется. У Голода нет к тебе ненависти. Может быть, это сработает.

Это сработает.

Дальше мы идем в молчании. Петляем по извилистым улочкам Лагуны, среди покосившихся домов и потускневших витрин магазинов, тоже чаще всего обшарпанных, с облупившейся штукатуркой.

Другие горожане идут в ту же сторону, многие несут подношения.

Я даже не предполагала, что так много людей знают, где остановился всадник…

Если, конечно, все они направляются к нему. Туда же, куда и мы. А я-то надеялась, что мне достаточно будет появиться на пороге Жнеца, чтобы привлечь его внимание.

Наконец, дряхлые, обветшалые дома и разбитые бетонные улицы Лагуны заканчиваются. За ними пустырь, за пустырем вдалеке возвышается холм, а на нем стоит дом мэра, из которого открывается вид на город.

Мы приближаемся к старому особняку Оливейры с красной черепичной крышей и окнами из дутого стекла. Сколько я себя помню, мэр и его семья жили здесь и делали состояние за счет кораблей, перевозивших товары вдоль побережья.

Вблизи богатство дома поражает еще сильнее: мощеная подъездная дорожка, ухоженный двор и… У дверей уже собралась очередь.

Сукин сын.

Вот тебе и преимущество.

Мы подходим к двери по подъездной дорожке, и тут створки распахиваются. Двое мужчин вытаскивают Антонио с залитым кровью лицом. Он отбивается, выкрикивая через плечо разные непристойности.

Я останавливаюсь как вкопанная, изумленно приоткрывая рот.

Мужчины волокут Антонио куда-то за дом. Не проходит и минуты, как следом за ним вытаскивают его жену и двух дочерей. Жена тоскливо воет – ничего подобного я в жизни не слышала. Дети рыдают и зовут маму.

Никто не вмешивается. Ни люди в очереди, ни даже мы с Элоа. Кажется, никто просто не знает, что делать. Сначала нужно понять, что происходит, но мы пока можем об этом лишь догадываться.

Я встречаюсь с испуганным взглядом Элоа.

Не уверена, что план мадам сработает.

Я смотрю туда, где в последний раз видела Антонио и его семью.

Но если ее план не сработает…

При этой мысли мне становится страшно.

Мы с Элоа неохотно плетемся в конец очереди. Несколько человек выходят из ряда и торопливо шагают прочь от дома.

Я смотрю им вслед и думаю: вот самые разумные из нас. Но пока они убираются восвояси, из города в нашу сторону тянутся все новые и новые люди.

Возможно, у нас еще есть время собраться и уйти. Я могу забыть о том, что было между мной и Голодом. Может быть, для нас с Элоа еще не все потеряно…

Это чувство только усиливается, когда я слышу крики, доносящиеся из-за дома. Волоски на руках встают дыбом.

Я поворачиваюсь к Элоа и открываю рот.

Она смотрит прямо перед собой.

– Все будет хорошо, – решительно говорит она.

Выработанная за годы привычка слушаться эту женщину вынуждает меня закрыть рот, хотя тугой узел страха в груди завязывается все крепче.

Те самые мужчины, которые минуту назад уволокли семью Оливейры, возвращаются одни. Мэра и его жены с детьми нигде не видно. Мужчины входят в дом, но двое с мрачными лицами остаются стоять перед дверьми. Мои глаза скользят по их темной одежде и открытым участкам кожи. Я вижу влажные пятна – клянусь, это кровь…

С той стороны двери раздается стук. Один из стражников открывает ее и отступает в сторону.

Кого-то из стоящих впереди нас в очереди проводят внутрь. Затем дверь снова закрывается.

В следующие двадцать минут люди один за другим входят в дом. Обратно через парадные двери никто не выходит – и выходят ли они вообще?

Что там происходит? Любопытная часть моего «я», черт бы ее побрал, хочет это выяснить. Другая часть, рациональная и боязливая, хочет убраться отсюда к чертям собачьим. Антонио и остальных членов его семьи так нигде и не видно, и я вполне обоснованно тревожусь – не только за них, но и за всех нас.

Элоа, должно быть, понимает, что я могу удрать: она как взяла меня за руку десять минут назад, так и держит крепко, не отпуская.

Наконец, подходит наша очередь.

В ожидании пульс у меня учащается. Я бросаю взгляд на руку одного из стражников. То, что издалека казалось цепочкой родинок, теперь выглядит пугающе похоже на кровь.

О боже…

С той стороны раздается стук, и через мгновение дверь открывается. Оба стражника отступают, пропуская нас с Элоа.

Я… я просто не в силах сдвинуться с места.

Моя хозяйка тянет меня за руку.

– Идем, Ана.

Она говорит довольно мягко, при этом глаза у нее острые, пронзительные, и брови так же резко изогнуты. Я не раз и не два слышала ее приказы и отлично понимаю, что это он и есть.

Я облизываю губы и заставляю себя перешагнуть порог.

Вот та встреча, о которой ты мечтала годами, подбадриваю я себя.

Все будет в порядке.

Глава 3

Я никогда не бывала внутри дома мэра, что даже как-то странно: ведь он-то бывал во мне много-много раз.

Мой взгляд скользит повсюду: от изящных фарфоровых ваз с засохшими цветами до люстры из граненого стекла. В гостиной висит огромная картина, изображающая Антонио с семьей. Картину явно заказывали несколько лет назад: дети с тех пор уже успели подрасти.

Прямо под картиной, держа на коленях косу, сидит всадник.

У меня перехватывает дыхание. Меня вновь, как в первый раз, поражает его внешность: волнистые волосы, сверкающие зеленые глаза. Он весь словно высечен из камня: далекий, недосягаемый.

Я пытаюсь как-то примирить это впечатление с самым первым воспоминанием о нем.

Шея – кровавое месиво с торчащими сухожилиями. Лицо и голова в грязи и крови, волосы прилипли к щекам…

– Так, что это у нас тут?

Голос у него как медовое вино, и это возвращает меня в реальность.

Я смотрю, смотрю, смотрю, не отрываясь. Мой острый как бритва язык отказывается мне служить.

Пока мы с Элоа молчим, взгляд Голода буравит меня насквозь. Дойдя до глаз, он останавливается ненадолго, но видно, что всадник меня не узнает.

Не узнает.

Вся вина, весь стыд, все то, что я держала в себе годами… а он меня даже не вспомнил.

Я стараюсь не выдать горького разочарования. За пять лет работы на Элоа я ни разу не упомянула, что уже встречалась со Жнецом. Я согласилась на этот ее нелепый план только потому, что у меня с этим всадником осталось кое-что незаконченное.

К сожалению, финал зависит от того, вспомнит ли меня всадник.

Элоа делает шаг вперед.

– Я пришла к тебе с подарком, – вкрадчиво произносит мадам.

Всадник смотрит куда-то между нами, на лице у него выражение скуки.

– И где же он? У тебя в руках ничего нет.

Элоа смотрит на меня – знак, что я должна что-то сказать. Обычно я достаточно уверена в себе, а когда смелости недостает, выезжаю на притворстве. Но сейчас мне хочется только одного: провалиться сквозь землю.

Ты меня не помнишь? – едва не вырывается у меня.

Мы с ним – словно неоконченный разговор, висящий в воздухе.

– Подарок – это я, – говорю я вместо этого, возвращаясь к плану Б.

– Ты? – Он приподнимает брови, кривя рот в насмешливой улыбке. Его взгляд снова скользит по мне. – И что же мне прикажешь с тобой делать?

– Может быть, я сумею отогреть твое ледяное сердце.

Ну вот, острый язык все-таки дал о себе знать.

Теперь Жнец, кажется, почти заинтригован. Он берет косу в руку и встает.

Голод подходит ко мне. Каблуки его сапог щелкают по полу.

– Что там хоть под этой краской? – говорит он, подойдя вплотную. – Корова? Свинья?

Щеки у меня вспыхивают. Давно уже меня не бросало в жар от унижения. Только теперь я замечаю, сколько людей в этой комнате: не только Голод и Элоа, но еще и полдюжины стражников, – и все они это наблюдают.

Всадник усмехается.

– Думала, мне нужно твое тело? Да?

Голос у него жестокий.

Да. Именно так.

– Жалкое создание, – продолжает Голод, пристально разглядывая меня. – Ты что, ничего не слышала обо мне? Мне ни к чему твоя гнилая плоть. – Сверкнув глазами, он переводит взгляд с меня на Элоа. – Для вас обеих было бы лучше, если бы вы не пытались привлечь мое внимание.

Я чувствую перемену атмосферы в комнате и вспоминаю, как уволокли за дом семью мэра меньше часа назад. И теперь я вдруг с тревогой замечаю: подношения-то все здесь, сложены в ряд у ближайшей стены, а вот людей, которые их принесли, нигде не видно.

Мы ступили в опасные воды.

Стоящая рядом Элоа сохраняет невозмутимый вид.

– Ты когда-нибудь спал со смертной? – спрашивает она. Эта женщина ни в каких обстоятельствах не теряет деловой хватки.

Голод переводит взгляд на нее и лукаво улыбается – так, словно впервые за этот день что-то доставило ему удовольствие. Однако глаза у него холодные – таких холодных глаз я еще никогда не видела. Похоже, секс – последнее, что его занимает.

– А если и нет, так что? Ты что же, всерьез думаешь, что если я вдуну этому мешку плоти разок-другой, это что-то изменит?

Я поднимаю брови. Я привыкла к вульгарным, унизительным репликам. Но не привыкла к… Не знаю даже, как назвать такое оскорбление.

Мешок плоти? Уж лучше бы сучкой назвал. Я же знаю, что хороша собой.

– Видно, что ты никогда не пробовал ни одну из моих женщин, – говорит Элоа, продолжая цепляться за свой абсурдный план.

– Твоих женщин?

Голод вновь переводит взгляд на меня. Стиснув зубы, я выдерживаю его взгляд.

Узнает ли он меня? Знает ли?..

Его пугающие зеленые глаза внимательно разглядывают меня, пронзая насквозь. В них не мелькает ни искры узнавания. Если он и помнит меня, то никак этого не показывает.

– Как это, должно быть, ужасно, – говорит Голод, – когда тобой владеют и пользуются как собственностью.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что он ошибается, послать его подальше, сказать, что если бы я только могла остаться с ним наедине на минутку, то могла бы пробудить его память. Может, тогда мы сможем закончить это старое дело между нами. И ненависть, и надежды, связанные с ним, живут во мне уже очень давно.

На какой-то миг всадник колеблется. Кажется, он почти уловил что-то. Но затем его лицо становится жестким.

Глаза Голода устремляются куда-то поверх наших голов. Он свистит и делает жест людям, стоящим поблизости.

– Избавьтесь от них так же, как от остальных.

Мы совершили ошибку.

Это становится ясно, когда люди Голода грубо хватают нас с Элоа и тащат прочь.

– Уберите от меня руки! – приказывает моя мадам.

Мужчины оставляют ее слова без внимания.

Я тоже пытаюсь вырваться из их рук. Я смотрю только на всадника, а тот усаживается обратно в плюшевое кресло, в котором сидел, когда мы вошли, и снова кладет косу на колени.

– Ты меня не помнишь? – вырывается наконец у меня.

Однако Голод уже не обращает внимания на нас – посрамленную шлюшку и ее отчаявшуюся мадам. Его взгляд устремлен на входную дверь, в которую вот-вот войдет следующий проситель.

– Это же я тебя спасла! – кричу я ему, когда меня уже утаскивают прочь. Мужчины волокут нас с Элоа к двери, ведущей в заднюю часть особняка мэра.

Голод не удостаивает меня взглядом. Я-то думала, стоит мне только заговорить об этом, и он меня выслушает. Я никак не ожидала, что он не только не узнает меня, но даже и слушать не станет.

Давняя обида и возмущение вскипают во мне. Да если бы не я, никого из нас сейчас бы здесь не было!

– Никто тебе больше не помог! – выкрикиваю я и слегка запинаюсь о порог, когда один из его стражников выволакивает меня за дверь. – Никто, кроме меня. Тебя ранили, и…

Дверь захлопывается.

Я… я упустила свой шанс.

Все еще глядя на дверь, я слышу, как ахает Элоа. А затем…

– Твою ж бога мать… – Голос у нее резкий, пронзительно высокий.

Я отрываю взгляд от двери и поворачиваюсь туда, где… Матерь божья!

Перед нами огромная яма с крутыми гладкими глиняными стенками. Как-то, много месяцев назад, Антонио упоминал, что собирается строить бассейн для своих дочерей. Я запомнила этот разговор только потому, что уход за бассейном показался мне чудовищно утомительным делом.

Ох уж эти богачи со своими игрушками.

А теперь… теперь я смотрю на этот недостроенный бассейн. Только вокруг повсюду брызги крови: и на каменной кладке, и в самой глиняной яме, внутри…

Поначалу мои глаза отказываются воспринимать то, что видят перед собой. Неестественно изогнутые руки и ноги, окровавленные тела, остекленевшие глаза… В яме лежит более дюжины человек.

Боже милостивый! Нет, пожалуйста, нет!

К горлу подкатывает тошнота, и я начинаю вырываться изо всех сил.

Не для того я столько времени обманывала смерть, чтобы все закончилось вот так.

Элоа кидается на стражников, словно дикая кошка, осыпая их бранью.

Один из стражников выпускает ее, и на мгновение мне кажется, что ей вот-вот удастся освободиться. Но тут мужчина вытягивает из висящих на бедре ножен кинжал.

– Пожалуйста! – уже плачет Элоа. – Я сделаю все что уго…

Он пронзает ее насквозь – раз, другой, третий, прежде чем она успевает закончить свою мольбу о сохранении жизни. Кровь хлещет, я кричу и пытаюсь вырваться из рук держащих меня мужчин, чувствуя себя рыбой на крючке.

Они убивают ее. Прямо у меня на глазах. Я все кричу и кричу, глядя, как Элоа истекает кровью.

Тут-то в меня и входит первый нож – в тот самый миг, когда я смотрю, как умирает моя подруга. На мгновение мои крики прерываются: удар застает меня врасплох. А стражники раз за разом вонзают ножи теперь уже в мое тело.

Я уже не могу дышать от боли. Ноги подгибаются, по телу стекают теплые струйки.

Черт, больно! Такого я еще никогда не испытывала. Я хочу закричать, но от нестерпимой боли перехватывает горло.

Я обвисаю в руках стражников. Они хватают меня за ноги и отрывают от земли. Все кружится перед глазами, и мне наконец удается издать мучительный стон, а мое тело уже раскачивается в воздухе – взад-вперед, взад-вперед.

– Раз… два… три!

Мужчины отпускают меня, и на секунду я оказываюсь в невесомости.

А потом ударяюсь о дно ямы.

Кажется, я теряю сознание от боли, хотя с уверенностью сказать трудно. Меня затягивает в воронку агонии и бреда. Сил не хватает на то, чтобы сосредоточиться на чем-то еще, иначе я, наверное, заметила бы цвет неба над головой или силуэты мертвецов вокруг. Может быть, даже попыталась бы подвести итоги своей короткой несчастливой жизни или надеялась бы наконец-то снова увидеть родных.

Но все мысли вытесняет боль, и я не замечаю ничего, кроме того, как мне холодно и как трудно дышать.

Сознание у меня мутится, глаза закрываются.

Это конец.

Я чувствую, как смерть вползает в мои кости. В такие моменты люди обычно собираются с силами и борются за жизнь.

А я нет.

Я сдаюсь.

Глава 4

Мне снова снится все тот же повторяющийся сон: Голод идет по полю сахарного тростника. Его рука лениво висит вдоль тела, кончики пальцев касаются стеблей. Под его прикосновением они тут же съеживаются и чернеют. Тлен распространяется вокруг него, пока не засыхает все поле.

Жуткая тишина. Я даже не слышу, как свистит ветер в этих умирающих стеблях, хотя они колышутся от какого-то призрачного дуновения.

Я снова там: стою, как на часах, пока Жнец идет по полю, уничтожая урожай на своем пути. Где-то позади меня маячит темная фигура, но я не оглядываюсь.

Я смотрю, а Голод уходит все дальше, и тишина словно смыкается вокруг меня.

Сильная рука хватает меня сзади за плечо и крепко сжимает его.

Губы прижимаются к моему уху.

– Живи, – выдыхает голос.

И тогда я просыпаюсь.

Открываю глаза, щурюсь от невыносимого блеска солнца, и в ноздри ударяет резкий запах тлена.

Вся словно в тумане от боли и слабости, я делаю один прерывистый вдох, затем другой.

Пробую слегка шевельнуться. При этом движении тело пронзает резкая, разрывающая боль.

Ох, мать твою…

Я замираю в ожидании, когда боль утихнет. Она ослабевает… точнее, притупляется, переходит в равномерную пульсацию. Я делаю неглубокий вдох, втягивая в себя при этом комочки земли. Закашливаюсь и – дьявол меня возьми! – чувствую, что прохожу сквозь врата ада. Боль возвращается с новой силой.

Черт, как больно!

По телу скользит грязь, осыпается с меня, когда я приподнимаюсь на локтях. Рука касается чего-то мягкого: явно не грязи. Потом в тот же предмет упирается моя нога.

Скрежеща зубами от боли, я заставляю себя сесть. Вскрикиваю: тело болит в самых разных местах.

Сдерживай рвоту. Сдерживай рвоту!

Когда боль и тошнота проходят, я оглядываюсь вокруг. Сквозь туман в мозгу до меня доходит, что я сижу в недостроенном бассейне и что его уже засыпали землей. Но мое внимание привлекает не это.

Чуть дальше чем в метре от меня я вижу лицо, проглядывающее сквозь слой земли, словно только что пробившийся росток: рот приоткрыт, распахнутые глаза, безучастно смотрящие вдаль, припорошены почвой.

Мой взгляд блуждает вокруг, и у меня вырывается вскрик. Слева от меня из земли торчит нога и часть чьего-то туловища, справа – плечо и рука от другого тела.

Под рукой у меня что-то бугристое и довольно твердое. Я перевожу взгляд туда и тут же понимаю, что все это время опиралась на лицо жены мэра и два моих пальца уткнулись в ее зубы.

Крик вырывается у меня из груди, переходя в захлебывающиеся рыдания.

Боже правый!

Я отдергиваю руку, и дюжина мух взлетает, а потом вновь облепляет мертвое лицо.

Дочери этой женщины лежат рядом. Все они коекак присыпаны землей.

Их похоронили в едва зарытой могиле. Бросили умирать.

И меня вместе с ними.

Элоа…

Мой взгляд мечется по сторонам, отчаянно пытаясь отыскать женщину, которая приютила меня пять лет назад.

Я не вижу ее, но чем дольше осматриваюсь, тем отчетливее понимаю, что яма шевелится. Тут есть те, кто выжил в этом кошмаре, те, кто, как я, оказался погребен заживо.

И теперь, прислушавшись, я слышу их тихие предсмертные стоны. Это те из нас, кто еще жив, хотя, вероятно, ненадолго.

Мой разум яростно восстает против этой мысли.

Я хочу жить.

Я буду жить.

И тогда за все отомщу.

______

Не могу сказать, сколько минут проходит, прежде чем я заставляю себя встать. Все это время мне казалось, что кто-нибудь из людей Голода вот-вот выйдет убедиться, что мертвые действительно мертвы. И тогда всем моим трудам придет быстрый и безжалостный конец. Но никто не выходит.

Я отряхиваюсь от земли. Она везде: в волосах, на рубашке, на всей одежде, между пальцами ног и во рту. У меня не хватает храбрости взглянуть на раны на груди, иначе я наверняка увидела бы, что и они тоже забиты землей.

Поднявшись на ноги, я окидываю взглядом яму. Стенки слишком крутые, так просто не вылезешь. Но, к счастью, в бассейне есть часть помельче, и там кто-то додумался проделать ступеньки наверх.

Но чтобы добраться до них, мне придется перешагнуть через присыпанные землей тела.

Зажмурившись, я делаю глубокий вдох, потом выдох и шагаю вперед.

Боль сразу же усиливается, дыхание перехватывает, и каждое движение дается ценой почти невыносимой муки.

Я делаю один неуверенный шаг, затем второй, третий…

Еще чуть-чуть!

Нога оскальзывается на чьей-то окровавленной руке, и я падаю. Ударяюсь о землю.

Мучительная боль…

Кажется, я теряю сознание, потому что внезапно открываю глаза, хотя не помню, чтобы закрывала их.

Я снова лежу на присыпанном землей трупе, и моя щека прижимается к чему-то мокрому и липкому. Боль, ужас – от всего этого у меня сводит судорогой желудок. Я едва успеваю отвернуться, и меня начинает рвать.

Все мое тело бьет дрожь – и от физического напряжения, и от этой ужасной реальности.

Я позволяю себе отдохнуть еще мгновение, а затем начинаю плакать. Кажется, я больше не могу. Я хочу жить, но это выше моих сил.

Жуткие мухи садятся на меня, и именно это заставляет меня встряхнуться.

Не буду я пищей для этой погани. Не буду!

Я подавляю тошноту и, стиснув зубы от боли, вновь поднимаюсь на ноги.

Снова шагаю к ступеням. На этот раз не падаю. Поднимаюсь по лестнице и выбираюсь из бассейна смерти.

Как только ноги касаются твердой земли, у меня вырывается возглас облегчения. Но оно длится всего несколько секунд. Я все еще слышу слабые стоны умирающих.

Может, Элоа выжила? Не исключено.

Я вглядываюсь в море полузасыпанных тел. Свою мадам я среди них не вижу, но вижу мэра, хотя он почти неузнаваем: все лицо залито кровью. Он один из тех, кто еще цепляется за жизнь.

Я прижимаю руку к животу, чтобы унять боль, насколько возможно, а затем, спотыкаясь, подхожу к краю бассейна.

Мэр был нечутким любовником и страшно скупым на чаевые, но он не заслужил такой смерти – а его жена и дети тем более.

Я подхожу ближе, присаживаюсь на корточки и протягиваю руку. Не знаю уж, как я вытяну из ямы раненого взрослого мужчину, но остаться в стороне не могу.

Он трясет головой, словно захлебываясь воздухом. Только теперь я замечаю дорожки слез у него на щеках.

– Хватайтесь за мою руку, – говорю я настойчиво, почти умоляюще.

Он не двигается.

Его темные глаза встречаются с моими.

– Убей… меня… – чуть слышно шепчет он.

Я гляжу на него растерянно.

– Что?

– Пожалуйста… – хрипит он.

Я в ужасе отшатываюсь. Мои глаза дико блуждают вокруг, лишь бы не смотреть на него, и в этот миг я вижу спину Элоа, залитую кровью.

С моих губ слетает крик. На мгновение забыв о мольбе мэра, я поднимаюсь и пошатываясь иду к Элоа. В глазах темнеет от боли. Я даже не пытаюсь сдержать рыдания, хотя где-то на задворках сознания шевелится беспокойство – как бы меня не услышали люди Голода.

Я падаю на колени и отчаянно тяну руки к Элоа. Она близко, и мне удается до нее дотронуться, но едва мои пальцы касаются ее, как я понимаю: Элоа больше нет. Ее кожа меньше всего напоминает живую плоть.

У меня вырывается всхлип.

Элоа больше нет.

По правде говоря, у меня сложные отношения… то есть были сложные отношения с этой женщиной: в них было поровну обиды и благодарности. Я знаю, что она использовала меня, даже эксплуатировала, но она же была мне своего рода опекуном и доверенным лицом, она защищала меня от худшего, что только может случиться с человеком в нашем мире. Этот ее план – подсунуть одну из своих девушек всаднику – не должен был закончиться так.

Последние пять лет мой гнев на Голода был всегда со мной, как струп на коже, и теперь он лично сорвал этот струп.

Он уже дважды отнял у меня все.

Пора бы заплатить за это.

Собравшись с силами, я встаю и отхожу от бассейна с кружащими над ним мухами.

Все это время я не замечала, что ни Голод, ни кто-то из его людей ни разу не показались на заднем дворе. Да и яма была почти засыпана. Должно быть, они закончили здесь свои дела.

На дрожащих ногах я бреду по дороге к дому, скрежеща зубами от чудовищной боли.

Я не должна была выжить и сейчас очень жалею, что еще дышу, так как мое тело словно разорвано на части.

Я огибаю особняк. Дверь распахнута настежь.

Дом выглядит заброшенным.

Сколько же я пролежала в этой яме?

Я ковыляю домой, делая на ходу неглубокие, прерывистые вдохи. Когда зрение затуманивается или боль и усталость становятся слишком невыносимыми, останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Давлюсь приглушенными рыданиями.

По пути обхожу высокие растения, пробившиеся сквозь асфальт. Может быть, если бы каждый шаг не требовал от меня таких усилий, я бы заметила, как тихо вокруг. Тихо и пусто. Заметила бы гнилостный запах, от которого щиплет в носу, и то, как изменилась сама дорога.

Когда до дома остается уже меньше половины пути, я наконец замечаю жужжание мух – звук, сопровождавший меня почти все это время. Но и теперь я не обращаю на него внимания, пока не прислоняюсь к одному из деревьев, растущих посреди улицы, – кажется, когда я шла по этой дороге в прошлый раз, этого дерева не было здесь…

Жужжание становится таким громким, что я почти чувствую, как вибрирует от него все вокруг, и тут наконец понимаю: что-то здесь не так.

Я поднимаю взгляд туда, откуда исходит звук, и крик застревает у меня в горле. С ветвей огромной араукарии свисает скрюченное тело – ноги босые, мертвенно-бледные. Я смотрю, как труп слегка раскачивается на ветру. Рой мух кружит над тем, что, видимо, было когда-то стариком. Мошкара налетает и садится, потом снова налетает и садится, облепляя труп.

Я перевожу взгляд на полог листвы и замечаю еще одно тело – молодой женщины. Ее руки и ноги оплетены ветвями, глаза выпучены.

Я уже видела такое. Господи спаси, я уже такое видела…

Я видела, как вот такие же деревья в мгновение ока вырастают из земли, и легко могу представить, как они хватают людей на улице и высасывают из них жизнь, словно анаконды.

Легче от этого не становится.

Я снова сгибаюсь пополам: меня одолевают рвотные позывы. Но в желудке уже ничего не осталось.

Я вспоминаю, как все мы, горожане, стояли на дороге в ожидании Жнеца, с руками, полными подарков, призванных умилостивить его. Потом вижу перед собой его лицо, когда он приказал убить меня. Только потому, что я привлекла его внимание.

Вот какой ответ мы получили на свой страх и на свою щедрость.

Вспышка гнева на миг заглушает боль и ужас.

Никто из нас этого не заслужил. Ну, может быть, парочка самых мерзких моих клиентов заслужила, но все остальные – нет.

Я отрываюсь от дерева и иду дальше. Теперь я уже вижу и деревья, и колючие кустарники, пробившиеся сквозь трещины на улицах Лагуны. На каждом из них – зажатые в ловушке ветвей скрюченные тела.

На улице никого, кроме меня. Людей больше нет, их место заняли мухи – и еще полудикие собаки, рвущие зубами тела, что висят пониже.

Я не свожу глаз с этих растений, словно они в любой момент могут схватить меня и раздавить. Пока что этого не происходит, и я чертовски надеюсь, что и дальше удача мне не изменит.

До «Раскрашенного ангела», приткнувшегося между таверной и игорным залом, я добираюсь в полном одиночестве. Ни одной живой души мне так и не встретилось.

Я прохожу под деревянной вывеской, изображающей голого ангела-женщину с крыльями, едва прикрывающими сиськи и прочие места, и проскальзываю в тот единственный дом, который знаю уже полдесятка лет. Дверь за мной захлопывается, звук эхом разносится по всему зданию.

В большой гостиной я застываю как вкопанная.

Обычно в это время дня девушки отдыхают на диванах, украшенных драгоценными камнями, которыми заставлена вся комната. Бывает, что и в полдень заглядывает какой-нибудь посетитель, но обычно, если не отсыпаемся после ночной работы, мы валяемся на диванах, пьем кофе или чай, играем в труко[3], сплетничаем, поем песни, делаем друг другу прически и еще всякое разное.

Сегодня бордель тих, как могила. И неудивительно. Три огромных колючих куста растут посреди комнаты, и в них… Лучано, Бьянка и Клаудия.

Все они решили остаться в городе: не хотели расставаться с той жизнью, к которой привыкли. И вот теперь их нет, и все их надежды и мечты ушли вместе с ними.

Горло у меня судорожно сжимается. Я отчаянно стараюсь сохранить самообладание и всей душой надеюсь, что хотя бы те женщины, которые бежали до прихода всадника, живы и в безопасности.

С трудом передвигая ноги, я прохожу мимо тел бывших соседок.

– Эй?.. – окликаю я, но уже знаю: никого здесь нет. Голод никого не оставляет в живых.

Я кое-как ковыляю на кухню. Хочется только одного: спать, но губы у меня потрескались, и горло саднит от обезвоживания. Порывшись в шкафчиках, нахожу несколько кусочков фруктов, уже отживших свой век, немного черствого хлеба и твердую корочку сыра. Вот и все, что осталось от обычно солидных кухонных запасов. Холодильник распахнут настежь, его полки пусты, и кладовка, где висели колбасы и мешки с зерном, очищена.

Я беру со стола почти пустой кувшин с водой, подношу к губам и осушаю до дна. Рву зубами хлеб, прерываясь только для того, чтобы жадно откусить кусок сыра или сморщенных фруктов.

Меня опять тошнит – желудок словно не способен больше принимать еду. При мысли об этом все съеденное чуть не выходит обратно.

Господи, надеюсь, меня не ждет долгая, медленная смерть, растянутая на целый месяц.

Я почти готова лечь прямо тут на какой-нибудь диван, настолько мое тело измотано. Но смотреть на мертвецов тоже больше нет сил, и я, спотыкаясь, поднимаюсь по лестнице в свою комнату, где, к счастью, уже не вижу никаких чудовищных растений.

Я падаю в постель, заляпывая простыни грязью и кровью. Элоа уже нет в живых, орать на меня некому, да и, честно говоря, если тут еще остался кто-то, кто может на меня наорать, я буду только рада.

Потому что я почти уверена, что осталась совсем одна.

Глава 5

Я не умираю. Ни в этот день, ни на другой, ни на третий.

Не знаю, почему из всех людей в Лагуне – людей, у которых были хорошие, завидные жизни, – именно мне было позволено сохранить свое никчемное существование.

Первые дни проходят будто в лихорадочном бреду. Я точно помню, что в какой-то момент вытащила себя на улицу, к колодцу, чтобы набрать воды в кувшин, и что сумела подняться с кровати, чтобы сходить в туалет, но все это вспоминается как в тумане. Помню только, что пару раз поела.

Проходит примерно неделя, прежде чем жар спадает. Голова наконец проясняется, а в желудке урчит от голода, несмотря на ужасный гнилостный запах, стоящий в комнате.

Тьфу. Умереть хочется.

Наверняка умереть было бы легче, чем терпеть эту ужасную боль, но раз уж я за каким-то чертом выжила, делать нечего.

На задворках памяти мелькают воспоминания: чья-то рука на плече, шепот на ухо…

Но вскоре все это исчезает и больше не возвращается.

Я с усилием приподнимаюсь и сажусь.

Впервые за всю неделю я отчетливо вижу обстановку вокруг. У изножья кровати стоит сундук с самыми интересными игрушками и костюмами. Шкаф набит мягкими облегающими платьями. Дразнящими, открывающими самые притягательные части тела. На подоконнике стоит моя коллекция растений – почти все они уже завяли. А еще есть туалетный столик, уставленный стеклянными флакончиками с духами и косметикой. Все выглядит так, как будто до моей комнаты не дошло сообщение:

«Миру конец. Действуйте соответственно».

Выбравшись из кровати, я заставляю ноющие мышцы шевелиться и морщусь, когда движения мучительно отдаются в потревоженных ранах. Боль все еще чудовищная, но ее можно кое-как терпеть – настолько, чтобы быть в состоянии замечать что-то другое.

Например, то, что еще по меньшей мере две комнаты, через которые я прохожу, заросли страшными растениями Голода, и они тоже сжимают в своих лапах моих бывших соседок по дому, чьи тела уже основательно разложились.

Страх и невыносимая вонь гонят меня на улицу. Я несколько раз глотаю ртом воздух. Затем, набравшись храбрости, захожу в таверну по соседству – поискать чего-нибудь съестного.

Там все то же: снова растения, снова мертвецы, снова ужас. Я опускаю глаза и, стараясь не дышать, пробираюсь на кухню.

В поисках еды я обхожу еще одно скрюченное дерево, не глядя на мертвого повара. Разлагающиеся тела, как я быстро убеждаюсь, выглядят кошмарно.

Я никогда не смогу отделаться от этого видения.

Большая часть продуктов в таверне протухла, но я торопливо хватаю то немногое, что еще съедобно, и ухожу.

Ночью я рыдаю, промывая раны.

Отчасти это слезы боли. Несколько ран очень глубокие, и они все еще воспалены. Но есть и другая причина для слез: то, что мне некуда деваться от царящего вокруг тлена. И на улицах, и за дверью каждого дома – смерть, и я чувствую, что вот-вот лишусь рассудка от ужаса – если уже не лишилась.

И еще я плачу о тех женщинах, с которыми вместе работала: об Элоа, которая дала мне приют, о Бьянке, Клаудии и Лучане – будь они здесь, помогли бы мне обработать раны, как делали всякий раз, когда клиенты выходили за рамки дозволенного.

И еще я плачу о других девушках, умерших в своих комнатах или болтающихся на деревьях где-нибудь на улицах города.

Я плачу до тех пор, пока голова не начинает раскалываться. Когда кажется, что слез больше не осталось, я делаю длинный прерывистый вздох, потом еще один.

Каждый вздох кажется маленькой победой. Я не должна была выжить. Никак не должна была. И с каждым вздохом моя решимость крепнет.

Я отомщу ему.

Даже если для меня это будет означать верную смерть, все равно отомщу.

Этот чертов утырок совершил одну огромную ошибку, когда пришел сюда: не проверил, умерла я или нет.

И теперь он за это заплатит.

Глава 6

В следующие несколько дней я пробираюсь в чужие дома и торговые заведения и беру все, что только можно.

Если я хочу отправиться в погоню за всадником, мне нужен транспорт. Подкашивающиеся ноги кое-как носят меня по улицам Лагуны. Я морщусь при виде птиц, хрипло орущих друг на друга в драке за останки какого-то бедолаги.

Ради всего святого, Ана, не смотри на это!

Я делаю успокаивающий вдох, пытаясь подавить тошноту.

Когда я впервые увидела, что Голод может сделать с целым городом, то не стала дожидаться, когда начнут разлагаться тела. Но в этот раз раны не оставили мне выбора.

Дыхание у меня сбивается, и я шатаюсь на ходу.

Я добираюсь до почтового отделения: там есть лошади, кареты и…

Они все исчезли. Все лошади.

Стойла почтовой конюшни распахнуты настежь, и все они пусты. Единственное объяснение этому – вьющиеся по каждому стойлу растения: их лианы все еще оплетают засовы.

Голод выпустил лошадей?

Поглазев еще немного, я выхожу из конюшни. Может, это и к лучшему, что лошадей нет. Где уж мне сейчас накормить, напоить и приютить живое существо, да еще такое пугливое, как лошадь.

Во дворе почты стоят ряды велосипедов – к некоторым даже тележки уже прицеплены. Я выбираю один такой и качу к борделю. Дальше остается только сложить в тележку все мои припасы. Еда, вода, одеяла, аптечка, палатка… Проклятье, Ана, кому бы в голову пришло, что в тебе, шалаве, пропадала любительница походов?

Помимо этого я сгружаю в тележку кучу всякого оружия. Не знаю, с кем придется столкнуться, но после того, как прошла последняя встреча с чужаком, мне как-то ни фига не до шуток.

Наконец, тележка заполнена чуть ли не с верхом. Я чувствую что-то вроде легкого возбуждения.

Я ухожу из Лагуны. Насовсем. Вот уж никогда не думала, что решусь бежать из этого города.

Но сначала я в последний раз иду к себе в комнату. Несколько секунд разглядываю ее, стоя на пороге. Эти четыре стены несколько лет подряд были моими и хранят множество воспоминаний – по большей части неприятных, иногда унизительных, но и счастливых тоже немало. Я вспоминаю все это, и мне делается как-то не по себе. Я ведь этому «Раскрашенному ангелу», можно сказать, душу продала. Думала, ничего другого в моей жизни уже никогда не будет.

Я медленно обхожу комнату. Взгляд задерживается на серии картин, висящих на стенах. На них изображены обнаженные женщины в самых разных вызывающих позах. Элоа, когда распорядилась их повесить, сказала, что они написаны «чувственно и со вкусом». К одной стене прислонено позолоченное зеркало. Через всю комнату – окно с моими цветами, теперь по большей части мертвыми, рядом – единственная полка, на ней ваза из дутого стекла, сборник эротических стихов и корзина с ракушками.

Мой взгляд падает на сундук у изножья кровати, затем переходит к шкафу с висящими в нем платьями. И, наконец, он останавливается на туалетном столике со стеклянными флакончиками духов и косметичкой. Я подхожу к нему, провожу пальцами по дереву. Рядом с баночкой лосьона и масляной лампой стоит деревянная шкатулка для украшений.

Все это такое безликое. Единственное, что хоть что-то для меня значит, – содержимое коробки, задвинутой в дальний угол шкафа, а впрочем, и оно тоже не представляет особой ценности. Маленькая деревянная лошадка, которую я купила на свое первое жалованье, стопка писем от разных поклонников, браслет, который сплела мне когда-то Изабель, и еще пара безделушек.

Все это не вызывает во мне особых сентиментальных чувств, и я понимаю, что не хочу ничего забирать из своего прошлого. Ни косметики, ни одежды, ни памятных вещиц. Все это будет говорить о том, кем мне пришлось стать. Но я не собираюсь больше быть этой женщиной. Хватит с меня.

По какой-то внезапной прихоти я посылаю в комнату воздушный поцелуй и выхожу за дверь, оставив прошлое позади точно так же, как змея сбрасывает старую кожу.

______

Я отхожу от города на такое расстояние, чтобы запах смерти остался позади. Останавливаюсь, ставлю палатку и живу в ней больше недели, ожидая, когда раны окончательно затянутся. Оружие держу наготове – разбойники печально известны своим обыкновением нападать на путников, – однако страх мой оказывается напрасным. Вокруг не видно и не слышно ни души.

Как только раны перестают беспокоить, я отправляюсь в путь. В путь, в путь. Дни сливаются, перетекая один в другой, и наконец превращаются в недели. Продвигаюсь я медленно: и раны мешают, и еду надо где-то добывать. А это значит, приходится заходить в новые и новые города, заваленные разлагающимися мертвыми телами, пробираться в чужие дома и красть еду у тех, кому она больше никогда не понадобится.

Дело осложняется еще и тем, что мне нельзя потерять след Голода. Спросить, куда он направился, не у кого, остается полагаться на собственную интуицию. Правду сказать, это не составляет особого труда. Всадник губит посевы на своем пути всюду, где бы ни появился, – остается только ехать следом по мертвым полям и садам.

Везде меня встречают мертвые тела. На деревьях, вдоль полей, на дорогах, у домов и застав, там, где только можно, – и все это пленники ужасных растений. Жужжание мух почти не смолкает. Глупо было думать, что уход из Лагуны как-то поможет спастись от зрелища бесконечных смертей. Ничего другого от городов и селений больше не осталось.

Однако при всем изобилии ужасов в моем путешествии есть и своя красота. Я вижу простирающуюся километр за километром Серра-ду-Мар – горную цепь, которая вытянулась вдоль побережья, словно лежащая женщина. Слушаю голоса птиц и насекомых, которых никогда не замечала, пока жила в городе. А иногда, если ночь выдается ясная, вообще обхожусь без палатки: ложусь спать прямо под звездами и долго гляжу на их далекие огоньки.

В общем, не все так плохо.

Не говоря о том, что, раз уж наступил конец света и с секс-работой покончено, можно от души плевать на то, как выглядит мое лицо или тело. Что очень приятно. А еще не придется больше терпеть на себе ерзанье чьей-то похотливой туши. Это тоже приятно.

Черт! Даже после всего что произошло, я остаюсь оптимисткой.

За все время своего путешествия я встречаю только одну живую душу. Случайно натыкаюсь, проезжая через прибрежный городок Барра-Велья. Я не знаю, кто этот человек и почему его пощадили, но самая правдоподобная догадка – что он рыбак и был в море, когда Голод пришел в его город. Тут же мне приходит в голову: а не причалил ли кто-то из местных рыбаков к Лагуне в ту первую неделю после прихода всадника, пока я металась в лихорадке. Не сошел ли на берег, чтобы увидеть перед собой город во власти смерти? При этой мысли волоски на руках встают дыбом.

Я объезжаю плачущего мужчину стороной, только рукой ему машу, а он смотрит на меня вытаращенными глазами. Еще месяц назад я, может, и остановилась бы поговорить, убедиться, что с ним все в порядке. Месяц назад во мне было чуть больше сострадания и чуть меньше жажды мести.

Тропа, по которой я еду, сворачивает в глубь страны, и трупы, мимо которых я проезжаю, кажутся все более… свежими. Вот тогда я понимаю, что почти настигла Голода. С тех пор как меня изрезали ножами, прошло около месяца. Не могу представить, что в голове всадника с тех пор осталась хоть тень воспоминания обо мне.

Стоит мне подумать об этом, как мой гнев разгорается с новой силой. Он-то меня, может, и забыл – уже дважды, – а вот мне никак не избавиться от тех ужасов, которые он творит. Раны до сих пор ноют, не говоря уже о другой боли, не физической. Той, о которой я не смогла бы забыть, даже если бы попыталась.

В Куритибе я наконец настигаю всадника: это становится понятно, когда ветер доносит до меня стоны.

Я останавливаю велосипед и смотрю на городской пейзаж. Мне уже приходилось видеть небоскребы прежде, но никогда в таком количестве, да еще и так близко друг к другу.

Творения рук человеческих.

Иногда люди с тоской в голосе вспоминают о том, какой была жизнь до прихода всадников. Прошлое в этих рассказах похоже на сон, в который чаще всего невозможно поверить. Но бывают моменты, подобные этому, когда я не могу оторвать взгляд от невероятных свидетельств того, что возможности человека могли когда-то соперничать с могуществом самого Бога.

Только подойдя ближе, я замечаю, как обветшали эти небоскребы. Многие напоминают змей во время линьки: внешняя отделка наполовину облупилась. Вьющиеся растения, похоже, пустили корни прямо в их остове, отчего дома кажутся древними, хотя это и не так.

Всего-то четверть века прошла с тех пор, как пришли всадники, а город выглядит тысячелетним.

Чей-то стон заставляет меня оторвать взгляд от строений.

В трех метрах от меня – молодая женщина в ловушке спутанных ветвей, усыпанных гроздьями ярких ягод. Шею ее обвивает толстая лоза, но не настолько туго, чтобы задушить… пока, во всяком случае.

Я соскакиваю с велосипеда и хватаю один из ножей, которые взяла с собой. Подбегаю к растению и принимаюсь обрубать ветки. Они тут же сжимаются вокруг женщины, и она начинает задыхаться. Глаза у нее слегка выпучиваются – то ли из-за страха, то ли от удушья. Я отчаянно кромсаю дерево, пытаясь добраться до его пленницы. Вдруг растение сдавливает женщину со страшной силой. Я слышу жуткий треск. Веки у пленницы трепещут, и свет в ее глазах гаснет.

– Нет! – сдавленно выкрикиваю я. Бросаю нож и пячусь, не сводя глаз с растения. От чудовищного зрелища холодеет в животе. Это все, что я вижу перед собой в течение многих недель.

Шок от вида смертей уже прошел, и за гранью ужаса осталось лишь одно.

Ярость.

Она переполняет меня. Так, что дышать трудно.

Я снова сажусь на велосипед и качу по умирающим улицам Куритибы. Лотки уличных торговцев опрокинуты безжалостными растениями, а в некоторых районах, там, где было когда-то много пешеходов, на улицах выросли целые леса, сквозь которые к дороге никак не пробиться. Как и в большинстве других городов, по которым я проезжала, растения здесь, похоже, заглатывали людей в считаные минуты.

Зачем Жнецу поганить землю этими растениями, если он намерен убить людей прежде, чем те успеют умереть от голода?

Ему нравится смотреть, как они умирают, – проносится у меня в голове. Я словно вижу перед собой его жестокое лицо. Ему нравится смотреть, как сама земля выдавливает из нас жизнь.

Я качу по городу в поисках всадника. Вполне вероятно, что Голод еще здесь, в Куритибе. От этой мысли меня пробирает нетерпеливая дрожь, хотя отыскать его в таком большом городе будет непросто.

Я добираюсь почти до центра, где дома выглядят особенно ветхими, и тут вновь слышу сдавленный крик. Он доносится из здания, в витринах которого выставлены плетеные корзины, глиняные горшки, керамические фигурки и традиционные бразильские костюмы.

Остановив велосипед, я прислоняю его к стене и вхожу внутрь.

В лавке стоит полумрак, но и в этом тусклом свете можно разглядеть четыре дерева, растущих на некотором расстоянии друг от друга. Они тянутся от пола вверх, упираясь кронами в потолок. На каждом из них видны темные фигуры. Одна из них дергается, и у нее снова вырывается измученный всхлип.

Мой взгляд останавливается на этой фигуре. Я медленно подхожу.

– Я не могу освободить тебя, – говорю я вместо приветствия. – Последнего человека, которому я пыталась помочь, эта… – Я не могу заставить себя назвать это деревом. – Эта штука убила.

В ответ я, кажется, слышу тихие звуки рыданий. У меня перехватывает дыхание.

– Ты можешь говорить? – спрашиваю я.

– Он убил моих детей и их детей тоже, – хрипит мужчина. – Ему даже не пришлось прикасаться к ним, чтобы отнять их жизни.

Он опять начинает всхлипывать.

– Я ищу его, – говорю я. – Он еще в городе?

Мужчина не отвечает, только плачет.

Я подхожу ближе. Мужчина висит высоко на дереве, его глаза едва можно разглядеть.

Стою молча, глядя на него, а затем поднимаю рубашку, чтобы показать ему свои жуткие раны. Не могу сказать, сколько раз я раздевалась перед мужчинами и сколько взглядов было обращено на мое голое тело. Однако сейчас один из редких случаев, когда я показываю его не ради денег или удовольствия.

Несколько секунд – и мужчина замолкает.

– Он и меня пытался убить, – говорю я, пока незнакомец разглядывает на мне всевозможные шрамы от ножевых ранений. – Я намерена отплатить ему тем же. Ты знаешь, где он?

– Бог тебя уберег, девочка, – хрипит он. – Уходи отсюда и живи своей жизнью.

Мне хочется смеяться. Однажды я уже выбрала этот путь, и он привел меня в бордель. Больше я на это не пойду.

– Ни от чего меня бог не уберег, – отвечаю я. – Так ты знаешь, где он?

Мужчина долго молчит и наконец говорит:

– В семи километрах к востоку есть социальный район Жардим. Я слышал, он где-то там остановился.

Семь километров. За час-другой доберусь – если, конечно, сумею найти, где это.

– Спасибо, – говорю я.

Я колеблюсь, чувствуя себя в долгу перед этим человеком.

– Брось меня, – хрипит он. – Мое место здесь, с моей семьей.

От этой мысли меня пробирает озноб.

– Спасибо, – повторяю я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Это самоубийство, – говорит он мне в спину.

Я не оборачиваюсь.

– Это расплата.

Глава 7

Стараясь не отклоняться от направления, которое указал старик, я еду на восток. Если когда-то во мне и жил страх, то теперь его не осталось. Я долго не могу отыскать дом, в котором остановился Голод, но в конце концов нахожу. Он ничем не выделяется среди других. Я могла бы проехать мимо, если бы не злобного вида мужчины, маячащие вокруг.

Один из них замечает меня и делает несколько угрожающих шагов навстречу, а потом скрывается в доме. Явно пошел обо мне доложить. А значит…

Значит, Голод внутри.

Сердце у меня бешено колотится.

Голод там, и через несколько мгновений он узнает, что в этом проклятом городе остался кто-то живой.

Прежде чем остальные люди, стоящие на страже, успевают что-то предпринять, я еду прочь и останавливаюсь только через три квартала, когда натыкаюсь на заброшенный дом.

Я достаю из своей тележки кое-какое оружие и жду, когда кто-нибудь из людей Голода придет за мной или, еще хуже, какое-нибудь из этих чудовищных растений вытянется из земли и раздавит меня насмерть. Я уже почти готова к этому, но ничего не происходит. Минуты текут за минутами, солнце опускается ближе и ближе к горизонту.

Жнец здесь, в этом городе, в нескольких кварталах от меня. При этой мысли адреналин зашкаливает, и в душе рождается желание броситься к этому особняку, высадить двери и ворваться внутрь. Но я заставляю себя выжидать, обдумывая что-то вроде плана, пока небо становится темнее.

Я медлю до тех пор, пока не наступает ночь, и только после этого покидаю свое укрытие. Два клинка висят у меня на бедрах и еще один – на груди. Кожаные ремни, которыми они пристегнуты, ощущаются непривычно. Еще два месяца назад для большинства законопослушных граждан такое количество оружия было бы явным излишеством. Теперь же этого может оказаться еще и недостаточно для защиты от Голода и его людей.

Я крадусь к дому, где он остановился, и сердце колотится сильнее. Я знаю о всаднике достаточно, чтобы понимать: люди уже пытались и не смогли его убить. Но это не заставляет меня замедлить шаг.

Особняк прямо передо мной. Мимо не пройдешь. Это единственный освещенный дом в городе. Горят масляные лампы, и снова кучка мужчин торчат у дверей. Некоторые стоят, другие сидят и курят на лужайке перед домом. Один шагает взад-вперед, отчаянно жестикулируя на ходу: он что-то говорит, но на таком расстоянии я не могу расслышать.

Держась в тени, сворачиваю в тот квартал, который тянется за домом. Между темными пустыми домами никого нет. Неудивительно: Голод, скорее всего, не ждет нападения, он ведь уже уничтожил бо2льшую часть населения города.

Прикинув, какой из домов расположен точно напротив особняка Голода, я пересекаю двор и пробираюсь к задней части усадьбы. Здесь царит пугающая тишина.

Я перелезаю через каменный забор, разделяющий две усадьбы, и спрыгиваю на мягкую землю.

Сердце начинает колотиться с новой силой, дыхание то и дело перехватывает. Вот она, точка невозврата. До сих пор я еще могла последовать совету старика: бежать, спасать свою жизнь. Могла бы существовать дальше. Это было бы одинокое существование, совсем не похожее на привычную жизнь, но я осталась бы жива, чего нельзя сказать о большинстве людей.

Я делаю шаг вперед, потом еще один и еще, не обращая внимания на сигналы перепуганной рациональной части мозга. Здесь темно. За спиной у меня торчат фонарные столбы, но фонари не горят.

Спустя мгновение я понимаю почему – когда слышу стон умирающего. Вглядываюсь в темноту. Еще несколько секунд – и я различаю очертания груды тел.

Господи!

Я с трудом сдерживаю крик от нахлынувших воспоминаний. С минуту стою не двигаясь, игнорируя давние боль и страх, которые сейчас не кажутся такими уж давними. Наконец, когда удается совладать с эмоциями, делаю глубокий вдох и иду дальше, огибая тела.

Моя рука лежит на рукояти. Никогда раньше я не резала людей ножом. Царапалась, было дело, и пощечину могла влепить, и кулаком от меня кое-кому прилетало… и ногой двинуть по яйцам тоже случалось, и не раз, по правде говоря… но не более того.

Сегодня… сегодня я впервые пущу в ход кинжал. Я стараюсь поменьше думать об этом: не хочу потерять решимость.

Я подхожу к задней двери и дергаю за ручку. Она поддается.

Не заперто.

Кто же осмелится пробраться в дом Голода, после того как он уничтожил целый город?

Открывая дверь, я, клянусь, слышу стук собственного сердца. Оглядываю холодную гостиную. Несколько свечей мерцают, с них капает воск. Тусклый свет падает на кушетку, кресла, огромную вазу и просмоленный деревянный бюст какой-то женщины. Никого нет.

Я молча шагаю в комнату.

Где же все стражники? У дома я видела их чуть ли не дюжину, а здесь ни одного нет.

Еще мгновение – и я слышу тихое постукивание. Перевожу взгляд вправо, на звук, и взгляду открывается тускло освещенная столовая. Сердце замирает, когда я вижу силуэт Голода: он сидит в кресле спиной ко мне.

Доспехов на нем уже нет, но на столе перед ним коса – рядом с раскрытой книгой, лежащей на месте, где должна бы стоять тарелка. Однако непохоже, что Жнец читает. Судя по наклону головы, он смотрит в окно напротив, а его пальцы рассеянно барабанят по столу.

Жнец сидит так неподвижно, что, если бы не эти пальцы, я могла бы подумать, что это просто еще одно дорогое изваяние, украшающее дом.

На мгновение я задумываюсь: не ловушка ли это? Охраны нет, а ведь должна быть. Голод сидит здесь один и как будто не замечает моего присутствия.

Я долго жду в тени, глядя на его широкую спину, на волосы цвета жженого сахара. Так долго, что любая ловушка уже должна бы захлопнуться. Секунды идут за секундами, и ничего не происходит.

Наконец, я подкрадываюсь ближе, неслышными шагами пересекая гостиную.

Кладу руку на один из ножей, висящих на боку, и как можно тише вынимаю его из ножен.

Убить его и уйти незамеченной. Таков план. Я понимаю, что это не положит ему конец навсегда. Он же все равно бессмертный.

Это то, что я знала о Голоде с самого начала, давным-давно. Покончить с ним нельзя.

Но сейчас это неважно. Убить его – пусть хоть временно – единственное решение, доступное человеку. Поэтому я отбрасываю прочь свои сомнения. Я зашла уже слишком далеко, поздно останавливаться.

Огибая диван в гостиной, я едва не спотыкаюсь о труп.

Прикусываю губу, чтобы подавить вскрик.

Боже правый!

Стоило мне только подумать, что сюрпризов можно больше не ждать…

Мужчине, лежащему у моих ног, кто-то распорол живот от пупка до ключицы. Он безучастно смотрит вдаль, лежа в луже собственной крови.

В горле застревает комок желчи, я глотаю его. Все это время я уверена, что Голод вот-вот услышит меня.

Но он не слышит, насколько я могу судить. Все так же барабанит пальцами по столу и смотрит в окно.

Обойдя труп, я бесшумно пробираюсь в столовую. Сердце, которое еще несколько минут назад так бешено колотилось, теперь бьется ровно. Я ощущаю леденящее спокойствие. Исчез и страх, и нервное напряжение, и чудовищный гнев, копившийся во мне неделями.

Вот, значит, каково это – жить без сознания.

Я подхожу к спинке кресла Голода и одним плавным движением приставляю кинжал к его шее.

Слышу резкий удивленный выдох всадника.

Запустив пальцы в его красивые волосы, я рывком запрокидываю ему голову назад и крепко вдавливаю лезвие в кожу.

– Не ту девушку ты выбрал, – шепчу я ему на ухо.

Всадник каменеет под моей рукой.

– Ты либо очень храбра, либо очень глупа, если решилась сразиться со мной, – говорит он, глядя острыми зелеными глазами прямо перед собой.

– Ты ублюдок, – говорю я, крепче сжимая его волосы. – Посмотри на меня.

Он переводит взгляд на мое лицо: поворачивает голову так, что мой клинок чиркает по шее. Встретившись со мной взглядом, Жнец ухмыляется, хотя в его положении едва ли можно найти что-то забавное.

– Помнишь меня? – спрашиваю я.

– Прости меня, человек, – говорит он, – но вы все на одно лицо.

Это сказано, чтобы оскорбить меня, но оскорбления меня уже давно не задевают. Уже очень давно.

Однако через мгновение на его лице мелькает искра узнавания, и он приподнимает брови.

– Ты та самая девушка, чье тело предлагали мне в подарок, верно? – спрашивает он. – Надо же, как меняет лицо краска.

Еще одно оскорбление.

Я крепче сжимаю в кулаке его волосы и вдавливаю кинжал в шею чуть сильнее. Жнец никак не реагирует, но могу поклясться, что он взволнован – очень, очень взволнован.

Он проходится взглядом по моему телу.

– А ты все еще дышишь, – замечает он. – Неужто кто-то из моих людей поддался на твои жалкие уловки и пощадил тебя?

Мой клинок скользит по его коже, оставляя за собой кровавую полосу. Годами я вынуждена была подчиняться мужским требованиям, так что теперь чертовски приятно подчинить своей воле кого-то другого, и я не могу представить себе, кто из живущих мог бы заслуживать этого больше, чем он.

Жнец следит за выражением моего лица. Через мгновение он смеется.

– Прости, я что, должен испугаться?

Его голос звучит так спокойно, что я почти верю ему. Но руки у него напряжены, мышцы натянуты. А еще у меня сохранились воспоминания о нашей последней встрече. Сколько бы страданий он ни причинял другим, не думаю, что ему приятно испытать их на себе.

– Ты все еще не вспомнил меня по-настоящему, – говорю я. – Подумай еще.

– И в чем смысл этого упражнения? – недовольно спрашивает Голод. – У меня нет привычки запоминать людей.

Я чуть ослабляю пальцы, сжимающие его волосы.

– Я спасла тебя однажды, когда больше никто не захотел.

– Вот как? – переспрашивает Голод с веселым удивлением. Однако, несмотря на это, в глазах у него загорается гнев. Я чувствую, что он тянет время – ждет, когда я допущу какую-нибудь оплошность, и тогда он бросится на меня.

– Это была ошибка, о которой я с тех пор жалею каждый день, – признаюсь я, чувствуя, как перехватывает горло.

– Правда? – Теперь я могу поклясться, что все это его забавляет. – Так расскажи же мне, храбрый человек, как ты меня спасла?

– А ты не помнишь? – спрашиваю я, и в самом деле несколько шокированная. Как он мог забыть? – Когда я нашла тебя, лил дождь. Ты был весь в крови, и в твоем теле не хватало… нескольких кусков.

Глумливая улыбочка медленно сползает с лица Голода.

Наконец! Та самая реакция, которую я ждала!

Мои пальцы на его волосах снова сжимаются.

– Ну что, вспомнил меня, ублюдок?

Глава 8

Пять лет назад

Анитаполис, Бразилия

Я не верила слухам. Пока не увидела его.

Вот уже несколько лет у нас в городе шептались о бессмертном, который вздыбил моря и расколол землю. О всаднике, который пришел в наши края и пытался перебить всех нас, людей. Ходили слухи, что его поймали и в наказание заперли где-то среди необъятных лесов Южной Бразилии. Где-то неподалеку от нашего города.

До сих пор я не придавала этим слухам особого значения.

Под проливным дождем мой взгляд зацепился за бесформенный ком, лежащий на обочине грунтовой дороги.

Не смотри туда.

Я знаю, что смотреть не надо. Знаю, когда мой разум соберет то, что я вижу перед собой, в связную картину, мне это не понравится. Но отвести взгляд невозможно. Хлюпая ботинками по грязи, я приближаюсь к этому предмету и наконец понимаю, что у моих ног: грязное, окровавленное туловище. Изуродованное почти до неузнаваемости.

Дыхание у меня сбивается, я едва не роняю корзину с плодами джаботикабы[4] и не рассыпаю темные ягоды по земле.

Кто мог сделать такое со своим ближним?

Домой! Скорее!

Нападавший, может быть, и сейчас где-то здесь, а этот бедняга, которого бросили умирать… ему уже нет смысла пытаться помочь. Он явно мертв.

Проходя мимо тела, я невольно замедляю шаг – ничего не могу с собой поделать, любопытство берет верх. И тут замечаю нечто странное. На шее и на груди этого человека… что-то светится.

Ожерелье какое-нибудь, что ли? Что за украшение может так светиться? Я пристально вглядываюсь в голый торс, рассеянно отмечая, что передо мной мужчина.

Хватит пялиться, иди домой! Кто бы это ни был, он мертв, а я промокла до костей, и если опять приду поздно, тетя Мария с меня шкуру спустит.

Не говоря уже о том, что убийца мог притаиться в лесу, возвышающемся у самой дороги. Может быть, в этот самый момент он наблюдает за мной.

Напуганная этой мыслью, я поднимаюсь на ноги и тянусь за корзиной, а дождь все хлещет. Не успеваю я сделать шаг, как за спиной раздается слабый звук.

Я резко оборачиваюсь, и на этот раз плоды джаботикабы все-таки рассыпаются из корзины.

Я окидываю взглядом деревья по обе стороны от дороги в полной уверенности, что из-за них вот-вот выскочит убийца.

И тут снова слышу звук, только теперь мне ясно, откуда он исходит: от окровавленного тела.

Вот дерьмо!

Неужели этот человек… жив?

Мысль пугающая, чтобы не сказать больше. Он же на куски разорван!

Я сглатываю комок и делаю шаг к телу, чувствуя, как внутри все холодеет от ужаса.

Просто проверю, чтобы убедиться, что он мертв…

И все же я не сразу решаюсь коснуться его. Одной руки у него нет вообще, целиком. Другая оторвана до локтя, ее рваные края представляют собой сплошное месиво.

Я перевожу взгляд на его грудь, исполосованную плетью до самого паха. Ноги не отрублены, но, похоже, как и туловище, рассечены в нескольких местах. С обнаженного мужчины стекают струйки крови, смешанной с дождевой водой.

От зрелища такой страшной боли хочется плакать.

– Что с вами случилось?

Мужчина лежит неподвижно. Слишком неподвижно. Должно быть, тот звук мне просто померещился.

Человек никак не может выжить после таких ран.

По коже у меня все еще бегают мурашки. Инстинкты подсказывают: нужно бежать, пока тот, кто это сделал, не напал и на меня.

Прежде чем подняться, я кладу руку на грудь мужчины, прямо напротив сердца, – просто чтобы убедиться, что он действительно умер.

Он абсолютно неподвижен. Ни вздоха, ни стука сердца.

Мертв.

Я уже хочу убрать руку, но тут мое внимание привлекает мягкий зеленый свет в паре сантиметров от кончиков моих пальцев. Я прищуриваюсь: что за чертовщина?

Рука сама собой тянется к пятнам света. Это не украшение. Эти пятна светятся прямо на коже.

Я перевожу взгляд на лицо незнакомца, скрытое под всклокоченными волосами. Пульс у меня учащается.

Возможно ли это?..

Но тогда выходит, что слухи правдивы. Те самые нелепые, пугающие слухи.

Нет, конечно, этого не может быть. Того, кто может сотрясать землю и уничтожать посевы, людям не одолеть.

Но теперь я слышу, как пульсирует кровь в ушах, и все смотрю и смотрю на это лицо, прикрытое завесой мокрых волос.

Повинуясь внезапному порыву, я протягиваю руку, убираю мокрые пряди с лица мужчины и заправляю их за ухо.

При моем прикосновении его глаза распахиваются. Радужка у них ярко-зеленого цвета.

Вскрикнув, я отшатываюсь и шлепаюсь на землю.

Боже правый, святые угодники! Что же за хрень творится?

– Помоги… – шепчет незнакомец, и тут же глаза его снова закрываются.

Вся дрожа, я смотрю на бесчувственное тело всадника.

Он жив. Всадник. Тот, кто послан Богом, чтобы убить всех. Он жив, у него недостает каких-то частей тела, и вот он просит меня о помощи.

Я обхватываю себя руками за плечи. Что же мне делать?

Рассказать всем в городе. Люди же должны знать, что всадник здесь.

Но кто же мне поверит? Еще час назад я бы сама не поверила.

Ну, сочтут тебя дурочкой, и что? Ты расскажи, а они уж пускай сами решают.

Я поднимаюсь на ноги и торопливо иду прочь. Но… останавливаюсь. Бросаю неуверенный взгляд через плечо.

Этот человек – сверхъестественное он существо или нет – так изранен, что не в состоянии никому навредить. И, судя по его ранам, не такой уж он страшный монстр, как про него рассказывают.

Кто-то же сделал это с ним. И этот кто-то наверняка был человеком.

Я еще какое-то время смотрю на изуродованное тело.

«Помоги». Единственное слово, которое он смог выдохнуть, было просьбой о помощи. При этой мысли у меня что-то сжимается в груди.

Если это и правда всадник… мне определенно лучше просто уйти.

И все же я стою посреди дороги, не сводя с него глаз.

Мне вспоминается тетя, которая меня, в общем-то, в гробу видела. Если бы я вот так лежала в канаве, не уверена, что она стала бы меня спасать.

Я знаю, каково это – быть никому не нужной.

И если бы я была ранена и умоляла о помощи, мне бы хотелось, чтобы кто-то откликнулся. Хотя бы незнакомец.

Я сглатываю комок.

Черт побери все на свете, я это сделаю!

Дождь так и хлещет. Я хватаю всадника под мышки, рыская взглядом по грязной дороге. На полузаброшенной тропе никого. Никого, кроме меня и всадника. Но кто-нибудь появится непременно, это лишь вопрос времени.

С трудом, шажок за шажком, я волоку всадника с дороги к заброшенному дому, где играла когда-то в детстве. Даже с обрубленными конечностями он весит больше, чем целая корова, причем жирная корова.

Все это время сердце у меня бешено колотится. Кто бы ни сделал это, он и сейчас еще может быть где-нибудь поблизости.

И он наверняка ищет всадника.

Едва я шагаю за порог дома, ноги у меня подкашиваются, я падаю, и всадник валится на меня.

Несколько секунд я лежу, придавленная его окровавленным телом, тяжело переводя дыхание. Ну конечно, именно такой конец мне и назначен – задохнуться под тяжестью этого гиганта. Только я одна и могла так вляпаться.

Сама себе не верю: я пытаюсь спасти чертового всадника апокалипсиса!

Кряхтя от натуги, я спихиваю его с себя, и его тело откатывается в сторону.

Я хмуро смотрю на изуродованную фигуру всадника.

Пожалуй, «спасти» – это не то слово. Он уже, скорее всего, мертв. А я все торчу здесь с его телом, когда мне давным-давно пора домой.

Вот почему тетя Мария меня недолюбливает. Я как будто слышу ее голос: «От тебя больше вреда, чем пользы!»

Подумав о тетке, я вспоминаю и о корзине с фруктами, которую бросила на дороге. Если я не только опоздаю, но вдобавок еще умудрюсь потерять фрукты вместе с корзиной, она уж точно выставит меня, дуру любопытную, к чертовой матери из дома.

Я снова выхожу под проливной дождь и бреду за корзиной, в глубине души почти надеясь, что к тому времени, как я вернусь к заброшенному дому, всадник куда-нибудь исчезнет.

Но нет. Он все еще лежит истекающей кровью бесформенной грудой там, где я его оставила.

Еще не поздно уйти… или рассказать о нем кому-нибудь.

Но я не собираюсь делать ни того ни другого.

Я слишком сентиментальна, как говорят мои кузины.

Я ставлю корзину в сторону и присаживаюсь на корточки рядом со всадником. Мышцы все еще дрожат от напряжения, но я заставляю себя уложить мужчину поудобнее, то и дело морщась от прикосновений к его холодному телу.

Наверняка мертвый уже.

Но ведь я недавно уже думала, что он мертв, а оказалось, нет, и этого достаточно, чтобы не дать мне уйти из чертового дома.

Я сажусь напротив всадника, в другом конце комнаты, слушаю, как хлещет дождь по дырявой крыше, и заглушаю в себе нарастающую тревогу из-за того, что я до сих пор не дома и что за это меня наверняка ждет трепка. Закрываю глаза и прислоняюсь затылком к стене.

Должно быть, я задремала, потому что когда я открываю глаза, на улице уже почти темно.

Из дальнего конца комнаты доносится жуткий вой. Мой взгляд ищет его источник: это всадник. От его странных светящихся татуировок по дому разливается мертвенный зеленый свет. В этом тусклом свете я вижу белки его глаз. Вид у него растерянный и испуганный.

Жив все-таки.

Еще не вполне соображая, что делаю, я встаю, подхожу к нему и опускаюсь на колени. Всадник смотрит на то, что осталось от его рук, и, клянусь, похоже на то, будто они отрастают заново…

Я успокаивающе кладу ладонь на его голую грудь. От моего прикосновения всадник вздрагивает, словно ожидая удара.

У меня перехватывает горло. Это ожидание мне слишком хорошо знакомо.

– Тебя никто не тронет, – шепчу я.

Взгляд всадника обращается ко мне. Лицо у него все еще опухшее, в синяках, но, по-моему… по-моему, если не обращать внимания на раны, то лицо у него очень красивое.

Тебе-то что до его лица?

Всадник пытается поднять руку – может быть, для того, чтобы оттолкнуть меня, – но там и поднимать-то почти нечего.

– Я тебе ничего не сделаю, – клятвенно заверяю я, и голос у меня звучит твердо. До сих пор я еще колебалась, помогать ли этому человеку, но теперь, после того как увидела его таким страдающим и испуганным, я его не брошу.

– Пить хочешь? – спрашиваю.

Он пристально смотрит на меня. Его зеленые глаза – почти такие же пронзительные, как светящиеся пятна на груди. Он не отвечает.

Хочет, конечно. Весь день, наверное, ничего не пил. Я отцепляю флягу, висящую на боку, и подношу к его губам.

Всадник бросает на меня чертовски недоверчивый взгляд.

Я изгибаю бровь. Неужели он думает, что я отравила воду? Делать мне больше нечего!

Чтобы доказать ему, что там обычная вода, я делаю глоток. Отнимаю флягу ото рта и подношу к его губам.

Он качает головой.

– Ты же наверняка хочешь пить, – настаиваю я.

– Мне ничего не нужно, – шепчет он тихо и хрипло.

– Дело твое, – говорю я, откладывая флягу.

– Почему? – хрипит он.

Это значит: «Почему ты помогаешь мне?»

– Любой порядочный человек бы так сделал.

Он недоверчиво хмыкает, как будто порядочный человек – это что-то нереальное.

Мы сидим вдвоем в тишине. Мне хочется задать всаднику множество вопросов, раз уж он очнулся, но я помалкиваю. Он все-таки не в лучшем состоянии.

Едва эта мысль приходит мне в голову, как всадник издает какой-то негромкий звук, и грудь у него начинает подниматься и опускаться все быстрее и быстрее.

– Что с тобой? – шепотом спрашиваю я. Сама не знаю, почему шепчу.

Я слышу скрежет его зубов и резкий звук – сдерживаемый крик.

А-а. Ну да, Ана. Этому человеку очень больно.

Недолго думая, я протягиваю руку и провожу пальцами по его волосам. Мой отец так утешал меня, когда я болела.

Изо рта всадника вырывается еще один болезненный звук, и я убираю руку, решив, что это, пожалуй, не так уж успокаивает. Но всадник тут же сам льнет головой к моей руке, тянется за моим прикосновением.

Расхрабрившись, я придвигаюсь ближе, и вот наконец голова всадника почти лежит у меня на коленях. Тогда я вновь провожу пальцами по его волосам. Это, кажется, приносит ему облегчение. Я смотрю на него – глаза у него закрываются, дыхание становится ровнее.

– Что с тобой случилось? – вполголоса спрашиваю я.

Он не отвечает, да я и не жду от него ответа.

Что ты делаешь, Ана? Из всех ошибок, которые я совершала в жизни, эта, пожалуй, хуже всех.

Однако я не жалею об этом, хотя должна бы. Определенно должна бы.

______

Среди ночи я просыпаюсь от криков где-то вдалеке. Поднимаюсь, оглядываюсь по сторонам. Последнее, что я помню, – как я гладила пальцами волосы всадника. А потом устала и прилегла…

Я протираю глаза и подавляю зевок. За окнами еще темно, и…

– Удрал… сукин сын… удрал!

Это мгновенно прогоняет мой сон.

Всадник все так же лежит рядом со мной. Зеленое свечение от пятен на груди озаряет лицо. Глаза открыты.

Он тоже услышал.

Я выглядываю в окно, пытаясь разобрать, что там происходит.

– Все люди… мертвы…

Я смотрю на всадника. Если я верно расслышала, то он убивал людей, перед тем как я на него наткнулась. Меня пробирает дрожь.

Всадник встречает мой взгляд. Вот бы еще вид у него был не такой беззащитный.

Должно быть, он оборонялся, говорю себе. Я ведь сама видела его раны. Я бы, пожалуй, тоже убила того, кто со мной такое сделал.

– Тебя никто не тронет, – повторяю я, а сердце у меня бешено колотится. Теперь уже я от него не отступлюсь.

Комната, где мы прячемся, освещена мягким зеленым светом, исходящим от всадника, а дом, к несчастью для нас, стоит неподалеку от главной дороги. Рано или поздно эти люди заметят свет – если уже не заметили.

Я быстро принимаю решение: стягиваю с себя рубашку и набрасываю ее на грудь всадника. Ткань почти гасит свечение.

Мы сидим вдвоем в темноте и вслушиваемся.

– Найдем его следы… не мог уйти далеко…

Я вся холодею.

– Смысла нет… дождь… следы… утром…

Может, дождь уже смыл все признаки того, что я тащила сюда всадника. Может, удача улыбнется нам.

В голову тут же приходит мысль о том, как редко мне в жизни выпадала удача. Лучше уж не надеяться, что она вдруг выручит нас.

Голоса удаляются и больше не возвращаются.

Что бы они ни решили, их путь лежит не в нашу сторону.

Кажется, пронесло… пока.

После этого я уже не могу заснуть: слишком боюсь, как бы эти люди нас не нашли.

Мой взгляд вновь падает на темную фигуру всадника. Я не могу забыть, каким увидела его впервые. Он был так изуродован… При этой мысли у меня до сих пор перехватывает дыхание. Тем более что время от времени я слышу в темноте болезненные вздохи. Я уже не могу понять, спит он или нет. Снова начинаю гладить его по волосам, и это, кажется, успокаивает его.

С наступлением ночи холодок начинает пощипывать мою голую кожу. Я не решаюсь забрать у всадника свою рубашку, хотя и мерзну. Меня бьет дрожь, зубы стучат.

– Тебе холодно.

Его хриплый голос словно вырывается из самой тьмы. От него у меня мурашки бегут по коже.

– Ничего.

Вот влипла я. Даже не смешно. Если и не попадусь на мушку тем, кто ищет всадника, – а эти люди, пожалуй, не остановятся перед тем, чтобы поднять руку на девочку-подростка, – так тетя Мария выгонит меня из дома.

Я словно наяву слышу ее пронзительный голос: «Решила провести ночь с каким-нибудь парнем, потаскушка? Ну так раз уж ты считаешь, что доросла до секса, значит, доросла и до того, чтобы жить самостоятельно».

Так и будет.

А может, она просто отметелит меня до полусмерти.

Так что мурашки у меня не только от холода.

– Ложись рядом, – прерывает мои раздумья голос всадника.

Я смотрю туда, где, как мне кажется, должны быть его глаза, и от его слов у меня что-то сжимается внизу живота. Я понимаю, что он не вкладывал в них никакого сексуального смысла, но его хриплый голос и то, что мы с ним оба голые до пояса, невольно толкает мои мысли в эту сторону.

Я никогда не лежала рядом с мужчиной, если не считать родственников.

– Ты ранен, – говорю я. – Я могу толкнуть…

– Если бы ты беспокоилась о том, чтобы не потревожить мои раны, то не тащила бы меня сюда полумертвого.

Я-то, честно говоря, сказала бы, что даже не «полу», но, похоже, ему и это нипочем.

– Я не хотела тебе навредить, – говорю я. – Я хотела тебе помочь.

Он хмыкает, и я понятия не имею, верит он мне или нет.

– Я… не могла тебя бросить, – признаюсь я, ковыряя ногти. В комнате надолго воцаряется тишина. А потом…

– Ложись рядом, – снова говорит всадник.

Я прикусываю нижнюю губу и признаюсь:

– Я тебе не доверяю.

– Взаимно.

Я удивленно хмыкаю.

– Я же тебя спасла.

– Если, по-твоему, это называется «спасти»… – Голос у него обрывается, и он делает прерывистый вдох. – То я даже не спрашиваю, что у тебя называется «задать трепку».

– С ума сойти. – Зубы у меня стучат. – Я-то тебя пожалела. А ты такой грубиян.

– Ладно, – говорит он, – мерзни дальше.

Я смотрю на его силуэт в темноте. Очевидно, он сказал все.

Выдерживаю еще минут пятнадцать, а потом, выругавшись себе под нос, придвигаюсь к его боку. Натыкаюсь на что-то мокрое и липкое. Всадник резко втягивает воздух сквозь зубы.

Вот дерьмо…

– Прости, – извиняюсь я.

Он снова хмыкает.

Я осторожно ложусь рядом с ним, еще дважды случайно задев его руку. Каждый раз он тихонько охает от боли.

Держу пари, он уже жалеет о своем предложении.

Наконец, мой голый бок прижимается к его торсу. Голову остается только положить ему на плечо, больше некуда, и я волей-неволей вдыхаю его запах. Вот так спят влюбленные, уютно примостившись в объятиях друг друга.

Почему я вообще об этом думаю?

– Только не воображай себе ничего такого, – говорю я вслух, как будто это не у меня, а у всадника в голове бродят грязные мысли.

– Ну да, твое тело сейчас так соблазнительно, – язвит он.

Щеки у меня слегка теплеют.

– Я же не знаю, на что ты способен.

– У меня сейчас даже рук нет. Пока я не получу их назад, думаю, ты можешь не беспокоиться о моих способностях.

– Погоди-ка… получишь назад? – переспрашиваю я слабым голосом.

Всадник не отвечает. Но теперь я уже не могу думать ни о чем, кроме его ран. Как сейчас вижу перед собой его чудовищно изуродованное тело, лежащее в грязи, словно выброшенный мусор.

– Как ты выжил после того, что с тобой случилось? – спрашиваю я.

Молчание.

– Я не могу умереть, – наконец отвечает он.

Не может?

– А-а.

Молчание затягивается.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я. Насколько мне известно, всадников четверо, и я не имею ни малейшего представления, кто из них передо мной.

Клянусь, я чувствую, как он смотрит на меня своими пугающими зелеными глазами. Начинает смеяться в темноте.

– А ты не знаешь? – говорит он наконец. – Я – Голод, третий всадник апокалипсиса, и я здесь, чтобы убить вас всех.

Глава 9

Что бы он ни говорил, он не убивает меня. По крайней мере, пока.

Однако он не перестает смеяться, и от этого смеха у меня волоски на руках встают дыбом. Самое время убрать голову с его плеча и мотать отсюда.

И почему я вечно влипаю в такие переделки?

А Голод все смеется, смеется и смеется. Этот человек определенно тронулся умом. В какой-то момент его смех начинает звучать иначе, громче, и наконец переходит в рыдания.

Я лежу в его объятиях, чувствуя себя еще более неловко и неуютно, чем раньше. Не знаю, чего я ожидала, когда спасала его, но вряд ли этого.

Третий всадник апокалипсиса лежит рядом со мной, и у него нервный срыв.

Звучит это страшно. Его плечи вздымаются с каждым всхлипом.

Я не знаю, что делать. Я думала, самое трудное – это спасти его, но теперь ясно, что физически всаднику ничто не грозит… пока что, а вот рассудок его в опасности. Он до сих пор заперт в какой-то тюрьме, и я не знаю, как его освободить.

Наконец, не придумав ничего лучшего, я протягиваю руку и снова начинаю гладить всадника по волосам.

– Ш-ш-ш, – бормочу я, – все хорошо. Все будет хорошо.

Пустые банальности слетают с моих губ. Я сама не знаю что говорю. Конечно, все совсем не хорошо, и ничего хорошего не будет, и мне совершенно незачем утешать Голода (чертово дерьмо!) и стараться, чтобы ему стало легче.

От моих поглаживаний плач всадника затихает. Теперь он только судорожно втягивает воздух.

Моя рука замирает.

– Не останавливайся, – говорит всадник дрогнувшим голосом.

Я возвращаюсь к своей миссии милосердия. Долгое время мы оба молчим.

– Так ты – Голод? – наконец говорю я. – Что это значит?

– Я понятия не имею, о чем ты спрашиваешь, смертная.

В его голосе слышится раздражение. Раздражение и усталость.

– Ну-у… у тебя есть какие-нибудь сверхъестественные способности? – уточняю я.

– Сверхъестественные способности… – бормочет он. – Я умею губить растения… помимо прочего.

– Я слышала о тебе разные истории. Будто бы тебя схватили. Я думала, что это неправда, но это… так и было? Тебя где-то держали взаперти?

Его дыхание снова учащается.

– М-м-м… хм…

Господи!

Я провожу пальцами по его волосам. Мне очень хочется расспросить его о плене – где именно он был, что с ним делали, сколько времени он там провел, – но это явно слишком чувствительная тема.

– Что ты будешь делать теперь, когда ты свободен? – спрашиваю я наконец.

Он словно замирает под моей рукой.

Наконец отвечает, и я слышу угрозу в его голосе:

– Я буду мстить.

______

Вот уж не думала, что сумею заснуть в объятиях всадника, но, видимо, сумела, потому что внезапно вздрагиваю от прикосновения мягких пальцев.

Открываю глаза, щурясь от утреннего света, проникающего сквозь ближайшее окно. Надо мной стоит мужчина с пронзительными зелеными глазами. Еще мгновение – и я узнаю эти зеленые глаза.

Голод.

Разглядев его как следует, я изумленно охаю.

Он весь такой странный и прекрасный.

Когда я нашла его вчера, вместо одежды его покрывала кровь и грязь. А сейчас он полностью одет, и поверх черной рубашки и брюк на нем бронзовые доспехи, которых точно не было прошлой ночью. Металлический нагрудник поблескивает в утреннем свете.

Как?.. Неужели он успел сходить за своими вещами?

Но тут мое внимание привлекает его мощное сложение. Даже стоя на коленях, он выглядит устрашающе огромным, и мне не нужно видеть кожу под доспехами, чтобы понимать, что это тело создано для битвы.

Однако все это пустяки по сравнению с его лицом.

Он… Никакими словами невозможно описать такую мужественную красоту. Волосы цвета жженого сахара вьются на затылке, горящие зеленые глаза кажутся еще ярче на фоне загорелой кожи.

Я не знаю, куда смотреть: на четкую линию подбородка, на острые скулы или на мягкие губы грешника. Он похож на мифологического персонажа, сошедшего с какой-нибудь картины.

Да он и есть мифологический персонаж.

Я приподнимаюсь на локтях, и всадник тут же отодвигается.

Я догадываюсь, что меня разбудило: его пальцы. Он убирал мои волосы с лица – точно так же, как я всю ночь убирала его волосы. А сейчас кончики его пальцев замерли у моей щеки.

Кончики пальцев…

– Твои руки! – ахаю я. Матерь божья… или чья там! – Откуда у тебя руки?

Голод чуть улыбается, и все мое тело отзывается на эту улыбку.

– Теперь тебя беспокоит, на что я способен?

Мой скептический взгляд переходит с ладони, касающейся моей щеки, на лицо всадника.

– Может быть… Что ты делаешь?

– Хотел тебя увидеть, – говорит он, окидывая меня таким взглядом, будто пытается запомнить мои черты.

Он достает из-за спины и протягивает мне какую-то ткань.

– По-моему, это твое.

Моя рубашка. Только тут до меня доходит, что я до сих пор без нее.

– Спасибо.

Я натянуто улыбаюсь всаднику, забираю рубашку и поспешно набрасываю ее, чтобы прикрыть наготу.

Всадник встает, и я впервые замечаю другие вещи, лежащие рядом с ним. Про одну я пока даже не догадываюсь, что это такое, а другую узнаю – коса с поблескивающим острым лезвием.

Господи, эта штука похожа на смертоносное оружие.

Всадник берет косу в руки, и сердце у меня начинает колотиться. Ночью я даже не осознала, насколько он громадный, но теперь, с оружием в руках, он выглядит как сама смерть.

Я отодвигаюсь подальше.

Всадник, должно быть, видит, как я струсила: он бросает на меня сердитый взгляд.

– Ты всю ночь спала прямо на мне. Тебе нечего бояться.

– Теперь у тебя есть лезвие и руки, – говорю я. – Как ты сумел их вернуть?

– Мой организм способен к регенерации.

– Твой организм…

Во имя младенца Христа… он что, может отращивать конечности?!

– А… а…

Я неопределенным жестом указываю на его одеяние.

Голод сжимает губы – не то от досады, не то сдерживая смех. На весельчака он не похож, так что досада вероятнее.

– Я не из этого мира, цветочек.

Это, собственно, не ответ, но я слегка обмираю от того, что он назвал меня цветочком.

Это же комплимент, правда?

Глядя на него, я хочу, чтобы это был комплимент.

Ана, ты что, серьезно готова втрескаться во всадника апокалипсиса?

Черт возьми, похоже, да. Но могу сказать в свою защиту, что здесь, на Земле, таких красивых скул не делают.

– Идем, – говорит Голод, прерывая мои мысли. – Нам пора.

– Куда идем? – спрашиваю я, вскакивая следом за ним и хватая по пути корзину с фруктами. У меня есть слабая надежда, что если я принесу корзину домой, это каким-то образом защитит меня от гнева тетки.

Надежда глупая, но я же и сама дура дурой.

Голод не отвечает, да мне и ни к чему его ответ. И так ясно, что наш путь лежит обратно в город: мы шагаем вдвоем по той самой дороге, на которой я нашла его совсем недавно. Мой взгляд притягивает коса у него в руках. Он решил взять с собой именно ее, а не другой, менее опасный предмет, и я очень, очень стараюсь не думать о мотивах такого решения. Или, если уж на то пошло, о том, что произойдет в тот момент, когда горожане встретятся с Голодом.

– Прошлой ночью на этой дороге людей было пруд пруди, – говорит Голод, скорее сам себе, чем мне. – А теперь пусто.

У меня слегка шевелятся волосы на затылке.

– Думаешь, эти люди?..

– Они готовят мне ловушку.

Эта мысль приводит меня в ужас.

– Может, не стоит нам идти по этой дороге? Можно же спрятаться…

Все, что рисуется мне в воображении, – то, как истерзано было тело Голода, когда я нашла его.

– Я ждал этого момента много лет, – говорит он. – Я не стану прятаться от них. Я должен насладиться их смертью.

Вот тут-то у меня и возникают первые серьезные опасения по поводу Голода.

– Я тебя не для того спасала, чтобы ты убил кучу людей, – говорю я.

– Ты знаешь, кто я такой, цветочек. – Опять он меня так зовет. – Не делай вид, будто не знаешь моей натуры.

Прежде чем я успеваю возразить, мы входим в Анита2полис.

Мы идем по улице, а люди вокруг заняты утренними делами. Однако, завидев Голода и его огромную косу, они замирают.

Когда мы приближаемся к центру города, по растрескавшемуся асфальту прямо к Голоду галопом подлетает угольно-черный конь. Морда у него на редкость злобная, однако всадник при взгляде на него словно вздыхает с облегчением.

Стойте-ка. Это что, его?..

Конь замедляет бег и наконец останавливается перед Голодом.

Всадник прислоняется лбом к лошадиной морде.

– Все хорошо, мальчик, – говорит он, поглаживая коня. – Теперь тебя никто не тронет, – повторяет он те самые утешительные банальности, которые я говорила ему самому прошлой ночью.

Я смотрю на коня. Где он был все это время? И почему решил появиться именно сейчас?

Они готовят для меня ловушку.

В тот же миг я слышу свист стрелы.

Хлоп!

Стрела с каким-то хлюпающим звуком вонзается в плечо Голода.

Я жду, что всадник вскрикнет или дернется, как прошлой ночью, но ничего подобного.

Он улыбается.

Меня пробирает дрожь.

Это не взгляд испуганного человека. Это взгляд человека, желающего испепелить весь мир.

Глаза Голода на одну долгую секунду встречаются с моими, и в них плещется злобное веселье. Затем он переводит взгляд на людей, идущих за черным конем, – людей, которых я замечаю только сейчас. В руках у них луки, мечи и дубины.

– Я надеялся, что еще увижу вас, – говорит Голод.

Ноздри всадника раздуваются, налетает порыв ветра. И больше ничего, что могло бы послужить нам предостережением.

В следующее мгновение земля раскалывается прямо под ногами людей, снизу пробиваются крепкие зеленые побеги. В считаные секунды они вытягиваются вверх, обвиваются вокруг лодыжек стоящих и поднимаются все выше и выше.

Люди кричат, явно перепуганные, кто-то из зевак тоже начинает кричать, а многие бросаются наутек.

Я же стою неподвижно, как камень, не отрывая взгляда от происходящего. Я никогда не видела ничего подобного. Все те страшные сказки на ночь, которые я слышала о всадниках, вдруг становятся реальностью.

Лианы разрастаются, ползут вверх по ногам и туловищам и вскоре начинают выпускать шипы. Теперь люди кричат уже по-настоящему. Некоторые пытаются разорвать безжалостные путы. Одному удается вырваться, но он спотыкается, падает, и чудовищное растение тянется к нему – так, будто обладает разумом, хоть это и кажется невозможным.

Я бросаю взгляд на Голода, а тот сосредоточенно смотрит на людей, и на губах у него играет жестокая улыбка. Он говорил, что может губить растения, но ни слова не сказал о том, что может выращивать их по своему желанию или превращать в оружие. Однако очевидно, что сейчас он именно это и делает.

Растения уже в рост человека, и их бесчисленные ветви обвивают руки и ноги всех, до кого могут дотянуться. И тут… тут они начинают сжиматься. Оружие выпадает из рук людей. Но на этом дело не заканчивается.

Я закрываю рот руками.

– Боже мой. Боже мой. Боже мой!

Мне даже не приходит в голову сказать всаднику, чтобы он остановился.

Я просто с ужасом смотрю, как ломаются кости, как корчатся тела. От этого зрелища у меня сводит желудок. Я повидала немало насилия, но такого – никогда. Никогда.

А потом все заканчивается. Слишком много жизненно важных органов в этих телах уже раздавлено. Может, Голод и смог бы оправиться от таких травм, но эти люди – нет. Они уже обмякли в своих диковинных клетках, их выпученные глаза пусты, руки и ноги скрючены.

Я отворачиваюсь, и меня начинает рвать.

Мертвы. Они все мертвы.

На несколько секунд в Анитаполисе воцаряется странная тишина. Хотя многие обратились в бегство при виде этой чудовищной схватки, немало и тех, кто остался, притянутый любопытством и ужасом.

Всадник окидывает их взглядом.

– Бесконечно долгие дни я провел в заточении. Меня пытали и убивали, а я воскрес. Никто из вас не пришел на помощь. – Долгое молчание. – Вы думали, что и правда отделались от меня, что теперь вы в безопасности?

Погодите-ка. Что?..

Я смотрю на всадника широко раскрытыми глазами, и во мне нарастает ужас.

Он качает головой, и улыбка вновь появляется на его лице.

– Вы никогда не были в безопасности. Ни тогда, ни тем более сейчас. Ваши посевы погибнут. Ваши дома будут лежать в руинах. Вы сами и все, что вы когда-то любили, канет в вечность.

Я не чувствую надвигающегося землетрясения. Только что я стояла на твердой земле, а в следующее мгновение она внезапно уходит из-под ног, и меня швыряет вперед. Я сильно ударяюсь об асфальт, моя корзина и плоды джаботикабы разлетаются по дороге, идущей трещинами.

Сквозь крики я слышу какие-то странные стоны, а затем звуки рушащихся домов. Земля продолжает сотрясаться.

Я прикрываю голову руками и сжимаюсь в комок в ожидании, когда все закончится.

Несколько лет назад в нашем городе уже было сильное землетрясение, разрушившее множество зданий и похоронившее десятки людей заживо.

И вот это случилось снова.

Землетрясение продолжается. И все, что я могу сделать, – это сжаться в комок и прикрыть голову. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем дрожь земли наконец стихает.

Я осторожно отнимаю руки от лица. Пыль еще оседает вокруг меня, но, кажется… кажется, Анитаполис разрушен полностью.

Просто… стерт с лица земли.

Иисус, Иосиф и Дева Мария!

Пока я глазею, раздаются новые крики. Я зажмуриваю глаза, пытаясь отгородиться от этих звуков. Потом стихают и они. Я не слышу ничего, кроме собственного прерывистого дыхания.

Наконец, я заставляю себя открыть глаза и просто… охватить разумом творящийся кошмар. Новые странные растения, новые изуродованные тела.

Вот теперь вокруг царит настоящая тишина.

Не знаю, осталась ли тут хоть одна живая душа.

Не считая меня… Меня и всадника.

Несколько долгих минут я не могу говорить. Пытаюсь, но слова не идут на язык.

Я издаю низкий горловой звук, перерастающий в вой.

Услышав это, Голод бросает взгляд в мою сторону. Подходит и протягивает руку.

Я смотрю на него, не подавая руки в ответ.

– Ты говорил, что бояться нечего.

Мой голос звучит глухо.

– Тебе бояться нечего, – поправляет Голод. – Что касается остальных, то на их счет я ничего подобного не обещал.

Я делаю несколько неровных вдохов.

Как я могла позволить ему войти в мой город?

Это я во всем виновата.

– Кто-нибудь остался?..

В живых? Я не могу заставить себя выговорить это.

Но, как выясняется, и не нужно.

– Ты, – говорит Голод и пристально смотрит на меня с безжалостным выражением на лице.

И… и все?

Что же я наделала?

Что. Я. Наделала?!

Я думала, что сострадание – добродетель. Именно это и побудило меня спасти всадника. Так почему же я за это наказана?

Вечное мое злосчастье опять подкараулило меня.

Всадник кивает в сторону города.

– Иди возьми все, что тебе нужно, и быстро возвращайся. Мне не терпится уйти отсюда.

Уйти? Со мной?

Он что, серьезно?

Я поднимаю на него дикий взгляд.

– О чем ты?

– Собирай свои вещи, – снова говорит он, жестом указывая на то, что осталось от улицы.

Я смотрю туда. Там и собирать-то нечего. Весь мой город лежит в руинах.

Из горла у меня вновь вырывается тихий стон. Моих двоюродных братьев и сестер больше нет на свете. И тети тоже.

Я чувствую, как скатывается по щеке слеза, потом еще одна. Дома меня не ждут ни побои, ни изгнание – не от кого, ведь тети уже нет в живых. От этой мысли у меня внутри что-то надламывается. Она всегда недолюбливала меня, смотрела так, будто видела во мне что-то, чего не видели другие. Что-то плохое. И теперь мне вдруг кажется, что это отвращение было заслуженным.

Мое легкомыслие погубило целый город.

– Я не пойду с тобой, – шепчу я, все еще глядя на руины. Я начинаю осознавать реальность происходящего. Вряд ли мне еще когда-нибудь в жизни так сильно хотелось быть кем угодно, только не собой.

– Пойдешь, конечно, – говорит Голод.

– Ты только что убил… – голос у меня срывается, – всех моих родных.

Он смотрит на меня с любопытством.

– Они должны были спасти меня. И не спасли.

– Они не знали.

По крайней мере, я не знала – и не может же быть, чтобы я единственная в городе не знала.

Неподалеку издает тихое ржание конь Голода. Выходит, эта тварь тоже уцелела под обломками. Держу пари, он такой же говнюк, как и его хозяин.

– Собирай вещи, – повторяет всадник.

– Я не пойду с тобой, – снова говорю я, на этот раз более решительно.

Он вздыхает, явно раздосадованный моим поведением.

– Здесь у тебя ничего не осталось.

Все мое тело сотрясает дрожь. Я зажмуриваю глаза, изо всех сил желая сделать так, чтобы этих нескольких минут не было.

Слышу, как всадник делает шаг ко мне. Распахиваю глаза и отшатываюсь.

– Не подходи.

Он хмурится.

– Ты была добра ко мне, когда я почти забыл, что такое доброта. Я не причиню тебе вреда, цветочек, – говорит он, и его голос звучит мягко. – Но теперь тебе пора собираться. Я и так слишком долго задержался в этих краях.

Снова приходят слезы. Они беззвучно стекают по моим щекам.

– Это я во всем виновата, – говорю я, оглядываясь вокруг.

Все так неподвижно…

– Они должны были умереть, – говорит Голод, и лицо у него становится каменным. – Я разнес бы этот город в щепки, даже если бы ты не позаботилась обо мне.

Видимо, это должно меня утешить. Но не утешает.

– Ну же, – говорит он, и в его голосе звучат стальные нотки. – Собирайся.

Собраться – значит справиться с тем, что произошло. Я к такому еще не готова, поэтому просто обхватываю себя руками.

Всадник подходит ко мне вплотную и кладет на плечо теплую ладонь. Я инстинктивно отшатываюсь.

– Не трогай меня.

Даже голос у меня какой-то чужой.

Взгляд падает на корзинку, откатившуюся на несколько метров в сторону, и раскаяние давит внутри тяжелым камнем.

Рядом с корзинкой прорастает колючий куст, с каждой секундой поднимаясь выше и выше. Листья разворачиваются, стебель наливается соками, и на нем распускается нежная серовато-лавандовая роза.

Голод срывает цветок с куста и протягивает мне – прямо с шипами.

– Я не оставлю тебя, – с непреклонной решимостью говорит всадник. На мгновение он становится похож на того Голода, которого я видела прошлой ночью. На того, у кого, как мне казалось, было сердце. – Садись на коня. Поедем со мной. Пожалуйста.

Я не беру розу.

– Я вы2ходила тебя, а ты убил всех, кого я любила. Провались ты вместе со своей розой. Просто… уходи.

Я плачу.

До него наконец начинает доходить.

Господи ты боже мой. Начинает доходить.

Спустя долгую минуту всадник кладет розу на растрескавшуюся землю передо мной.

– Я не буду удерживать тебя силой. После всего… – Он смотрит вдаль рассеянным взглядом. Потом словно отмахивается от своих мыслей и снова переводит взгляд на меня. – Выбор за тобой, но, если ты дорожишь жизнью, ты должна уйти со мной.

И стать свидетельницей новых смертей?

Уж лучше попытаю счастья в этом распавшемся мире.

Мой взгляд встречается со взглядом всадника. Я не должна была тебе помогать.

Он, должно быть, читает мои мысли, потому что на мгновение в его чертах мелькает что-то… Я бы сказала – сожаление или, может, удивление, но кто знает?

Этого оказывается достаточно: он идет к коню. Садится в седло, вставляет косу за спину, в ножны. В доспехах, верхом на коне он не похож на злодея. Нисколько. Это бесит.

– Прощай, цветочек, – говорит Голод, пристально глядя мне прямо в глаза. – Я буду долго помнить твою доброту.

Он бросает на меня последний долгий взгляд и уезжает прочь.

Глава 10

В настоящем

Даже теперь я чувствую вкус желчи, когда вспоминаю наше прошлое.

– Ты… – говорит всадник. Его глаза ловят мой взгляд. – А я все думал…

– Что со мной было дальше? – договариваю я за него. – Я выжила.

– Я рад.

Голод глубоко вздыхает, мой клинок вздрагивает от этого движения. Всадник откидывается на спинку стула, словно устраиваясь поудобнее. Очевидно, какие бы воспоминания ни сохранились у него обо мне, он думает, что это его спасение.

Ярость во мне нарастает, как прилив.

– Как же я тебя ненавижу, – шепчу я.

– Однако ты все еще не чиркнула ножом мне по горлу, – говорит он.

– На слабо хочешь взять? – шепчу я ему в ухо.

У меня руки чешутся сделать именно это. Увидеть, как брызнет из шеи его бессмертная кровь. Увидеть его боль. Вот зачем я здесь. Месть. Ничего другого мне не осталось.

– Ну давай, цветочек, – поддразнивает он, вторя моим мыслям.

– Не называй меня так.

Я вдавливаю клинок глубже: ласковое обращение только сильнее злит.

Покончи с этим, говорю я себе. И все же колеблюсь.

Просто я еще никогда никого не убивала.

Будет ли технически это убийством, если всадник все равно не может умереть?

Я непременно должна это выяснить. Это мой долг перед Элоа, перед тетей, перед двоюродными братьями и сестрами.

Вдавливаю нож еще глубже и смотрю, как кровь стекает по лезвию.

– Не умеешь, – говорит Голод, и голос у него спокойный. Я чувствую, как он пялится на меня, словно запоминая мои черты. Это тоже злит.

– Заткнись.

Я делаю глубокий вдох, набираясь храбрости.

Как будто слегка забавляясь, всадник говорит:

– Ты хоть понимаешь, что я могу тебя остановить, если захочу?

При этих словах я замираю.

Всадник откровенно ухмыляется.

– Девочка, ты что, забыла о моих способностях?

Я смотрю ему в глаза.

Только что сила была на моей стороне, и тут…

Пол начинает ходить ходуном, твердое дерево растрескивается под ногами. Меня отбрасывает в сторону, и я ударяюсь плечом о стену. Каким-то чудом мне удается не выронить кинжал. Слышу, как скрипит под Голодом стул, и тут же всадник хватает меня.

Чистый инстинкт заставляет меня выбросить вперед руку с кинжалом. Острие вонзается в Голода. Он глухо вскрикивает, глядя на рукоять, торчащую из груди, и его лицо искажает гримаса.

Я взвизгиваю от неожиданности.

Дерьмо! Я ударила его ножом! По-настоящему! С ужасом смотрю на оружие, вонзенное в его тело, но удовлетворение так и не приходит.

Жнец с гримасой берется за рукоять, выдергивает окровавленный кинжал и отбрасывает в сторону.

Я тянусь за новым оружием, но Жнец хватает меня за горло, тащит к столу, впечатывает в полированную поверхность, и его коса оказывается подо мной.

Нижняя часть тела Голода вжимается в мою.

– Глупенький маленький цветочек, – бросает он, нависая надо мной.

Я снова тянусь к кинжалу, висящему в ножнах на бедре. Жнец опережает меня: его рука скользит по моему боку и выхватывает оружие. Он отбрасывает его в сторону, затем вытягивает другой клинок, подлиннее, прицепленный к нагрудному ремню, бегло осматривает и отшвыривает далеко в сторону.

Вот и все. Последняя часть моего грандиозного плана рухнула. Третий раз в жизни я оказываюсь в безраздельной власти всадника.

– Это и был твой план? – хрипит он, а его кровь капает мне на грудь. – Прийти сюда и убить меня? Из тебя убийца еще хуже, чем шлюха.

Я плюю ему в лицо.

В ответ он крепко сдавливает мое горло.

– Но нет, конечно, ты не хотела меня убивать, – говорит он, стараясь поймать мой взгляд. – Ты же видела, что я не могу умереть, и знаешь, на что я способен. Ты же не настолько глупа, чтобы думать, будто тебе по силам прикончить меня…

Где-то в особняке открывается дверь.

Голод бросает в ту сторону злобный взгляд. Я, пользуясь моментом, подтягиваю ногу к груди и изо всех сил бью ублюдка по яйцам.

Охая от боли, Голод выпускает меня и хватается за пострадавшее место, а я, пользуясь моментом, выбегаю из комнаты.

Вон, вон отсюда!

Я перепрыгиваю через труп, сворачиваю за угол… Какой-то человек преграждает мне путь.

Твою мать!

При виде меня глаза у него слегка округляются. Я притормаживаю, но все-таки врезаюсь в него, и мы оба падаем, сплетаясь в клубок.

Отчаянно пытаюсь освободиться и тут слышу приближающиеся шаги Голода. Прежде чем я успеваю подняться, человек, лежащий на мне, отлетает в сторону от удара ноги. Коса Жнеца опускается ему на горло.

– Я тебе говорил, чтобы ты не вмешивался? – говорит Жнец своему стражнику.

– Но…

Глаза мужчины устремляются на меня.

Стремительно, так, что я не успеваю уловить движение, Голод перерезает стражнику шею, и из открывшейся артерии хлещет кровь.

Я вскрикиваю от этого зрелища. Стражник все еще смотрит на меня, потрясенно и испуганно, и тянет руку к перерезанному горлу.

Да, вечер явно не задался.

Я вновь судорожно пытаюсь встать.

Всадник ставит ногу мне на грудь.

– Ну-ну, я с тобой еще не закончил.

Он вновь заносит косу. Теперь ее лезвие перепачкано кровью.

При виде ее я закрываю глаза и часто дышу, стараясь не лишиться чувств.

– Почему ты думаешь, что я не убью тебя на месте, прямо сейчас? – спрашивает Жнец.

– Я не боюсь смерти, – тихо отвечаю я.

– Ах, вот как? – Кажется, всадника это забавляет. – Тогда открой глаза и взгляни ей в лицо.

В его голосе звучит издевка, и это заставляет меня разлепить веки. Я вскидываю на него яростный взгляд.

Он склоняет голову набок.

– Вот так. Дай-ка поглядеть на тебя.

Если бы его лицо не маячило так далеко, я бы попыталась плюнуть в него еще раз.

Голод не спешит.

– Я думал о том, встретимся ли мы снова. Зря ты не сказала, кто ты. Я бы тебя пощадил.

Я хмыкаю. Как будто он тогда слушал, что я говорю.

– Но ты не пощадил, – говорю я. – Взгляни на мою грудь, и сам убедишься.

– Однако же ты выжила. – Он смотрит на меня испытующе, как будто сам не может в это поверить. – Зачем же было искать меня, снова навлекать на себя мой гнев?

Что-то теплое и влажное касается моего плеча, стекает по руке и поднимается вверх, к волосам. Далеко не сразу я догадываюсь, что это кровь убитого.

С ужасом смотрю на Голода и дышу носом, стараясь не дать волю эмоциям.

– Я хотела сделать тебе больно.

Он приподнимает брови.

– Яйца и правда еще побаливают, цветочек, надо отдать тебе должное.

Щеки у меня вспыхивают от гнева, несмотря на весь очевидный ужас моего положения.

– Пошел ты…

Всадник сильнее придавливает меня сапогом.

– Ты сама хотела туда сходить, помнишь? Но я все еще не хочу твою киску.

Для него это все шуточки. И моя боль, и боль всех остальных.

– Когда мы впервые встретились, ты отнял у меня всех, кого я любила, – шепчу я. – А потом еще раз.

Он хмурится.

– Я делаю свое дело, смертная. И буду делать до тех пор, пока меня не призовут домой.

Еще секунду Голод разглядывает меня. А затем убирает сапог с моей груди, наклоняется и рывком поднимает на ноги.

– Однако я думал, что ты не такая, как другие паразиты.

Он хватает меня за руку выше локтя и тащит по коридору, лишь раз остановившись по пути – чтобы снять с вешалки моток веревки.

Я упираюсь, издаю отчаянный вопль, но это ни к чему не приводит. Не имею ни малейшего понятия, что меня ждет. У Голода было уже несколько возможностей убить меня.

Ни одной из них он не воспользовался.

Но, может, просто время тянет.

Голод затаскивает меня в пустую комнату. Вталкивает внутрь и захлопывает за нами дверь.

Я тяжело падаю на пол, так, что зубы щелкают. Жнец шагает ко мне.

Я шарахаюсь от него, но бежать некуда. Я заперта в этой комнате вместе со сверхъестественным монстром.

Какую-то долю секунды мы смотрим друг на друга – хищник и добыча.

Он меня убьет. Я по глазам вижу, как он нас всех ненавидит, какое наслаждение для него уничтожать нас одного за другим. В руках у него все еще коса и веревка, которую он прихватил в коридоре.

Голод опускается на колени возле меня, его мучительно красивое лицо освещено масляными лампами. Из его груди, куда я только недавно вонзила нож, сочится кровь. Мой взгляд падает на его шею – она тоже перемазана кровью. Что бы он ни говорил, мне удалось ранить его.

Всадник хватает меня за запястье, и не знаю, в чем дело – в касании его пальцев или во взгляде, – но волоски у меня на руке встают дыбом.

– Пусти!

Я пытаюсь вырвать руку, но его хватка не ослабевает.

Он хватает меня за другое запястье, сжимает обе руки вместе, а затем начинает обматывать их веревкой.

– Что ты делаешь?

Я сопротивляюсь. И снова абсолютно тщетно. Кажется, он обладает сверхъестественной силой.

– Усмиряю тебя, – говорит он. – Я думал, это очевидно.

Голод с безмятежным лицом связывает мне руки. Потом откидывается назад и оценивающе смотрит на меня.

– Будешь еще пытаться меня убить?

Я перестаю вырываться.

Так вот в чем дело? Он не хочет, чтобы я опять напала на него?

Я слишком долго тяну с ответом.

Уголок рта у всадника кривится.

– Так я и думал, – говорит он, принимая мое молчание за согласие.

По правде говоря, если только представится возможность, я непременно попытаюсь вывести его из строя еще раз.

С минуту всадник смотрит на меня изучающим взглядом.

– Для того, кто так боится кисок, – говорю я, – ты что-то уж очень долго меня разглядываешь.

Жнец не клюет на эту приманку.

– Скажи, – говорит он, сидя в той же позе, откинувшись назад, – что бы ты сделала на моем месте, если бы девушка, сперва спасшая, спустя годы попыталась тебя убить, а потом вдруг оказалась твоей пленницей?

Дальше по сюжету – моя смерть. Мучительная. Я определенно упустила второй шанс спасти свою жизнь.

Я смотрю на всадника, совершенно упав духом.

– Не знаю, – отвечаю я с горечью. – Я же не монстр.

Эти пугающие глаза все так же оценивающе смотрят на меня.

– Я никогда не делал исключений для кого-то из людей, – признается он, – и не хочу делать их сейчас.

По его тону я понимаю, что следом будет «но».

– Но должен сказать, что пока только один человек спас мне жизнь. Этот случай, увы, оставил во мне след. – Он наклоняется ближе. – Это должно тревожить такого хрупкого цветочка, как ты.

Еще как тревожит, приятель.

Он встает, не сводя с меня своих зеленых глаз.

– Утром мы с тобой еще поговорим. – Голод направляется к выходу из комнаты, но у самой двери останавливается. – А если ты попытаешься исчезнуть из этого дома, я заставлю тебя об этом пожалеть.

В голове тут же всплывают картины окровавленных тел в гостиной и в общей могиле за домом. Я могу сколько угодно храбриться и дерзить, но ни за что на свете не сделаю попытки бежать этой ночью. Голод не из тех, чье терпение стоит испытывать.

Всадник окидывает меня взглядом с ног до головы.

– Надо было тебе держаться от меня подальше. Даже если ты и сейчас все еще тот маленький цветочек, который спас меня когда-то, – не в моих правилах позволять цветам расти…

Глава 11

– Просыпайся.

Я вздрагиваю от голоса Голода и открываю глаза.

Он смотрит на меня сверху вниз – хмуро, так, словно его злит само мое присутствие.

Я ошарашенно моргаю, осматриваюсь вокруг, а затем снова перевожу взгляд на всадника.

– Ты не слышал, что принято стучать? – говорю я, подавляя зевок.

– Ты моя пленница. Предупреждения тебе не по чину.

– М-м-м…

Глаза у меня закрываются.

– Просыпайся.

– Только если ты намерен перерезать эти веревки, а так нет, – отвечаю я, не открывая глаз.

Это уже не первый раз, когда мне приходится спать со связанными руками. Однако определенно самый дерьмовый из всех. Раньше мне за такое хотя бы платили.

Миг – и Голод срывает одеяло с кровати. Но если он хотел меня припугнуть, то у него не получилось. Я привыкла ожидать какой угодно сумасшедшей херни, когда я в постели. А куда денешься? Издержки профессии.

Я слышу металлический звон вынимаемого из ножен клинка.

– Похоже, у тебя на редкость плохо с чувством самосохранения, – говорит он.

Я снова открываю глаза, стряхивая остатки сна, чтобы внимательно следить за кинжалом в руке у всадника.

– Ты просто злишься, что я не больно-то испугалась.

На самом деле ночью я пришла к выводу, что Голод не собирается меня убивать. Так мне кажется. По крайней мере, пока. Это сильно придало мне храбрости. Остальное же – просто бравада. Еще одно умение, которое я приобрела с тех пор, как стала женщиной легкого поведения.

Голод грубо хватает меня за руки и перепиливает веревку.

Я смотрю на него. Сегодня он при полном параде, бронзовые доспехи начищены до блеска.

– От тебя пахнет свиным дерьмом и кровью, – замечает он.

Я изгибаю бровь.

– Очень меня волнует твое мнение.

Если быть до конца честной, мне как раз нравится, что я ни видом, ни запахом не похожа на мужскую влажную мечту. Отрадная перемена. И расходов меньше.

– Продолжай в том же духе, цветочек. Ты напоминаешь мне о том, почему я презираю людей.

– Во-первых, меня зовут Ана, – говорю я, слегка приподнимаясь на локтях. – Во-вторых, всадник, ты ненавидишь людей потому, что когда-то давно мы ужасно обошлись с тобой, а вовсе не из-за моего длинного языка.

На самом деле я знаю, что язык у меня как раз ничего себе. Иногда злой – смотря с кем говорю, но, как бы то ни было, он многих привлекает.

Всадник смотрит на меня, и мне приходится сделать усилие, чтобы не подпасть под действие его красоты.

Голод освобождает мои руки, а затем отходит в другой конец комнаты и открывает шкаф, где висит несколько платьев. Размеры и фасоны наводят на мысль, что здесь когда-то жила девочка-подросток. Я стараюсь не думать о том, что с ней, скорее всего, случилось.

– Так что, – говорю я, разминая запястья, – ты уже решил, жить мне или умереть?

Не могу же я об этом не спросить.

– Неужели ты думаешь, что, если бы я хотел, чтобы ты умерла, мы бы с тобой сейчас разговаривали? – говорит Голод, снимая с вешалки одно из платьев.

Я хмуро смотрю этот наряд, догадываясь, что он предназначен мне.

Голод направляется к двери.

– Иди за мной, – бросает он, не оглядываясь.

Несколько секунд я смотрю ему вслед, не зная, что делать в такой ситуации. Но, кажется, он не намерен меня убивать, а мне нужно еще немного прийти в себя, чтобы начать обдумывать дальнейшие действия, поэтому я неохотно плетусь за ним.

Голод ведет меня в другую спальню. Там на матрасе лежит коса всадника и, как я уже поняла, его весы. Остальная комната завалена чужими вещами.

Жнец проходит через всю спальню, направляясь в смежную с ней ванную, и я иду следом. Там стоит причудливого вида ванна на когтистых лапах и унитаз, причем и к тому и к другому, судя по всему, подведен водопровод. У ванны даже рычаг есть, чтобы качать воду. Кто бы ни были эти богатые сволочи, я им почти завидую.

Они наверняка мертвы.

М-да, пожалуй, не позавидуешь…

Перед ванной в неглубоком тазике стоит кувшин с водой. На краю таза лежит мочалка. Ванна ванной, а всадник предпочитает мыться в тазике с кувшином. Казалось бы, такой самонадеянный ублюдок, как Голод, мог бы хотя бы попытаться наполнить ванну.

– Роскошно живем, значит? – говорю я.

– Это для тебя, – отвечает он.

А-а. Теперь я понимаю, почему не ванна. Станет он баловать такой роскошью кого-то, кроме себя.

– Потому что от тебя воняет, – добавляет он.

– Тронута до слез твоим гостеприимством, – говорю я, подходя к кувшину.

Я ни слова не говорю о другом: о том, что все это, вообще-то, странно. Очень, очень странно! Голод до сих пор не убил меня, а теперь ждет, что я буду тут мыться? В его собственной ванной?

Он что, смотреть на это собирается?

Всадник бросает платье на ближайшую стойку и тут же прислоняется к шкафчику. Да, он не уходит, и я с изумлением понимаю, что он и правда намерен торчать здесь.

Свинство какое!

Не глядя на кувшин с водой, я подхожу к ванне и испытываю рычаг. Нажимаю разок для пробы. Тут же из носика с шипением льется вода.

Работает!

К черту этот тазик с губкой.

Повернувшись спиной к всаднику, я начинаю наполнять ванну. Голод не останавливает меня, хотя от такого гаденыша можно было этого ожидать.

Времени на то, чтобы набрать достаточно воды для купания, уходит немало, да и сама водичка холодновата, но в конце концов ванна наполняется.

Когда я снова оборачиваюсь, Голод все еще стоит без движения.

Не знаю, что и думать.

Я снимаю рубашку, затем тонкий бюстгальтер, не заботясь о том, что Голод будет любоваться обнаженной женской грудью. Для меня это дело обычное.

Взгляд всадника падает на раны, украшающие мое тело. Я слышу, как он резко втягивает воздух.

И теперь, кажется, понимаю, почему он не уходил: хотел увидеть мои раны.

Он встает со шкафчика, не сводя взгляда с рубцов.

– Они тебя всю искромсали.

Я опускаю взгляд, и воспоминания снова всплывают в голове. Я чувствую на себе руки этих людей, слышу плотоядно чавкающий звук, с которым их ножи вонзаются в меня раз за разом.

– Одиннадцать разных шрамов.

Не знаю, зачем говорю ему это.

– Представляю, как долго ты лежала и корчилась от боли – одинокая, напуганная.

Мой стальной взгляд устремляется на него.

– Не только напуганная.

Я была в ярости.

Кажется, он видит эту ярость в моих глазах и сейчас, когда я на него смотрю.

– Да, – говорит он, – мне хорошо знаком этот взгляд.

Усилием воли я подавляю эмоции.

Мгновение – и Голод снова усаживается на шкафчик на некотором расстоянии от меня.

– Эти раны не похожи на те, после которых можно выжить, – говорит он небрежным тоном.

Я не утруждаю себя ответом. Вместо этого вышагиваю из штанов, затем снимаю трусики и отбрасываю их в сторону.

Если я думала, что нагота отпугнет всадника, то я ошибалась.

Хм…

Я забираюсь в ванну, сажусь, царственно откинувшись назад, и вздыхаю, прислоняясь к бортику.

– Как там твоя рана на животе? – спрашиваю я, перекидывая руки через края ванны. Моя грудь беззастенчиво обнажена, что мне откровенно и до чертиков нравится. Надеюсь, всадник обалдел.

Голод щурит на меня глаза.

– Исчезла.

– Очень жаль.

– И яйца уже не болят… спасибо, что спросила, – добавляет он.

– Твои яйца меня не волнуют. Ты ими, похоже, все равно не пользуешься.

Криво усмехаюсь. Я очень довольна собой.

Жнец скрещивает руки на груди, и в глазах у него появляется злобный блеск.

– Скажи мне, Ана, – произносит он, и звук моего имени из его уст заставляет живот сжаться, – что ты будешь делать, если я тебя отпущу?

Устремляю на него пристальный взгляд.

Я могла бы солгать. Но эти змеиные глаза… мне кажется, они все равно разглядят правду.

– Не знаю, – признаюсь я. – Наверное, снова постаралась бы отыскать тебя и отомстить.

Потому что больше у меня в этой жизни ничего не осталось. Ни дома, ни работы, ни друзей, ни родных. Только эта вендетта.

Всадник издает тихий грудной звук.

– Я так и думал.

Наверное, в этот момент мне следовало бы забеспокоиться. Но если честно, где я, а где беспокойство? Давным-давно пора об этом забыть.

– Я все равно буду пытаться тебе отомстить, – добавляю я. – Если ты будешь держать меня у себя под боком, то мне же проще.

Теперь всадник улыбается, и, бог ты мой, жестокость и правда приносит ему наслаждение.

– На твоем месте я бы не стал этого делать, – мягко отвечает он.

Больше он ничего не говорит, но это и не нужно. В его словах звучит скрытая угроза: если я попытаюсь причинить боль ему, он покажет мне, что такое настоящая боль.

Жнец шагает к двери.

– Завтра мы отправляемся. Если ты попытаешься сбежать, я не стану тебя кормить.

Похоже, такая перспектива его как-то слишком радует.

Чертов Голод.

Выходит, всадник действительно не намерен меня убивать. По какой-то причине он хочет, чтобы я была рядом. Настолько, что собирается наказывать за попытки сбежать.

Я вглядываюсь в него. Он ненавидит людей, но не хочет меня убивать, и он ненавидит человеческую плоть, но при этом остался посмотреть на меня в ванне. Я не могу понять, что на уме у этого парня, и это будет грызть меня изнутри. Если можно так выразиться. Кстати, насчет погрызть…

– Давай-ка проясним, – говорю я. – Если я останусь в этом охренительном доме, ты будешь меня кормить?

Где здесь подвох?

Всадник снова щурит глаза.

– Голодать ты не будешь.

Бесплатное жилье и питание? Просто восхитительно. У меня даже пальцы на ногах подгибаются.

– Ладно, по рукам. У тебя теперь есть новая пленница, которая ничего против плена не имеет.

Глава 12

Вопреки сказанному, я все же пытаюсь бежать из комнаты, куда меня возвращают после ванны. Даже несколько раз пытаюсь. Главным образом из-за своего вечного непобедимого любопытства. К тому же мне скучно. В чужой комнате не так-то просто найти себе занятие. Ну и, ко всему прочему, перспектива остаться голодной меня не так уж сильно пугает.

Нет нужды говорить, что я каждый раз попадаюсь. Я даже не планирую всерьез бежать отсюда – я еще не отказалась от намерения отомстить, – но надеюсь отыскать какой-нибудь острый предмет, которым можно проткнуть всадника.

Враги мы или не враги, в конце концов?

К сожалению, если тут где-то и валяется оружие, то я его не нахожу.

После четвертой попытки всадник просто говорит:

– Еще раз сбежишь, и я пущу в ход растения.

Вот это уже действенная угроза. Удивительно, что он сразу не припугнул меня по-настоящему. Все-таки мой похититель – не кто-нибудь, а печально известный Голод.

Поэтому я смиряюсь с реальностью своего положения. Сидеть мне теперь в этой комнате до тех пор, пока Голод не решит, что нам пора уходить.

Снова оставшись в одиночестве, я от скуки исследую шкаф, чтобы переодеться во что-нибудь более подходящее. Ситцевое платье, на котором я останавливаюсь в конце концов, привлекает ярким узором и облегающим кроем. А вот сапоги я решаю оставить старые: размер ноги у меня больше, чем у прежней хозяйки этой комнаты.

Я осматриваю еще кое-какие вещи этой девушки, перелистываю несколько книг в ее шкафу, а затем перехожу к дневникам, занимающим целую полку. Можно только предполагать, что их писала та самая девушка, которая жила здесь. Записи в них именно такие – заносчивые и пустые, каких можно ожидать от богатой, окруженной заботой девочки-подростка, и под каждой стоит подпись: «Вечно твоя, Андресса».

Мне в жизни сильно не хватает подобных драм. Увы, даже во времена апокалипсиса на мою долю их не досталось.

Что оказывается неожиданным, так это пикантные любовные письма, которые я нахожу под матрасом. Все они от некой Марии, таинственной корреспондентки, которая, судя по всему, знала толк в вагинальных ласках. Хочу сказать – здорово знала толк.

Мне бы такую Марию.

Эти письма развлекают меня на какое-то время. Но их не так уж много.

А потом… скука. Часы за часами сплошной скуки. Такой, что я наконец засыпаю, раскинувшись на кровати Андрессы, среди самых сокровенных ее писем и дневников, разбросанных вокруг.

Просыпаюсь от урчания в животе. За окном первые лучи солнца уже осветили небо. Я слышу негромкие голоса, и на секунду все кажется таким обыденным, и я почти забываю, что заперта в доме со всадником апокалипсиса, и голоса за дверью принадлежат одним из последних живых людей в этом городе.

В желудке снова урчит. Отказ кормить меня был, безусловно, мощной угрозой со стороны Голода, будь он проклят.

Проходит еще час, и наконец я слышу решительные шаги – это могут быть только шаги Жнеца. Больше никто здесь не осмеливается ступать с такой хозяйской уверенностью. Звуки приближаются к моей комнате и стихают у самой двери.

Откашлявшись, я говорю:

– Если ты не принес кофе или еды, то я не хочу с тобой разговаривать.

Мгновение – и ручка двери поворачивается. В комнату входит Голод со стаканом воды и ломтиком какого-то фрукта в руках.

Он протягивает их мне.

– За то, что целых двенадцать часов не пыталась бежать, – говорит он.

Кажется, он ждет от меня благодарности.

Но в гробу я все это видела, как сказал бы поэт.

– Папайя? – говорю я, узнав фрукт. Это даже не целая папайя – всего лишь малюсенький кусочек. – Я взрослая женщина, а не птичка.

– Вероятно, ты забыла, что имеешь дело с Голодом, – с нажимом говорит он. – Радуйся, что я тебя вообще кормлю.

– Я хочу кофе. Вот тогда порадуюсь. Может быть. А какой-нибудь тортик наверняка пробудит во мне чувство благодарности.

– Ты ходячая головная боль, – бурчит он.

– Какой комплимент головной боли.

– Ты когда-нибудь перестаешь болтать?

– Только если мне положат что-нибудь в рот. Желательно еду, но член тоже годится.

Жнец закатывает глаза.

О, восхитительная реакция.

– Больше ты ничего не получишь, Ана, – говорит он и ставит принесенное на пол. – Или ешь это, или оставайся голодной. Мне все равно. – Он с хмурым видом пятится из комнаты. – Жду тебя в конюшне. У тебя пять минут.

______

Я использую эти пять минут для того, чтобы совершить набег на домашнюю кладовую. Мне удается отыскать торт и еще несколько лакомств. Сваренного кофе, к сожалению, нет. Нахожу я и нож, но его буквально негде хранить во время путешествия, разве что в сапоге. Но опять же – с моим счастьем я, чего доброго, сама на него напорюсь. Так что нож я не беру.

Когда я наконец встречаюсь с Голодом возле конюшни, он опять хмурится, глядя на меня. Кажется, это входит у него в привычку.

Его свирепый черный конь уже оседлан и ждет, а люди неподалеку готовят своих лошадей.

Уже не в первый раз мое положение кажется мне фантастически невероятным. Даже если забыть о том, что я пережила падение двух городов, или о том, что я живу в библейские времена. Просто сам факт, что я прошла путь от выхаживания этого человека до нападения на него и нынешнего полудобровольного плена, уже достаточно странен.

Я вытираю пальцы, уничтожая последние остатки крема от торта.

Голод замечает это, и его взгляд становится еще более хмурым.

– Ты опоздала.

Ошибка, которую я намерена повторять до тех пор, пока мы вместе.

– Радуйся, что я не сбежала снова, – говорю я. Нельзя сказать, что я и правда всерьез собиралась бежать. Чтобы ударить его ножом, нужно быть рядом.

Какое-то время он изучающе смотрит на меня своими пугающими глазами.

Затем уголок его рта кривится.

Ой-ой-ой.

– Если ты так решительно настроена сбежать от меня, – говорит всадник, – может быть, пора обращаться с тобой как с настоящей пленницей.

Я бросаю на Жнеца непонимающий взгляд, а он отходит к своему коню.

– Ты и так обращался со мной как с пленницей.

А как еще, по его мнению, назвать то, что он делал последние двадцать четыре часа?

Голод запускает руку в одну из седельных сумок. Я слышу лязг чего-то тяжелого, и он достает пару железных кандалов.

Железных. Кандалов!

Ну конечно, такой псих не мог не приберечь пару на всякий случай.

Он снова подходит ко мне и хватает за запястье.

Я пытаюсь вырваться, но тщетно. Еще миг, и Голод начинает защелкивать тяжелые кандалы.

– Что ты делаешь?

В моем голосе слышатся нотки паники.

Покончив с одним запястьем, всадник берется за другое.

– Вот бы еще рот тебе чем-нибудь заткнуть…

Я делаю вдох, чтобы успокоиться.

– Тебе не кажется, что это уже перебор?

Я же не сбежала, в конце концов! Это была просто бравада.

Я чувствую на себе пристальные взгляды людей Голода.

Вместо ответа Жнец подводит меня к темно-гнедой лошади. Берет под мышки, поднимает и усаживает на нее.

– Ты серьезно? – возмущаюсь я, глядя на него сверху вниз. – Я должна верхом в наручниках ехать? Это уж точно перебор.

– Не моя забота, – отвечает Жнец, возвращаясь к своему коню.

Я хмуро гляжу на свою лошадь.

– Ты же понимаешь, что я могу просто… – Я хотела сказать «ускакать», но не успела закончить фразу: заметила, что у лошади нет поводьев. Она привязана веревкой к одному из конников Голода. – Значит, мы едем в другой город? – спрашиваю я Голода.

Он и ухом не ведет.

– Правда? – обращаюсь я к проходящему мимо мужчине.

Тот тоже ухом не ведет.

– Кто-нибудь? – говорю я. – Ну хоть кто-нибудь? Неужели никто из вас, бесполезных мешков с дерьмом, не знает, куда мы едем?

– Заткни пасть, – говорит кто-то.

– Не разговаривайте с ней, – предупреждает Голод.

Я не могу понять, что он имеет в виду: «как вы смеете так разговаривать с моей дамой?» или «не подначивайте ее». Скорее, последнее, чего еще ждать от такого ублюдка. Но кто знает.

Остальные еще какое-то время возятся со сбором припасов, и вскоре наша маленькая группа пускается в путь.

Как только Голод пришпоривает своего коня, эта зверюга летит вперед так, будто его с цепи спустили. Они скачут галопом впереди, удаляясь все дальше и дальше, а потом Жнец поворачивает назад и возвращается к нам.

На миг человек и конь кажутся такими свободными. Бронзовые доспехи всадника блестят на солнце. Солнце, кажется, любит его: лучи подсвечивают волосы цвета жженой карамели, и глаза цвета мха ярко сияют. Он похож на сказочного принца.

Поравнявшись с нами, Жнец останавливается, и его люди тоже придерживают своих коней. Безжалостный взгляд Голода окидывает их всех разом. Это те, кто помогал казнить невинных, те, кто пытался зарезать меня, те, кто убил мэра и его семью. Это они проделывали то же самое с жителями всех разрушенных городов, через которые прошли.

– Забыл что-то? – подает голос кто-то из них.

На мгновение взгляд Голода останавливается на спросившем, а затем он снова обращается ко всем сразу.

– Вы все мне очень помогли, – говорит Жнец.

Живот скручивает от беспокойства.

– Но, – продолжает всадник, в его глазах появляется нехороший блеск, – недолго цветам цвести, и вы недолго были полезны.

В мгновение ока растения пробиваются из-под земли, их стебли тянутся вверх с немыслимой скоростью.

Я ахаю, когда первое растение обвивается вокруг лодыжки одного из стражников. Другое ползет вверх по его ноге.

Люди в ужасе. Один из них тянется к оружию, висящему на боку. Другой пытается поджать ноги. Все без толку. Лианы тянутся к стражникам Голода, как руки, и стаскивают их с перепуганных коней.

– Пожалуйста! – молит один.

– О Господи!

И крики, крики, от которых кровь стынет в жилах.

Я сижу, замерев от страха.

Несколько лошадей в испуге становятся на дыбы. Голод шикает, и это, как ни странно, их успокаивает. Они стоят смирно, только едва заметно переступают ногами, когда растения хватают всадников.

Тот, кто первым потянулся за оружием, теперь лежит навзничь и пытается отбиться от ветвей, оплетающих его. Кажется, растение от этого двигается еще быстрее и неумолимее.

– За что? – задыхаясь, выдавливает из себя один из стражников, умоляюще глядя на Жнеца.

Лицо у всадника просто ледяное.

– Потому что вы люди и вам назначено умереть.

Я слышу хруст костей и сдавленные крики. Люди из последних сил пытаются глотнуть воздуха. Проходит, кажется, целая вечность, пока они не затихают. И, наверное, слава богу, что затихают. Могло быть хуже: они могли все еще цепляться за жизнь, как тот старик, которого я видела, когда въехала в Куритибу.

Я хватаю ртом воздух. Мертвецы окружают меня со всех сторон.

Тот всадник, к которому была привязана моя лошадь, лежит неподалеку, разинув рот в беззвучном крике.

Дрожа, я смотрю на Жнеца. Он наслаждался убийством этих людей. Я видела это своими глазами.

Голод спрыгивает с коня, подходит к другим лошадям и начинает методично снимать с них седла и уздечки, напевая себе под нос. Одну за другой он отпускает лошадей, и те бредут прочь по пустынным улицам.

Наконец, он приближается ко мне. Я все еще сижу не шевелясь, окруженная плотным кольцом мертвецов.

– Иди сюда, цветочек, – говорит Голод обманчиво мягким голосом. Он делает шаг в мою сторону и протягивает руку.

Волосы у меня на затылке встают дыбом. Я уже почти убедила себя в том, что этого человека легко обвести вокруг пальца, а таких ведь нечего бояться, правда?

Но, черт побери, похоже, он не так прост, и, как бы ни был он обезоруживающе приятен в общении, все эти мертвые тела вокруг – напоминание о том, что он отвратительный монстр.

Увидев выражение моего лица, Голод поднимает брови.

– Если тебя так корежит от убийств, тебе не стоило меня разыскивать.

Он, конечно, прав. Я могла бы держаться подальше. К тому же эти люди, которых он убил, наверное, из тех немногих, кто и правда заслуживал смерти.

И все же…

Я смотрю в обезоруживающее дьявольское лицо Голода.

Кто-то должен одолеть это создание.

– Либо ты поднимаешь руки и не сопротивляешься, либо я силой стаскиваю тебя с этой лошади, – говорит он. – Могу сразу сказать, какой вариант тебе понравится больше.

Нехотя я поднимаю скованные руки, и всадник снимает меня с лошади.

Он свистит, и его конь подходит к нам.

Я не могу смотреть на этого человека. Ни тогда, когда он усаживает меня на своего коня. Ни тогда, когда он снимает упряжь с моей лошади и освобождает ее, последнюю. Даже когда он вскакивает в седло и усаживается позади меня.

Бронзовые доспехи Голода давят в спину, когда он прижимается ко мне и небрежно перекидывает тяжелую руку через мое бедро. От его близости меня еще сильнее колотит дрожь.

Жнец цокает языком, и его конь трогается, огибая тела.

Мы проезжаем не больше квартала, когда всадник негромко говорит:

– Ты дрожишь как осиновый лист. – Его дыхание тепло щекочет мне ухо. – Я уже говорил тебе, меня бояться нечего – во всяком случае, пока.

Жнец говорит мягко, но от этого только хуже.

– Зачем ты это сделал?

Мой голос похож на карканье вороны.

Наступает долгая пауза, и мне всерьез кажется, что до Голода не сразу доходит, о чем речь.

Он постукивает пальцами по моему бедру.

– Они бы очень скоро повернулись против меня, – говорит он наконец.

– Ты дал им собрать вещи и оседлать коней, – шепчу я. – Ты велел им приготовить лошадь для меня. Зачем? – Голос у меня дрожит. – Зачем, если ты собирался просто убить их всех?

– Ты полагаешь, будто мой разум работает так же, как твой. Это не так.

Несколько секунд мы оба молчим. Слышна только поступь коня и легкое позвякивание моих кандалов. Мы проезжаем мимо нескольких разлагающихся тел, зажатых в ветвях деревьев и лианах растений.

– Есть ли на свете такой ужас, который ты не захотел бы сотворить? – спрашиваю я.

– Когда имею дело с такими существами, как вы? – отвечает он. – Нет.

Мысли мечутся у меня в голове. Я чувствую себя потерянной. Вся моя жизнь разрушена, и вот я сижу на коне перед всадником, вместо того чтобы мстить. Это… не то, что я представляла себе, думая о том, как будут развиваться события.

Я болтаю ногами в тяжелых сапогах. Стремян под ногами нет, и сила земного притяжения, кажется, пытается оставить меня босой. Я виляю лодыжками, стараясь натянуть сапоги поудобнее. Это срабатывает… на несколько минут. А потом снова становится неудобно.

Не проходит и получаса, как решаю, что с меня хватит. Толку-то от этих сапог.

– Придержи меня, – бросаю я через плечо.

Наступает тишина. А затем:

– Если это очередная твоя уловка, потому что ты изголодалась по сексу…

Прежде чем Жнец успевает закончить свою мысль, я поднимаю ногу в сапоге и закидываю ее на седло. Как я и думала, мое тело тут же теряет равновесие.

Голод рефлекторно подхватывает меня, его рука крепко обвивается вокруг моей талии.

– Что ты творишь, Ана, дьявол тебя возьми?

Звеня кандалами, я расшнуровываю кожаный сапог. Потом хватаюсь за толстый резиновый каблук и тяну вниз.

– Снимаю эти чертовы сапоги.

Я стягиваю сапог вместе с пропотевшим носком. Кладу его на колени и принимаюсь за второй. Жнец ничего не говорит, но я чувствую, что он сильно недоволен. Очень, очень недоволен. Похоже, любое мое решение его раздражает.

Когда оба сапога сняты, мне удается открыть одну из седельных сумок Голода, а это чертовски трудно сделать в наручниках. Но мне удается, ура!

Спиной я так и чувствую неодобрение Голода. Однако он не останавливает меня, и я продолжаю свое дело.

Пытаюсь засунуть оба сапога в сумку, но тут за каблук одного зацепляются наручники и тянут его за собой. Я пытаюсь поймать его на лету, но при этом роняю второй. Оба сапога бьются о бок лошади, прежде чем свалиться на землю.

Наступает тишина.

А затем…

– Не моя забота, – говорит Голод.

Я оглядываюсь через плечо.

– Ты шутишь, наверное.

– Разве я похож на шутника?

Не похож, черт бы его побрал.

– Мне нужны эти сапоги, – говорю я. Это моя единственная пара.

– Я не буду останавливаться.

– Офигеть. – Я поворачиваюсь в седле лицом вперед, спиной к нему. – Офигеть.

Глава 13

Мы едем, а вокруг увядают поля.

Я не сразу замечаю это: Куритиба тянется долго, квартал за кварталом, и кругом только здания, вянуть нечему. Но вот мы выезжаем из города, и в какой-то момент городские строения сменяются фермерскими угодьями.

И чем дольше я еду в седле с этим человеком, тем яснее вижу, что земля меняется прямо у меня на глазах.

Поля кукурузы и сои, риса, сахарного тростника и прочего – все увядает, стебли чернеют, листья скручиваются. Кажется, они теряют цвет в считаные секунды. Когда я оглядываюсь через плечо на посевы, мимо которых мы только что проехали, там уже море мертвой листвы.

Однако диких растений Голод не трогает. Ни травы, ни кустов, ни сорняков, хищно подступающих к краю полей. Он стремится уничтожить именно то, что нас кормит.

– Тут когда-нибудь что-то вырастет снова? – спрашиваю я, глядя на умирающие посевы.

– Нескоро, – отвечает Голод, – а когда вырастет, это будут уже не посевы. Эта земля не принадлежит людям. Никогда не принадлежала и не будет принадлежать.

Несмотря на нарастающую послеполуденную жару, у меня по коже бегут мурашки.

Прежней жизни действительно уже никогда не будет. Конечно, я поняла это сразу, как только Жнец ворвался в мой город, но до сих пор не осознавала этого до конца. Не будет больше ни фермеров, ни ярмарочных дней. Ни ленивых полудней в борделе, ни вечеров, когда работа идет своим чередом. Здесь, на юге Бразилии, фермерство – основной источник дохода. Если Голод уничтожит его… ему даже не нужно будет убивать нас сразу. Рано или поздно мы все умрем от голода.

– А ты задала мне задачку, – признается Голод, прерывая мои размышления.

– Отвечу на это со всей возможной любезностью, – говорю я, болтая босыми ногами. – Засунь свою задачку себе в задницу.

Его пальцы впиваются в мое бедро.

– Это твой единственный способ решить любую проблему? Что-нибудь куда-нибудь засунуть?

– А твой – кого-нибудь убить? – огрызаюсь я.

– Задача, – продолжает он спокойно, как будто мы не поцапались только что, – состоит вот в чем: я здесь для того, чтобы уничтожать урожай и выморить голодом весь твой род, но тебя мне нужно чем-то кормить.

Похоже, его это действительно беспокоит.

– Что же ты будешь делать?

– Ты поступишь мудро, если перестанешь меня оскорблять, – говорит он. – Я видел, как люди варили ремни и кожаные переплеты Библий, чтобы набить животы хоть чем-то похожим на пищу. Видел, как они ели все, что не предназначено для еды. Видел даже, как они ели себе подобных. Все ради того, чтобы унять эту мучительную боль в желудке. Мне не обязательно делать твое выживание легким и удобным.

– Ты правда дал людям дожить до того, что они начали ремни варить? – говорю я. – С трудом верится.

Ерзаю в седле и, клянусь, чувствую на ногах его обжигающий взгляд.

– Знаешь, – добавляю я, – ты бы, наверное, был не таким кровожадным, если бы хорошенько потрахался, чтобы дать выход агрессии.

– Я не хочу быть менее кровожадным и уж точно не хочу тебя трахать.

– А я и не предлагала, хотя не сомневаюсь, что ты мог бы найти кого-то, кто не против. Может, это будет и не живой человек, но хоть что-то.

– Ты так говоришь, как будто это не ты вешалась на меня каких-то несколько недель назад, – говорит он с досадой.

Я на него не вешалась. Ана да Силва ни на кого не вешается. Она хитростью заманивает ничего не подозревающих мужчин в логово секса и подчиняет их волю своей… на какое-то время.

– Я попалась в ловушку воспоминаний о другом Голоде, более приятном.

– А я попался в ловушку воспоминаний о другой тебе, более приятной и менее сексуальной.

Я приподнимаю брови, и лицо у меня невольно расплывается в улыбке.

– Вот не знала, что тебя волнует моя сексуальность.

Он рычит:

– Ты можешь помолчать?

– Только если ты положишь мне что-нибудь в рот. Член – все еще вариант, – говорю я, просто чтобы поддразнить его.

– А говорила, не предлагаешь.

Я открываю рот, чтобы возразить, но… он прав.

– Я могу сделать исключение один-единственный раз, – говорю я, – для спасения человечества, конечно. Минет ради того, чтобы раз и навсегда покончить с кровопролитиями, – звучит вполне героически.

А ведь и правда.

Всадник рухнул на колени, когда земная женщина оказалась на коленях перед ним…

Пожалуй, над описанием надо еще поработать, но мне определенно нравится, как это звучит. Кто бы мог подумать, что минет может быть таким благородным делом.

– Отлично, мать твою.

Голод резко останавливает коня.

Вот черт.

– Погоди, – говорю я. – Ты что, правда хочешь поймать меня на слове?

Мне-то вначале хотелось просто подразнить всадника, а не всерьез исполнять свое обещание. Но теперь…

Голод спрыгивает с коня. Мгновение – и он хватает меня, все еще скованную наручниками, и стаскивает на землю. Я запинаюсь босыми ногами, кандалы звякают при каждом движении.

– Ладно, – говорю я, озираясь по сторонам. – Прямо здесь. Пусть. – Я сглатываю и откашливаюсь. – Вот не думала, что тебе так не терпится.

Я бросаю взгляд на брюки всадника. Я уже видела его обнаженным, но тогда он был так изранен, что на его гениталии я как-то не обратила внимания. Однако сейчас – черт бы побрал мое воображение – я испытываю странное возбуждение при мысли о том, что сейчас увижу его член.

Голод не делает никакой попытки расстегнуть штаны, и тогда я сама тянусь к ним.

Он смотрит на меня.

– Что ты делаешь?

Я чувствую всю силу его недовольства, направленного на меня.

– Приступаю к делу. Если ты немного стесняешься, мы можем помедленнее…

– Стесняюсь? – переспрашивает он.

Через секунду в его глазах вспыхивает понимание, а затем – что такое? – раздражение.

Он отталкивает мои руки.

– Прекрати, – говорит он с легкой досадой.

Я бросаю на него растерянный взгляд, но он не обращает на меня никакого внимания. Сосредоточенно разглядывает заросшую травой лужайку в нескольких метрах от нас. Протягивает руку в ту сторону, и я отступаю назад.

Проходит несколько секунд, а затем из земли прямо на глазах прорастает крошечный саженец, грациозно вытягиваясь вверх, разворачивает ветви.

Каких-то несколько часов назад я видела, как из земли поднимались другие растения, но сейчас это выглядит совершенно не похоже на то, что было утром. Те побеги стремились вверх угрожающе, их рождение было чем-то диким, чудовищным. А это, наоборот, похоже на медленный танец.

Это дерево растет гораздо дольше, отчасти потому, что оно чертовски громадное. Оно растет и наливается соками, и листья на нем колышутся вверх-вниз, как будто оно дышит. Ствол становится толще, и вот – чудо из чудес – на стволе и на некоторых крупных ветвях набухают бусинки плодов. Они меняют цвет, становясь из зеленых винно-красными и, наконец, фиолетово-черными.

А потом дерево замирает: его бурный рост завершен. Я смотрю на верхушку. Это джаботикаба, очень похожая на ту, с которой я собирала плоды в день, когда нашла всадника.

Голод опускает руку и поворачивается ко мне.

– Ну? – говорит он.

Я сдвигаю брови в замешательстве.

– Хочешь, чтобы я отсосала тебе под деревом?

Он выдыхает и в отчаянии закатывает глаза.

– Я пошутила.

Ну, почти. Я все еще думаю о минете, который мог бы спасти человечество.

Жнец сердито смотрит на меня.

– Это еда для тебя, – объясняет он все-таки. – Чтобы ты хоть на пять секунд перестала говорить о сексе.

Кажется, его дилемма – кормить меня или не кормить – не такая уж дилемма, когда в качестве альтернативы выступает секс.

А жаль. Я была почти не прочь попробовать его сверхъестественный член.

Глава 14

Те немногие путники, что встречаются нам по дороге, умирают все до единого. Всадник не щадит никого.

Впервые завидев живую душу, я сразу же напрягаюсь. Какой-то мужчина бредет по дороге, ведя за собой небольшое стадо коз. Он не замечает нас до тех пор, пока мы не настигаем его, а когда замечает, то успевает лишь вытаращить глаза – из земли уже вырастает извивающийся куст и хватает его.

Когда растение убивает незнакомца, я с трудом сдерживаю крик. Самое ужасное, пожалуй, то, что, пока человек бьется в ветвях растения, оно расцветает нежными розовыми розами.

Жнец убивает не только путников. Мы проезжаем мимо нескольких домов, стоящих у дороги, и всякий раз – иногда в самих жилищах, иногда возле, смотря по тому, где находятся их обитатели, – из земли поднимаются чудовищные растения всадника, хватают людей и убивают их, сжимая в своих ветвях как в тисках.

Только когда мы въезжаем в Коломбо, Голод шепчет мне на ухо:

– Здесь остановимся.

Я подавляю дрожь. Хотелось бы сказать, что это дрожь ужаса, но какая-то нездоровая часть меня до сих пор неадекватно реагирует на низкий знойный тембр его голоса, в точности как тогда, в мои семнадцать лет.

Наше появление здесь совсем не похоже на то, что я видела в Лагуне. Толпы не выстраиваются вдоль улиц, никто нас не ждет. Первый из горожан, узнавший Голода, вскрикивает, бросает корзину, которую нес, и бежит в дом. То же происходит и во второй раз, и в третий, и наконец начинает казаться, что весь город охвачен смятением.

Очевидно, Голод не высылал никого вперед, чтобы предупредить горожан о своем прибытии.

Мы едем дальше, конь Голода прибавляет ходу и несется по улицам галопом. Кругом царит хаос. Люди разбегаются во все стороны, их товары рассыпаются по земле. Скотина бегает вокруг, несколько свиней визжат в панике.

Прямо посреди всего этого Голод останавливает коня, и тот подается назад. Мне приходится ухватиться за гриву, чтобы удержаться в седле.

Голос Жнеца гремит со сверхъестественной мощью:

– Стойте.

К моему изумлению, люди… и впрямь замедляют шаги. Их испуганные взгляды обращаются к всаднику.

– Мне нужно место, где остановиться, – говорит он. – Лучший дом в городе. И хорошие люди, готовые помогать. Сделайте это, и мой гнев не дойдет до крайности.

На этих словах я оглядываюсь на Голода. Его лицо кажется искренним, но неужто он способен на милосердие?

Вперед выходит горстка людей, согласных помогать всаднику.

Видимо, скоро мы все узнаем…

______

Когда мы с Голодом входим в дом, где нам предстоит жить, уже наступает ночь. Позвякивая кандалами, я иду рядом с всадником и несколькими горожанами, которые помогали нам в последние часы.

В одной руке Жнец держит косу, а другой сжимает мою руку выше локтя. Я незаметно пытаюсь вырвать ее. Но он не отпускает, только сжимает крепче.

– Пусти, – требовательно говорю я вполголоса.

Всадник бросает на меня косой взгляд, но и только.

– Это главная спальня, – говорит Луис, старший сотрудник полицейского управления Коломбо. Именно он по большей части занимается нашим обустройством. – Хозяева дома любезно предоставили ее для вас и вашей… – Луис оглядывает меня, задерживая взгляд на кандалах, до сих пор не снятых. Голод не снисходит до объяснений, как и я. – Спутницы.

Жнец смотрит на Луиса в упор, и от него веет враждебностью. Так Голод реагирует на него с тех пор, как мы оба узнали, что Луис служит в полиции. У меня есть смутное подозрение, что те, кто ранил всадника, тоже носили форму.

Луис ведет нас обратно в прихожую, где стоят с неловкими и расстроенными лицами пожилые супруги.

Напряжение пропадает с лица чиновника.

– Мистер и миссис Барбоза. Вот вы где.

Он выходит вперед, чтобы поприветствовать их.

Они пожимают ему руку, но глаза их прикованы к Жнецу.

Луис поворачивается к нам.

– Голод, это хозяева, мистер и миссис Барбоза. Хозяева дома, – зачем-то повторяет он.

Вид у них одновременно недовольный и встревоженный.

Жена первой замечает меня. Она видит, как Голод сжимает мою руку, затем смотрит на кандалы. Оглядывает меня с головы до ног: растрепанные кудри, плохо сидящее платье и, наконец, грязные босые ноги. Ноздри у нее раздуваются, и она делает гримасу, будто чувствует, как от меня веет дурной славой. Интересно, что она сделала бы, если бы узнала, что я на самом деле работница секс-индустрии.

Голод сжимает мою руку, затем отпускает ее и делает шаг вперед.

– А, хозяева, – говорит он. – Они-то мне и нужны.

Так стремительно, что я не успеваю уследить, он выхватывает из-за спины косу и перерезает шеи обоим. На миг кажется, что на них багровые воротники. Потом их головы падают с плеч.

У меня первой вырывается крик, а закованные в кандалы руки взлетают ко рту. Миг спустя комната взрывается криками, люди хватаются за оружие.

Луис бросается на всадника, а тот вращает косой, словно в каком-то сложном танце. Лезвие взмывает вверх, кончик косы чиркает полицейского по животу и распарывает его снизу до ключицы.

От этого зрелища у меня подгибаются ноги.

Все остальные бросаются на Жнеца с оружием наизготовку.

– Довольно! – гремит голос Голода.

Не знаю, что за дьявольская магия тут действует, но по какой-то причине люди его слушаются. Они прекращают атаку, некоторые даже опускают оружие.

– Я и мой маленький человечек, – Жнец берет меня за руку и позвякивает моими кандалами, – будем жить здесь. Вы можете либо помочь мне и сохранить свои жалкие жизни, либо я убью вас прямо сейчас. Кто хочет умереть?

Он окидывает взглядом стоящих вокруг.

Никто не издает ни звука.

– Так я и думал.

Голод упирает косу в пол, как посох.

– Уберите эти трупы, – приказывает он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Мне нужно, чтобы кто-то приготовил ужин, и еще я хочу развлечься. Найдите для меня лучшее, что может предложить этот город, и доставьте сюда.

А иначе… Этих слов он не говорит, но мы все их слышим.

Голод хватает меня за цепочку кандалов и тащит прочь. Мы едва успеваем сделать три шага, как он останавливается, и я почти врезаюсь в него.

– Да, чуть не забыл, – говорит всадник, поворачиваясь к людям в прихожей. – Если кто-то из вас подумывает о бунте, позвольте мне избавить вас от лишних хлопот – не вздумайте. Любое покушение на мою жизнь повлечет за собой жестокую кару. Не могу даже выразить насколько. – Голод кивает в сторону тел. Луис еще жив, он стонет. – Это была милость. Спросите вот ее.

Он встряхивает мои оковы, и несколько взглядов обращается ко мне.

Я молчу, но думаю, что они видят мой страх. Я сама определенно чувствую, как он сочится сквозь кожу.

– Ну? – говорит Голод, окидывая их взглядом. – Что стоите? Займитесь делом. Сейчас же.

Всадник приводит меня в пустую комнату и сам заходит следом. Едва он закрывает дверь, как меня начинает бить дрожь, мышцы слабеют. Ноги не хотят держать, но все же как-то держат.

– Чего ты хочешь?

Голос у меня дрожит.

– Что, сексуальных намеков не будет?

Голод бросает косу на кровать, и кровь стекает с лезвия, пачкая покрывало.

Я сжимаю губы. Только что погибло несколько человек. Его спокойствие для меня непостижимо.

Все это время я пыталась достать его до печенок, а вместо этого он достал меня. И знает это. Наслаждается моментом, больной ублюдок.

– Ты говорила мне, что я должен что-то положить тебе в рот, чтобы ты заткнулась, но, похоже, все, что для этого было нужно, – убить нескольких человек, – говорит он. – Как удачно, ведь смерть – мое ремесло.

Я вздрагиваю, отворачиваюсь от него и подхожу к окну. Снаружи ничего не видно, темень абсолютная.

Вздыхаю, и этот вздох выходит прерывистым.

– В тот день, когда я спасла тебя… Ты знаешь, почему я это сделала? – спрашиваю я, оглядываясь на него через плечо.

– Меня не интересует, почему ты это сделала, – говорит Голод, однако я вижу, как его красивое лицо поворачивается ко мне в ожидании, когда я договорю.

– Для меня была невыносима мысль, что кто-то может причинить человеку такую боль, какую причинили тебе.

– Я не человек, Ана. Я всадник.

– Думаешь, это что-то меняет?

Ему нечего на это сказать.

Я вновь отворачиваюсь к окну: у меня нет желания смотреть на Голода и на кровь, которой забрызганы его бронзовые доспехи.

Мгновение спустя он подходит ко мне. Краем глаза вижу, как он запускает руку в карман черных брюк и достает ключ. Жнец берет меня за запястья и начинает расстегивать кандалы.

– Ты что, снимаешь наручники?

– А ты предпочла бы, чтобы я этого не делал? – спрашивает он, изогнув бровь.

Я не отвечаю.

Он открывает замки на тяжелых железных кандалах, и я поворачиваю руки ладонями вверх. Кое-где кожа стерта до крови.

– Я думала, ты мне не доверяешь, – говорю я с подозрением.

– Не доверяю, – соглашается Голод. – Но что ты можешь сделать в таком положении?

– Я могу тебя ранить, – говорю я, прищуривая глаза. Думаю, сейчас было бы очень приятно вонзить в Жнеца еще один клинок.

Голода как будто забавляет эта мысль.

– Рискуя испытать на себе мой гнев? Едва ли. Хотя я приветствую твои попытки, какими бы жалкими они ни были до сих пор.

– Мне показалось, ты говорил, что с тобой я в безопасности, – напоминаю я.

– Так и есть. Я не собираюсь причинять тебе вред, если ты не причинишь вреда мне.

Хоть и с неохотой, но я вынуждена признать, что это справедливо.

– А если я сбегу? – спрашиваю я.

– Твои попытки сбежать были еще хуже, чем попытки убить, – говорит он, подходя вплотную.

Я ничего не могу с собой поделать: от его близости у меня сбивается дыхание.

– Но не лишай меня удовольствия, цветочек, – продолжает он. – Беги. Возвращайся в свой нищий заброшенный город и живи дальше в своем пустом борделе. Попробуй снова зарабатывать на жизнь, продавая тело мертвецам, и наслаждайся теми крохами заплесневелой пищи, что ускользнули от моего внимания. Я уверен, что ты проживешь долгую и безбедную жизнь.

При этих его словах ненависть во мне поднимается с такой силой, что горло перехватывает. Я смотрю на него. Он стоит слишком близко. Так близко ко мне подходили только клиенты, но совсем с другими намерениями.

Голод старается поймать мой взгляд.

– Нет, ты не сбежишь, – говорит он. – Бегство требует определенного мужества, которого тебе, очевидно, не хватает.

Моя рука взлетает сама собой, прежде чем я успеваю ее удержать, и бьет его по щеке. Чувствую, как горит кожа на ладони от этого прикосновения. Голова Жнеца дергается вбок.

После этого мы оба стоим не двигаясь. Я тяжело дышу, лицо всадника отвернуто в сторону.

Затем его рука медленно поднимается и касается щеки. Он смеется, и от этого смеха у меня волоски на руках встают дыбом.

Он только что убил трех человек, а я взяла и ударила его.

Так быстро, что я не успеваю уследить, он хватает меня за подбородок.

– Глупый маленький цветочек. Неужели ты до сих пор ничему не научилась? – С этими словами он шагает вперед и толкает меня, пока я не впечатываюсь в стену и не оказываюсь опять прижатой к ней. – Может, ты все-таки смелая, раз так испытываешь мое терпение.

Его взгляд опускается на мои губы, и, пока он продолжает свою полную ненависти тираду, я вижу, как что-то мерцает в этих неземных зеленых глазах.

Он встречается со мной взглядом, и между нами пробегает какая-то искра.

– Или, может быть, ты считаешь себя выше наказания.

Не успевает он договорить, как деревянный пол подо мной вздымается, словно муравейник, а затем разлетается на щепки. Из земли поднимается безобидный на первый взгляд стебелек и тычется мне в ногу. Я стараюсь не закричать при виде этого стебля, даже когда он ползет по моей ноге.

– Что ты делаешь?

– Напоминаю тебе, почему не стоит пытаться ударить меня ножом, дать мне пощечину или как-то еще меня задеть.

Побег разделяется надвое, потом натрое, потом на четыре, тянется вверх и вьется вокруг меня. На нем появляются крошечные шипы, которые становятся все длиннее и острее по мере того, как стебель растет. Растение не ползет вверх по моему телу. Вместо этого оно разрастается, окружая меня, словно клетка. Только когда я оказываюсь в ловушке, Голод выпускает меня и отступает назад.

– Ты спасла меня когда-то, поэтому я пощажу тебя – только по этой причине, – говорит он. – Но больше никогда не испытывай мое терпение.

С этими словами он выходит из комнаты, захлопнув дверь.

Я замираю на мгновение, ожидая еще чего-то: что Голод вернется или что эта клетка увянет и засохнет.

Ни того ни другого не происходит.

– Дерьмо! Как же отсюда выбраться-то? – бормочу под нос.

Ответ становится ясен лишь спустя несколько мучительных часов и множество порезов: вот так, и никак иначе.

Глава 15

Я просыпаюсь от криков.

Сажусь слишком резко, и меня слегка покачивает. Держась за голову, моргаю, чтобы прогнать сон. Крики, перемежающиеся слабыми мучительными стонами, не смолкают. Еще раньше, чем я успеваю осознать, что происходит, сердце начинает бешено колотиться.

Несколько секунд я смотрю в окно. Густые серые тучи не пропускают утренний свет. Крики доносятся снаружи, только теперь они начинают понемногу стихать. Кровь по-прежнему стучит в ушах.

Не знаю, как мне удается набраться храбрости, чтобы сбросить с себя покрывало (оно все еще в кровавых пятнах от косы Голода) и соскользнуть с кровати. Я не видела всадника с тех пор, как он оставил меня здесь прошлой ночью, но, судя по звукам, он времени не теряет.

Я обхожу колючий кустарник, который вчера держал меня в клетке, и крадучись подхожу к окну. Там двое людей выбрасывают на задний двор чье-то тело. На земле уже лежат другие тела, некоторые из них еще шевелятся.

Я отшатываюсь, запинаюсь о собственную пятку и падаю на пол.

Приходится медленно дышать через нос, чтобы не вырвало.

В голове всплывают воспоминания: как кромсали ножами Элоа, как кромсали ножами меня. Как люди Голода грубо швырнули мое тело в яму.

Я обхватываю себя руками за плечи. Крики нарастают, и я зажмуриваю глаза, содрогаясь всем телом.

Наступает момент, когда я должна броситься туда, как отважная героиня, и остановить Голода. Но меня парализует страх, и я заново переживаю свою ужасную встречу с всадником.

Я ведь именно для этого согласилась стать пленницей Жнеца – чтобы снова нанести ему удар. Но теперь, когда схватка с ним может многое изменить… я не могу. У меня нет оружия, но даже если бы и было, вряд ли я смогу заставить себя выйти к Голоду. Я вообще не хочу двигаться.

Голод был прав. Мне не хватает храбрости – храбрости хоть как-то противостоять его зверствам.

Сердце застревает у меня в горле, и дыхание учащается: открывается дверь спальни. Входит незнакомый человек.

– Голод хочет видеть тебя, – говорит он.

Меня все еще трясет, и я не в состоянии двинуться. Видя это, мужчина подходит ко мне, хватает за плечо и рывком поднимает на ноги.

Я стою, пошатываясь, а потом на заплетающихся ногах иду за ним в гостиную, где вся мебель сдвинута в сторону, кроме вольтеровского кресла, в котором сидит Голод.

Он восседает словно на троне, закинув ноги на подлокотник и скрестив лодыжки. Хотя еще только утро, в руке у него бокал с вином.

Судя по виду, он пьян. Очень пьян.

– Где ты была? – спрашивает он, увидев меня, и голос у него угрюмый.

– Пряталась, – отвечаю я, когда человек, который привел меня сюда, наконец отпускает мою руку.

– Прятаться – это для тру2сов, – говорит всадник, скидывая ноги с подлокотника и выпрямляясь в кресле.

Я вздрагиваю: его слова повторяют мои собственные мысли.

– К тому же, – продолжает он, – я хочу, чтобы ты хорошенько насмотрелась на то, как умирает твой мир.

Несколько секунд я гляжу на Голода в упор. Ненавижу тебя, как же я тебя ненавижу!

– Ах да, погоди-ка. – Он барабанит пальцами по подлокотнику, его брови сходятся вместе. – Кажется, я кое-что забыл…

Он усаживается поудобнее, и я слышу металлический звон. Глаза Голода загораются, и он щелкает пальцами.

– А-а. Вспомнил.

Он отстегивает что-то висящее на боку. Только когда он поднимает это что-то повыше, я понимаю, что это кандалы.

– Ты шутишь, – шепчу я.

Я же не представляю никакой угрозы. Если бы всадник не заставил меня прийти сюда, я бы, наверное, так и сидела в той комнате, где он меня оставил, придумывая одно за другим оправдания своему бездействию.

– Ты умная и дерзкая, – говорит он, – и ты мне больше нравишься, когда я могу пресечь твои выходки.

– Ты мог бы просто оставить меня в комнате, – говорю я. Никуда бы я оттуда не делась.

Всадник отставляет бокал, встает с кресла и подходит ко мне вместе с кандалами.

– Мог бы, но тогда мои мысли были бы заняты тобой.

Не знаю, как принять это малоуспокаивающее заявление.

Я не сопротивляюсь, когда всадник начинает надевать наручники. Недавние крики так напугали меня, что лишили всякой воли к сопротивлению.

За спиной раздается звук открывающейся двери и шаги входящих людей.

Одарив меня коварной улыбкой, Голод заканчивает свое дело, затем отходит, берет свой бокал с вином и возвращается на прежнее место.

Злобный извращенец.

Я бреду обратно к своей комнате – мимо пожилого мужчины и молодой девушки, неуверенно топчущихся у входа. При виде них у меня сжимается горло. Я уже знаю, чем эта история закончится.

– Разве я сказал, что ты можешь уйти, Ана? – окликает Голод резким голосом.

Я замираю на месте. После этого хамского замечания во мне опять слегка разгорается потухший было огонь.

Я оглядываюсь на всадника через плечо.

– Не будь жестоким.

– Мне не быть жестоким? – переспрашивает он, повышая голос. – Ты не знаешь, что такое жестокость. Пока не переживешь то, что я пережил. Твой род отлично научил меня жестокости.

Всадник говорит это прямо при мужчине с девушкой, ожидающих в прихожей с тревогой на лицах.

– А теперь, – командует он, и его глаза становятся жесткими, – вернись и встань подле меня. Сейчас же.

Стиснув зубы, я гляжу на него в упор. Во мне кипят страх и гнев. Неохотно я возвращаюсь, не сводя с него свирепого взгляда. Он отвечает мне тем же.

Все это время пожилой мужчина с девушкой стоят в сторонке, наблюдая за моей перепалкой с Голодом, но вот Жнец откидывается на спинку кресла и обводит их надменным взглядом.

– Ну? – произносит он. – Если у вас есть что сказать мне, говорите.

Они делают несколько неуверенных шажков вперед.

– Мой господин… – начинает мужчина, склоняя голову перед всадником.

Голод хмурится.

– Я не вижу у тебя в руках никаких даров. Тогда зачем ты здесь?

Ну конечно, этот урод считает, что человек должен подходить к нему только в том случае, если может что-то предложить.

Я снова смотрю на всадника, на его яркие прищуренные глаза, на то, как он сидит в кресле, словно король.

Он опьянен вином, властью и местью.

Пожилой мужчина словно съеживается, прежде чем набраться храбрости. Он кладет руку на плечо своей юной спутницы и подталкивает ее вперед.

Мой взгляд задерживается на его руке.

Мужчина откашливается.

– Я подумал, может быть… вы, всадник, пожелаете…

Он снова откашливается, словно не может подобрать подходящих слов.

Молчание затягивается.

– Ну? – поторапливает Голод. – Чего я желаю, по-твоему?

Опять долгое молчание.

– Моя дочь, – говорит наконец мужчина, – будет вашей, если хотите.

Дочь! Это слово звенит у меня в ушах.

Нам с Элоа было легко прийти к Жнецу. Я была секс-работницей, а Элоа – мадам, которая поставляла мне клиентов. Но предлагать свою дочь какому-то одержимому местью чужаку? От этой мысли у меня холодеет в животе.

Глаза Голода встречаются с моими, и он смотрит так, будто говорит: «Видишь? Все время одно и то же, мне уже надоело».

– Люди ужасно предсказуемы, не так ли? – говорит он.

Теперь-то я понимаю, что это наверняка происходит всякий раз. В одном городе за другим всадник открывает двери людям, которые приносят ему дары. Для бедной семьи женское тело может оказаться самым ценным, что они в силах предложить.

Меня это не должно коробить: я же сама расплачивалась этой валютой целых пять лет.

Но сейчас меня от этого тошнит.

Глаза Голода скользят по моему лицу, оценивая мою реакцию, а затем всадник вновь лениво переводит взгляд на мужчину.

– Значит, ты все-таки пришел ко мне не с пустыми руками.

Мужчина качает головой. Девушка вздрагивает; она явно боится всадника.

– Тут и смотреть-то не на что, – замечает Голод, окидывая ее взглядом. – Слишком низкорослая, и кожа у нее плохая.

Потому что она еще подросток! – хочется крикнуть мне. Неважно, что я сама была подростком, когда начала спать с незнакомцами. Это не значит, что я должна желать такой жизни кому-то еще.

– И зубы у нее… – кривится всадник.

С зубами, да и вообще с внешностью, у девушки все в порядке, но это неважно. У Голода одна цель – задеть побольнее.

Как у тех растений, которые он убивает, у Голода есть свои времена года. Иногда он светлый и радостный, как весна. А иногда, как сейчас, жестокий и холодный, как зима.

Внезапно он поворачивается ко мне.

– Скажи мне, Ана, что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Что, черт возьми?..

Я смотрю на него так, словно у него выросла вторая голова.

– Трахнуть мне ее? – спрашивает он. – Или ты предпочитаешь, чтобы я проучил других на ее примере, как на твоем?

У меня кривятся губы от омерзения.

– Ты чудовище.

– М-м-м…

Уголок его рта приподнимается, и он вновь переводит взгляд на своих гостей. Еще раз оглядывает девушку с ног до головы. Она в ответ смотрит на него, все еще заметно дрожа.

Вдруг он встает и отставляет бокал в сторону. Я думаю, не хочет ли он сделать что-то плохое с этими двумя, однако он не тянется за косой. Вместо этого подходит ближе к девушке.

Она рефлекторно делает шаг назад. Я не вижу его лица, но ее лице ужас.

– У меня уже достаточно врагов, – говорит Голод, оглядываясь на меня через плечо. – Я избавлю ее от худших из моих мучений. – И обращается к одному из своих людей: – Отведите ее в какую-нибудь спальню.

Глава 16

Я гляжу вслед плачущей девочке, и у меня сводит живот. Все это время я чувствую на себе взгляд Голода.

Не делай этого, – хочу сказать ему. – Не используй эту девочку так, как мужчины использовали меня в ее возрасте. Если тебе нужен секс, я тебе его дам. Если тебе нужно сопротивление – поверь, я уж постараюсь, чтобы ты понял, насколько я не горю желанием.

Ничего этого я не говорю. Какое-то неприятное свербящее чувство подсказывает, что всадник с радостью согласится и убьет девушку, вместо того чтобы спать с ней. Вопрос, собственно, в том, почему Голод решил оставить ее у себя в наложницах, когда против секса со мной возражал столь агрессивно.

Не проходит и минуты после ухода дочери, как люди Голода выводят отца через заднюю дверь.

– Куда вы меня ведете? Куда мы?.. Отпустите!..

Дверь открывается, затем захлопывается, обрывая слова старика.

Вскоре я уже слышу, как он кричит. Я зажмуриваю глаза, пытаясь отгородиться от этого звука.

Я совершила ошибку, когда стала выслеживать Голода. Ужасную, ужасную ошибку. Я думала, что сумею отомстить… или умереть. Но ни того ни другого не случилось.

– Ну-ну, цветочек, – говорит всадник, и голос у него тихий и убийственно зловещий, – если закрыть глаза, явь не станет сном.

– Если ты меня отпустишь, я от тебя отстану, – шепчу я.

Я не хочу слышать все эти страдания. И видеть не хочу.

– Отпустить? – переспрашивает Жнец. Я слышу его шаги: он подходит ко мне. – Как раз тогда, когда ты начинаешь мне нравиться? – шепчет он мне на ухо, и я чувствую его теплое дыхание.

Распахиваю глаза. Всадник стоит пугающе близко. Я смотрю на него, а он проводит пальцем по моей голой руке, и от его прикосновения по ней бегут мурашки. Он пристально разглядывает вскочившие на ней бугорки гусиной кожи.

Какого черта?

Стражник откашливается, прерывая странное занятие всадника.

В зал вводят еще одного человека, Голод переключает внимание на него и возвращается в свое кресло.

Точно знаю: Жнец привел меня сюда, чтобы помучить. Похоже, что он наслаждается своей жестокостью. Но в эту игру можно играть вдвоем.

Я могу сколько угодно бояться всадника, могу даже струсить перед лицом смерти, но, черт возьми, я всегда была и останусь дерзкой стервозиной.

Как только человек подходит к Голоду, я с невозмутимым видом покидаю свой пост и усаживаюсь к всаднику на колени с таким видом, как будто для меня это самое обычное дело. Так ведь оно и есть. Я часто сидела на коленях у мужчин в таверне рядом с «Раскрашенным ангелом», и многие из них по омерзительности лишь немногим уступали Голоду.

Задницей чувствую, как Жнец напрягается.

– Что ты делаешь? – спрашивает он тихо, чтобы остальные не услышали.

Я стараюсь забыть о своем колотящемся сердце, о том, что этот монстр меня уже несколько раз отверг. Встряхиваю волосами, и длинные вьющиеся локоны касаются его лица.

– Устраиваюсь поудобнее, – говорю я.

Я ерзаю у него на коленях, звеню кандалами, усаживаясь как следует, и стараюсь при этом слегка потереться о всадника.

К моему удовольствию, у него сбивается дыхание.

Я не могу вступить в схватку с Голодом или взывать к его чувствам, зато могу вывести его из равновесия. Что-что, а это я умею.

Всадник хватает меня за талию. Я чувствую, что он собирается столкнуть меня с колен, но по какой-то причине передумывает: прижимает к себе, и его пальцы впиваются мне в кожу.

Мужчина, ожидавший в фойе, приближается к нам. На его лице виден страх – и, пожалуй, слабая надежда. Одежда на нем рваная, в заплатках, сандалии на ногах совсем изношены. Кто бы он ни был, никаких богатств у него быть не может, однако же он пришел что-то предложить Жнецу.

Приблизившись к нам, мужчина запускает руку в карман и достает несколько колец, изящный золотой браслет и ожерелье с изображением Богоматери Апаресиды[5] на подвеске. Склоняет голову и опускается на колени, протягивая руку вперед.

– Что это? – спрашивает Голод с презрением в голосе.

– Это единственное настоящее богатство моей семьи, – говорит мужчина. – Оно твое.

Он поднимает голову, и я вижу по его глазам, что он хочет попытаться вымолить чью-то жизнь, но сдерживается.

Я встаю с колен всадника. Какое-то мгновение он удерживает меня, но потом все же отпускает.

Боже, что за странный ублюдок этот Жнец.

Я подхожу к мужчине и присаживаюсь перед ним на корточки.

– Красивое, – говорю я, дотрагиваясь до изображения Девы Марии на подвеске ожерелья, и мои кандалы звенят. – У него есть какая-то история?

– Оно принадлежало моей матери, а до нее – ее матери, – говорит мужчина и отваживается перевести взгляд на всадника, стоящего у меня за спиной.

– Должно быть, она его очень любила, – говорю я.

– Ана, встань.

Я оглядываюсь через плечо на Голода – тот подает стражникам знак увести мужчину. Я знаю, что будет дальше.

Я хватаю мужчину за запястье, не вставая и не позволяя ему подняться, хотя стражники Голода уже приближаются к нам.

– Этот человек готов отдать свою священную реликвию, – говорю я, глядя на Жнеца. – Ты же понимаешь, какая это жертва?

Голод хмурится.

– Это блестящая безделушка с ложным идолом. Для меня она совершенно бесполезна.

Я приподнимаю брови.

– Ложным?

Никто в Бразилии не утратил веры в Деву Марию и ее милость даже после того, как мир рухнул. Скорее, напротив, именно за эту веру мы держались накрепко – как за доказательство того, что Бог, каким бы мстительным он ни казался, может быть и милосердным.

Голод щурит глаза и улыбается ядовитой улыбкой, словно говорит: «Ты действительно хочешь знать ответ?»

– Хорошо, – говорит он. Его взгляд снова падает на мужчину. – Я принимаю твой дар.

На мгновение я расслабляюсь. Но тут стражники приближаются к мужчине, один берет протянутые украшения и бросает их на пол. Остальные хватают мужчину за руки и уводят прочь.

Он начинает молить их, хотя идет за ними без сопротивления.

Пока они идут к двери, я смотрю на разбросанные украшения. Богородица во всей своей неизреченной милости смотрит прямо на меня.

Бог здесь, – словно говорит она, – но даже я ничего не могу тут поделать.

– Хотела бы я знать, – говорю я, глядя на маленькую подвеску, – если бы ты был женщиной и мог рожать детей, был бы ты таким же воинственным?

– Мужчина, женщина – не имеет значения. Я не человек, Ана. Я – голод, я – боль, и никакие тонко завуалированные попытки остановить меня тебе не помогут.

Он прав.

Я пыталась вмешаться, и это ничего не дало.

Встаю, все еще чувствуя на себе взгляды Голода и Богоматери Апаресиды.

Ухожу от них обоих обратно в свою комнату, и на этот раз никто меня не останавливает.

______

До конца дня я сижу у себя в комнате. Слышу мольбы, крики боли и предсмертные стоны. А если выгляну в окно, то увижу муки людей, которых убивают, а потом сбрасывают их тела в неуклонно растущую груду.

Хочется есть и пить, но я не выхожу из комнаты: боюсь, что если опять столкнусь с Голодом, то он вынудит меня остаться и смотреть.

В голову приходит мысль о побеге – и не раз, – но эти чертовы кандалы мешают, и я подозреваю, что снять их не может никто, кроме Голода.

Примерно через час после того, как солнце садится и крики смолкают, стражник открывает дверь в мою комнату.

– Всадник хочет тебя видеть, – говорит он.

– Обойдется этот кобель без моего общества, – отвечаю я.

Мужчина заходит в комнату и, схватив меня за плечо, поднимает на ноги.

– Мне самому от этого тошно, – тихо признается он, вытаскивая меня за дверь. Я замечаю кровь у него на руках и брызги на рубашке.

Видно, не так уж ему и тошно от того, что происходит.

Я иду за ним. Руки у меня отяжелели после целого дня в кандалах. В гостиной толпа стражников расхаживает туда-сюда, явно ожидая следующего приказа Голода.

Сам всадник сидит за столом, заставленным всевозможными яствами: маниока на пару, фрукты, порезанные на кусочки затейливой формы, стейк, шипящий в собственном соку. Тут и бакальяу[6], и рис, и поднос с разнообразными сырами, и еще один поднос – с разными видами хлеба и печенья. Есть даже десертная тарелка с пирожными и заварными кремами, печеньем и карамелью в сахаре.

От одних запахов желудок у меня сводит голодным спазмом.

Стражник отпускает меня на пороге столовой и возвращается на свой пост.

Голод, не глядя на меня, жестом велит подойти ближе.

Я сужаю глаза. Работа в секс-индустрии научила меня читать людей. Такие вот самодовольные мудаки вроде Голода – те, кто ждет, что я буду исполнять их приказы по щелчку, – и есть самые последние дешевки. И ценность другого в их глазах равна нулю.

Я подхожу к всаднику и становлюсь возле его кресла.

– Развлеки меня.

Он по-прежнему не поднимает глаз.

Небрежным жестом я опрокидываю его тарелку, так что еда разлетается повсюду.

– Пошел на хер.

Теперь всадник смотрит на меня, и его жестокие зеленые глаза сверкают огнем. Я бросила ему прямой вызов на глазах у полудюжины стражников. Он должен что-то предпринять.

Пожалуй, мне следовало быть осторожнее.

Однако, прежде чем всадник успевает среагировать, возле меня оказывается еще один его стражник. Он поднимает руку и бьет меня по щеке тыльной стороной ладони, да с такой силой, что я падаю на стол, а затем сползаю на пол.

Горящая щека доставляет мне какое-то извращенное удовольствие, как и кандалы на запястьях. Они напоминают мне о том, кто он такой, этот Жнец.

Несколько секунд длится молчание.

– Что ж, это было глупо с твоей стороны, – говорит Голод.

Сначала я думаю, что всадник обращается ко мне, но, подняв глаза, вижу, что испепеляющий взгляд Жнеца устремлен на того, кто меня ударил.

Глаза у стражника широко распахиваются.

– Мой господин, я… я прошу прощения, – заикаясь, говорит он.

– Господин? – повторяет Голод. – Я не господин. – Жнец поудобнее устраивается в кресле. – Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Рикардо.

– Рикардо, – повторяет Голод. После минутной паузы всадник протягивает руку к стоящей перед ним еде. – Хочешь чего-нибудь отведать?

У Рикардо прыгает кадык. Он кивает.

– Ну давай, – подбадривает Голод.

Я становлюсь на колени. Щека у меня горячая и пульсирует. Все, включая меня, завороженно глядят на двух мужчин. Это похоже на катастрофу в замедленной съемке. Знаешь, что сейчас произойдет, но не можешь остановить это и не можешь отвести взгляда.

Та самая рука, которая ударила меня минуту назад, теперь дрожит, беря тонкий ломтик сыра с одной из тарелок. Стражник подносит его к губам и, помедлив мгновение, откусывает кусочек.

– Вкусно? – спрашивает Голод, поднимая брови.

Рикардо кивает, хотя я готова поспорить на свой ночной заработок, что этот ломтик сыра для него на вкус как пыль.

Мгновенно, так, что я не успеваю уследить, Голод хватает лежащий перед ним нож для стейка и, вскочив на ноги, вонзает его в грудь стражника.

Рикардо охает, и кусочек сыра, который он жевал, вываливается у него изо рта.

– Насколько я помню, – тихо говорит Голод, придерживая стражника за плечи так, что это похоже на интимные объятия, – я не просил тебя бить женщину.

Рикардо в ответ задыхается и хрипит.

– Когда я прошу тебя ударить ее, ты ее бьешь, – продолжает Голод. – Когда я прошу тебя охранять ее гребаную задницу, ты охраняешь ее гребаную задницу.

Всадник вытаскивает клинок. Из раны хлещет кровь, и Рикардо, пошатываясь, делает несколько шагов назад, едва не споткнувшись об меня.

– Кто-нибудь, позаботьтесь о нем, – говорит Голод.

До сих пор никто из остальных стражников не осмеливался шевельнуться, но по приказу Жнеца они немедленно отмирают и бросаются к Рикардо, явно опасаясь ослушаться этого монстра, стоящего рядом со мной.

– Да, и к сведению остальных, – добавляет Голод, окидывая взглядом стражников, – даже не думайте трогать эту женщину.

Наконец, вселив в этих людей страх Божий в самом буквальном смысле, Голод усаживается на свое место, берет со стола пустую тарелку и ставит ее перед собой.

– Ана, – говорит он, пока его люди волокут Рикардо из дома. – Садись.

Я, как послушная пленница, делаю что мне велено: выдвигаю стул рядом со Жнецом и сажусь.

Смотрю на свои приборы, не двигаясь.

– Ну? – говорит всадник наконец, поворачиваясь ко мне.

Я смотрю ему прямо в глаза, и его взгляд падает на мою горящую щеку. Он слегка хмурится.

– Развлеки же меня. Или ты совсем ни к чему полезному не способна? – спрашивает он.

– О, я могу быть полезной, – отвечаю я, – но ты же у нас не очень-то большой любитель потрахаться.

Всадник улыбается, и от этой улыбки волосы у меня на затылке встают дыбом.

– Ты все еще не притронулась к еде.

Мое внимание невольно переключается на стоящие передо мной блюда. Желудок сводит судорогой при виде всех этих яств.

– Последнего, кто притронулся, ты зарезал, – говорю я. – Как по мне, лучше поголодать.

Особенно если учесть, что я разозлила всадника всего несколько минут назад.

По лицу Голода вновь скользит лукавая улыбка, как будто я наконец-то включилась в игру, в которую с ним больше никто играть не хотел.

– Я уже не так жажду крови, – говорит всадник. Он указывает на еду. – Ешь, я обещаю, что резать тебя не буду.

Я чувствую на себе взгляды присутствующих и медлю точно так же, как Рикардо.

Это ужасно похоже на ловушку. Однако я так голодна, что отказаться не в силах.

Сначала я решаюсь выпить воды. Из стоящего передо мной кувшина неуклюже наливаю себе стакан и подношу его к губам. Вода свежая, прохладная – кажется, пила бы и пила. Только напившись всласть, я перехожу к еде и кладу на тарелку всего понемногу.

Голод наблюдает за мной, его зеленые глаза сверкают в свете свечей. Я почти жду, что он набросится на меня – или, по крайней мере, опрокинет мою тарелку, как я опрокинула его. Может, именно поэтому он не делает ни того ни другого. Всадник любит держать других в напряжении.

Моя вилка уже на полпути ко рту, когда Жнец говорит:

– Расскажи мне о себе.

Я останавливаюсь и бросаю на него скептический взгляд.

– Так и знала, что это ловушка.

– Почему ты так думаешь?

Он проводит большим пальцем по нижней губе, и это возмутительно сексуально.

Я приподнимаю брови, и выражение моего лица откровенно говорит: «Докажи, что я ошибаюсь».

Через мгновение всадник улыбается зловещей улыбкой. За то короткое время, что я провела с ним, я уже поняла: именно тогда, когда улыбается, он особенно опасен.

Голод берет свой бокал с вином и закидывает ноги на стол.

– Спрошу иначе: ты жалеешь, что спасла меня пять лет назад?

– Ты хочешь говорить об этом сейчас? – спрашиваю я, бросая взгляд на мужчин, стоящих в гостиной.

Голод молча пристально смотрит на меня, и да, похоже, он действительно хочет, чтобы я ему ответила.

Я проглатываю несколько кусочков, прежде чем ответить.

– Тогда – нет. Я считала, что нельзя поступать так, как поступили с тобой, – говорю я, не глядя ему в глаза.

– А теперь ты так не думаешь?

Еще один трудный вопрос.

Теперь я смотрю ему в глаза.

– Неужели у тебя хватает наглости спрашивать об этом, когда я все еще слышу стоны твоих жертв?

Всадник издает горлом какой-то легкомысленный звук.

– Однако ты пока еще не настолько ненавидишь меня, чтобы убить, – напоминает он мне.

Я вспоминаю, как прижимала нож к его шее. Как мне хотелось причинить ему боль – и как я все-таки не сделала этого.

– Дай мне нож, проверим твою теорию, – говорю я.

Всадник кивает на столовые приборы.

– Давай, – говорит он.

Вслед за ним я смотрю на лежащий возле моей тарелки нож для стейка, точно такой же, как тот, которым всадник зарезал Рикардо. Я не протягиваю к нему руку.

– Что толку? Я уже видела, как ты исцеляешься от смерти.

Голод не указывает мне на противоречие: если бы я действительно так считала, то с самого начала не пыталась бы ему угрожать.

Вместо этого он берет бокал с вином и крутит его в руке.

– Итак, ты спасла меня, о чем теперь жалеешь, а я уничтожил кое-что из того, что было тебе дорого… – Он уничтожил все, что мне было дорого! – И наши пути разошлись. Как ты жила после этого? – спрашивает он.

– В основном открывала рот и раздвигала ноги, – отвечаю я.

Обычно подобные выражения шокируют людей, и мне нравится эпатировать публику. Однако Голод и бровью не ведет.

Ничего, я еще разберусь, на какие кнопки ему надо жать, черт возьми.

– Это, должно быть, малоприятно, – спокойно говорит он.

– Да уж не хуже, чем в кандалах ходить.

В подтверждение своих слов я поднимаю руки и звеню цепями.

– Так, значит, ты устроилась в бордель и зарабатываешь на жизнь тем, что позволяешь себя использовать? – спрашивает всадник, не спуская с меня пристального взгляда. С учетом его потрясающей внешности и предельно отталкивающей сущности этот взгляд порядком нервирует.

– Не одобряешь, – говорю я.

Он пожимает плечом.

– Я не одобряю все, что делаете вы, люди. Не принимай это на свой счет.

Да я и не принимаю.

Просто сажусь на свое место.

– Только не говори мне, что тебе никогда не хотелось кому-нибудь зарядить свой фитиль? – На его лице ничего не отражается, и я уточняю: – Ну, знаешь, поработать головкой? – Никакой реакции. – Вставить сосиску в булку? – Ничего. – Исполнить танец дьявола?

Голод подносит бокал к губам.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, но звучит все это крайне непривлекательно, – отвечает он. – Однако, учитывая то, на какие глупые увеселения вы, смертные, так падки, я не очень-то удивлен.

Он делает большой глоток.

– Секс, – поясняю я наконец. – Я имею в виду секс.

Он корчит гримасу.

– Ой, только не делай вид, что ты выше этого, – говорю я. – Да и прочие наши увеселения тебе, кажется, вполне по вкусу.

Я бросаю взгляд на его бокал с вином. Он весь день пьет. Очевидно, кое-что человеческое ему не чуждо.

Рот Голода кривится в язвительной ухмылке.

– Если тебе нравится мед, это не значит, что тебе должна нравиться и пчела.

Я смотрю на него хмуро: как ни досадно признавать, в его словах есть резон.

– На самом деле, – говорит Голод, с интересом разглядывая свой напиток, – спиртное смывает память о любых грехах.

Я гляжу на него пристально.

– Ты пытаешься забыть обо всем, что сделал?

Мне не хочется думать об этом. Слишком легко начать сопереживать всаднику, а я не хочу сопереживать ему ни в чем.

– Неважно, что я пытаюсь забыть, – говорит он, отставляя бокал.

Взгляд Жнеца встречается с моим, на миг я вижу, как в нем мелькает выражение боли, и снова вспоминаю, как нашла его искалеченным на обочине дороги.

Откинувшись на спинку стула, подцепляю вилкой еду и жую – главным образом для того, чтобы перебить привкус жалости. Голод моей жалости не заслуживает.

Ни с того ни с сего всадник берет один из моих наручников и одним сильным рывком разрывает металл, освобождая мое запястье.

Я смотрю на него в ужасе, а он переходит к другому запястью и снова разрывает кольцо голыми руками.

Кандалы со звоном падают на пол.

Срань господня! Я и не знала, что он такой сильный.

Всадник вновь садится на свое место, как будто это не он только что буквально рвал железо на части.

– Почему ты пошла работать в этот… – Он кривится. – Дом терпимости?

– Он назывался «Раскрашенный ангел», – говорю я, все еще не оправившись от шока. Отпиваю глоток воды и чувствую необычайную легкость в руках, освободившихся от кандалов. – И ты так говоришь, как будто у меня был выбор.

Я пришла в Лагуну, почти умирая от голода, без гроша в кармане. Мне еще повезло, что на меня наткнулась Элоа, а не кто-то другой: теперь-то я кое-что понимаю в том, как этот мир относится к девушкам, оказавшимся в отчаянном положении.

– У тебя был выбор, – возражает Голод. – Ты могла пойти со мной.

– Не могла, – говорю я, отставляя воду. – Ты же знаешь. Знаешь. – Голос у меня становится глуше. – Я не такая, как те, кто ранил тебя. Я не могу видеть чужую боль. Поэтому я тебя и спасла. Но потом ты убил весь мой город. Ты стал таким же, как те, кто тебя искалечил.

Голод наклоняется ко мне, его рука ложится на спинку моего сиденья.

– Я совсем не такой, как они, – рычит он, и в глазах у него разгорается пламя. – Я пришел в ваш мир, чтобы покончить с вашим родом из-за того зла, которое живет во всех вас.

– В тебе тоже живет зло, – огрызаюсь я.

Он долго хмуро смотрит на меня. Внезапно убирает ноги со стола, встает и оглядывает меня с высоты своего роста. Я вновь поражаюсь тому, как вызывающе изысканно красив этот монстр.

– Может быть, ты и права. Может быть, я и есть зло. В конце концов, я был создан по твоему образу и подобию.

Он отталкивает меня, опрокинув мою тарелку, и выходит за дверь.

Глава 17

На следующий день, не успеваю я встать с постели, как дверь распахивается и со стуком ударяется о стену.

На пороге стоит Голод – в доспехах, с косой в руках и с возбужденным видом. В общем, все как всегда.

– Идем, – говорит Голод, дергая головой.

– И тебе доброе утро, – говорю я, подавляя зевок и потягиваясь.

– Ана. Идем.

С чего вдруг такая спешка?

– Сначала мне нужна обувь – говорю я, поднимая грязную ногу. Не помешало бы и ванну принять еще разок, но вряд ли мне это светит в ближайшее время.

– Чтобы легче было бежать? – скептически отвечает он. – Нет уж.

Я вздыхаю.

– Я думала, вчера вечером мы о чем-то договорились по поводу условий моего заключения. – В конце концов, он же снял с меня кандалы. Шаг в правильном направлении, я бы сказала. – Ты заметил, что я не пыталась бежать?

Правда, я собрала все ножи, которые сумела найти на кухне, и спрятала в доме в разных местах. Только в этой комнате у меня два под матрасом, еще два в шкафу и один в верхнем ящике прикроватной тумбочки.

На всякий случай.

– И это должно произвести на меня впечатление? Мы уже это обсудили – идти тебе некуда.

Правда.

– Но ты же все равно беспокоишься, что я сбегу, – спокойно говорю я.

– Ты склонна к неразумным поступкам…

– Мои неразумные поступки однажды спасли тебе жизнь.

– Я бы так или иначе регенерировал.

Я бросаю на него злобный взгляд.

Он отвечает тем же.

Я складываю руки на груди.

– Где та девушка? – спрашиваю я, все еще не двигаясь. Вчерашняя девушка, та, отец которой безжалостно отдал ее в руки всадника. Последний раз я видела, как ее уводили в спальню. С тех пор с тревогой думаю о том, какие ужасы он мог с ней сотворить.

– Какая девушка? – спрашивает всадник, на миг забыв о предмете нашего спора.

– Та, которую ты пощадил, – формулирую я иносказательно.

Брови Жнеца сходятся над переносицей, и на какой-то момент меня предательски завораживает его красота. Не поймите меня превратно: мудак он и есть мудак, и трахаться я бы с ним не стала, разве что совсем уж от отчаяния, ну, или вот это самое – минет во имя человечества. Но все-таки он красавчик.

Брови у Голода расправляются.

– Ах да, – говорит он. – Чуть не забыл.

И уходит.

Это… это не ответ. И уж точно не конец разговора.

Я бросаюсь следом за всадником.

– Что с ней случилось?

– Вы, люди, такие любопытные и коварные существа, – говорит он, шагая впереди меня по коридору.

– Ты ее изнасиловал? Убил?

– Этот разговор почти такой же скучный, какой была она сама, – говорит Жнец, не удосужившись повернуться ко мне лицом.

– Была? – повторяю я. – Так ты ее убил?

У меня сводит желудок. Ну конечно, убил. Это же Голод.

Жнец не отвечает, и мне остается только прокручивать в голове всевозможные ужасные сценарии.

Вслед за Голодом я выхожу через парадную дверь. С заднего двора все еще доносятся тихие стоны, но я не вижу никого – ни живых, ни мертвых.

Голод свистит, и через мгновение словно из ниоткуда вылетает его конь, цокая копытами по разбитому асфальту.

Я застываю на месте.

– Погоди. Мы что… уезжаем?

Уже?

– Мне здесь больше нечего делать, – говорит Жнец. Конь останавливается перед ним.

Голод поворачивается ко мне, подхватывает меня за талию и усаживает в седло. Миг спустя он и сам оказывается на коне.

– Стой, стой, стой, – говорю я. – Я ведь даже не позавтракала, и мне нужно взять свои вещи!

– У тебя нет вещей, – невозмутимо говорит всадник. Цокает языком, и его лошадь трогается рысью прочь от дома.

Я тоскливо оглядываюсь через плечо.

– Теперь нет.

Прощайте, ножи.

Я снова поворачиваюсь лицом вперед.

– Ты уже убил своих стражников? – спрашиваю я, когда мы проезжаем по улицам города.

– Был соблазн, – признается всадник, – но нет. Я отослал их прошлой ночью.

– Почему? – спрашиваю я, чуть повернув голову.

– Ненавижу пачкать одежду кровью.

Я зажмуриваюсь, представив эту картину.

– Нет, я не спрашиваю, почему ты их пощадил. – Уф-ф. – Я имела в виду, почему ты их отослал?..

– Я знаю, что ты имела в виду, – перебивает Голод.

Ну-ну. Похоже, это у него юмор такой.

– Они будут готовить следующий город к моему прибытию.

Так же, как готовили мой город. При этой мысли меня окатывает волной страха.

– И, – добавляет всадник, – отвечая на твой вопрос – нет, я не насиловал ту девушку, о которой ты беспокоилась. Я бы никогда такого не сделал.

Он говорит это с твердостью, обычно присущей тем, кто сам был когда-то жертвой насилия.

Неужели могучий Голод мог подвергнуться насилию? Это не так уж неправдоподобно, если вспомнить все те пытки, которые ему наверняка пришлось перенести.

– Тогда зачем ты отправил ее в спальню?

Жнец не отвечает.

Я пытаюсь снова:

– Она жива?

– Тебя-то это почему волнует? – говорит он.

Потому что она была молода и напугана, и я отчасти узнала в ней себя.

– Значит, волнует, – говорю я.

Чуть погодя Голод вздыхает.

– Жива. Пока что.

Когда мы покидаем Коломбо, люди – живые люди – выглядывают из своих домов. Где-то вдалеке я слышу детский смех.

Я смотрю на них в замешательстве. Голод не оставляет города нетронутыми.

Всадник за моей спиной свистит.

Что ты задумал, Голод?

Затем я слышу позади нас какое-то отдаленное жужжание.

Оглядываюсь через плечо: небо на горизонте потемнело и, клянусь, темнеет все больше с каждой секундой.

– Что… что это за шум? – спрашиваю я, отворачиваясь. Меня бросает в дрожь.

Всадник шепчет мне на ухо:

– А ты разве не знаешь?

Я напрягаю слух. Шум становится все громче и громче, небо продолжает темнеть. Только после того, как крупное насекомое врезается мне в плечо, я начинаю понимать.

Я отмахиваюсь от этой твари, но тут же налетают еще три. Я снова оглядываюсь и понимаю, что темное небо движется.

Этот леденящий душу звук – гул миллионов машущих крыльев.

Это голод в его истинной форме.

Мои глаза встречаются с глазами Жнеца.

– До сих пор, кажется, мои методы убийства производили на тебя не самое неприятное впечатление, – говорит он, – поэтому я решил попробовать более… библейский подход. Они будут умирать долго, – замечает он. – Смерть от голода – это нескорый конец. Может быть, кому-то из этих людей даже удастся выжить… Тебе бы этого хотелось, не так ли?

– Пошел. В задницу.

– Твоя задница меня по-прежнему не интересует, – говорит он.

Я снова смотрю вперед.

– Но, как я уже говорил, не уверен, что мне стоит проявлять такое милосердие к вам, людям. Не хотелось бы, чтобы еще одна Ана пережила мой гнев – тебя вполне достаточно.

Снова поворачиваюсь в седле, чтобы бросить на него возмущенный взгляд. Почти в то же мгновение земля вздрагивает, и я хватаюсь за седло, чтобы не упасть. Всадник насмешливо смотрит на происходящее. Небо у него за спиной проясняется, и рой насекомых рассеивается в считаные минуты.

Я не вижу, как прорастают его ужасные растения, не слышу страдальческих криков тысяч людей, попавших в их лапы, но я знаю, что это происходит.

У меня больше нет сил ужасаться. Это всего лишь еще одно злодеяние, что он совершил с тех пор, как я впервые его встретила.

И если мне предстоит странствовать с этим всадником, то лучше привыкнуть к проявлениям его извращенной натуры. Боюсь, скоро я увижу их еще больше.

Глава 18

– Я буду останавливаться три раза в день, – говорит всадник спустя несколько часов, придерживая коня на обочине. – В это время тебе нужно будет сделать все свои человеческие дела.

– А если мне чаще нужно будет в туалет?

– Не моя забота, – говорит он, прислоняясь к ближайшему дереву.

Вокруг нас горы, поросшие густым лесом, и лишь изредка попадаются фермерские домики.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я и на тебя прямо в седле помочусь, если надо будет, – говорю я. – За мной не заржавеет. Может, тебе даже понравится… если это твой фетиш.

Но если говорить начистоту, то настоящий фетиш Голода – купаться в крови невинных жертв.

Всадник сердито смотрит на меня.

– Через несколько минут я тебя затащу на этого коня и не посмотрю, успела ты облегчиться или нет, так что советую не терять времени.

Как ни прикольно было бы исполнить свою угрозу, но я не настолько мелочна. То есть если бы у меня хоть было во что переодеться, я бы, может, и рискнула, но пока… пока этому сценарию лучше остаться гипотетическим.

Я отхожу подальше от всадника в поисках укромного местечка для своих человеческих дел, но вдруг останавливаюсь.

– А тебе что, не нужно в туалет? – спрашиваю через плечо.

До сих пор я об этом не думала, но ведь и правда – видела ли я хоть раз, чтобы он облегчился?

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать, – отвечает он, возясь с одной из седельных сумок.

– Но ты же ешь и пьешь.

Должно же это все куда-то выходить.

– Не собираюсь это обсуждать.

Ну и ладно.

Вздохнув, я отхожу, чтобы уединиться. Когда я возвращаюсь, Голод гладит своего коня, стоя ко мне спиной. Я на мгновение замираю, наблюдая за тем, как ласково он обращается со своим скакуном.

Стоило мне увериться, что этот человек абсолютное зло, и вот он стоит и гладит коня, как будто способен что-то чувствовать.

– У него есть имя?

Я вижу, как всадник едва заметно вздрагивает: видимо, не заметил, что я здесь.

– У кого?

В его голосе звучит презрение, и он по-прежнему стоит ко мне спиной.

– У твоего коня.

Голод поворачивается ко мне.

– Ты готова ехать?

Я сажусь на землю.

– Ну, не то чтобы не готова, но и не спешу.

День чудесный: в воздухе не звенит ни саранча, ни крики умирающих. Можно посидеть подольше.

– Мне плевать с высокой колокольни на то, как ты предпочла бы убить день.

– Знаешь, – говорю я, запрокидывая голову назад, чтобы получше рассмотреть его возмутительно красивые черты, – достаточно уже того, что ты массовый убийца, но я надеялась, что ты хотя бы в промежутках между убийствами не будешь таким засранцем.

– Вставай.

– Встану, но сначала ты должен назвать хоть одно мое хорошее качество.

– Ничего в тебе хорошего нет.

Я хмыкаю.

– Ну вот еще, конечно есть. Например, у меня потрясающее тело. – Уж это-то бесспорно. Спроси моих клиентов. – А еще со мной легко поддерживать разговор.

– Вставай.

– Это нормально, если ты немного стесняешься раскрыться – многие мужчины стесняются. Это очень свойственно нашей культуре… ну, то есть моей культуре. Ладно, я первая начну: по-моему, ты до неприличия красив, и от твоей улыбки все лицо светится.

Конечно, такая улыбка обычно предшествует вспышке насилия, но… сама улыбка все-таки хороша. А больше и похвалить-то нечего. Характер у этого человека дерьмовый.

Жнец подходит ко мне и, прежде чем я успеваю сказать что-то еще, перекидывает меня через плечо.

– Ого! Эй, погоди… Мы ведь еще не едем, правда? А как же твой фокус с едой? – Как по команде, у меня начинает урчать в желудке. – Я есть хочу.

– У тебя будет еще две остановки, – говорит Голод, усаживая меня на коня.

Я хмуро смотрю на него.

– Мне нужно поесть, знаешь ли.

– Я знаю пределы возможностей человеческого организма в том, что касается еды, – заявляет он, забираясь в седло. – Еще несколько часов без еды ты переживешь.

Он выезжает на грунтовую дорогу, и мы продолжаем путь.

– Итак, – говорю я, когда мы проезжаем мимо маленькой фермы, – ты умеешь управлять роями саранчи.

Тон у меня легкий, но мне приходится прятать тревогу.

– Я не управляю саранчой. Я просто вызываю ее.

Ну да, так гораздо понятнее…

– А как ты ее вызываешь? – спрашиваю я, глядя, как увядает маленький фруктовый садик на ферме.

Голод вздыхает.

– Извини, – говорю я, – но ты что, каким-то важным делом занят?

– Если я сделаю тебе этот чертов комплимент, – рычит он, – ты прекратишь меня допрашивать?

Брови у меня взлетают вверх от удивления. Он что, правда хочет сделать мне комплимент? Это надо послушать.

– Конечно, – говорю я.

Но, пока тянется пауза, мысленно готовлюсь к какому-нибудь колкому замечанию.

– У тебя чудесный голос.

Я чувствую неожиданный прилив тепла от его слов. Затем в замешательстве склоняю голову набок.

– Но я думала, ты хочешь, чтобы я прекратила болтать.

– Обо мне. О чем угодно другом болтай сколько влезет.

– Я сижу рядом с мужчиной, который говорит, что он на самом деле не мужчина, на коне, который, возможно, на самом деле не конь…

– Конь.

– И я должна об этом молчать.

– Именно.

Наступает долгая пауза.

– Отлично. Тогда, пожалуй, остается говорить о сексе. Влажном, густом, горячем сексе.

Еще несколько секунд молчания, а затем…

– Хочешь еще один комплимент?

______

Звезды погасли, ночь стала прохладной, задница у меня давно одеревенела, а мы все сидим и сидим на этом чертовом коне.

– Рано или поздно мне нужно будет поспать, – говорю я.

– Я не остановлюсь, – отрезает Голод.

– И ты еще удивляешься, почему я не ушла с тобой тогда, пять лет назад.

Он ничего не отвечает на это.

– Я замерзла.

Молчание.

– И есть хочу.

Опять молчание.

– И устала.

– Терпи, Ана.

Я поджимаю губы.

– Ты правда не собираешься останавливаться?

– Нет.

– Вот мудак, – шепчу я себе под нос.

Наверное, уже наступает раннее утро, когда веки у меня начинают закрываться. Затем опускается подбородок. Упирается мне в грудь, и я просыпаюсь.

Я-то думала, что невозможно устать, сидя на лошади, а теперь не могу держать глаза открытыми. Еще несколько раз подбородок упирается мне в грудь, снова и снова прогоняя мой сон. Недолго думая, я слегка поворачиваюсь в седле и прислоняюсь щекой к прохладным доспехам Голода.

А потом проваливаюсь в дремоту.

Я чувствую, что падаю, но Голод вдруг подхватывает меня, и я просыпаюсь от толчка.

– Сиди как следует, – приказывает он. Голос у него, придурка, болезненно настороженный.

– Сам сиди как следует, – бормочу я, а глаза уже закрываются.

Голод ворчит что-то о никчемной человеческой породе, но я вновь погружаюсь в сон.

И вновь просыпаюсь, когда падаю на руку Жнеца.

– Хочешь себе что-нибудь сломать? – говорит он, и я замечаю то, чего не замечала раньше: в его голосе звучит злость и раздражение.

– Я пытаюсь заснуть. На кровати было бы проще.

– Я не остановлюсь, – упрямо говорит он.

– Уже поняла, не волнуйся.

Я усаживаюсь покрепче и прижимаюсь лицом к шее Голода. Это не очень-то удобно, и к всаднику я ближе, чем хотелось бы, но выбирать не из чего.

– Что ты делаешь? – возмущается Голод. Теперь вид у него определенно встревоженный.

– Сплю, – отвечаю я уже с закрытыми глазами.

Я чувствую на себе пристальный осуждающий хмурый взгляд всадника, но меня это уже давно не волнует. Постепенно замечаю, как он расслабляется рядом со мной.

Кажется, мое тело соскальзывает еще пару раз, но в конце концов твердая рука Жнеца обхватывает меня и прижимает к себе. А потом я проваливаюсь в сон и больше не просыпаюсь.

______

Когда открываю глаза, оказывается, что я лежу в кровати.

Где это я, черт возьми?..

Я приподнимаюсь и оглядываюсь по сторонам, пытаясь сориентироваться в обстановке.

Сразу же вспоминается вчерашний вечер. Я ехала на коне Голода, засыпала снова и снова. И только затем, чтобы тут же проснуться от очередного толчка. Но в какой-то момент я отключилась и больше не открывала глаз.

И, судя по всему, за это время мы добрались туда, куда ехали.

Как раз когда я начинаю осматривать комнату, где на стенке висит пара ковбойских шляп, а над кроватью торчит череп быка, слышатся знакомые уверенные шаги. Мгновение спустя входит Голод.

– Это ты меня сюда принес? – спрашиваю я вместо приветствия.

Он бросает на меня взгляд.

– Нет, мой конь.

Смотрите, какой раздражительный. Вот почему так важно хорошо выспаться. Или потрахаться. Желательно и то и другое.

– Значит, ты принес меня в этот дом, в эту спальню только для того, чтобы я могла поспать?

Голод хмурится.

– Лучше уж на кровати, чем на мне. Ты мне все доспехи обслюнявила.

Я смутно вспоминаю, как использовала его в качестве персональной подушки.

– Поверь, – говорю, – я тоже была не в восторге от этой ситуации.

Я опускаю взгляд на одеяло, обернутое вокруг моей талии, и поднимаю брови, когда меня осеняет новая мысль.

– Ты уложил меня в постель, – говорю я, потрясенная.

– Это, по-твоему, что-то значит?

Снова этот грубый, сердитый голос.

Поднимаю на него взгляд и вижу все по его глазам. Жнец облажался. Он был добр ко мне, и он это знает.

Я расплываюсь в лукавой улыбке.

– А, так ты на самом деле вовсе не ненавидишь меня, правда?

Его взгляд останавливается на моих губах, мускулы на его челюсти подрагивают.

– Ты когда-то вы2ходила меня, – говорит он, – и все равно ненавидишь. Не придавай слишком много значения моей доброте.

Доброте. Он сам понимает, что это она и есть.

– Вставай, – говорит он грубо, – пора ехать.

– Погоди, – говорю я. – Так мы еще не приехали?

Знать бы еще куда.

Он не отвечает.

Голод остановился у какого-то первого попавшегося дома и уложил меня в постель. Надо думать, для того, чтобы дать мне поспать.

Выхожу вслед за Голодом из комнаты и иду по дому. Плиточный пол холодит босые ноги. Я могла бы и раньше догадаться, что это не наш пункт назначения. Слишком уж тут все маленькое.

Я так засматриваюсь на уютную обстановку, что замечаю кровь только тогда, когда поскальзываюсь на ней. Не могу удержаться на ногах и падаю. Сильно ударяюсь локтем о пол, влага оставляет пятна на платье.

Когда я поднимаюсь, мой взгляд встречается с чьими-то остекленевшими глазами. Я едва успеваю осознать, что смотрю на мертвеца, прежде чем начинаю кричать.

Руки Голода обхватывают меня за талию, и он ставит меня на ноги. Делаю шаг, снова поскальзываюсь, и только руки Жнеца удерживают меня от нового падения.

Рядом с этим трупом лежит второй – кажется, тоже мужчина, хотя точно сказать трудно. Зрелище слишком жуткое, чтобы мой разум мог его переварить.

Голод выводит меня на улицу, где ждет его темный конь, и я стараюсь не замечать, что кровь капает с платья и стекает по коже.

Мы останавливаемся перед конем, и всадник кивает на свою зверюгу.

– Полезай.

Коса всадника – та самая, которая, должно быть, разрубила тех людей на части, – уже пристегнута к боку коня.

Я медленно перевожу взгляд на Голода.

Я не могу.

– Ана… – предостерегающим тоном говорит он.

Я бросаюсь наутек.

Со всех ног бегу к полю, засаженному колосками пшеницы – по какой-то необъяснимой причине она еще жива.

Я не до конца понимаю, что делаю, и меня это мало волнует.

Бежать, бежать, бежать, бежать, бежать…

Я продираюсь сквозь посевы, стебли хлещут по ногам. Сквозь свое тяжелое дыхание я слышу за собой гулкие шаги Голода. Дьявол меня задери, этот ублюдок идет за мной!

Напрягаю мускулы изо всех сил.

Беда в том, что последние несколько лет я была мягкой, податливой штучкой, из тех, на которых западают мужчины. Мускулы у меня никакие, и они быстро устают.

Голод настигает меня до смешного быстро. Хватает за талию, и мы оба валимся в грязь.

Я кашляю: Жнец давит мне на спину всей своей тяжестью, так, что дышать трудно. Через мгновение он переворачивает меня лицом к себе.

– Глупый маленький цветочек. Разве ты не знаешь? – упрекает он меня. – Я убиваю все. Если не захочешь быть рядом со мной, умрешь.

Я бессильно отталкиваю его.

– Так дай мне умереть, будь ты проклят!

– Нет.

Голод смотрит на меня ошеломленно: его ответ, кажется, изумляет его самого больше, чем меня. Он смотрит мне в лицо так, будто на нем написан какой-то ответ.

Уже мягче он говорит:

– Когда-то ты спасла меня. Я отплачу тебе тем же, даже если для этого придется силой держать тебя рядом с собой.

Мне живо вспоминается, как Голод смотрел на меня пять лет назад, когда понял, что я его спасла. Словно утопающий, цепляющийся за спасательный круг.

Может быть, в тот момент он поверил в человечество.

Пусть даже напрасно. Пусть даже сейчас не верит.

И сейчас, когда он смотрит на меня, я понимаю: во что-то он все-таки верит. Жестокое выражение исчезает с его лица, а в глазах горит… не знаю что, но не злоба.

Всадник выпускает меня и поднимается на ноги. Я еще какое-то время лежу в грязи, глядя на него.

Голод стряхивает с себя пыль и через мгновение протягивает мне руку. Я не сразу беру ее, и его зеленые глаза вспыхивают.

– Мы можем сделать по-хорошему, и ты пойдешь со мной добровольно, или по-плохому.

Он не уточняет, что значит «по-плохому», но мне не хочется это выяснять. Я чувствую себя побежденной. Похоже, мое сопротивление ни к чему не приводит.

– Подозреваю, что твое плохое и мое – две совершенно разные вещи, – говорю я, хватаясь за его руку.

Голод не понимает шутки, а если понимает, то никак не реагирует.

Он поднимает меня на ноги. Однако руку не отпускает даже тогда, когда я уже стою. Только когда мы оба оказываемся в седле и его конь начинает шагать вперед, он ослабляет хватку. Но тут же рука, державшая меня прошлой ночью, снова обвивается вокруг талии, прижимая к его доспехам. Вряд ли Жнец боится, что я упаду с его лошади или засну.

Думаю, при всей своей злости и ненависти всадник совсем не прочь прикоснуться ко мне.

Глава 19

– Я устала.

– Опять за свое.

Второй день подряд мы с ним вдвоем едем верхом до поздней ночи.

– Важные новости, – говорю я. – Я буду хотеть спать каждый день. Это, как и еда, для меня не развлечение, а необходимость.

Вот для него, судя по всему, именно развлечение.

– Охренеть, – бурчит всадник в ответ.

– А еще я хочу есть, – добавляю я.

– Ох, мать твою!

– Слушай ты, засранец, – говорю я, раздражаясь, – если ты так хочешь, чтобы я осталась жива, то тебе придется как-то побороть свою низменную натуру и помочь мне удовлетворить мои потребности.

В ответ на эти слова он снова рычит. Затем резко меняет курс и гонит коня через близлежащее поле. Мы топчем какие-то посевы.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, стряхивая с себя сонливость.

– Удовлетворяю твои потребности, – отрезает он. – Сил нет больше терпеть твои приставания.

Оказывается, убедить его… довольно просто. Я ощущаю тень беспокойства. Не слишком ли просто?

Верхушки растений хлещут по рукам и ногам. Я ничего не вижу за ними, пока поле не расступается. Впереди виднеется небольшое темное строение. Мы скачем к нему во весь опор.

В последнюю секунду Голод натягивает поводья, и конь резко останавливается, так что его передние копыта отрываются от земли и молотят по воздуху.

Этот парень никогда не может обойтись без выпендрежа.

Едва конь опускает ноги на землю, как Жнец отстегивает косу, пристегнутую к лошадиному боку.

С оружием в руках Голод спрыгивает с коня и направляется к дому. Только теперь, когда я вижу, как здоровенный клинок зловеще сверкает в лунном свете, становится понятен чудовищный план всадника.

А, чтоб тебя!

Вот как он собирается удовлетворить мои потребности. Убить кого-то, чтобы мы могли беспрепятственно воспользоваться его домом.

Черт побери!

Я спрыгиваю с коня и мчусь вдогонку за Жнецом.

– Голод, ну пожалуйста, давай не будем выходить за рамки…

Всадник поднимает ногу и бесцеремонно вышибает дверь. Удар такой силы, что я слышу, как дверь срывается с петель.

В доме кричит женщина.

Гадство. Гадство, гадство, гадство.

Всадник входит в дом – громадный, смертоносный, со зловеще нахмуренным лицом. В другом конце комнаты за древним диваном прячется старуха. Я вижу книгу на полу и маленькую масляную лампу, от которой льется слабый, тусклый свет.

– Боже мой, боже мой… – бормочет старуха, и голос у нее дрожит.

Едва заметив женщину, Голод направляется к ней, и мне кристально ясно, что он задумал.

Пожилая женщина крестится, хотя это ничем не может ей помочь. Единственное божественное вмешательство, какое она увидит в этот вечер, – сам Голод, который уже приближается к ней и который не даст за ее жизнь и ломаного гроша.

– Голод!

Я бросаюсь к нему, охваченная паникой и ощущением собственного бессилия.

Всадник не обращает на меня никакого внимания: его взгляд прикован к очередной жертве. Она так и сидит, скрючившись на полу, и что-то бормочет – может быть, молитву, – но я не могу разобрать слов.

Я хватаюсь за деревянную ручку косы, но Жнец без труда стряхивает мою руку.

– Отойди, Ана, – приказывает Голод, даже не взглянув на меня.

Ну да, как бы не так. Хрен тебе.

Жнец нависает над женщиной и заносит над ней косу, готовясь нанести удар.

Не задумываясь, я бросаюсь между ними и отшвыриваю старуху в сторону. Широко раскрываю глаза и вижу, как острие этой ужасной косы опускается.

Поняв, что он вот-вот ударит меня, а не старуху, Голод резко отдергивает руку… Но поздно.

Кончик косы вонзается в мое плечо, с тошнотворной легкостью перерезая сухожилия.

Входит как нож в масло.

На мгновение я чувствую себя рыбой на крючке. Но затем лезвие выходит, разрывая плоть – так же стремительно, как опустилось.

Боль дает о себе знать лишь через секунду, но едва она приходит, как я ахаю, и ноги у меня подкашиваются.

– Ана! – с ужасом восклицает Голод, опуская клинок.

Женщина снова пронзительно кричит, а потом, пользуясь тем, что всадник отвлекся, выскакивает через парадную дверь и исчезает в ночи.

Жнец даже не замечает этого.

– Глупая женщина! – рычит он, падает на колени и протягивает ко мне руки. Может быть, мне просто кажется, но клянусь, эти руки слегка дрожат, когда касаются моей кожи.

Я вскрикиваю, когда он начинает ощупывать рану. Его лица не видно, но я готова поклясться, что он едва заметно вздрагивает.

– Сними платье, – командует он.

– Нашел время лезть ко мне в трусы, – задыхаясь, хриплю я.

– Ана!

– Да шучу я, господи.

– Платье, – сердитым голосом повторяет Жнец.

Я могу разглядеть лишь резкую линию острых скул Голода и его жестокие полные губы. И слава богу. Не хочу видеть, какие эмоции таятся в его пугающих глазах.

– Придется тебе самому его снять. Я и рукой не шевельну.

Мгновение спустя теплые руки Голода хватают меня за ворот.

Кр-р-рак!

Ткань разрывается.

Голод стягивает обрывки платья с моего плеча, отводя глаза от обнаженной груди.

Он снова тянет руку к ране. Наверняка он пытается помочь, но я уверена, что у него нет опыта помощи раненым.

– Погоди, – говорю я, кое-как дыша сквозь боль.

Голод останавливается.

– Спирт.

Я чувствую на себе его взгляд.

– Хочешь выпить прямо сейчас?

Да уж не отказалась бы.

– Продезинфицировать рану, – медленно говорю я.

Долгое-долгое мгновение Голод смотрит на меня. Наконец, придя к какому-то решению, встает и направляется на кухню. Слышу, как он копается там целую вечность.

Когда он возвращается, в руках у него закупоренная бутылка.

Я корчу гримасу. Это явно что-то самодельное и, кажется, подозрительное.

Голод, очевидно, того же мнения.

– Это скорее убьет тебя, чем вылечит, – говорит он.

– Дай сюда.

Я пытаюсь выхватить бутылку, но всадник держит ее так, чтобы я не могла достать.

– Не двигайся, – говорит он, откупоривая крышку.

Я бросаю на него скептический взгляд. Все, что я видела в Голоде до сих пор, – это умение ранить и убивать. Слабо верится, что он что-то понимает в уходе за ранеными.

Он берет меня за пострадавшее плечо, стараясь не задеть саму рану. Осторожно подносит бутылку с таинственным напитком и выливает немного на порез.

Как только алкоголь попадает туда, боль становится невыносимой, и у меня вырывается сдавленный крик.

– Это была ужасная идея, – говорит всадник.

– Заткнись, – шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Голод отходит от меня, еще раз обшаривает дом и через некоторое время возвращается с какой-то одеждой. Первый попавшийся предмет он разрывает на полоски и перевязывает мне плечо. Я сдерживаю крик, когда он туго стягивает рану.

Покончив с перевязкой, Голод вытряхивает из вороха одежды еще одну вещь, похожую на цельнокроеное платье без рукавов.

Не нравится тебе смотреть на мои сиськи, да? – думаю я.

В конце концов, я все еще сижу перед ним раздетая.

– Холодно же.

– Скажи честно, – говорю я, – тебе неловко.

– Ладно, не хочешь – не надевай, – говорит всадник, отступая. – Мне все равно.

В конце концов я натягиваю платье – по крайней мере, пытаюсь. Беда в том, что раненое перевязанное плечо стесняет движения.

В темноте я слышу вздох Жнеца, а потом звук его зловещих шагов: он снова подходит и опускается передо мной на колени.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, разглядев в сумраке его горящие глаза.

Не отвечая, он берется за платье и помогает мне просунуть руки в рукава.

Я бросаю на него любопытный взгляд, стараясь не обращать внимания на боль, когда он, конечно же, опять задевает мою рану.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я.

Он внимательно разглядывает ткань платья, и я думаю, может быть, его обеспокоенный взгляд мне просто привиделся?

– Я не хотел причинить тебе боль, – хрипло говорит он.

Зато кому-то другому хотел, хочется мне сказать. Но я вижу: он, как ни странно, действительно обеспокоен тем, что ранил меня.

– Я знаю, – говорю я. Каким бы жестоким и свирепым ни был Жнец, причинять мне боль он не хочет. Это чертовски странно, учитывая, что при последней встрече с ним я едва не лишилась жизни.

Здоровой рукой я провожу пальцами по своему наряду. Одного прикосновения к ткани достаточно, чтобы понять: эта рубашка – широкая, старушечья – вещь из прошлого мира.

На миг мне становится безнадежно грустно – сама не знаю почему. Я никогда не знала того мира. Мое чувство потери совершенно надуманно. Но по рассказам он всегда представлялся раем – или, по крайней мере, шагом вперед по сравнению с тем дерьмовым миром, который мы имеем сейчас.

– Спасибо, – говорю я, все еще теребя пальцами ткань.

Голод хмыкает в ответ.

Через мгновение он говорит:

– Не надо было тебе прикрывать ее собой.

Я вздыхаю.

– Ты не можешь просто принять комплимент, обязательно его портить?

– Ни к чему мне твои комплименты.

К черту все это.

– Тогда я беру свои слова обратно, – говорю я. – Я не благодарна тебе за помощь.

Молчание становится тяжелым, а хмурый взгляд всадника – таким жгучим, что я чувствую его даже в темноте.

Может быть, Голод беспокоится обо мне, а может, и нет. Но так или иначе он раздражен.

Этого мне вполне достаточно.

– Зачем ты это сделала? – спрашивает всадник. Зачем я прикрыла собой ту женщину – вот что он имеет в виду. – Она бы для тебя такого делать не стала, – добавляет он.

– Ты этого не знаешь, – говорю я.

Но… верю ли я сама в глубине души, что какая-то незнакомка пожертвовала бы собой ради меня?

Нет. Определенно нет. Люди – эгоистичные мрази.

Однако Голоду я в этом не признаюсь.

– Когда-то я и тебе помогла… хотя ты не сделал бы того же для меня, – говорю я вместо этого.

После этого наступает долгое тягостное молчание. В темноте я чувствую испепеляющий взгляд Жнеца.

Дергающая боль в ране отвлекает меня от разговора.

Я пытаюсь подняться. Тут же Жнец берет меня за руку, встает сам и поднимает меня.

– А теперь что? – спрашиваю я.

– Тебе нужно поспать.

А-а. Точно. Пока мы вламывались в дом какой-то старушки, пока я спасала ее от смерти, причина нашей остановки как-то позабылась.

Я не противлюсь, когда всадник ведет меня в дальнюю комнату. Обычно это я веду кого-то в спальню. Обычно это мой план.

Голод останавливается на пороге и пропускает меня в незнакомую, чужую спальню. Воздух здесь тяжелый, пахнет духами, и, хотя в темноте не разглядеть, я думаю, что комната набита всякими безделушками: дважды я натыкаюсь на какую-то мебель и слышу, как что-то дребезжит.

Я оглядываюсь в поисках кровати, а когда нахожу ее, у меня холодеет в животе от смеси вины и тревоги: законная владелица этой кровати сейчас где-то там, в темноте.

Дура ты, Ана. Ты должна была догадаться, что такая ситуация возникнет. Именно это произошло и прошлой ночью.

Жнец наблюдает за мной, поэтому я машинально откидываю одеяло и забираюсь в кровать. Простыни влажные, отсыревшие и пахнут затхлостью. Скорчив гримасу, я устраиваюсь поудобнее.

В сущности, это, конечно, не худшая кровать из тех, на которых мне приходилось спать: в ней все же уютнее, чем там, где предстоит провести эту ночь старухе.

Как только я укладываюсь, Голод выходит из комнаты.

Я еще долго лежу в темноте, глядя в потолок. Все жду, когда же придет сон, но плечо еще болит, и к тому же после событий прошедшего часа я вся на взводе.

В соседней комнате слышно, как всадник шагает взад-вперед, взад-вперед. Это должно бы убаюкивать, но шаги звучат уж очень тревожно.

– Может, хватит? – окликаю я наконец.

Шаги затихают.

– Я должен быть сейчас в дороге, – говорит он.

– Не я придумала остановиться, – отвечаю я.

Шаги приближаются к спальне. В темноте в дверном проеме вырисовывается массивный силуэт всадника, все еще с косой руке.

– Неблагодарный человек. – От его голоса меня пробирает дрожь. – Надо бы силой заставить тебя снова сесть на коня и ехать дальше.

– Ты ужасно драматизируешь, – говорю и похлопываю по матрасу. – Присядь на секунду. Я не могу заснуть, когда ты там мечешься.

Голод, однако, не садится. Так и маячит в дверном проеме.

Я со вздохом сбрасываю с себя одеяло и встаю.

– Что ты делаешь? – вопрошает всадник.

Вместо ответа я иду через всю комнату к Жнецу, хватаю его за руку и тяну к кровати. К моему удивлению, он позволяет мне провести его в комнату.

Дойдя до матраса, я толкаю всадника на кровать здоровой рукой. Однако на этот раз он противится.

– Меня не интересует секс, цветочек, – говорит он, и в его голосе звучит нотка, от которой у меня мурашки бегут по коже.

– Я ничего и не предлагала, хам ты здоровенный, – спокойно отвечаю я. – Садись давай.

Я снова упираюсь ладонью в его бронзовый нагрудник.

Так и представляю себе его надменный хмурый взгляд. Он нехотя сгибает колени и садится на край кровати.

– Довольна? – бурчит он.

– Хватит дуться, – говорю я, тоже садясь на кровать. – Ты видишь меня в темноте? – спрашиваю я через мгновение, чувствуя странную незащищенность.

– Не все ли равно? – ворчит он.

Я помахиваю рукой перед его лицом.

– Что ты делаешь?

– Не видишь, – заключаю я слегка торжествующим тоном.

– Какой смысл мне здесь сидеть?

Всадник хочет встать, но я хватаю его за руку и тяну обратно.

Прежде чем он успевает подняться снова, я цепляюсь единственной здоровой рукой за его доспехи.

Работа в секс-индустрии помогла мне проникнуть в истинную природу одежды. Мы носим ее как маску. Снять с человека одежду – значит лишить его возможности притворяться. Именно это я и хочу сделать сейчас – отнять у всадника возможность притворяться кем бы то ни было.

Его тело напрягается под моей рукой.

– Что ты делаешь? – снова спрашивает Голод, и на этот раз он сильнее встревожен.

– Не психуй. Я не пытаюсь тебя совратить.

Во всяком случае, не сегодня.

От этой последней шальной мысли у меня перехватывает дыхание.

Какого черта, Ана? Секс с монстром исключается… или нет, смотря по обстоятельствам… Нет, нет. Какие могут быть потрахушки с этим жутким всадником?!

– Тебе бы лучше не двигать рукой, – ворчит Голод. Его тело все еще напряжено.

– Ничего. – На самом деле очень даже чего, но неважно. – Я еще и не такое видала.

На мгновение становится тихо, и я понимаю: Голод думает о шрамах и рубцах на моем теле.

Молчание затягивается, и именно тут нормальный, приличный человек мог бы извиниться за то, что чуть не убил меня. Мог бы даже умолять о прощении.

– Ты вообще не должна была там оказаться, – говорит Голод, пока я снимаю с него доспехи.

– Где? – спрашиваю я, думая, что он имеет в виду то, как я бросилась на защиту старухи.

– У меня в доме, с той женщиной – той, что пыталась тебя продать.

В его словах сквозит презрение.

– А где же я должна была оказаться? – спрашиваю я, отбрасывая в сторону бронзовую накладку на предплечье.

– Со мной.

Я вздрагиваю от его низкого голоса, и на этот раз ошибки быть не может: это приятная дрожь. Даже слишком приятная.

Я кладу руки на доспехи, прикрывающие его грудь, и прижимаюсь к нему всем телом. Чувствую на себе его взгляд, и, хотя ничего сексуального не происходит, вся эта ситуация кажется интимной.

– Расскажи о себе, – говорю я, чтобы отвлечься, а сама между тем вожусь с застежками его нагрудной пластины. – Что ты за личность?

– У меня нет личности, не о чем рассказывать.

Я сдвигаю брови.

– Не может такого быть.

Я поднимаю взгляд и, хотя спальня погружена в полумрак, вижу его глаза-озера.

Он смотрит на меня, и через мгновение я понимаю: он действительно хочет услышать, что я думаю об этом.

Расстегнутые доспехи остаются у меня в руках.

– С тех пор как ты пришел на землю, ты стал человеком…

– Я не…

– Ты человек. То, что ты не можешь умереть, зато можешь заставить переть из земли всякое дерьмо, не говоря уже о роях саранчи и способности обходиться без сна и туалета, этого не отменяет. У тебя есть тело. У тебя есть личность.

Я отбрасываю расстегнутый нагрудник в сторону, и он с металлическим звоном падает на пол.

– Что ты хочешь, чтобы я рассказал? – наконец отвечает Голод. – Хочешь, чтобы я рассказал про себя что-то человеческое? Даже если бы во мне и было что-то истинно человеческое – а его там нет, – ваш род уже давно это растоптал бы.

Должно быть, он намекает на пытки, которые претерпел от наших рук. Я почти готова спросить об этом, но понимаю, что тогда в его голосе снова зазвучит злоба. Эта его сторона меня не интересует, его гнева мне хватает и днем.

– Ладно, тогда расскажи о себе что-нибудь нечеловеческое.

Снова долгое молчание. Кажется, я чем-то шокировала Жнеца, хотя понятия не имею, чем именно.

– Я чувствую… все, – говорит он наконец. – Каждую травинку, каждую каплю дождя, каждый сантиметр выжженной солнцем глины. Я – налетающая буря. Я – ветер, несущий и птицу, и бабочку.

Постепенно его голос начинает звучать увереннее.

– Сейчас, когда я принял эту форму, – он едва касается своей груди, – ощущения слегка притупились. Но все равно я все чувствую.

Забыв о последней пластине на его руке, я придвигаюсь ближе, завороженная его словами. Судите как хотите, но я люблю хорошие истории.

– В этом разница между мной и моими братьями, – продолжает Голод. – Мы все созданы для того, чтобы опустошать мир, но у нас есть свои отличия. Война – самый человечный, за ним, пожалуй, идет Мор. Но даже Танатос – Смерть – и тот тесно связан с жизнью. Я же среди них наименее живой. У меня больше общего с лесными пожарами, облаками и горами, чем с чем-то еще. Поэтому быть живым и дышащим – это что-то давящее, неприятное. Я… заперт в этой плоти.

Я слегка откидываюсь назад, пытаясь осмыслить его признание.

Он вздыхает.

– Я просто хочу, чтобы это закончилось, – признается он. – Хочу снова стать тем, кем был когда-то, вот и все.

Голод неотрывно смотрит в какую-то точку между полом и стеной, но через несколько мгновений поворачивается ко мне, словно только что осознав, что я сижу рядом с ним, и резко встает.

– На рассвете мы уезжаем. Отдыхай, пока можешь. Завтра отдыха тебе не видать.

С этими словами он выходит из комнаты, но на пороге останавливается.

– Еще кое-что нечеловеческое обо мне, цветочек. – Голод слегка поворачивает голову в мою сторону. – Я не просто существую. Я изголодался.

Глава 20

На следующий день Голод, как обычно, верен своему слову: к восходу солнца мы уже снова в пути, и дом, где мы останавливались на ночь, не более чем забытый сон.

Рана моя побаливает, когда я болтаю ногами. Наконец-то на мне новые сапоги – обшарпанные, покрытые грязью и, конечно, чужие. Но я все-таки прихватила их, несмотря на угрызения совести. Как ни удивительно, они пришлись как раз впору.

Еще я взяла кожаный ремень, чтобы затянуть на талии свое белое полотняное одеяние, которое при свете дня больше похоже на самую обыкновенную ночную рубашку.

Вид у меня дурацкий, но, по крайней мере, я жива. О большинстве людей в этих краях такого сказать нельзя.

– В тот день, когда мы встретились во второй раз… – говорит Голод, прерывая мои мысли. – Зачем ты искала меня?

Вот так думаешь себе о поясах и ночных рубашках, и тут вдруг всадник со своими экзистенциальными вопросами.

– Ничего я не искала, – говорю. – Ты сам пришел в мой город.

– Ты могла бежать.

– Рано или поздно ты бы меня настиг.

– М-м-м… – Его рука лежит у меня на бедре и теперь начинает лениво поглаживать ткань на нем. Он наклоняется ближе. – Ты думала, что я тебя узна2ю.

От его голоса и от близости его губ по коже бегут мурашки.

Да. Конечно, я так и думала.

Через мгновение всадник продолжает:

– Я точно помню, как ты выглядела в тот день, когда спасла меня, – признается он. – Если бы я тебя действительно искал среди других, то узнал бы, но в последние пять лет я ни на кого не смотрел.

Я помню, как зол был Голод, перед тем как разрушил дом моего детства. Не знаю, что именно произошло с ним в тюрьме – эти тайны умерли вместе с теми, кто его мучил, – но очевидно одно: что бы ни случилось с ним, это сделало и без того жестокого человека гораздо, гораздо более жестоким.

– Зачем ты вообще меня спасала? – спрашивает Жнец.

Этот вопрос он задает уже не в первый раз, но, видимо, ему хочется снова услышать мой ответ. А может, он какого-то другого ответа ждет: не думаю, что человеческий альтруизм ему по душе.

– Потому что молодая была и глупая.

В голосе у меня звучит нотка горечи.

Я чувствую, как пронзительные глаза Голода буравят мой затылок. Съеживаюсь под его пристальным взглядом, чувствуя необходимость объясниться.

– Я потеряла маму еще в младенчестве, а отца – в двенадцать лет. После смерти отца его сестра взяла меня на воспитание. Она… не была доброй. У нее уже было пятеро детей, и еще один ей был ни к чему. Она ясно давала мне понять, что я обуза.

Я глубоко вздыхаю.

– Когда я увидела, как ты лежишь – весь в грязи и крови, под дождем – и все тело у тебя… – Я даже не могу подобрать слов, чтобы описать, в каком он был состоянии. – Это было ужасно.

Это правда. Кто бы он ни был и что бы ни сделал, такого никто не заслуживает.

– Даже когда я поняла, что ты всадник, я не могла тебя бросить. – Я сглатываю и начинаю разглядывать собственные ногти. – Я знала, каково это – быть никому не нужной. Подростком я все время чувствовала, что моим родным без разницы, жива я или умерла. Если бы я лежала на обочине дороги, мне бы хотелось, чтобы кому-то было не все равно. Вот почему я помогла тебе.

Я чувствую, как меня обжигает взгляд Голода. На мгновение его рука крепче сжимает мое бедро.

– Выходит, ты увидела во мне себя, – говорит он хрипловатым голосом. – Я должен был догадаться, что в глубине души у тебя были эгоистичные мотивы.

Я закатываю глаза. Господи, дай мне сил.

– Это называется «эмпатия».

– Я знаю, что вы, люди, понимаете под добротой.

– Ой, можно подумать, ты сам образец сострадания, – огрызаюсь я.

– Я никогда и не говорил, что я образец… Хотя должен заметить, что тогда, пять лет назад, я тебя пощадил.

– Только меня, больше никого, – отвечаю я. – Ты убил всех, кто остался у меня из родных, когда стирал с лица земли мой родной город.

– А я что, должен был спасать твою тетку? – В его голосе не слышно раскаяния. – Ты сама сказала, что она не была доброй.

Я оборачиваюсь и смотрю на него через плечо – так, будто хочу сказать, что он совсем лишился разума. Может быть, так оно и есть.

– Какой смысл был щадить меня, если от моей жизни ничего не осталось?

Голод смотрит на меня с любопытством, и я думаю: он ведь может вполне обоснованно считать, будто мы, люди, вовсе не нужны друг другу, хотя это очевидно не так.

– Они не спасли меня, хотя могли бы, – говорит он. – А ты спасла.

– Ты не должен был убивать их всех.

Я чувствую, как он каменеет позади меня, и его и без того немилосердно жесткие доспехи еще крепче вдавливаются мне в спину.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе, как оказался в плену? – спрашивает он как-то слишком спокойно.

Я качаю головой, а по спине пробегает дрожь.

Его голос становится низким, как у любовника, когда он шепчет мне на ухо:

– Я пощадил семью, которая была добра ко мне. – Его пальцы гладят мое бедро, и в этом прикосновении чувствуется угроза. – Они не спасали мою жизнь, в отличие от тебя, но пустили меня к себе жить. Кормили, позволяли спать в своей постели, даже зная, кто я такой.

По глупости я наслаждался их гостеприимством и задержался чуть дольше, чем следовало. Они не возражали, когда я кого-то убивал – по крайней мере, никогда не протестовали против этого. И все это время я считал, что мне ничего не грозит.

Но в конце концов пошли слухи, что меня приютила человеческая семья.

Я покинул их дом, чтобы уничтожить посевы в соседней деревне. Когда я вернулся, вся семья – муж, жена и трое маленьких детей – была вырезана.

Потом и меня схватили и убили. Очнулся я в заброшенном здании, превращенном в импровизированную тюрьму. И вот тогда начался настоящий ужас.

Нет слов, чтобы описать то, что со мной происходило: жестокие пытки, извращенные издевательства. Да если бы слова и нашлись, вряд ли человеческий разум в состоянии охватить всю глубину того, что я пережил. Тебе никогда не проламывали голову, не вырывали зубы, не выкалывали глаза, не сдирали ногти. Тебя не сажали на кол, не сжигали, не вырезали внутренности, не расчленяли – иногда одновременно. Тебя никогда не убивали только затем, чтобы вернуть к жизни и заставить выносить все это снова, снова и снова.

Его губы прижимаются к моему уху. Они такие мягкие, хотя слова наводят ужас.

– Я видел истинный масштаб боли и страданий, которые люди могут причинить друг другу, и претерпел все мыслимые виды пыток.

Он постепенно повышает голос.

Я сглатываю.

– Я верил в свою миссию и до того, как попал в плен, но после это стало личным делом. Каждая смерть – возмездие за те злодеяния, что вершились против меня.

Неудивительно, что Голод смакует наши страдания, пьет их с аппетитом, как сливки.

– Мне жаль, что они так поступили с тобой, – говорю я.

И снова его рука на моем бедре сжимается крепче, но он ничего не отвечает.

Какое-то время мы оба молчим: его слова висят в воздухе между нами.

– Так где ты был все эти пять лет? – говорю я наконец, думая разрядить обстановку.

– То есть с тех пор, как мы расстались после нашей первой встречи?

Я утвердительно хмыкаю.

Голод откидывается назад в седле и вздыхает.

– Спроси лучше, где я не был.

У меня перехватывает дыхание.

Пять лет назад Голод оставил за собой след из трупов от Анитаполиса до Сантьяго, а затем вовсе исчез из Южной Америки. Я-то по глупости думала… сама не знаю, что я думала. Очевидно, что-то излишне оптимистичное.

– И какой же части мира уже нет? – едва решаюсь я спросить.

– Большей части Европы и Азии, части Африки, Австралии и Америки тоже.

На какой-то миг я перестаю дышать. Пока я пыталась жить своей жизнью, людей истребляли целыми континентами. Не знаю даже, как выразить словами эту мысль – что такая огромная часть мира просто… перестала существовать. Поэтому я ничего не говорю.

Больше часа мы молчим, пока я пытаюсь примириться с этой пугающей реальностью. Это правда: нас всех ждет могила. Моя недавняя попытка убежать от Жнеца выглядит в этом свете еще нелепее. Он был прав: куда мне бежать? Рано или поздно он убьет нас всех.

Но если так, то что же случилось с его братьями? Я знаю, что по крайней мере один из них прошелся по земле до Голода – а может, и двое, хотя насчет второго сведения довольно туманные. Если им удалось сделать то, чего они хотели, то почему же они исчезли… или не исчезли? И почему так много людей оставили в живых?

– Ну как? – спрашивает Голод, прерывая мои мысли.

– Что? – Я понятия не имею, о чем он.

Всадник касается моей руки рядом с раной. Я смотрю туда и только сейчас понимаю, что придерживаю эту руку. В какой-то момент от постоянной тряски в седле пульсирующая боль в ране сделалась какой-то дикой, жгучей.

И Голод это заметил.

Я хмурюсь.

– Болит, но ничего, пройдет.

Жнец ничего не говорит, и мы едем еще несколько минут. Но потом я слышу, как Голод что-то бормочет себе под нос и вдруг резко останавливает коня.

– Неужели мой столь великодушный похититель решил устроить мне незапланированный перерыв и дать лишний раз пописать? – говорю я, когда он спрыгивает с коня.

Жнец отходит, не удостоив меня ответом. Я невольно любуюсь его широкими плечами и тонкой талией. Бронзовые доспехи сверкают на солнце.

Он оглядывается на меня через плечо, волосы цвета жженого сахара развеваются, и у меня перехватывает дыхание. Он похож на героя какой-то ушедшей эпохи – так мучительно безупречны его черты.

Пронзительные зеленые глаза сверкают, как драгоценные камни, когда он смотрит на меня.

– Ты идешь?

Я колеблюсь, и не только потому, что ошеломлена его красотой.

– Рука…

Правда в том, что она болит сильнее, чем я готова признать.

Выражение лица всадника неуловимо меняется.

Он возвращается к коню. Молча хватает меня и стаскивает с седла. Я с шипением втягиваю воздух сквозь зубы: он задел рану.

При этом звуке губы Жнеца недовольно сжимаются, вытягиваясь в прямую линию. Он ставит меня на землю.

Я хочу отойти, чтобы сделать свои дела.

– Погоди, – говорит Голод.

Я оборачиваюсь.

– Только не говори, что хочешь посмотреть. Никогда бы не подумала, что у тебя такой фетиш.

Он бросает на меня тяжелый взгляд: похоже, я всерьез достала его своими выходками.

– Да шучу я. Просто тебя очень уж весело дразнить.

– Иди сюда, – говорит он.

Я возвращаюсь к нему, не понимая, зачем мы тогда вообще остановились.

Он подходит ко мне вплотную, берется за широкий ворот платья и осторожно стягивает его с моего плеча.

Я стою неподвижно, и сердце у меня колотится все чаще.

– Мне нужно, чтобы ты освободила эту руку.

– Придется снять платье, – говорю я.

Тогда он делает шаг назад – чтобы дать мне раздеться, думаю я. Однако, когда я никак не могу справиться с поясом, Голод снова шагает ко мне и помогает снять сначала его, а затем и ночную рубашку.

Я стою на обочине дороги – сиськи наружу, в одних старушечьих трусах, которые тоже прихватила в доме утром.

Голод при виде моей груди и бровью не ведет. Все его внимание сосредоточено на раненом плече. Он осторожно разматывает бинты и хмурится при виде того, что под ними.

Что касается меня самой, то я вообще не хочу смотреть туда. Одно дело – чувствовать боль, а другое – видеть во всем безобразии то, чем она вызвана.

Всадник протягивает руку к ране, но затем как будто колеблется.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

Всадник опускает руку и устремляет на меня свой холодный взгляд.

– Возвращаю старый долг, – говорит он.

– Убить меня, что ли, пытаешься? – спрашиваю я полушутя.

В уголках его рта появляется едва заметный намек на улыбку.

– Кажется, я уже пытался.

Его взгляд многозначительно скользит к моему животу, а потом снова к плечу.

Тут же он отходит от меня и направляется к своему коню. Роется в одной из седельных сумок и наконец достает стеклянную бутылку с каким-то прозрачным алкогольным напитком.

– А от меня зажилил, значит, – говорю я. Я всегда за то, чтобы выпить днем. Особенно когда ранена… да еще в компании всадника.

Голод снова подходит ко мне, откупоривает бутылку и льет ее содержимое на рану.

Я шиплю сквозь зубы. Черт, больно как!

– Ты не должен этого делать, – хриплю я.

Жнец застывает в напряженной позе. Кажется, его совсем не радует то, что я корчусь от боли.

– Я возвращаю долг, – повторяет он.

Отговорки. Он пытается мне помочь, и это с трудом умещается в голове, учитывая ту ненависть, которую он питает ко всему человеческому роду.

Голод ставит бутылку на землю и расстегивает нагрудник. Снимает его и кладет на землю. Его пальцы тянутся к подолу черной рубашки, и у меня есть лишь одно мгновение, чтобы понять, что он делает, прежде чем…

Кр-р-рак!

Голод отрывает от подола рубашки полоску ткани и начинает обматывать мое плечо.

Его глаза на мгновение задерживаются на мне.

– Не воображай себе лишнего.

О, я намерена дать полную волю своему воображению. Как же без него обдумать историю под названием «Голод проявляет неожиданную доброту и что это значит».

Пока он перевязывает мою рану, пальцы у него подрагивают, а выражение лица становится все более беспокойным. К тому времени как он затягивает концы «бинта», вид у него уже откровенно злой.

Он поднимает нагрудник с земли и надевает снова.

– Едем.

Жнец направляется к коню, не дожидаясь, пока я последую за ним.

Я на мгновение задерживаю на нем взгляд, а затем подбираю брошенное платье и неуклюже натягиваю его, стискивая зубы, когда приходится шевелить раненым плечом. Такого же труда мне стоит застегнуть пояс, но на этот раз всадник не пытается помочь.

– Ана! – снова окликает он, явно раздраженный тем, что раненая женщина так долго возится с одеждой.

Может, у Голода и случаются приступы доброты, но все-таки он конченая скотина.

Мой взгляд падает на бутылку, лежащую на земле. За последние пять лет я очень мало пила спиртного, а если изредка и пила, то старалась делать это как можно дальше от «Раскрашенного ангела». У Элоа были строгие правила в отношении наркотиков и алкоголя, и всех своих девушек она заставляла эти правила соблюдать.

Но Элоа больше нет.

Я поднимаю бутылку и опрокидываю в рот остатки ее содержимого, наслаждаясь резким жжением во рту.

Еще одно, что нужно обдумать: выходит, Голод все-таки сумел отыскать еще какое-то спиртное, получше, чтобы промывать мою рану, и захватил его с собой. Такая заботливость со стороны всадника просто невообразима.

– Ана!

Я бросаю пустую бутылку, иду к Голоду и позволяю ему помочь мне взобраться на коня. Когда мгновение спустя он сам садится в седло, я слегка вздрагиваю от близости его тела, прижимающегося к моему. А когда он перекидывает руку через мое бедро, меня это приводит в дикий восторг.

Господи боже, скажи, что это просто алкоголь.

Тишина длится одну долгую напряженную минуту.

– Так что, – наконец говорю я, – поговорим о том, что только что?..

– Нет.

– Даже не?..

– Нет.

– Но…

– Черт тебя побери, Ана! Нет!

Кое-кто стесняется того, что он обо мне позаботился.

Я слегка улыбаюсь.

– Ой, что-то мне кажется, ты вовсе даже не против моего общества.

– Ты вот-вот заставишь меня изменить свое мнение.

– Чепуха. – Я прислоняюсь к всаднику спиной и наслаждаюсь ощущением его близости. – И знаешь что? Я тоже вовсе не против твоего общества.

Да уж, хорошо бы это был просто алкоголь.

Глава 21

В Регистро, следующем большом городе, куда мы въезжаем, люди выстраиваются вдоль старого, покрытого трещинами шоссе в ожидании Голода. Завидев его, они разражаются приветственными криками, на лицах у них ликование.

У меня холодеет в животе от этого зрелища, и на миг охватывает такой ужас, что я начинаю задыхаться.

Чего им такого наговорили? Что всадник пощадит их? Или они просто сами так решили, как и жители нашего города? Решили, что если засыпать его ценными подарками, то, может быть, он забудет о своей цели и не тронет их.

Так или иначе, в Голоде слишком много ненависти – он способен только убивать, убивать, убивать.

Почти все глаза прикованы к Голоду, который на целую голову возвышается надо мной в седле. Впрочем, на меня тоже поглядывают. Видно, как они пытаются разобраться, что я такое. Пара человек встречают мой взгляд и неуверенно улыбаются мне.

Не обольщайтесь! – хочется мне крикнуть. – Я тоже не могу его остановить. Плечо начинает ныть, словно вторя моим мыслям.

– Люди в этих городах когда-нибудь восстают против тебя? – спрашиваю я, обводя взглядом толпу.

– Чаще, чем ты можешь себе представить, – бурчит Голод.

И теперь я отчетливо рисую в воображении стрелу, вонзающуюся прямо в сердце. Это очень легко может случиться. Но никогда не случается. Этот город так же, как и мой, верит, что сумеет расположить к себе этого монстра.

Мы едем по улицам, и везде, куда ни взгляни, я вижу здания, построенные еще до апокалипсиса и теперь сменившие назначение. Конюшни, таверны, продуктовые рынки, мясные лавки, магазины домотканой одежды, велосипедные мастерские, кожевенные заводы, кузницы – и так далее и тому подобное.

Судя по всему, Регистро сумел устроить у себя довольно сносную жизнь. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

В какой-то момент еще один человек на лошади отделяется от толпы, выезжает на улицу и машет всаднику рукой.

Я прислоняюсь спиной к Голоду и вновь отчетливо представляю себе, как стрела пронзает меня насквозь.

– Расслабься, цветочек, – говорит Жнец, будто прочитав язык моего тела. – Это один из моих людей.

Голод направляет к нему коня.

– Рад снова видеть тебя, Голод, – говорит мужчина. – Мы приготовили для тебя дом на окраине города.

– Хорошо, – говорит Голод. – Веди нас туда сейчас же.

Взгляд мужчины переходит с всадника на меня, затем он поворачивает лошадь и пускает ее вперед.

До сих пор я не думала о том, что во мне могут увидеть спутницу Голода. Он заковывал меня в кандалы и запирал, как настоящую пленницу. Но теперь оков на мне нет и Жнец держит руку на моем бедре.

Я знаю, как это выглядит со стороны. Даже если бы я никогда не имела отношения к секс-индустрии, я знала бы, как это выглядит.

Так, будто мы с Голодом вместе.

Я оглядываюсь через плечо на Жнеца, но его взгляд устремлен на человека, едущего впереди. На его губах играет зловещая улыбка.

Черт!

Радостное возбуждение этого парня может означать только одно: с большой вероятностью нам всем кранты.

Мы едем за нашим провожатым по боковым улочкам. Люди все стоят и выкрикивают приветствия, но теперь, когда мы съехали с главной улицы, толпа немного поредела.

Вскоре здания, до тех пор стоявшие группами, теперь отдаляются друг от друга, и вот уже кажется, что город вообще остался позади.

За последний месяц я провела в пути больше времени, чем за все предыдущие, и видела множество останков – не только человеческих… но еще и руины старых городов и зданий. Мы живем в мире с чужого плеча, в мире, цепляющемся за обломки прежних времен – тех, когда еще не пришла настоящая беда.

Но рядом с переоборудованными зданиями и полуразрушенными домами попадаются и такие, как тот, что стоит перед нами. Дома, больше похожие на дворцы.

Те, кто жили здесь, явно постарались обеспечить себе комфорт.

Мы едем по круговой подъездной дорожке. Я вижу горстку людей Жнеца, слоняющихся по двору, но мое внимание привлекает немолодая пара и двое угрюмых мальчишек-подростков, стоящих перед домом. Рядом еще одна женщина, совсем старая. Скорее всего, передо мной три поколения одной семьи, и все они ждут нас.

Голод подъезжает прямо к ним – так близко, что я вижу неуверенную улыбку на лице женщины и дрожащие руки ее мужа. Они надели все лучшее. И хотя бо2льшую часть жизни я завидовала таким семьям, огражденным привилегиями от мирских тягот, сейчас я чувствую сильнейший страх за них. Богатство привлекло к ним внимание худшего человека на свете.

Жнец резко останавливает коня, и я почти чувствую, как игриво он настроен. В тот самый миг, когда он собирается спрыгнуть с лошади, я хватаю его за бедро, впиваясь пальцами в мышцы.

– Пожалуйста, что бы ты ни собирался делать, не делай этого, – тихо говорю я.

Голод наклоняется к моему уху.

– Это же самое веселье, цветочек. Ну-ка, пусти.

Он вырывается из моих рук, спрыгивает с коня, и я остаюсь сидеть в седле одна.

Голод в мгновение ока выхватывает свою косу и приближается к семье. Его сапоги зловеще похрустывают по гравию подъездной дорожки. Вид у него устрашающий. Достаточно посмотреть на него несколько секунд, чтобы с неизбежностью стало ясно: это не земной человек.

Как только Жнец шагает вперед, его люди окружают хозяев дома.

О господи!

Мальчики, до сих пор стоявшие с угрюмым видом, теперь выглядят испуганными, а супружеская пара просто в ужасе. Только старуха не поддается страху: у нее скорее вид покорности судьбе, словно она уже видела все это раньше.

Голод подходит к семье вплотную и заносит над ними косу. Он стоит ко мне спиной, но я все равно напрягаюсь.

– Добро пожаловать в наш дом, – заикаясь, произносит женщина.

– Ваш дом? – переспрашивает Жнец так, словно не верит собственным ушам, и качает головой. – Боюсь, мои люди обманули тебя, если представили меня как гостя.

Я закрываю глаза. Не могу на это смотреть.

– Кажется, нужно внести ясность, – продолжает он. – Ребята?

Крик матери становится для меня последней каплей.

– Стойте! – говорю я, открывая глаза.

Да, крик матери был первым толчком, но сейчас меня неотразимо притягивает взгляд бабушки. Мы встречаемся с ней глазами, и ее взгляд говорит: «Да что ты можешь сделать, девочка? Нельзя же вступать в единоборство с бурей и надеяться на победу».

Люди Голода не обращают на меня внимания. Пока я пытаюсь слезть с коня, они уже уводят всю семью.

Голод поворачивается ко мне, его глаза сужаются.

Я все еще пытаюсь выбраться из седла, что с раненым плечом совсем нелегко. В конце концов я падаю с коня и вскрикиваю, ударившись о землю.

Жнец направляется ко мне. Вдалеке слышны голоса хозяев дома, громче и громче. От этих звуков у меня все сжимается внутри. Никто не думает, что жизнь может так быстро измениться к худшему… пока это не случается.

Даже я не ожидала такого, а уж мне ли не знать, как это бывает.

Подойдя ко мне, Голод грубо поднимает меня на ноги.

– Попробуй еще раз помешать мне, и я сделаю так, что будет намного хуже, – обещает он.

Я вздергиваю подбородок.

– Пошел ты.

В ответ он хватает меня за запястье здоровой руки и тянет к двери ранчо. Крики вдалеке уже достигают крещендо. Я вся дрожу, меня переполняет страх и безнадежность. И еще гнев. Тлеющий праведный гнев.

Голод пинком распахивает входную дверь. За ней стоят его люди.

– Соберите жителей этого города и найдите такое здание, чтобы они все там поместились, – объявляет Голод. – Сегодня вечером я хочу, чтобы в мою честь был устроен праздник.

Глава 22

Меня бесцеремонно затаскивают в комнату.

– Будешь сидеть здесь, – говорит Голод.

– А то что? – с вызовом спрашиваю я.

Всадник подходит ближе.

– Сиди здесь.

– Заставь меня.

Он кривит рот в зловещей улыбке.

– Отлично. Только помни: ты сама напросилась.

Прежде чем я успеваю вникнуть в смысл его слов, Голод снова хватает меня и тащит к кровати.

– Что ты де…

Жнец швыряет меня на матрас. Когда я пытаюсь сесть, он упирается коленом мне в грудь.

Я отбиваюсь изо всех сил, но толку мало: плечо все еще болит, к тому же я устала после целого дня в седле.

– Отвали! – рычу я.

Но Голод не отваливает, а хватает меня за подол грязной после долгого пути ночной рубашки. Наступает секундная пауза: я понимаю, что именно он собирается сделать.

– Не надо, – говорю я.

Он не слушает.

Отрывает от моего так называемого платья полоску ткани и этой полоской приматывает мое запястье к столбику кровати. Я пытаюсь вырваться, но ткань держит пугающе крепко.

– Так вот какой у тебя фетиш? – спрашиваю я, кипя от ярости. – Я бы не заподозрила в тебе человека, которого возбуждает связывание, но, в конце концов, я и злодея в тебе не заподозрила.

Голод отрывает от платья еще одну полоску, и оно сразу же превращается из старушечьей рубашки в нечто слегка непристойное.

Я отбиваюсь второй рукой, пытаясь не дать Голоду схватить ее. Но это раненая рука, так что мои усилия заведомо тщетны. Голод перехватывает ее в считаные секунды. Правда, обращается он с ней бережнее, чем я ожидала. Но та все равно болит как сволочь.

Голод привязывает мое запястье к другому столбику кровати, а затем откидывается на спинку.

– Ну вот, – говорит он, оценивая свою работу, – теперь ты не будешь искать лишних проблем на свою голову.

– Ты, должно быть, шутишь.

– Я приду за тобой позже, – говорит он, отходя от кровати. – А до тех пор веди себя прилично.

Да уж, много проблем тут можно найти.

…сказала секс-работница, привязанная к кровати.

Ладно, скажем точнее: не очень-то мне хочется искать проблем, учитывая обстоятельства.

Жнец выходит из комнаты, и его шаги постепенно затихают.

– Если кто-нибудь хоть на секунду заглянет в эту дверь, – слышу я его голос вдалеке, – я вас выпотрошу и скормлю вам ваши же внутренности, пока вы будете умирать.

Господи боже мой.

Похоже, придется вести себя прилично, хочешь не хочешь. Черт побери.

______

Так я лежу несколько часов: мне некуда деться с этой чертовой кровати.

Слышно, как за дверью моей комнаты суетятся люди, как кричат, отдавая друг другу приказы. Увы, к дому Голода тянется такая же жуткая процессия, как и в предыдущих городах. И как все неуместные встречи, эти тоже ничем хорошим не заканчиваются.

Я слышу крики и, что еще хуже, треск костра где-то неподалеку, чувствую, как пахнет дымом. Сначала запах обыкновенный – дым как дым, но чем дольше костер горит, тем сильнее в нем ощущается что-то… что-то приторное, мясное.

Когда до меня доходит, в чем дело, к горлу подкатывает тошнота. Я утыкаюсь лицом в плечо и кашляю, пытаясь хоть как-то очистить нос и глотку от этого запаха. И тут понимаю, что опираюсь на больную руку и что повязка, покрывавшая ее несколько часов подряд, просто… исчезла.

Всадник владеет какой-то странной, пугающей магией.

Когда тени становятся глубже и день сменяется ночью, поток людей иссякает.

Какое-то время я слышу лишь треск и шипение костра. Но потом эти звуки прерываются зловещими шагами, которые могут принадлежать только Жнецу. Шаги становятся громче и громче, пока не замирают на пороге комнаты.

В угасающем свете в дверном проеме вырисовывается силуэт Голода.

– Смотрите-ка, кто пожаловал, – говорю я. – Мудак дня.

Он молча шагает в комнату. От этого бесшумного шага у меня волоски на руке встают дыбом. Чем ближе подходит Жнец, тем сильнее учащается мое дыхание. Я уже различаю его косу. Она пристегнута к его спине, а лезвие зловеще торчит над плечом.

Всадник направляется к кровати, роняет что-то на матрас, а затем берется за одно из моих связанных запястий и без труда разрывает ткань, державшую меня в плену несколько часов.

Он склоняется над моим телом, чтобы дотянуться до раненой руки, но замирает, слыша мое сбившееся дыхание.

– Тебе… страшно?

Голос у него такой низкий, что меня пробирает дрожь.

– А ты, похоже, в восторге, – говорю я.

Ладно, может, и не в восторге, но любопытство на его лице проглядывает ясно.

– Я буду в восторге, когда ты перестанешь бунтовать против каждого моего решения, – отвечает он, разрывая второе кольцо моих импровизированных кандалов.

Я встряхиваю запястьями, чтобы к ним снова прилила кровь.

– Значит, после моей смерти.

– После твоей смерти я испытаю облегчение, – говорит он, осторожно укладывая мою раненую руку на постель. От этого движения рана начинает бешено пульсировать. – Ты и бессмертного до припадков доведешь.

Я фыркаю и сажусь, а Голод берет что-то с кровати. Мгновение спустя в меня летит что-то похожее на одежду.

– Что за?.. Это ты в меня бросил?..

– Надевай платье.

– Платье? – Я подбираю скомканное одеяние и встряхиваю. – Погоди, что это такое? Зачем?

Жнец картинно вздыхает. Для такого злобного мудака он здорово перебарщивает с театральщиной.

– Обязательно нужно каждый раз допытываться? – говорит он. – Потому что я так сказал.

Я откладываю одежду в сторону.

– Не надену я это чертово платье, разве что силой на меня натянешь.

По правде говоря, платье можно бы и надеть – оно, вероятно, выглядело бы не так нелепо, как широченная ночная рубашка, да еще замызганная после долгого путешествия, – но шел бы он к черту, этот всадник, со своими указаниями.

Голод испускает еще один страдальческий вздох.

– В последний раз прошу по-хорошему. Надень.

– Нет.

Клянусь, я вижу в темноте его злобную ухмылку.

– Ну ладно.

Ладно?

Я продолжаю недоумевать, даже когда он уже приближается ко мне. Но тут он снимает с пояса кинжал.

– Что ты?..

Он хватает мое платье за ворот и… кр-рак! Голод проводит лезвием по ткани, рубашка разлетается на две половинки, и мое тело остается обнаженным.

Я почти шокирована.

– Это была твоя единственная одежда на смену, так ведь? – говорит этот мерзавец. – Жаль, что она испорчена. А теперь надевай это долбаное платье.

– Думаешь, меня волнует, что я голая? – спрашиваю я. – Да я лучше с грудью наперевес буду ходить, чем…

– Следующими будут твои сапоги.

Он тянется к ним с лезвием наготове.

– Ладно-ладно! – говорю я. В конце концов, в наше время еще поди найди приличную обувь. – Ненавижу тебя, но ладно, – бормочу я себе под нос.

Я хватаю платье, а Голод смотрит на меня стальным взглядом. Я знаю, что из комнаты он не выйдет, и не собираюсь просить его об этом. Я сегодня уже достаточно проигрывала в этом состязании.

Соскользнув с кровати, я скидываю обрывки ночной рубашки, а затем вытряхиваю платье и пытаюсь сообразить, на что оно похоже. Кажется, оно винного цвета, но в сгущающихся сумерках точно определить трудно. На нем столько блестящих украшений, что я понимаю: это что-то парадное.

По спине тянется ряд пуговиц, и мне приходится довольно долго их расстегивать. Как только отверстие становится достаточно широким, я ступаю в него ногами. Натягиваю, ощупываю расшитый бисером лиф и юбку с оборками, короткую спереди и длинную сзади. Платье мне немного свободно, но в целом сидит неплохо.

Сразу вспоминаются ночи в борделе, когда я надевала платья с застежкой сзади и корчила рожицы перед зеркалом на туалетном столике.

Я снова обретаю привлекательный вид, и меня это не слишком радует.

– Доволен? – угрюмо спрашиваю я, поворачиваясь к всаднику.

– М-м-м… – неопределенно мычит он.

– Тебе придется застегнуть его на мне.

– Сама застегивай, – бросает он в ответ.

– Я не могу дотянуться до пуговиц, мистер Я-Никогда-Раньше-Не-Носил-Чертовых-Платьев-И-Понятия-Не-Имею-Как-Они-Работают.

Он смотрит на меня со злостью.

– Иначе, – добавляю я, – я не смогу в нем ходить.

Еще мгновение, и он подходит ко мне.

– Где они там?

– Пуговицы? На спине, вдоль позвоночника.

Голод бросает кинжал на кровать, чтобы освободить руки. Грубо хватает меня за плечо и разворачивает спиной к себе. Я чувствую касание его пальцев, когда он стягивает края лифа. Неуклюже пытается просунуть маленькие пуговички, обтянутые тканью, в узкие петли по краю разреза.

От его прикосновений у меня скручивает живот, и я не могу не замечать, как шевелятся от его дыхания волосы на шее.

Я не должна так реагировать на него, учитывая, что он буквально только что отвязал меня от кровати.

Наконец, через сто лет, Жнец заканчивает застегивать на мне пуговицы. Я высвобождаю волосы, попавшие за ворот платья, и оборачиваюсь.

Всадник уже направляется к двери.

– Иди за мной, – бросает он через плечо.

Я медлю. Мой взгляд падает на кровать, куда Жнец бросил свой клинок всего несколько минут назад. Повинуясь внезапному порыву, я склоняюсь над кроватью, хватаю оружие и засовываю его в сапог. Еще несколько дней назад у меня не хватило бы смелости носить спрятанный нож с собой. Но за это время многое изменилось.

Я делаю пару шагов, стараясь ступать осторожно, чтобы лезвие не порезало лодыжку.

Неужели я в самом деле готова рискнуть и навлечь на себя гнев всадника?

Я вспоминаю те часы, которые провела привязанной к кровати, пока десятки людей умирали.

Да, готова.

Кинжал надежно спрятан, и я выхожу из комнаты.

На полпути в коридоре Голод оглядывается на меня через плечо. Думаю, просто хочет убедиться, что я иду за ним, но, увидев, тут же бросает на меня еще один взгляд и замирает на месте.

Ого, ничего себе реакция.

Здесь, в коридоре, горящие свечи лучше освещают мой наряд, и при этом свете Голод оглядывает меня от подола платья (оно действительно оказывается темно-красным) и дальше, постепенно поднимая взгляд. Он, кажется, и сам не знает, что его так поразило.

Я изгибаю бровь.

– Ты уверен, что секс – это не твое? А то смотришь на меня так, как будто готов попробовать.

Всадник отрывает взгляд от изгибов моего тела и смотрит в глаза.

– Никак я на тебя не смотрю.

– Смотришь-смотришь. У тебя правда такой вид, как будто ты не прочь меня трахнуть. Я отлично умею по-быстрому…

В ответ, к моему огромному удовольствию, Голод рычит. Рычит!

– Хватит об этом, Ана!

Его взгляд падает на мои, то есть чужие, сапоги, и лицо у него становится еще более недовольным.

– Что? – огрызаюсь я. – Ты мне платье принес, а туфли нет.

Он закатывает глаза, а потом двигается дальше.

– Идем, цветочек.

– Ты все еще не сказал мне куда.

Раньше он вскользь упоминал о каком-то празднестве, но потом я больше ничего об этом не слышала. Однако платье, очевидно, подобрано к случаю.

Голод ничего не отвечает, и меня пробирает дрожь. Каковы бы ни были его планы, ничего хорошего от них ждать не приходится.

За дверью его уже ждут конь и несколько людей. Отвратительный жирный запах дыма и обугленных тел здесь ощущается еще сильнее, и мне приходится сглотнуть подкативший к горлу комок тошноты.

Взгляды нескольких стражников скользят по моим обнаженным ногам. Один из них после этого поднимает глаза и смотрит мне в лицо. Я изгибаю брови.

Серьезно? Мы буквально дышим человеческими останками, а он хочет заценить пару стройных ножек?

Стыд и позор.

Жнец делает шаг ко мне.

– Тебе что, тоже платье нужно? – спрашивает он наглеца.

Брови у меня взлетают еще выше. Я-то думала, такого рода невербальная коммуникация проходит мимо всадника.

Очевидно, я ошибалась.

Мужчина что-то невнятно бормочет в ответ.

– Нет? – перебивает всадник. – Тогда перестань трахать эту девушку глазами.

С этими словами Жнец обхватывает меня за талию и усаживает на коня. Секунду спустя садится следом, и мы уезжаем в темноту.

Я все еще перевариваю этот короткий разговор.

Оглядываюсь через плечо на Голода.

– Ты знаешь, что такое «трахать глазами»?

Как ни странно, мне вдруг хочется смеяться.

Жнец смотрит на меня.

– Я же не вчера родился.

Я еще какое-то время смотрю на него, а потом широко растягиваю губы в ухмылке.

– Что? – спрашивает он.

– Ничего.

– Что?

– Если бы я тебя не знала, то сказала бы, что ты ревнуешь.

– Я никогда не ревную, цветочек.

– Ну да…

– Что за тон? – возмущается он.

– Какой тон? – невинно спрашиваю я.

– Ты мне не веришь? – Голос всадника гневно взлетает вверх, и это настоящая музыка для моих ушей. Вот чего мне не хватало в Жнеце. Я умею играть мужчинами, как картами, но всадник… Я думала, он мне не по зубам, но, похоже, всадники тоже могут вести себя как мужчины.

– Я не ревную, – настаивает он.

– Ну конечно, – говорю я, заправляя за ухо прядь темных волос.

– Черт бы тебя побрал, Ана! Перестань играть своим голосом. Я не ревную.

– Ну не я же тут вся на нервах, – говорю я, болтая ногами. Боже, как же мне это нравится.

Голод издает недовольный рык, но ничего не отвечает.

Я улыбаюсь до конца пути.

Глава 23

Наконец, мы подъезжаем к огромному складу, сделанному из гофрированных железных листов, с маленькими закопченными окошками. Очевидно, это сооружение сохранилось с тех времен, когда приходилось хранить и отправлять большие запасы товаров.

Однако сейчас здание освещено мягким светом свечей и в него стекаются толпы человек. Судя по их праздничным нарядам, люди Голода не согнали их сюда насильно, а просто объявили, что всадник устраивает сегодня какое-то торжество.

Не знаю, у многих ли горожан хватило глупости сюда прийти. Народу много, но Регистро – город большой, так что, вероятно, это лишь малая часть его жителей. Надеюсь, большинство догадалось, что на уловки всадника поддаваться не стоит. Надеюсь, они уже разбегаются из города, пользуясь передышкой, чтобы успеть собрать вещи и скрыться.

Однако при виде всех этих людей, решивших прийти сюда сегодня ночью – кто из любопытства, кто из неуместной доверчивости, – я чувствую приступ тошноты.

Неужели никто из них не заметил ни костра в новом поместье Голода, ни того, что о людях, отправившихся посмотреть на всадника, с тех пор никто ничего не слышал?

– Что ты задумал? – спрашиваю я Жнеца, когда он подъезжает к зданию.

– Вечно ты меня так боишься, – замечает он, останавливая коня. – Может, я просто хочу повеселиться, как люди веселятся.

Он соскальзывает с коня вместе со своей косой. Я смотрю на изогнутое лезвие: здесь, среди этих людей, оно выглядит гораздо более угрожающе.

Голод поворачивается ко мне и протягивает руки.

– Что ты собираешься с ними сделать? – шепчу я.

– Не твоя забота.

– Голод! – восклицаю я, глядя на него умоляюще.

Лицо у него безжалостное.

– Слезай.

– Я не могу больше смотреть на кровопролитие, – говорю я. – И не буду.

Всадник грубо хватает меня и стаскивает с коня. Я слегка морщусь, когда он задевает больное плечо.

Голод ставит меня на землю, но не отпускает, а придвигается ко мне вплотную.

– Я буду делать что хочу, цветочек, – мягко говорит он.

И тут-то моя тревога перерастает в настоящий ужас.

Голод ведет меня к зданию. Его рука лежит на моем здоровом плече. Я иду как по доске, по которой прогоняли пленников на пиратских кораблях.

Мы входим, и люди вокруг расступаются перед нами.

Кто-то постарался, чтобы огромный склад выглядел не как старая груда проржавевшего металла, а скорее как бальный зал. Все стены в ярких драпировках, такие же яркие ткани развешаны на стропилах. На металлических балках висят деревянные и железные люстры, со свечей уже капает воск.

На столах тарелки с едой, рядом с пирамидой кубков – тазы с водой и огромные бочки с вином.

В другом конце комнаты стоит роскошное кресло – единственное во всем здании, то есть явно предназначенное для Голода.

Всадник ведет меня к нему. Рядом с креслом стоят несколько стражников. Всадник жестом подзывает их, и они спешат к нему.

– Принесите мне еще одно кресло, – требует Жнец.

Несколько мужчин смотрят на меня, и я вижу их замешательство. С чего это к ней особое отношение?

Извините, ребята, я сама хотела бы знать ответ.

Они спешат исполнить приказ Голода, и через несколько минут второе кресло затаскивают внутрь и ставят рядом.

– Садись, – говорит мне всадник, выпуская мое плечо.

Я смотрю на него хмуро, но сажусь.

Жнец переходит к своему креслу и, прежде чем сесть, снимает со спины косу. Кладет оружие на колени и откидывается на спинку.

– Зачем ты это делаешь? – спрашиваю я, глядя, как море людей быстро заполняет комнату. Они держатся у стенок, нервно сбиваются в кучки. Несколько смельчаков отваживаются положить себе еды, но большинство, похоже, считает, что лучше к ней не прикасаться.

Болваны! – хочется мне заорать. – Зачем вы остались, если могли бежать? Всадник вас не пожалеет. Он не знает, что такое жалость.

Голод поднимает бровь.

– Я думал, ты хочешь, чтобы я занялся чем-то более человеческим. Разве вы, смертные, не любите вечеринки?

От такого ответа сердце у меня начинает колотиться еще сильнее.

– Смотри, – говорит он, указывая на столы, заставленные закусками и напитками. – Я даже еду не уничтожил.

Пока.

Мы оба знаем, что он это сделает. Как всегда.

Что бы он ни задумал, это будет его очередная жестокая выходка.

Оркестр начинает играть самбу, и это ужасное сочетание – веселая музыка и испуганные лица жителей Регистро.

Я сижу в кресле, и чем дольше ничего не происходит, тем сильнее я сжимаюсь от ужаса.

Люди – матери, отцы, друзья, соседи – начинают понемногу расслабляться. Шум в комнате нарастает: люди переговариваются.

Без всякого предупреждения Жнец хватает косу и поднимается со своего трона. Его бронзовые доспехи сверкают в свете свечей.

Раз – и тишина. Я никогда не видела, чтобы толпа затихала так быстро.

Жнец вскидывает руки.

– Ешьте, танцуйте, веселитесь, – говорит он, окидывая собравшихся взглядом.

Если Голод думал, что его слова как-то подстегнут веселье, то он ошибся.

Никто не двигается. Люди уже ели, некоторые даже веселились, но теперь никто не двигается с места ни на сантиметр. Даже музыка затихла. Похоже, всадник напомнил всем, что этот праздник слишком сюрреалистичен, чтобы в него можно было поверить.

Голод садится на место, сжимая оружие как скипетр, и хмурится. Чем дольше люди стоят не двигаясь, тем злее становится выражение его лица.

– Да черт вас всех побери! – восклицает он наконец, ударяя основанием косы о растрескавшийся бетонный пол. – Ешьте! Веселитесь! Танцуйте!

Люди испуганно повинуются: начинают двигаться, кто-то опасливо придвигается к столам с едой, кто-то неуверенно плетется к танцполу перед оркестром. У нескольких человек я могу разглядеть белки глаз.

Все еще стоит тишина, и тогда Жнец тычет своим оружием в сторону музыкантов.

– Эй вы, бесполезные мешки с мясом, делайте свое дело.

Те торопливо бросаются исполнять приказ, и с их инструментов слетают нестройные ноты. Как только начинают играть песню, люди стекаются на танцпол и начинают неуклюже переминаться.

В животе холодеет от этого зрелища, а кожа становится липкой, как будто меня застали за чем-то недозволенным.

Всадник смотрит на всех с мрачным лицом. Именно это действует мне на нервы больше всего. Голод смотрит на людей… как пантера на добычу.

Внезапно всадник поворачивается ко мне, и сердце у меня замирает от его хищного взгляда.

– Ну? – говорит он.

– Что?

– К тебе тоже относится. Танцуй.

Он кивает на танцпол перед нами.

На этой издевательской вечеринке? Ну уж нет.

– С кем? – спрашиваю я. – С тобой? – Я смеюсь, хотя смех звучит фальшиво. – Одна я туда не выйду. Для танца нужна пара.

На самом деле я так не думаю, но от одной мысли о танцах мне делается не по себе.

Голод вскидывает бровь, и по его лицу расползается медленная злобная улыбка. Вместо ответа он протягивает мне руку.

Я смотрю на нее, потом на него, потом снова на руку.

– Что ты делаешь?

– Тебе же нужен был партнер.

Он говорит медленно, как будто для того, чтобы я лучше поняла.

– Ты шутишь.

Всадник встает, пристегивает оружие к спине, становится передо мной и снова протягивает руку.

Охренеть. Он серьезно.

Я долго смотрю на эту руку. Мое мелочное «я» хочет отказаться – просто чтобы несколько секунд насладиться унижением Жнеца, но другое, рациональное и уже напуганное, «я» понимает: насмешки над этим человеком ничем хорошим для меня не кончатся.

Поэтому я беру его за руку.

Должно быть, это еще один трюк всадника. Но он ведет меня туда, где скованно двигаются в танце десятки людей. Все они стараются держаться от нас подальше.

– Ты хоть танцевать-то умеешь? – спрашиваю я.

В ответ Голод притягивает меня к себе и кладет одну руку мне на талию, а другой сжимает мою ладонь.

– Можно подумать, в этой человеческой чепухе есть что-то сложное.

Говоря это, всадник уже ведет меня в танце. Танцует он бессистемно, не по правилам, но в его плавных движениях чувствуется мастерство. Он движется, как река по камням, и я снова вспоминаю о его иной природе.

Я неохотно повторяю движения танца за Жнецом. Не знаю, куда деть свободную руку, и в конце концов кладу ее на покрытое доспехами плечо.

Несколько минут я просто таращусь на собственные ноги, пытаясь сообразить, куда шагать. Но чем больше я смотрю на свои сапоги, тем сильнее меня отвлекает темная рукоять кинжала.

– Они никуда не денутся, – говорит Голод. Его голос звучит надменно.

Я вздрагиваю, словно пойманная с поличным. Поднимаю на всадника округлившиеся глаза.

– Твои ноги, – поясняет он.

Я смотрю в его блестящие зеленые глаза. В свете свечей они сияют, как драгоценные камни.

– Ну и глупо, – бормочу я, главным образом чтобы отвлечься от мыслей о том, что свет свечи не только придает сияния его глазам. Все привлекательные черты его лица подчеркнуты этим светом, и карамельные волосы сверкают почти так же ярко, как его доспехи.

– Это ваш мир и ваши обычаи, – говорит он. – Я просто потакаю им.

Тут нужно бы ответить какой-нибудь остроумной репликой или отвести взгляд и отстраниться. Я не делаю ни того, ни другого, ни третьего. Я замираю под его завораживающим взглядом.

Под этим пристальным взглядом мне кажется, будто в жилах вспыхивают молнии. И я не могу не замечать, что, несмотря на жестокий изгиб рта, Жнец невообразимо красив.

Наконец, я отвожу взгляд и начинаю пялиться на всех и вся, кроме него.

– Волнуешься? – спрашивает Голод, сжимая мою руку.

– Не то слово, – признаюсь я.

– Хорошо. Значит, ты не забыла, кто я такой.

Я сжимаю губы. Он что, думает, я из-за этого волнуюсь? Если бы он знал, что, несмотря на весь ужас, который он внушает, я почти готова тащить его в постель и трахать, пока улыбка не сползет с его лица! И не для блага человечества. Глядя на него, я забываю, какой он мерзавец.

Его взгляд прикован ко мне все время, пока мы танцуем, и я стараюсь не обращать на это внимания. Хорошо еще, что я то и дело нечаянно наступаю ему на ноги. Это отвлекает, и становится легче не замечать его взгляда.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты совсем не умеешь танцевать? – спрашивает Голод, вновь привлекая мое внимание к себе.

– Ты щедр на комплименты, – саркастически отвечаю я.

– Почему ты так ужасно танцуешь? – с любопытством спрашивает Голод.

– Мне платили за секс, а не за то, чтобы я учила людей танцевать самбу.

Песня заканчивается, и я убираю руки. Жнец, однако, не спешит отпускать меня: его рука по-прежнему лежит на моей талии.

Его пальцы сжимаются, и он притягивает меня к себе.

– Держись поближе ко мне, – шепчет он мне на ухо.

Я сужаю глаза.

– Зачем?

Уголок его рта кривится. Через мгновение он отрывает взгляд от меня и обводит им комнату. И пульс у меня тут же пускается в бешеный галоп.

Жнец отходит от меня и возвращается к своему креслу, а я остаюсь стоять среди танцующих и гляжу ему вслед.

– Чем он тебя держит? – спрашивает мужской голос.

Я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Оборачиваюсь к мужчине, неслышно подошедшему сбоку. Это один из стражников Голода – кажется, тот самый, который недавно пялился на мои ноги.

– Что? – недоуменно переспрашиваю я.

– Чем он тебя держит? – повторяет мужчина. – Или ты с ним по своей воле?

Я пристально смотрю на него.

– А тебе-то что?

Мужчина пожимает плечом, а его взгляд скользит по моему лицу. Что-то слишком он мной интересуется.

Я отстраняюсь.

Жнец сидит в своем кресле, закинув ногу на ногу, и барабанит пальцами по подлокотнику. Его возбуждение снова ощущается. Он смотрит на комнату, полную людей, так, как будто его от них тошнит. Кажется, ему неважно ни то, что он сам вынудил их прийти сюда, ни то, что почти все они выглядят встревоженными.

Сердце у меня бешено колотится, дыхание учащается. Я явственно чувствую тяжесть кинжала в сапоге.

Стражник Голода все стоит рядом, как будто хочет что-то сказать, но ждет случая привлечь мое внимание.

Я поворачиваюсь к нему.

– Что ты торчишь возле меня?

Хм, я говорю совсем как Жнец. Набралась от этого ублюдка.

Стражник открывает рот. Лицо у него не то злое, не то оправдывающееся.

– Довольно, – говорит Голод, прерывая нас. Его голос разносится по всему залу.

Музыка обрывается, разговоры стихают. В тишине волоски у меня на руках встают дыбом.

Стражник наконец отходит от меня, хоть и с явной неохотой, и занимает пост возле одной из дверей.

Я бросаю взгляд на Голода, который все еще сидит в кресле с косой в руке, и вновь ощущаю ужасный холод в животе.

– Довольно этого фарса, – говорит он уже тише зловещим бархатистым голосом. – Вы все знаете, кто я такой. Вы все пытаетесь задобрить меня. Но я вижу вашу невоздержанность. Я узнаю голод и жадность, которые движут всеми вами. Меня от этого тошнит.

Он ударяет основанием косы в пол.

Бетон у нас под ногами идет трещинами, и все они расходятся от Жнеца, словно лучи солнца.

Люди вскрикивают от неожиданности, многие бросаются к дверям, но стражники Голода перекрывают выходы.

Всадник улыбается.

Эта ухмылка перебивает мой нарастающий страх.

Останови его.

Чувствуя, что сердце застряло где-то в горле, я достаю кинжал. Он чиркает меня по ноге, когда я вытаскиваю его из сапога, но боль едва пробивается сквозь звон в ушах.

Останови его, пока не поздно.

Я шагаю вперед, к Голоду. Тот смотрит на меня, но его мысли явно заняты другим.

Останови его. Ну же!

Я подхожу к всаднику и изо всех сил втыкаю нож ему в руку. Лезвие рассекает плоть и мышцы, и всадник оказывается пригвожден к креслу.

В тот же миг земля перестает дрожать, и трещины не ползут дальше.

Голод резко втягивает в себя воздух, а я, с трудом передвигая непослушные ноги, отхожу в сторону. Он переводит взгляд на рану.

В ожидании его реакции я не слышу ничего, кроме своего прерывистого дыхания.

После нескольких долгих секунд взгляд Жнеца поднимается и встречается с моим. Я ожидаю увидеть в его глазах гнев, но вместо этого вижу такой взгляд, будто его предали.

– Это была ошибка, – тихо говорит он.

Пол подо мной вновь расходится, и из глубины поднимается что-то острое, похожее на лиану. Я едва успеваю отметить, что гнев всадника теперь направлен на меня одну, как растение уже обвивается вокруг, все сильнее сдавливая мое тело.

В отчаянии я пытаюсь вырваться, но растение от этого только сжимается еще крепче. На лианах проклевываются шипы и вонзаются в меня в дюжине мест одновременно.

При виде этого кто-то вскрикивает, а потом, кажется, вопят уже все. Снова начинается толкотня: люди изо всех сил спешат к выходу.

Жнец кладет косу на колени, берется за рукоятку кинжала и спокойно выдергивает его из руки, бросая в мою сторону задумчивый взгляд.

– Никто никуда не уйдет, – небрежно говорит он. И вновь его голос разносится над нарастающим хаосом.

Густые колючие тени одна за другой вырастают за окнами, словно призраки. Кто-то в отчаянной попытке спастись разбивает окно, и только тут я понимаю, что вижу на улице кусты, вымахавшие уже так густо и высоко, что намертво перекрыли все выходы.

Небо за окнами вспыхивает, освещая растения. Миг спустя раздается гром.

Голод встает, берет косу и крутит ее в руках, словно оценивая вес. Его бронзовые доспехи мерцают и переливаются в свете свечей при каждом движении.

– Куда же вы? – бросает он в охваченный паникой зал. – Праздник только начинается.

Земля вновь содрогается, и пол разлетается на куски. Десятки и десятки растений поднимаются из земли и хватают одного человека за другим, пока весь зал не превращается в какие-то дикие джунгли. Крики звенят в воздухе, люди тщетно пытаются выбраться отсюда.

Я напрягаю все силы, сражаясь с растением, но оно крепко держит меня, и шипы продолжают впиваться в кожу.

– Хватит! – умоляю я всадника.

Голод бросает взгляд на меня, и в его глазах появляется гневный блеск.

– С тобой я позже разберусь.

Он поворачивается к толпе гостей, бьющихся в путах лиан, и это вызывает новые крики ужаса. Все в Голоде в этот момент выглядит угрожающе: фигура, оружие, выражение лица.

За окнами все еще сверкают молнии и гремит гром. Через несколько мгновений дождь начинает хлестать по гофрированной железной крыше, с каждой секундой все громче и громче.

Всадник медленно подходит к крупному щекастому мужчине, оплетенному по рукам и ногам приземистым деревом. Я вижу, как мужчина пытается вырваться, но тщетно.

Голод хватает его за лицо, его пальцы впиваются тому в щеки.

– Хочешь, чтобы я прекратил это? – спрашивает Жнец. Я едва слышу его сквозь шум дождя, крики и рыдания, эхом разносящиеся по комнате.

Мужчина с готовностью кивает.

Голод вглядывается в его лицо.

– Хм-м-м… И что ты готов сделать, чтобы заставить меня прекратить?

Мужчина корчится под его взглядом.

– Я… я сделаю все что угодно.

– Вот как? – переспрашивает Голод. Смотрит на меня и вскидывает бровь, словно это какая-то шутка, понятная только нам двоим. – Ты уверен? – вновь обращается он к своей жертве.

Мужчину явно бросает в пот, но он все же находит в себе силы кивнуть.

– Хорошо, – говорит Голод. – Я прекращу.

На лице мужчины читается облегчение.

– Но…

Я сжимаюсь. Вот оно, коварное предложение, каких я привыкла ожидать от всадника.

– Если ты хочешь, чтобы я спас всех этих людей, – говорит Голод, – мне нужно кое-что от тебя.

Может, Голод и божественное создание, но сейчас он похож на самого настоящего дьявола.

– Все что угодно, – повторяет пленник.

– Твоя жизнь в обмен на их жизни, – говорит Жнец.

У меня пересыхает во рту. Всадник любит это делать – устраивать проверки нашей человечности, чтобы доказать, как мерзки люди по своей природе.

Мужчина молчит. В глазах у него ужас. Он оглядывается на других людей, тоже скованных по рукам и ногам смертоносными растениями Голода.

Прежде чем мужчина успевает ответить, дерево выпускает его, и он едва не падает лицом вниз, но в последний миг успевает удержаться на ногах.

– Ну так что? – говорит Жнец. – Тогда – на колени.

С этими словами Голод снова вращает косой, и ее лезвие сверкает в свете свечей.

Мужчина заметно дрожит, его взгляд прикован к лезвию Жнеца. Он не опускается на колени.

Голод делает шаг к пленнику, тот отшатывается и бросается к двери, у которой стоят стражники.

– Как я и думал.

В шесть быстрых шагов всадник настигает беглеца. Заносит над ним свою могучую косу и одним взмахом обезглавливает его.

Комната взрывается новой волной криков, еще более громких и отчаянных.

Когда голова мужчины с влажным стуком падает на пол, на меня накатывает тошнота, и я едва сдерживаю рвоту при виде его изумленно открывающегося и закрывающегося рта.

Всюду кровь, комната звенит пронзительными криками остальных пленников.

– Вам всем был дан шанс на искупление, – объявляет Голод, окидывая их взглядом, – но ваша воля слаба.

Жнец отходит от тела и направляется к другой жертве – женщине.

Та открывает рот.

– Нет…

Она не успевает высказать свою мольбу. Голод взмахивает косой, и голова женщины падает с плеч. Кровь брызжет, тело обвисает в ветвях сжимающего его растения.

Теперь и мои крики вторят остальным.

Всадник почувствовал вкус смерти.

Голод переходит к следующему пленнику, затем к следующему и следующему, и его ужасное оружие разрубает каждого. Он безжалостно расправляется с обездвиженными горожанами, пока пол не начинает блестеть от крови. Тех, до кого он не добрался, деревья и кустарники медленно сдавливают в ветвях, пока не раздается хруст костей.

И новые крики… теперь уже не просто испуганные, а полные смертной муки.

В конце концов голос у меня хрипнет от крика, и мне приходится закрыть глаза, чтобы не смотреть на эту бойню. Все это так безмерно жестоко.

Растение, которое держит меня, давит крепко, но у меня, в отличие от других людей в комнате, не сломано ни одной кости и не раздавлены легкие.

Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем на складе наступает тишина. Единственные звуки – шум дождя и мои рыдания. Но и теперь я не открываю глаз.

Я слышу хлюпающий стук сапог Голода: он идет ко мне по лужам крови. С моих губ срывается всхлип, по щеке скатывается слеза.

– Открой глаза, Ана.

Я качаю головой.

Растение, держащее меня, ослабляет хватку. Я так долго была у него в плену, что теперь онемевшие ноги подкашиваются и не хотят меня держать. Я едва не падаю, но Жнец успевает подхватить меня.

Теперь я открываю глаза и встречаю его штормовой взгляд. Над головой у него торчит коса, снова прицепленная за спиной.

Я чувствую запах крови и влажное прикосновение рук Голода к моему телу.

Еще одна слеза испуга стекает по щеке. Я воображала себя храброй, когда проткнула ножом его руку. Думала по глупости, что, ранив его, сумею перенаправить его гнев с этих людей на себя.

Но вместо этого я только разожгла его ярость.

– Ты – лучшая из всех людей, каких я видел до сих пор. – Голос у Голода мягкий, шелковый. – И должен сказать, это не бог весть что.

С этими словами он подхватывает меня на руки и шагает к двери, пинком отшвыривая с пути отрезанную голову.

У меня снова подкатывает комок к горлу.

– Пусти меня, – говорю я с дрожью в голосе.

– Чтобы ты снова воткнула в меня нож? – фыркает он. Я опять слышу тихое хлюпанье под его сапогами, когда он шагает через лужи крови. – Нет уж.

Единственные, кто остался на месте, – люди Голода. Они стоически смотрят на эту кровавую бойню, но внутренне наверняка в шоке. Я-то точно в шоке, а ведь я все это видела уже не раз.

– Почему ты такой? – шепчу я, глядя на его щеку, забрызганную кровью.

Жестокий. Злой.

Он смотрит на меня, и линия его челюсти словно твердеет.

– А ты почему такая? Ты мне руку проткнула этим долбаным ножом.

– И за это ты убил полный дом людей?

– Я так или иначе собирался их убить.

Деревья и кусты расступаются на нашем пути, освобождая проход.

– Какое же ты небесное создание? – спрашиваю я, когда мы выходим за дверь. Дождь льет как из ведра, и я промокаю насквозь в первые же секунды. – Ты отвечаешь на сострадание жестокостью, на милосердие – предательством. – Снова прорываются слезы. – Если я о чем-то жалею в своей жизни, так это о том, что спасла тебя. И если бы я могла вернуться и все исправить, я бы исправила.

– Не стала бы помогать мне? – переспрашивает Голод, глядя на меня. С его лица стекают дождевые капли. Только по тону и выражению глаз я понимаю, что задела какую-то чувствительную струну.

– После того, что ты сделал? Даже не задумалась бы.

– После того, что я сделал? – На щеке Голода дергается мускул, и дождь, кажется, усиливается. – Не я начинал эту войну. Я ее заканчиваю.

Смотрю на него. Мои волосы прилипли к щекам.

– Никакую войну ты этим не заканчиваешь. Это просто зло ради зла.

Небо над головой озаряется вспышкой, и на мгновение лицо Голода становится нечеловечески суровым.

– Как ты смеешь судить меня, ты, ничтожество! – говорит Жнец, останавливаясь. – Вы все не более чем звездная пыль, наделенная сознанием. Через сто лет вы и ваши мелкие самодовольные верования исчезнут, память о вас будет стерта с лица земли, и все, что вы собой представляете, развеется по ветру. А я буду существовать так же, как и всегда.

– И что, меня это должно огорчить? То, что через сто лет ты будешь все тем же бездушным, гнилым созданием, а мне хоть раз в жизни дадут покой?

Голод бросает на меня гневный взгляд. Через секунду он вскидывает меня вверх, и на миг мне кажется, что он сейчас расправится со мной так же, как со всеми остальными. Но потом я понимаю, что прямо за мной, сливаясь с темной ночью, идет его конь.

Голод бесцеремонно затаскивает меня на сиденье, и я едва успеваю усесться, как всадник взбирается следом, и его тело прижимается к моему.

Схватив поводья, он цокает языком, и конь трогается с места.

Дождь и ветер бьют в лицо, но я этого почти не чувствую. Я онемела. Может быть, поэтому я не сразу замечаю, что Голод едет не по главной дороге, а сквозь поля. Вокруг нас поднимаются посевы, словно призраки во тьме.

В небе вспыхивают молнии, освещая все вокруг. На мгновение я отчетливо вижу стебли сахарного тростника, но, пока я смотрю на них, они уже увядают, и их листья тянутся ко мне, будто длинные изогнутые когти.

Небо озаряется вспышками снова и снова, и кажется, что гроза заполнила собой все небо. Дождь льется с небес, словно кровь из артерии.

Это кошмарный путь. И грозная темная фигура Жнеца за моей спиной еще больше усиливает ощущение ужаса.

Меня начинает трясти, когда я вижу вдалеке наш дом, освещенный свечами. Мы возвращаемся, и это жуткое чувство после всех пережитых смертей – как будто я опоздала на корабль в загробную жизнь, и теперь мне остается только чахнуть здесь.

Всадник въезжает верхом чуть ли не прямо в дом, но в последний момент резко останавливает коня. Несколько стражников бродят по территории, а при нашем появлении тут же направляются навстречу. Однако потом, должно быть, что-то замечают в выражении лица Голода и останавливаются в нескольких метрах от нас, не осмеливаясь подойти ближе.

Жнец спрыгивает с коня и, прежде чем я успеваю шевельнуться, протягивает руку и стаскивает меня на землю.

Я смотрю на него.

– Я и сама могу слезть.

– Да ну? Для меня это новость. Ты вечно тянешь одеяло на себя, чтобы все вокруг тебя прыгали.

Погодите, это намеки на секс?

Раздумывать об этом некогда: Голод уже тянет меня за руку в дом, в ту же комнату, в которой я весь день провела связанной.

Естественно, я упираюсь, пытаюсь вырываться. Всадника это не останавливает. Даже наоборот – у меня такое впечатление, что его забавляет наша схватка.

Когда мы подходим к двери комнаты, он буквально швыряет меня через порог, я спотыкаюсь и чуть не падаю, но тут же резко разворачиваюсь к нему лицом.

Если ему хочется драчки, он ее получит. Уже мечтаю о том, как врежу ему этими тяжеленными сапогами по шарам.

Он входит следом за мной. С него капает дождевая вода. Я тоже вся мокрая, вода стекает по ногам.

– Ну? – спрашиваю я со злостью. – Почему не уходишь?

Жнец хмуро смотрит на меня – с таким видом, будто хочет что-то сказать. Но вместо этого возвращается к двери и захлопывает ее с ноги. Затем разворачивается, снимает со спины косу и бросает ее на кровать.

– Когда захочу, тогда и уйду.

От гнева краска приливает к лицу.

– Убирайся!

Он подходит ближе, совершенно игнорируя мои слова.

– Ты смотришь на меня как на монстра, но это не я годами пытал беспомощного пленника. Ужасы, которые я пережил…

– Думаешь, я не знаю, что такое боль? – перебиваю я. Голос у меня звучит громче и злее, чем мне хотелось бы. – К тринадцати годам я уже потеряла обоих родителей, тетка надо мной издевалась, а кузены не сделали ничего, чтобы ее остановить, и все равно я плакала по ним, когда ты истребил весь мой город. А потом, когда я осталась ни с чем, мне пришлось самой заботиться о себе, и я считаю, мне повезло, что меня подобрала моя мадам, а не кто-то еще. Мне было семнадцать, когда я начала торговать телом. Семнадцать. Еще подросток.

Я делаю несколько шагов вперед, сокращая расстояние между нами.

– Думаешь, я не знаю, что такое боль? Унижение? Да я могла бы всю ночь рассказывать тебе о тех ужасах, которые я пережила, о клиентах, которые меня избивали, насиловали, рассказывали, что я ни на что не годна, а сами меня использовали. Если все это не сломало меня окончательно, это не значит, что я не понимаю, сколько боли мы можем причинить друг другу. Так что не делай вид, как будто боль – твое изобретение. Это оскорбление для всех нас.

Пока я все это говорю, гнев постепенно сходит с лица Голода. К тому времени как я умолкаю (со сдавленной от избытка чувств грудью, со злыми слезами, щиплющими глаза), лицо у него становится почти мягким.

Ты тоже это пережила, словно говорит его лицо. Ужас страданий. Кажется, что это одновременно и утешение для него, и странное потрясение.

– Вот видишь? – тихо говорит он. – Видишь, как ужасен твой род – вы даже собственных детей мучаете. Так скажи, что я не вправе убить вас всех.

Я смотрю на него долгим взглядом.

– Ты не вправе убивать нас всех.

Он делает шаг ко мне, его доспехи касаются моей груди.

– И что же, по-твоему, я вправе сделать, цветочек?

– Оставь нас в покое. Если мы так ужасны и обречены на смерть, то мы сами с собой покончим. А если нет, то нет.

По щеке опять катится злая слеза. Надеюсь, последняя. Я устала плакать перед этим человеком.

Жнец протягивает руку. Останавливается на мгновение, глядя на слезу, и вытирает ее.

Я не понимаю, что происходит, да и его самого не понимаю. Двух часов не прошло, как он перебил полный склад людей. А завтра, скорее всего, добьет остальных, тех, кто остался в городе. Так зачем же он нежничает тут со мной? Какой смысл?

Голод все еще стоит слишком близко, и на мгновение его взгляд падает на мои губы.

Его явно голодные глаза потрясают меня до глубины души.

Мне знаком этот взгляд.

Но как раз тогда, когда я думаю, что вот сейчас Голод поддастся тем страстным фантазиям, которые крутятся у него в голове, он берет меня за руку и ведет в гостиную, где ревет в камине жаркий огонь. Подводит меня к нему.

– Садись, – говорит он.

Я хмурюсь, но подчиняюсь.

Жнец выпускает мою руку и направляется в тускло освещенную кухню. Его нет довольно долго, и я поворачиваюсь к огню.

Выкручиваю волосы, выжимая воду из кудрей.

Я все еще мокрая, но огонь легко позволяет примириться с легким ознобом.

Голод возвращается с кувшином, тазиком и тряпкой. Подходит и кладет все это передо мной.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Ты ранена.

У меня и правда осталось множество мелких порезов от того мерзкого растения, которое держало меня в плену. Да еще и раненое плечо.

– А тебе какое до этого дело?

– Не знаю.

Жнец хмурится.

Он наливает воду из кувшина в таз и обмакивает в нее ткань. Затем, взяв меня за руку, промывает мои раны, проводя тряпкой по маленьким кровоточащим следам от шипов, усеивающим мою кожу.

Это смешно.

Я пытаюсь вырвать руку, но всадник держит ее крепко, не желая прерывать свою работу, и мне остается только наблюдать за ним.

Он методично промывает мне одну руку, затем другую, уделяя особое внимание ране на плече. Затем переходит к шее и груди. В это время я замечаю его раненую кисть. Рана не затянулась и еще кровоточит, но он ни разу не упомянул об этом и не подал виду, что ему тоже больно. А ведь больно наверняка. Я же знаю, что он чувствует боль.

И я слышу тихий шепот стыда. Даже этот монстр больше раскаивается в том, что он сделал со мной, чем я в том, что сделала с ним.

Но ты и не убивала людей сотнями тысяч.

В этом все и дело.

Голод останавливается, чтобы сбросить с себя доспехи. Под металлом мокрая рубашка прилипла к груди. Еще мгновение, и он снимает ее тоже.

Я слегка вздрагиваю от этого зрелища. Впервые за пять лет я вижу обнаженное тело Жнеца и странные светящиеся зеленые татуировки на нем.

Множество линий змеится вокруг его запястий, словно кандалы, целые ряды бегут по плечам и груди, образуя что-то похожее на ожерелье из тяжелых пластин.

Линии напоминают письмена, но их язык не похож ни на один из знакомых мне.

Голод снова начинает промывать мои раны, а я все смотрю на его грудь. Раньше я думала, что Голод похож на какого-то мифического принца. Теперь же он гораздо больше походит на архаичное потустороннее существо, то есть на самого себя.

– Иннив жатахива эвава парув Эзиэль, – говорит он.

На миг у меня перехватывает дыхание: эти слова накрывают меня как волна, так что мурашки бегут по коже.

– Тяжка десница Господня, – переводит всадник. Его глаза встречаются с моими. – Ты же думала о том, что это означает, да?

Я киваю. Брови у меня сходятся на переносице.

– На каком язы…

– На том, на котором говорит Бог.

Я молчу, снова разглядывая письмена.

– Я вырву их посевы и выброшу вон, чтобы ничего больше не проросло, – продолжает Голод, не дожидаясь моих вопросов. – И многие будут голодать, и многие погибнут. Ибо такова воля Божия.

Вот и доказательство, что этому суждено свершиться.

Повисает долгая тишина. Затем уже мягче Голод добавляет:

– Я всегда считался жестоким. – Он вскидывает на меня глаза, и теперь в этих жутких зеленых радужках читается что-то большее, чем кипящий гнев. – Чума, хоть и разносил болезни, всегда имел какую-то извращенную тягу к людям. А Война был создан из человеческих желаний. Как бы ужасны ни были мои братья, я хуже них.

После всего увиденного я верю Жнецу. Однако, если бы меня спросили, кто из четырех братьев ужаснее всех, я бы не поставила Голода на первое место в этом списке.

– Как ты можешь быть хуже Чумы и Войны? – спрашиваю я.

Он заканчивает обрабатывать мои раны и откладывает мокрую тряпку в сторону. Сидя на корточках, кладет руки на колени.

– Еще до того, как вы построили роскошные здания и создали технологии, способные соперничать с Богом, я уже существовал.

Я слышала множество историй о том, что было перед появлением всадников. Но почти ничего о том, каким был мир еще раньше. О том глубоком прошлом, о котором говорит Жнец.

– Люди молились мне, приносили мне жертвы, убивали и умирали за меня. – Глаза Голода светятся слишком ярко, так ярко, что он выглядит безумным. – Они отдавали свои жизни ради того, чтобы я пощадил остальной их род.

При этих словах я вспоминаю человека, которого видела сегодня, – того, которому Голод предлагал умереть за всех нас. У него не хватило духу, но по словам Голода выходит, что другие делали это не раз.

– А ты? – спрашиваю я. – Ты их щадил?

Он пожимает плечом.

– Иногда.

Иногда – это все же лучше, чем никогда, так свойственное ему сегодняшнему. Но теперь я понимаю. Этот всадник всегда был неумолим и начисто лишен совести. А может быть, думать о нем так – значит подгонять его под какие-то человеческие рамки. Он ведь говорит, что голод просто случается в природе. Добро и зло здесь ни при чем.

– Я старше многих гор, мимо которых мы проезжали, – говорит он. – Я видел мир еще до того, как люди оставили на нем свой отпечаток.

И он увидит мир после того, как люди его покинут.

– А что насчет Смерти? – спрашиваю я, уводя разговор чуть в сторону.

– А что?

– Ты говорил, что ты хуже Чумы и Войны, – поясняю я, – а что насчет Смерти?

Голод некоторое время смотрит мне в глаза, а затем слегка кивает, словно уступая мне в споре.

– Хуже него нет ничего на свете.

Глава 24

Мы отправляемся в путь на следующий день, после того как люди Голода выезжают вперед.

Я пользуюсь этой передышкой, чтобы подыскать себе более практичную одежду: джинсы, пришедшиеся как раз впору (буду их теперь хранить до конца жизни!) и черную рубашку. Времени остается достаточно даже на то, чтобы сварить кофе. Я грею воду на плите, напевая себе под нос.

– У тебя неуместно счастливый вид.

Я вскрикиваю, оборачиваюсь и хватаюсь за грудь – как раз в тот момент, когда Голод входит в комнату с весами в руке.

– Господи, предупреждать же надо, – говорю я. Забывшись на долю секунды, опираюсь спиной на плиту и тут же отскакиваю, ощутив прикосновение раскаленного металла.

– Ты так всем своим клиентам говоришь? – спрашивает Голод, ставя весы на стол.

Я щурюсь на него.

– Это что, очередная сексуальная шутка?

Уголок его рта изгибается кверху.

Смотрю на него с любопытством.

– А я-то думала…

Я думала, Голод не занимается сексом. Конечно, не обязательно трахать человека, чтобы шутить с ним на эту тему.

Не договорив, я перевожу взгляд на лицо Жнеца. Сейчас оно особенно смущает. Главным образом потому, что выглядит… вовсе не ужасным. Я правда не знаю, что об этом думать, как и о его заботливом обращении со мной прошлой ночью.

Мой взгляд падает на весы на столе. В отличие от доспехов и косы, обе металлические чаши выглядят старыми и обшарпанными.

– Почему ты их никогда не достаешь? – спрашиваю я. За то время, что я путешествую со всадником, весы я видела всего пару раз.

– Вот достал.

Я многозначительно смотрю на него.

– Ты же понимаешь, о чем я.

Он бросает задумчивый взгляд на весы.

– Может быть, потому, что смерть интересует меня больше, чем правосудие.

– Так вот для чего они? Для правосудия?

Я бы скорее предположила, что они предназначены для взвешивания дерьма.

Всадник указывает подбородком на плиту у меня за спиной.

– У тебя вода кипит.

Шепотом выругавшись, я поворачиваюсь к кофейнику. Я чувствую себя не в своей тарелке, расстроена и виню в этом Голода.

– Пей свой кофе, – говорит мне в спину Жнец. – Мы скоро уезжаем. – Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается. – Ах да, – бросает он через плечо, – раз уж варишь кофе, налей мне чашечку.

Всю дорогу я то и дело оглядываюсь через плечо на Голода.

– Что? – спрашивает он наконец, переведя взгляд на меня.

Я качаю головой.

Он вздыхает.

– Просто скажи, о чем думаешь.

– Ты сегодня какой-то другой.

Он изгибает бровь, его зеленые глаза блестят.

– Какой же?

– Не знаю, – бормочу я, вглядываясь в его лицо, словно ищу там ответ. – Это я как раз и пытаюсь понять.

Может быть, дело в том, что я сказала вчера ночью? Голод обращался со мной иначе, чем с другими, с тех самых пор, как мы снова встретились, но, после того как я рассказала кое-что о своем бурном прошлом, его поведение изменилось и так и не вернулось к прежнему.

И теперь он ведет себя со мной… не то чтобы лучше, но… не знаю… как с кем-то более близким, что ли?

Весь день мы проводим в пути. Солнце заходит, а мы все еще в седле. Когда я уже уверена, что Голод снова заставит меня спать верхом на коне, он сворачивает с шоссе.

– Что ты делаешь? – зевая, спрашиваю я.

– Выбираю место для отдыха.

Похоже, его это не особенно радует.

У меня холодеет в животе.

– Я не хочу останавливаться.

Если это значит, что Голод убьет кого-нибудь еще, то лучше не надо.

– Не говори глупостей, – отвечает он. – Я же знаю, что ты устала.

– Да все нормально, честное слово.

Наступает долгое молчание, а затем…

– Те незнакомые люди, которых ты пытаешься защитить, так или иначе умрут. Как только мы проедем мимо, их земли почернеют и станут твердыми как камень. Быстрая смерть милосерднее.

Я качаю головой.

– Пожалуйста! Поехали дальше.

Но всадник не слушает. Минут через пятнадцать он уже направляет коня к какому-то темному строению. Подъезжает к нему – это оказывается дом – и спрыгивает со своего скакуна.

Не слезу с коня, вот возьму и не слезу!

Но тут Голод хватает меня за талию и без труда стаскивает вниз.

Поставив на землю, он прижимает меня к себе, и я смотрю ему в глаза.

– Голод, пожалуйста, не надо.

Он вздыхает.

– Меня, конечно, радует, что ты всегда думаешь обо мне самое худшее, но на этот раз ты ошибаешься.

Я хмурюсь в замешательстве.

– Не понимаю…

– Войди и убедись сама.

Я смотрю на зловещее строение, и у меня едва не вырывается: «Иди первым». Но я же знаю, чем это кончится. Горой трупов.

Подавив страх, шагаю к двери. Только уже на крыльце я понимаю, что имел в виду Жнец.

Разросшиеся кусты подобрались к самой двери, почти скрыв ее из виду.

Голод подходит и раздвигает их рукой. В такой темноте трудно что-то ясно разглядеть, но кажется, что растения расступаются, и за ними открываются гнилые доски двери.

Э-э-э… как-то совсем не тянет прикасаться к этой дверной ручке…

Но мне и не приходится. Жнец шагает вперед и поворачивает ее. Дверь распахивается, а потом просто падает с петель.

– Очаровательно, – говорит Голод.

Я скептически разглядываю заброшенное жилище. Входить туда совсем не хочется. Эх, каких только сексуальных услуг я не оказала бы сейчас в обмен на нормальную постель… Со вздохом шагаю через порог.

Сухие листья шуршат под сапогами, и вдалеке я слышу какой-то шорох.

Здесь пахнет плесенью и гнилью, а те немногие вещи, которых я касаюсь, кажутся липкими, как будто процесс разложения в этом доме оставил грязь на всем.

Интересно, может человек спать стоя? А то как раз сейчас у меня возникает искушение попробовать.

Голод входит следом за мной, и я слышу, как он отшвыривает что-то ботинком. Раздается писк и быстрый стук коготков по полу: какое-то невидимое животное спасается бегством.

Я наугад бреду туда, где когда-то, видимо, была кухня. В углу стоит старый холодильник, его поверхность вся исцарапана и потускнела. На кухонных шкафчиках облупилась краска, а некоторые из них и вовсе валяются на полу.

Я иду в другую комнату, где лежит на боку старая стиральная машина с открытой дверцей.

Я почти уверена, что в ней уже кто-то свил гнездо… Серьезно, к черту это место.

Голод трогает носком сапога разбитый горшок.

– Все еще хочешь спать здесь?

Я смотрю на него.

– Ты это нарочно.

Всадник пинком отбрасывает горшок с дороги.

– Что нарочно? Выбрал для ночлега заброшенный дом? Не наговаривай на меня, цветочек, это была твоя идея. Но если тебе здесь не нравится, я пойду приведу коня и…

Он идет к двери.

– Погоди! – кричу я ему вслед. Если выбирать между этим и какой-то новой смертью, то так уж и быть.

Голод поворачивается ко мне.

– Правда? – говорит он, приподнимая брови. – Ты правда так хочешь?

– Тут… тут не так уж и плохо, – говорю я, разгребая мусор ногой, чтобы расчистить себе местечко на полу.

Голод усмехается в ответ.

– Так и думала, что ты выберешь самое безлюдное место, – огрызаюсь я и сажусь на пол. Пахнет какими-то насекомыми. Насекомыми и сыростью. Фу!

– Что значит «безлюдное»? Тут все сделано людьми и для людей. – Всадник гримасничает и ворчит себе под нос: – Хуже творений рук человеческих – только полусгнившие творения рук человеческих.

В подтверждение своих слов всадник наступает на что-то каблуком.

Но все же он садится рядом со мной, прислонившись спиной к ближайшей стене и скрестив руки на груди. Наверняка ему не очень-то удобно в этих доспехах, но он не жалуется и не делает попытки их снять.

Очевидно, дело решено.

Значит, нужно как-то устраиваться.

Я ложусь на пол и кладу голову всаднику на колени. Он тут же напрягается.

– Что ты делаешь? – возмущается он.

– Не психуй, – говорю я, укладываясь поудобнее. – Я не покушаюсь на твою девственность. Просто ничего чище тебя в этом доме нет.

Он ничего не отвечает, но и не сбрасывает мою голову с колен.

– Плоть смертных не кажется мне аппетитной, – предупреждает он.

Смотрите, Голод, а разборчивый. Аппетитное ему подавай.

– Зачем ты вообще об этом говоришь? – спрашиваю я с любопытством и тут же вспоминаю, как он вчера смотрел на мои губы. Вот тогда вид у него был и правда голодный…

– Ты сама вечно поднимаешь тему секса, – говорит он, – как будто ждешь, что я поддамся своей низменной натуре.

– Гневу же поддаешься, – говорю я. – Разве похоть так уж сильно отличается?

– Это не одно и то же, – говорит он, будто отвергая обвинение.

– Хм…

– Мы говорили о твоих слабостях, – замечает он. – А не о моих.

– Ну да. – Я поворачиваю голову набок, моя щека касается внутренней части его бедра. – О моей слабости к сексу.

Наступает тишина. А потом…

– Тебе не идет эта бравада, цветочек.

– Так я, по-твоему, бравирую?

Я приподнимаю брови. Надо отдать должное его проницательности: я действительно превратила свою слабость в оружие. В мире, где кто-то считает тягу к сексу грехом, я орудую своей сексуальностью как мечом.

– Под этой… маской, которую ты сама себе слепила, ты совсем другая, – говорит всадник. – Правда ведь?

Я поднимаю на него взгляд.

– Все мы на самом деле другие, – говорю я.

Я видела обнаженные человеческие души в спаль-не, и главное, что я поняла, – люди не такие, какими кажутся. Меня чуть не убил человек, имевший репутацию добряка, а местный уголовник дал денег за то, чтобы я всю ночь держала его в объятиях и он мог поплакать у меня на руках.

Голод смотрит мне в глаза, и тут, в темноте, от его бравады не остается и следа. Ненависть и гнев остались в далеком воспоминании.

Мы смотрим друг на друга дольше, чем следовало бы. Так долго, что я успеваю заметить: даже когда он в доспехах, сияющие татуировки все равно слегка освещают его подбородок и щеки.

– А есть в нас, людях, хоть что-то такое, что тебе нравится? – спрашиваю я наконец.

– Мне нравятся ваши истории, – признается он, и его голос в темноте кажется бархатным.

– Наши истории? – переспрашиваю я, думая, что ослышалась.

– Не говори так, как будто тебя это шокирует.

– Истории – это же самое человечное, что есть в людях. Конечно шокирует.

На это ему нечего сказать.

– А какие истории тебе нравятся? – спрашиваю я.

– Те, где много людей умирает, – невозмутимо отвечает он.

Я шутливо толкаю его в грудь.

– Иди ты. Нет, нет! Могу поспорить, ты любишь романтику.

– Нет.

– Бьюсь об заклад, что да. Вряд ли кто-то сможет устоять перед хорошим любовным романом.

– Прекрати, Ана, – говорит он. Но клянусь, судя по голосу, он слегка улыбается.

А может, мне это просто кажется.

– Что ж, – говорю я, устраиваясь поудобнее у него на коленях, – теперь ты должен мне рассказать историю.

– Нет.

– Да ладно, всего одна сказочка на ночь… и по голове погладь. Ну, знаешь, в благодарность за то, что я не стала покушаться на твою девственность.

– С чего ты взяла, что я девственник?

Охнув, я поднимаю голову и сажусь.

– Так ты не девственник? Какой скандал!

Голод укладывает меня обратно к себе на колени.

– Ладно, расскажу я тебе одну историю…

– Расскажи про свой первый раз, – требую я.

– Нет.

– Ну ладно. Первый раз все равно всегда паршивый. Расскажи мне про свой второй раз.

– Ана!

Я ухмыляюсь в темноте. Стоило попытаться.

– Да шучу я. Любую историю расскажи, на твой вкус… и погладь по голове, – добавляю я.

Жнец смотрит на меня.

– Я даже не знаю, как это делается.

Я беру его руку и кладу на свои волосы.

– Вот моя голова. Давай чеши. Ну правда, Голод, тут и уметь-то нечего.

Его пальцы замирают в моих волосах. Затем очень медленно начинают расчесывать мои темные локоны и тут же запутываются в них.

– Ой! – говорю я.

Беда с вьющимися волосами.

Не обращая внимания на мой вскрик, Жнец начинает играть с моими локонами. На поглаживание это никак не похоже, но все-таки отвлекает.

– А сказка? – напоминаю я.

– Вот нахальная девчонка, – тихо говорит он, не отрывая взгляда от моих волос. – Хочешь, я расскажу тебе историю про Маат?

– Что еще за Маат?

– Это древнеегипетская богиня гармонии и справедливости.

– Древнеегипетская? – переспрашиваю я. О Египте я кое-что слышала, но Древний Египет… это что-то такое далекое – и в смысле времени, и в смысле расстояния, – что не кажется мне ни важным, ни интересным. – Она существовала на самом деле? – спрашиваю я. Если четыре всадника существуют в реальности, то почему бы не существовать и другим божествам?

– Идея, которую она олицетворяет, существует на самом деле.

– Хм…

Очень уклончивый ответ.

– Не хмыкай мне тут, – говорит Голод. – Я сам был идеей – такой же, как Маат, – пока мне не придали форму.

– Значит, она существовала на самом деле, – говорю я.

– Она, как и я, – одна из множества человеческих конструктов. Если бы Бог захотел, чтобы она стала олицетворением божественного, он создал бы ее в реальности. Но так уж вышло, что я и трое моих братьев лучше вписались в его план.

В его план убить нас всех.

– Голова кругом от твоих объяснений, – говорю я.

– Ты и не должна понимать такие вещи.

Потому что ты всего лишь жалкий человечишка.

Этого он не говорит, но определенно думает.

– Так ты знаешь ее? Маат? – спрашиваю я.

Голод вздыхает так, будто я ничего не поняла.

– Ладно, ладно, забудь, что я спрашивала. Давай, расскажи мне ее историю.

Голод проводит пальцами по моим волосам, чуть-чуть дергая спутанные локоны. Интересно, как после этого будет выглядеть моя прическа?

– Как только был создан мир, вместе с ним была создана и Маат. Это были справедливость, гармония, мир и порядок, обретшие форму…

– То есть она была человеком, – говорю я.

– Богиней, – поправляет Голод слегка раздраженно. – И только в религии египтян. Это была крылатая женщина со страусиным пером в волосах – символом прямого и истинного пути. Жить в согласии с Маат означало следовать духу и потоку Вселенной.

У Голода глубокий голос, он завораживает меня, и я с восторгом слушаю его странную историю.

– Древние египтяне верили, что после смерти сердце человека взвешивается вместе с пером Маат. Если человек прожил хорошую, праведную жизнь, то его сердце окажется легче ее пера и он отправится в загробную жизнь, полную вечного мира и покоя.

Но если он творил великое зло, его сердце раскроет свои злодейства на весах и перевесит перо. Вместо того чтобы отправиться в блаженную загробную жизнь, человек увидит, что его сердце отдано Аммуту, отвратительному хищному зверю, и его душа будет вечно скитаться по земле, не зная ни покоя, ни приюта.

Всадник замолкает, и я понимаю, что это конец его рассказа.

Конечно, Голоду должна нравиться такая история.

– И это правда? – спрашиваю я. – Про загробную жизнь?

Жнец молчит.

– Нет, – наконец отвечает он. – Ничего похожего. Быть человеком – это и есть мука и казнь, которую претерпевает душа. Остальное… остальное намного лучше. Но только вы, люди, с вашей глупостью, можете считать иначе.

Я стараюсь переварить это.

– Странная история. Что тебе в ней нравится?

Снова молчание, на этот раз несколько дольше.

– По-моему, если ты поразмыслишь об этом как следует, то сама поймешь.

Ну, это что-то слишком сложно. Я пас.

Глава 25

Должно быть, всадник за всю ночь ни разу не шелохнулся, потому что, когда я просыпаюсь утром, я все еще лежу у него на ногах.

Я моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Охренеть, наконец-то! – раздается голос Голода, и я поднимаю на него еще замутненные глаза.

Он смотрит на меня, лицо у него ничуть не сонное и очень недовольное.

Я сажусь, стряхивая с себя последние остатки сна, и тут же, застонав, хватаюсь за ноющую шею.

– Почему ты меня не скинул на пол? – спрашиваю жалобным голосом. – Теперь весь день будет шея болеть.

– Поверь мне, цветочек, у меня были такие фантазии.

Как только я поднимаюсь с его колен, всадник быстро встает и идет к двери, словно старается максимально увеличить дистанцию между нами.

Я оглядываюсь вокруг. Может быть, он даже не от меня так поспешно удрал. В свете дня все выглядит гораздо хуже, чем ночью. Стены покрыты разводами плесени, по углам торчат осиные гнезда – надеюсь, заброшенные. Потолок, кажется, вот-вот обвалится, а пол усыпан мышиными какашками.

Голод видел все это и не спихнул меня со своих колен? Я бы спихнула на его месте. Я смотрю туда, где только что сидел всадник. Если бы я не знала, что собой представляет Голод, то сочла бы его джентльменом.

Какая обескураживающая мысль!

Я встречаюсь со Жнецом снаружи, где он осматривает сбрую своего коня.

– Куда уходит твой конь? – спрашиваю я, подходя к нему.

Голод поворачивается ко мне, и лицо у него неспокойное.

– Когда я оставляю его одного? Куда захочет, наверное.

– И всегда возвращается, когда тебе нужен? – спрашиваю я, рассеянно разминая раненое плечо. Рана болит уже намного, намного меньше. Видимо, все, что мне было нужно, – это хорошенько выспаться на Жнеце. – И ты не беспокоишься, что он убежит?

– Он хоть и конь, – говорит Голод, – но рожден не от лошадей. Он создан из эфира с одной-единственной целью: помогать мне во всем.

Больше он ни слова не говорит на эту тему. И вообще ни слова больше не говорит. Все с тем же мрачным выражением лица поднимает меня в седло. Без слов усаживается за мной и гонит коня обратно к дороге.

Над головой сгущаются темные тучи, однако зловещее ощущение навевает не только погода.

Я буквально кожей чувствую гнетущее настроение Голода.

– Так значит… – начинаю я.

Я все прокручиваю в голове вчерашний вечер. Мне любопытно узнать грязные подробности о сексуальной жизни Голода – ну люблю я совать нос в чужие дела.

– Я не хочу разговаривать.

Когда он это говорит, небо, кажется, заметно темнеет.

– Но…

– Не приставай.

Словно в тон его предупреждению, раздается отдаленный грохот, и тяжелая капля дождя падает мне на нос.

Я смотрю на небо.

Стойте-стойте! Неужели он имеет власть над?..

– Ты не девственник, – говорю я, глядя на серые облака.

– Ты вдруг перестала понимать свой родной язык? Я не хочу разговаривать.

– Зато я хочу, – настаиваю я. – И мне очень хочется обсудить тот факт, что ты уже трахал какую-то женщину… или это был мужчина?

Голод не отвечает, и небо словно немного проясняется.

Хм-м-м…

– Или, может быть, нам стоит поговорить о том, что ты позволил мне всю ночь проспать у тебя на коленях.

Тяжелая капля падает мне на щеку.

Начинается.

Всадник каменеет у меня за спиной.

– Можно подумать, что я тебе небезразлична… – поддразниваю я его.

Еще одна капля падает мне на лицо, потом еще и еще.

– Хватит.

Дождь сыплет все чаще и чаще.

Чудо из чудес, но это работает. Так что теперь мне предстоит осмыслить не одно, а целых два неожиданных открытия, и самое очевидное из них – что всадник явно имеет какую-то власть над погодой, и это, черт возьми, жутковато.

Но есть еще одно открытие, в чем-то даже более умопомрачительное, чем способность Голода управлять погодой.

– Я же небезразлична тебе, да? – спрашиваю я, потрясенная.

Жнец резко натягивает поводья и останавливает коня.

Не говоря ни слова, он спрыгивает с седла и идет прочь.

– Куда ты? – окликаю я, пытаясь выбраться из седла. Неуклюже, но выбираюсь, морщась от боли в плече.

Небо над головой тревожно темнеет, а дождь льет все сильнее и сильнее, и капли обжигают кожу.

– Погоди! – кричу я Голоду и бегу за ним.

Он тут же поворачивается ко мне.

– Когда-нибудь твое неумение слушать приведет тебя к гибели.

Я подхожу к всаднику так близко, что почти касаюсь грудью его груди. Он сердито смотрит на меня.

Я протягиваю руку и касаюсь его щеки, не в силах больше сдерживать свои низменные порывы. В тот самый момент, когда он отшатывается – удивленно и немного испуганно, – моя рука обвивает его шею, и я притягиваю его голову к себе.

Приподнявшись на цыпочки, прижимаюсь губами к его губам и целую его.

Глава 26

Сама не знаю, что я делаю. То есть знаю – я проделывала это столько раз, что целоваться теперь умею лучше, чем писать свое имя, – но не знаю, зачем делаю это сейчас, да еще с этим всадником.

На целую долгую минуту губы Голода отвердевают. Потом, словно он не в силах сдержаться, они начинают двигаться навстречу моим.

Матерь Божья, всадник умеет целоваться – и отвечает на мой поцелуй!

С неба срывается молния. С громким треском она ударяет в дерево, огонь и щепки разлетаются во все стороны.

Из горла у меня вырывается удивленный возглас, и я отшатываюсь.

Через долю секунды и Голод тоже неловко отступает.

– Какого хрена, Ана? – говорит он, поднимая руку к губам.

Вокруг нас сыплется град, все крупнее и чаще с каждой секундой.

Выругавшись себе под нос, Жнец снова шагает ко мне и прикрывает мое тело своим.

Наконец, я поднимаю на него глаза.

– Ты и правда умеешь управлять погодой, – говорю я с невольным удивлением в голосе.

– А это тут при чем? – спрашивает Голод, глядя на меня. Через мгновение его брови поднимаются. – Так вот зачем ты меня поцеловала? Чтобы проверить свою чертову теорию?

Однако, пока он говорит, его взгляд снова устремляется к моим губам.

Я почти физически чувствую жар его гнева. Кажется, единственное, что способно разозлить всадника больше, чем поцелуй, – это то, что его поцеловали не по той причине, по которой он хотел.

У меня подрагивает уголок рта. Мне определенно не стоит увлекаться подобными играми с ним – от этого люди обычно умирают, – но я ничего не могу с собой поделать: его так весело дразнить. Он совсем не умеет держать удар. Мой взгляд опускается к его губам.

– Для этого… И еще из любопытства.

Мне и сейчас любопытно. Поцелуй с ним был сладок, как смертный грех. И будь я проклята, но теперь я хочу только одного: повторить это, хотя бы ради того, чтобы увидеть, как взрывается еще одно дерево.

Голод возвращается к коню.

– Что такое? – говорю я ему в спину. – Я что-то не то сказала? Не злись – когда не злишься, ты гораздо красивее.

В ответ он рычит.

Я ухмыляюсь. Так весело его дразнить.

______

Остаток пути проходит в молчании – тяжелом, напряженном молчании. Голод у меня за спиной задумчиво смотрит вдаль.

Хотя самая свирепая буря уже миновала – как в прямом, так и в переносном смысле, – дождь все еще льет. От него никуда не деться, но это не так уж неприятно. Он охлаждает кожу после удушающей дневной жары.

Мы продолжаем путь по одному из старых бразильских шоссе. Судя по всему, его то и дело латали с тех самых пор, как проложили. Фермы теперь попадаются редко: их сменили поля и густые зеленые леса.

Время от времени мы проезжаем мимо торговых лавок или постоялых дворов, но и только. Сегодня мы не встретили ни одного путешественника, и для меня это громадное облегчение. Должно быть, люди Голода потрудились предупредить местных жителей о его появлении.

На душе у меня становится легко и беззаботно, но тут на глаза попадается указатель у дороги.

– Мы едем в Сан-Паулу? – спрашиваю я.

– Если ты имеешь в виду город впереди, то да.

Сан-Паулу – одно из главных мест в моем мире. Один из тех городов, к которым хочется принадлежать, потому что там происходят события. Я всегда представляла себе его жителей более культурными, более утонченными, более легкими на подъем, когда речь идет о путешествиях, – и еще много всяких «более».

А теперь Жнец собирается все это разрушить.

Когда мы въезжаем в город, у меня перехватывает дыхание. Он просто огромный – кажется, что он вообще нигде не кончается. Кварталы небоскребов тянутся во все стороны, насколько хватает глаз.

Однако, несмотря на обширность Сан-Паулу, в нем царит запустение, и постепенно я понимаю почему. Большая часть того, что у меня перед глазами, – это руины. Кварталы за кварталами обвалившихся зданий. Некоторые районы настолько разрушены, что обломки наглухо перегородили проход через улицу. Не раз Голоду приходится поворачивать назад, наткнувшись на завал, и искать другой маршрут. Создается впечатление, что из этой части города все жители ушли.

Ни с того ни с сего Голод говорит:

– Не целуй меня больше.

– Что? – переспрашиваю я, моргая, чтобы отогнать свои мысли.

– Скажи, что не будешь.

– Чего не буду?

Я в полнейшем недоумении.

Мгновение спустя до меня доходит смысл его слов.

– А, значит, не целовать? – уточняю я. – Ну нет, на это я не согласна.

Я говорю это в основном для того, чтобы позлить его, а еще… из любопытства.

– Ана! – Он произносит мое имя как предупреждение.

Из чистой вредности хватаю его за руку и, переплетя наши пальцы, подношу ее к своему рту. Мягко целую тыльную сторону его ладони, потом краешек запястья, потом…

– Черт тебя побери, Ана! Прекрати!

Голод отдергивает руку, и я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться: страшный, ужасный Голод прячет от меня руку, чтобы я не поцеловала ее снова!

– Боже мой, Голод, да успокойся, – говорю я. – Я же просто дразнюсь.

– Это не смешно.

– Ну, тебе, конечно, не смешно, – говорю я. – Шуточки-то над тобой.

______

Чем дольше мы едем по Сан-Паулу, тем тревожнее у меня на душе. На улицах никого не видно.

Во всех рассказах, которые я слышала об этом месте, говорилось, как тут кипит жизнь. Неужели это все неправда?

Подняв глаза на одно из окон, я вижу в нем фигуру женщины, выглядывающей наружу. Заметив меня, женщина отскакивает от окна. Вижу, как в другом доме колышется занавеска.

По спине у меня пробегает холодок.

Похоже, люди тут все-таки есть.

– Голод, как ты думаешь, в этом городе тебя тоже кто-то попытается убить?

Его пальцы барабанят по моему бедру.

– Вполне вероятно.

Ну блин. Веселого мало.

Люди Голода явно предупредили жителей Сан-Паулу о нашем скором прибытии. Но теперь мне интересно, что именно этим людям рассказали о всаднике.

Судя по всему, ничего хорошего.

К несчастью для Голода (и для меня), в этом городе может оказаться достаточно людей, чтобы дать ему отпор.

Не знаю, как долго мы едем через этот мегаполис, сопровождаемые единственным звуком – мерным стуком копыт, прежде чем перед нами появляется человек верхом на коне. Его конь шагает медленно, и эта медленность придает ему что-то зловещее, напоминающее затишье перед бурей.

На нем большая ковбойская шляпа, и, едва подъехав ближе, он окликает:

– Эй, друг, я приехал проводить тебя в поместье, где ты будешь жить.

Я бросаю взгляд на Голода, но у того лицо стоически непроницаемое.

Наконец, он кивает мужчине, тот разворачивается и едет вперед, показывая нам путь.

– Это кто-то из твоих людей? – спрашиваю я.

– Может быть… а может, и нет, – говорит Голод. – Вы все так похожи друг на друга.

– М-да, очень обнадеживает. – Я делаю вдох, чтобы успокоиться. – То есть это ловушка?

– Есть только один способ выяснить.

То есть идти прямиком в ловушку, надо понимать.

– Так нельзя, – говорю я. Неужели Голод ничему не научился за время плена?

– Все будет хорошо, цветочек.

Я выдыхаю. Видимо, делать нечего: к добру или к худу, а ехать надо.

______

Вслед за проводником мы въезжаем в другую часть города, которая уже не выглядит такой заброшенной. Кажется даже, что жители этого района Сан-Паулу постарались по возможности оживить его. Это видно по свежей краске и ухоженным садам, мимо которых мы проезжаем. Здесь есть и парки в идеальном состоянии, и выложенные плиткой фонтаны с бурлящей водой.

Мой взгляд задерживается на одном из таких фонтанов. Водопровод – это значит трубы и инфраструктура, которые большинству городов не по карману.

Здания вокруг нас выглядят прочными и ухоженными. Тут и цветочные киоски, и ювелирные лавки, и магазины, где продают настойки и травяные снадобья, тканые одеяла и ковры.

Местных жителей по-прежнему не видно, но время от времени я слышу приглушенный ропот разговора или жалобный плач младенца.

Мы движемся к выезду из города, здания по обе стороны дороги появляются реже. Мне-то уже и правда казалось, что этому городу конца не будет, такой он большой.

Респектабельные магазины, мимо которых мы проезжали раньше, уступают место игорным залам, тавернам и массажным салонам. Я даже замечаю бордель, где красуется вывеска с обнаженной женской грудью.

При виде нее у меня сводит живот, словно я должна быть там, а не скакать на коне в бриджах и рубашке вместо платья, с пыльным лицом и растрепанными волосами. В первый раз я так долго без работы, и я чувствую себя виноватой.

Может быть, потому что я чертовски рада уходу из «Раскрашенного ангела». Не нужно больше ублажать мужчин с их потными телами, вонючими членами и дурным запахом изо рта. Не нужно слушать их грязные словечки, терпеть грубые, порой садистические, ласки. И, о боже, как я счастлива, что не нужно больше притворяться от заката до рассвета. Фальшивые стоны, принужденный смех, деланые похотливые взгляды… Как же я счастлива, что избавилась от всего этого.

Мы выезжаем за окраину, и здания сменяются с одной стороны фермерскими угодьями, а с другой – огромной крепостной стеной. Вооруженные люди наблюдают за нами со сторожевых вышек, расставленных вдоль нее. При виде них я понимаю, почему этот город так богат.

Наркотики.

Конечно, такой крупный город, как Сан-Паулу, должен быть плацдармом для картелей. И, судя по запаху, наркоту они выращивают прямо здесь.

Я задерживаю взгляд на стражниках, мимо которых мы проезжаем, на луках и стрелах, которые они небрежно держат в руках. Они смотрят на нас без улыбки. Ни радости, ни страха, ни удивления, ни каких-то других эмоций. Я вижу, как один из них выплевывает жвачку – вот и вся реакция.

По крайней мере, они в нас пока не стреляют. Вот это уже была бы засада.

Когда Голод проносится мимо, в фермерских угодьях все начинает увядать, как и всегда там, где проезжает всадник.

Один из вооруженных стражников кричит, указывая на что-то со своей стороны стены. Затем некоторые начинают кричать друг на друга, а потом на нас. Несколько человек направляют оружие в нашу сторону.

– Очевидно, эту теплую компанию не предупредили обо мне должным образом, цветочек, – говорит Голод.

Еще не договорив, Жнец обращает на людей свой карающий взгляд. Земля приходит в движение, яростно сотрясаясь. Стена начинает ходить ходуном, а потом и вовсе рушится, и люди падают вместе с ней.

Когда стражники оказываются на земле, несколько растений пробиваются сквозь нее, вырастают за считаные секунды, и их лианы обвиваются вокруг людей.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть дальнейшего. Но мне слышны крики смертной муки.

– Можно я тебе кое в чем признаюсь? – говорит Голод. – Я люблю, когда они трепыхаются.

Лошадь нашего сопровождающего шарахается назад. Ему удается удержаться в седле, но, прежде чем и лошадь, и наездник успевают сориентироваться, из земли неподалеку вырывается еще одно растение. Стремительное как плеть, оно обхватывает седока и стаскивает его с коня. Он кричит, а его уже обвивают новые и новые веретенообразные побеги, и вот наконец он связан по рукам и ногам.

Голод проезжает мимо, не удостоив его взглядом. Впереди новые поля, новые стражники и при нашем появлении новые смерти. Много новых смертей. Люди падают целыми толпами, вместе со стеной, которую они защищали.

Стоит мне только подумать, что Жнец уничтожил всех, как появляются другие. И, клянусь, с каждой смертью всадник у меня за спиной все больше и больше пьянеет от возбуждения.

Наконец, я замечаю слева массивные ворота. Когда мы приближаемся, я вижу странные фигуры, свисающие с кованой арки. Только когда до ворот остается метров десять, я понимаю, что это расчлененные люди: их головы насажены на пики, а безрукие и безногие туловища висят на закрытых на засов воротах.

При виде этого зрелища меня мутит.

– Кажется, я сейчас…

Голод едва успевает придержать коня. Я перегибаюсь через седло и начинаю блевать фонтаном.

Я видела бесчисленное множество смертей от рук всадника. Почему именно эти трупы вызвали у меня рвоту – ума не приложу.

– Только не говори, что после этого тебе понадобится еще одна порция еды, – говорит Жнец.

– Господи, – говорю я, переводя дыхание, – ну ты и сволочь.

Я усаживаюсь прямо как раз в тот момент, когда всадник протягивает мне флягу, которую я привыкла носить с собой. Я молча беру ее и глотаю воды, чтобы вымыть изо рта привкус рвоты. Но тут же мой взгляд сам собой возвращается к стене. При виде этого зрелища у меня вновь сводит желудок, но мне удается взять себя в руки.

Вглядываясь в трупы, я понимаю, что одно из лиц мне знакомо. Это человек из предыдущего города, тот самый, что заговорил со мной на балу, перед тем как начался весь этот ад.

По спине у меня пробегает холодок тревоги. Это люди Голода. Они должны были предупредить жителей Сан-Паулу о прибытии всадника и выдвинуть требования от имени Голода. И… и кто-то не слишком хорошо воспринял эту новость.

Я опускаю флягу, машинально завинчивая крышку.

– Лучше? – спрашивает Жнец.

Я киваю, пытаясь отогнать тревожные мысли.

– Хорошо.

Голод поднимает руку и протягивает ее в сторону тяжелых ворот. Бо2льшая часть стены вокруг них уже обрушилась, и людей смело2 оттуда, где они стояли.

Облака над головой темнеют до цвета синяка, воздух, и без того влажный, кажется, становится еще тяжелее.

Это единственное предупреждение о том, что будет дальше.

Прямо перед нами из неба вырывается молния и…

Бум!!!

Я вскрикиваю, когда она ударяет в кованую арку. Решетчатые створки распахиваются с металлическим скрежетом, осколки дерева разлетаются во все стороны. Выставленные на всеобщее обозрение тела тоже отлетают от стены, оторванные конечности разбрасывает вокруг.

Вдалеке раздаются панические вопли.

– Вот так гораздо лучше, – говорит Голод с улыбкой в голосе.

Он цокает языком, и его конь снова пускается вскачь, перешагивая через дымящиеся остатки ворот.

Длинная, усаженная пальмами дорога тянется между полями марихуаны и ведет к просторному особняку. Тут и там люди выкрикивают какие-то приказы. Несколько человек бегут к воротам и останавливаются, увидев нас.

Я вижу, как они переваривают представшую перед ними картину: поваленные ворота, всадник, коса, конь… Все разом хватаются за оружие.

Жнец не теряет времени: он расправляется с ними, заставляя свои растения вырастать из земли и обвиваться вокруг людей, пока их кости не ломаются и не начинает литься кровь. А потом мы едем прямо по этим людям, и я едва сдерживаюсь, чтобы снова не захлебнуться рвотой от влажного чавканья раздавленной копытами плоти.

Так проходит вся оставшаяся часть пути: дорогу нам устилает ковер из людских тел. Людей, кажется, бесконечно много, и, несмотря на все могущество всадника, я нервничаю при мысли о наркобароне, с которым нам еще предстоит встретиться.

Мы выезжаем на круговую подъездную дорожку, и мой взгляд устремляется на роскошный дом передо мной. На его защиту выходят люди с луками наготове.

Мимо со свистом пролетает стрела, затем другая. Я не свожу взгляда с третьей, летящей прямо в меня…

Быстрее молнии Голод протягивает руку и ловит стрелу, когда ее острие оказывается в нескольких сантиметрах от моей груди.

Жнец издает какой-то глубокий грудной звук.

– А вот этого не нужно было делать.

Земля под нами начинает гудеть, а затем раскалывается. Густые заросли быстрорастущих лиан поднимаются из дюжины разных мест, опутывая всех, до кого могут дотянуться.

Сквозь панические крики слышатся чьи-то аплодисменты. Я ищу источник звука. Один из людей, попавших в силки Голода, – пожилой мужчина с густой сединой в волосах. Однако он как будто вовсе не обеспокоен собственным положением.

– Меня нелегко впечатлить, – говорит он, глядя сначала на меня, потом на Жнеца, – но тебе, дружище, это удалось.

Должно быть, это и есть хозяин дома. Не могу представить, что же это за человек, если он способен без страха смотреть на эту бойню.

– Как он еще может говорить? – шепчу я Голоду. Всадник больше похож на человека, который сначала убивает, а потом задает вопросы.

– С моего позволения, – спокойно отвечает Жнец.

– Признаюсь, – продолжает мужчина, оценивающе глядя на меня, – я ожидал увидеть сиськи поменьше.

Жнец у меня за спиной фыркает. Грациозно спешившись, он пересекает вымощенную булыжником дорожку и направляется к связанному по рукам и ногам человеку. Коса Голода торчит у него за спиной – открытое предупреждение о том, кто он такой и на что способен.

Если, конечно, погубленных посевов, поваленной стены и окровавленных тел недостаточно.

– Оскорбления в мой адрес не доведут тебя до добра, – говорит Голод, небрежно вынимая косу и направляясь к мужчине.

– Так ты собираешься меня убить? – спрашивает тот.

– Нет, – отвечает Жнец, – сначала я тебя помучаю, а потом убью.

Пожилой мужчина окидывает его оценивающим взглядом. И тут же смеется.

– Ты плохой бизнесмен, Жнец, но из тебя бы вышла чертовски хорошая правая рука для бизнесмена. В другой ситуации я бы даже сам попытался тебя нанять.

– Ты убил моих людей. – Голод мотает головой в сторону остатков ворот. – Не говоря уже о том, что твои люди пытались убить ее. – Жнец поворачивает голову ко мне, и я слышу ледяной гнев в его голосе. – Так что шел бы ты на хер со своими комплиментами и со своим мнением.

– Я должен извиняться за то, что защищал свою жизнь и собственность, Жнец? – возражает мужчина. – Потому что если так, то иди-ка ты на хер сам, – швыряет он ответное ругательство прямо в лицо Голоду.

После его слов воцаряется мертвая, гнетущая тишина. Я сглатываю комок в ожидании вспышки ярости всадника.

Голод подходит к пленнику вплотную.

– Из-за таких, как ты, все умирают. Я убиваю из-за вас.

В словах Жнеца я чувствую отголосок давней боли. В голове проносится воспоминание о том дне, когда я нашла его изуродованные останки.

Голод взмахивает косой, и я готовлюсь увидеть, как еще одна голова покатится с плеч.

– Я могу тебе помочь, – поспешно говорит мужчина. Теперь голос у него уже не такой спокойный.

Жнец останавливается.

Что он делает?

Я плохо вижу лицо всадника, но полагаю, что он разглядывает этого человека.

– Ну скажи, мерзавец, – говорит Голод, – какая сейчас может быть польза от такого монстра, как ты?

– Твои люди мертвы. Мои – нет.

Да, трое из них еще живы. Остальные лежат грудой позади нас.

– Я сам могу найти себе людей, – говорит Жнец, однако не чиркает косой по горлу мужчины.

Чего же он ждет?

– Держу пари, они не способны на то, что умеют мои, – говорит мужчина. – Люди, конечно, знают, кто ты такой, но ты не заслужил их доверия. А я – да.

– Вот как? – переспрашивает Голод с насмешливым удивлением.

– Тебе что-то нужно? Я могу тебе это достать. Хочешь, чтобы что-то было сделано? Я могу щелкнуть пальцами, и будет сделано. Моим людям достаточно назвать мое имя, и кто угодно для них расстарается.

– И что же это за имя? – спрашивает всадник. В его голосе звучит насмешка.

– Эйтор Роша.

Я вздрагиваю. Даже я наслышана об Эйторе Роше. Он не просто состоит в бразильском юго-восточном картеле – он и есть юго-восточный картель.

Сердце колотится у меня в груди.

Какого хрена нас занесло именно сюда?

Голод не реагирует на слова Эйтора, однако и не обрушивает косу на его голову.

Боже мой, но не примет же он это предложение всерьез?

Взгляд Жнеца скользит по круговой подъездной дорожке, мимо затейливого журчащего фонтана, где под кувшинками плавают рыбы, поверх голов оставшихся людей Роши, все еще зажатых в силках растений.

– Где твоя жена, смертный? – спрашивает всадник. – Где твои дети?

Где мои рычаги воздействия? – вот что он, похоже, хочет этим сказать. И если он думает, что Роша этого не поймет, то он сильно недооценивает наш человеческий разум.

– Обе мои жены и мой единственный ребенок уже умерли, но ведь ты, всемогущий, не мог этого не знать, верно? – с вызовом спрашивает Эйтор, глядя на всадника.

Жнеца его выпад нисколько не трогает. Он еще какое-то время смотрит на Эйтора, а затем, придя к какому-то решению, говорит:

– Меня нельзя убить, и любые покушения на мою жизнь повлекут за собой мщение.

Погодите… что?!

Сверхъестественные растения Жнеца ослабляют свою хватку и выпускают людей Роши.

Бог мой, он собирается пощадить Эйтора Рошу? Эйтора Рошу?!

Наркобарон выбирается из клетки, образованной ветвями растения, и поправляет выглаженную рубашку.

– Ты хочешь сохранить свою жизнь? – спрашивает его Голод.

– Думаю, я ясно дал это понять, – говорит Эйтор, проводя рукой по седым волосам.

– Становись на колени, – говорит всадник.

Эйтор смотрит на него пустым взглядом.

– Не понял.

– На колени, – повторяет Голод.

Роша нехотя опускается на колени.

Жнец протягивает к нему косу, и наркобарон слегка отшатывается.

– Поцелуй лезвие и поклянись мне в верности, – говорит Голод.

Эйтор колеблется, и теперь я вижу, что в нем жива гордость. Он не ожидал такого унижения.

Через мгновение он наклоняется вперед и целует лезвие, после чего смотрит на Голода, приподняв брови, словно хочет сказать: «Доволен?» Губа у него немного кровоточит в том месте, где он ее, должно быть, порезал.

– Теперь твои люди, – говорит Жнец.

Эйтор оглядывается на своих людей, стоящих позади с тех пор, как они освободились от растений Голода. Роша встает, жестом приглашая остальных подойти.

Я вижу гнев, горящий в их глазах, когда они направляются к всаднику. Я не знаю этих людей, но если уж они лично знают Эйтора, то, должно быть, и сами из сильных мира сего. А Голод насмехается над этой силой.

Один за другим люди Эйтора становятся на колени и целуют косу Голода. Жнец не делает ни малейшей попытки придержать свое оружие, пока они клянутся в верности, и к концу испытания лица у многих в крови.

Как только последний из людей Эйтора встает, жестокие глаза Жнеца обращаются ко мне. Сейчас я вижу, какой тонкой пленкой прикрыта эта жестокость. Жестом он подзывает меня к себе.

Черт возьми, теперь я должна что-то делать.

Я медленно слезаю с коня, на этот раз даже не так уж неуклюже, слава богу. Конь Голода у меня за спиной цокает копытами по подъездной дорожке и направляется куда-то в мертвые поля, лежащие вокруг.

Даже у коня хватает соображения смыться отсюда.

Я иду через весь широкий двор туда, где меня ждет всадник. Взгляды всех собравшихся прикованы ко мне, и от этого внимания по коже бегут мурашки. Не поймите меня превратно: при определенных обстоятельствах усиленное внимание пробуждает во мне кокетку. Но сейчас обстоятельства не те, и взгляды, направленные на меня, варьируются от «хочу оттрахать тебя до визга» до «чтоб ты сдохла, шлюха чертова».

Какая компания утонченных джентльменов.

Я подхожу к Жнецу, и его рука ложится на мое здоровое плечо.

Взгляд Голода устремляется на особняк.

– Теперь это наш дом.

Наш дом?

Да какого черта, Голод? У меня и так, можно сказать, мишень на спине нарисована.

– Вы все будете служить нам, – продолжает всадник. – И я жду, что ты, – он указывает косой на Эйтора, – лично подашь мне ужин. И приготовишь ванну. И, – он сжимает мое плечо, – моей спутнице.

Господи Иисусе! Если бывает ситуация, когда человека лучше не злить, то вот она. Но всадник как будто нарочно подначивает вора в законе в надежде, что тот не выдержит и сорвется.

– Конечно, – спокойно говорит Эйтор. Глаза у него холодные, но улыбается он так, как будто все это его не волнует. Вид этой пустой улыбки почти так же пугает, как гнусная ухмылка Голода.

Сегодня же вечером мне перережут горло. Я в этом уверена.

Взгляд Эйтора снова останавливается на мне, по-хозяйски скользит по моему телу.

– Кто это? – спрашивает он, глядя в точности как клиент, купивший меня на вечер. Как будто я в его власти и он может делать со мной все, что заблагорассудится.

Я сдерживаюсь, чтобы не смотреть на него волком.

Взгляд Голода переходит с Роши на меня. Выражение лица всадника не меняется, и все же я вижу, как он взвешивает свои слова.

Наконец, он говорит:

– Важная персона. Обращайтесь с ней так же, как со мной.

При этих его словах сердце у меня начинает учащенно колотиться, и на миг я вспоминаю, как прижималась губами к его губам, когда обнаружила, что целует он так же жестоко, как убивает.

Голод смотрит на меня еще несколько секунд. Его взгляд скользит по моим губам. Я почти верю, что он тоже думает об этом поцелуе. О поцелуе, который его разозлил.

– Проходите в дом, и мы обсудим, что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал, – говорит Эйтор, перебивая наш безмолвный разговор.

Я моргаю и отворачиваюсь от Голода.

Наркобарон идет к особняку, не оглядываясь, чтобы поинтересоваться, идем мы за ним или нет. Его люди тянутся за ним, и ясно, что, несмотря на их окровавленные губы и клятву верности, Роша по-прежнему остается для них главным.

Голод шагает вперед, словно не замечая ничего этого. Я спешу за ним.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я с обвинительной ноткой, понизив голос.

Лицо Голода лишено эмоций.

– То же, что всегда.

– Нет, не то, что всегда, – горячо возражаю я приглушенным голосом. – Я видела, что ты делаешь всегда.

Кромсает людей на куски, и чем больше они распускают языки, тем страшнее их смерть.

Взгляд Жнеца останавливается на мне.

– Кто-то мог бы подумать, что ты мне не доверяешь.

Ха!

– Да, не доверяю! А главное, я не доверяю хозяину этого дома и тебе не советую.

– Я тоже. – Голос у Жнеца ледяной. Он смотрит на меня, и что-то в выражении моего лица останавливает его внимание. Он поворачивается ко мне уже всем корпусом, и его глаза светятся любопытством. – Но скажи мне, цветочек: что ты хочешь, чтобы я сделал?

Как и полагается охотнику, он отследил мои темные мысли.

Я размыкаю губы, чтобы сказать:

Убей их. Убей их, как убил всех остальных.

Но не могу выдавить эти слова. Одно дело – видеть, как Жнец убивает, а другое – подговаривать его на это.

Но я хочу, чтобы эти люди умерли. Это бессмысленно отрицать.

Впервые с тех пор, как мы слезли с коня, Голод с видимым удовольствием одаривает меня злобной улыбкой.

– Почувствовала вкус крови, а, цветочек?

– Я не сказала, что…

– Довольно. – Он говорит это голосом, не терпящим возражений. – Я не заблуждаюсь по поводу моральной нечистоплотности Эйтора. И, в отличие от тебя, я десница Божья, а значит, я решаю, когда и как люди встретят свой конец.

Это добром не кончится. Я знаю.

______

Не проходит и пяти минут с тех пор, как мы вошли, а Голод уже ведет разговоры с людьми Эйтора, ясно излагает свою волю и обсуждает логистику.

Всадник имеет привычку нанимать ужасных людей для исполнения своих приказов, но до сих пор эти люди были просто продажными головорезами. А эти… эти – профессиональные убийцы. Их злодейства, кажется, окутывают их, как плащи.

Передо мной появляется фигура, заслоняющая Голода.

– Такой женщине, как ты, ни к чему вникать в эти скучные дела, – говорит Эйтор.

Я поднимаю взгляд и смотрю в глаза наркобарона. Это добрые глаза. Вот не ожидала: у него – и вдруг добрые. Не то чтобы это что-то значило. Многие мужчины с добрыми глазами бывали грубы со мной. Пожалуй, мне больше по душе глаза Голода; у него самый правдивый взгляд из всех, кого я когда-либо встречала.

Эйтор берет меня за локоть.

– Хочешь, покажу твою комнату?

Все в этом человеке вызывает у меня трепет: и его плутовские глаза, и явно презрительное отношение к женщинам, и само это обманчиво невинное предложение.

Я бросаю взгляд на Голода, впервые желая, чтобы он, по своему обыкновению, властно вмешался в мои дела.

Эйтор следит за моим взглядом.

– Уж будто ты и шагу не можешь ступить без его позволения, – говорит он, читая мои мысли.

– Ты удивишься, – отвечаю я.

– Идем, идем. – Пожилой мужчина тянет меня за руку и ведет за собой. – Никуда твой Голод не денется

Я привыкла удовлетворять мужские потребности. Возможно, поэтому я позволяю Эйтору увести меня, не оказывая решительного сопротивления.

Я потираю на ходу плечо, пока мы удаляемся от главной комнаты, и голоса позади нас становятся все тише и тише. Эйтор открывает дверь, ведущую во двор.

Я выхожу, и он через мгновение шагает следом. Дверь за спиной щелкает – очень громко. Или, может быть, просто чувства у меня обострены от того, что я осталась наедине с наркобароном.

Его рука тянется к моей спине, и он кладет ладонь пугающе низко – почти на самый изгиб ягодиц.

Я вскидываю на него глаза, но он деловито смотрит прямо перед собой, как будто ничего не случилось.

– Сюда, – говорит он, подталкивая меня.

Мы пересекаем двор с тщательно ухоженными лужайками, огибаем декоративный пруд и входим в другое крыло особняка.

– Как такая женщина, как ты, могла связаться со Жнецом? – спрашивает Эйтор словно между прочим.

У меня перехватывает горло, а он все так же смотрит прямо перед собой. Готова поспорить, ты делал бы мне больно в постели. Главное, чему я научилась в борделе, – это разбираться в людях.

Я пожимаю плечом.

– Неудачно сложились обстоятельства.

– Я бы сказал, для тебя они еще недурно сложились. По крайней мере, он тебя не убил.

Теперь Эйтор смотрит на меня, и по спине пробегает холодок.

Глаза у него добрые – холодные и добрые. Это страшно нервирует.

– Не убил.

Но другие могут.

Эта недосказанная часть фразы повисает в воздухе.

Роша еще какое-то время смотрит на меня, затем резко останавливается и поворачивается к двери, которую я не заметила.

– Ну вот, – говорит он. – Вот она. Твоя комната.

Он открывает дверь, и я заглядываю внутрь, почти подозревая, что все это ловушка и здесь меня ждет смерть. Но Эйтор в самом деле привел меня в спальню, и спальня эта совершенно очевидно женская. Тут и портреты красавиц в позолоченных рамах, и вазы, полные свежих цветов, и комод, инкрустированный перламутром, и огромное зеркало, прислоненное к дальней стене. Но самое впечатляющее – массивная кровать с балдахином, прозрачная ткань которого ниспадает вдоль резных столбиков.

Эта комната явно была обставлена для женщины – может быть, любовницы? Кто бы ни была эта женщина, а может, и не одна, а несколько, сейчас тут никого нет.

Я вхожу, и мой взгляд устремляется к потолку, с которого свисает изящная люстра.

Рука Эйтора скользит вниз по моей спине и щупает меня за задницу. Мое внимание сразу же переключается с роскошной комнаты на человека, который привел меня сюда.

– Будь как дома, – говорит он. Его взгляд задерживается на мне, и выражение его лица говорит: ты моя собственность.

Я реагирую не сразу. За последние пять лет меня приучали мириться с нежелательным вниманием – именно так я привлекала новых клиентов, – но прежние рефлексы вытесняются новыми. Мне ни к чему такое внимание – уж во всяком случае, от Эйтора. А кроме того, он наверняка сделал это, чтобы унизить меня.

Моя прежняя программа наконец щелкает и становится на место. Я делаю шаг к Эйтору, вторгаясь в его личное пространство.

– Чтобы меня завести, нужно что-то посильнее, чем просто схватить за задницу, – говорю я низким интимным голосом, – но попытку ценю.

В глазах мужчины мелькает… нечто. Может быть, любопытство, может быть, интерес. Или, возможно, Эйтор думал, что со мной нетрудно будет справиться, а теперь понимает, что у меня тоже зубки острые.

Он выдерживает мой взгляд еще секунду.

– Когда я попробую тебя завести, ты это ни с чем не спутаешь. Наверняка раньше, чем ты думаешь.

Роша поворачивается ко мне спиной и уходит, стуча ботинками.

Даже после его ухода мурашки по мне так и бегают.

Я скоро умру, это точно.

Глава 27

В тот вечер я сижу с Голодом в большой столовой Эйтора Роши и беспокойно ерзаю, пока мы оба ожидаем ужина.

– Это плохая идея, – шепчу я всаднику.

Он прислоняется к спинке кресла, закидывая ногу на ногу.

– Расслабься немного, цветочек.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут в комнату входят несколько людей Эйтора, и каждый несет блюдо с едой.

Самого Эйтора нигде не видно.

Так-то он нам служит.

– И где же ваш невыносимый босс? – спрашивает Жнец, заметив отсутствие Роши. – Кажется, я его, а не вас, просил подать мне ужин.

Один из мужчин бормочет что-то невнятное – Роша, мол, сейчас в соседнем городе и делает какие-то распоряжения от имени всадника.

Но гораздо вероятнее, что Эйтор шляется по своим делам где его душе угодно, и даже сам Голод не может заставить его поступать иначе.

Жнец гневно смотрит на людей Роши, но, когда я уже думаю, что он вот-вот схватит косу и вспорет им животы, он откидывается на спинку кресла и ждет, пока они расставляют тарелки с едой на столе.

– Эй ты, – окликает Голод, тыча пальцем в одного из них.

Тот поднимает глаза на всадника. В темных радужках я вижу не страх – скорее настороженность. Наверное, типичная реакция для тех, кто привык работать в окружении социопатов.

Жнец жестом велит ему подойти ближе, а остальные расставляют тарелки и удаляются на кухню.

– В чем дело? – спрашивает стражник, подходя к Голоду.

– Возьми себе тарелку. Садись.

Может быть, я ошиблась. Может быть, Голод все-таки намерен убить кого-то прямо сейчас.

Мужчина колеблется всего мгновение, затем выходит из комнаты и возвращается с тарелкой.

Неуверенно он садится напротив нас.

– Положи себе еды, – приказывает Жнец. – Здесь много всего, и я хочу, чтобы ты все попробовал.

Голос его звучит почти благожелательно, словно он сам приготовил эти блюда.

Стражник смотрит на Голода всего секунду или две, потом протягивает руку к каждому блюду и кладет на тарелку всего понемногу, пока на ней не громоздится целая гора.

– А теперь ешь, – приказывает Голод.

Я не сразу соображаю, что всадник не собирается убивать этого человека, как я подумала. Он использует его в качестве дегустатора, чтобы убедиться, что в блюда не подмешан яд.

– И вино – его тоже не забудь попробовать, – напоминает всадник.

Мы вдвоем молча наблюдаем за стражником, пока он ест и пьет. Глаза у него неподвижные, но уплетает он за обе щеки.

Когда становится ясно, что стражник не собирается падать замертво, он встает.

– Я надеялся пообедать с Эйтором, – небрежно замечает Голод, и я поражаюсь тому, что всадник запомнил имя этого человека.

– Я ему передам, что ты заметил его отсутствие, – отвечает стражник. – Уверен, он сожалеет.

– Да неужели? – отвечает Голод.

Двое мужчин смотрят друг на друга. Наконец, уголок рта Жнеца дергается в кривой улыбке.

– Ты найдешь мне Эйтора и приведешь сюда. Мы с ним немного потолкуем.

У меня снова сводит живот при мысли о том, что человек Роши должен будет принуждать к чему-то собственного босса. Насколько я знаю по слухам, в картелях с лояльностью не шутят. Но Голод и так едва сдерживает гнев. А я как раз между молотом и наковальней.

Когда стражник выходит из комнаты, Жнец выпрямляется и начинает накладывать еду себе, а потом, видя, что я не следую его примеру, и мне тоже.

– Не могу даже выразить, как это приятно – сидеть рядом с тобой и не забивать себе голову всякими мелочными мыслями, – говорит Голод, наливая нам по бокалу вина. Отставляет бутылку в сторону и поднимает бокал.

Я бросаю взгляд на всадника. Я сегодня рассеянна, это правда. Задумалась, вспоминая наш кровавый въезд в Сан-Паулу, едва сдерживаемую жестокость Голода и непрошеное прикосновение Эйтора.

Не успев подумать о том, что делаю, я встаю.

Жнец протягивает ко мне руку и кладет ее на мою ладонь.

– Останься.

– Это приказ или просьба?

Не знаю, может быть, тут вода какая-то особенная, но я, как и Роша, не очень-то склонна сейчас исполнять приказы.

Всадник прищуривает глаза.

– Это что-то изменит? – резко спрашивает он.

Я пристально смотрю на него.

Да. Изменит.

И сегодня я не хочу играть в игры.

Выскользнув из-под его руки, я иду к двери.

Я жду, что всадник сейчас позовет людей Эйтора, чтобы те меня остановили. Но вместо этого он говорит:

– Если для тебя это важно, то просьба.

Я останавливаюсь и глубоко вздыхаю. Я знаю, что для Голода уступить в чем-либо – большое дело, и, возможно, в другой день я бы удовлетворилась таким ответом, но, после того как Эйтор схватил меня за задницу, я больше не собираюсь мириться с тем, что меня заставляют играть роли, отведенные для меня мужчинами.

– Чтобы это сработало – по-настоящему сработало, – тебе придется меня уважать, – говорю я, все еще стоя спиной к всаднику.

– Слишком смелое требование для человека, – отвечает он.

Я не злюсь, но с меня хватит. Я снова шагаю к выходу.

– Но, полагаю, для тебя я могу сделать исключение, – добавляет Голод.

Я оглядываюсь на него, внутренне кипя от раздражения. Но глаза Жнеца лучатся весельем. Он в игривом настроении, и в кои-то веки эта игривость не вызвана чьей-то смертью.

Именно этот взгляд больше, чем что-либо другое, убеждает меня остаться. Хотя для веселой компании я сейчас мало гожусь.

Я возвращаюсь на свое место, почти вызывающе топая каблуками.

– Ты сегодня в прекрасном настроении, – замечает Голод.

– Кто бы говорил, – огрызаюсь я.

– У меня-то настроение отличное… или будет отличным, как только я разделаюсь с нашим хозяином.

Наступает молчание, затем Голод добавляет:

– Ты все еще недовольна тем, что я оставил Эйтора в живых, правда?

Какой смысл врать? Да, недовольна, и пофиг, что это выставляет меня сволочью.

– Помимо всего прочего, – говорю я.

Голод приподнимает брови в комическом восхищении.

– А, так есть еще что-то, чем ты недовольна? Очень интересно. Какой ловкий фокус – заслужить женский гнев, совершенно не стараясь.

Я опускаю взгляд в свою тарелку.

– Боже, из тебя бы получился фантастический человек. Ты бы вполне вписался в компанию моих клиентов.

– Следи за словами.

– А что? – с вызовом спрашиваю я, снова устремляя огненный взгляд на всадника. – Что ты можешь сделать со мной такого, чего еще не делали? Я устала следить за своими словами и действиями. Мне до смерти надоело быть осторожной, чтобы другим осторожничать не приходилось.

Я резко встаю и поднимаю изящный бокал. Сама не соображая, что делаю, отвожу руку и швыряю его в дальнюю стену. От удара стекло разлетается вдребезги, вино расплескивается по нарядным обоям и стекает вниз.

Приятно крушить вещи Роши, которые наверняка стоят целое состояние и роскошью которых сейчас наслаждается Голод. Так приятно, что я, увлекшись, хватаю скатерть и резко дергаю на себя, отчего еда и столовые приборы разлетаются во все стороны. Фарфоровые тарелки падают, разбиваются на мелкие кусочки, содержимое их вываливается на пол. Звук бьющейся посуды – просто музыка для моих ушей. Я не могу заставить себя раскаяться в своем поступке. Во всяком случае, сегодня, в этой стае волков.

Только когда все кончено, я, слегка задыхаясь, вновь встречаюсь взглядом с всадником.

– Наконец-то, – говорит Голод, кривя губы в улыбке. – Хоть какой-то намек на твой огонь.

Глава 28

Всадник встает, скрипнув по полу ножками стула. Несколько кусочков еды падают с его коленей, но он словно не замечает этого.

Он шагает ко мне, и вид у него грозный и пугающий, как никогда. Жнец подходит так близко, что почти касается грудью моей груди, все это время пристально глядя мне в глаза.

Я все еще зла, но теперь к злости прибавляется замешательство. Я предполагала, что моя вспышка выведет Голода из себя. Но вместо этого он смотрит на меня как на вино, которое ему хочется попробовать.

Всадник берет меня за руку (она кажется крошечной в его ручище) и выводит из комнаты. И будь он проклят, и будь я проклята, но я послушно иду за ним, как будто не усвоила урок, полученный недавно от Эйтора.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, пока он тянет меня через весь огромный дом. – Ты что, не злишься?

– На то, что ты вышла из себя? Цветочек, я очарован. Твои выходки – лучшее развлечение за последнее время.

Да ну? Убивать людей вдруг стало скучновато?

Мы со Жнецом выходим из главного здания и шагаем через внутренний двор.

– Куда мы идем? – спрашиваю я.

– В мою комнату, конечно, – отвечает он.

У меня начинают заплетаться ноги.

Голод смотрит на меня и прячет улыбку – как будто точно знает, о чем я сейчас подумала.

Я перевожу взгляд на его губы, и меня внезапно потрясает мысль: я хочу снова его поцеловать. Не чтобы подразнить или отвлечь, а чтобы вновь ощутить вкус этих губ и почувствовать, как его тело прижимается к моему.

Я совсем голову потеряла.

– З-зачем? – спрашиваю я.

Он бросает на меня еще один многозначительный взгляд, и я чувствую, как этот взгляд пронзает меня до самой глубины души.

– Предпочитаешь, чтобы я проводил тебя до двери в твою комнату? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я слишком поспешно, и мне хочется зажмуриться. Голос у меня как у перевозбужденного подростка.

Один уголок рта у Жнеца приподнимается, и весь мир словно накреняется набок.

Голод останавливается в коридоре напротив двери. Открывает ее и придерживает для меня.

Я вхожу в комнату. Здесь уже горят свечи, пламя пляшет в кованых канделябрах.

Подхожу к приставному столику, на котором стоит глобус, целиком сделанный из инкрустированного камня. Покрутив его немного, обращаю внимание на стопку книг, лежащую рядом с ним, на заглавия, написанные на корешках.

– Добро пожаловать на экскурсию по моей комнате, – говорит Голод с сарказмом в голосе.

– А что, нельзя? – говорю я, поднимая бровь и поворачиваясь к нему. – Ты сам меня сюда пригласил, в конце концов.

Голод ничего не отвечает, и я принимаю это за капитуляцию и продолжаю осматривать его покои. Щупаю ковры, внимательно изучаю бар в углу, разглядываю развешанные картины, трогаю статуэтку обнаженного мужчины с огромным фаллосом (скульптор явно перепутал мечты с реальностью) и смотрю на кровать. Все это время я чувствую на себе пристальный взгляд Голода.

Я все жду, что он сделает какой-то шаг; в конце концов, это он привел меня сюда. Это было его желание в глазах, его призыв на губах. Но он даже не пытается подойти ко мне.

Как странно.

Наблюдая за мной, Голод начинает расстегивать свои бронзовые доспехи. И тут же у меня в крови вспыхивает огонь. Вот чего я ждала.

Ему не требуется много времени, чтобы снять все это. При виде всадника в черной рубашке и бриджах я сглатываю комок. Свет свечей только подчеркивает его красоту, пляшет на его твердой линии подбородка, острых скулах и лукавых губах. Всадник наблюдает за мной, как пантера, сложив руки на груди.

От этого зрелища у меня замирает сердце, а в животе что-то очень странно сжимается…

И все же, не отрицая собственного желания, я не спешу приближаться к всаднику. Не хочу, чтобы то, что происходит между нами, стало эхом того, через что я прошла раньше, а как сделать иначе, я не знаю. Вот почему, когда мой взгляд зацепляется за бронзовые весы Жнеца, я шагаю к ним, а не к всаднику.

За все время нашего путешествия я лишь мельком видела это устройство.

Я подхожу к весам, привлеченная их странным видом.

Изящные круглые чаши отполированы до блеска. На каждой выгравирован ряд символов, и, кажется, это те же знаки, что и на теле Голода.

– Ты когда-нибудь скажешь мне, для чего нужны эти весы? – спрашиваю я.

– Для взвешивания.

Я недовольно смотрю на всадника.

– Это я и сама знаю. – Я трогаю весы пальцем, и неглубокая металлическая чаша слегка покачивается, а затем замирает. – Зачем всаднику что-то взвешивать?

Голод проводит большим пальцем по нижней губе и какое-то время смотрит на меня, словно решаясь на что-то.

– Это инструмент для взвешивания человеческих сердец, – наконец говорит он.

Он подходит ближе, не подозревая о моих стараниях оставить между нами какое-то расстояние.

– Весы представляют истину, порядок, мир – по сути, мироустройство, каким оно должно быть, – продолжает он. – Достойны ли люди такого мира – решают эти весы.

Я смотрю на него, и сердце у меня бьется чуть быстрее от его близости. Несколько лишних секунд уходит на то, чтобы вникнуть в смысл его слов.

– Это похоже на ту историю, которую ты мне рассказывал, – говорю я. – О египетской богине, которая взвешивала людские сердца. У нее тоже были весы.

– У нас с Маат много общего, – мягко говорит всадник.

Я снова трогаю плоскую чашу. Из всех, кто мог бы владеть таким прибором, злобный и жестокий Голод кажется худшим кандидатом на эту должность.

– Хочешь посмотреть, как они работают? – спрашивает всадник.

Да. Это неземное устройство, очевидно, способно измерить такие неосязаемые материи, как мир и истина. Я киваю.

Жнец слегка улыбается и тянется к поясу, к которому пристегнут кинжал.

Я отступаю в сторону.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, когда он вынимает клинок.

– Ты же не думала, что это будет безболезненно? – приподнимает он бровь. – Мне нужно немного твоей крови. – Он жестом подзывает меня. – Ну-ка, покажи мне свой палец.

Я не двигаюсь.

Всадник смотрит на меня.

– Я просто уколю. Больше ничего.

– Я видела, что у тебя называется «уколоть». Ты подразумеваешь под этим нечто более серьезное, чем я.

– Как знаешь.

Он хочет убрать кинжал на место.

Я наблюдаю за ним.

Если бы он хотел сделать тебе что-то плохое, то уже сделал бы.

– Погоди, – говорю я.

Всадник бросает на меня взгляд.

Я протягиваю указательный палец.

Голод смотрит на него, а потом мне в глаза. Его взгляд задерживается. Не моргая, он берет меня за руку и снова заносит клинок. Держит мою руку над чашей весов.

– Может быть чуть-чуть больно, – говорит он.

Прежде чем я успеваю среагировать, он проводит кинжалом по подушечке моего пальца.

Короткая вспышка боли, а затем несколько бисеринок крови капают на круглую чашу. Металлическая чаша опускается под тяжестью моей крови, потом поднимается, потом снова опускается, пока не замирает лишь чуть-чуть пониже, чем пустая.

Я перевожу взгляд на Голода.

– Что это значит?

– Это значит, что ты неплохой человек.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

– Неплохой? Когда-то давно я спасла твою задницу. И это не пошло мне в зачет на небесах?

– А потом пыталась убить, если ты забыла, так что нет.

– Ладно. Тогда давай поглядим, как ты взвесишь самого себя на своих небесных весах, – с вызовом говорю я.

Голод ухмыляется. Рукавом рубашки вытирает мою кровь с весов, а потом с острия своего клинка. Мгновение спустя он подносит запястье к чаше, одним движением рассекает кожу и выпускает кровь.

Я жду, что его кровь перетянет его сторону весов, но этого не происходит. Вместо этого чаша начинает приподниматься – все выше и выше, хотя кровь продолжает капать на нее.

Больше всего меня нервирует то, что весы пустые. В рассказе всадника о Маат хотя бы перо было против человеческих сердец. А тут – ничего, совсем ничего.

Голод стоит, вытянув окровавленную руку, и зловещими зелеными глазами наблюдает за тем, как весы все больше склоняются в его пользу.

– Может, я и более жесток, чем ты, – признает он, – но сердце у меня все равно чище.

– Твои весы наверняка неисправны, – говорю я. – Не может такого быть, чтобы твоя душа была чище моей.

Если действительно верить, что эти весы измеряют истину, справедливость и мир, то чаша Голода должна опуститься гораздо ниже. Из всех дьяволов, живущих на этой земле, он – наихудший.

А значит, весы небеспристрастны.

Бог ненавидит нас и любит своего злого Жнеца.

Наступает долгое молчание, и в этом молчании я чувствую близость всадника. Молчание снова и снова напоминает мне о том, что это Жнец взял меня за руку и привел сюда. Что все это – лишь прелюдия к… к тому, что будет дальше.

Я поворачиваюсь к всаднику, и у меня перехватывает дыхание. Видеть его без тяжелых доспехов – это ощущается как очень интимный момент. Особенно когда мы вдвоем у него в спальне.

– Зачем ты привел меня сюда? – спрашиваю я.

Ты знаешь зачем, говорят его глаза.

Я выдыхаю, пульс у меня учащается. С той минуты, как вошла в эту комнату, я боялась, что эта ночь будет похожа на все те, что я пережила в борделе, но теперь понимаю, как я ошибалась. Никто – никто! – никогда не побуждал меня так глубоко заглядывать в собственную душу, как Голод. Никто и никогда не вызывал такого страстного желания, несмотря на все его ужасные поступки. Даже Мартим, моя первая любовь.

Только всадник.

Руки сами собой тянутся к рубашке: я уже готова ее снять.

Голод перехватывает мои руки и крепко сжимает. Я смотрю на наши переплетенные пальцы.

– Не все сводится к сексу, цветочек.

Этот низкий бархатистый голос словно гладит меня по всем самым чувствительным местам сразу.

Что бы он ни говорил, моя реакция на него имеет самое непосредственное отношение к сексу.

– А к чему же еще? – спрашиваю я.

Зачем он тогда привел меня сюда, если не для интима?

Я поднимаю взгляд на Голода и в слабом свете вижу его таким, какой он есть на самом деле. Нечто древнее и полное тайн; существо, наделенное мыслями и мечтами, которые смертный человек вроде меня не в силах постичь.

– Неужели ты думаешь, что я, проживший столько веков, стану растрачивать себя на такую чепуху, как секс? – мягко говорит он. – Все на свете приходит и уходит. Животные, растения, даже люди. Вы все так… эфемерны.

– Так на что же мне себя растрачивать?

На это он улыбается немного суховато.

– На то, что долговечно.

Он неотрывно смотрит мне в глаза, и – помоги мне, Господи, – я что-то чувствую в этом взгляде. Не похоть, не влечение – хотя и то и другое тоже в избытке, – а прямую душевную связь.

Он отпускает мои руки, и я не знаю что делать. Я не понимаю, чего хочет Жнец, чего хочу я, но он, по сути, только что сказал «нет» сексу, и я не знаю, что еще…

Голод подходит совсем близко, берет мое лицо в ладони и заглядывает в глаза. От его прикосновения я замираю.

– По правде говоря, ты единственный человек, который мне нравится по-настоящему.

Если это комплимент, то в лучшем случае средненький. Но поскольку он исходит от Голода, меня это трогает.

Взгляд Жнеца опускается к моим губам и застывает. Внезапно я думаю: а ведь, пожалуй, все, что Голод наговорил о сексе, – полная хрень. Потому что он снова смотрит на меня голодными глазами.

Раздается стук в дверь, и наш момент со всей его неожиданной сладостью разрушен в один миг.

Всадник бормочет ругательство себе под нос.

– Я уже почти забыл об этой человечьей чумке, Эйторе.

При звуке этого имени я напрягаюсь. Едва заметно, но взгляд Голода тут же перескакивает с двери на меня.

Он прищуривается.

– Почему каждый раз, когда речь заходит об Эйторе, ты начинаешь нервничать?

– Я тебе уже сказала почему: потому что он самое большое зло, какое только живет в нашем человеческом роде.

Жнец слегка наклоняет голову, продолжая внимательно разглядывать меня.

– По-моему, тебе следовало бы больше бояться меня, а не какого-то стареющего человечка с чрезмерно раздутым эго и недоразвитой совестью.

– Ты не сделаешь мне ничего плохого, – говорю я. – А он – да.

Голод еще мгновение изучает меня, а затем его рука ныряет мне под рубашку. У меня дыхание обрывается от этого прикосновения. Его теплая ладонь скользит по моему телу, а затем ложится на один из неровных шрамов, оставшихся от ножевых ран, которые нанесли мне его люди. Люди, которые сами давно мертвы.

– Если ты забыла, я сделал тебе больно, – говорит он. – А что касается Эйтора – почему ты думаешь, что он с тобой что-то сделает?

– Потому что это то, чем он занимается, – говорю я.

Если Жнецу нужны доказательства, пусть вспомнит, как глава картеля велел убить, расчленить и вывесить на городских воротах людей Голода. Мы были врагами Роши еще до нашего появления в городе, и сейчас мы его враги. А такие люди, как он, уничтожают своих врагов, когда представится возможность.

Голод все еще внимательно следит за выражением моего лица.

– Что ты от меня скрываешь?

Господи, вот же неотступный.

– Ты имеешь в виду, помимо того, что он, как мы знаем, не остановится перед убийством? – уточняю я.

Снова раздается стук в дверь.

– Помимо этого, – говорит Жнец.

Я почти решаюсь умолчать о том маленьком происшествии между мной и Рошей. Это же такая мелочь, а я привыкла гордиться тем, что сама разбираюсь со своими делами. Но всадник не отстает, а у меня нет особых причин таиться от него.

– Когда Эйтор показывал мне мою комнату, – говорю я, – он схватил меня за задницу.

– Что? – Интонация Голода не меняется, но вид вдруг становится гораздо более грозным.

– Он лапал меня за задницу.

Ничего страшного, едва не добавляю я, но хрен ему, этому засранцу.

Глаза всадника снова блуждают по моему лицу, и он видит там что-то такое, от чего у него дергается мускул на щеке.

Снова раздается стук в дверь, и Жнец отрывает взгляд от меня. На его лице расцветает уже знакомая мне жестокая улыбка.

– Давно пора разобраться с этой занозой. – Он хватает косу и направляется к двери, на ходу рассуждая сам с собой: – Отрублю ему руки, пожалуй. Для того чтобы мне помогать, руки Эйтору не нужны. И ноги тоже.

Ни хрена себе.

Голод берется за ручку двери, но останавливается.

– Я сейчас вернусь, – говорит он мне. – Можешь сидеть у меня в комнате сколько хочешь.

И уходит.

Глава 29

Я не остаюсь сидеть в комнате Голода.

Ничего такого ужасного в этой комнате нет, но торчать там – это слишком похоже на ожидание, а я не хочу чувствовать, что кого-то жду.

Увы, и в собственной постели я все равно жду. Не знаю, сколько времени нужно Голоду, чтобы разобраться с Эйтором, но минуты идут, а в коридоре за дверью моей комнаты мучительно тихо.

Я жду звука шагов – хоть каких-нибудь шагов, – идущих в это крыло, но их нет. Я жду так долго, что с конических свечей начинает оплывать воск на канделябры.

Я жду, пока веки у меня не тяжелеют и я не проваливаюсь в сон…

Щелчок.

Я резко открываю глаза, сердце по какой-то непонятной причине бешено колотится. В комнате кромешная тьма: свечи за это время успели догореть.

Я лежу в постели и пытаюсь понять, что же меня разбудило. Так темно, что трудно что-то разглядеть. Я слышу еще один тихий звук и понимаю, что он доносится из-за двери. Я заперла ее, перед тем как лечь, но теперь, клянусь, слышу звук поворачивающейся ручки.

Мгновение спустя дверь действительно открывается. Слабый свет из коридора проникает внутрь, в нем рисуется мужской силуэт.

У этого мужчины что-то в руке.

Мышцы у меня напрягаются.

Голод – единственный человек, которому я бы позволила проскользнуть в мою комнату ночью, и то потому, что он не скрывает свои пороки, в отличие от всех остальных. Но Голод крупнее, плечи у него шире, а талия тоньше.

И к тому же фиг бы он стал так стараться ступать бесшумно.

Незваный гость входит в комнату, и то, что у него в руке, поблескивает в отдаленном свете.

Клинок.

Господи!

Незваный гость даже не колеблется: он направляется прямиком к кровати.

Действуй, Ана!

На прикроватном столике стоит латунный канделябр. Я бесшумно берусь за его прохладное металлическое основание. А потом жду, хотя это просто убивает.

Фигура подходит так близко, что я вижу: да, это мужчина. Он не останавливается, пока не оказывается у самой кровати. Наклоняется, протягивает руку к моему горлу и одновременно заносит клинок.

На мгновение я представляю, как он сначала обездвижит меня, а потом запрыгнет на кровать. А дальше… Хотела бы я не знать, что происходит, когда мужчина с дурными наклонностями получает полный контроль над ситуацией, но работа в секс-индустрии – это вам не сказочки.

Я поднимаю канделябр и изо всех сил обрушиваю его на своего обидчика. Промахиваюсь мимо головы и с тяжелым звоном попадаю по руке, сжимающей нож. Клинок отлетает в сторону, знакомый голос вскрикивает.

Волоски у меня на шее встают дыбом.

Эйтор.

Ну конечно, это он. У кого еще хватило бы наглости на такой поступок?

– Сука, – шипит он, бросаясь на меня, чтобы выхватить оружие.

В панике я снова замахиваюсь канделябром. На этот раз он с глухим стуком ударяется о его голову.

Эйтор хрипит, наваливаясь на меня всей тяжестью, и на одно ужасное мгновение мне кажется, что он пытается меня схватить. Я замахиваюсь снова, но, когда канделябр попадает в цель, слышу лишь тихий гортанный звук. Рука на моем горле разжимается, и мужчина, лежащий на мне, замирает неподвижно.

Несколько секунд я не двигаюсь, тяжело дыша под его весом.

Неужели я… убила его?

Каких-то особых угрызений совести при мысли об этом я не испытываю.

Меня больше беспокоит, что если он не умер, то может очнуться и продолжить начатое.

В голове у меня сумятица, пульс бьет как молоток.

С натугой я сталкиваю Эйтора с себя.

Он соскальзывает с кровати и падает на твердый деревянный пол.

Действуй, действуй, действуй!

На трясущихся ногах я ковыляю к двери и только у самого порога вспоминаю о ноже.

Черт!

Если Эйтор очнется, я хочу, чтобы оружие было у меня, а не у него.

Затаив дыхание и не сводя глаз с человека, лежащего на кровати, я спешу обратно за ножом. Уверена, что Эйтор набросится на меня, едва я окажусь в пределах досягаемости. Но тело не шевелится: ни когда я обшариваю кровать в поисках оружия, ни когда наконец замечаю его в постели и хватаю за рукоять.

Я пячусь, не сводя глаз с наркобарона, затем разворачиваюсь и бросаюсь к двери. Оказавшись в коридоре, пускаюсь бежать так, будто от этого зависит моя жизнь, и радуюсь, что заснула полностью одетой.

Где Голод? Эта страшная мысль снова и снова проносится у меня в голове. Когда я видела его в последний раз, он планировал изрубить Эйтора на куски. Но Эйтор у меня в комнате, и руки-ноги у него на месте.

Я замедляю бег, останавливаюсь и оглядываюсь, заставляя себя собраться с мыслями, хотя туман адреналина и страха гонит дальше.

Нужно проверить комнату всадника, выяснить, там ли он. Именно такой первый шаг подсказывает логика.

Без лишних раздумий я бегу по коридору обратно. Комната Голода рядом с моей, и, стоя перед ней, я изо всех сил надеюсь, что Эйтор еще не очнулся.

Я осторожно открываю дверь. Внутри полная темнота, и можно только предположить, что свечи сгорели до основания.

– Голод? – шепчу я, на цыпочках пробираясь в спальню.

Ничего.

– Голод? – повторяю я, на этот раз погромче.

На ощупь брожу по комнате, пытаясь понять, здесь ли всадник или его вещи. Я почти уверена, что под руку мне попадается та самая статуэтка с большим фаллосом, но пальцы не натыкаются ни на весы Голода, ни на его доспехи, ни на него самого – что, пожалуй, к лучшему. В глубине души я до ужаса боялась споткнуться о его труп.

Я выскальзываю из комнаты и снова иду по коридору.

Если Жнеца нет в его комнате и он явно не с Эйтором, то где же он может быть? И, главное, что с ним?

Добираюсь до конца коридора и выхожу из этого крыла дома. Адреналин все еще бурлит в крови. Прохладный ночной воздух треплет волосы. В главном здании поместья горят свечи и масляные лампы. Даже отсюда я вижу, как за окнами движутся какие-то фигуры. Однако всадника среди них нет.

Я стою во дворе неприлично долго, размышляя о том, где искать дальше и насколько разумно привлекать внимание к себе.

Не успеваю я ничего решить, как дверь главного здания распахивается и во двор выходит человек.

Я замираю. Кажется, он меня пока не видит.

– Просто зайду проверю, – говорит он кому-то оставшемуся за дверью.

– Не ходи, – кричит этот кто-то из глубины дома. – Последний, кто так сделал, лишился пальца.

Охранник, которого я теперь хорошо вижу, колеблется.

– Серьезно, парень, пусть босс развлекается, а мы тут развлечемся по-своему, – говорит тот, что внутри.

У меня екает в сердце. Наверняка предполагается, что их босс развлекается со мной. Что же касается развлечений охранников…

Мужчина неохотно возвращается в дом, и я слышу, как хлопает дверь.

Потом не слышно ничего, кроме моего собственного прерывистого дыхания.

Боже правый, что же случилось с Голодом? Они устроили засаду? Насколько тяжело он ранен?

Постепенно паника унимается, и я снова начинаю мыслить здраво.

Совершенно очевидно одно: мне нельзя здесь оставаться. Если Эйтор не мертв – а надеяться на это было бы слишком смело, – то он вернется к своим людям. И тогда все они будут знать, что я жива.

Остается несколько минут, чтобы что-то предпринять, пока у меня еще есть преимущество.

Заставить себя приблизиться к главному зданию невероятно трудно, но я это делаю. Медленно прохожу вдоль особняка, заглядывая в окна. У охранников там, похоже, какое-то сборище, некоторые выходят из фойе на передний двор.

Я обхожу массивное здание кругом, затаив дыхание, чтобы не наткнуться на охранников или, не дай бог, на самого Рошу.

Мне везет. Я добираюсь до фасада, укрываясь за живой изгородью.

На круговой дорожке, среди призрачных, полузасохших сверхъестественных растений Голода, полдюжины мужчин сгрудились вокруг чего-то. Некоторые выкрикивают глумливые шутки. Я вижу, как один из них чем-то взмахивает, а затем слышу влажный звук разрубаемой плоти.

Пусть босс развлекается, а мы тут развлечемся по-своему…

У меня сводит желудок, и я невольно закрываю глаза.

Голода – ужасного, безжалостного Голода – истязают. Того самого человека, который еще несколько часов назад нежно прикасался ко мне и признавался, что я ему нравлюсь.

Если я дала ему повод поколебаться в своей ненависти, то эти люди полностью разрушили то, что было достигнуто.

Я смотрю, стараясь сдержать рвотные позывы, как они глумятся, сыплют проклятиями и кромсают всадника. Единственное, на что я могу надеяться, – что он уже без сознания и не чувствует боли.

Я должна что-то сделать – хоть что-нибудь!

И тут клинок, оттягивающий мою руку, напоминает о себе.

В панике я чуть не забыла о ноже, который все еще крепко сжимаю.

Черт, неужели я правда готова пустить его в ход?

Мужские голоса прерывают мои мысли.

– Это я в него стрелял, так что клинок мой. А ты забирай доспехи.

– Ну, мля, я тоже хочу что-то получить, раз уж с телом мне разбираться.

– Можешь коня взять.

– Иди ты! Эта тварь людей ненавидит. Он мне еще раньше чуть руку не откусил.

– Куда там Эйтор запропастился? – спрашивает кто-то.

– Его не ждите. Он занят с девкой, которую этот парень сюда привел.

Тихий смех.

– Вот потаскун старый.

Я крепче сжимаю в руке оружие.

Пожалуй, я все-таки пущу его в ход.

Между тем кто-то подгоняет повозку, уже запряженную парой лошадей. Люди Эйтора еще какое-то время продолжают свои развлечения: даже в темноте мне видно, как они забавляются с косой Голода и выхватывают друг у друга части его доспехов. Почти между делом они укладывают в повозку всадника… кусками.

Как раз в тот момент, когда они уже собираются закрыть кузов повозки, дверь дома с грохотом распахивается – и выбегает один из людей Эйтора.

– На босса напали, а женщина всадника исчезла!

Глава 30

Дерьмо!

Они нашли Эйтора – или Эйтор их нашел, – а я потратила даром столько времени, наблюдая за тем, что эти извращенцы считают развлечением.

Почти как по команде люди Эйтора несутся обратно в особняк, бросив вещи всадника.

К моему глубочайшему изумлению, они уходят все. До единого. Очевидно, самочувствие босса и его гнев для них важнее, чем Голод.

Несколько секунд я стою неподвижно, ожидая, что кто-нибудь из них вернется. Когда все стихает, я делаю глубокий вдох.

Теперь у меня есть один-единственный шанс.

С колотящимся сердцем я бросаюсь к повозке, отгоняя мысли о том, что меня сейчас непременно кто-то увидит.

Когда я подхожу к повозке и заглядываю в нее, то с трудом удерживаюсь от крика. В голове у всадника торчит стрела, он весь в крови. И, как и в первый раз, когда я его увидела, у него нет рук, хотя и не приходится гадать, где они. Я вижу обрубок руки и отдельно обе кисти, лежащие в повозке рядом с ним. Не могу сказать, какие еще у него раны, но то, что я вижу, – окровавлено и изуродовано.

– Эй! Ты что там делаешь? – доносится голос со стороны конюшни.

Я оглядываюсь через плечо. Какой-то мужчина, которого я раньше не видела, приближается ко мне, всем своим видом выражая решимость.

Блин! Я снова оборачиваюсь к Голоду, уже начиная паниковать.

Я-то надеялась сбежать вместе с Жнецом, пока никто не видит, но теперь время упущено.

Я слышу шаги охранника, быстро отмеряющие последние несколько метров между нами.

Страх и паника испаряются, остается лишь мрачная решимость.

Я поворачиваюсь к мужчине, и…

– Ты! – восклицает охранник, узнав меня. Тянется ко мне, чтобы схватить.

До сих пор я только и делала, что колебалась. Теперь я вся – действие.

Я бросаюсь на охранника с ножом. Вонзить клинок ему в горло оказывается даже слишком легко.

Я вижу белки закатившихся глаз, когда он хватается за шею.

Черт… черт возьми…

Вытаскиваю клинок, и кровь из раны хлещет рекой.

О боже! Я отступаю назад, а мужчина шатается и падает на одно колено.

Какое-то время я смотрю на нож, потом на шею охранника. Рана ужасная, брызги крови летят во все стороны.

Я втягиваю в себя воздух, и мимолетный шок проходит, уступая место единственной потребности: спасать себя. Все еще сжимая в руке нож, я бросаюсь к повозке и вскакиваю на место возницы. Хватаю поводья и отчаянно тяну на себя.

Лошади трогаются с места. Колеса фургона громко грохочут по гравию, а катят мучительно медленно. Я дергаю поводья снова и снова, пока лошади не ускоряют ход.

Мы съезжаем с дорожки и направляемся к разрушенному главному входу в поместье.

Я оглядываюсь через плечо. Кажется, я вижу, как в огромном доме маячат люди, но никто не пытается меня остановить. Они заняты другим, но даже если и так, вряд ли у меня много времени, в лучшем случае несколько минут. Потом охранники заметят пропажу повозки и пустятся в погоню.

От этой мысли у меня пересыхает во рту.

Снова развернувшись вперед, я гоню лошадей. Мы едем по длинной дороге, по обе стороны которой клонятся к земле мертвые посевы. Трупы и хищные растения, загромождавшие дорогу, уже убраны, так что проехать можно сравнительно спокойно.

Сердце колотится так громко, что я почти ничего не слышу вокруг. По ощущениям, это занимает целую вечность, но вот наконец мы проезжаем под разрушенной аркой, и я направляю лошадей на главную дорогу.

Паника нарастает снова. Когда Голод так тяжело ранен, далеко от людей Эйтора мы не убежим.

Нам нужно одно: время. Время, чтобы Жнец успел исцелиться. Внезапно я дергаю поводья, останавливая лошадей.

Спрыгиваю с сиденья, засовываю нож в сапог и, убедившись, что он не порежет мне лодыжку, направляюсь к задней части повозки. Открываю ее, хватаю Голода под мышки и поднимаю на руки, стиснув зубы, когда от тяжести начинает болеть раненое плечо. Заставив себя не обращать внимания ни на то, что руки у меня становятся мокрыми от крови, ни на чудовищные раны Голода, я вытаскиваю его тело из повозки и осторожно кладу на землю.

Подойдя к сиденью возницы, я берусь за поводья и дергаю. Лошади тут же трогаются, и я выпускаю кожаный ремень из рук. Повозка вздрагивает, приходя в движение, и лошади бегут вперед вместе с ней.

Я спешу обратно к всаднику, хватаю его под мышки и поднимаю как могу.

– Мне очень жаль, – шепчу я. Я прошу прощения и за то, что с ним сделали, и за ту боль, которую причиню ему сейчас.

Я оттаскиваю Голода с дороги в темные поля напротив поместья Эйтора, и меня охватывает ощущение дежавю. Меня приводит в отчаяние то, что это было раньше, и то, что теперь приходится заново переживать нашу первую жуткую встречу. А хуже всего – паника, которая накрывает меня всякий раз, когда я вижу стрелу, торчащую из его лица, и из-за того, как вздрагиваю, словно от боли, всякий раз, когда его тело стучится о камни или какие-нибудь обломки.

Не знаю, когда это произошло – когда Голод стал мне дорог. Или, может быть, он всегда был мне дорог, даже когда поступал чудовищно, и до сих пор я просто обманывала себя.

Не знаю, что я за человек после этого.

Издалека доносятся крики.

Они поняли, что мы сбежали.

Я изо всех сил напрягаю мускулы, заставляю себя идти как можно быстрее, чтобы успеть убраться подальше от дороги.

Не знаю, как далеко мне удается уйти, но я тащу всадника до тех пор, пока силы не кончаются.

Ноги у меня подгибаются, я валюсь на землю безжизненной грудой, а тело всадника падает на меня. Отдышавшись, устраиваюсь так, чтобы Голод лежал не столько прямо на мне, сколько у меня на руках. Затем я склоняюсь над ним.

Все тело у меня трясется от перенапряжения, живот тошнотворно сжимается, и я пытаюсь убедить себя, что это просто страх за свою жизнь. Но каждый раз, когда смотрю на Голода, это чувство усиливается.

Я не могу перестать прокручивать в памяти все те ужасы, которые слышала и видела, – то, что эти люди творили со всадником в темноте. Неудивительно, что Жнец ненавидит нас с такой дьявольской злобой.

Я бы тоже ненавидела.

Мои мысли прерывает стук лошадиных копыт по дороге. Он долго приближается, становясь все громче, и я жду, когда они доберутся до нас. Этого не случается. Верховые проносятся по дороге, не останавливаясь, не вглядываясь в мертвое поле, где мы прячемся.

Когда они исчезают, я прерывисто вздыхаю.

Обошлось… пока.

Смотрю на Жнеца. Его голова лежит у меня на руке, и от этого зрелища невыносимо щемит в груди.

Я протягиваю дрожащую руку и отвожу в сторону спутанную прядь его волос. На пальцах остается кровь. Стрела все еще торчит из лица Голода, и, если ее не выдернуть, он не сможет исцелиться. Значит, ее нужно выдернуть. Сейчас.

Сглатываю комок желчи, понимая, что должна сделать.

Я начинаю ощупывать рану, слегка задыхаясь от ощущения крови и осколков кости под пальцами. Стрела вошла ему в лицо возле глаза, но не прошла насквозь, а значит, придется тянуть ее в обратном направлении.

Судорожно вздыхаю. К хренам собачьим, не хочу! Совсем, совсем не хочу. Но эти люди все еще ищут нас, и ни я, ни Голод не будем по-настоящему в безопасности, пока он не придет в себя.

Высвободив ноги из-под тела всадника, я аккуратно укладываю его на землю.

Начинается самое неприятное.

Стоя над ним на коленях, я берусь за древко стрелы и тяну на себя, закусив губу.

Ничего не происходит.

Я крепче сжимаю стрелу, вздрагивая от того, что кровь сочится между пальцами, и повторяю попытку.

Опять ничего.

Почему я?..

Наконец, ухватив стрелу под более удобным углом, я с силой тяну ее, чуть пошатывая взад-вперед. С жутким хлюпающим звуком она поддается, а затем мучительно медленно начинает выходить.

Слава яйцам…

Наконечник стрелы застревает.

К горлу у меня снова подкатывает тошнота.

Я дергаю еще немного, и стрела чуть-чуть поддается, а потом опять застревает.

Делаю паузу и утыкаюсь ртом в плечо.

Ты можешь, Ана. Уже немного осталось.

Подавляя тошноту, я тяну, раскачивая древко стрелы взад-вперед. С последним влажным, чпокающим звуком она выскакивает.

Проглотив крик – крик облегчения и ужаса одновременно, – я отбрасываю стрелу в сторону.

Нужно осмотреть остальное.

Господи, как я это ненавижу. Даже больше, чем понимание того, что мне действительно дорого это невыносимое создание.

Я заставляю себя коснуться Голода и провожу пальцами по его телу, начиная с головы, в поисках других ран. Одна рука обрублена по запястье, другая – по локоть. Еще я обнаруживаю зияющие раны на шее и на ноге – как будто люди Эйтора пытались отрубить ногу и голову, но не смогли.

Все это ужасно. Голод лежит так тихо, что можно не сомневаться: он мертв.

Закончив осмотр, я снова касаюсь лица Жнеца окровавленной дрожащей рукой. Этот ужасный непостижимый монстр. Обычно это самое злобное существо на свете, но сейчас… Теперь этот титул принадлежит Эйтору и его людям.

Мои пальцы скользят по щеке Голода. Я близка к помешательству, но заставляю себя держаться. Поэтому я вытягиваюсь на земле рядом с ним и кладу руку ему на грудь, чтобы он не был один, когда очнется.

И жду.

Прохладный вечерний воздух развевает мои волосы и колышет вокруг мертвые стебли сахарного тростника. Ночь на удивление спокойная, особенно если вспомнить, как ужасно она началась. Я делаю несколько глубоких вдохов.

Я убила человека – а может, и двоих, если Эйтор не пережил моего удара.

Я до сих пор помню, как легко было полоснуть ножом по горлу охранника, как легко он разрезал кожу и сухожилия. Помню, какой беспощадной была в тот момент, и в глубине души знаю, что сделала бы это снова, если бы кто-нибудь нашел нас с Голодом в нашем укрытии.

Смотрю на всадника и хмурюсь. Я бы сделала все снова ради этого человека, потому что, каким бы он ни был злым и жестоким, Голод, пожалуй, единственный, кто видел меня такой, какая я есть, и заботился обо мне. И… пожалуй, я единственная, кто видел его таким, какой он есть, и заботился о нем.

Из этого и родилась наша невольная преданность друг другу.

Эта мысль не дает мне покоя все время, пока сгущается ночь. Время от времени я слышу, как кричат люди, как скачут взад-вперед лошади по ближней дороге, но только раз кто-то останавливается у нашего поля. И это длится всего лишь несколько мучительных минут.

Потом я слышу, как лошади уносятся прочь, и снова вздыхаю свободно.

Не знаю, как долго я лежу неподвижно рядом со Жнецом – здесь, среди бескрайнего неба и огромных полей. Кажется, что время застыло, но в какой-то миг я чувствую, что Голод… начинает оживать.

Он стонет, и от этого стона у меня что-то сжимается в груди. Слезы, которые я сдерживала до сих пор, теперь прорываются.

– Привет, – говорю я дрожащим голосом, протягиваю руку и ласково глажу его по лицу. – Это я… Ана.

Он издает какой-то невнятный звук и пытается повернуть голову. Смотреть на это так больно, что мне приходится несколько раз перевести дыхание.

– Ты в безопасности, – говорю я, и эта ложь легко слетает с моих губ. – На тебя устроили засаду Эйтор и его люди, – шепчу я ему на ухо. – Теперь они нас ищут, поэтому надо молчать.

Всадник не двигается.

Снова потерял сознание?

Но затем он тянется к моей руке и издает возглас, полный боли, когда понимает, что его руки больше нет. В тусклом лунном свете его глаза скользят по мне. В его взгляде непритворная тоскливая безнадежность.

– Мне очень жаль, – шепчу я, и слезы текут по щекам. – Очень, очень жаль.

Я сажусь, беру всадника на руки, стараясь не тряхнуть лишний раз, и глажу его по волосам.

Голод весь дрожит, и я могу только представить, как ему больно.

Я снова и снова шепотом прошу прощения. А потом прижимаю его к себе и больше не сдерживаюсь. Я плачу обо всех тех ужасах, которые ему пришлось пережить от рук злых людей. А потом и о тех, которые мне пришлось пережить… Обо всем том, на чем я обычно не позволяю себе зацикливаться. Я бессильна перед болью и страданиями, которые нам причинили безо всякой нужды.

Этот мир – жестокое место.

– Я не виню тебя за твою ненависть к нам, – шепчу я. – Не виню. Хотела бы – мне самой было бы тогда немножко легче, – но не виню.

Снова прижимаю его к себе в темноте и начинаю раскачиваться вместе с ним.

Я чувствую, как руки всадника обхватывают меня так крепко, как только могут, и мне кажется, в темноте я слышу, как он плачет. От этого звука у меня что-то надламывается внутри. Я целую его слипшиеся от крови волосы.

Так мы сидим вдвоем долго, прижимаясь друг к другу, оба бесконечно уязвимые. Только теперь я думаю, что этот холодный, бессердечный Жнец, возможно, на самом деле не такой уж холодный и бессердечный.

______

В какой-то момент слезы высыхают, и остается только утешительное чувство, что мы рядом.

– Это… до боли знакомо, – говорит Голод, и в этих словах звучит горечь. Его голова и верхняя часть туловища лежат у меня на коленях. Ноги у меня давно затекли, но я не смею шевельнуться, чтобы не тревожить его.

Вот теперь я наконец понимаю, чем руководствовался Жнец, когда я так же спала.

– Ты… была… права, – шепчет он. Это он об Эйторе.

– Черт бы ее побрал, такую правоту, – шепчу я в ответ. – Как ты себя чувствуешь?

– Дерьмово, – говорит он. – Что случилось? Как ты…

– Сбежала? – договариваю я за него. – Эйтор пришел ко мне.

Даже сейчас во мне поднимается горячая смесь страха и гнева.

Голод замирает у меня на коленях.

– Он не?..

– Ничего со мной не сделал? Пытался, но сказать тебе кое-что по секрету? – Не дожидаясь ответа Жнеца, я наклоняюсь ближе и шепчу: – С теми, кто работал в борделе, лучше не связываться. Можно нарваться так, что в кошмарах будет сниться.

– Ты меня… почти напугала, – говорит Голод.

Я слегка улыбаюсь, чувствуя облегчение от того, что всадник достаточно окреп, чтобы пытаться шутить.

– Как ты его… остановила? – спрашивает он.

– Треснула его же аляповатым канделябром.

Голод фыркает, но тут же вздрагивает от боли.

Это рефлекс – я протягиваю руку и приглаживаю его волосы, пытаясь утешить. И, наверное, это плод моего воображения, но, клянусь, Жнец льнет головой к моей руке.

– Я не знаю, жив он или нет, – признаюсь я.

– Надеюсь, что да, – говорит Голод, и в его словах звучит скрытая угроза. – У нас с ним остались незаконченные дела.

По спине у меня пробегает холодок. Как я вообще могла думать, что Эйтор так же страшен, как Голод, – загадка. Да он Жнецу в подметки не годится.

– Что еще… произошло, пока меня не было?

Я долго молчу, вспоминая все злодеяния этого вечера.

– Я убила человека, – признаюсь я.

Мне кажется, я вижу, как брови Голода взлетают вверх. Он пытается приподняться.

– Как это случилось?

В этом вопросе звучит неуместное любопытство.

Отводя взгляд, я говорю:

– Он поймал меня сразу после того, как я нашла тебя…

– После того, как ты нашла меня?

В голосе Жнеца слышится странная нотка, и я думаю: кажется, он понял то же, что недавно поняла я. Я готова не просто спасать его – я готова сражаться и убивать ради него.

– Расскажи мне все по порядку, – мягко говорит он. – Ничего не пропускай.

Я начинаю рассказывать, продолжая гладить его по волосам и вспоминая события последних нескольких часов.

Всадник почти все время молчит, хотя, клянусь, в этой тишине между нами что-то незаметно меняется. Не знаю что.

Когда я заканчиваю свой рассказ, Голод лежит молча, в раздумьях.

– Ты уже дважды спасла меня, – говорит он наконец. – Почему? Зачем, если я причинил тебе столько боли?

Похоже, он отчаянно хочет знать ответ.

Я осторожно кладу руку ему на щеку.

– Не знаю, Голод. Потому что я дура, наверное. И потому что слишком любопытная. Но главное – потому что ты мне нравишься так же, как я тебе.

Видя, как светятся в темноте глаза Жнеца, я почти уверена: если бы у него сейчас были руки, он бы притянул меня к себе и поцеловал. А так мы просто жадно вглядываемся друг в друга.

– Что с тобой случилось, когда ты ушел от меня? – мягко спрашиваю я.

Я знаю, что это испортит момент, но мне нужно знать. Над ним издевались.

Его взгляд ускользает от меня.

– Я попал в засаду.

Больше он ничего не говорит.

Больно было? – хочу я спросить, но и так ясно, что больно. Наверняка и сейчас еще больно.

– Мне очень жаль, – говорю я снова, потому что это единственное, что я могу сказать.

Взгляд Голода возвращается ко мне.

– Тебе не за что просить прощения.

– Я прошу прощения не за себя. Я прошу прощения за весь род человеческий.

Голод молчит.

– Это правда, что Бог нас ненавидит? – тихо спрашиваю я. Кажется, сейчас подходящее время для этого вопроса.

– Не так сильно, как я.

– Это не ответ.

Лицо Голода делается серьезным.

– Время вашего рода истекает, – говорит он.

Из всех ужасов, которые я видела и слышала за этот вечер, это, пожалуй, страшнее всего, честное слово. Какое бы небесное испытание ни было послано человечеству, мы его не выдержали.

Жнец стонет.

– Все в порядке? – спрашиваю я. У меня сердце обрывается от этого звука.

– Будет в порядке. Просто короткий приступ боли. Скоро пройдет, – говорит он напряженным голосом. – А ты пока развлеки меня, цветочек. Расскажи мне о своей жизни.

Я бросаю на него взгляд.

– Хочешь знать, как я работала в борделе?

– Я хочу знать о тебе все, – отвечает он, и уже не в первый раз за этот вечер от слов Голода меня обдает приятным жаром.

– С чего начать? – спрашиваю я.

В ответ всадник досадливо вздыхает, словно я усложняю простые вещи.

– Господи, да не психуй ты. Начну с самого начала.

В темноте точно сказать трудно, но мне кажется, я вижу его улыбку – всего на мгновение.

– Свою мать я никогда не знала, – начинаю я. – То есть знала, но не помню. Когда мне было два года, она умерла, рожая моего брата, и он тоже умер вместе с ней – или, может быть, еще раньше. Я до сих пор не знаю всего. Отец растил меня в одиночку, но он был хорошим отцом. Называл меня своей маленькой принцессой, и я помню, как он заходил ко мне в школу – приносил сладости из продуктового магазина, где он работал.

До сих пор я эту историю не вспоминала, и мысль о ней наполняет меня мучительным теплом.

– Что с ним случилось? – спрашивает Голод.

– Он умер от осложнений диабета, когда я была еще маленькой.

Ну вот. Первую половину своей жизни я описала. Лучшую половину, если честно.

– После его смерти я стала жить с тетей.

Тут я делаю паузу.

Голод ждет, пока я снова заговорю.

Я глажу его по волосам, пытаясь утешить не столько его, сколько себя.

– Жить с ней было… – Я ищу подходящее слово, такое, чтобы не оскорбить мертвую, но не могу найти и в конце концов качаю головой. – Неприятно.

– Почему?

Тон у Жнеца подчеркнуто сдержанный.

– Она меня била – за все подряд. – Специально для этой цели она держала в доме хлыст. – Что ни сделаю, все не так.

Я до сих пор чувствую приглушенный отголосок привычного обжигающего стыда, когда вспоминаю ее вечное недовольство.

– Чаще всего я испытываю облегчение от того, что ее больше нет, – признаюсь я и тут же чувствую себя виноватой за эти слова.

– Ты хочешь сказать, что испытываешь что-то еще, кроме облегчения? – переспрашивает Голод, и я слышу удивление в его голосе.

Я хмурюсь.

– Конечно. Она же моя тетя.

– Ну и что? – возражает Голод. – Какая разница?

– Она заботилась обо мне… по-своему.

Она дала мне постель, еду и одежду. Это был не радостный опыт, но все-таки что-то.

Всадник недоверчиво хмыкает.

– Что? – спрашиваю я. – По-твоему, нет?

– Этого мало, цветочек, совсем мало, – говорит он. – Хотя, – добавляет он, – от таких людей большего и ожидать не стоит.

– Люди не все плохие, – говорю я.

Жнец, постанывая, поворачивается поудобнее.

– Очевидно, они тебя никогда не пытали.

Я сжимаю губы. Он прав. Мы прячемся, спасая свою жизнь, посреди поля, и люди, которые нас преследуют, не просто наслаждаются смертью – они наслаждаются чужими мучениями.

Замолкаем и молчим еще долго. Я все глажу всадника по волосам. Вдалеке снова слышится топот копыт. Мы оба замираем. Но, как и в первый раз, когда я слышала шум, верховые не останавливаются, чтобы прочесать поле.

Когда стук копыт стихает, Голод говорит:

– Ты так и недосказала историю своей жизни.

Я смотрю на него.

– Я знаю, что ты любишь истории, но не думаю, что моя из тех, какие тебе нужны.

В ней нет ничего о справедливости, мире и гармонии и, если не считать редких эпизодов, связанных с самим же Голодом, ничего такого сверхъестественного.

– Она именно из тех, какие мне нужны.

Я стараюсь не придавать особого значения этим словам и тому, как Голод смотрит на меня. Я могу начать думать, что этот человек действительно заинтересован во мне, а это опасное предположение, когда дело касается всадника.

Я выдыхаю.

– Не хочу я тебе об этом рассказывать, – признаюсь я и мысленно записываю себе очко за честность.

– Почему? – с любопытством спрашивает всадник.

Я отвожу взгляд.

– Я не стыжусь того, чем зарабатывала на жизнь, но… – Но в некотором смысле стыжусь. – Элоа нашла меня вскоре после того, как я пришла в Лагуну. – Я была голодной, нищей и измученной чувством вины. В моем представлении это я погубила Анитаполис. – Она сразу видела, когда девушка сломлена и в отчаянии. Привела меня в бордель, дала мне еду и постель… за работу.

Я умолкаю. Я люблю говорить о сексе, чтобы подразнить кого-то. Но мне не особенно нравится говорить о нем, когда я сама предстаю в роли жертвы.

– Пару недель… она меня всему обучала, – рассказываю я.

Голод лежит пугающе тихо.

– Это был шок – увидеть такой секс. – Меня и до того не очень-то ограждали от житейской грязи, но в борделе я раньше никогда не бывала. – Потом я начала работать вместе со всеми… – Я делаю глубокий вдох. – И вот этим я занималась последние пять лет. Обслуживала мужчин всеми способами, какие ты только можешь себе вообразить… а некоторые, пожалуй, и вообразить не сможешь.

Голод ничего не говорит.

– Я… не знаю, что еще тебе сказать. – Не думаю, что всаднику особенно интересен подробный отчет о моих многочисленных сексуальных контактах. – Я подружилась с женщинами, с которыми работала. Некоторые из них умерли слишком молодыми, а некоторые ушли из борделя: кто на другую работу, кто замуж, кто…

– А ты? – перебивает Жнец. – Ты когда-нибудь думала уйти на другую работу… или выйти замуж?

Я снова поднимаю на него глаза. Пытаюсь прочитать выражение его лица, но оно слишком мрачное.

– Я чуть не ушла… один раз, – говорю я. – Влюбилась… но он разбил мне сердце.

Уголки рта Голода опускаются вниз, а глаза… глаза становятся грустными.

– Ты заслуживаешь лучшего, чем то, что дала тебе эта жизнь, Ана, – говорит он наконец. – Намного, намного лучшего.

Я смотрю на Жнеца. Мой большой палец сам собой начинает поглаживать его висок.

– Ты тоже, Голод. Ты тоже.

Глава 31

– Ну вот, – говорит всадник спустя много времени, когда небо уже начинает светлеть. – Я готов.

Жнец протягивает руку, и в тусклом свете я вижу очертания его косы. Вид этого гигантского оружия потрясает. Оно когда-то успело появиться снова.

Я перевожу взгляд на грудь всадника, и, конечно же, вижу блеск его доспехов. Надо думать, и его весы тоже где-то рядом.

Голод берет свое оружие, и я ахаю. Я и не заметила, когда у него снова отросла рука.

Мой взгляд падает на другую его руку. Она еще не до конца восстановилась: хотя предплечье и кисть уже на месте, но выглядят они гораздо тоньше, чем надо бы.

– Готов? – повторяю я в замешательстве. – К чему готов?

Только с третьей попытки, но все же Жнец поднимается на ноги. Смотрит на меня, и улыбка трогает уголки его губ.

– Как к чему? К мести. К чему же еще?

Голод слегка хромает, но, когда я пытаюсь ему помочь, отмахивается от меня. Еще не залеченной рукой. Она все еще – бр-р-р! – отрастает. Не могу сказать, в каком состоянии его ноги, но рана на шее, кажется, почти зажила.

– Ты хоть знаешь, куда идешь? – спрашиваю я, наклоняясь, чтобы подобрать весы всадника – они и правда лежат рядом. Не знаю уж, зачем я об этом хлопочу. Голод, кажется, преспокойно бросил бы их здесь.

Он недовольно фыркает.

– Конечно знаю. Я могу ощущать весь мир через свои растения.

Пугающая новость.

Но как бы странно это ни звучало, видимо, это правда, потому что не проходит и десяти минут, как мы оказываемся на дороге.

Эта полоска земли кажется совершенно заброшенной, хотя я знаю, что за последние несколько часов по ней проехал не один человек. Голод направляется к главному входу в поместье.

– Знакомое чувство, – говорю я. Другой город, другой год, но все тот же жестокий всадник, жаждущий отомстить людям, которые плохо с ним обошлись.

Голод останавливается, оглядывается на меня через плечо.

– Я знаю, ты думаешь, что я сама ярость, – говорит он, словно читая мои мысли, – и чаще всего так и есть, но…

Еще слишком темно, чтобы разглядеть ясно, но, клянусь, он снова смотрит на меня голодным взглядом.

– Я не брошу тебя. Я и в первый раз, когда мы встретились, не хотел тебя бросать. У меня в голове все путалось, Ана. Подожди, пока я накажу людей, которых нужно наказать, и тогда я смогу думать о чем-то другом, кроме этой острой потребности убивать.

Вдалеке слышится мерный топот конских копыт. Не такой, как в прошлые разы – неторопливый, ровный. Голод снова поворачивает голову вперед, на шум, доносящийся со стороны поместья.

Он идет дальше. Я шагаю за ним, и во мне нарастает страх перед предстоящим столкновением. Впереди становится видна изуродованная арка ворот. Стук копыт становится громче, я слышу скрип колес по камням и бормотание мужских голосов. Звук этих голосов вызывает во мне новую волну страха. Я борюсь с настойчивым инстинктом, командующим мне бежать.

Голод останавливается только тогда, когда мы минуем арку и снова входим в поместье. Он стоит неподвижно под темно-синим небом, наблюдая за приближающейся, как теперь видно, конной повозкой. Оглядывается на меня через плечо, а затем жестом подзывает к себе.

– Зачем нам делать это снова? – спрашиваю я.

– Не психуй, Ана, – отвечает всадник моими же словами. – Самое веселье начинается.

От этих слов у меня внутри все переворачивается. Веселье в понимании Голода неизбежно включает в себя кровь и боль.

В слабом утреннем свете я едва различаю, что повозкой правят двое мужчин, хотя сзади, судя по звукам, сидит еще несколько.

– Это что такое? – слышу я голос одного из мужчин.

– Приготовься, – говорит Голод, когда повозка подъезжает ближе.

Больше он никак не намекает, что сейчас что-то произойдет. Но я чувствую это – легкую дрожь под ногами.

Секунду спустя земля со стоном раскалывается. Деревянная повозка перед нами скрипит, когда под ней пробиваются растения всадника, заставляя ее накрениться, а затем и опрокинуться на бок. Люди с криками летят на землю. Только лошадям удается кое-как удержаться на ногах.

Темное небо над головой словно содрогается, покрываясь густыми тучами.

Жнец подходит к тележке сзади, насвистывая на ходу какую-то мелодию.

Несколько человек уже поднимаются на ноги.

– Что за черт? – говорит кто-то.

– Не черт, – отвечает Голод, – а Жнец.

И начинает убивать.

Всадник обрушивает косу на одного человека за другим, не переставая насвистывать. Некоторые из них пытаются убежать от этой кровавой бойни, бросаясь в разные стороны.

Один из них – в ту, где стою я.

Сначала мне кажется, что он бежит к выходу из поместья, но чем он ближе, тем яснее я понимаю: он несется прямо на меня.

Бросив весы всадника, я разворачиваюсь и бросаюсь к арке.

Однако мне удается пробежать всего несколько метров, прежде чем мужчина врезается мне в спину и сбивает меня на землю. В отчаянии я пытаюсь вырваться, но тут же грубая рука переворачивает меня на спину. Я едва успеваю взглянуть в плохо различимое в тени лицо мужчины, как его руки хватают меня за горло и сжимают.

– Я убью ее! – кричит этот человек, оглядываясь через плечо. – Убью, если ты не отпустишь нас.

Свист обрывается.

Я задыхаюсь, и мне хочется только одного: оторвать пальцы мужчины от моего горла, но у меня в сапоге нож.

Нога наполовину зажата под тяжестью этого человека, и мне удается лишь чуть-чуть подтянуть ее, прежде чем он наваливается на нее всем своим весом, но и этого достаточно.

Я на ощупь ищу рукоять, хотя зрение уже начинает затуманиваться. Наконец, пальцы натыкаются на нее, и я выхватываю клинок, порезав ногу.

Не колеблясь, вонзаю нож в бок противника.

Мужчина вскрикивает, его хватка ослабевает. Я успеваю глотнуть воздуха, но тут же его руки снова сдавливают мне шею.

Я замахиваюсь ножом и бью снова.

Он кряхтит, но держит крепко.

Боже милостивый, отпусти меня!

Прежде чем я успеваю нанести еще один удар, чья-то нога в сапоге скидывает мужчину с меня.

Я лежу, задыхаясь, а Голод шагает ближе, и его сапог становится на горло моего противника. При виде Жнеца у того вырывается испуганный вскрик.

С неумолимым выражением лица Голод смотрит на этого человека, а за спиной у него торчит коса. Сзади в землю ударяет молния, освещая доспехи и волосы всадника.

Бу-у-ум! Бум, бум, бум!

– Никогда не тяни свои лапы к тому, что принадлежит мне, – говорит всадник.

А затем раздавливает мужчине горло.

Несколько секунд я не двигаюсь, тяжело дыша. Раскаты грома и вспышки молний почти сразу же затихают. Только тут я понимаю, как зловеще тихо вокруг.

Голод подходит и берет меня на руки. Мое мягкое тело прижимается к его телу – твердому, жесткому.

– Охренеть, – говорю я дрожащим голосом, и мои руки обвивают его шею. Я прислоняюсь лбом к его нагруднику.

Руки всадника обхватывают меня крепче.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он.

Я киваю и через мгновение говорю:

– А с тобой тоже все в порядке?

– Теперь да.

Я закрываю глаза, и его слова словно обволакивают меня. Он заботится обо мне, и, черт возьми, так приятно, когда о тебе заботятся и когда тебя держат на руках. Близость, возникшая между нами там, в поле, никуда не исчезла.

Я снова открываю глаза и оглядываюсь на разбросанные вокруг трупы.

– Они все мертвы? – спрашиваю я.

Всадник смотрит на меня, его взгляд становится далеким. Через мгновение он говорит:

– Теперь да.

______

Как только я начинаю дышать нормально, Голод опускает меня на землю и идет к перевернутой повозке. С помощью своих растений ставит ее обратно на колеса, а потом у него уходит минута на то, чтобы успокоить перепуганных лошадей, все еще запряженных.

Когда они успокаиваются, Голод возвращается к повозке, запрыгивает на сиденье возницы и похлопывает по пустому месту рядом.

– Садись, Ана, поехали. Найдем Эйтора и потолкуем немного с этим ублюдком.

______

Дорога обратно в поместье кажется намного короче, чем тогда, когда я бежала оттуда. Небо над нами светлеет, становясь серовато-голубым.

Когда повозка подъезжает к особняку, я вижу, как вперед выходят несколько мужчин. Еще довольно темно, и почти все вокруг окутано глубокой тенью. Наверное, поэтому они нас так долго не узнают.

В тот момент, когда до них наконец доходит, растения Голода пробиваются из-под земли и хватают людей. Наша повозка катит по круговой дорожке, сопровождаемая хором криков.

Перед нами распахивается входная дверь, и на пороге появляется знакомая фигура.

Эйтор.

Я слегка отшатываюсь.

Жнец смотрит на меня, изучая выражение моего лица. Когда он снова смотрит на Эйтора, этот взгляд задерживается на кровавой ране на виске.

– Кого тут черти?.. – Голос у Роши обрывается, и он бледнеет при виде всадника. – Как ты?.. – Его глаза скользят по Жнецу. Он отшатывается. – Но я же видел, что ты умер!

Голод встает, медленно выходит из повозки, и его шаги эхом разносятся в утреннем воздухе.

– Ты явно забыл, что я тебе говорил, – отвечает он. – Так я тебе напомню: меня нельзя убить и – что еще важнее – покушения на мою жизнь повлекут за собой мщение.

Роша разворачивается – должно быть, хочет бежать обратно в особняк. С громким треском мощеная дорожка под ним раздвигается, колючий куст тянется все выше и выше, его тонкие ветви закрывают дверной проем и одновременно тянутся к наркобарону.

Эйтор отшатывается, а затем поворачивается к всаднику.

– Ты никуда не уйдешь, – говорит Голод.

Я не вижу выражения лица всадника, когда он приближается к Роше, но по его напряженно застывшим плечам догадываюсь, что Голод внутренне кипит.

– Я спрошу об этом один, и только один раз, – говорит Жнец зловещим голосом. – Что ты сделал с Аной?

При упоминании моего имени с удивлением вскидываю брови.

Эйтор стоит неподвижно, окруженный со всех сторон: с одной – растения Голода, с другой – сам всадник.

– С кем? – переспрашивает Роша. Затем его взгляд устремляется на меня, и, клянусь, что-то похожее на гнев на мгновение мелькает в его чертах. – С этой твоей сучкой? – говорит он, дергая подбородком в мою сторону, и указывает на свой висок. – Это она на меня набросилась.

Ответ неверный.

Жнец подходит к Эйтору с косой за спиной.

– Обычно мне плевать на тех людей, которых я убиваю, – говорит он. – Но для тебя… для тебя я сделаю исключение.

У меня перехватывает дыхание.

– Пожалуйста, – говорит Эйтор, примирительно поднимая руки. – Клянусь, это все недоразумение. Скажи, что тебе нужно, и я это сделаю – считай, уже сделано.

Голод склоняет голову набок.

– Мы с тобой люди недобрые. Давай не будем лгать друг другу – говорить нам больше не о чем.

Он протягивает руку к Роше. Что-то меняется в воздухе, и я жду, когда из земли вырастет еще одно ужасное растение.

Но земля не трескается, и из ее недр не поднимается ничего сверхъестественного. Однако когда я смотрю на владельца ранчо, я вижу, что он задыхается.

– Что ты со мной делаешь? – хрипит Эйтор.

– Ты никогда не задумывался о том, как я убиваю посевы? – спрашивает Жнец. – А если бы задумался, то мог бы догадаться, что то же самое я могу сделать и с вами. Люди ведь, в сущности, тоже своего рода растения.

Меня пробирает ледяная дрожь.

– То, что ты чувствуешь, – продолжает Голод, – это ощущение, что твое тело понемногу умирает. Но это случится не сразу. Об этом я позабочусь.

Я видела своими глазами, как там, где прошел Голод, увядают посевы. Но не могу себе представить, чтобы он сделал то же самое с человеком, а тем более растянул этот процесс, сделав его как можно более мучительным.

Да, это явно мучительно. Эйтор сгибается, крича от боли, хотя я не вижу, чем она вызвана.

– Пожалуйста, – хрипит он. – Я… я же могу помочь… Прости… Недоразумение…

Пауза. Затем я слышу тихий смех Жнеца.

– Недоразумение? Нет-нет, друг мой. Одно дело – поднять руку на меня. Но потом ты попытался поднять руку на нее.

Голод бросает на меня взгляд через плечо. В лавандовом утреннем свете всадник смотрит на меня с каким-то жадным вниманием.

От этого взгляда я невольно ощущаю, как во мне разливается тепло. Всадник уже не раз защищал меня, и как же мне после этого не чувствовать себя… желанной.

Понимает ли Голод эту мою слабость? Для девушки, которая давно-давно не чувствовала себя любимой, это заманчивая ловушка.

– В тот момент, когда ты прикоснулся к ней, – продолжает Жнец, – ты поставил на себе крест.

При этих словах Голода земля содрогается. Дорожка вокруг трескается, и из нее вырастает несколько коварных лоз. Растения со зловещей легкостью скользят по умирающему, обвивая его руки и плечи.

– А потом ты пришел к ней…

Слова Голода прерываются тошнотворным треском, и Эйтор вскрикивает.

– Скажи мне, недобрый человек, – говорит Жнец, – что ты собирался с ней сделать?

От Эйтора слышны только всхлипы, когда лозы вокруг него сжимаются сильнее.

– Стихи почитать хотел? – Еще один щелчок, еще один крик нестерпимой муки. – Или поклясться ей в верности? – Снова щелчок, а за ним стон. – Принес ей еду или одежду или хотел осыпать ее комплиментами?

Щелк, щелк, щелк…

Эйтор плачет, не скрываясь.

– Или сказать ей, что ты недостоин ее внимания?

Щелчок.

Эйтор рыдает, а Голод смотрит на него.

Ноги у меня приросли к месту, дыхание перехватило. Я понятия не имею, что делает всадник и какие чувства у меня это вызывает, но не могу отвести взгляда.

Пауза. А затем…

– Нет. Ты пришел ее изнасиловать. И теперь, друг мой, мы оба видим, что ничто не способно так разжечь мой гнев, как попытка поднять руку на мой цветочек.

Щелк, щелк, щелк…

Снова крики, а потом задыхающиеся, полные муки вопли.

Голод присаживается на корточки возле Роши и смеется.

– Ты не умрешь, Эйтор. Ты еще недостаточно умолял. Но ты будешь умолять. И даже после этого я еще помедлю. Потому что, хочешь верь, хочешь не верь, ты не худшее создание на этой земле. – Жнец наклоняется ближе. – Худшее создание – это я.

Глава 32

Когда Голод распрямляется, я через силу заставляю себя дышать.

Он защищал меня. Он пытал человека, а еще нескольких убил. И мне, наверное, стоило бы думать только о том, как это ужасно…

Но я уже давно смирилась с мыслью, что я не святая.

Поэтому я сосредотачиваюсь на другом: за последние пару часов Голод ясно дал понять, что он ко мне что-то чувствует. Что-то более глубокое, чем преданность. По коже у меня бегут мурашки, все тело наэлектризовано странными ощущениями.

Голод встает и идет обратно к повозке. В глазах у него плещутся самые разнообразные эмоции, и самая очевидная – угроза. Но когда эти глаза встречаются с моими, они смягчаются, и на мгновение, клянусь, я вижу в них какую-то надежду и уязвимость. Но это выражение, едва мелькнув, тут же исчезает.

Жнец подходит к повозке и протягивает мне руку. Доспехи у него забрызганы кровью, и я не могу не отметить про себя, что его окровавленное одеяние очень уж не вяжется с такой галантностью.

Я опираюсь на его руку, и он помогает мне выйти из повозки. Как только я оказываюсь на земле, он выпускает мою ладонь.

– У меня осталось еще одно дело, – мягко говорит он.

Я размыкаю губы, чтобы ответить, но всадник уже разворачивается и шагает обратно к поместью, бросив по пути взгляд на Эйтора – лишь для того, чтобы растение, сжимающее обессиленного человека в своих ветвях, отползло с дороги. При этом маневре Эйтор вскрикивает, а потом крик переходит в тихое поскуливание.

Когда Голод оказывается у входной двери, растение, загораживающее вход, съеживается и увядает, чтобы всадник мог пройти. Голод поднимает ногу и с силой бьет в дверь. Дерево разлетается на куски, и дверь с грохотом распахивается, ударившись о стену.

Из дома доносятся испуганные крики. Голод застывает на пороге, вглядываясь.

Я тоже направляюсь к особняку – всадник входит в дом – прохожу мимо Эйтора, и мои глаза на мгновение встречаются с его глазами.

Некогда гордый наркобарон совершенно сломлен, кожа у него серая и увядшая, лицо изможденное, руки и ноги искривлены под неестественными углами.

– Пожалуйста… – шепчет он.

Теперь я должна сжалиться. Увы, всю жалость я потратила на тех, кто ее заслуживает.

Я отвожу взгляд, шагаю мимо Эйтора и вхожу в особняк.

Оставшиеся люди Роши сгрудились в гостиной, их оружие свалено на полу. Они стоят на коленях перед Жнецом, склонив головы, словно клянутся служить ему верой и правдой.

Как будто прошлая ночь не показала с болезненной ясностью, какой верности от них можно ожидать.

Эти люди наверняка понимают, что поставили не на ту лошадку.

– О, это замечательно, – говорит Голод. – Наверное, выстрел в меня был случайностью?

Он явно вспоминает то же, что и я.

Один из мужчин поднимает голову, и у меня округляются глаза: я замечаю, какой у него больной вид. Как будто жизнь в нем угасает на глазах…

Должно быть, Голод пустил в ход тот самый ужасный дар, который уже продемонстрировал Эйтору.

– Мы не хотели причинять тебе вреда, – хрипит охранник, глядя на Голода. – Эйтор нас заставил.

– Думаешь, меня волнуют ваши мотивы? – спрашивает Голод. Земля под нами дрожит, потом начинает вспучиваться, мраморный пол трескается, плитки расходятся. Я пячусь и прижимаюсь спиной к ближайшей стене, когда лес растений поднимается из-под земли и обвивается вокруг людей.

Как ни ослабели они, некоторые все-таки пытаются бежать. Тщетно, это всегда тщетно. Ветви и лианы извиваются, как змеи перед прыжком.

Живот у меня все еще сжимается от хруста ломающихся костей и криков невыносимой муки.

Жнец выходит из комнаты, где остались охранники, и подходит ко мне. Закрывает глаза и делает несколько вдохов и выдохов.

Наконец, он снова открывает глаза и говорит:

– Все кончено.

– Что кончено?

Всадник бросает на меня многозначительный взгляд.

Не знаю, чувствую ли я это интуитивно или просто собираю кусочки информации воедино, но я наконец понимаю: речь о здешних людях. О жителях Сан-Паулу.

Это еще одно, к чему я никогда не смогу привыкнуть – к тому, что всадник может безжалостно убивать целые города за считаные мгновения.

Должно быть, на лице у меня что-то отражается, потому что Голод хмурится.

– Ну что ты, – говорит он. – Неужели ты правда расстроилась из-за этого?

Ну да, конечно. Как меня может расстроить какая-то дюжина смертей, только что случившихся на моих глазах?

Мягче, чем можно было ожидать, Голод берет меня за руку и ведет через джунгли из спутанных лиан и человеческих конечностей. Мы пересекаем комнату и выходим во двор.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, чувствуя, что двигаюсь будто в оцепенении.

– В твою комнату, – говорит всадник, и в его голосе слышится нотка…

Я смотрю на его лицо, но так и не понимаю, какое у него настроение.

Мы проходим через внутренний двор и входим в то крыло поместья, где расположены наши с ним комнаты. Я слегка вздрагиваю, когда вижу, что дверь в мою спальню открыта.

Голод отпускает мою руку и идет впереди по коридору, а затем проскальзывает в мою комнату. Я медленно бреду за ним, а сердце у меня колотится все быстрее и быстрее. Это нелепо: я же знаю, что Эйтор сейчас в плену у одного из ужасных растений Жнеца, и все же мне приходится сделать несколько успокаивающих вдохов, чтобы заставить себя передвигать ноги.

Всадник осматривает обстановку: смятую постель, канделябры и несколько капель крови на полу. Через мгновение он подходит к шкафу и открывает дверцу. В шкафу висит женская одежда. Видимо, Эйтор держал в этой комнате запасы необходимого для всех тех несчастных, что жили здесь до меня.

Голод выдергивает платья из шкафа одно за другим и швыряет на пол.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Ты будешь ночевать в моей комнате, – говорит он, не оборачиваясь.

– Зачем? – спрашиваю я с любопытством. То есть я не против такого расклада, просто заинтригована тем, что на него согласен Голод.

Он поднимает с пола стопку одежды.

– Думаю, это не требует объяснений, – говорит он. – Стоило тебе остаться одной, как ты попала в засаду. Я не хочу, чтобы это повторилось.

В груди у меня что-то сжимается, но я стараюсь этого не замечать.

Всадник шагает к двери мимо меня, легкие кружевные одеяния развеваются у него в руке.

– Это даже не мое, – говорю я, глядя ему вслед.

– Теперь твое, – спокойно отвечает он.

Я иду за ним в его комнату. Останавливаюсь на пороге, чувствуя себя не в своей тарелке. Может быть, дело в той бойне, которую мы только что видели, а может, просто в том, что наши со всадником отношения перешли на неизведанную территорию, но я вся натянута, как тетива.

А вот Голод, похоже, не разделяет моего настроения.

Он рассовывает мою новую одежду по двум верхним ящикам комода и закрывает их. Оборачивается и снова смотрит мне в лицо.

Мой взгляд падает на рану у него над глазом – от той самой стрелы. Теперь она уже почти затянулась, но все еще выглядит красноватой и влажной. Я смотрю на руку, которая была отрублена по локоть. За несколько часов, прошедших с того момента, когда я нашла его, она восстановилась, но вид у нее все еще какой-то неестественный, будто с нее содрали кожу.

– Болит? – спрашиваю я, кивая на руку.

– Пройдет, – отвечает Голод.

Я воспринимаю это как «да».

Всадник жестом указывает на кровать.

– Давай.

Брови у меня сдвигаются.

– О чем это ты?

Он смотрит на меня изучающим взглядом.

– Ложись спать. Тебе наверняка нужно поспать после такой ночи.

А-а. Ну конечно. Я серьезно сомневаюсь в состоянии своего рассудка, если даже не поняла, что Голод имеет в виду. И теперь, когда он сказал «поспать», я чувствую, как меня тянет в кровать.

Но я все еще колеблюсь.

Голод вздыхает.

– Что такое?

– Не очень хочется ложиться, – говорю я, показывая на свое забрызганное кровью и грязью тело.

Жнец поднимает бровь.

– Через день-другой этот дом будет отдан на растерзание стервятникам. Всем наплевать.

– Я не хочу спать в твоей крови.

И в крови других. Тех, кого я зарезала. Я подавляю дрожь.

Всадник кивает на дверь ванной, примыкающей к его комнате.

– Будь как дома.

Я колеблюсь лишь мгновение, а затем иду туда. Открываю кран, и при виде бегущей воды во мне вспыхивает мимолетное удивление.

Раздевшись, забираюсь в ванну. Она постепенно наполняется. Вода, свежая и прохладная, не нагревается, даже когда ванна полна до краев. Может быть, поэтому я и не хочу лежать в ней долго. А может, дело в том, что я слышу, как всадник мечется по комнате, словно зверь в клетке.

Я яростно тру кожу и промываю волосы, пока не чувствую себя по-настоящему чистой. Потом выхожу из ванны, достаю пробку и заворачиваюсь в полотенце. В голове теперь гораздо яснее, чем было.

Шагнув в комнату Голода, я обнаруживаю, что всадник наконец-то угомонился. Он сидит на стуле возле кровати и смотрит на свою больную руку. На лице у него грустное, тревожное выражение, от которого у меня слегка скручивает живот.

Словно почувствовав мой взгляд, Жнец поднимает голову, и наши глаза встречаются. На мгновение замечаю выражение бесконечной уязвимости и снова реагирую на это буквально физически.

Иду к Голоду через всю комнату, молча беру его за руку и тяну к себе.

– Что ты делаешь, Ана? – спрашивает он.

– Для начала пытаюсь оторвать твою задницу от стула, – говорю я и снова тяну его за руку. Мне приятно его ругать – я как будто восстанавливаю наши прежние отношения.

Всадник нехотя поднимается, но смотрит на меня настороженно. Не знаю почему: за последние двенадцать часов мы с ним прошли через ад, туда и обратно. Я переплетаю наши пальцы и веду его в ванную.

Как только мы оказываемся там, я подталкиваю всадника к фарфоровой купели.

– Залезай.

Голод смотрит на ванну так, будто никогда в жизни не видел ничего отвратительнее.

– Я не хочу мыться.

– О боже. Залезай давай.

Он бросает на меня угрюмый взгляд через плечо, но все же забирается в чашу – прямо в окровавленных доспехах.

Теперь мой черед страдальчески вздыхать.

– Разденься сначала.

Глаза у Жнеца вспыхивают.

– Это просто смешно.

Однако, еще не договорив, он начинает раздеваться.

Сначала снимает сапоги, потом по очереди отстегивает доспехи, и выражение его лица ясно говорит о том, как его все это бесит. Однако при этом он не стесняется и не смущается. Не то чтобы ему было чего стесняться…

Он смотрит на меня все тем же недовольным взглядом, пока стягивает с себя рубашку, затем штаны и все, что под ними, и наконец бросает последнюю одежду на бортик ванны.

Собственно, не ему, а мне приходится изображать безразличие, потому что, Бог свидетель, даже такой нахмуренный Голод – самый красивый мужчина, какого я видела за всю свою жизнь. Каждый сантиметр его тела: скульптурные мускулы, широкие плечи, образующие трапецию вместе с тонкой талией, и член, который почему-то тоже кажется красивым, хотя вид у него такой же недовольный, как у самого Голода.

Мой взгляд снова пробегает по его телу, задерживаясь на светящихся татуировках, которые, кажется, только подчеркивают его красоту.

– Ну что? – говорит он. – Насмотрелась?

Я подавляю улыбку. С сердитым Голодом удивительно весело – по крайней мере, когда рядом нет никого, кого он мог бы убить.

Включаю кран, затыкаю слив и выхожу из ванной. В спальне достаю из комода что-то белое, полупрозрачное – это оказывается платье примерно моего размера.

Натянув его и скинув полотенце, я возвращаюсь в ванную. Всадник все еще голый и все еще стоит – с той лишь разницей, что теперь руки у него скрещены на груди.

Я киваю на ванну.

– Садись.

– Здесь я отдаю приказы, – говорит он.

Как будто я могу забыть об этом.

Я подхожу и шлепаю его по заднице.

– Садись.

Он бросает на меня злобный взгляд – боже мой, я ведь привыкла к тому, что мужчинам нравится эта хрень. Странно заново осознавать, что всадник – совсем не то, что большинство мужчин.

Но… Голод все-таки садится и медленно опирается спиной о ванну, хотя и не глядя на меня. Я выключаю воду и обхожу ванну вокруг.

За спиной у Голода стоит скамья – должно быть, она предназначена для слуги, который помогает хозяину мыться. Я беру мочалку, кусок мыла и сажусь на эту скамью.

– Я что, должен получать от этого удовольствие? – говорит Жнец ворчливым тоном, сидя ко мне спиной.

Подтянув подол полупрозрачного платья, я подхожу к всаднику и забираюсь на край ванны, так что ноги оказываются в воде, а торс Голода – между моими бедрами.

Ощутив касание моих ног, всадник напрягается.

Я наклоняюсь и окунаю мочалку в воду. Распрямляюсь и тихо говорю ему на ухо:

– Может, и получил бы, если бы позволил себе.

А потом провожу мочалкой по его груди.

Он хватается за мою ногу – должно быть, для того, чтобы отодвинуть ее – и меня заодно – подальше от себя.

– Хочешь верь, хочешь не верь, – говорю я будничным тоном, – но я не пытаюсь тебя соблазнить.

Не то чтобы я была против…

Эта мысль только мельком проскальзывает в голове.

– Я ничего такого и не думал, – отвечает Голод. Его рука все еще держит меня за ногу, и кажется, что он собирается оттолкнуть меня, но пока ничего не предпринимает.

Я снова окунаю мочалку в воду, и мои волосы падают на шею и плечо всадника.

– Тогда почему бы тебе не расслабиться? – говорю я, продолжая водить мочалкой по его груди и стараясь не думать о том, насколько он привлекателен.

– Мне не нравится… – Он словно обрывает сам себя, а затем выдыхает. – Я не хочу, чтобы ты обо мне заботилась.

Я перехожу к его рукам: обмываю здоровую, и мой взгляд останавливается на зеленых символах, вьющихся вокруг запястья, словно браслеты.

– Кто-нибудь когда-нибудь заботился о тебе? – спрашиваю я небрежным тоном.

– Мне это не нужно, – отвечает он, и по голосу я слышу, что он хмурится.

Я ничего не говорю на это, просто беру его еще не восстановившуюся руку и осторожно провожу мочалкой там, где уже все зажило.

– Всем нужно, чтобы о них кто-то заботился, – говорю я наконец, снова окуная мочалку в воду.

– Только не таким, как я.

– Особенно таким, как ты.

Голод поворачивается и смотрит на меня. Рана у него над глазом все еще красная, и я, пользуясь тем, что он повернул голову, беру его за подбородок. Не мешая ему вглядываться в мои черты, подношу мочалку к его лицу. Вблизи я откровенно любуюсь тем, как же он чудовищно красив. Красивый хищник.

С чрезвычайной осторожностью я обмываю края раны. В это время рука Голода скользит по моей ноге вверх, потом вниз, и я вся покрываюсь гусиной кожей.

Все заканчивается в тот момент, когда моя мочалка касается его открытой раны.

Он шипит сквозь зубы и пытается отдернуть голову. Но я держу его за подбородок, а мои ноги прижимают его к ванне, так что деваться ему некуда.

Видимо, рана не настолько хорошо зажила, как я предполагала.

– Прекрати, – рычит он, сжимая пальцы на моей ноге.

– А ты… не дергайся, – говорю я, не сводя глаз с раны.

Но он не успокаивается, а пытается стряхнуть с себя мои руки, как дикий кот.

– Ну-ка, прекрати, мать твою! – говорю я, еще крепче сжимая его подбородок. Не может же такого быть, чтобы Голод не умел терпеть боль. Он только таким и занимался последние двенадцать часов. Это ничто по сравнению с тем, что он пережил.

Глаза у всадника вспыхивают, взгляд становится острым, однако он подчиняется.

Я методично заканчиваю промывать его рану, а потом и все лицо.

Голод наблюдает за моей работой, сильно хмурясь. Но через минуту-другую успокаивается.

Я перехожу к его волосам – откладываю мочалку в сторону и перебираю пальцами его локоны цвета жженого сахара. Он закрывает глаза, и я чувствую искру удовлетворения: даже всадникам приятно, когда их гладят по голове.

– Ты никак не отреагировала на мою наготу, – говорит он ни с того ни с сего.

О, еще как отреагировала. Только мертвая не отреагировала бы.

Но это я держу при себе.

– А должна была? – спрашиваю вместо этого.

Он открывает глаза.

– Раньше люди реагировали.

Тут я прерываю свое занятие и снова начинаю думать о том, каким человеком был Голод до того, как его схватили и пытали.

– Я привыкла смотреть на голых мужчин, – отвечаю я спокойно.

Но я не привыкла видеть таких мужчин, как Голод. В этом плане он сильно выделяется.

– Хм… – задумчиво произносит он. Его рука снова скользит вверх и вниз по моей ноге, и от его прикосновений у меня как-то странно перехватывает дыхание.

Сколько уже времени прошло с тех пор, как меня в последний раз так тянуло к кому-то?

Честно говоря, не могу вспомнить. Когда ты уже пресытилась сексом, настоящее желание – редкость. Увы, весь процесс становится чем-то механическим.

– Хочешь, я помою тебе… все остальное?

Мой голос не похож на мой. Слишком низкий.

Голод колеблется. А затем…

– Нет. Эта ванна у меня в печенках с того момента, как я в нее залез.

Но, как и у меня, его голос звучит не так, как всегда, – более хрипло. К тому же он явно колебался… как будто раздумывал, не позволить ли мне все-таки прикоснуться к нему ниже пояса.

Голод встает, выходит из ванны, берет полотенце, и я заставляю себя не пялиться на его зад.

Господи, помоги мне, но в эту задницу хочется монетку бросить.

Не надо бы мне думать о всаднике в этом ключе. Особенно после моего громкого заявления, что меня не трогает его нагота.

Потому что мою киску… Ее-то как раз очень даже трогает.

Пока Голод переодевается, я выхожу из ванной, чтобы хоть отчасти соблюсти приличия.

Как только я возвращаюсь в спальню, кровать всадника так и манит к себе. Теперь, когда опасность миновала и адреналин израсходован, усталость наваливается на меня всей тяжестью.

– Поспи немного, – говорит Голод, вытирая волосы полотенцем. – Никто тебя тут не потревожит.

Тревожить меня и правда некому – кроме самого всадника.

– А ты что будешь делать? – бросаю я через плечо, уже забираясь на кровать и зарываясь в мягкие простыни.

– То, что умею лучше всего.

Наши взгляды встречаются.

– Заставлю всех этих людей страдать.

Глава 33

Меня будит тихий стук.

Я медленно разлепляю веки и вижу сумрачный полусвет, заливающий комнату.

Похоже, я проспала весь день.

Зевнув, сажусь и протираю глаза.

Наступает блаженный момент, когда я еще не до конца понимаю, где я и в каком отрезке времени. А потом этот момент проходит, и накатывают воспоминания.

О черт!

Я потираю переносицу, как будто от этого все куда-то исчезнет.

Тук-тук-тук. Снова этот звук. Я перевожу взгляд в ту сторону.

Голод стоит, прислонившись к стене, его пальцы постукивают о хрустальный бокал, который он держит в руке. Он бросает на меня непонятный взгляд.

Я сажусь прямее: остатки сна слетают, когда я замечаю, что всадник не сводит с меня глаз.

– Который час? – спрашиваю я, глядя в окно, за которым небо уже окрасилось в серовато-фиолетовый цвет.

Жнец ничего не отвечает, только постукивает пальцами по стенке бокала. С виду он цел и невредим, как будто его и не убивали.

– Тебе лучше, – говорю я.

– М-м-м… – рассеянно мычит он в ответ, а его острые зеленые глаза все так же устремлены на меня.

– Что? – спрашиваю я наконец, потому мне уже становится неловко от этого внимания. – У меня таракан в волосах или что?

– Ты жалеешь об этом? – спрашивает всадник без всякого выражения.

– О чем?

Но тут же понимаю по его глазам.

О том, что спасла его.

Видимо, он имеет в виду прошлую ночь.

– А должна? – спрашиваю я.

Он делает глоток из бокала, глядя на меня изучающе, словно я какая-то головоломка, которую он не может разгадать.

– Почему ты это сделала? – спрашивает он.

– Почему спасла тебя? – Я приподнимаю брови. – Потому что кто-то должен был тебя спасти.

Он хмурится, и я уверена, что это простое объяснение ему совсем не по душе.

Я думала, что с этим вопросом уже покончено. Думала, что прошлая ночь сблизила нас. Но теперь всадник смотрит скептически и отстраненно.

Я отвожу взгляд от Жнеца и смотрю в окно. Большого дома отсюда не видно, но я знаю, что он рядом. А там, внутри, больше десятка человек в путах растений.

От этой мысли меня начинает подташнивать.

– Они все?..

– Мертвы? – договаривает за меня Голод.

Я киваю.

Он делает еще один глоток.

– К сожалению.

Я чувствую, что если бы Жнец мог, то длил бы их жизнь и страдания так же долго, как когда-то страдал он сам.

Всадник поднимает бокал.

– Хочешь? – спрашивает он, перебивая мои мысли.

– Да, – отвечаю я, не успев даже подумать о том, что лучше бы поесть сначала. После такой ночи, какая у нас выдалась, вино кажется Божьим даром.

Голод отталкивается от стены и направляется к бару в углу. Там уже стоит хрустальный графин, и я потрясенно понимаю, что, пока я спала, Жнец ходил по комнате. Я должна бы ужаснуться этой мысли – особенно если вспомнить, что случилось в прошлый раз, когда мужчина вошел в комнату, где я спала, – но я ощущаю только какой-то странный трепет в животе.

Голод берет со стойки еще один бокал и ставит его рядом со своим. Откупорив графин, наливает янтарную жидкость в оба бокала. Берет свой, подносит его к губам, опрокидывает и осушает одним глотком. Наливает себе еще, затем берет оба бокала.

Я сползаю с кровати, подхожу к всаднику и забираю напиток у него из рук. Теперь, когда я хорошенько выспалась, а враги Голода мертвы, реальность прошлой ночи начинает укладываться в сознании.

Я отхожу к кровати и тяжело опускаюсь на матрас. Делаю медленный глоток. Напиток не обжигает так сильно, как я ожидала, поэтому я глотаю еще и еще, и рука у меня неудержимо трясется.

– Я убила человека, – говорю я наконец, поднимая глаза и встречаясь взглядом с Голодом. Ужас застыл у меня в желудке, как камень.

– Полагаю, ты не получила от этого такого удовольствия, как я? – спрашивает Жнец.

С губ у меня срывается слабый мучительный стон. Я прикрываю глаза рукой, подношу бокал к губам и допиваю одним большим глотком. Пьется легко, особенно под угрызения совести. По крайней мере, становится тепло внутри, и чувство вины немного затухает.

– Если тебя это утешит, – говорит всадник, – я ценю все, что ты сделала, чтобы помочь мне… в том числе и убийства.

Я смеюсь… а потом начинаю плакать.

Это начинается как икота, но быстро перерастает в рыдания, сотрясающие все мое тело. Начав, я уже не могу остановиться. Печаль охватывает меня. Руки все еще трясутся. Я убила человека. И еще много людей умрет, а я понятия не имею, что я делаю и почему чувствую себя обязанной помогать этому демону…

– Эй, – говорит Голод, и голос у него становится мягким, очень мягким. – Эй…

Он подходит к кровати и опускается передо мной на колени. Забирает у меня бокал и отставляет его в сторону вместе со своим.

Раздвигает мои колени в стороны, чтобы придвинуться поближе, его доспехи упираются мне в бедра. Затем Голод берет мое лицо в ладони и смахивает слезы со щек.

– Не плачь.

Я поднимаю на него взгляд, чувствуя себя ужасно несчастной.

Его глаза неотрывно смотрят на слезинку на моей щеке. Он сильно хмурится, в глазах у него боль.

– Ты спасла меня, – говорит он.

– Думаешь, мне от этого легче? – Голос у меня дрожит. – Ты просто убьешь еще больше людей.

Брови Голода сходятся на переносице, как будто ему впервые пришло в голову, что это плохая идея.

Я издаю жалкий смешок.

– Ты позоришь имя Бога.

Голод тоже выдавливает из себя смех.

– А ты возвращаешь доброе имя человечеству.

В груди у меня все сжимается, и на мгновение я забываю о своей грусти, вспоминая вкус его губ и то, как он прижимался ко мне всем телом.

Так же, как сейчас.

Жнец все смотрит на меня напряженным взглядом.

– Оно этого не заслуживает.

Кажется, он меня сейчас поцелует.

Мне не до поцелуев, но Голод смотрит так, будто готов убедить меня передумать. Его ладони все еще на моих щеках, я чувствую его щекочущее дыхание, и его лицо так близко, так близко… А еще его дикие глаза и злобный рот. Я замираю, на мгновение забыв о своей вине.

Когда я уже думаю, что Жнец вот-вот упадет в мои объятия, он убирает руки.

– Ты, наверное, есть хочешь, – говорит он.

Меня накрывает волна разочарования, и все горести снова возвращаются.

– Я в шоке – как это ты вспомнил, что мне нужно есть, – говорю я.

– Если ты забыла, цветочек, я Голод. Голод – это то единственное, о чем я никогда не забываю, – отвечает он, берет меня за руку и поднимает на ноги.

– Если ты забыл, – говорю я, пока он выводит меня из комнаты, – до сих пор мой голод тебя как-то не заботил.

Он не отвечает – просто тянет за собой. Мы выходим из этого крыла поместья, пересекаем двор. На бронзовых доспехах Голода поблескивают последние крупицы угасающего света.

И вновь от его вида у меня перехватывает дыхание. Он похож на героя легенд: ошеломляющий рост, мускулистое тело, и все это заковано в доспехи, словно пришедшие из древних мифов. Почти невозможно представить, что меньше суток назад он был мертв.

Затем Жнец оглядывается на меня через плечо и замечает мечтательное выражение на моем лице. Уголок его рта изгибается в лукавой улыбке, а в глазах словно пляшет что-то. Я думаю, что он будет меня дразнить, но нет. Он только бросает на меня загадочный взгляд и снова смотрит вперед.

Только после того, как мы входим в главное здание, я вспоминаю о людях, которых Голод заманил в силки своих растений.

Останавливаюсь, глядя на густую зеленую стену кустов, торчащих из земли. С тех пор как я видела тех людей в последний раз, на растениях распустились цветы, а лозы поднялись по стенам, почти скрыв вестибюль. Другие растения оплели мебель, и теперь дом напоминает какой-то странный фантастический пейзаж. Среди всего этого я не вижу ни одного тела.

– Где они? – спрашиваю я, вглядываясь в сгущающийся полумрак.

– Люди? – спрашивает Жнец. – Я убрал их отсюда.

Я перевожу взгляд на Голода.

– Как?

Он изгибает бровь.

– После всего, что видела, ты все еще удивляешься моим способностям?

Я не отвечаю, и он добавляет:

– Я приказал растениям убрать их.

Я слегка морщусь, представляя, как это было.

– Зачем?

– Мне, конечно, нравится вид мертвых людей, но я подумал, что тебе это может испортить аппетит.

Наверняка испортило бы, но с каких это пор Голод обращает внимание на такие вещи?

Это какая-то… удивительная забота с его стороны.

– Пожалуйста, – говорит он. Нельзя же просто проявить доброту, не добавив в нее ложку дегтя.

Теперь, когда я знаю, что внутри этих растений нет мертвых тел, я еще немного смотрю на листву, поражаясь этому странному зрелищу.

– Я никогда особенно не сочувствовал тяготам живых, – говорит Голод, тоже глядя на растения. – Еще до того, как твои сородичи захватили меня в плен.

Я бросаю на него быстрый взгляд. Что-то в наклоне его головы и блеске глаз напоминает мне о диких, неизведанных местах. Он был прав, когда говорил, что у него больше общего с горами и облаками, чем с людьми.

Это не значит, что он мне меньше нравится. Наоборот, эта нездешность делает его еще привлекательнее. Я знаю мужчин, даже слишком хорошо. А это создание с его сверхъестественными способностями и потусторонним разумом – не знаю.

Единственное, что в нем есть человеческого, – это его жестокость.

Голод снова берет меня за руку и выводит из комнаты. Наш путь лежит через столовую, и, проходя мимо огромного стола в центре комнаты, я понимаю, что ужин, который я испортила всаднику (к его вящему удовольствию), был только вчера. А кажется – целую жизнь назад.

Мы проходим в какую-то безликую дверь. За ней огромная кухня.

В отличие от других кухонь, в которых мы успели побывать, в этой нет души. По ничем не украшенным стенам и голой столешнице видно, что здесь никто подолгу не задерживался, кроме слуг.

– Еду тебе приготовить некому, – говорит Голод. – Боюсь, мы тут одни.

Кажется, его это и в самом деле немного беспокоит.

– Обойдусь, – говорю я. В отличие от некоторых известных мне людей, я в последние несколько лет готовила себе сама. Я ощущаю укол грусти, когда понимаю, что мне уже не вернуть те времена, когда мы с другими девушками из борделя устраивали на кухне праздник обжорства, смеясь и болтая за готовкой и уборкой.

Не так уж плохо мне жилось в «Раскрашенном ангеле». Вовсе не так уж плохо.

К кухне примыкает кладовая, где, судя по всему, и хранится бо2льшая часть продуктов. Тут стоят огромные мешки с рисом и мукой, банки со всевозможными фруктами, сушеные салями, с перекладин над головой свисают пучки трав – и так далее и так далее. Есть даже готовые продукты – например, корзина с сырным хлебом, которая стоит на полке нетронутой, и маленький пакетик чипсов из маниоки.

Голод подходит к головке сыра и приглядывается.

– Пахнет смертью. Я чрезвычайно заинтригован.

Я смотрю на всадника. Мне и в голову не приходило, что он собирается есть вместе со мной. Это… может оказаться даже весело.

– Погоди секунду, – говорю я ему.

Он смотрит мне вслед, когда я выхожу из кладовой на кухню – только для того, чтобы взять нож, – а затем возвращаюсь к всаднику.

Подойдя к сырному кругу, отрезаю ломтик и протягиваю Голоду.

– Пожалуйста, – говорю я, передразнивая его.

Он берет у меня сыр, и в глазах у него светится лукавая искорка. Сняв корочку, он откусывает кусочек.

– Фу, – кривится он. – На вкус тоже как смерть.

С этими словами он бросает остаток сыра на пол. Его взгляд уже скользит по следующему блюду, которое его заинтересовало.

– И каково это? – спрашиваю я.

Голод направляется в заднюю часть кладовой, к стене, в которой есть дверь. Открывает ее и исчезает в чем-то похожем на винный погреб.

– Что? – откликается он. – Иметь дело со Смертью? – Я слышу, как он роется на полках. – Суровый гад, вот что я тебе про него… Ага!

Мгновение спустя Голод возвращается с бутылкой янтарной жидкости в одной руке и вином в другой. Он несет их как трофеи.

– Я не про Смерть, – говорю я, содрогаясь при мысли о четвертом всаднике, которого Голод явно знает слишком хорошо. – Каково это – пробовать еду, когда ты Голод?

Он подходит ко мне совсем близко.

– Знаешь, для девушки, которая в качестве профессии выбрала раздвигать ноги, у тебя очень пытливый ум.

Я стараюсь не фыркнуть от возмущения таким определением моих занятий. Раздвигать ноги! Если бы только это! Исполнять чужие фантазии – это чертовски тяжелый труд.

Вместо этого я говорю:

– Любознательность и в секс-работе бывает нелишней.

Очень даже нелишней.

– М-м-м, – мычит Жнец, вытаскивая пробку из бутылки. Отпивает прямо из горлышка.

– Эх, – вздыхает он. – Тоже на вкус как смерть, но гораздо лучшего сорта. Смерть в ее самом привлекательном обличье.

Уже второй раз за несколько минут Голод упоминает четвертого всадника.

– А у него есть личность? У Смерти? – спрашиваю я, заинтригованная.

Голод бросает на меня взгляд, ясно говорящий: ну ты и дура.

– А у меня есть? – спрашивает он.

Я беру у него бутылку.

– Гнев – это еще не личность, – поддразниваю я. Но не напоминаю, как еще недавно Голод сам настаивал на том, что личности у него нет.

Он забирает у меня бутылку.

– Зато характер – уже личность.

Да уж, характер у Жнеца еще тот.

– Ладно, – признаю я, – ты меня убедил.

– Хм… – отзывается он, испытующе поглядывая на меня и отпивая из бутылки.

Глядя, как прыгает у него кадык на горле, я понимаю, что по-настоящему хочу снова ощутить вкус этих губ. И эти руки – руки, которые погубили стольких людей… я хочу, чтобы они скользили по моей коже.

Хочу, чтобы они смягчили эту нарастающую боль, которую я ощущаю рядом с ним.

Голод опускает бутылку и подозрительно смотрит на меня.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

Ну уж нет, черта с два я ему признаюсь в своих мыслях.

– Я думаю о Смерти, – отвечаю я.

Ответ неверный.

Острый взгляд Жнеца становится еще острее.

– Что бы ты о нем ни думала, – говорит он, – он не заслуживает такого выражения на твоем лице.

– Какого? – спрашиваю я, касаясь пальцами собственной щеки.

– Как будто ты хочешь с ним трахаться.

Я хочу трахаться не со Смертью, а…

О боже, вот уж чего мне точно не надо бы хотеть. Потому что у Голода есть свои недостатки.

Впрочем, думаю я, у меня ведь тоже есть свои недостатки. Просто не такие убийственные.

– А где он, Смерть? – спрашиваю я.

Лицо у Голода мрачнеет.

– Нет.

– Что «нет»? – переспрашиваю я, забирая у него бутылку.

– Нет, я тебе не скажу, где он, пока у тебя на лице такое выражение.

У меня все еще такой вид, как будто я хочу затащить Смерть в постель? Плохо дело.

И то, что всадника волнует, на кого я запала, тоже плохо.

Я подношу бутылку к губам и рассеянно делаю глоток. Пряный ром льется в горло, слегка успокаивая нервы.

Я глотаю и опускаю бутылку.

– Поверь мне, я не хочу иметь ничего общего со Смертью, – говорю я.

Жнец, должно быть, верит, потому что несколько успокаивается.

Через мгновение Голод говорит:

– Он спит.

Я смотрю на него в недоумении.

– Кто, Смерть? Смерть спит? Что это значит?

– Это значит, что он еще не вернулся на Землю. До меня приходили двое моих братьев. Смерть будет следующим.

Мой мозг торопливо пытается вникнуть в сказанное. Я слышала рассказы о первых двух всадниках, Чуме и Войне, о том, как они убивали людей в далеких странах. Но здесь они не появлялись.

– То есть вы приходите волнами? – спрашиваю я.

В ответ на эти слова на губах Голода всплывает гнусная улыбочка.

– Что-то вроде.

– А Чума и Война – те двое, которые были здесь до тебя, – они уже ушли? – Рассказы, которые я слышала об этих всадниках, относились к стародавним временам. – Поэтому ты здесь? Ты… проснулся?

– В целом верно, – подтверждает Голод.

Я хмурю брови.

– А Смерть, значит… спит?

Жнец кивает.

– Глубоко под землей.

Это не то чтобы очень тревожит.

– Зачем так затягивать процесс нашего истребления? – спрашиваю я. Что-что, а спасать собственную шкуру люди умеют. Насколько легче было бы уничтожить нас всех сразу, а не частями.

– Действительно, зачем? – повторяет Голод. – Я задавался тем же вопросом. Позволь мне спросить тебя: почему рождение и смерть не происходят одновременно?

– Это же бессмыслица, – говорю я, делая еще один глоток пряного рома.

– Прежде чем умереть, нужно жить, – продолжает всадник. – Есть определенный порядок вещей, даже в божественных делах – особенно в божественных. Мы с братьями приходим когда приходим, потому что такова природа нашей миссии – и природа вашей судьбы.

Глава 34

В эту ночь всадник много рассказывает о себе. Очень много. Больше, чем когда-либо. Это то, что владеет моими мыслями, пока я роюсь в кладовой. Размышляя о неожиданной откровенности Голода, я беру чипсы из маниоки и сырный хлеб и кладу на пол.

Не знаю, всегда ли Голод был готов поделиться всем этим, просто я только теперь почувствовала, что могу задать ему эти вопросы… или это он только теперь почувствовал, что может мне ответить.

Беру корзину с сушеным инжиром и еще одну – с кешью и тоже ставлю их на пол. Вот колечко салями и еще одна корзинка – с бразильскими орехами. Я забираю их тоже и опускаюсь на пол, прислоняясь спиной к мешку с рисом.

– Я не буду сидеть на полу, – говорит Голод, глядя на меня с презрением.

– Тогда ешь стоя, – отвечаю я. Мне, в конце концов, наплевать.

Он ставит бутылку вина, которую все еще держит в руках, на ближайшую столешницу. Затем неожиданно хватает меня и уносит от еды, остановившись только для того, чтобы прихватить с собой пряный ром.

– Эй! – возмущаюсь я. – Мне удобно было.

– Там тебе понравится больше, – настаивает он.

– А, ну конечно, тебе же лучше знать, чего я хочу.

Голод бросает на меня взгляд – адски горячий, и теперь я снова думаю о его губах… и о других частях тела, которые уже видела сегодня.

За всем этим я едва замечаю, что мы уже вышли из кухни в столовую.

Жнец ногой выдвигает стул и с размаху усаживает меня на него. Мгновение спустя ставит ром на стол передо мной.

– Чтобы ты не скучала, пока я не вернусь, – говорит он мне на ухо.

С этими словами он выходит из столовой. Я слышу, как он шуршит чем-то в кладовой. Когда он возвращается, в руках у него корзина с сырным хлебом, чипсы из маниоки, салями и кешью.

Я смотрю на него, подняв брови.

– Ты что, за слугу сегодня?

– Я накрываю нам стол к ужину, – поправляет он, прежде чем исчезнуть снова.

Проходит минута, и Голод возвращается с вином и оставшейся едой, бесцеремонно швыряет на стол головку сыра с торчащим в ней ножом.

– Ты мой слуга, – повторяю я, будто не веря своим глазам.

Голод выдвигает соседний стул и садится, а потом хватает мой, разворачивает и подтаскивает к себе. Так близко, что мои бедра оказываются зажаты у него между колен и мне больше некуда смотреть, кроме как на него.

Это… уютно.

Жнец протягивает руку через весь стол за бутылкой.

Я с любопытством наблюдаю за ним, не понимая, что он делает.

Он встречается со мной взглядом, и на его губах играет хитрая улыбка. Затем он берет меня за подбородок.

– Что ты?..

Всадник подносит к моим губам ром.

– А вот теперь, цветочек, я тебе услужу.

И вливает в меня напиток.

Я смотрю на него, глотая ром, и, может быть, у меня просто воображение разыгралось, но кажется, в его глазах тлеет какой-то огонек.

Стараюсь не смотреть на него, но от его вида – от загорелой кожи до жестоких чувственных губ и переменчивого взгляда – у меня в животе становится легко и порхают бабочки. Едва ли мне когда-то случалось сидеть рядом с человеком такой умопомрачительной красоты.

Голод долго не отрывает бутылку от моих губ, а я все пью и пью, и мы оба смотрим друг на друга.

Я снова чувствую то легкое, воздушное порхание в животе, от которого кажется, что я могу взлететь.

Это все алкоголь, говорю себе.

Не отводя от меня взгляда, всадник наконец отрывает бутылку от моего рта и подносит к своему.

Жар опаляет мне низ живота.

Жнец все пьет и пьет… и пьет. Он не останавливается, пока не осушает бутылку до дна.

С тяжелым стуком ставит ее на стол.

– Хочешь еще одну демонстрацию? – спрашивает он.

– Демонстрацию? – переспрашиваю я в замешательстве. Я все еще растерянна от того, что Голод только что выпил весь ром.

Его рот изгибается в улыбке.

– Будем считать, что это значит «да».

Голод встает и, прежде чем я успеваю окликнуть его, направляется на кухню. Через несколько минут он возвращается с таким количеством алкоголя, что хватило бы упоить вусмерть небольшую армию.

Он ставит свою добычу на стол, небрежно сдвинув в сторону часть еды.

– У тебя проблема с алкоголем, – констатирую я.

В общем-то, я не могу его винить. Если бы не правила Элоа, запрещавшие девушкам злоупотребление психоактивными веществами, я бы, вероятно, угодила в ту же ловушку много лет назад.

– Я убиваю людей тысячами, а ты в этом проблему нашла? – говорит он. – В том, что я слишком много пью?

Он прав.

– Убийства для меня тоже проблема.

В некотором роде.

По правде говоря, это должно бы быть более серьезной проблемой, особенно учитывая то, сколько преступлений Голод совершил против меня самой и моих близких. Но я каким-то непостижимым образом примирилась с мыслью о том, кто и что такое всадник. Я хочу, чтобы он остановился, но не могу его остановить.

И если уж быть предельно честной, не знаю, надо ли. Люди бывают ужасными. Может быть, мы все это заслужили.

______

Голод пьет не переставая. Пьет, пьет и пьет. Такое количество спиртного могло бы убить человека трижды. Но со Жнецом вроде бы все в порядке. Правду сказать, он даже не выглядит таким уж пьяным.

Пока он уничтожает выпивку, я ставлю перед собой задачу уничтожить бо2льшую часть еды, стоящей передо мной. И тоже понемногу пью.

Между делом мы начинаем расспрашивать друг друга обо всем подряд.

– Сколько у тебя было мужчин? – спрашивает Голод, потягивая вино из бокала.

– В смысле секса? – уточняю я, хватая пригоршню орехов. – Не знаю. – Я кладу в рот орешек кешью. – Много.

– А женщин сколько?

– Тридцать три, – отвечаю я, не медля ни секунды.

Брови у него взлетают вверх.

– Ты считала?

– Они были поинтереснее в постели, лучше запоминались, – говорю я и разгрызаю еще пару орехов. – А у тебя? – спрашиваю я. – Сколько у тебя было?

Голод делает большой глоток вина, и взгляд у него становится отстраненным.

– Не знаю. Не помню.

Я недоверчиво смотрю на него.

– Тогда почему решил, что я должна помнить?

– Потому что ты человек и тебя волнует все человеческое. А мне на это плевать. – С этими словами он допивает вино и наклоняется над столом, чтобы наполнить свой бокал. – Кстати о человеческих делах: какие у тебя есть необычные таланты? – спрашивает он.

– Я могу затрахать мужчину до потери сознания, – охотно отвечаю я.

Он вздыхает.

Ой, ну неужели он думал, что я откажусь от неприличных сексуальных шуток? Бедный наивный человек.

Я бросаю на Жнеца невинный взгляд.

– Могу показать, если ты…

– Давай пощадим мои глаза, – говорит он, поднося к губам бокал с вином. – За прошедший день я уже потерял обе руки. Не хватало, чтобы теперь еще и глаза выпали.

Однако, что бы он ни говорил, вид у него, клянусь, слегка заинтригованный.

Лично я так заинтригована даже не слегка.

– Ну а помимо доведения мужчин до обмороков, – говорит он, – чем еще ты любишь заниматься? Читать? Петь? Танцевать? Так, стоп, последнее мимо. Танцуешь ты дерьмово, это я и так знаю.

Сказано чертовски грубо, но у меня вырывается невольный смех. Кажется, у меня уже возникла некоторая слабость к сволочному характеру Голода.

– Поцелуй меня в задницу, – добродушно огрызаюсь я.

– М-м-м… – Он опять смотрит на меня оценивающим взглядом, как будто истолковал это предложение буквально.

При этой мысли у меня теплеют щеки.

– Я умею немного бренчать на пианино, – осторожно говорю я, – могу даже попасть в ноты, если мелодия несложная.

Но всадник, похоже, уже не слушает, и я снова думаю о том, что чувствовала бы рядом с этим сверхъестественным созданием, если бы он был на мне… и во мне.

Мои мысли прерываются, когда перед глазами прямо из воздуха появляются коса и весы Голода. Оба предмета материализуются прямо посреди нашего импровизированного пиршества, а весы даже опрокидывают пустую бутылку.

Я вздрагиваю при виде них.

– Это?..

– Всегда так бывает? – договаривает за меня Голод. – Если я оставляю их надолго, то всегда.

– А надолго – это на сколько?

Жнец берет косу со стола.

– Я пытался это выяснить, когда меня держали в плену.

При слове «плен» я вскидываю на него глаза. Это единственное, о чем мы не говорили в этот вечер. О том, как Голод был в плену. И, судя по его голосу, неслучайно.

От одного его тона мурашки бегут по коже.

– Я приходил в себя на пике или…

– На пике? – в ужасе повторяю я.

Взгляд его зеленых глаз останавливается на мне, и я почти воочию вижу его боль и отголосок давнего гнева.

– Если мне везло, я был привязан к ней. А если нет… – Взгляд его делается отстраненным, и я внутренне подготавливаю себя к тому, что мне предстоит услышать. – Если нет, то меня приколачивали к ней гвоздями или насаживали на нее.

Насаживали?..

Мой желудок внезапно уже не может спокойно переваривать еду.

Голод кладет косу на колени, его пальцы скользят по выгравированным на ней символам.

– Но именно в такие несчастливые дни появлялось мое немногочисленное имущество. Конечно, его отбирали… да и не все ли равно. Я был слишком слаб и изранен, чтобы пустить его в ход или применить какие-то свои сверхспособности.

Перед моим мысленным взором рисуются картины – ужасные картины, – и мне физически больно представлять себе Голода таким. Даже вообразить не могу, как больно ему было, когда его сила ему изменила.

– Они и дух мой сломили, – тихо признается он, глядя на вино в бокале. Словно это воспоминание слишком болезненно, чтобы вынести его на трезвую голову, он подносит бокал к губам и осушает его тремя большими глотками.

Я кладу руку всаднику на бедро и сжимаю.

– Мне очень жаль. Правда.

Я не жестокий человек, и его слова и выражение его лица пробуждают во мне инстинктивное желание защищать.

Его послали сюда убивать людей – очевидно, потому, что мы, по мнению Бога, слишком погрязли во зле, – и мы умудрились доказать, что мы еще хуже, чем наша репутация.

Всадник накрывает мою ладонь своей и сжимает ее. При этом прикосновении сердце у меня колотится, и вовсе не от страха или тревоги.

– Как ты от них сбежал? – спрашиваю я. Этой части истории я еще не слышала.

– Один из этих людей потерял бдительность и заснул, когда я восстанавливался. Мне удалось собраться с силами и прикончить его и остальных, кто меня охранял. Потом я вырвался на свободу и… остальное ты знаешь.

Он протягивает руку и берет бутылку кашасы. Открывает крышку и отхлебывает почти бесцветный напиток.

Я смотрю на него, впитывая в себя весь его гнев и всю его боль. То, из чего он по большей части и состоит. Но среди всего этого я уже видела проблески чего-то более мягкого, доброго, что прорастало в нем, несмотря на все пережитые зверства, несмотря на его собственное врожденное стремление убивать нас.

Я беру косу Голода обеими руками и снимаю ее с его колен.

Всадник смотрит пристальным взглядом, но не останавливает меня. Я откладываю косу в сторону, а затем вынимаю из руки Голода бутылку кашасы.

– Ни с чем меня хочешь оставить, да? – спрашивает он, хотя и не противится.

Я подношу бутылку к губам и делаю глоток. Пожалуй, я еще ни разу в жизни не пила столько за один вечер.

Опускаю бутылку и разглядываю ее.

– Ты серьезно говорил тогда про алкоголь? – спрашиваю я, вспомнив его давние слова.

– А что я говорил?

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Что алкоголь смывает память о любых грехах?

Голод коротко улыбается, хотя и невесело.

– А иначе стал бы я столько пить, по-твоему?

Я стараюсь не вдаваться в подробности. Не думать о том, что, возможно, у Голода и правда бывают такие же минуты раскаяния и ненависти к самому себе, как у меня.

Очень осторожно ставлю кашасу на стол и наклоняюсь ближе к Голоду. Мои колени касаются внутренней стороны его бедер. Алкоголь придает мне храбрости.

– Тогда, может быть, он смоет память и об этом грехе.

С этими словами я целую его.

Глава 35

Губы у него словно атласные. Не помню, чтобы они были такими, когда я целовала его в прошлый раз.

И, как и в прошлый раз, Голод реагирует не сразу. Он, очевидно, шокирован. Этот поцелуй вообще не прерывается сразу же только потому, что я уже выпила чуть ли не больше собственного веса и моя уверенность в себе взлетела до небывалых высот.

Но потом губы Жнеца размыкаются, и внезапно он отвечает на поцелуй с такой страстью, что мне даже нелегко за ним угнаться. Он обхватывает меня одной рукой за талию и одним ловким движением усаживает к себе на колени.

Я ищу удобную позу и в конце концов усаживаюсь на его колени верхом. Всадник крепко прижимает меня к себе, его руки скользят к моим бедрам. Все это время его губы жадно целуют мои.

С изумлением я чувствую, как он твердеет. Я видела его горячие взгляды, читала заинтересованность в языке тела, но теперь передо мной настоящее доказательство того, что Голод способен на желание – и желает он не кого иного, как меня.

Я беру его лицо в ладони. Меня пугает, что в этот момент я готова почти забыть обо всех злодействах, которые он совершил. И все потому, что в самой его основе есть что-то притягательное для меня. Может, то самое зерно доброты, которое я заметила. Может, сама его ужасность, а может, уязвимость. Может быть, это вообще все пустое и я просто убедила себя, что мы с ним похожи.

Голод гладит ладонями мои бока, впивается пальцами в спину. А в это время его рот работает без устали. Он размыкает мне губы, и на мгновение я удивляюсь тому, что он и правда умеет целоваться – и здорово умеет.

Со сколькими же он переспал?

Голод отстраняется, прерывисто дыша.

Почему? – словно спрашивают его глаза. – Почему ты меня поцеловала?

Пульс у меня учащается.

А правда, почему?

Потому что люблю выбирать худшее из всех зол, а хуже тебя пока ничего не видела.

Вопреки очевидному и очень сильному желанию зайти дальше, гораздо дальше, я начинаю отстраняться от Голода.

Пытаюсь практиковать самоконтроль.

Он придерживает меня за бедра.

– Уже уходишь?

Теперь, когда он меня держит, уйти уже невозможно.

– Я просто поддалась любопытству.

И если я сдамся ему окончательно, то в эту ночь будет перейдена черта, которую мне совсем не нужно бы переходить.

– Поцеловать тебя снова было… – Завораживающе. Интригующе. Пьяняще. – Ошибкой, – говорю я, пытаясь убедить себя в этом. Я все еще чувствую вкус Голода на языке, губы у меня красные после поцелуев, и от всего этого у меня мутится в голове.

– Это была ошибка, – соглашается он. – Так давай ошибаться дальше, еще и еще. Завтра можно будет раскаяться во всех ошибках сразу.

Я поднимаю брови.

Он серьезно?

Я вглядываюсь в его порочное и прекрасное лицо. Одно дело – не устоять перед красивым мужчиной в минуту слабости. А другое – когда это божество изучает на мне свои человеческие побуждения. Я хочу его, но не уверена, что хочу тех последствий, в которые это может вылиться.

А последствия точно будут.

Но, черт возьми, мне любопытно. Неудержимо любопытно.

– Завтра все будет как раньше? – спрашиваю я.

Голод смотрит на меня так, будто уже знает, что победил.

– Наверное.

Я смотрю ему в лицо, после секундного колебания тянусь к нему, и губы Жнеца снова касаются моего лица, как будто и не отрывались.

И я вся отдаюсь этому ощущению.

Теперь, когда мы оба больше не сдерживаемся, это похоже на искру – вспыхнувшую и разгорающуюся все сильнее и сильнее. И мы оба поглощены этим. Я подаюсь к нему, мое тело хочет большего – оно ведь давно привыкло к этому. Что непривычно, так это то, что я не в состоянии контролировать свои желания.

Словно из вредности, опять прерываю поцелуй.

Голод почти стонет.

– Ты слишком много думаешь, цветочек.

Я игриво толкаю его ладонью, не переставая вглядываться в его яркие глаза под тяжелыми веками и опухшие губы, и слегка улыбаюсь.

– Я уже говорила тебе, что мне начинает нравиться твоя неотесанность?

Голод хмурится, но взгляд у него смягчается. Я беру его за руку и медленно переплетаю наши пальцы вместе. Делаю паузу, глядя на наши сплетенные руки. Еще вчера той руки, которую я держу в своей, не было. Теперь я с восхищением смотрю на его пальцы, крепкие и сильные. Даже чуть-чуть мозолистые, как бы странно это ни звучало.

– Они совсем такие же, как и были, – говорю я.

Я пробегаю пальцами по его запястью, и Голод наблюдает за мной, не двигаясь, позволяя мне исследовать его.

На руке у него бронзовая накладка с выгравированными на металле лозами и цветами. Я дергаю за нее.

– Ты не можешь это снять?

Голод без единого слова выполняет мою просьбу: отстегивает накладку и отбрасывает ее в сторону. Я закатываю рукав на его рубашке, и мой взгляд падает на светящиеся зеленые символы на запястьях.

Я провожу по ним пальцем, и палец слегка покалывает, как будто этот процесс имеет какую-то магическую силу.

Это чудо. У меня странное ощущение, как будто в Голоде заключена вселенная, и я только что коснулась ее краешка.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

Еще минуту назад он насмехался надо мной за то, что я слишком много думаю, а теперь жаждет знать мои мысли.

– О многом, – говорю я.

– Расскажи по порядку.

– Мне кажется, они похожи на кандалы, – говорю я, крутя его запястье и разглядывая надписи, – но они прекрасны и напоминают мне о том, что ты вовсе не человек, и мне это нравится. – И добавляю тише: – Если честно, мне слишком многое в тебе нравится.

Алкоголь развязал мне язык.

Голод смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. После долгой напряженной паузы он наклоняется, хватает меня за шею и притягивает мои губы к своим.

Если раньше мне казалось, что мы разгорающаяся искра, то это ничто по сравнению с тем пламенем, которое пылает сейчас. Пальцы Жнеца запутываются в моих всклокоченных волосах, когда он притягивает меня ближе. Я выпускаю его руку, и мои ладони снова оказываются по обе стороны его лица.

Если он – вселенная, то я чувствую, что этот поцелуй – вход в нее.

Голод стонет, прижимаясь ко мне, и это самый сексуальный звук, какой я слышала, – главным образом потому, что я знаю, чего ему стоит поддаться своей странной человеческой стороне.

Его язык касается моего, и я чувствую на нем вкус спирта.

Плохая, плохая идея.

Я целую его крепче, не думая ни о чем. Снова возникает то легкое, воздушное ощущение, как будто я могу взлететь, если он меня отпустит.

По правде говоря, плохая это идея или нет, но у меня такое чувство, что все идет как надо. Голод видел мою отвратительную, злую сторону, а я видела его мягкую, уязвимую. Я сражалась против него, проклинала его имя. Я даже пыталась его убить. Кажется, после этого нам осталось только одно…

Голод снова кладет руки мне на талию и держит их так одно мгновение, а затем они двигаются ниже.

Он подхватывает меня за бедра и встает вместе со мной. Его стул опрокидывается, я ударяюсь бедром о стол и почти не замечаю этого. Мои руки обвивают шею Жнеца.

Он отходит от стола со мной на руках, и я думаю, что он сейчас унесет меня в свою спальню. При этой мысли сердце у меня сжимается.

Но прежде чем выйти из столовой, всадник прижимает меня к стене. Берет за подбородок и заставляет посмотреть ему в лицо.

– Чтобы сегодня без всяких твоих человеческих фокусов, – предупреждает он.

Я выдыхаю, прислоняясь спиной к стене. От того, как Голод смотрит на меня, такое чувство, будто с меня содрали кожу.

– Ты любишь мои фокусы, – говорю я, с трудом переводя дыхание, и мои губы трогает улыбка.

Голод крепче сжимает мой подбородок.

– Я не из твоих клиентов-слюнтяев. Мне твое притворство не нужно. Мне нужна своенравная злая женщина, которая пыталась меня убить. Та самая женщина, которая меня спасла.

У меня сжимается горло.

– Я… не очень-то привыкла быть искренней, – признаюсь я. До «Раскрашенного ангела» я была девственницей. Я занималась сексом только профессионально.

– Я тоже не очень-то привык быть человеком, – говорит Голод. – Но сейчас мы с тобой оба попытаемся, черт возьми.

Я не успеваю даже скорчить шокированное лицо: губы Жнеца снова впиваются в мои, и рот у него какой-то одновременно злой и голодный.

А потом словно прилив накатывает, и меня утаскивает под воду.

Где бы он ни прикоснулся ко мне, кожа откликается, словно живая. Он просовывает ногу мне между бедер, касаясь самых сокровенных мест, и целует меня. Я ахаю, не отрывая губ от его рта.

Оказывается, быть искренней не так уж и сложно. Во всяком случае, тогда, когда ты страстно хочешь человека, который тебя так жадно целует.

Мои руки оказываются в его волосах – в его прекрасных шелковистых волосах, – и я теряю себя в нем.

В какой-то момент он отрывает меня от стены и уносит из столовой, мимо густого клубка растений, заполонивших гостиную. Ногой распахивает дверь, и мы оказываемся во дворе.

Теплый ночной воздух ласкает мою кожу. Вокруг тут и там перекликаются какие-то ночные существа, не подозревая о приходе апокалипсиса.

Я знаю, что с раздеванием всадника лучше подождать, пока мы не доберемся до его комнаты, но, может быть, из-за выпитого, или из-за сексуального напряжения, или, черт возьми, просто из-за того, что этот человек по-настоящему умеет работать губами, – не знаю, но терпеть сил нет.

Я тянусь к доспехам Голода, мои руки натыкаются на твердый металл его нагрудника. Он разжимает руки, выпуская меня, чтобы ухватиться за глубокий вырез моего прозрачного платья…

Кр-рак! Он разрывает платье посередине, оставляя меня почти обнаженной.

Похоже, не мне одной не терпится.

Я беспомощно смотрю на Жнеца и его доспехи.

– Ну, так нечестно.

У него вырывается тихий смех, от которого меня пробирает дрожь.

Ловкими пальцами он расстегивает доспехи и сбрасывает их по частям. Мои губы снова ищут его губы, мое обнаженное тело льнет к черной ткани рубашки, все еще прикрывающей его.

Я тяну ткань за край, не переставая целовать, и мы вдвоем торопливо снимаем с него остатки одежды.

Голод прижимает меня крепче, и я наслаждаюсь ощущением его обнаженной кожи. Он настолько выше, что ему приходится меня приподнимать, чтобы удобнее было целоваться. Мои руки скользят к его плечам, потом к бицепсам…

– Погоди, погоди, – говорю я, прерывая поцелуй. – Поставь меня на землю.

Глаза у Жнеца затуманены, но он выполняет мою просьбу. Я высвобождаюсь из его объятий.

Его глаза сужаются, и туман желания в них слегка развеивается.

– Что такое? – спрашивает он.

– Хочу на тебя посмотреть, – говорю я.

– Хочешь на меня посмотреть… – повторяет он без выражения.

Мой взгляд скользит по нему, по этому красивому порочному лицу, каждую черточку которого я знаю почти наизусть, а потом по менее знакомым частям его тела. Плечи у него восхитительно широкие, шею и верхнюю часть груди покрывают светящиеся татуировки, похожие на какое-то тяжелое ожерелье. Их бледный свет освещает растения вокруг.

Мой взгляд перемещается ниже, на мускулистый торс, которым Бог его зачем-то одарил, – только ему одному и известно, зачем Голоду выглядеть таким красавчиком, когда он убивает нас всех. Его тело сужается трапецией от груди к тонкой талии, и… Этот мужчина вообще хорошо оснащен.

– Ну что? – говорит он. – Твой примитивный человеческий мозг удовлетворен?

Я улыбаюсь ему улыбкой волчицы и снова подхожу ближе.

– Ты очень симпатичный, – говорю я.

– Симпатичный? – повторяет он насмешливо.

Я подхожу еще ближе и падаю в его объятия.

– Это комплимент.

Всадник на это только морщится.

Он подхватывает меня на руки, но, вместо того чтобы отнести в свою комнату, через несколько шагов ставит на влажную землю. Раздвигает мне ноги так, чтобы встать между них на колени, и скользит взглядом по моему телу.

Без всякого предупреждения Голод наклоняется и целует мне низ живота. Его губы блуждают по моему телу и замирают на шрамах – тех, что оставили на мне его люди.

– Прости меня, – говорит он так тихо, что я едва могу расслышать.

Я сглатываю. Вот уж не думала, что всадник раскается в своем поступке.

Я ищу глазами его взгляд.

– Это уже в прошлом.

Он чуть распрямляется, кладет руку на шрамы и одновременно всматривается в мое лицо.

– По-моему, ты удивительно храбрая, – говорит он, – и твоя способность к состраданию тоже необычайна и достойна восхищения. Я уже дважды обязан тебе жизнью, а это немало. И ко всему прочему, – добавляет он, – ты еще и хорошенькая. Более чем.

У меня лицо горит от всех этих похвал.

– Зачем ты мне это говоришь?

Его глаза пристально смотрят на меня.

– Потому что ты человек и, как мне кажется, любишь комплименты гораздо больше, чем я. И мне почему-то нестерпимо хочется дать тебе их как можно больше.

Сердце у меня громко стучит.

– А теперь, – говорит всадник, и лукавая улыбка кривит его губы, – хватит об этом.

Словно в подтверждение своих слов он снова ищет губами мои губы. Рот у него властный, требовательный, и этот поцелуй кажется необычайно интимным.

Я обхватываю его ногами. Он весь твердый и давно готов, но, вместо того чтобы сразу приступить к делу, покрывает все мое тело поцелуями.

Его руки ложатся на мою грудь и проводят большими пальцами по соскам.

Я громко ахаю, а руки Голода перемещаются все ниже и ниже: ниже пупка, ниже бедер…

Он прерывает поцелуи только затем, чтобы развести мне ноги пошире. Я думаю, он просто любуется – так же, как я любовалась им раньше, но затем он наклоняется к моей киске…

Черт, стоп!

Я хватаю его за волосы.

– Ты не должен… не должен этого делать, – говорю я задыхающимся голосом.

О боже, я же должна предупредить его о самых неприятных сторонах секса с бывшей работницей публичного дома. Это может испортить все.

– Это еще почему?

Это даже не вопрос. Мои слова его явно не убедили. Он снова тянется ко мне.

– Погоди! – снова останавливаю я его, отпрянув.

– Только не говори, что ты вдруг застеснялась.

Кажется, эта мысль очень забавляет его. Голос у него веселый.

Веселый и нетерпеливый.

Для мужчины, который ни в грош не ставит секс, он очень похож на того, кто во что бы то ни стало желает его получить.

Я сглатываю.

Боже мой, как же об этом сказать? Большинство моих клиентов сами знают.

– У меня было много мужчин, – говорю я.

Голод только брови вскидывает, как будто не понимает, о чем я.

– И?

Я облизываю губы. Сердце колотится.

– Я не знаю… какие у меня могут быть… болезни.

У меня проявлялись симптомы разных заболеваний. Все уже прошло, но в таких делах никогда не знаешь, насовсем ли.

Пальцы Голода барабанят по моей коже, а сердце бьется у меня в горле.

– Так ты боишься, как бы я от тебя чего-нибудь не подхватил? – говорит он, пристально глядя на меня.

Моя гордость совершенно уничтожена, но я киваю, чувствуя себя очень, очень юной и неопытной. Жар разливается по моим щекам.

Пальцы Голода стискивают мне бедра.

– Это удивительно… трогательно с твоей стороны – беспокоиться обо мне, но во имя любви нашего мстительного Бога, можно я сейчас поцелую твою киску?

С этими словами он снова наклоняется ко мне, и мне приходится снова хватать его за волосы.

Он вздыхает, поднимая ко мне лицо.

– Что еще?

– Ты понимаешь, что я говорю? – спрашиваю я, потому что действительно в этом не уверена.

– Я не могу заразиться, – говорит Жнец. – Теперь отпустишь меня?

Он не может заразиться.

Он не может заразиться!

Я выпускаю его волосы.

Голод раздвигает руками мои бедра.

– Спасибо, – говорит он.

А потом наклоняется и целует меня совсем иначе.

Глава 36

Матерь божья…

Я едва не взлетаю над землей.

Так много времени прошло с тех пор, как чьи-то губы касались моей киски, что я уже начала забывать это острое, почти болезненное ощущение.

Губы Голода снова находят мои и едва ли не пожирают меня.

Я пытаюсь подавить стон. Он все равно вырывается.

Я чувствую, как Голод улыбается.

Боже мой!

Я изумленно смотрю в темное небо над нами, пытаясь вспомнить, как мы с Голодом оказались здесь, а его лицо прижимается к моему паху.

Мы же должны были быть врагами, разве нет?

Не думаю, что враги делают такое…

Его язык проскальзывает внутрь, и я вскрикиваю. Сердце бьется как молот, и слава богу, что начинает накрапывать дождь, потому что от всего этого я покрываюсь потом.

Голод скользит руками по моим бедрам, касается меня губами, и мне кажется, что он впитывает мои ощущения – всю меня. Но тут его губы доходят до клитора…

Я дергаюсь – или, по крайней мере, пытаюсь. Его руки превращаются в кандалы, удерживающие меня на месте.

– Если не хочешь, чтобы все стало слишком интересно, перестань извиваться, – говорит Жнец.

Я смотрю на него.

– А бывает еще интереснее? – спрашиваю я, задыхаясь. В конце концов, на мне ведь лежит всадник апокалипсиса.

Голод в ответ покусывает мне клитор, и, черт возьми… Я извиваюсь… извиваюсь так, будто от этого зависит моя жизнь.

Жнец поднимает голову.

– Ненавижу выполнять свои угрозы, – говорит он.

Лжец. Вот это он как раз и любит.

Земля вокруг дрожит.

– Что это? – спрашиваю я, отвлекаясь от манипуляций Голода. Я сажусь, но всадник укладывает меня обратно на землю и улыбается недоброй улыбкой.

– Ты всегда была слишком любопытной, да? – Он цокает языком. – Непослушный ты человек.

Я смотрю на него в полном замешательстве и тут краем глаза замечаю какое-то движение.

Еще не успев сообразить, что это такое, я кричу.

И оно касается меня!

– Какого хрена?!

Я чуть не вырываюсь из рук Голода. Прошлой ночью я усвоила урок: нельзя сидеть и ждать, когда с тобой случится что-то плохое.

Голод смеется, а затем прижимает меня к земле, пока эта штука обвивает мое запястье. Мгновение спустя еще что-то едва осязаемое скользит вокруг другого запястья. И тогда я понимаю, что это растения Жнеца.

Он вызвал из земли растения, чтобы те держали меня!

Голод все смеется, сидя у меня между ног.

– Ты что, правда думала, что я буду делать это по-человечески?

Словно в подтверждение его слов еще две лозы обвивают мои лодыжки.

Ох, вот это я влипла.

– Ты серьезно собираешься использовать свои растения, чтобы обездвижить меня?

Единственная его реакция – новое покусывание клитора. Я снова пытаюсь увильнуть от этого почти мучительного всплеска наслаждения, но на этот раз меня держат.

Чертов кустарник.

Пожалуй, это самая странная ситуация, в какую я когда-либо попадала, а уж я-то повидала странных ситуаций.

– Ты больной урод, – говорю я.

– Тс-с-с… – отвечает Голод, и его голос вибрирует у меня в сердце.

– Больной урод, помешанный на контроле, – поправляю сама себя.

Он еще раз целует мой клитор и вводит в меня палец.

Господи боже!

Теперь, когда я не могу убежать, Голод безжалостно водит ртом по моему клитору, сводя меня с ума, и все это время трогает меня пальцами.

Слишком много всего одновременно, но я прижата к земле и не могу уйти.

– Голод… Голод… – задыхаюсь я. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Он вводит в меня еще один палец, и…

Я изгибаюсь с задыхающимся криком, когда меня накрывает мощным оргазмом. Он тянется и тянется, и все это время губы Жнеца не отрываются от меня.

Даже когда оргазм проходит, Голод не ослабляет хватку.

– Хватит, хватит! – умоляю я. – Пожалуйста!

Меня трясет на пике наслаждения. Кажется, долго я этого не выдержу.

Голод неохотно отрывается от меня, затем передвигается выше, пока наши тела не оказываются на одном уровне.

Я чувствую, как его член крепко прижимается к моему бедру, и думаю, что он вставит его сейчас, когда я вся теку, как Амазонка, но он просто смотрит на меня, жадно впитывая выражение моего лица.

Он приглаживает мне волосы назад.

– Будешь хорошо себя вести?

– О чем ты? – отвечаю я, все еще не отдышавшись.

Склонив голову набок, Голод снова смотрит мне в лицо изучающим взглядом.

– Хм… – Он задумчиво похлопывает меня по щеке. – Пожалуй, надо тебя еще помучить. Мне так нравится мучить тебя…

Он начинает сдвигаться ниже вдоль моего тела.

– Погоди, погоди!

О боже.

Он останавливается, и его взгляд возвращается ко мне.

– Я тоже хочу тебя потрогать.

Голод и так не двигался, но теперь, кажется, совсем замер. Я вижу, как он колеблется, и понятия не имею, о чем еще может раздумывать явно возбужденный мужчина, когда женщина умоляет дать ей прикоснуться к нему.

Затем, не говоря ни слова, Голод приказывает своим чудовищным лозам выпустить меня.

Я сажусь, разминая запястья, а Голод словно отстраняется. Но это не обычная его ленивая расслабленность, когда он ожидает от людей служения. Он как будто немного отчужден, словно не может заставить себя попросить меня о чем-то.

Всадник не привык к этому. Он привык брать то, что хочет, привык к тому, что у него что-то отнимают, но позволить кому-то что-то дать ему без всякого скрытого мотива? Очевидно, это требует от него некоторых усилий.

Я придвигаюсь ближе к нему, стоящему на коленях, и осторожно кладу руки ему на плечи.

– Ложись, – говорю я тихо.

Этот человек, который никогда никому не подчиняется, теперь безропотно исполняет мои приказы, хотя и поглядывает на меня с некоторым недоверием.

Я провожу руками по его бедрам, слегка улыбаясь, когда его мышцы напрягаются под моими прикосновениями.

– Расслабься. Будет весело, – говорю я, легонько массируя его ноги.

Я устраиваюсь у него между ног, становясь на колени перед его членом. Чувствую, как стекает с волос на шею жидкая грязь. Все как-то гораздо грубее и первобытнее, чем я привыкла. Но сейчас это хорошо.

Член Голода дразняще близок, и я выжидаю мгновение, чтобы напряжение достигло пика.

Мой взгляд встречается со взглядом Жнеца, и нервы у него до того натянуты, что я почти слышу, как потрескивает воздух.

Я наклоняюсь, мое горячее дыхание овевает его эрегированный член, и тот дергается.

Я улыбаюсь.

– Цветочек, по твоему взгляду я чувствую, что мне есть о чем волноваться…

Прежде чем он успевает закончить свою мысль, я обхватываю его член ртом, придерживая его рукой за основание.

Голод выдыхает сквозь зубы.

Я не даю ему ни минуты, чтобы прийти в себя. Мои губы двигаются вверх-вниз, вверх-вниз.

Голод издает чертовски сексуальный стон.

Конечно, он был прав. Ему есть о чем волноваться. Я заставлю его пересмотреть свои взгляды на секс. Целиком и полностью.

Как только я закончу, он будет моим.

Я пускаю в ход все имеющиеся у меня в арсенале трюки: от обволакивания языком чувствительной головки до поглаживания яичек и введения пальца в задницу – в этот момент он весь дергается подо мной.

– Господи, мать его, Иисусе… – ругается он. – Что это за колдовство?

Теперь моя очередь игнорировать его слова, одновременно удваивая усилия. И рот, и рука делают свое дело.

В ответ Голод стонет, мышцы у него сокращаются. Он запускает руки мне в волосы и сжимает так, как будто я могу в любой момент ускользнуть.

Свободной рукой я снова поглаживаю ему яйца.

Его бедра дергаются, член ходит ходуном у меня во рту.

– Господи боже, тебе пора остановиться.

М-м-м… Игнор.

– Ана… – Голос у него хрипнет, член все так же дергается.

Игнор.

– Если ты хочешь, чтобы дело дошло до… о Господи… остановись…

Он сам не проявил ко мне никакого милосердия. Я плачу2 ему тем же. Продолжаю скользить по его члену ртом, а рукой поглаживать у основания.

– Твою ж мать, цветочек…

Голод стискивает в руке мои волосы, а затем начинает биться в оргазме.

Вот теперь я пробую его на вкус. Сперма на мгновение наполняет мой рот, прежде чем стечь в горло. Снова и снова он содрогается во мне, и я выжимаю его досуха, не прекращая работы, пока он сам осторожно не отстраняет меня.

– Пощади, – говорит он, и его затуманенные глаза встречаются с моими. Щеки у него раскраснелись, и весь он выглядит совершенно измотанным.

Я чувствую, как мышцы у него расслабляются, и смотрю на него со злорадной и гордой улыбкой. Он умолял меня о пощаде. Я определенно хочу услышать это еще раз.

И хочу снова сделать ему хорошо – просто ради того, чтобы увидеть его наслаждение.

Я отбрасываю от себя эту мысль.

Голод притягивает меня к себе и выдыхает мне в ухо:

– Твою мать…

– А теперь подумай о том, что ты мог бы делать все это давным-давно, – язвительно говорю я.

Долгая пауза, а затем Голод удивленно смеется.

– Да ты, пожалуй, еще коварнее меня, цветочек.

Его глаза искрятся восторгом. Он проводит рукой по моей спине. Кажется, ему нравится касаться моей кожи. Но затем поглаживания прекращаются. Его ладонь двигается чуть выше, потом опять ниже.

Я замираю, догадавшись, что он только сейчас заметил.

– Ана…

Я встречаюсь с ним глазами.

– Что это? – спрашивает Голод, проводя пальцами по полосам, пересекающим мою спину.

Он много раз видел меня обнаженной, но так и не смог хорошенько рассмотреть.

– Шрамы.

– Шрамы, – повторяет он ровным голосом. Слишком ровным. – От чего?

Я рассказывала об этом чаще, чем хотелось бы. Большинство мужчин, благослови их Бог, честно пытаются разговаривать в постели, даже когда платят за мои услуги. Поэтому они задают вопросы.

– От любимого хлыста моей тети.

– Это тетя с тобой так обращалась? – потрясенно переспрашивает он.

Я киваю.

Он слегка отстраняет меня, чтобы лучше разглядеть шрамы. То, что он видит там, заставляет его сесть прямо.

Я тоже хочу подняться, но он удерживает меня, осматривая мою спину.

– Тут же десятки рубцов, – говорит он с ужасом.

Вот не думала, что его может взволновать что-то подобное. Он сам причиняет людям куда больше вреда каждый день.

– Я в курсе.

Я слишком ясно помню резкий, рвущий кожу ожог и сильную непроходящую боль, которая длилась еще много дней после того, как раны заживали.

– За что она тебя била?

Обычно Голод не показывает своего гнева, но сейчас я слышу гнев в его голосе.

Я пожимаю плечом.

– За разное. Иногда за то, что я забывала сделать какие-то дела по дому. Иногда за то, что была слишком медлительной или ленивой. Иногда я могла сказать что-то, что ей не нравилось, а иногда просто не так смотрела на нее.

– Не так смотрела… – повторяет Голод и смотрит на меня так, как будто не может уложить это в голове. – И ты все равно жила с ней?

– Я была ребенком, – говорю слегка обиженно. – Мне больше некуда было идти.

– Где угодно было бы лучше.

Я бросаю на него пренебрежительный взгляд.

– Сказал человек, который никогда не был бессильным.

– Я был бессильным.

У меня перехватывает дыхание. Как я могла забыть.

Он снова проводит рукой по моим шрамам.

– И ты еще удивляешься, почему я презираю ваш род.

У меня сжимается горло. То, что он говорит, ужасно, но я не ощущаю его ненависти; сейчас я ощущаю его сочувствие. Если кто-то и способен понять мою боль, то только он.

– Я не должна тебе этого говорить, – признаюсь я, – но иногда… иногда… – Боже, это просто извращение какое-то. – Иногда я даже рада тому, что ты и другие всадники убивают нас.

Голод затихает, его тревожные зеленые глаза неотступно следят за мной.

Наверное, мне не следовало ничего говорить. Я же все-таки не хочу, чтобы он думал, будто делает доброе дело, когда истребляет нас всех.

Я потираю виски, чувствуя необходимость объясниться.

– Когда я думаю обо всем, что сделали со мной и с другими такими, как я, когда думаю обо всех подлостях, какие мне приходилось видеть, – подлостях, совершенных без малейших угрызений совести, без малейших раздумий… мне иногда кажется, что с человеческой природой что-то фундаментально не так. Я не понимаю, как мы можем так ненавидеть друг друга.

Мне стыдно это говорить, но потом, сразу же после этих слов, приходит легкость – словно я сбросила с себя какое-то бремя.

– Почему ты мне не говорила? – спрашивает Голод.

– Что иногда ненавижу людей так же, как ты? А нужно было сказать? Это бы что-то изменило?

Его взгляд ясно говорит: да, изменило бы.

Долгая пауза. Наконец, Жнец говорит:

– Если так, то почему ты расстраиваешься, когда я убиваю?

У меня вырывается невеселый смех.

– Я же не все время ненавижу человечество. И даже те люди, которые делают что-то плохое, не всегда плохие.

Голод смотрит на меня недоверчиво.

– Как твоя тетя и та женщина, которая хотела отдать тебя мне.

– Элоа, – говорю я.

– Да похер, как ее зовут, – говорит Голод. – Нельзя дарить кого-то, как мешок муки или подсвечник. Ты же человек.

Понимает ли всадник, что он, по сути, сказал, что люди обладают неотъемлемой ценностью? Это что-то новенькое…

– И нельзя кого-то постоянно бить и при этом делать вид, что его любишь, – продолжает он.

– Этого ты не знаешь, – говорю я шепотом, потому что он затронул что-то настоящее и глубокое. – Не все на свете черно-белое.

– Ты серьезно? – недоверчиво переспрашивает он. – Мы говорим о людях, которые причиняли тебе боль, Ана. Как ты можешь их защищать?

Голод явно возмущен тем, как со мной обошлись.

– Они дали мне крышу над головой, когда никто другой не пустил бы меня к себе жить, – возражаю я.

– Я пустил бы, – говорит Голод.

– Я что, должна пожалеть, что не уехала в закат с человеком, который истребил весь мой город?

– Это были мерзавцы, которые издевались над ребенком… и надо мной.

Как только эти слова вылетают из его рта, зубы у него сжимаются и снова разжимаются.

Я открываю рот, чтобы снова возразить ему, но тут он встает и подхватывает меня на руки.

– Хватит об этом, – говорит он, неся меня к тому крылу поместья, где располагается его комната. – Я хочу еще раз попробовать твою киску, и, черт тебя побери, я на что угодно готов ради того, чтобы снова почувствовать твои прелестные губки на своем члене…

Готов на что угодно? Вот это интересно. Возможно, у меня все-таки будет шанс спасти человечество.

Минет, который остановит кровопролитие. Мне очень нравится, как это звучит.

Глава 37

Утром я просыпаюсь не в своей постели. Что не так уж странно, когда я через некоторое время вспоминаю, где я.

В спальне Голода. В доме Эйтора.

Я сажусь и понимаю, что губы у меня распухли, одежда неизвестно где, волосы всклокочены, а голова…

Черт меня побери, давно у меня так голова не болела.

Мгновение спустя подкатывает тошнота.

Есть шикарный унитаз в ванной, но это все равно что в другом городе – слишком далеко для меня. Зато возле кровати стоит декоративная ваза.

Придется обойтись ею.

Я едва успеваю доползти до нее голышом, как мой желудок извергает из себя все съеденное и выпитое за последние двенадцать часов.

Пока меня рвет, я вспоминаю прошлую ночь во всех ее шокирующих подробностях.

О да, это был шок.

Я обнимаю керамическую вазу, и меня снова тошнит, хотя на этот раз я не уверена из-за чего: то ли из-за выпитого вчера, то ли из-за воспоминаний о моих крайне неудачных решениях.

Я все еще чувствую прикосновения Голода к моей коже, его губы, прижимающиеся к моей киске.

Я позволила ему вылизать меня всю. Боже. Я позволила себя лизать всаднику апокалипсиса.

При этом воспоминании я чувствую, как краснею. Я, профессиональная секс-работница, краснею из-за какого-то несчастного куни!

Но – Боже, смилуйся надо мной, – мне это еще и понравилось. А потом был наш до боли реальный разговор. Голод увидел мои шрамы и разгневался из-за того, как со мной обошлись.

Я прерывисто вздыхаю. Кто-нибудь когда-нибудь гневался на то, как со мной обходились? В борделе у меня были подруги – особенно Изабель, которая знала о побоях и пару раз выругала мою тетку. Но даже ее негодование никогда не было таким глубоким и сильным, как у Голода. Вчера он смотрел на меня так, как будто я заслуживаю лучшего – как будто, если бы он мог, то вернулся бы в прошлое и избавил меня от боли… или наказал бы тех, кто ее причинил.

И меня это невольно… трогает. Очень трогает.

И это проблема, потому что теперь между мной и Голодом все должно вернуться в прежнее русло. Такой был уговор.

А значит, нужно перестать думать о нем так, как будто между нами что-то изменилось.

Когда уже можно надеяться, что рвотные позывы прекратились, я подхожу к комоду и достаю из верхнего ящика еще одно прозрачное платье, на этот раз ярко-красное.

Рядом с моей кроватью стоит наполовину полный кувшин с водой и лежит кусок черствого хлеба. Горло у меня сжимается.

Неужели это Голод для меня оставил?

Внизу живота разливается тепло…

Прекрати, Ана. Он просто властный гад, с которым тебе приходится быть дружелюбной.

Секс по дружбе.

Вот и все.

Я съедаю хлеб и выпиваю почти всю воду, а потом, чувствуя, как бурчит в животе, заползаю обратно в кровать Голода.

Но когда я закрываю глаза, перед ними встает только одно: воспоминания о том, что мы делали в этой постели остаток ночи. Не совсем полноценный секс, но близко к тому.

По крайней мере, я не думаю, что дело дошло до… Под конец все вспоминается немного размыто.

Тем более что воспоминания об искусных руках Голода и его жестоких губах, касающихся моей кожи, пробуждают во мне желание. Завтра все будет как раньше? – спросила я тогда…

К черту все это. Эти воспоминания никогда не сотрутся из моей памяти. А пока они не сотрутся, как раньше между нами ничего не будет.

______

Наконец Голод приходит за мной.

Я слышу его шаги в коридоре, и с каждым шагом сердце у меня колотится все чаще. Шаги замирают возле комнаты, а затем открывается дверь.

Лежу, свернувшись калачиком, спиной к двери, но все равно чувствую на себе взгляд всадника. От него покалывает кожу.

Потом снова слышатся шаги. Пульс учащенно стучит в ушах, и мне делается тошно от беспокойства и сильнейшего волнения.

Ох, и правда ведь тошно, физически. Только этого не хватало.

Пьянство определенно переоценено.

Голод останавливается в метре от кровати.

– Что не так?

От его глубокого голоса у меня мурашки бегут по коже.

Боже, он невероятный.

И у него, похоже, нет никаких трудностей с тем, чтобы вернуться к прежнему.

Я зарываюсь лицом в подушку.

Он хоть знает, что такое похмелье? Если нет, то я не уверена, что у меня хватит сил объяснять.

А еще я ненавижу то, что от его голоса у меня горят щеки и ломит в висках.

– Все, – бормочу я, натягивая повыше одеяло. – Я хочу забыть все, что было в последние двадцать четыре часа.

– Для этого опять понадобится алкоголь.

Я издаю стон.

– Больше никогда в жизни, – хриплю я. При одном только воспоминании о спиртном у меня начинаются рвотные позывы.

Голод стоит не двигаясь.

– Что, раскаяние настигло?

– Настигло, – бормочу я.

– И?

Я поворачиваюсь лицом к Жнецу.

– Что «и»?

Голод смотрит на меня странно, не знаю почему: из-за моих слов или из-за того, что мне явно плохо. Он садится на корточки возле кровати и кладет руку мне на лоб. У меня тут же всплывают воспоминания о прошлой ночи.

Сплетенные руки и ноги, его поцелуи на моей груди и между бедер…

Приходится сделать успокаивающий вдох, чтобы прогнать эти воспоминания.

– У нас… был секс?

Он хмурится.

– А ты не помнишь?

– Я помню почти всю ночь…

Достаточно, чтобы понимать, что мы оба позволили ситуации выйти из-под контроля.

Жнец морщится, но не уходит. Взгляд его скользит по моему лицу, и этот взгляд – сплошное желание. В ответ на это желудок у меня сводит в каком-то животном спазме.

Голод проводит костяшками пальцев по моей щеке, и в этом жесте чувствуется что-то щемяще доброе.

– Что? – спрашиваю я наконец.

Голод качает головой и подходит к пустому кувшину с водой.

– Хочешь еще? Я знаю, что люди потребляют это вещество в абсурдных количествах…

У меня что-то трепещет в животе.

– Что ты делаешь?

Голос у меня хрипловатый.

Его зеленые глаза обращаются на меня. Сейчас они не такие апатичные, как можно было бы ожидать.

– Это что, вопрос с подвохом?

Вот не надо мне, чтобы Жнец с меня пылинки сдувал. Это творит странные вещи с моим разумом и сердцем.

– Вчера у нас был уговор…

Голод ставит кувшин на место.

– Хорошо, – говорит он с невозмутимым видом. Поворачивает голову к вазе, в которую меня вырвало, и морщит нос. – Позаботься о себе сама. Бери что тебе нужно, и встретимся у входа в поместье через час.

______

Пока я привожу себя в порядок, Голод держит дистанцию, и с одной стороны, я ему за это ужасно благодарна, а с другой… сама не знаю. Без него я ощущаю какую-то пустоту, о существовании которой даже не подозревала, и это вызывает беспокойство. А беспокойство, в свою очередь, вызывает злость на себя.

– Глупая девчонка, – бормочу я. Глупо переживать из-за него и глупо было его отталкивать.

Голова все еще раскалывается, и желудок до сих пор не в порядке.

Весело же мне будет ехать верхом.

Я собираю кое-какие вещи, которые хочу взять с собой, в том числе кинжал Роши, потому что пошел он на хер, этот тип. Все это я складываю в сумку, которую отыскала в шкафу.

Я выхожу из комнаты Голода и иду через двор. На земле валяются обрывки моего вчерашнего платья. Мой взгляд падает на них, и низ живота опаляет жаром.

«Хватит думать об этом, Ана».

Я вхожу в главное здание и едва не пячусь. Растения внутри разрослись так, что скрыли почти всю комнату. Я оборачиваюсь туда, откуда пришла, и впервые замечаю, что во дворе растения тоже захватили, кажется, почти все пространство.

Снова повернувшись лицом к комнате, я делаю глубокий вдох.

Здесь нет мертвецов. Все в порядке.

С этой ободряющей мыслью я пробираюсь сквозь кусты, пару раз запутавшись в ветвях волосами.

Когда я выбираюсь на передний двор, Голод уже ждет меня там. Конь его оседлан и готов в путь. Голод молча берет у меня сумку и прицепляет к седлу.

Я иду за ним, делая глубокий вдох, чтобы успокоить желудок. Жнец поворачивается ко мне.

– Прежде чем мы уедем…

Я жду, пока он договорит. Вместо этого он вытягивает руку и указывает куда-то мне под ноги.

По коже у меня бегут мурашки: я чувствую, как начинает действовать магия Голода.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Шалю, – отвечает он.

Я уже насмотрелась на то, что у Голода считается нормальным поведением, и теперь даже представить не могу, как выглядят его шалости. Точно знаю только одно: мне есть чего бояться.

Но я не боюсь. При всей жестокости этого человека я знаю, что он не причинит мне вреда. Я ощущаю необъяснимую уверенность в этом.

Влажная земля у моих ног шевелится. Из нее поднимается небольшой зеленый побег. Я зачарованно наблюдаю, как он растет у меня на глазах, как ветви тянутся вверх, а некоторые обвивают мою ногу.

Растение выпускает листья и шипы.

– Тут я и умру, наконец? – спрашиваю я ровным голосом.

– Не драматизируй, цветочек. Я же тебе уже сказал: я не собираюсь тебя убивать.

Пока растение тянется ввысь, ни один шип меня даже не царапает, хотя оно обвивается вокруг моего тела, как любовник.

Я завороженно наблюдаю, как розовый куст вокруг меня в считаные секунды оживает. На нем проклевывается единственный бутон. Я смотрю, как он набухает, а затем раскрывается, обнажая нежные дымчатые лепестки лавандовой розы.

При виде нее я немею.

Когда наши пути впервые пересеклись, Голод вырастил такой же цветок. И вот теперь снова.

Он срывает розу с куста и обламывает шипы. Проводит по розовому кусту рукой.

– Я знаю, что она прекрасна, – шепчет он растению, – но теперь ее нужно отпустить.

Словно поняв, розовый куст освобождает меня.

Как только я отхожу от него, Голод протягивает мне розу.

– Почему? – спрашиваю я, беря цветок. Почему он вырастил для меня эту розу после того, как уничтожил мой город, и почему вырастил ее сегодня снова? Это одна из тех странных мелочей, которые меня цепляют.

– Потому что рядом с тобой, – говорит он, – я чувствую странную потребность использовать свою силу для созидания, а не для разрушения.

В Сан-Паулу мы не возвращаемся, и я этому до чертиков рада. Даже отсюда, клянусь, я чувствую запах тлена в воздухе. Не могу себе представить, как выглядит смерть в таком большом городе.

Правда, полностью избежать этого зрелища все равно не удается. Эйтор жил на окраине, но город так разросся, что мы целые километры едем мимо трупов, зажатых в силках кустов и деревьев.

– Им было больно? – спрашиваю я.

Я ожидаю от Голода жестокого ответа. Вместо этого он говорит:

– Это было быстро.

– Зачем было убивать их именно так? – спрашиваю я. Теперь-то я знаю, что Голод может заставить человека увядать, как растение.

– Личные предпочтения в основном.

Больше он ничего не говорит. Кажется, даже не наслаждается деяниями своих рук так, как обычно. Я стараюсь не думать об этом. Слишком легко начать надеяться, что мне удастся постепенно изменить плохого человека к лучшему с помощью минета.

Хотя, надо сказать, мои минеты и правда способны преображать.

Уже после того, как мы выезжаем из города, вдоль дороги тянутся километры руин. Мертвые стебли кукурузы сбились в ломкие бурые пучки. Сады апельсиновых деревьев почти засохли. Обычно растения не умирают, пока мы не проедем мимо, но сейчас, глядя на горизонт, я вижу картины разрушения повсюду, насколько хватает глаз.

Это касается не только посевов. Мы проезжаем через еще один город, и на дороге столько трупов, что Голоду приходится лавировать, чтобы объехать их. Рядом со многими из этих тел стоят фургоны, набитые ценными вещами. Я запоздало понимаю, что перед нами по крайней мере часть людей, бежавших из Сан-Паулу до прихода всадника.

– Когда ты все это сделал? – спрашиваю я, зажимая нос от запаха.

В последнее время точно не мог.

Он издает какой-то горловой звук.

– После стычки с Эйтором я немного увлекся.

Немного увлекся? Это очень мягко сказано.

Но при имени наркобарона я вспоминаю ту зловещую ночь, когда мы с Голодом боролись за свою жизнь. Перед глазами до сих пор стоит изуродованное тело всадника, и при этой мысли у меня что-то сжимается в груди.

Это воспоминание, в свою очередь, тянет за собой другое – о том, как Голод дрался за меня, защищал меня.

Это не то, о чем следовало бы думать. То, что я вспоминаю об этом сейчас, среди груды мертвых тел, кажется чем-то неправильным.

Все кажется чем-то неправильным.

Я чувствую это с того самого момента, как проснулась. Легкость в животе, близость, о которой мне следовало бы сожалеть, но я не сожалела. Или то, как остро я ощущала сплетение наших тел – ни дать ни взять девственница, которую до сих пор никто никогда не трогал. А теперь вот это – сентиментальные мысли о Жнеце в то время, когда он едет по им же созданному кладбищу.

Это неправильно во многих отношениях.

Когда эти мысли перестают крутиться у меня в голове, я возвращаюсь к прошлой ночи и к тому, как Голод смотрел на меня. Как прикасался ко мне. Как пробовал меня на вкус.

При этом воспоминании я чувствую все тот же трепет внизу живота. Он затмевает последние намеки на тошноту. Только теперь я обращаю на это внимание.

Это не желание, хотя желание тоже никуда не делось.

В последний раз такое чувство у меня было с Мартимом, владельцем ранчо, который говорил мне о любви и, как я по глупости верила, собирался на мне жениться, но потом разбил мне сердце и женился на более подходящей женщине.

О боже.

Только теперь до меня по-настоящему доходит.

Так меня и переэтак во все места.

Я начинаю влюбляться в этого монстра.

Глава 38

Я пытаюсь отгородиться от этого открытия.

Голод просто очень хороший любовник.

Это просто любопытство, и к тому же у тебя слишком давно не было настоящего секса.

Никто в здравом уме не станет влюбляться в человека, который стирает с лица земли целые города.

– В чем дело? – спрашивает Голод у меня за спиной.

Конечно, всадник должен был заметить, что что-то не так, как только я сама осознала свои чувства.

– Все в порядке, – слишком поспешно отвечаю я. – А почему ты спрашиваешь?

Долгая пауза, а затем Голод внезапно останавливает коня.

О нет, нет, нет…

Жнец хватает меня за подбородок и поворачивает к себе лицом.

– Что ты делаешь? Почему мы остановились?

Мой взгляд скользит по окрестностям.

– Посмотри на меня.

Можно было бы упереться, но это будет еще подозрительнее.

Я заставляю себя смотреть ему в глаза.

– Что? – говорю я с вызовом.

Только бы он не заметил. Не заметил того, что я сама только что поняла.

Он прищуривает глаза.

– Цветочек, я знаю, что что-то не так. Или ты скажешь мне сейчас, или мне придется самому разбираться – и я разберусь, обещаю.

У меня екает в желудке. Если Голод хотя бы наполовину так хорош в чтении мыслей, как в танцах, поцелуях или в оральном сексе, то он очень быстро поймет, что, несмотря на нашу вчерашнюю клятву, между нами все изменилось.

– Я… мне просто нездоровится.

– Нет, – просто отвечает он.

Черт бы его побрал.

– То есть ты называешь меня лгуньей? – возмущаюсь я.

– Я знаю, что ты лгунья. – Он выпускает мой подбородок. – Но можешь держать свои мысли при себе. Я все равно скоро узнаю.

Это новое открытие лежит у меня камнем в животе.

Я влюбилась во всадника.

Я не хочу влюбляться. Все, кого я любила, либо умирали, либо причиняли мне боль, а потом умирали. И родители, и тетя, и даже Элоа.

Не говоря уже о моей последней любви, тихой и мирной, как апокалипсис.

Мартиму едва исполнилось двадцать, когда он встретил меня. Я тогда уже пару лет работала в борделе, но во многих отношениях была еще молода и наивна, когда познакомилась с этим парнем с ранчо.

Он был долговязый, костлявый, но у него были добрые глаза и нежная улыбка, и он никогда не считал меня просто шлюхой, предназначенной для того, чтобы механически совать в нее член. За нашу первую ночь заплатили его приятели, но после этого он приходил сам.

Другие девушки предупреждали меня, чтобы я не влюблялась в клиентов. Многие из них в прошлом обожглись, связавшись с мужчинами, которые просто хотели бесплатного секса или тешили свои комплексы спасителя. Но я, конечно, думала, что я-то не такая и Мартим тоже не такой.

Если коротко, он оказался именно таким.

Когда его родители узнали, что он полюбил меня, то пригрозили, что отрекутся от него. Семья, ранчо, тщательно продуманное будущее, к которому он готовился всю жизнь, – вот что он мог потерять. Он рассказывал мне об этом со слезами на глазах. Наверное, рассчитывал, что я пойму.

Единственное, что я поняла, так это то, что в этом мире никто не упустит случая пнуть упавшего.

Меньше чем через год Мартим женился на порядочной женщине. Как раз тогда, когда я уже думала, что мое разбитое сердце зажило, оно разбилось снова.

Вскоре после свадьбы Мартим пытался навестить меня в борделе, но ни за какие деньги мира я не позволила бы ему снова прикоснуться ко мне, а ни с кем другим в «Раскрашенном ангеле» он спать, похоже, не хотел. Вот и все.

Боль при воспоминании о Мартиме – всего лишь тень моего прежнего «я». Увы, сейчас я чувствую новую эмоцию – панический страх.

Я не хочу влюбляться снова. Да еще в Жнеца.

– Я все равно узнаю.

Дыхание Голода щекочет мне ухо.

Черт побери все на свете.

– Да перестань ты, – говорю я. – Тут нечего узнавать.

– Лгунья.

Бесит, что он прав, и бесит его проницательность. По всей вероятности, к вечеру всадник успеет не только проникнуть мою в тайну, но и разбить мое бедное сердечко на мелкие кусочки.

Такая уж я везучая.

Солнце уже садится, когда Голод останавливает коня у явно заброшенного дома.

Я смотрю на полуразрушенное строение.

– А я-то думала, ты никогда больше не захочешь в таких домах ночевать.

– Предпочитаешь спать на улице? – спрашивает Голод, потирая пальцами мокрую ткань моего платья. Дождь шел весь день.

– Ты всегда можешь изменить погоду.

Он насмешливо хмыкает.

– Ну конечно, с тебя станется просить меня изменить погоду просто для твоего удобства.

– Боже мой, Голод, что ты как истеричка.

– Я не…

– Я же тебя не заставляю что-то делать. Просто напоминаю, как ты психовал, когда мы в последний раз остановились в заброшенном доме, – говорю я.

– Ты тоже не хуже психовала, когда мы остановились в не заброшенном.

Я фыркаю.

– Еще бы, ты же тогда женщину чуть не убил.

– Ну вот потому я и привел тебя в заброшенный дом, – медленно и отчетливо говорит он, указывая на строение перед нами.

Хм…

– Ладно, – говорю я неохотно. – Я тебя поняла.

Он подводит коня почти к самой двери и только тут останавливает его и спрыгивает. Через мгновение я тоже спешиваюсь и иду за ним внутрь.

В отличие от последнего заброшенного дома, в котором мы ночевали, этот еще в неплохом состоянии – условно говоря. За домом есть даже колодец с ручным насосом. Видны и признаки того, что здесь останавливались другие путешественники. Горелые спички, окурки, истрепанная книга, несколько пустых бутылок и оставленная кем-то глиняная масляная лампа.

Голод оборачивается, его взгляд встречается с моим, а мгновение спустя опускается ниже. Запоздало я понимаю, что мое розовое платье насквозь промокло и идеально обтягивает грудь. На которую Жнец и пялится.

И мне немедленно кажется, что прошлая ночь никогда не заканчивалась. Я вижу в глазах Голода ненасытное желание, такое же, как у меня.

Очевидно, это требует от него гигантских усилий, но в конце концов он отводит взгляд, снова пристально смотрит мне в глаза и вздыхает.

«Это будет сложнее, чем я думал», – словно говорит его выражение лица. Или, может быть, это мои собственные мысли.

Всадник, обойдя меня, выходит за дверь.

– Может, просто завести коня в дом? – кричу я ему вслед. Вряд ли кого-то будет волновать, если даже конь и разнесет тут все.

Жнец возвращается с несколькими свертками и с косой. Бросает оружие на пол, стукнув металлом по дереву.

– Заставить его торчать тут, в тесноте и плесени? Я жесток, но не настолько.

Я смотрю на него с любопытством.

– Ты такой странный.

Все его убеждения, взгляды, суждения – все это так непохоже на то, с чем мне до сих пор приходилось сталкиваться.

– Нет, цветочек мой, это ты странная. Распутная, острая на язычок и исключительно странная.

Он кладет свертки на обшарпанный деревянный стол, вздувшийся и покоробившийся. Я слышу, как в одном из них что-то звякает – должно быть, весы Голода. Однако он разворачивает другой сверток. Достает одеяло и остатки вчерашней еды.

Я смотрю на все это с нарастающей опаской.

– Ты собрал вещи, – говорю я. – Для меня.

Он думает обо мне и о моих нуждах, даже когда меня нет рядом, – о нуждах, которых для него не существует. В груди у меня что-то сжимается почти до боли. Но вскоре это ощущение сменяется страхом.

– У тебя такой вид, как будто ты сейчас бросишься бежать, – говорит всадник небрежным тоном, засовывая одеяло под мышку.

– Я просто… это очень мило с твоей стороны. Вот и все, – глупо бормочу я, запинаясь.

Голод поднимает бровь.

– Не знал, что ты так же ценишь доброту, как я. Это удивительно приятно.

Он проходит по коридору и заглядывает в одну из дальних комнат.

– Здесь есть матрас, на котором можно спать, но, если честно, на нем больше всяких форм жизни, чем во всем остальном доме.

Это выводит меня из задумчивости.

– На полу посплю.

Жнец возвращается в гостиную, отпинывает в сторону видавший виды журнальный столик, а потом разворачивает одеяло и расстилает его посреди комнаты.

Расправив одеяло, Голод отступает назад и кажется очень довольным собой. Потому что приготовил мне постель. И неважно, что нет ни подушки, ни хотя бы простыни, чтобы укрыться. Человек, который вынуждает всех повиноваться его приказам, снова изо всех сил старается сделать что-то для меня.

Сердце у меня гулко колотится в груди.

Не знаю, справлюсь ли я с этим.

Я очень долго следила за тем, чтобы ни в кого не влюбиться. Не хочется, чтобы мои усилия пошли прахом сейчас – да еще из-за Жнеца. Потому что кончится это бедой – так всегда бывает, – и если уж кроткий Мартим разбил мое сердце на тысячу кусочков, то что же сделает с ним ужасный, беспощадный Голод?

– Ну как? – говорит всадник, глядя на меня в ожидании какой-то реакции.

Я машинально подхожу к одеялу и сажусь.

– Спасибо тебе.

Голос у меня деревянный. Голод пристально смотрит на меня.

– Я ведь все равно узнаю.

Я вопросительно смотрю на него.

– Что у тебя на уме, – поясняет он.

У меня внутри что-то обрывается. О да.

– Пожалуйста, не надо, – тихо говорю я.

Он только улыбается на это.

Я пропала.

Глава 39

Дождь колотит по крыше, и я слышу мерный стук капель там, где она протекает в нескольких местах.

Я сижу на одеяле, расстеленном для меня Голодом, пока сам он обшаривает дом. Живот у меня набит едой, которую собрал для меня всадник. Сейчас уже темно, и усталости пора бы взять свое.

Однако все чувства у меня обострены. Я всегда работала по ночам, так что привыкла бодрствовать, когда большинство людей готовятся ко сну. Что непривычно, так это то, как у меня сердце обрывается и мурашки бегут по коже от каждого слова или жеста всадника.

Вот сейчас я слышу, как он чиркает спичкой. Раздается шипение, и вспыхивает свет. Минуту спустя он подходит ко мне, неся с собой глиняную масляную лампу, которую я уже видела раньше, с зажженным фитилем. Опускается на пол рядом с одеялом и ставит лампу подле себя.

Я похлопываю по одеялу.

– Можешь присесть.

– Это твоя постель, – говорит Жнец.

Называть это постелью – сильное преувеличение, но в любом случае это мило с его стороны.

– Я привыкла делить постель с другими, – отвечаю я.

В свете лампы наши взгляды встречаются, и в памяти у меня безмолвно проплывают картины прошедшей ночи. Однако Голод не двигается с места.

– Не выдумывай ерунду, – говорю я. – Между нами ничего не изменилось.

Всадник бросает на меня острый взгляд, от которого у меня екает в животе, но все же пересаживается на одеяло напротив меня.

Секунды бегут, а в его взгляде все еще чувствуется какая-то напряженность, как будто он плывет в глубокой-глубокой воде и хочет утащить меня за собой.

Я оглядываюсь вокруг, прислушиваясь к равномерному шороху дождя.

– Ночевки в заброшенных домах – это уже наша фишка, – тихо говорю я.

– М-м-м…

Я снова опускаю взгляд на Голода, и, черт возьми, он смотрит на меня все так же.

– Прекрати, – шепчу я.

– Что прекратить? – спрашивает он, не отводя взгляда.

Прекрати делать так, что я чувствую себя легче воздуха и тяжелее железа. Прекрати затягивать меня под воду.

– Между нами ничего не изменилось, – повторяю я. Не знаю уж, как мне удается выговорить эту ложь спокойным голосом.

Жнец криво улыбается, так, как будто я наивная дурочка, а он искушен в мирских делах.

Я отвожу глаза, не в силах выдержать его взгляд. Мне отчаянно нужно на что-то отвлечься. На что угодно, лишь бы забыть, как неотразимо он притягивает меня к себе.

Мой взгляд останавливается на масляной лампе. Это просто неглубокая миска с небольшим выступом для фитиля. Вот и все освещение.

– Можно я кое-что спрошу? – говорю я.

Вместо ответа Жнец молча ждет продолжения.

– Почему у нас все рухнуло?

Это явно не тот вопрос, которого он ожидал. Он ожидал, что я спрошу о нас с ним, но черта с два я заговорю с ним о том, что заставит меня признать свои чувства к нему.

– Ты имеешь в виду человеческие технологии? – уточняет он.

Я киваю.

У нас есть свалки ржавых автомобилей, бытовой техники, телевизоров, компьютеров и симпатичных мобильных телефончиков, которые люди когда-то носили с собой. Есть свалки других вещей – вещей, для которых я даже названий не знаю, вещей, которые когда-то работали, а теперь нет. Я слишком молода – я уже не видела, как ездят автомобили, как летают самолеты, как автоматы стирают одежду и охлаждают еду. Все это похоже на колдовство.

Может быть, поэтому все и рухнуло: вряд ли Бог – большой поклонник колдовства.

– Все рухнуло, потому что люди слишком зарвались, – отвечает всадник. – Вы были непослушными детьми и не заметили, когда Бог тихо, как он обычно делает, велел вам остановиться, – лениво говорит Голод. – Так что теперь он говорит об этом громко.

– Так вот за что Бог нас карает? – спрашиваю я. – За то, что мы слишком увлеклись… инновациями?

Я слышала о многих грехах, но никогда не думала, что любопытство – тоже грех.

– Бог вас не карает, – отвечает Голод ровным голосом. – Караю я. А Бог просто выравнивает чаши весов, так сказать.

– Потому что мы слишком много всего изобрели?

– Потому что равновесие в мире нарушено. И виной этому люди.

И опять это слово – равновесие. Жнец уже пару раз упоминал об этом. Мой взгляд тут же устремляется на кухню, где я в последний раз видела его весы. Он принес их вместе с остальными нашими вещами, хотя и не распаковал.

– В людях есть и хорошее, – добавляет Голод. – Иначе бы все уже было кончено давным-давно.

Я обдумываю его слова, пытаясь уложить это в голове: всадник признал, что в людях есть хорошее.

Молчу, колеблясь между шоком и хрупкой надеждой, что, может быть, может быть, мы еще не окончательно все угробили.

Все тот же взгляд Голода снова обращается на меня. Жнец наклоняется, протягивает руку, его пальцы скользят по моим щекам.

При этом прикосновении я замираю.

– Ты сказал, что все будет как раньше, – шепотом упрекаю я.

– Я солгал. – В его тоне не чувствуется раскаяния. – Я не могу забыть, как ты спасла меня, и все, в чем ты призналась мне с тех пор. Не могу забыть ощущение твоей кожи и выражение твоих глаз, когда я прикасался к тебе. А самое главное, Ана, я не могу игнорировать то, что меня к тебе тянет снова и снова.

Сердце у меня колотится громко – так громко, что Голоду наверняка слышно. Такое говорят друг другу только влюбленные, настоящие влюбленные, и я не могу этого вынести. Это моя слабость.

– Только не говори, что сама не думала об этом, – говорит Голод.

Я отвожу взгляд, теребя выбившуюся нитку на одеяле.

– Ана.

Я неохотно поднимаю на него глаза, и он видит в них все. Видит, я знаю.

Глаза у него широко распахиваются, а затем через мгновение он улыбается торжествующей улыбкой.

– Думала. – Он еще какое-то время смотрит на меня, и я слышу, как он вдыхает. – Это и есть то, что ты скрывала от меня весь день, – говорит он так, как будто только сейчас наконец все понял.

Но я не думаю, что все. Думаю, если бы Голод понимал всю глубину того, что я сейчас чувствую, он бы так не радовался.

Он хватает меня за подбородок и притягивает мое лицо к себе, так что наши губы разделяет всего несколько сантиметров.

– Цветочек, я буду рад повторить для тебя вчерашнюю ночь на бис, – тихо говорит он. Я слышу в его голосе желание, и сейчас меня это совсем не радует.

Я смотрю на всадника. Мне не хочется ничего говорить. Я не доверяю своим словам: в них могут выплеснуться все те путаные, противоречивые эмоции, которые я сейчас испытываю.

– Я привыкла к случайному сексу, – признаюсь я, – но это… это не было случайностью, Голод, и я не знаю, как с этим справиться.

Глаза у всадника яркие и глубокие, и где-то в глубине души мне очень хочется знать, что он думает об этом признании.

– Я вообще не привык иметь с этим дело, – говорит он. Выпускает мой подбородок и выпрямляется. – Устраивайся поудобнее. – Он кивает на одеяло, на котором мы сидим. – Я расскажу тебе одну историю – и по голове поглажу, – а потом уйду.

Я хмурюсь на слове «уйду», но… погладит по голове?

Еще несколько секунд, и я ложусь на одеяло. Голод сидит рядом.

Его рука забирается в мои волосы, и я с трудом сдерживаю очень сексуальный стон, потому что это ужасно приятно.

– Рассказать тебе, как я встретил одного из своих братьев, когда проснулся? – говорит он задумчиво.

– М-м-м, – уклончиво тяну я, не очень-то вслушиваясь в его слова, пока… – Постой. – Я сажусь. – То есть это недавно было?

Голод укладывает меня снова.

– Да.

– А какого брата? – спрашиваю я, забыв о поглаживании. – И что он делал? Что вы делали? Что вы сделали друг с другом?

Боже, ну и вопросики у меня.

Голод продолжает гладить меня по голове.

– Я направлялся на юг через Европу. Я уже ушел с материка и переправлялся через Эгейское море. Я готовился высадиться на Крите, когда встретил Войну.

Взгляд у него становится отстраненным.

– В этой форме, – говорит Голод, – моих братьев узнать трудно, но можно. Я знал, что Война где-то рядом. Чувствовал, что он приближается ко мне, так же, как и он, должно быть, чувствовал, что я приближаюсь к нему.

Мне никогда не приходило в голову расспрашивать Голода о его братьях. И, видимо, зря.

– Мы встретились на берегу, – говорит он.

Я пытаюсь представить, как это было: Голод встречается с Войной, одним из своих братьев…

Жнец умолкает.

– И? – спрашиваю я.

– Он велел мне уходить.

– А ты?

Взгляд Голода скользит по мне, на лице у него появляется кривая улыбка.

– Никто не станет связываться с Войной, даже когда он в форме смертного. Я оставил его с семьей…

– Семьей? – потрясенно перебиваю я. Какая семья, что за черт? – У Войны есть семья?

– Как и у Чумы.

Я смотрю на Голода, пытаясь осмыслить это.

– Ты хочешь сказать, что двое твоих братьев женились и завели детей? – осторожно уточняю я.

Голод кивает.

– Как? – спрашиваю я наконец.

Всадник лукаво смотрит на меня.

– Да очень просто, цветочек. Трахнули смертных женщин. Эти женщины забеременели. Теперь у них есть семьи.

Мне кажется, что у меня глаза сейчас вылезут из орбит. Все, что говорит этот всадник, еще более дико, чем то, что было до этого.

– От всадников можно забеременеть?

Господи Иисусе. Мне и в голову не приходило.

– Я могу есть, спать и делать практически все, что может человек, – напоминает Голод. – Неужели способность иметь потомство настолько шокирует?

– Да.

Еще как шокирует, черт побери.

Следующий вопрос слетает с моих губ сам собой:

– А у тебя есть дети?

– Боже упаси, – говорит он. – Об этом я позаботился.

– Позаботился… – Я снова сажусь. – Что это значит? Ты что, убил своих детей?

Я сама чувствую, как округлились у меня глаза.

Жнец укладывает меня обратно.

– Тебя это действительно шокирует?

– Боже мой, значит, правда…

Не знаю почему, но это все меняет.

Я пытаюсь встать, и снова Голод укладывает меня на одеяло.

– Что ты как истеричка, – говорит всадник – черт, хватает же наглости использовать против меня мою же фразочку. – Их никогда и не было на свете.

Я смотрю на него, тяжело дыша, мысли в голове путаются, когда я пытаюсь вникнуть в смысл его слов.

– Не было? – переспрашиваю я.

– Я обладаю властью заставить что-то расти или умереть, – говорит он. – Я умею предотвращать зачатие.

Слишком много информации для меня.

Но это значит, что секс со всадником не так уж невозможен. Господи, о чем я думаю?

Голод смотрит на меня.

– С тобой все в порядке?

Я киваю – кажется, слишком поспешно.

– В порядке, – говорю я, просто чтобы успокоить его.

Всадник смотрит на меня так, будто не верит ни одному моему слову.

– Так, значит, Война живет на каком-то острове? – возвращаюсь я к нашему разговору, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. – Со своей семьей?

Я пытаюсь представить, что кто-то вроде Голода может стать отцом. Пытаюсь – и не могу.

– М-м-м, – неопределенно мычит Голод, все еще глядя на меня скептически. Его рука снова ныряет в мои волосы, и пальцы массируют мне кожу головы.

– Значит, он их любит? – спрашиваю я. – Свою семью?

– А хрен его знает, – говорит Жнец и через мгновение добавляет: – Но думаю, что да.

Я лежу и пытаюсь понять, как, черт возьми, каким-то женщинам удалось приручить двух всадников апокалипсиса.

– Значит, Война не убивает людей, как ты? – спрашиваю я.

– Убивал, – признается Голод, – но да, в какой-то момент решил остановиться, как и Чума.

– Почему? – спрашиваю я, хмуря брови.

Всадник тоже хмурится. Мгновение спустя он встает.

– Поспи немного. Я буду рядом.

С этими словами он пересекает комнату, открывает дверь и выскальзывает наружу, под моросящий дождь. Дверь за ним захлопывается, и он исчезает.

______

Уснуть мне удается далеко не сразу.

Сначала я не могу думать ни о чем, кроме той истории, которую Голод рассказал на прощание, и всех тех фактах, которые мне открылись. Но по мере того, как шок утихает, подкрадываются и другие мысли.

Не могу забыть ощущение твоей кожи и выражение твоих глаз, когда я прикасался к тебе. А самое главное, Ана, я не могу игнорировать то, что меня к тебе тянет снова и снова.

Слова всадника и выражение его лица неотступно преследуют меня.

Мне конец, даром что его в меня даже не вставили.

Точно конец.

Где-то в промежутке между двумя тревожными мыслями я засыпаю.

______

Бах!

Вздрогнув, просыпаюсь и пытаюсь понять, что происходит. Слышатся крики. Меня охватывает паника.

Я приподнимаюсь на локтях как раз в тот момент, когда кто-то говорит:

– Не вздумай двинуться ни на сантиметр, если тебе не нужна дырка в твоей красивой груди.

Мой взгляд падает сначала на говорящего, а потом на лук со стрелой, направленной на меня.

– Я же тебе говорила, что в старом доме Монтейру кто-то есть, – говорит женщина, стоящая у него за спиной.

Сердце у меня прыгает, как мяч.

Разбойники!

Я не очень-то задумывалась о бандитах, бродящих по большим дорогам, с тех пор как начала путешествовать с Голодом. Ведь любой, кто приблизится к всаднику, так или иначе покойник.

Так, где же он, черт возьми, этот Жнец?

Он сказал, что уходит, и ушел. Я и не думала, что он имел в виду «навсегда». Но, выходит, он так и не вернулся с тех пор?

И тут в голову закрадывается еще одна пугающая мысль.

Что, если с ним опять что-то случилось?

Еще один мужчина выходит из-за спины того, что с луком и стрелами, и шагает ко мне. Грубо хватает меня за руку, поднимает и тащит к двери.

Я, спотыкаясь, бреду за ним, и он выволакивает меня из дома под дождь. Я больше не вижу направленной в меня стрелы, но чувствую ее спиной.

Темноту прорезает лишь тусклый свет фонаря, стоящего на крыльце. Я едва различаю трех лошадей, привязанных к ближайшему дереву. Коня Голода нигде не видно.

Может, я и правда осталась одна?

Я делаю глубокий вдох.

Тот бандит, что держит меня, прижимает к моей щеке лезвие.

– Где тот, другой? – спрашивает он хрипло.

– Какой другой?

Мой разум с трудом попевает за развитием событий.

– Не притворяйся идиоткой, сука. Мы видели еще одни следы.

Мы с Голодом наследили на грязной дороге. Я даже не подумала об этом.

– Где тот мужчина, с которым ты была?

Я чувствую мимолетное облегчение: по крайней мере, эти трое ничего ему не сделали.

Я качаю головой.

– Не знаю.

– Какого хрена! Что значит – не знаешь? – рычит мужчина, с силой толкая меня – так, что я едва не падаю в грязь.

Я бросаю на него злобный взгляд. Годы драк в барах подготовили меня к встречам с такими, как он.

– Я же только что проснулась, ублюдок ты вонючий.

Тот убирает от моей щеки нож – только для того, чтобы поднять кулак и врезать мне по лицу.

Ноги у меня подгибаются, и на этот раз я все-таки падаю. Слышу, как разбойник плюет в меня, хотя и не чувствую этого из-за дождя.

– Сука! Придется поучить тебя, как себя вести.

Издалека я слышу, как еще двое бандитов ходят по дому.

– Что это за чертовщина? – доносится из дверного проема. Я оглядываюсь через плечо. Женщина неторопливо сходит с крыльца и швыряет на землю передо мной весы Голода. Металлические пластины звенят друг о друга.

При виде этих весов я ощущаю проблеск надежды.

Может быть, всадник все-таки не бросил меня.

Но потом я вспоминаю, что он иногда уезжает без весов, зная, что рано или поздно они появятся сами. Значит, мог и бросить.

Поднимаюсь на ноги, но бандит снова сбивает меня на землю ударом ноги.

Я зарываюсь руками в жидкую грязь.

– Ну? – говорит мужчина. – Отвечай, когда тебя спрашивают.

Эти люди и правда понятия не имеют, на кого они устроили засаду, даже когда все факты у них прямо перед глазами.

Правда, мне от этого не легче.

Я смотрю на женщину.

– Это весы, придурки недоделанные.

За это я получаю еще один удар сапогом в бок и, охнув от боли, сворачиваюсь в клубок.

– Что вы там нашли? – окликает бандит своих товарищей.

– Ничего особенного, – говорит женщина. – Ее, по крайней мере, продать можно.

Она кивком указывает на меня.

Нет!

За мои двадцать два года меня уже достаточно использовали. Я не допущу, чтобы это случилось снова.

Я слышу шаги третьего бандита: он выходит из дома.

– Я не хочу иметь дело с торговцами людьми, – говорит он, подходя к нам. – Хватай что сможешь, а ей глотку перережь, и все.

Все мышцы у меня напрягаются.

Бандит тянется ко мне.

Инстинктивно я пинаю его в пах, но промахиваюсь.

– Сука долбаная, – рычит он и бросается на меня, целясь ножом в грудь.

Едва успеваю откатиться, и лезвие вонзается в мокрую землю там, где я была секунду назад. Мужчина хватает меня, переворачивает на спину и придавливает коленом.

Я отбиваюсь, пытаюсь скинуть его с себя, но он слишком тяжелый.

Краешком сознания отмечаю, что двое других бандитов уже седлают лошадей, не обращая на нас внимания, как будто полуночные драки в грязи – это что-то обыденное.

Противник хватает меня за волосы и рывком поворачивает мою голову в сторону, обнажая шею. Заляпанное грязью лезвие снова вдавливается в мою кожу.

Я замираю, глядя в глаза бандита.

Вот и все.

За время работы в борделе я пережила встречи с самыми жуткими мужчинами – да что там, я даже всадника апокалипсиса пережила, – а теперь все кончится вот так.

Как ни абсурдно, мне хочется смеяться. Все это кажется таким бессмысленным. Совершенно бессмысленным.

Позади нас слышится шелест листвы, лежащей вокруг дома. Мой противник останавливается.

Из-за его плеча я вижу, как Голод выходит из тени, полностью облаченный в доспехи, с косой на боку.

Он не бросил меня.

Я выдыхаю. Никогда еще я не была так рада видеть всадника.

С таким видом, как будто все это его слегка забавляет, он переводит взгляд с одного разбойника на другого. Его выдает сама природа: на нас льет дождь, а за спиной Жнеца в небе сверкает молния, освещая его фигуру.

– А это что за хер с горы? – говорит главный из бандитов, явно не подозревая, кто это пожаловал. Я слышу скользящий деревянный звук: он выхватывает стрелу и прицеливается.

– Чаще всего меня называют Голодом, хотя должен признаться, мне больше нравится имя Жнец.

Еще одна молния сверкает в небе, и на мгновение я вижу всадника во всем его зловещем великолепии.

Едва Голод объявляет, кто он есть, бандитка бросается бежать через весь двор.

Всадник даже не пытается ее догнать. Вместо этого он с невероятной силой бросает косу. Громоздкое оружие вращается на лету, ритмично рассекая воздух.

С чавкающим звуком оно врезается в затылок женщины. У той подгибаются ноги, и она в ту же секунду падает замертво.

Мужчина, стоящий надо мной, испуганно охает. Он поворачивается ко мне, я вижу его дикие глаза…

Лезвие чиркает меня по горлу, рассекая кожу. Я вскрикиваю от острой боли, с удивлением распахивая глаза. Мне и в голову не приходило, что он все же попытается меня убить – сейчас, при Голоде.

Я пытаюсь оттолкнуть нож, но не успеваю до него дотянуться, как огромное шипастое растение оттаскивает противника от меня, и нож бессильно падает из его руки.

Теплая кровь течет по моей шее. Я зажимаю рану, но влага все равно просачивается между пальцами. В эту секунду я могу думать только об одном: похоже, он перерезал мне артерию, но тогда ведь крови должно быть больше, верно?

Трудно определить, что значит «много крови» или «мало», но через мгновение я решаю, что со мной все в порядке. Ощупываю края раны и понимаю, что шея порезана только с одной стороны и не так уж глубоко…

Чья-то рука ложится мне на плечо.

Я поднимаю взгляд и вижу Голода. Он стоит на коленях рядом со мной, не сводя своих зеленых глаз с моего лица. Лицо у него такое свирепое, беспощадное. Но за всеми этими сильными эмоциями я вижу панику. Липкую чудовищную панику.

Его взгляд падает на мою шею, на рану, которую я зажимаю рукой.

– Ты ранена.

Это сказано без всяких эмоций, однако пальцы всадника крепко сжимают мое плечо, и чем дольше я смотрю на него, тем более подавленный у него вид.

– Со мной все будет в порядке, – говорю я. Кажется…

Всадник ловит мой взгляд, и я вижу: он не знает, что делать.

Из-за спины всадника доносятся крики двух оставшихся бандитов. Я и не глядя знаю, что там происходит.

Я смотрю на Жнеца.

Ты спас меня. Мне не нужно трудиться произносить это вслух. Мы с ним и так все понимаем.

Голод берет мое лицо в ладони. Как странно – я чувствую, что у него дрожит рука. И теперь, когда я смотрю на него, на лице у него такое напряжение, какого я еще никогда не видела, и дыхание хрипловатое.

Он смотрит мне в лицо, а затем очень решительно говорит:

– К черту возвращение к прежнему.

С этими словами он целует меня.

Глава 40

Его горячие губы прижимаются к моим, и весь страх, шок, боль и адреналин наконец-то настигают меня. Я прижимаюсь к Голоду изо всех сил.

Он спас меня. Я была на волосок от смерти, а Голод спас меня.

Что я сказала ему недавно?

Когда-то я и тебе помогла… хотя ты не сделал бы того же для меня.

Я была неправа. Голод, очевидно, сделал бы для меня то же самое.

И это понимание рушит те хрупкие стены, что сковывали мои чувства.

Черт с ним, с разбитым сердцем. Что в нем толку, если умрешь, так и не испытав ничего стоящего?

Я целую всадника, вкладывая в этот поцелуй всю страсть, которую сдерживала до сих пор. Все желания и надежды, все жуткие и прекрасные эмоции, пережитые за этот день.

И, о боже, от этого мужчины веет ощущением дома, и это более чем удивительно для такой женщины, как я, у которой дома не было уже давным-давно.

Голод целует меня с такой же пылкостью, как я его, а дождь льет потоками, каждая капля бьет по коже с такой силой, что становится больно. Дождь смывает с меня грязь и кровь, а вместе с ними и остатки внутреннего сопротивления.

Руки всадника скользят по моим щекам, и я вздрагиваю, когда он касается раны на шее.

Его губы замирают, и он отстраняется.

– Ана!

В его голосе снова слышится паника. Он смотрит на мою шею.

– Ничего страшного…

Но тут же я чувствую, что голова у меня кружится и меня слегка покачивает.

Голод сжимает зубы.

– Какая же ты врунишка.

Мгновение спустя он подхватывает меня на руки и несет в дом. Укладывает на одеяло, которое до этого расстелил, и начинает торопливо снимать с себя бронзовые доспехи, позвякивая металлом.

Жнец стягивает рубашку, обнажая завораживающие татуировки, светящиеся зеленым в темноте. Становится на колени рядом со мной и прижимает черную ткань рубашки к моей ране, чтобы остановить кровотечение.

Я смотрю на него, потому что больше некуда, и, вглядываясь в его черты, вновь с трудом справляюсь со своими чувствами. В жизни не видела такого убийственно красивого создания. Обычно он выглядит как гордый, недоступный принц из ушедшей эпохи, но сейчас… сейчас в нем нет ничего гордого и недоступного. Наоборот, он кажется юным, неуверенным и близким к отчаянию.

Он занят моей раной: зажимает ее рубашкой. Я поворачиваю голову к нему, и черная ткань задевает меня по щеке и по носу. Даже после целого дня путешествия рубашка пахнет свежестью и чистотой. Если бы Голод был вполне человеком, она, вероятно, пахла бы потом и немытой киской – образно выражаясь, конечно. Ни с какими кисками, кроме моей, Голод дела не имел, и я думаю об этом с гордостью…

– Ана…

– Что? – спрашиваю я, отгоняя от себя эти мысли.

– Очень плохо?

– Что плохо?

Мой взгляд останавливается на его губах.

– Твоя рана, – медленно, отчетливо произносит он, глядя на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– А-а. – Я слегка отодвигаю его рубашку, чтобы ощупать края пореза. – Не знаю, но, по-моему, не очень. – И, видя выражение глаз Жнеца, добавляю: – Я не вру.

Рана болит – я чувствую, как она пульсирует прямо под челюстью, – но бывало и хуже. Гораздо хуже.

Я смотрю на Голода, на его лицо, освещенное мягким сиянием татуировок. Зубы у него снова сжимаются, будто от злости, и только тут до меня по-настоящему доходит…

– Ты беспокоишься обо мне, – говорю я.

Как странно и чудесно.

– Конечно беспокоюсь, – говорит он так тихо, что я еле разбираю слова.

Тепло разливается по всему телу.

Это ломает мое сопротивление даже сильнее, чем комплименты.

Решительным движением я протягиваю к всаднику руки и обнимаю его за шею.

Он изумленно смотрит на меня.

– Что ты?..

Прежде чем он успевает договорить, нахожу его губы и целую так же пылко, как только что во дворе. Секунду-другую он отвечает… но тут приходит в себя и вырывается с сердитым видом.

– Ты что, забыла…

– Да, – говорю я, и мои губы снова касаются его губ. Да, я забыла о том, что мне только что чуть не перерезали горло. Я выжила, черт возьми, так что теперь я на пике адреналина, и мне нужно чувствовать всадника в своих объятиях.

Сначала Голод не реагирует. Я знаю, он думает о том, что мне больно, что в доме темно, и он не видит, сильно ли я ранена… тем более что я иногда могу и приврать. Но мой рот тоже очень, очень хорошо умеет врать, и сейчас он делает все возможное, чтобы убедить Жнеца, что мне не так уж больно.

Должно быть, он покупается на эту ложь, потому что в конце концов отвечает на поцелуй – и как отвечает, черт возьми! Его руки обнимают меня, он прижимает меня к себе осторожно, как какую-то хрупкую вещь, но при этом целует так, будто хочет разорвать надвое и проникнуть внутрь. Его горячие губы прижимаются к моим.

Он подается вперед, касаясь грудью моей груди. От него пышет жаром, и, несмотря на его грозную репутацию, я с изумлением понимаю, что все в нем действует на меня успокаивающе. Его физическое тепло, его прикосновения, его желание.

Мы как масло и вода: нас нельзя смешать, и, однако… Его полные страсти руки запутываются в моих волосах. Я чувствую, как они дрожат, даже когда крепко держат меня.

Я чувствую неистовство, бушующее в нем, и мое сердце бьется в такт ему.

Я начинаю стягивать с него штаны.

Он хватает меня за запястье.

– Ана…

Его все еще беспокоит моя рана.

Встречаюсь с ним взглядом.

– Это всего лишь небольшой порез, Голод. Все будет хорошо, – шепчу я. – Я хочу этого. Если ты тоже хочешь, то позволь мне расстегнуть твои чертовы штаны. Пожалуйста.

Всадник смотрит на меня, споря сам с собой… И выпускает мое запястье. Я выдыхаю с колотящимся сердцем.

Когда я наконец расстегиваю штаны всадника, его руки скользят по моему телу. В его прикосновениях чувствуется нежность, которой раньше не было, и я не знаю, что это – просто тревога из-за моей раны или что-то еще. Как бы то ни было, это заставляет меня приостановиться. Я хочу насладиться этим. Мне так редко удавалось насладиться близостью.

Всадник одну за другой расстегивает пуговицы на моем безнадежно испорченном платье и медленно снимает его с меня.

Как только он обнажает мой живот, его руки тянутся к шрамам. Он колеблется, а затем нежно целует их.

Жнец больше не просит у меня прощения, но я чувствую вину в прикосновениях его губ. И еще кое-что чувствую – что-то очень похожее на поклонение.

Это что-то новое, совсем новое. Я замечаю, как обнажается и открывается нечто большее, чем мое тело. При всей моей искушенности в сексе это мне незнакомо. Чувствовать, что меня ценят, поклоняются мне.

Комок эмоций застревает в горле, глаза щиплет. Я прикрываю их рукой, но, к моему ужасу, это не останавливает выкатившуюся слезу. За ней сбегает еще одна.

Потом еще и еще.

Что с тобой?

Голод останавливается.

– Ана?.. – окликает он, и мне хочется смеяться над тем, как неуверенно звучит его голос.

Это требует невероятного напряжения сил, но я все же убираю руку от глаз. Не знаю, увидит ли Голод мои слезы в темноте, но…

Голод морщит лоб, обнимая меня.

– Ты плачешь?

Я понимаю: он не знает, что делать.

– Да, – признаюсь я.

Голод хмурится.

– Ты хочешь, чтобы я остановился? – спрашивает он, явно не понимая, что меня расстроило.

– О боже, нет.

Он все так же смотрит на меня. Этого мужчину никак не назовешь мягким, но он невероятно сострадателен.

– Я не человек, – говорит он. – Я не понимаю, о чем ты думаешь. Объясни мне.

Я вздыхаю.

– Мои клиенты… они никогда не обращались со мной так.

Даже Мартим.

Секс всегда был чем-то вроде обмена. Я была секс-работницей. Мне платили не за то, чтобы мне поклоняться. Мне платили за то, чтобы я утоляла чью-то похоть.

Лицо Голода меняется, становится сочувственным – очень, очень сочувственным. Думаю, когда дело касается боли и уязвимости, он видит меня яснее, чем кто-либо другой.

Какое-то теплое, неловкое ощущение разливается внизу живота. На этот раз я не буду с ним бороться.

Всадник откидывает мои волосы назад, его глаза смотрят мне куда-то в переносицу.

– В эту ночь, – говорит он мягко, – ты забудешь все плохое. Я об этом позабочусь.

Глава 41

Он не берет на себя инициативу, но и от меня этого не ждет. Каждый раз это прикосновение в ответ на прикосновение.

Я смотрю на него в восторженном изумлении, пока он снимает с меня сапоги и остатки платья, а потом и сам сбрасывает туфли и брюки.

Поведение Голода противоречит всему, во что он заставил меня поверить. Он не может быть сентиментальным – в его черном сердце нет места чувственности, – однако же он обращается со мной так, как будто я ему дорога.

Обнаженный, он становится на колени у моих ног. Берет мою лодыжку и целует ее, прежде чем провести губами по моей коже.

Господи, он собирается делать это медленно. Пожалуй, эта ночь не самое подходящее время: дождь все-таки не до конца смыл с меня кровь и грязь…

Я тянусь к нему, чтобы ускорить процесс.

Голод хватает меня за руки, переплетя свои пальцы с моими, сжимает мои руки над головой и ложится сверху. Я чувствую его твердый член.

Жнец нежно целует меня.

– Без фокусов, – шепчет он, щекоча мне губы, и слегка отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза.

Через мгновение я киваю.

Тогда он отпускает мои руки и снова начинает целовать мою кожу, спускаясь от губ к подбородку, к ключицам, к груди.

Я закрываю глаза от его поцелуев, наслаждаясь ими. Каждое прикосновение его губ невыразимо нежно. Это та его сторона, о существовании которой я не знала, даже не предполагала, что она может существовать, и она производит на меня странное действие.

Я провожу ладонями по плечам Голода, восхищаясь его гладкой кожей. Это тело видело и пережило столько боли, но, в отличие от моего, по нему это не видно. Никаких шрамов, никаких уродств, только слишком много ужасных воспоминаний.

Стараясь ощутить каждую часть его тела одновременно, я обвиваю его ногами, проводя подошвами по его икрам. Сердце, кажется, не помещается в груди.

Голод водит руками по моей коже, прерывая поцелуи, чтобы просто посмотреть на меня. Это невероятно странно – видеть, как он восхищается моим телом, словно впервые обнаруживает в себе желание. Его взгляд устремляется мне в глаза, и я замираю, увидев выражение его лица.

Я не просто существую, – сказал он однажды. – Я изголодался.

Сейчас я так ясно вижу его желание, но это не похоже на большинство похотливых мужских взглядов, которые бросали на меня в прошлом. В нем есть что-то более сложное и глубокое, и я вспоминаю еще одни его слова.

Не все сводится к сексу, цветочек.

Что еще таится там, за этими зелеными глазами?

Неужели… неужели он чувствует ко мне нечто большее?

Я отгоняю от себя эту мысль, пока она не пустила корни.

Пальцы Голода движутся к моему паху. В тот момент, когда они прикасаются ко мне, на его губах появляется озорная улыбка.

– В общем, я подумал, что тебя надо подготовить, – говорит он, проводя пальцем у меня между ног.

Очевидно, он недооценивает силу моего желания.

Он убирает руку, и вскоре я чувствую его член у самой промежности.

Он смотрит на меня, и, боже мой, он просто великолепен. Татуировки освещают его порочные губы и придают сияние его глазам. Несколько прядей свисают надо лбом, и, если бы я не была так захвачена моментом, я могла бы заправить их ему за уши.

Но не только красота Голода пленяет меня. На нем сейчас нет той надменной маски, которую он обычно не снимает весь день. Ее не было с тех пор, как он спас меня. Он кажется таким же незащищенным и уязвимым, как я.

– Цветочек…

Он двигает бедрами, глядя на меня сверху вниз, и его член медленно входит в меня.

Я охаю от ощущения, что меня растягивают и наполняют, и – о черт – кажется, у меня вот-вот будет еще один оргазм.

Горло сжимается, глаза щиплет.

Неужели я серьезно готова расплакаться, когда моя киска впервые ощутила вкус рая? В кого же я превратилась?

Голод смотрит на меня так, словно я какое-то чудо, случайно выпавшее на его долю, а я едва сдерживаю рыдания.

Да, видимо, вот в это я и превратилась.

Я снова закрываю лицо руками.

Не хочу, чтобы он видел меня такой.

Голод хватает меня за руки и убирает их от лица.

– Не прячься от меня, – говорит он. – Все, что я хочу, – это видеть тебя сейчас.

В его словах слышится невыносимая теплота, а это последнее, что нужно сейчас моему обостренно чуткому сердцу.

Из глаз опять катятся слезы.

Голод хмурится.

– Почему ты плачешь? – В его голосе звучит тревога. Бедра его больше не двигаются, и это невыносимая мука.

Я на мгновение закрываю глаза.

– Нипочему.

– Открой глаза.

В голосе Жнеца все еще слышится тревога.

Я неохотно открываю.

Не знаю, что он видит на моем лице, но брови у него сходятся над переносицей.

– Что не так?

– Все. Ничего.

Это совсем не похоже на то, что бывало со мной раньше. Он уже испортил меня, совершенно испортил в том, что касается секса. Моей карьере секс-работницы конец.

– Ты хочешь, чтобы я остановился? – спрашивает он.

– Нет.

Его это, кажется, не убеждает.

Черт возьми, нужно же что-то ему сказать.

Я делаю глубокий вдох.

– Я просто… У меня в жизни было так много разочарований, и то, что сейчас… это слишком хорошо, чтобы быть правдой. И мне кажется, что ты все читаешь у меня на лице.

Что довольно странно, учитывая, как мало света в этой комнате.

Тот Голод, с которым я встретилась несколько недель назад, откровенно посмеялся бы надо мной. Какая-то часть меня и теперь уверена, что он вот-вот начнет издеваться.

Только… на его лице нет осуждения. Напротив, в его глазах читается тяжкое понимание. Видимо, его собственная боль так глубока, что он способен распознать мою. Я вижу, как сжимается у него горло, пока он всматривается в мое лицо.

– Ана…

Я жду, что он сейчас скажет что-то важное.

Губы у него приоткрываются, но затем он качает головой. Момент упущен.

Голод наклоняется и целует меня, и я чувствую горько-сладкую смесь облегчения и сожаления. Его не отпугнули мои слова, но он не собирается и разубеждать меня, заверять, что мне не о чем беспокоиться. Он же Голод. Он ломает все подряд ради развлечения – и прежде всего людей с их глупыми эмоциями.

Всадник снова начинает двигаться во мне, и я сосредотачиваюсь на этом.

Его член все еще растягивает меня, и это удивительно приятно.

Я в восторге от него, от всего этого.

Не отрывая от меня взгляда, он входит и выходит, входит и выходит. Мы оба изумленно смотрим друг на друга. Никто не мог такого ожидать.

– Я вижу тебя, – говорит Голод. Наклоняется и целует мне одно веко, затем другое. – Только тебя.

У меня перехватывает дыхание, а потом еще одна непослушная слезинка скатывается по лицу.

Ох, надо бы моим глазам прекращать это дело.

Мгновение спустя всадник вытирает слезу с моей щеки.

Я отвечаю ему дрожащей улыбкой, и он останавливает на ней взгляд.

– Господи помилуй, Ана, я же тебе говорил: никаких человеческих фокусов, – говорит он хрипло, глядя на мои губы.

Постепенно он возобновляет свои толчки. Каждый раз он входит глубоко, но ему как-то удается сделать эти движения нежными. Это напоминает мне о том, что он любит затягивать все: голод, смерть и, судя по всему, секс.

Мои руки скользят по его груди и животу. Под моим прикосновением его мышцы напрягаются.

Он снова делает паузу.

– Пожалуйста, женщина, если хочешь себе добра, прекрати это сейчас же, – говорит он хриплым голосом. – Из-за тебя я кончу раньше времени.

Я снова улыбаюсь ему. В ответ его член внутри меня дергается.

Ему нравится моя улыбка.

Голод просовывает руку между нашими телами, его пальцы находят мой клитор.

– Придется сравнять счет.

Я смеюсь, но смех быстро переходит в стон, когда он гладит меня сразу в двух местах. Ускоряя темп, он наблюдает за мной, жадно всматриваясь в мое лицо.

– Ты меня убедила, – говорит он.

Меня едва хватает на то, чтобы спросить:

– В чем?

– Секс имеет свои преимущества.

Я почти не слушаю, что он говорит. Ощущения все нарастают, пока он продолжает играть с моим клитором. Мои ногти впиваются ему в спину.

– Голод…

Губы у меня приоткрываются, грудь вздымается, и внезапно меня накрывает оргазм. Я кричу, притягивая всадника ближе, и по мне прокатывается одна волна удовольствия за другой.

Голод проникает в меня все жестче и жестче, и его затуманенные глаза ловят мою реакцию. Так же неотрывно глядя на меня, он входит еще глубже и резко, будто от неожиданности, втягивает в себя воздух, а затем со стоном кончает – мощно и быстро. Вид у него шокированный – шокированный и зачарованный.

Еще несколько последних толчков, и Голод скатывается с меня. Мне тут же остро не хватает его, но уже через несколько секунд он притягивает меня к себе.

А затем он начинает смеяться. Смеется, смеется, смеется, сотрясаясь всем телом.

Я отстраняюсь, чтобы взглянуть на него. При виде улыбающегося и смеющегося Голода сердце у меня сжимается.

Я никогда не видела его таким. Беззаботным. Счастливым.

И все из-за того, что у него теперь есть маленькая киска.

Улыбаясь, я провожу ему пальцем по губам. С моим сердцем происходит что-то странное: оно кажется одновременно легким и тяжелым.

– Это сумасшествие, – говорит он, не дожидаясь, когда я уберу палец. – Я делаю то, что делают люди, и на сей раз мне это нравится. Черт, «нравится» – даже не то слово.

С этими словами он притягивает меня к себе и целует в щеку.

Прежде чем я успеваю ответить, он укладывается вместе со мной так, что я снова оказываюсь под ним.

Его глаза ловят мой взгляд.

– Вот что… я хочу снова войти в себя. И я хочу от тебя еще одну улыбку. Много улыбок. Когда ты улыбаешься, я чувствую себя по-настоящему собой.

От этих слов у меня что-то сжимается внутри. По-настоящему собой… Я слишком хорошо понимаю, что это значит. Уже очень давно никто не видел во мне чего-то иного, кроме Аны-проститутки, а когда Голод смотрит на меня, я вспоминаю, кто я.

Я провожу пальцами по его щеке и снова ощущаю себя легче воздуха.

Чувствую, как Голод снова твердеет. Брови у меня взлетают вверх. Вот не ожидала так скоро выхода на бис.

– Я искренне надеюсь, что спать ты сегодня не планируешь, – говорит он.

Я наклоняюсь и целую его.

– Это подождет.

Голод хватает меня за ногу, слегка отводит ее в сторону и снова входит в меня одним мощным толчком.

Глава 42

– Ана!

Я слышу этот голос будто издалека.

– Господи. – Чья-то рука трясет меня за плечо. – Ана!

Еще полусонная, я заставляю себя открыть глаза.

Всадник смотрит на меня, и вид у него… испуганный.

Я резко сажусь.

– Что случилось?

Глаза Голода шарят по моему телу.

– Почему ты мне не сказала?

– Что не сказала?

Я оглядываю сама себя, но тут чувствую острую боль в шее.

Мгновение спустя я вижу кровь.

Она повсюду. На мне, на простынях, и, кажется, ею же залито мое сброшенное платье. Даже на самом Жнеце кровь – засохла на груди.

Я много раз видела всадника окровавленным, но ни разу не видела, чтобы его это испугало.

Он запрокидывает мне голову.

– Господи, – повторяет он при виде моей раны. – Ана, ты же говорила вчера, что с тобой все в порядке. Я… – Он проводит рукой по лицу. – Я был с тобой прошлой ночью, когда тебе было больно.

Я чувствую себя виноватой.

– Ничего стра…

– Молчи, – говорит Голод. – Это очень страшно. Ана, почему ты ничего не сказала?

– Я себя нормально чувствую, – говорю я.

– Я не мог тебя разбудить, – говорит всадник. – Это совсем не нормально.

– Но теперь-то я проснулась, – возражаю я.

Проснулась голая, вся в крови и грязи. Я вдруг чувствую себя непослушным ребенком из-за того, что уснула рядом со всадником раненая. К сожалению, именно так обстояло дело в борделе. Если женщину избил клиент, это еще не значит, что ей дадут выходной.

– Тебе нужен врач, – настаивает Голод.

– Вполне достаточно иголки с ниткой – ну, точнее, иголки с ниткой и чего-нибудь со спиртом.

Не то чтобы я собиралась еще пить. Желудок бунтует при одной мысли об этом.

Голод смотрит на меня скептически.

– Ты же это несерьезно.

Серьезно, к сожалению.

______

К середине утра я уже умыта и успела отстирать платье, насколько смогла. Я сижу в седле в непросохшей одежде, грудь просвечивает сквозь мокрую ткань.

Голод прижимает меня к себе. Я прямо чувствую, как его потряхивает от волнения. С одной стороны, я тронута его реакцией. С другой стороны, все, что мы делали прошлой ночью, теперь забыто из-за его беспокойства.

Не проехав по шоссе и пятнадцати минут, мы натыкаемся на маленькую факторию.

Жнец направляет свою лошадь к ней. Он еще не успевает слезть с коня, когда я слышу в магазинчике какую-то возню, а потом крик, который резко обрывается.

Я втягиваю воздух сквозь зубы. Никогда, никогда это не станет легче.

Голод спрыгивает с коня.

– Подожди здесь, – бросает он через плечо.

Но я не жду.

Я осторожно соскальзываю с коня, сдерживая крик, когда движение отзывается болью в ране. Не так давно я с таким же трудом слезала с этого самого коня после того, как Жнец нечаянно проткнул мне плечо своей косой. Тогда всадник не беспокоился из-за этого так, как сейчас. Конечно, тогда рана была чище и, наверное, не такая опасная, но все же.

Между нами действительно все изменилось.

Голод вздыхает, заметив, что я иду за ним.

– Ана, ты же ранена.

– Все в порядке, – говорю я.

– Этим словам я больше никогда не поверю.

Я вхожу в магазин следом за ним и слегка вздрагиваю при виде явно мертвого человека за прилавком.

– Это всего же просто царапина, – говорю я, шагая по проходу.

Это не просто царапина. Утром я увидела ее в зеркало – она больше и страшнее, чем мне представлялось.

Голод хмурится.

– Зачем ты делаешь вид, что это пустяки?

– Ты видел мой живот? – отвечаю я. – По сравнению с этим и правда пустяки.

– Для меня нет, – бормочет всадник – так тихо, что я едва слышу.

Я нахожу отдел медицинских товаров раньше, чем Голод. Вот они, на верхней полке – иголки и хирургическая нить.

– Вот и все, – говорю я. Теперь остается просто зашить себе шею.

Наверняка будет весело.

______

Я прикусываю нижнюю губу, разглядывая рану в найденное тут же ручное зеркальце.

– А может, лучше не надо, – говорю я.

Порез, кажется, все еще грязноватый и кое-где уже начал покрываться коркой. Я не особенно разбираюсь в обработке ран, но думаю, что зашивать ее, когда там может быть заражение, – плохая идея.

Голод изучает рану.

– Значит, не делать ничего?

Ему явно не по душе эта мысль.

– Не знаю. Думаю, если промыть чем-нибудь на спирту, это может помочь.

Я тут же корчусь при этой мысли.

Не успеваю я договорить, как всадник направляется к небольшой выставке вин, пива и более крепких напитков за прилавком, не удостоив мертвого продавца даже мимолетным взглядом.

Пока он там, я беру с полки стеклянный пузырек с медицинским спиртом. Глубоко вздыхаю, разглядывая его.

Будет больно.

Голод возвращается, держа в руках бутылку рома и штопор. Я жду, когда он откроет бутылку и протянет ее мне.

Вместо того чтобы вылить ром на шею, я делаю большой глоток, и в желудке все взбалтывается от этого вкуса.

Рано мне снова пить, слишком рано.

Я ставлю ром на ближайшую полку, затем открываю пузырек с медицинским спиртом и протягиваю Голоду.

– Что это? – спрашивает он.

– Медицинский спирт – чтобы обработать рану.

Вид у всадника растерянный. Должно быть, он даже не подозревал, что бывает спирт, предназначенный специально для дезинфекции.

– А мне ты его зачем даешь? – спрашивает он.

– Мне нужно, чтобы ты это сделал. Я… мне самой, кажется, смелости не хватит.

Голод хмурится, глядя на пузырек, а потом на меня. Так быстро, что я не успеваю опомниться, он вздергивает мой подбородок и выливает спирт на порез.

– Мать твою!.. – шиплю я, и ноги у меня едва не подгибаются. – Мать-перемать!

Я делаю несколько вдохов, чувствуя, как щиплет глаза от мучительной боли. Рана словно огнем горит.

Я смотрю на Голода.

– Мог бы предупредить.

– Ты переоцениваешь мою доброту.

Я делаю гримасу, но если честно, то он прав.

Смотрю на пустой пузырек в руке Голода. Надеюсь, это поможет.

– Погоди, возьму немного марли, – говорю я, – и поедем.

– Поедем? – переспрашивает всадник. – Нет, пока тебе плохо. На эту ночь мы останемся здесь.

Глава 43

Рана на шее не заживает.

Нисколько.

Впервые я понимаю это вскоре после того, как просыпаюсь на следующее утро вся в поту.

Порез пульсирует, и, когда я касаюсь его, меня пронзает боль. Мало того – меня еще и подташнивать начинает.

Кажется… это может быть заражение.

Я встаю и нахожу карманное зеркальце, в которое смотрелась вчера, чтобы как следует разглядеть рану. Разматываю марлевые повязки, подношу зеркальце к шее и тут же втягиваю в себя воздух сквозь зубы. Кожа покраснела и опухла, а сама рана представляет собой ужасное зрелище: открытое мясо непонятного цвета.

Точно заражение.

Не успев как следует подумать, я хватаю еще один пузырек медицинского спирта, открываю и лью на рану.

Боль мгновенная и сильная. Резкий крик вырывается изо рта, и я едва не роняю пузырек.

Дверь магазинчика распахивается, Голод бросается ко мне. Видит, что я вся дрожу, замечает жидкость, стекающую из воспаленной раны. Всадник выхватывает пузырек из моих рук и смотрит на этикетку, а потом переключает внимание на мою шею.

Брови у него хмурятся.

– Это так и должно?..

– Вряд ли.

Я вижу, как мириады эмоций пробегают по лицу всадника – так быстро, что я не успеваю их прочитать.

Он хмурится, глядя на пузырек.

– Это поможет? – спрашивает он.

– Надеюсь, черт возьми, – отвечаю я.

Взгляд Жнеца снова возвращается ко мне.

– А если не поможет, что тогда?

Я понимаю, что у него нет опыта в таких делах. Всадник калечит и убивает, а о лечении и связанных с ним осложнениях знает мало.

– Давай не будем из-за этого волноваться, Голод, – говорю я, пытаясь успокоить не только его, но и себя. – Я пережила столько всяких ужасов, что простая рана на шее меня не добьет.

Хотя это далеко не простая рана.

Голод смотрит на меня слишком долгим взглядом. Наконец, он говорит:

– Я найду тебе врача.

Я сглатываю комок и сдаюсь:

– Ладно.

Если уж быть честной с самой собой, я побаиваюсь того, что может случиться, если и дальше будет ухудшение.

Я как могу собираю вещи, стараясь не обращать внимания на гноящуюся рану.

Как мы едем верхом – это отдельная история.

Едва мы трогаемся в путь, как тряска начинает раздражать мою рану. Ее дергает снова, снова и снова с каждым шагом коня, и игнорировать это не получается.

И тошнота тоже усиливается. Сначала я стараюсь ее не замечать, главным образом потому, что не хочу ничего предпринимать. Но потом я покрываюсь потом, хотя одновременно меня колотит дрожь. На улице жарко. Дрожать не с чего.

Руки Голода крепче сжимают мне живот, и я слегка вскрикиваю. Тошнота вдруг подкатывает к самому горлу, и игнорировать ее уже невозможно. О Боже, избавь мой живот от этих мучений. Аминь.

– Все в порядке? – спрашивает Голод со смутной ноткой тревоги в голосе.

Я сглатываю желчь и дергаю всадника за руку.

– Будет в порядке, ты только не дави так.

Он перестает, и я делаю несколько ободряющих вдохов.

– Мне плохо, – говорю я. – Порез на шее… – Я указываю на него неопределенным жестом. – Дела не очень.

Голод останавливает коня, осторожно снимает повязку, а затем откидывается назад в седле, чтобы хорошенько рассмотреть рану.

Увидев ее, он втягивает в себя воздух сквозь зубы.

– Что? – нервно спрашиваю я.

– Вид такой, как будто у нее сейчас вырастут зубы и она вопьется мне в лицо.

Я издаю испуганный смешок.

– Что же мне делать?

Вообще-то мне не хотелось задавать этот вопрос, но, черт возьми, я не специалист по чрезвычайным ситуациям. И не врач. А спирт на рану мы уже дважды лили. Я очень надеялась, что это поможет.

В глазах всадника вспыхивает беспокойство.

– Ты хочешь сказать – помимо того, чтобы обратиться к врачу? Не знаю. Ты человек, – заявляет он обвинительным тоном. – У меня-то заражений не бывает.

Мы смотрим друг на друга, и я, сама того не желая, громко сглатываю.

– Дерьмо, – ругается Голод. А затем пускает коня вскачь, и мы несемся со скоростью ветра.

Голод

Голод делает людей отчаянными и опасными. Для меня это естественное состояние, но я уже давно этого не чувствовал.

Но теперь, когда Ана бессильно покачивается в седле, меня охватывает знакомая паника. Я понимаю, что ненавижу это. Ненавижу всеми фибрами своего существа.

Я гоню коня во весь опор и придерживаю его только тогда, когда Ана свешивается вниз и ее рвет.

Это случается всего один раз, но потом я все время чувствую, как она дрожит. Я прижимаю ее к себе так крепко, как только осмеливаюсь, – так крепко, как она мне позволяет, – но доспехи у меня твердые и жесткие, вряд ли ей удобно.

Плохо дело.

Я знал это с того момента, как впервые увидел ее рану при свете дня, но теперь понимаю, что человеческое тело не должно дрожать в такую изнуряющую жару. И рвать ее не должно.

При этой мысли я гоню быстрее. Кто-нибудь должен знать, как ее исцелить.

Ана

Мы едем на удивление долго. Хотя, может, это и не так. Может, просто боль стала такой, что минуты тянутся бесконечно. Такое ощущение, что прошла целая жизнь.

Сам Голод так рассеян, что даже не удосуживается уничтожать поля вокруг. Меня бы это тронуло, если бы я считала, что это моя победа, но я думаю, он просто забыл обо всем, кроме поисков того, кто мне поможет.

В животе скручивается тугой узел, и я чувствую, как во мне растет настоящий страх.

Не может быть, что все было так плохо. Порез ведь, кажется, даже не очень глубокий. Но длинный… и рваный… и я была вся в грязи, да еще бог знает, что там на самом ноже.

Можно было бы ожидать, что после моего последнего заражения я научусь получше обрабатывать раны.

Даже когда температура повышается, я не слишком волнуюсь.

Я же помню. Раны, которые я получила в Лагуне, были куда хуже. Я неизвестно сколько пролежала в постели и была ближе к смерти, чем к жизни. И все-таки выжила.

Я как тот таракан, которого ничем не убьешь.

Поэтому я откидываюсь на твердые доспехи Голода и закрываю глаза – только на минутку. Было бы не так уж плохо сбежать от самой себя хотя бы ненадолго.

______

Просыпаюсь от того, что Голод стаскивает меня с коня, и только потому, что от этого движения страдает моя шея.

Я вскрикиваю от боли. Чертовски больно, просто чертовски.

Пытаюсь вырваться из рук Голода, но голова кружится, а руки и ноги от нарастающей лихорадки онемели и сделались неуклюжими.

– Где мы? – спрашиваю я.

– Я ищу для тебя врача, помнишь? – говорит Голод, и в голосе у него слышится паническая нотка.

Он шагает вперед, держа меня на руках. Я стискиваю зубы от боли, которую мне причиняет каждый его шаг. Еще и тошнота усиливается.

Вот бы сейчас снова заснуть…

Бах!

Глаза у меня распахиваются сами собой, когда Голод вышибает ногой дверь, и с губ соскальзывает стон: меня опять пронзает болью.

Жнец смотрит на меня, сильно хмурясь.

Что-то отвлекает его внимание, и он поднимает голову.

– Мне нужен врач, – требовательно говорит он.

Слышится ропот, но я уже не слушаю.

Я утыкаюсь лицом в грудь Голода. В ответ он заботливо обнимает меня.

Он еще что-то говорит, теперь уже пуская в ход свой гневный голос.

Здорово у тебя получается, хочу я пошутить, но мне слишком хреново, чтобы его подкалывать, да к тому же меня опять клонит в сон…

Веки у меня то открываются, то закрываются, то открываются, то закрываются, я засыпаю и раз за разом просыпаюсь снова. Слышу недовольный голос Голода и пару раз угрозы, а потом вокруг раздаются встревоженные голоса людей.

Если это и есть помощь в его понимании, то мне кранты.

Но вскоре после того, как эта мысль приходит мне в голову, Голода куда-то ведут. Он всю дорогу несет меня на руках, а я не такая уж легкая, но он словно не чувствует моего веса.

Я прислоняюсь лбом к его доспехам, ослабевшая и усталая. В ответ он целует мои волосы.

Дела мои плохи. Я понимаю это, потому что губы у меня потрескались, в глазах песок, а зубы при этом стучат, и я никак не могу унять дрожь озноба.

Голод сжимает меня в руках почти до боли, но у меня нет сил что-то ему сказать.

И, помимо всего этого, я чувствую, что на меня устремлено множество любопытных глаз.

Веки у меня закрываются, а когда открываются снова, мы уже в чьем-то доме. Голод несет меня по узкому коридору, а потом укладывает на кровать.

Я вцепляюсь в него. Меня охватывает нелепый страх, как будто, если я отпущу его, то останусь без защиты.

– Цветочек, – тихо, очень тихо говорит Голод, – ты должна меня отпустить.

Я неохотно разжимаю руки и открываю глаза – только чтобы взглянуть на него.

– Пожалуйста, не оставляй меня одну.

Он берет меня за руку, переплетая свои пальцы с моими.

– Не оставлю.

Жнец произносит это как священный обет.

Теперь, когда он дал слово, я расслабляюсь. Кровать мягкая, а мне так плохо, что нетрудно заснуть.

Не знаю точно, как долго длится мой сон. Может быть, минуты, может быть, часы…

– Почему ей так быстро становится хуже? – доносится откуда-то издалека голос Голода.

Я снова засыпаю, не успев услышать ответ.

______

Просыпаюсь от ощущения мокрой тряпки на лбу. Открываю глаза и вижу, что Жнец смотрит на меня, расправляя руками прохладную материю. За плечом у него кто-то держит таз с водой. Я улыбаюсь им обоим усталой улыбкой.

– Ана… – начинает Жнец, но я уже не слышу.

______

Снова просыпаюсь от ощущения чужих рук. Руки эти неприятные: сухие, мозолистые и крутят меня, как куклу.

Я пытаюсь их оттолкнуть.

– Что ты с ней делаешь?

Голос Голода заставляет меня открыть глаза.

Надо мной склоняется крепкая пожилая женщина.

– Я пытаюсь ей помочь, если только вы еще не передумали.

Прежде чем всадник успевает ответить, руки берут меня за подбородок и поворачивают мне голову набок.

Боль пронзает шею и висок.

– Так вот почему ей так худо, – говорит женщина. Голос у нее такой же, как руки: скрипучий, но твердый и властный. – Рана загноилась.

– Ты можешь ее починить или нет? – спрашивает всадник требовательным тоном.

– Человека починить нельзя, – говорит женщина. – Мы же не дома с протекающими крышами или разбитыми окнами.

– Нет, вы все бич этой земли, но я здесь не для того, чтобы спорить с тобой о семантике. Скажи лучше, что ты можешь сделать для Аны, – говорит он.

– Без антибиотиков? Немного, – говорит женщина. – Я могу промыть и перевязать рану и сделать припарку, чтобы вытянуть гной, насколько удастся. Но сомневаюсь, что в ее нынешнем состоянии это принесет много пользы. Ее организму придется бороться с инфекцией самостоятельно.

Я поднимаю взгляд на всадника. Я никогда не видела такого выражения на его лице – кажется, это отчаяние. Это пугает меня больше, чем лихорадка.

– Я умру? – спрашиваю я, когда он ловит мою руку и крепко сжимает ее. Я не знаю, что я чувствую по этому поводу – по поводу смерти.

– Нет. – Голод произносит это как клятву. – Пока я жив, нет.

Глава 44

Голод

Странно иметь тело. Кажется, что я слишком велик для него. Слишком велик. Знаете, это громадное облегчение – распространять болезни по полям. Портить плоды и отравлять семена. В такие моменты я чувствую себя собой.

Не то что в этой… странной человеческой жизни, которой мне приходится жить.

Я смотрю на мертвенно-бледное лицо Аны, и меня охватывает какое-то горячее, щемящее чувство.

Наверное, было бы лучше, если бы я никогда не встретил тебя. Если бы ты не спасла меня много лет назад.

Руки у тебя были такие тонкие, щеки впалые, и все же ты как-то сумела оттащить мое тело в укрытие и дала мне воды, хотя мой желудок ее и не принимал. Человеческая девушка, которая укрыла меня от моих мучителей и отдала мне то немногое, что у нее было.

Ты осталась со мной в ту мучительную ночь, хотя я знаю, что внушал тебе страх. И когда эти люди пришли за мной и их голоса звучали так пугающе близко… тебе стоило только позвать их, и твой кошмар бы закончился. Они уволокли бы меня обратно в тюрьму. Может быть, я сидел бы там до сих пор.

Но ты не позвала их и, несмотря на свой страх, не бросила меня.

Ты спасла меня, хотя у тебя были все причины не делать этого.

Ты меня сломала.

А я сломал тебя.

И теперь я боюсь, что единственный способ снова стать целыми – это быть вместе, так, чтобы наши зазубренные края сошлись.

Меня злит, что я хочу этого.

Но я хочу.

Хочу быть целым, быть с тобой.

______

Ана

В туалет.

С этой единственной мыслью я просыпаюсь. Мой мочевой пузырь криком кричит о том, что мне пора облегчиться.

Простыни слетают с меня, а затем Голод подхватывает меня на руки, осторожно придерживая голову и шею.

Должно быть, я неосознанно произнесла свою просьбу вслух, потому что всадник выносит меня из дома, мимо нескольких горожан.

Он пристально смотрит на зевак.

– Уходите отсюда, или вы умрете, – говорит он.

Через несколько мгновений любопытные исчезают.

Кажется, мне лучше. Температура все еще высокая, сил все еще нет, но, по крайней мере, я в сознании – достаточно для того, чтобы не мочиться под себя.

Голод несет меня мимо окрестных домов в густой лес, примыкающий к городу, не останавливаясь, пока мы не остаемся одни.

За время путешествия с Голодом мне не раз приходилось ходить в туалет. Каждый раз он предоставлял мне какое-никакое уединение. Но теперь он не выпускает меня из рук, поднимает на мне платье.

Проходит несколько секунд.

– Можешь отпустить, – говорю я.

Моей работой было заниматься сексом с незнакомцами, но справлять нужду на глазах у Голода – это, кажется, выше моих сил.

– Ты почти ни разу не шевельнулась, с тех пор как я уложил тебя на кровать, – говорит он. – Лучше не надо.

Я чувствую, что начинаю плакать, несмотря на обезвоживание.

– Я не хочу, чтобы ты… видел меня в таком…

Прежде чем я успеваю закончить, Голод нежно целует меня в губы, чтобы я замолчала.

– Это глупо, Ана. Я ничего не имею против.

У меня больше нет сил настаивать на своем. И я делаю свои дела прямо перед Голодом, помогающим мне удержаться на ногах.

Меня всю трясет – от смущения, от усталости, от жара, – и я всхлипываю, а мое обезвоженное тело успевает выдавить пару драгоценных слезинок. Эмоции у меня в полном раздрае.

Когда я заканчиваю, Голод помогает мне привести себя в порядок, и я разрываюсь между чудовищным унижением и усталой благодарностью.

Почему ты себя так ведешь? – хочется мне спросить. – Ты же не такой. Ты дерзкий, злобный и своенравный.

Но это не так. Нужно только добраться до его сердца.

Всадник уносит меня обратно в дом и укладывает на кровать. Придвигает стул, берет стоящий рядом кувшин и наливает мне стакан воды.

Я наблюдаю за ним. Я устала, мне больно и вообще плохо.

– Пей, – говорит он, протягивая мне стакан.

– Любишь ты командовать…

Мой голос звучит как шепот. Но я все-таки беру стакан и делаю глоток. Желудок принимает воду не очень охотно – правду сказать, он ведет себя так, будто намекает, что ей там не место, – и мне приходится несколько раз сглатывать, чтобы она не вылилась обратно.

Чем дольше я не сплю и чем больше прихожу в себя, тем отчетливее понимаю, что на самом-то деле мне вовсе не лучше, просто сознание немного прояснилось. И то не очень, потому мне хочется только одного: снова уснуть и не чувствовать боли. Вспоминается, как я боролась с инфекцией в прошлый раз, когда все остальные горожане уже лежали в могилах.

Тогда я тоже думала, что мне конец. Клянусь, всадник по имени Смерть был так близко, что я могла бы коснуться его.

Я ставлю воду на тумбочку рядом с кроватью и тут замечаю маленькую статуэтку Богоматери Апаресидской, стоящую прямо за кувшином.

Я ахаю. Не уверена, что всадник верит в приметы, но я, кажется, верю.

– Голод, – говорю я, и мой голос звучит как чужой.

Мне нужно кое-что ему сказать. Сейчас, пока шанс еще не упущен.

Он напрягается.

– Не надо, – говорит он, сверкнув глазами. И повторяет: – Не надо. Я уже сказал: ты не умрешь.

Может быть, умру, а может быть, и нет. Сейчас кажется, что могу и умереть.

Я делаю глубокий вдох и наконец признаюсь ему в том, в чем не признавалась до конца даже себе.

– Я люблю тебя. – Сердце у меня колотится. – Не знаю, когда это началось, и меня это очень, очень огорчает…

– Прекрати, Ана, – с яростью говорит Голод. В глазах у него стоят непролитые слезы.

– Но я люблю тебя. Очень сильно. И всегда буду любить. Я хочу, чтобы ты это знал – на случай, если…

– Прекрати. – Голод как будто злится на то, что не может заставить слова увянуть, как растения. – Я перебью весь этот чертов мир, если ты не замолчишь.

Я сжимаю потрескавшиеся губы.

Как только Жнец видит, что я не собираюсь продолжать, он выдыхает, запрокидывает голову и смотрит в потолок, покачивая ногой.

– Я тебе говорил, что люблю истории, – говорит он вдруг, – но у меня есть одна особенная, которую я тебе никогда не рассказывал.

Я бросаю на него растерянный взгляд. От лихорадки и усталости клонит в сон, но я заставляю себя держать глаза открытыми.

– В ту ночь, когда ты меня спасла, – говорит Голод, снова глядя на меня, – ты разговаривала во сне. Ты сказала ангельское слово, которое даже не должна уметь произносить.

– Ангельское? – переспрашиваю я. – Это твой родной язык?

Он кивает.

– Что это было за слово? – спрашиваю я с любопытством. Я вообще ничего такого не помню.

– Гипивавевут.

Я закрываю глаза и чувствую, как это слово окутывает меня, как от него мурашки бегут по коже. На мгновение я не просто слышу его, я его чувствую.

Прощение.

– Прости меня, Ана, – говорит он. – Я знаю, что сделал тебе много плохого. Твоя семья, твои друзья, твоя жизнь – все это я у тебя отнял. Я тогда не понимал, а теперь начинаю понимать, и мне очень, очень жаль. Пожалуйста, прости меня.

Я слегка улыбаюсь ему.

– Да, – говорю я тихо. – Я тебя люблю и прощаю…

Клянусь, на мгновение он словно каменеет. Страшный, беспощадный Голод каменеет.

Затем я снова ложусь и закрываю глаза, глубоко вздыхая, когда сон начинает затягивать меня в свои глубины.

Надеюсь, я еще проснусь.

______

Голод

Когда я заговорил на ангельском языке, в глазах Аны на миг появилось умиротворение. Поэтому, как только она засыпает, я сжимаю ее влажную руку и начинаю говорить с ней на своем родном языке.

Я никогда не мог себе представить, что мне понравится форма твоего носа или расстояние между глаз. Я знаю, что по человеческим меркам тебя считают хорошенькой, но у меня мерка не человеческая, и ты, Ана, самое совершенное создание, которое я когда-либо видел. Даже когда спишь с открытым ртом. Даже когда кричишь на меня – особенно тогда, потому что мне нравится видеть твой огонь.

Я подношу ее руку к губам и целую костяшки ее пальцев.

– Ты была создана из земли, – шепчу, прижимаясь губами к ее коже, – я чувствую, как вселенная движется сквозь тебя, и все же внутренне ты – нечто совсем иное.

Я никогда не хотел любить человека. Я боролся с тобой изо всех сил. Ты была всем, чего я не должен хотеть. Но твое сострадание пронзило меня глубже любого клинка.

Я чувствовал движение Земли. Я чувствовал скрежет камня, когда горы сдвигались, а мир менял форму. Но к тебе я был не готов.

Я люблю тебя. Может быть, больше всего того, что я есть. Сам не понимаю почему, но люблю. Я люблю тебя.

По мере того как я говорю, ее черты разглаживаются, и нежнейшая улыбка трогает ее губы. И все же я чувствую, как она ускользает от меня. С ужасом осознаю, что вкус рая, который я ей даю, манит ее, как мотылька к огню.

Я сразу замолкаю. Она сделала меня самоотверженным – в какой-то степени, – но в глубине души я все тот же ублюдок, и, если выбор сейчас – подарить Ане приятную смерть или неприятную жизнь, я выбираю последнее.

– Ты не уйдешь от меня, невыносимая ты женщина.

Я встаю, опрокинув стул.

Нужно все исправить.

Я смотрю на Ану. Не хочу оставлять ее одну – я ведь ей обещал, – но я не буду сидеть и ждать ее смерти. Мог бы хотя бы промыть ей эту чертову рану.

А я вместо этого занялся с ней любовью.

Вот же ублюдок.

Приняв решение, я выбегаю из комнаты и разыскиваю эту женщину – врача. Нахожу ее на кухне, где она что-то толчет пестиком в ступке.

– Вылечи ее, – требую я.

Она поднимает брови.

– Я сделала все, что могла.

– Этого мало.

Она уходит. Этих последних слов я не произношу.

– Вы дали мне не так много возможностей для работы.

С этими словами она продолжает перетирать свои травы. Не двигаясь. Даже не поднимая глаз.

Я медленно иду к ней через комнату. Отбрасываю эту чертову ступку и пестик. Каменные инструменты падают со стола, травы разлетаются повсюду.

– Вылечи ее.

Теперь врач поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Мое присутствие ее не пугает.

– Как я уже сказала, мы можем промыть и перевязать рану, но инфекция уже зашла слишком далеко, – говорит женщина, как будто это что-то объясняет.

Слишком далеко?

– Вылечи ее, – повторяю я.

Ее спина распрямляется. Она бросает на меня испепеляющий взгляд.

– Не могу. Возможно, до того, как на Земле появились вы, всадники, мы могли бы ее спасти, но этих возможностей больше нет – вы их уничтожили.

Она делает паузу, давая мне время осознать смысл ее слов.

И я осознаю.

Ее взгляд непоколебим.

– Теперь все в руках вашего Бога.

«Но не жди от него многого», – словно добавляет ее взгляд.

Я подхожу к ней ближе.

– Будь ты проклята, – шепчу я.

Даже не желая этого, я выпускаю наружу свою силу, мгновенно уничтожая посевы. Людей это не затрагивает, но только потому, что убийство людей требует несколько больше усилий и сосредоточенности.

Хуже всего, что я даже не хочу убивать. Я чувствую какую-то извращенную благодарность к этим грязным людишкам за помощь, и мне не доставляет радости отнимать у них средства к существованию.

Врач смотрит на меня так, будто знает, что я совершил что-то ужасное.

Я возвращаюсь в комнату Аны, пока не успел еще кому-нибудь навредить. Внутри у меня ужасная зияющая дыра.

Становлюсь на колени рядом с Аной. Она лежит слишком тихо, хотя ее грудь быстро поднимается и опускается.

Жалкие, ни на что не годные человеческие тела. Конечно, они становятся хрупкими в тот самый момент, когда я по-настоящему захочу, чтобы кто-то из них был рядом.

Я втягиваю воздух сквозь зубы, глядя на спящее лицо Аны, и тут меня осеняет.

Я уже видел этот трюк.

Это тот самый выбор, что был навязан Войне и Чуме. Я не понимал этого, когда спал глубоко под землей, но понимаю сейчас.

Всем нам, братьям, был предоставлен выбор полюбить по-человечески, со всеми вытекающими отсюда сложностями.

Одна из этих сложностей – смерть.

Чума не отдал ничего в обмен на жизнь своей возлюбленной. Войне пришлось отказаться от своей цели, лишиться силы и бессмертия.

Мне же Смерть, скорее всего, просто откажет наотрез.

Протянув руку, я провожу пальцами по щеке Аны, затем по губам, и сердце у меня щемит, как никогда до сих пор. Вот что значит быть по-настоящему живым: все эмоции обостряются почти до боли. Я так долго ставил свое бесконечное существование выше всего конечного, того, чему никогда не придавал должного значения. Теперь все иначе.

Я вздыхаю, и даже это причиняет боль. Хоть убей, не могу дышать – так сильно давит грудь. Такое ощущение, будто меня пытаются раздавить насмерть мои же растения.

Капля воды падает Ане на лицо. Потом еще одна. Только через секунду я понимаю, что это слезы. Мои слезы. Никогда раньше я не плакал ни о ком из этих существ. Даже об Ане.

Об Ане, которая умирает…

Склонившись над ней, я целую ее в лоб, и мои губы долго не отрываются от ее влажной кожи.

– Ты не можешь уйти, цветочек. – Голос у меня дрожит. – Это еще один приказ, которого тебе придется слушаться.

Мне не придется отказываться от своей силы, чтобы вернуть ее. Она ведь еще даже не умерла.

К черту смертных врачей, к черту Танатоса. Мне ведь даже и не нужна была их помощь.

Я осторожно кладу руку на рану Аны. Я так долго отвергал эту часть себя, что почти забыл об этой своей способности – возрождать.

Сотрясал небеса и извлекал жизнь из земли, но направить свою силу на человека – заглянуть внутрь его тела и попытаться понять, что там находится, – это все равно что впервые попробовать еду. Шокирующе и странно.

Моя сила на самом деле очень проста: я могу заставить что-то расти и могу заставить умереть. Это не совсем то, что способность Войны исцелять, и не совсем то, что способность Смерти давать жизнь. Это нечто среднее между ними.

Инфекция, терзающая тело Аны, – всего лишь еще одно живое существо, которое очень хорошо приспособлено к выживанию.

Так уж выходит, что в процессе оно убивает своего хозяина.

Я закрываю глаза и расширяю сознание.

Чувствую, как жизнь движется вокруг. Она повсюду: в воздухе, на земле, под землей. Земля кишит живыми существами.

Переключаю внимание от окружающей жизни на Ану. Больную, слабую Ану. Я сразу чувствую, насколько она ближе к смерти, чем к жизни, но я и раньше это знал. Я отбрасываю страх. Я должен все исправить.

Я сосредотачиваю свое внимание не только на Ане, но и на том, что происходит внутри нее. Чувствую, как бактерии подавляют ее организм. Они захватили кровоток и всеми силами стараются проникнуть в каждый уголок ее тела. Конечно, не одни бактерии во всем виноваты. Иммунная система моего цветочка сеет хаос своими попытками бороться с инфекцией.

На миг я останавливаюсь, оценивая масштабы этой инфекции. И все это из-за одного удара ножом.

Этот момент проходит, и, как всякий раз, когда я сталкиваюсь с ненавистной мне формой жизни, я начинаю ее уничтожать.

Однажды Ана спросила меня, почему я так хорошо танцую. Правда в том, что убивать легко, а вот творить чудеса – более сложный процесс. Человеческое тело – это симфония запутанных действий и реакций, и сейчас моя работа – слушать симфонию ее тела и двигаться с нею в такт.

Именно это я и делаю.

Кажется, что на ее исцеление уходит целая вечность, но на самом деле это, вероятно, занимает всего несколько минут. И вот дело сделано.

Я возвращаю Ану ко мне.

Глава 45

Ана

Когда просыпаюсь, я вижу, что я одна.

Оглядываю комнату – в ней пусто, если не считать статуэтки Богоматери Апаресидской, стакана и кувшина с водой, стоящих на прикроватной тумбочке.

Я сажусь, чувствуя себя слабой и голодной, но в остальном… мне не так уж плохо. Через мгновение тяну руку к шее. Она перевязана мягкой марлей, которую я разматываю.

Последнее, что я помню, – порез был сильно воспален.

Повязки и припарки спадают, и я ощупываю рану. Она не кажется ни опухшей, ни воспаленной. Кажется даже… кажется, она почти зажила.

Как такое может быть?

Я снова осматриваюсь. Я смутно помню, как Голод принес меня сюда, а потом был тот забавный случай с туалетом, но все остальное кажется каким-то туманным лихорадочным сном. Кажется, я сделала красивые признания, потому что была уверена, что умираю.

Губы у меня потрескавшиеся, липкие, и я осторожно вытираю их, прежде чем схватить стоящий рядом стакан с водой. Выпиваю его в пять больших глотков.

Несколько минут я просто сижу и жду, когда в голове прояснится.

Я не умерла.

Этого таракана ничем не убьешь.

Я чувствую слабый запах своего когда-то чистого платья и поеживаюсь. Если что-то должно умереть, так этот наряд.

Сбросив с себя влажные простыни, я сползаю с кровати. Ноги дрожат, и, честно говоря, я чувствую легкое головокружение, но все-таки упрямо иду к двери и выскальзываю из комнаты. По коридору проходит мужчина – при виде меня он ахает и крестится.

– Это ваш дом? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Это моя жена вас лечила.

Я мягко улыбаюсь ему.

– Спасибо вам обоим за заботу и приют.

Он кивает, все еще странно глядя на меня.

Я указываю на заднюю часть дома.

– Выход там?

Он опять несмело кивает.

– Спасибо.

Я оставляю испуганного человека стоять в коридоре. Его реакция меня слегка нервирует.

Небо за окном в больших клубящихся облаках. Я вдыхаю влажный запах земли. Что-то тянет меня мимо разбросанных тут и там домов к полям, лежащим за ними.

Сахарный тростник здесь ярко-зеленый. И прямо среди него стоит всадник.

Я уже видела это во сне. Голод стоит среди посевов с косой в руке, и это похоже на сбывшееся предчувствие. Именно здесь он разрушает мир, постепенно, по травинке.

Словно почувствовав мое присутствие, всадник оборачивается.

Вот теперь я ясно вижу, что Голод – это не «кто», а «что». Он не похож на человека. Ничуть не похож. Он красив, до боли красив, но он не смертный.

– Знаешь, – говорит он тихо, – еще несколько часов назад все это поле было мертво.

Я даже не смотрю на посевы.

– Я не могу воскрешать людей из мертвых, – продолжает Голод. – Только при помощи Смерти или Бога. – Он протягивает руку, чтобы коснуться зеленых стеблей рядом с ним. – Однако я могу контролировать поток жизни и смерти во всем, как вот в этом сахарном тростнике.

Я иду к нему, пробираясь сквозь кусты, которые цепляются за лодыжки.

– Ты… что-то сделал со мной? – спрашиваю я.

Не знаю, откуда я это знаю, но мне так кажется. Рана слишком быстро зажила, и еще я помню реакцию того пожилого мужчины в доме: он смотрел на меня так, будто я должна была умереть.

Я подхожу вплотную к Голоду и смотрю ему в лицо, пытаясь прочитать что-то в его чертах. Сначала он отводит взгляд, но потом наконец смотрит мне в глаза, и я замираю.

Он бросает на меня взгляд, как на свою единственную слабость.

– Это правда? – спрашиваю я еще раз. – Это ты меня исцелил?

Он глубоко, шумно вздыхает и теперь смотрит так, будто готов забрать эту жизнь обратно. Опускает косу, она падает на землю.

Голод берет мое лицо в ладони и ищет глазами мой взгляд.

– Да, – просто говорит он.

В следующее мгновение его губы накрывают мои. Поцелуй страстный, почти отчаянный. Я целую его в ответ, постепенно осознавая смысл его слов.

Голод исцелил меня.

Голод, всадник, ненавидящий людей. Голод, который любит убивать и мучить. Это благодаря ему я сейчас жива.

Он кладет руку мне на щеку и прижимает мой лоб к своему.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Я долго смотрю на него, забыв, о чем думала.

Я люблю тебя.

Эти слова звучат у меня в ушах. Я не сомневаюсь, что ослышалась.

Глаза у Голода распахнуты так же широко, как, наверное, и у меня самой.

– Что? – выдыхаю я.

– Я люблю тебя, глупый маленький цветочек.

Сердце у меня колотится о грудную клетку.

– Это довольно неприятная новость, – говорит он, и его дыхание щекочет мне щеки, – но, вопреки всем моим убеждениям, я тебя люблю.

Он любит меня.

Он любит меня. Меня.

Только теперь я начинаю по-настоящему осознавать это.

Зеленые глаза Голода, которые меня когда-то так нервировали, теперь пристально смотрят на меня.

– Я люблю тебя, – повторяет он. Кажется, его больше не шокируют эти слова. Его обычная уверенность вернулась к нему.

Он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня.

В последний момент я подношу палец к его губам.

– Погоди.

Он не сводит с меня глаз.

Я улыбаюсь, глядя на его губы, а потом в глаза.

– Я тебя тоже люблю, – говорю я тихо. Моя улыбка становится шире, а у него брови взлетают вверх. Я опускаю руку. – Просто подумала, что тебе нужно это услышать сейчас, когда у меня уже нет температуры.

А потом я позволяю Голоду меня поцеловать.

Глава 46

Через несколько часов мы оба уже снова сидим верхом на коне Голода.

Я до сих пор не могу прийти в себя после признания Жнеца. Я чувствую себя легче воздуха. Было ли до сих пор в моей жизни что-то, что делало меня такой счастливой?

Не говоря уже о том, что он меня исцелил.

Голод обнимает меня в седле, и его губы то и дело касаются моего виска, словно он пытается пропитать меня своим обожанием. Если честно, мне хочется этого еще и еще.

Не прошло и получаса с тех пор, как я с благодарностью распрощалась с хозяевами дома, которых – о, великая милость – Голод оставил в живых. И, судя по всему, остальную часть города тоже.

Мы вдвоем едем по улицам города, который, как я узнала, называется Таубате. Как и большинство других бразильских городов, этот приспособился к жизни после апокалипсиса. Многие старые небоскребы и высотные здания заброшены или полуразрушены (если не снесены полностью), а центр города, похоже, переместился туда, где когда-то была окраина.

Улицы тут заставлены киосками, где продается все на свете: от уличной еды до корзин, одеял, украшений, обуви, посуды и прочего. Есть рестораны, выходящие на улицы, и музыканты на углах.

Каким бы ни был когда-то Таубате, теперь он, очевидно, переродился во что-то новое.

Вокруг бродят люди, но, когда мы проезжаем мимо, они останавливаются, вытаращив глаза. Голода не спутаешь ни с кем, по нему сразу видно, что он всадник.

Когда мы оказываемся в самой густонаселенной части Таубате, Жнец останавливает коня и выхватывает косу из-за спины.

Я оглядываюсь на него через плечо.

– Почему мы остановились?

Голод усмехается.

– Сейчас увидишь.

– Что-то не хочется, – говорю я; кажется, я знаю, что будет дальше. То же самое, что всегда происходит в конце нашего пребывания в любом городе. И последнее, чего мне хочется, – видеть, как эти люди будут умирать. После всего, что они для меня сделали.

– Не смотри на меня так, – говорит Голод. – Будет весело.

Весело?

– Твое веселье – это выпотрошить кого-то живьем, – напоминаю я ему.

Он снова ухмыляется, в глазах у него мерцает какая-то искорка, и меня это совсем не успокаивает.

Жнец спрыгивает с коня и ударяет косой в землю, пугая и без того ошарашенных зевак. Хотя общеизвестно, что появление всадника – плохая новость, вокруг уже начали собираться люди.

Взгляд всадника скользит по растущей толпе.

– Если вы хотите, чтобы я пощадил ваш город…

– Погоди, мы что, остаемся здесь? – перебиваю я.

Он бросает на меня взгляд, в котором ясно читается: заткнись, пожалуйста.

Голод продолжает:

– Тогда вот мои условия: нам с женой…

– Эй, какая жена? – снова перебиваю я. – Погоди, это я, что ли?

На этот раз всадник даже не считает нужным прервать свою речь.

– …Нужен свободный дом, и я жду подношений. Много подношений. Сделайте это, и я не стану лишать вас жизни и средств к существованию.

Клянусь, наступает общее молчание. Потом люди разбегаются.

Что ж, обошлось.

– Жена? – повторяю я, поднимая брови. – Чего ты им тут наплел, пока я болела?

Он смотрит на меня откровенно плутовскими глазами.

– Это будет ложью, только если ты не захочешь сделать ее правдой.

Во-первых, с правдой и ложью не все так просто. А во-вторых…

– Это что… предложение? – Сердце у меня колотится сильнее, чем надо бы. – Потому что если это оно, – продолжаю я, – то я отвечу «нет».

Я думаю о Мартиме, о том, как он обещал жениться на мне, а потом нарушил свое обещание и разбил мне сердце.

Такое больше не повторится.

Услышав мои слова, Голод отстраняется.

– Нет?

– Мне нужно настоящее предложение, – продолжаю я, глядя на него. – С сексом. Кольцо необязательно. Униженно умолять на коленях – обязательно.

– Умолять? – Он издает недоверчивый смешок. – Я не собака, выпрашивающая объедки.

– Нет, сейчас ты собака, которой и объедков не светит. Я хочу секса, клятвы в вечной любви…

– Еще и клятвы в вечной любви?

– Само собой, – отвечаю я. К нам приближаются горожане.

Жнец раздражен.

– Ты мне уже и так лизал все, что можно, – говорю я, – так что тебе не привыкать.

Подходящий к нам пожилой мужчина слышит мои слова и, к моему огромному удовольствию, выглядит весьма шокированным.

– Это не было унижением.

Голод сжимает зубы.

– Не знаю, что тебя так напугало, – говорю я, оставляя без внимания его слова. – Ты держал меня, пока я справляла нужду, – напоминаю я. Куда уж хуже. – Может, тебе даже на сапоги попало.

Судя по тому, как дергается у Голода щека, я и правда опи2сала ему сапог.

Прежде чем он успевает ответить, пожилой мужчина и еще несколько горожан подходят ближе. Они несут одеяла, сальные свечи, кувшины с маслом, вином и молоком, глиняную посуду, драгоценности и корзины яиц.

– Выходи за меня, – говорит Голод, не обращая на них внимания и глядя только на меня.

У меня на миг перехватывает дыхание.

– Нет.

Он выглядит очень раздраженным. Меня это несказанно радует.

– Это еще не конец, – обещает он. Я искренне надеюсь, что нет.

______

До заката солнца Голод успевает не только собрать дары, которых хватило бы на небольшое королевство, но и найти для нас дом. Ему даже не приходится для этого никого убивать.

Женщина, которая жила здесь, умерла, а ее дети не смогли продать дом, как рассказала мне одна из горожанок, когда показывала мне до сих пор заколоченный особняк.

Я понимаю, почему никто не захотел его купить. Мало того, что он был построен еще до апокалипсиса – а, значит, полон вещей из прошлого, которые теперь в лучшем случае бесполезны, а в худшем – опасны, – но и с точки зрения практичности, кажется, требует слишком много труда.

Тут до сих пор стоит гараж, забитый ржавыми автомобилями, кухонная техника, вся в паутине и крысином помете, и раковины со кранами, из которых уже больше десяти лет не текла вода.

Хорошо хоть, туалеты современные.

Вокруг меня суетится полдюжины людей: подметают пол, снимают заплесневелое белье и лохматые шторы.

За ними стоит, скрестив на груди руки, Голод и со скучающим выражением лица слушает какую-то женщину.

Всадник, должно быть, чувствует мой взгляд и оглядывается.

Его глаза светлеют.

– Мой цветочек! Нравится тебе? – спрашивает он, обводя рукой комнату. Это не риторический вопрос – боже мой, Голод и правда смотрит на меня с надеждой, как будто его счастье зависит от моего ответа.

Я иду к нему через всю комнату.

– Ты и правда сумел добыть для нас самый лучший дом, – говорю я, хотя дом далеко не лучший.

Всадник лукаво усмехается, когда я приближаюсь к нему.

– Ты бы предпочла какой-нибудь другой? Я уверен, любая из местных семей будет рада убраться на улицу, чтобы мы могли занять их жилье. Этот вариант у нас всегда есть.

Люди продолжают уборку, хотя многие из них слегка напрягаются.

Я подавляю дрожь.

– Нет, спасибо.

Я подхожу вплотную к Голоду, вторгаясь в его личное пространство.

– Раньше ты упомянул, что решил попробовать что-то новое, – говорю я, указывая на обстановку вокруг. – Что же тут нового?

Голод то и дело требует от людей подношений и места для жилья.

По мне, это все тот же старый трюк.

Всадник притягивает меня к себе.

– Увидишь, – шепчет он мне на ухо.

Рядом стоит кресло. Голод подтаскивает его ближе к себе, усаживается сам и тянет меня за собой.

– Голод, пусти, – говорю я, когда он усаживает меня на колени.

– Нет, – спокойно говорит он и начинает играть с моим локоном.

– Я серьезно.

Такая сцена – Голод, восседающий в кресле, как король на троне, – всегда предшествовала чему-то ужасному.

Я не хочу на это смотреть.

– Я тоже серьезно, – говорит он.

Кровь тревожно холодеет у меня в жилах.

Голод проводит пальцем по моей руке.

– Расслабься, – выдыхает он мне в ухо.

Но я не могу расслабиться.

– Что ты хочешь с ними сделать? – спрашиваю я тихо, чтобы другие не услышали.

– Я уже говорил тебе, цветочек: хочу попробовать что-то новое.

Я смотрю на него несколько секунд, и тут наконец меня осеняет.

– Ты их не убьешь? – выдыхаю я, и глаза у меня распахиваются. Это слишком смелая надежда.

Жнец поднимает палец и проводит по заживающей ране на моей шее, хмурясь при виде ее.

– Убью конечно. – Он даже не понижает голос, и люди в комнате смотрят на него вытаращенными глазами. – Просто пока не буду.

Мои глаза ловят его взгляд.

– Почему?

– Странное ты существо. Ты что, хочешь, чтобы я убил их прямо сейчас?

– О боже, Голод. Нет. – Я даже не уверена, что он шутит. – Я так… из любопытства.

В конце концов, никогда раньше Жнец не делал ничего подобного, и мне хочется знать, в чем дело.

Он долго смотрит на меня. Я почти вижу, как его внешняя оболочка, покрытая шрамами, сползает с него слоями и растворяется.

– Ты никогда не просила меня измениться, – наконец признается Голод. – Или быть не тем, кто я есть. Тебе не нужно было, чтобы я был человеком, ты и так готова была принять меня.

Ну, надо сказать, не очень-то я готова была его принять, когда пыталась зарезать. И не думаю, что когда-нибудь принимала его жестокость. Но в целом он прав: я никогда не пыталась изменить его поведение. Никогда не думала, что это возможно. Это было бы все равно что изгнать из меня человеческое – совершенно немыслимо.

– Не понимаю, к чему ты клонишь… – говорю я, все еще скептически глядя на него.

– Я принимаю тебя такой, какая ты есть, Ана, со всеми твоими непристойными выходками…

– Они тебе нравятся, – перебиваю я.

– …С твоим ненасытным любопытством, с твоими человеческими фокусами…

– Они тебе тоже нравятся.

– …И с твоим состраданием, – завершает он. – Особенно с состраданием, даже перед лицом жестокости. Вот тебе моя клятва, цветочек, – продолжает он. – Я буду рядом с тобой до самой смерти и воздержусь от убийств… пока.

Глава 47

Я долго смотрю на него.

– Я тебе не верю, – говорю я наконец.

Он смеется.

– Дело твое.

Черт возьми, он говорит правду.

А значит… это настоящая клятва. Максимально близкая к обету вечной любви.

Я буду рядом с тобой до самой смерти.

Я стараюсь не упасть в обморок. Ана да Силва не падает в обморок, особенно из-за всяких там жутких мужчин. Но я близка к этому. Чертовски близка.

Он хочет быть со мной. И плюс к этому – он действительно не собирается убивать. Кто знает, надолго ли его хватит, но он будет пытаться. Раньше он никогда не пытался.

Погодите-ка…

Я оглядываю дом новыми глазами.

«Я собираюсь попробовать что-то новое», – сказал он. Неужели это значит?..

– Этот дом наш навсегда? – спрашиваю я, не смея поверить.

Голод кивает.

Кажется, мне не хватает воздуха в легких. Я снова перевожу взгляд на Голода.

– Я хочу побыть с тобой наедине.

Жнец должен со мной переспать. Прямо здесь. Прямо сейчас.

Не отводя от меня взгляда, он говорит:

– Все вон отсюда.

Через несколько мгновений дом пустеет.

Едва уходит последний человек, я встаю и стягиваю с себя грязное платье, затем сбрасываю носки и туфли.

Всадник смотрит на меня, и глаза у него блестят.

Раздевшись полностью, я киваю Голоду.

– Теперь твоя очередь.

– Раздеваться? – говорит он, поднимая бровь. – Зачем?

Боже мой.

Я смотрю на него.

– Мне что, правда нужно?..

– Шучу, – говорит всадник, и мне немного не по себе от того, что он ведет себя совсем как я.

Он встает и начинает снимать свои бронзовые доспехи. Он раздевается не торопясь, его взгляд скользит по моей груди… затем по талии, затем по бедрам, затем по ногам, затем снова вверх, задерживается на моей киске, а пальцы тем временем расстегивают доспехи.

– Если бы я знал, что наградой мне будет горячий секс, я бы, возможно, отказался от своих привычек гораздо раньше.

Я хохочу. Мы оба знаем, что Жнец боролся со своими физическими побуждениями сколько мог.

Еще немного, и он стягивает с себя остальную одежду. При свете дня я вижу каждый сантиметр его обнаженного тела. Я уже привыкла к его наготе, и все же у меня до сих пор перехватывает дыхание.

Широкие плечи Голода переходят в округлые мышцы груди и тонкую талию. Его пресс великолепен, но даже он не может надолго удержать мое внимание.

Я перевожу взгляд на его эрегированный член.

Члены – это моя фишка. Я перевидала их сотни – толстых, тонких, длинных, коротких. Видела пенисы такие маленькие, что и на два пальца не хватит, и такие огромные, что они никак не помещались в меня, в каких позах ни пытайся вставить. Были члены, изогнутые набок, некоторые в активном состоянии вырастали вдвое, некоторые были круглые и мясистые, а бывали и такие, что совершенно терялись на фоне огромных яиц. И еще каких только не было.

Член Голода, как и все его тело, до раздражения безупречен: достаточно толстый и длинный, чтобы девушка могла в полной мере насладиться любовью, но не настолько, чтобы она пожалела об этом на следующее утро. Даже изгибается он ровно настолько, чтобы попасть в мою точку G.

Я смотрю на него, и лицо у меня расплывается в улыбке.

Возможно, это самая кощунственная мысль, которая когда-нибудь приходила мне в голову, но Бог явно создал этого человека для постельных утех. Конечно, и для убийств тоже, но что касается члена, то он оснащен по высшему классу.

– Я всегда нервничаю от этого твоего взгляда, – говорит Голод, притягивая меня к себе. Он проводит пальцем по моим губам, и его прекрасный член прижимается к моему животу.

– Скажи это еще раз, – говорю я.

Голод снова поднимает меня на руки, и я снова обхватываю его ногами.

– Я всегда…

– Да не это, – смеюсь я. – Что ты меня любишь.

С горящими глазами Голод несет меня куда-то на руках.

– Я люблю тебя, Ана. – Я улыбаюсь, и он повторяет это снова. – Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Хочешь еще? Я могу сколько…

– Я люблю тебя, – говорю я, кладя руку ему на щеку. И не могу поверить, что ты мой, садистская ты сволочь.

Словно в подтверждение своих слов, я целую его. Я думала, Голод собирался нести меня в спальню, но через несколько секунд после того, как наши губы смыкаются, моя спина упирается в стену гостиной, и грудь Жнеца прижимает меня к ней.

Он смотрит на меня, приподнимает мои бедра, а потом вставляет в меня член.

Я ахаю при этом внезапном вторжении. На мгновение я не могу пошевелиться: мое тело пульсирует на члене Голода.

Он отстраняется и выскальзывает из меня. Я огорченно вскрикиваю, но он тут же входит снова, и я издаю долгий, очень искренний стон.

Недобрая ухмылка всплывает на его лице, и…

– Погоди.

Голод, изогнув бровь, останавливается.

Я прерывисто вздыхаю, стараясь обрести способность думать о чем-то еще, кроме огромного члена, на который я насажена.

– Просто для ясности, – говорю я. – Я не хочу детей.

Я знаю, что он может использовать свою контрацептивную магию.

Жнец смотрит на меня непроницаемым взглядом.

– Это имеет некоторое отношение к тому, что ты сейчас внутри меня. – Наверное, стоило обсудить это в первый раз. – Понял?

Его рука сжимает мне грудь.

– Понял.

Он с размаху входит в меня, и мне остается только принять это в качестве ответа, потому что, черт возьми, этот мужчина знает что делает.

А ведь он даже не должен быть хорош в сексе: это же моя профессия, а не его. Я знаю, что это смешно, потому что с Голодом я чувствую себя богиней секса, так что не мне бы жаловаться, но этот мужчина с идеальным телом и идеальным пенисом действительно в совершенстве владеет и тем и другим.

Он, должно быть, читает мои мысли по лицу, потому что говорит:

– Твоя практика научила тебя доставлять людям удовольствие, но не научила его получать.

Я смотрю на него.

– Зато ты наверняка до сих пор никому не доставлял удовольствия, кроме себя.

Он откровенно улыбается.

– Ладно, ты меня поймала. Но, – он выходит и входит, всматриваясь в мое лицо из-под отяжелевших век, – я же быстро учусь, правда, цветочек?

Я даже не даю себе труда отвечать. Эти его порочные губы дразнили меня неделями и месяцами. Я обнимаю его за шею, притягиваю к себе и целую, пока наши бедра соприкасаются снова и снова.

Он отходит от стены и, так и не выйдя из меня до конца, опускается на пол.

Голод смотрит на меня сверху вниз, его толчки ускоряются, его бедра прижимаются к моим, а член входит все глубже и глубже. Он по-волчьи ухмыляется, его волосы цвета жженого сахара падают мне на лицо.

– Что? – спрашиваю я.

Всадник качает головой.

– Ты охренительно прекрасна, и ты мне нравишься в таком виде.

Пока он говорит, ощущения все нарастают во мне.

– В каком виде?

Мой голос стал раздражающе низким и хриплым.

– Растрепанные волосы, опухшие губы и горящие глаза, – говорит он, жадно вглядываясь в мое лицо, пока его член продолжает ласкать меня все быстрее и быстрее.

– Я тебе нравлюсь сексуально возбужденной, – говорю я, расплываясь в улыбке.

Он завороженно смотрит на мои губы и, словно не в силах сдержаться, улыбается в ответ.

Я беру его лицо в ладони и смотрю на него, пока он трудится надо мной. Его волосы зажаты в моих пальцах, его пот уже смешался с моим, и среди всего этого я чувствую с ним глубокую связь.

– Я люблю тебя, – говорю я. Я ничего не могу с собой поделать. И мне нужно, чтобы он слышал это снова и снова, пока окончательно не перестанет ненавидеть себя. Но и тогда я все равно буду это говорить, потому что произносить эти слова – все равно что купаться в солнечном свете.

Жнец делает паузу, и я издаю печальный, разочарованный стон.

Он ухмыляется.

– Какая ты нетерпеливая

Я слышу треск плитки. Пол под нами начинает шевелиться, и я чувствую прикосновение растения. Оно трогает меня за волосы, а тем временем новые плитки вокруг нас трескаются, поднимаются и расходятся в стороны, когда сквозь них пробиваются новые побеги.

И это то, что я люблю в Голоде, пожалуй, больше всего. Он никогда не будет человеком и всегда будет делать странные, нечеловеческие вещи – например, выращивать растения, не выходя из меня.

Всадник склоняется и целует меня, а вокруг нас растут новые и новые кусты. Поцелуй становится глубже, и я вся поглощена ощущением Голода во мне, надо мной, вокруг меня и…

Внезапно приходит кульминация. Я кричу прямо в рот Жнеца, прижимая его к себе все крепче, пока длится оргазм.

Он ласкает меня глубже и глубже, быстрее и быстрее, его яйца шлепают по мне, и наконец я чувствую, что его член становится толще.

Голод стонет, не отрываясь от моих губ, и входит в меня.

Наконец, его толчки замедляются и становятся мягче. На мгновение Всадник прижимается ко мне, голова к голове, прерывисто дыша. Я чувствую, что он хочет сказать что-нибудь о том, как я великолепна в сексе (потому что будем смотреть правде в глаза: моя киска – настоящая убийца), но, кажется, пока не до конца доверяет себе.

Вместо этого он говорит:

– Я люблю тебя.

И это гораздо, гораздо лучше.

Он выскальзывает и притягивает меня к себе. Только теперь я могу как следует осмотреться вокруг. Меня окружают заросли цветущих растений. Прямо у меня на глазах оживает еще один яркий цветок.

Конец нашей гостиной.

Я замечаю знакомый цветок – ту самую пепельную розу, которую Голод когда-то вырастил для меня.

– Она такая… – Я ищу подходящие слова. – Странная и прекрасная.

– Это твой цветок.

Голод крепче прижимает меня к себе.

– У меня теперь есть собственный цветок? – спрашиваю я, приподнимая брови.

Голод проводит пальцем по моим губам.

– Если я не могу никого вырастить внутри тебя, придется растить что-то вокруг.

– Это должно мне польстить? – говорю я. – Вообще-то, звучит пипец как жутко.

– Я рад, что ты еще не совсем забыла, какой я жуткий.

Я хватаю лавандовую розу и тяну к себе. После некоторого сопротивления она отрывается.

Голод неодобрительно хмыкает.

– Человек и есть человек. Зря только портишь хорошее растение.

– Давно ли ты сам так делал.

Я поворачиваюсь к всаднику и тут же вижу искорки веселья в его глазах.

Смех срывается с его губ, и он щиплет меня за задницу.

– Кажется, доставать тебя станет моим новым хобби.

Голод наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Я целую его в ответ, а потом закладываю бледно-фиолетовый цветок ему за ухо. Отстраняюсь и любуюсь красотой всадника.

Он все это время наблюдает за мной.

– С тобой я чувствую вещи совершенно иначе, – признается он. – Я прожил целую вечность, но с тобой снова чувствую себя молодым.

– Это хорошо?

Я никогда не могу понять, что Голод считает комплиментом.

– А ты как думаешь?

Не знаю. Может быть.

Но я же дура набитая, откуда мне знать?

Одно я знаю точно: до сих пор всадник все свое время на Земле только и делал, что упивался жестокостью, но есть еще столько других впечатлений, которых он жаждет.

И, наверное, прежде всего – любовь.

Глава 48

В ту ночь я долго стою и смотрю на кровать в нашей спальне в мягком свете ламп.

Наша спальня.

Это так странно.

– На ней шипы не вырастут, – говорит Голод у меня за спиной, отчего я вздрагиваю. Я и не слышала, как он подошел. – Если только это не твой фетиш. А то, если хочешь, я могу.

Я смеюсь и снова умолкаю.

Кровати – одна из тех обыденных вещей, которые большинство людей принимают как должное. Однако для меня это что-то вроде движущейся мишени. Я в них и спала, и трахалась, и подвергалась избиениям и нападениям, и чего только ни делала. Для меня кровать – своего рода поле битвы.

Но, глядя на эту кровать с мягкими простынями, я открываю для себя новую реальность. Мир меняется не только для Голода.

– Ты правда будешь спать прямо здесь. Со мной, – говорю я, кивая на матрас.

Я чувствую на себе взгляд всадника.

– Можем и не спать.

У меня снова вырывается смех. Я даже не могу сказать, что чувствую в этот момент. Тут и надежда, и страх, и тревожное волнение.

– А, так ты здесь собираешься ползать на коленях? – спрашиваю я. Клятва уже была, секс был. Остается только умолять меня на коленях – то есть делать настоящее предложение.

– Паршивка. – Голод хватает меня за подбородок и яростно целует. Шагает еще ближе, в мое личное пространство, заставляя меня отступать, пока не припирает к стене. – Между прочим, знаешь что? Думаю, в эту ночь я заставлю тебя умолять.

Я обхватываю шею Голода рукой.

– Можешь попробовать, – говорю я.

Он хватает меня за ногу и укладывает ее вокруг своей талии. Тянется к другой ноге, но я перехватываю его руку.

– Только… не порти пол в нашей спальне.

Жнец бросает на меня зловещий взгляд.

– Пол – вещь переоцененная, – говорит он, наваливаясь на меня.

– Голод!

– Ана.

Он снова трется об меня, и я забываю, что хотела сказать.

– К тому же, – добавляет он, – тебе нравится, когда я немного дикий.

Это правда.

– Ладно, но, если проломишь пол, сам же будешь чинить, – говорю я, выпуская его руку.

– Вот такая она и будет, семейная жизнь? – спрашивает Голод. – Долгие разговоры о полах? Потому что если так, то я уже начинаю подумывать о том, чтобы затрахать тебя до онемения.

Я фыркаю.

– Ты не такой уж хороший любовник.

Он умолкает.

– Прошу прощения?

Я сдерживаю улыбку.

– Ты меня слышал, Жнец. Ты не так уж хорош.

Ложь. Откровенная ложь.

И Голод это знает.

– Возьми свои слова обратно, – требует он.

– Нет.

Он прижимается ко мне теснее.

– Возьми… свои слова… обратно.

– Нет.

– Отлично.

Он задирает мое новое платье и стягивает с меня трусики (тоже новые). Немного больше усилий уходит у него на то, чтобы расстегнуть собственные штаны и выпустить на волю эрегированный член. Он даже не снимает штаны до конца, только приспускает, чтобы члену было посвободнее.

Я поднимаю бровь.

Голод все еще прижимает меня к стенке, но теперь чуть отстраняется – только для того, чтобы примериться.

А потом вгоняет в меня член.

Я задыхаюсь от невероятного ощущения того, что он внутри меня. Все в нем властно и требовательно. Его руки, держащие меня, его член, пробивающий дорогу в мою киску, и глаза, которые словно говорят: откажись от своих слов.

Однако я не отступаю, и Голод смотрит на меня с вызовом. Стена у меня за спиной слегка вздрагивает, а потом…

Крак! Крак! Крак!

Плиточный пол расходится в десяти разных местах. Прежде чем увидеть тонкие побеги, поднимающиеся из земли, я чувствую резкий запах влажной земли.

– Черт возьми, Голод… – хриплю я.

Всадник не отвечает, ему не до того: он входит и выходит из меня, заставляя мою киску постепенно приспосабливаться к его темпу.

Затем темп резко меняется, и всадник стремительно врезается в меня. Его бедра ударяются о мои, заставляя мое тело содрогаться при каждом свирепом толчке.

Дыхание у меня сбивается. Мы оба смотрим друг на друга, пока он продолжает долбиться в меня.

Внезапно Жнец выходит. Не выпуская меня из объятий, несет к кровати, которую втащили в комнату всего несколько часов назад. Швыряет меня на постель.

Комната уже превратилась во что-то фантастическое. Несколько тонких деревьев теперь заполняют все пространство, их ветви стелются по потолку. И среди всего этого – Голод со своими светящимися татуировками. Он очень похож на эту комнату: такой же фантастический.

Прежде чем я успеваю перейти от любования к чему-то большему, он хватает меня за лодыжки и переворачивает на живот. Кровать прогибается, когда он забирается туда следом за мной, и его губы скользят по изгибу моей спины.

Он убирает волосы с моей шеи.

– Возьми свои слова обратно, – шепчет он мне на ухо.

Он все еще думает о том, как я проехалась по его постельным навыкам? Ну, если так…

Я выгибаюсь под ним и выдыхаю:

– Нет.

Всадник целует меня в плечо, и я чувствую кожей его улыбку. А потом он резко входит в меня.

Тихо постанываю, тело у меня словно лишилось костей. Член Голода безостановочно входит и выходит, а я стискиваю в кулаке простыню.

Я вся погружена в свои ощущения и способна только наслаждаться каждым его глубоким проникновением.

– Я хотел любить тебя медленно, – говорит он мне на ухо. – Я хотел быть нежным – а ты знаешь, что я не очень-то нежный по натуре, – но теперь я должен тебе кое-что доказать.

Вздрагиваю от звука его хриплого голоса. Он умеет подчинить меня своим чарам – так было всегда.

– Так будешь доказывать-то? – спрашиваю я, с трудом переводя дыхание. – Или только болтать собираешься?

Его бедра замирают, и я чувствую спиной этот нечеловеческий взгляд.

Слышу его смех, и по спине пробегает настоящий холодок.

Голод просовывает руку между моим животом и ногами. Находит клитор, не переставая вонзаться в меня, потирает его между пальцами, и – боже ты мой…

Тихий стон вырывается у меня прежде, чем я успеваю сдержаться.

Господи, так он доведет дело до конца задолго до того, как я буду готова. Мне невероятно хорошо.

– Голод, – говорю я, задыхаясь. Я уже подхожу к кульминации. Еще одно-два таких поглаживания, и я кончу. – Голод, я…

Внезапно его пальцы исчезают.

Мой нараставший оргазм сразу спадает.

– Скажи это, – говорит Голод.

– Иди к черту.

Вот гад.

– Просто скажи мне правду, врушка. Скажи, что я исключительный любовник, и тогда я подарю тебе оргазм.

– Нет, – говорю я. Все равно кончать пока не хочется.

– Отлично.

Его пальцы снова оказываются на моем клиторе, и каким-то непостижимым образом его жесткие, мучительные ласки становятся еще жестче.

Оргазм снова нарастает, клубится у меня внутри… Голод убирает руку.

– Скажи.

К моему стыду, у меня, кажется, вырывается всхлип.

– Хватит играть со мной, – говорю я.

– Ты же сама начала эту игру, цветочек. Теперь скажи это.

Он все так же легко входит и выходит из меня, но сдерживает самые мощные толчки – те, которые заставили бы меня кончить.

– Ты дьявол.

– Нет, – спокойно отвечает Голод. – Дьявол добрее.

Рука всадника возвращается к моему клитору, и все начинается заново. Мне было так весело дразнить Жнеца, что я даже не поняла, что это он дразнит меня.

Выдыхаю и выгибаюсь всем телом.

– Тебя нельзя назвать хорошим любовником… – начинаю я.

Я уже чувствую реакцию Голода: он готов мучить меня дальше.

– …Ты лучший любовник из всех, какие у меня были.

Это легко признать, потому что это правда. В нашем сексе сплелось в один клубок все: наши руки и ноги, наша воля и мы сами.

Я чувствую дыхание Голода за спиной. Наконец, он целует меня между плечом и шеей.

– Спасибо, цветочек, – говорит он. – Ты тоже не так уж плоха.

Что, блин?!

Но тут его ловкие пальцы находят мой клитор, он входит в меня, трогает меня, трогает, трогает, и этому невозможно сопротивляться…

Я кричу, когда меня накрывает волна оргазма. Голод продолжает поглаживать мой клитор, растягивая кульминацию. Но я чувствую, как его тело напрягается. А затем он со стоном кончает в меня, продолжая двигаться, как поршень, пока остаются силы.

Наконец, Голод выходит из меня, и вся его страсть превращается в нежность. Его ладони скользят по моим рукам, он целует мои плечи и покрытую шрамами спину.

– Какая красавица, – шепчет он.

Я переворачиваюсь и касаюсь его щеки, проводя большим пальцем по коже. Он поворачивает голову, чтобы поцеловать мою ладонь.

Не могу поверить, что он мой, этот человек. Или божество. Сейчас я даже не уверена, кто он.

– Скажи мне, о чем ты думаешь, – говорит Голод, глядя на меня.

Я сглатываю и снова поднимаю на него глаза.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ты слишком хорош.

Он смеется.

– Я слишком хорош? Обижаешь, цветочек. Не для того я зарабатывал репутацию адепта насилия и разрушения, чтобы получать такие комплименты.

Через мгновение он спрашивает:

– Ты все еще боишься этой кровати?

Я хмурю брови. Он не забыл о моих колебаниях?

– Ничего я не боялась, – признаюсь я.

Он ложится рядом и притягивает меня к себе.

– Тогда о чем ты думала, когда смотрела на нее?

– Как я уже сказала, это все слишком хорошо, чтобы быть правдой. А со мной ничего хорошего не случается.

Глаза у Голода становятся мягкими, и это делает его привлекательным.

– Неправда. Теперь уже неправда. Ни для тебя, ни для меня.

Он крепко обнимает меня, и так начинается моя первая ночь настоящей совместной жизни со Жнецом – в его объятиях, в нашей постели, в окружении его диких растений.

Глава 49

Дом быстро возвращается к жизни. Вся старая мебель уже либо приведена в порядок и используется, либо выброшена. Все листья, гнезда, мусор и останки животных, валявшиеся на полу, аккуратно убраны.

Пожалуй, впервые я вижу по-настоящему нежную сторону Голода. Именно он берет на себя выманивание последних живых зверушек, поселившихся в нашем полуразрушенном доме. Вот сейчас он обнаружил в стенах колонию мышей.

Он стоит, прислонившись к разобранной стене, и достает оттуда маленьких зверьков. Доспехов на нем нет, коса и весы валяются где-то в спальне. Всадник выглядит нормальным и обычным, как никогда, но должна сказать, что даже сейчас на обычного человека он все равно не похож.

Он слишком сексуален – слишком, слишком сексуален, – чтобы быть как все. Не говоря уже о том, что рукава у него закатаны по локоть, и светящиеся зеленые татуировки на предплечьях видны во всей красе.

Я вижу, как он достает пищащую мышку и держит ее в руке.

– Ты все равно приманишь их обратно своими фруктовыми деревьями – говорю я, пока он гладит зверушку по лбу большим пальцем.

Потому что, конечно же, те деревья, которые Голод вырастил в нашу первую ночь, принесли плоды. Теперь эти плоды падают и гниют на полу, привлекая грызунов и других диких животных.

Вместо того чтобы срубить эти деревья, от которых столько проблем, всадник нанял людей из города прорубить крышу, чтобы деревьям лучше было расти. Частые дожди всадника, очевидно, не беспокоят. Его ответ был: люблю, когда ты мокрая.

Теперь он говорит:

– Не делай вид, что осуждаешь. Я же знаю, у тебя слабость к бродячим существам.

Таким же, как сам всадник.

Я продолжаю наблюдать за его спасательной операцией.

– Если я проснусь и увижу на себе птичий помет, будет скандал.

А может еще и скорпион забраться в постель. Вот тогда я точно кирпичей отложу.

– Ну, цветочек, – говорит Голод через плечо, вынося грызуна за дверь, – ты же мочилась мне на сапоги. Что такое после этого какой-то птичий помет? К тому же это поможет воспитать в тебе смирение.

Смирение?

Спасибо, мне очень нравится мое раздутое эго.

Голод подходит к деревьям, окружающим наше новое жилище. С этими деревьями тоже свои сложности. Кажется, с каждым днем густой лес, растущий в нескольких километрах от нас, подползает все ближе к нашему дому. Я знаю, что скоро листья будут падать прямо к нам на порог.

Глядя на всадника, я вновь чувствую знакомую легкость в животе.

Не могу поверить, что все это происходит со мной… с нами. С бывшей секс-работницей и ее всадником апокалипсиса.

Жизнь – странная штука.

Я возвращаюсь в дом и, проходя мимо гостиной, замечаю новую лозу, змеящуюся по дальней стене. Вглядываюсь получше, чтобы проверить, не змея ли это, но нет – просто очередное растение в гостиной нашего дома.

Я слышу, как за спиной хлопает входная дверь.

– На ней будет виноград? – спрашиваю я, указывая на лозу. Вокруг тянутся другие растения, выросшие в первую ночь, когда мы обживали это место.

– Непременно, – спокойно отвечает всадник.

Наверное, вот так это и выглядит, когда Голод счастлив. Вместо того чтобы убивать, он выращивает. Конечно, он выращивал растения и тогда, когда намеревался убить всех нас, людей, но тогда было другое дело. Те растения были его оружием, а эти – гости.

Всадник подходит ко мне. Он должен быть весь в поту, но, когда его руки обнимают меня, его кожа оказывается лишь чуть-чуть влажной, и то, скорее всего, просто от уличной сырости.

– Тебя это беспокоит? – спрашивает он скучающим голосом. Не знаю, как понимать этот тон. Иногда за его спокойствием скрывается ловушка, а иногда ничего.

– Наверное, не больше, чем тебя беспокоит мой образ жизни, – отвечаю я.

Я почти физически чувствую, какое удовольствие доставляет Голоду мой ответ.

Улыбаюсь, но тут в голову приходит мысль, которая сразу портит мне настроение.

Есть вопрос, на который я хочу знать ответ с тех пор, как мы поселились в этом доме. До сих пор я избегала расспрашивать об этом, потому что в глубине души побаивалась реакции Голода. Но пора уже наконец спросить.

Я выдыхаю.

– Ты все еще собираешься убивать людей и уничтожать их урожай?

Голод поворачивается ко мне. Взгляд у него жгучий.

– У твоих сородичей есть одна жизнь, чтобы доказать мне, что их жалкие жизни стоят того, чтобы их спасать, – говорит он наконец.

– Одна жизнь? – переспрашиваю я. Такая формулировка ставит меня в тупик.

Мгновение спустя до меня доходит: Голод говорит о моей жизни – именно ее продолжительность он имеет в виду.

Жнец замечает выражение моего лица, и уголок его рта приподнимается. Он придвигается ко мне вплотную и тянет губы к моему уху.

– Я хочу увидеть, как эта красивая кожа будет стареть.

– Ты что, правда хочешь быть со мной всю мою жизнь? – От этой мысли у меня едва не останавливается дыхание. – А если передумаешь?

– Насчет тебя? – уточняет он, и вид у него делается удивленный. – Глупый цветочек. Ты что, не понимаешь, что я все время именно к этому и стремился? Тысячелетия презрения к людям и годы пыток взращивали во мне ненависть. Но вот я здесь, рядом с тобой, и даже сам Бог не смог бы оторвать меня от тебя. Я не человек, Ана. Старость и увядание меня не отталкивают. Это часть жизненного цикла, часть того, что делает меня мной.

Я сама даже не заглядывала так далеко вперед, однако суровая честность его слов смягчает мой страх.

Я смотрю в эти жуткие зеленые глаза.

– А если я передумаю?

Голод слегка отстраняется.

– Насчет меня? – Он поднимает брови, как будто эта мысль кажется ему нелепой. – Тогда, наверное, мне просто придется пригрозить уничтожить еще какие-нибудь города. Думаю, это побудит тебя остаться.

– Боже мой, – говорю я. – Жить с тобой – это была ужасная идея.

– Что правда, то правда, – соглашается он, притягивает меня к себе и целует в кончик носа. – Думаю, я просто не дам тебе повода уйти. Это не такой веселый вариант, но я умею быть довольно обаятельным, когда захочу.

– По-моему, ты путаешь мою замечательную личность со своей, – отвечаю я.

Всадник смеется.

– Хм, может быть.

Затем он наклоняется и целует меня. Быстро, нежно и слишком коротко.

Он отстраняется только для того, чтобы прислониться головой к моей голове.

– Я никогда раньше не чувствовал себя таким живым, Ана, – признается он. – Это удивительно сложная штука. Кажется, мне все-таки нравится быть человеком.

______

Две ночи спустя я лежу на спине, голова Голода у меня между ног, а мои пальцы перебирают его волосы.

С тех пор как мы начали жить вместе, я узнала о Голоде кое-что новое: он любит затаскивать меня в постель. Любит, любит, любит. И это, правду сказать, вызывает у меня смешанные чувства.

Конечно, это приятно, но очень смущает. Дело не только в мыслях о том, что в моем влагалище какой только дряни не побывало и его губам там не место. Помимо этого, я просто не привыкла эгоистично получать удовольствие.

Может быть, как раз одна из причин, по которой Жнецу это так нравится. Я почти уверена, что он полон решимости заменить мои прежние рефлексы на новые.

Он прерывается, поднимая лицо от моей промежности.

Я тяжело дышу, все еще глядя на ветви деревьев над нашей кроватью, когда он наваливается своим обнаженным телом на мое, прижимая эрегированный член к моему бедру.

Голод смотрит на меня.

– Выходи за меня замуж, – шепчет он.

Я замираю, вглядываясь в него. Глаза у него блестят, привычное высокомерие исчезло с его лица – теперь на нем читается нетерпение и надежда.

– Пожалуйста, – добавляет он.

У меня колотится сердце.

Кажется, он уже умоляет.

Горло у меня перехватывает, пульс учащается.

– Почему ты хочешь на мне жениться? – спрашиваю я и понимаю, что боюсь услышать его ответ.

Губы Жнеца вздрагивают.

– Разве ты не знаешь, цветочек? Мне нравится, когда ты писаешь мне на сапоги и фальшивишь, когда поешь, и нравится просыпаться от ужасного утреннего запаха у тебя изо рта – а знаешь, ты к тому же еще и пукаешь во сне.

Господи боже мой!

– Такого ужасного предложения я точно не слышала за всю твою жизнь, – говорю я.

– Мне нравится, когда ты ругаешь меня за то, что я спасаю маленьких зверьков, и я хочу и дальше выращивать растения в этом доме, просто чтобы ты меня за это ругала. Я люблю тебя – тебя всю – и всегда буду любить. И хочу, чтобы ты тоже всегда любила меня.

– Ты же знаешь, что люблю, – говорю я тихо.

– Выходи за меня, – снова говорит он.

Сердце у меня бьется слишком громко.

– Брак – это для людей, – говорю я.

– Мне плевать. Я хочу, чтобы ты была моей на глазах у всех этих лживых засранцев, которые живут рядом с нами. Пожалуйста, – повторяет он.

Я все еще сомневаюсь.

– Мне страшно, – признаюсь я. Страшно любить так сильно. Страшно, что все так хорошо. Страшно получить то, о чем мечтала когда-то, потому что никогда в жизни я ничего стоящего не получала.

– Никто и никогда больше не причинит тебе вреда, – клянется Голод, неверно истолковавший мои слова. – Мы будем вдвоем против всего мира, Ана. Выходи за меня.

Мгновение спустя он запускает руку под матрас и вытаскивает кольцо. В центре его сверкает здоровенный алмаз. Это не какой-нибудь там скромный камешек – это целый булыжник.

Я поднимаю взгляд и смотрю в глаза Голоду.

– Кого ты убил, чтобы заполучить эту штуку?

– Ана… – говорит он, и в его голосе слышится мольба. Он умоляет меня отнестись к этому серьезно.

Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, но на сей раз меня ничто не остановит.

Я улыбаюсь Голоду – так широко, что щеки болят. Заправляю ему за ухо прядь волос цвета жженого сахара, а затем целую его.

– Да, – говорю я, не отрываясь от его губ. – Да.

Глава 50

Голод

Проходят дни, недели, месяцы. Моя коса не ржавеет и мышцы не дрябнут, и все же я стал терять форму, когда отказался от своей миссии.

На время, – говорил я себе, когда мы поселились здесь. – А потом вернусь к своей работе.

Я знал, что обманываю себя, но тогда меня это устраивало. Я хотел дать Ане передышку: она ведь так мало просит.

Но правда в том, что мне нравится наш заброшенный домик, и любопытно, сколько всего я там успею вырастить, пока Ана не психанет по-настоящему.

Я ожидал, что горожане начнут устраивать против меня заговоры, восстанут и будут бороться не на жизнь, а на смерть. Я был готов к этому противостоянию. Но, хотя я чувствую их глубокий непреходящий страх, они меня не трогают. У меня даже сложилось впечатление, что они относятся ко мне с уважением.

Ану же откровенно обожают. Те же люди, что бросают на меня испуганные взгляды, охотно подходят к ней поговорить о том о сем. Я скорее умру, чем признаюсь в этом, но в глубине я горжусь тем, какой любовью пользуется моя невеста.

И вот теперь я пришел к нелепому решению, что, может быть, вообще не стану их убивать – по крайней мере, пока жива Ана. Только после ее смерти я снова примусь за опустошение этих земель.

При мысли о том, что Ана когда-нибудь умрет, у меня перехватывает горло.

Что будет, когда этот день настанет? Однажды она подарит мне детей – если, конечно, захочет, – а потом состарится и умрет. Она умрет, и… и… я волей-неволей буду чувствовать, как земля возвращает ее тело себе. Чувствовать, как разлагает ее на части, растворяет в себе эту любимую кожу, эти прекрасные волосы и всю ее до последней частички, превращая в питательное вещество для какой-то новой жизни. Мир будет жить дальше – я буду жить дальше, – а ее уже не будет.

При этой мысли я чувствую, что не могу дышать. Она ранит слишком глубоко.

Слишком, слишком глубоко.

Почему я никогда не задумывался об этом?

Меня печалит даже не смерть Аны, а то, что я останусь жить без нее. Жить и жить без конца.

Я стою во дворе, осматриваясь вокруг с каким-то беспомощным страхом, который я уже начал презирать в себе. Слышу, как Ана где-то в доме напевает, сжигая то, что пытается приготовить.

Мне по-прежнему не хватает воздуха.

Как я смогу снова взяться за косу, когда она уйдет?

Никак.

Не смогу.

Вот так просто.

Каким же дураком я был, когда думал, что мне не придется выбирать между Аной и моей работой. Когда я выбрал ее, с работой было покончено. Даже когда она умрет, возврата не будет.

Но если меня сделают смертным, то я состарюсь вместе с ней, умру вместе с ней, пройду вместе с ней то, что ждет ее дальше.

Я хочу, чтобы так было. Очень хочу.

Но стать смертным означает жизнь в этом теле, которое я так долго презирал, в теле, к которому только недавно стал относиться иначе. И это означает отказ от своих сверхспособностей.

Это тот невероятно тяжкий выкуп, который мои братья уже заплатили.

Я наконец понимаю, почему они пожертвовали своим оружием и бессмертием. Нет ничего лучше, чем быть человеком. Эта жизнь, будь она проклята, все же имеет некоторые преимущества.

Я понимаю, что меня далеко не настолько волнуют мои сверхспособности, чтобы ради них отказаться от мысли быть смертным вместе с Аной.

Я хочу этого. Прямо сейчас. Пока не потерял решимость и не впал в свою обычную апатию.

Однако на моем пути стоит еще одно, то, что стояло на нем всегда.

Прощение.

Это слово звучит у меня в ушах так, будто его произносит сам Бог.

Прощение.

Я резко втягиваю воздух сквозь зубы. С тех пор как я впервые услышал, как Ана произнесла во сне это слово, слово, которое ее связки даже не должны были выговорить, – с тех самых пор оно не дает мне покоя.

Не знаю точно, кого мне придется простить, но думаю, что всех. Бог будет ждать от меня именно этого.

Прощать вообще не в моем характере. В лучшем случае я апатичен, в худшем – мстителен. И после всего, что люди сделали со мной, с Аной…

Прощение – просто нелепость.

Я не должен этого делать. Ни сегодня, ни когда-либо потом. У меня все равно будет Ана.

Ана, которая каждую секунду теряет частички своей жизни, и часы отсчитывают время, оставшееся ей.

Мой всегда ровный пульс учащается.

Не обязательно решать прямо сегодня.

Нет, не обязательно.

Но чем дольше я жду, тем ближе она к смерти. Разве плохо, что я хочу стареть вместе с ней?

Прощение. Я прокручиваю это слово в уме снова и снова. Простить этих ничтожных, злобных тварей.

Это полная противоположность тому, что я делал все это время.

Надо мной сгущаются грозовые тучи, закрывающие своими густыми клубами все небо. Земля содрогается – едва заметно.

Я думаю об Ане. Об Ане, которая ничего от меня не требует. Об Ане, которая спасла меня, еще не зная, кто я такой, а потом снова, уже зная.

Об Ане, которую я давно простил – я простил ее в ту самую ночь, когда мы встретились. И с тех пор прощал ее каждый день – за попытки ранить меня, за ненависть, за каждое пренебрежительное слово. Нетрудно простить такую, как Ана, добрую даже тогда, когда доброй быть ни к чему. Ана, которая своим сиянием растапливает мое холодное сердце.

Гораздо труднее простить всех остальных, особенно тех, кто когда-то причинил мне боль.

Они делали ремни из моей кожи, вырезали мне внутренности, кромсали ножами – снова и снова – и жгли меня заживо. Эти люди превратили боль в искусство.

И в ту самую ночь, когда Ана спасла меня, когда мое тело еще было изуродовано, Бог вынудил меня задуматься об этом проклятом слове.

Прощение.

Ты просишь слишком многого, – шепчу я в темноту срывающимся голосом. – Слишком многого.

Тогда я не смог простить всю это несметную человеческую массу. И до сих пор не могу. Но интуитивно знаю, что не стану смертным, пока не сделаю этого.

Я сглатываю.

На меня падает капля дождя. Потом еще одна. Земля подо мной содрогается.

Если я прощу человечество, что тогда?

Я думаю об этих несчастных людях с их грубо вырытыми колодцами и шаткими загонами, полными скучающих животных. Думаю о разрушающихся городах, заполоненных растениями.

Человеческие сердца злобны и эгоистичны. Это из-за них мне и моим братьям пришлось явиться сюда.

Словно почуяв мои мысли, доспехи материализуются на мне, а коса и весы появляются на расстоянии вытянутой руки.

Я чувствую, как давит на плечи тяжесть – не только тяжесть доспехов, но и тяжесть ненависти и гнева, тяжесть моей миссии и моего бессмертия.

Я падаю на колени и бью кулаком по дрожащей земле, а дождевые капли барабанят по моим доспехам, падая все чаще и чаще. Мне трудно дышать, и неизменно ровно бьющееся сердце ускоряет темп.

Со мной что-то происходит. Не знаю, что – просто изменения в сознании, или те силы, которые привели меня сюда, силы, которые сделали меня человеком и придали форму моей миссии, теперь трансформируются.

– Голод?..

Я вздрагиваю от звука голоса Аны.

Мой взгляд отрывается от земли, где маленькие кустики начинают зацветать и обвивать мое запястье.

Ана стоит у двери нашего дома, ее хлопковое платье развевается на ветру. Дождь льет прямо на нее, и глаза у нее испуганные.

И все же от нее исходит такое сияние, что при виде нее у меня что-то сжимается в груди.

Когда она стала моей целью?

Ее взгляд обращается на меня.

– Что ты делаешь? – спрашивает она.

Я не… кажется…

Вот черт, я ни в чем не уверен. Ненавижу неуверенность.

Прощение.

Это проклятое слово эхом звучит во мне.

– Я… отказываюсь от своей миссии.

Глава 51

Ана

Не успевает Голод произнести эти слова, как…

Бах!

Звук такой, будто мир раскололся надвое.

Спотыкаясь, я бегу к всаднику, а земля пытается сбросить меня с себя, словно дикая лошадь, вставшая на дыбы.

Опять землетрясение!

Я довольно хорошо помню последнее. Тогда причиной тоже стал Голод.

Земля вокруг нас вздыбливается, деревья в лесу вокруг дома ломаются десятками и валятся на землю. Это единственный звук, который я опознаю, но слышны и другие – слишком много других. Кажется, некоторые из них исходят от нашего дома.

Дождь переходит в град, в небе сверкают молнии, вылетающие так быстро и из стольких разных мест, что я уже ничего не понимаю.

Я прикрываю руками голову, когда из глубин земли доносится леденящий кровь вой, заполняющий собой небо, такой громкий, что заглушает рев бури.

Далеко вдали рушатся несколько заброшенных небоскребов Таубате.

При виде этого зрелища я едва сдерживаю крик. Небоскребы разваливаются на части, вокруг разлетаются тучи мелких обломков.

В какой-то момент таинственный вой затихает, оставляя после себя только звон в ушах. Постепенно я начинаю слышать голоса испуганных животных. Тысячи птиц и жуков уже поднялись в небо, но мечутся смятенно, как будто опасность грозит и на земле, и в небе.

Голод все еще стоит на коленях, в нескольких шагах от меня.

Его лицо лишено всякого выражения.

Страх – настоящий, беспримесный страх, такой, какой бывает в детстве, – переполняет меня всю.

– Что это было? – выдыхаю я.

Я не уверена, что Голод меня слышит: голос у меня слишком тихий, а вокруг слишком громко.

Но затем неземные зеленые глаза Жнеца устремляются на меня. Несколько секунд он смотрит мне прямо в глаза.

– Мой брат проснулся. – Лицо у Голода бледное. – Смерть… ожил.

Глава 52

Ана

Смерть ожил.

Волоски у меня на шее встают дыбом.

Кровь стучит в ушах, а в горле ощущается едкий привкус желчи.

– Смерть? – повторяю я. – Это… твой брат?

Ему даже не нужно отвечать. Никак иначе истолковать слова Жнеца нельзя.

При одной мысли о четвертом всаднике я покрываюсь липким потом. Смерть не похож на милосердного всадника.

– Но… ты же сказал…

Голод сказал, что он отказывается от своей цели.

Как Чума и Война.

О боже…

Жнец простирает руку над землей. Из земли поднимается тонкий стебель. Через несколько секунд на его кончике формируется небольшой бутон и распускается нежнейшим белым цветком.

– Я не потерял свою силу, – бормочет всадник.

– А должен был потерять? Что происходит?

Заметив странную бурю над нами, я пришла сюда узнать, что же так разозлило всадника. Но у него вид был не столько рассерженный, сколько измученный, и, по его словам, он хотел отказаться от своей задачи. Вероятно, ради меня.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос. – Тебе не обязательно становиться смертным ради меня. Ты же это ненавидишь.

Его взгляд встречается с моим.

– Уже не ненавижу. Лишь бы с тобой, – говорит он.

Я смотрю на него. Дождь поливает нас обоих. На Голоде доспехи, рядом – коса и весы.

– Да неважно, – говорит он. – Все равно не вышло.

– Не вышло? – переспрашиваю я. – А должно было?

Голод встает, растение выпускает его руку. Он смотрит на меня странным, слишком внимательным взглядом.

Жнец подходит ближе и берет мое лицо в ладони, прижимая волосы к щекам.

– Он идет сюда.

– Кто? – спрашиваю я с бешено колотящимся сердцем.

Но я знаю. Знаю.

Я всматриваюсь в лицо всадника. Скажи мне, что все в порядке, – мысленно прошу я его. – Скажи, что конец света не наступит.

Глаза у Голода горят.

– Мне нужно кое-что тебе показать.

Он по-прежнему ведет себя странно.

Голод выпускает мое лицо из ладоней и отходит в сторону за своими весами. Подняв их, он берет меня за руку и ведет обратно к дому.

– Смерть проснулся и идет сюда.

Вот так.

– Зачем ему сюда идти? – спрашиваю я. Когда Голод рассказывал мне о своей встрече с Войной, он довольно ясно дал понять, что всадники стараются держаться каждый в своем уголке мира.

– Потому что я был непослушным, – говорит Жнец.

– Ты всегда непослушный, – говорю я. – Что сегодня изменилось?

Помимо того, что Голод пытался отречься от своего долга.

– Увидишь.

Это звучит зловеще.

Мы входим в дом, и Голод тянет меня на кухню. На столешнице лежат продукты, которые я так неудачно пыталась использовать для выпечки: яйца, мука, масло и молоко.

Одним движением руки Голод сметает все это со стола. Стеклянная банка с молоком разлетается на мелкие кусочки, яйца трескаются, но Голод ничего этого даже не замечает.

Он ставит весы на освободившийся стол.

Я смотрю на бронзовый инструмент. Это та вещь Голода, о которой я почти никогда не вспоминаю. Однако сейчас он уделяет ей непривычно много внимания.

Из ближайшего ящика Жнец достает нож с чудовищно острым лезвием.

– Что ты де…

С быстротой молнии Голод разрезает себе предплечье и протягивает его над одной из бронзовых чаш.

Весы колеблются – вверх-вниз, вверх-вниз. Как и в прошлый раз, чаша с кровью всадника поднимается выше пустой.

Голод вытирает лезвие о рукав, а затем хватает меня за руку.

– Голод!

Его глаза устремлены на меня и убийственно спокойны.

– Просто доверься мне.

Пока он говорит, кровь из его пореза капает куда попало.

Он не отводит от меня взгляда, пока я не киваю, хоть и с неохотой. Я не знаю, что происходит, но я доверяю ему. Я доверяю ему свою жизнь.

Он берет мой указательный палец и протыкает его кончиком ножа.

Я инстинктивно отдергиваю руку, но всадник держит крепко. Подведя мой палец к весам, он выдавливает из него капли крови – одну, две, три, – так, чтобы они упали на другую чашу. В прошлый раз Голод взвешивал мою кровь против пустой чаши. Теперь же – против своей крови.

Я жду, что моя чаша весов перетянет, как тогда. Жду, что кровь Голода окажется выше моей, как в прошлый раз.

Однако чаша с моей кровью поднимается все выше и выше. В общем-то, ничего странного. Ведь на чаше Голода крови больше, значит, она тяжелее. Но ведь его весы измеряют не простую физическую массу.

Я втягиваю в себя воздух.

– Как?..

Как я могу быть святее тебя?

– Все это время чашу весов направлял мой разум, а не Божий, – говорит Голод.

Я сдвигаю брови в замешательстве.

Голод все еще держит меня за руку, и кровь капает с моих пальцев на его кожу. А его взгляд… он словно пытается подсказать мне ответ.

– Это не ты изменилась, – говорит он. – Это я.

Я ищу глазами его взгляд.

– Но… ты все еще ненавидишь человечество, – говорю я. Потому что эти весы никогда не взвешивали только меня. Как я и полагала, они взвешивали все человечество.

– Теперь нет, – отвечает Голод, повторяя то, что уже говорил раньше. – Вот почему мой брат проснулся.

Я все еще не понимаю. Ничего не понимаю! Голод пытался отказаться от своей задачи… но, может быть, у него не вышло? И тогда проснулся последний всадник, и… он идет сюда? Чем больше я думаю о происходящем, тем мне делается хуже.

– Чего он хочет? – спрашиваю я.

– Танатос всегда хочет только одного, – говорит Голод. – Смерти.

Голод

Смерть не показывается. Во всяком случае, в ближайшие часы. День сменяется ночью, а его все нет.

Я чувствую, что он где-то близко. Никаких всплесков энергии, только холодная, бесчувственная решимость. Он приближается, но без спешки.

Я сижу на кровати и смотрю на Ану. Ей наконец-то удалось заснуть. Простыни у нее в ногах сбиты. С ней фиг поспишь под одним одеялом. От этой маленькой детали у меня что-то сжимается в груди.

Сколько еще мне предстоит узнать о ней? В ней кроется целый мир, и я жажду его исследовать.

Но, возможно, у меня не будет шанса.

Сначала придется встретиться с моим братом.

Я не могу сказать, каковы его намерения – да и намерения Бога, если на то пошло. Это было частью сделки: став людьми, мы живем как люди. Единственным божественным вмешательством, которое я ощутил с тех пор, как пришел на землю, было ангельское слово, произнесенное Аной, и еще, возможно, чудесное исцеление Аны, когда ее ранили мои люди.

Конечно, если Смерть проснулся, то, вероятно, это Бог его разбудил. Я уже не помню, что когда-то разбудило меня. Просто время пришло.

Ана бормочет во сне и ворочается. Я подхожу к ней, становлюсь рядом на колени, убираю волосы с ее лица и большим пальцем глажу ее по виску.

Я не думал, что так будет. Что такое может быть. Я видел ненависть людей и чувствовал ее глубину, но никогда не предполагал, что они могут так глубоко любить. Что я могу любить так глубоко.

Это пугает меня и сводит с ума.

С тобой ничего не случится. Клянусь самим своим существованием.

Пусть Смерть приходит, но мою Ану он у меня не заберет.

______

Мой брат не приходит ни в тот день, ни на другой, ни даже на третий. Только через две недели он объявляется в Таубате. Но когда объявляется, я чувствую это сразу же.

Своей сверхсилой он производит взрыв такой мощи, что я роняю кинжал, который точил.

В одно мгновение весь Таубате стерт с лица земли, люди падают замертво на месте. Я чувствую, как жизненные силы в них угасают, словно одна-единственная свеча. Танатосу не нужно прикасаться к ним, чтобы убить, – ему даже не нужно заставлять их плоть увядать, как это делаю я. Ему достаточно просто пожелать, чтобы их души покинули тела, и они покидают.

Для него это легче легкого.

Я все еще не могу прийти в себя и тут понимаю…

– Ана…

Я вскакиваю на ноги, кухонный стул с грохотом падает на пол.

– Ана! – теперь уже кричу я, а потом начинаю метаться по дому. Паника нарастает, как волна.

– Ана!

Что, если она мертва? Что, если он забрал и ее…

Ана выбегает из спальни.

– В чем дело? – спрашивает она, запыхавшись, с широко распахнутыми встревоженными глазами.

При виде ее живой я чувствую, как у меня подгибаются ноги, и падаю на колени.

– Голод!

Теперь у нее голос испуганный.

Она подбегает ко мне. Я обнимаю ее за талию и притягиваю к себе, а сам прижимаюсь лицом к ее животу.

Жива! – повторяю я себе.

– Я думал, он забрал тебя, – говорю я.

– Кто? – спрашивает Ана, проводя пальцами по моим волосам. Запрокидывает мне голову, и я смотрю на нее снизу вверх.

– Смерть.

Стоит мне произнести его имя, как меня вновь охватывает страх.

Если он не убил Ану, значит, у него на нее какие-то планы. Планы, которые мне наверняка не понравится.

– Он здесь? – спрашивает Ана.

Я киваю.

Я уже чувствую пульсацию его энергии где-то вдалеке, хотя не могу точно определить где. Должно быть, где-то в небе: он ведь знает, что там я не могу его отследить.

– И он уже близко, – говорю я. Я умалчиваю о том, что всех остальных людей больше нет.

С лица Аны пропадает всякое выражение.

Я делаю глубокий вдох и встаю. Я обдумывал этот момент день за днем последние две недели. Что я должен делать, что должна делать Ана.

– Слушай меня внимательно, – говорю теперь. – Я хочу, чтобы ты спряталась подальше, за фруктовыми деревьями.

– Но ты же говорил…

За эти две недели я много чего наговорил. Что-то из этого было ложью, что-то – правдой. Помимо прочего я сказал ей, что бежать и прятаться бессмысленно, и это так. Смерть знает все души. Он найдет нас. Найдет ее.

– Пофиг, что я сказал. Если ты останешься здесь, он тебя убьет, – говорю я. – Он всегда убивает.

Это не вся правда. Танатос с такой же легкостью может убить ее, находясь в нескольких километрах отсюда. Я просто хочу, чтобы Аны не было рядом, когда я буду разговаривать с братом. Хочу, чтобы он был сосредоточен на мне и только на мне.

– Что он с тобой сделает? – спрашивает Ана. – Голос у нее дрожит.

– Все будет хорошо.

Вот теперь я говорю правду.

– Он может тебя убить? – спрашивает она.

Может ли Смерть стереть меня с лица земли? Боже, помоги мне, но…

– Да.

Я не умру, но это будет конец моего существования в земной форме.

– Я никуда от тебя не уйду, – говорит Ана с отчаянной решимостью.

Я чувствую прилив любви – такой сильный, что это почти больно.

– Черт тебя побери, Ана! – говорю я. – Не заставляй меня прогонять тебя силой.

Эмоции мелькают на ее лице так быстро, что я не могу уследить за ними.

– Я не уйду, – упрямо говорит она.

Вот она, моя женщина.

Я притягиваю ее к себе и крепко целую.

– Я не умру, – говорю я. – Он мой брат, и я умею с ним обращаться. Но я не смогу говорить с ним, если буду беспокоиться о тебе.

– Я не буду обузой, Голод, я не позволю ему…

Она еще что-то говорит, но я не слышу ее слов.

Она не отступит. Черт ее побери с этим упрямством!

Ана не успевает закончить свою мысль: я хватаю ее и тащу за дверь.

– Голод, пусти меня!

Она пытается вырваться.

Только за дверью я ставлю ее на ноги.

Ана фыркает, отбрасывая от лица выбившийся локон.

– Не хватай меня…

Прежде чем она успевает договорить, я взмахиваю рукой. Через несколько секунд из земли вырывается куст с мягкими листьями и обвивает ее, поднимаясь выше и выше.

Ана уже не раз становилась жертвой этого трюка и знает, что ей это не понравится.

– Голод! – восклицает она. – Что ты делаешь?

– Прячу тебя, – отвечаю я, – потому что сама ты прятаться не хочешь.

Из-под земли вырывается целый строй растений, образуя что-то вроде дорожки от Аны до опушки ближнего леса.

Глаза Аны вспыхивают, она смотрит на меня как на предателя, и я почти готов дрогнуть под этим взглядом. Если бы я не был таким бессердечным ублюдком, я бы, пожалуй, и правда не выдержал.

Вместо этого я снова взмахиваю рукой, и растения приходят в движение. Они по очереди перехватывают Ану друг у друга и передают дальше. Это странное и пугающее зрелище: кусты утаскивают взрослую женщину за собой в лес. Что-то из человеческих мифов.

Хотя она так ругается, что это становится несколько меньше похоже на миф.

– Ублюдок чертов! – кричит она. – Отпусти меня, гад! Голод, клянусь твоим богом, я тебя так отпинаю, что у тебя яйца в глотке застрянут!

Обычно мой внутренний садист получает немалое удовольствие от ее протестов. Но сейчас это никакой радости не приносит. Я смотрю ей вслед, пока ее голос не затихает.

Я возвращаюсь в дом только затем, чтобы схватить косу, и сразу же снова выхожу во двор. Мой взгляд устремляется в небо, где сгрудились плотные грозовые тучи.

Он еще там. Еще кружит надо мной. И черт меня побери, но я не могу уловить его присутствие и не могу расчистить небо настолько, чтобы разглядеть его невооруженным глазом.

В спокойном состоянии я бы легко сдул эту надвигающуюся бурю. Но все мои чувства крутятся вокруг прихода Смерти, и тревога только сгущает и без того плотный слой облаков.

Я смотрю на небеса и пытаюсь определить, где он может быть.

Минуты бегут.

– Ну давай, брат, – шепчу я. – Давай покончим с этим.

Он словно слышит мои слова: я чувствую, как он спускается с неба, хотя все еще не могу его разглядеть.

Вдалеке слышу фырканье моего коня, а затем глухой стук копыт: он скачет ко мне.

С противоположной стороны тоже доносится топот копыт. Я отрываю взгляд от неба.

По дороге мчится серый в яблоках конь. На нем пустое седло из черной кожи, украшенное хтоническими серебряными изображениями.

Легендарный конь Смерти.

Танатос наконец нашел меня.

Глава 53

Ана

Я сижу в клетке кустарника и внутренне киплю. В волосах у меня запутались ветки, к рубашке пристали листья, к юбке – травинки.

Растения больше никуда меня не тащат, не обвивают мне руки и ноги, но густой колючий куст, окружающий меня, очевидно, специально предназначен для того, чтобы служить клеткой.

Через минуту я встаю и отряхиваюсь, задевая головой ветки, изогнувшиеся надо мной.

Может, это растение меня выпустит, если я начну отбиваться?

Я пытаюсь – просто чтобы проверить. Куст не сопротивляется, когда я пробираюсь сквозь листву и раздвигаю ветки локтями, не обращая внимания на порезы и царапины от шипов.

Несколько минут уходит на то, чтобы выбраться из этой ловушки, созданной извращенной фантазией Голода.

Ну, теперь я ему задницу в клочья порву.

Я иду назад тем же путем, каким пришла, и тут слышу над головой резкий глухой свист рассекаемого воздуха.

Я смотрю на то, что спускается с неба. На первый взгляд его можно принять за огромную черную птицу, но через несколько секунд я понимаю, что это человек с крыльями.

Темный ангел опускается на землю, взмахивая массивными черными крыльями, отчего его темные волосы развеваются. Я мельком замечаю светящиеся символы на его шее, но тут же мой взгляд останавливается на его красивом мрачном лице.

Его ноги касаются земли, и темные крылья складываются за спиной. У него нет ни меча, ни косы, ни еще какого-нибудь оружия, но при виде него я чувствую, что мне не хватает воздуха.

Волоски на руках встают дыбом. Пожалуй, я еще никогда не встречала столь смертоносного создания, считая даже Голода.

Он делает шаг вперед, сверкая серебряными доспехами. Его взгляд устремлен на меня.

Подлесок вокруг него увядает, листья скручиваются, стебли становятся ломкими.

Та же чудовищная сила, что и у Голода.

Но это не Голод.

Это может быть только одно из существующих в мире созданий.

– Смерть, – шепчу я.

И он пришел за мной.

Голод

Я осознаю свою ошибку в тот миг, когда ноги моего брата касаются земли. Я понимаю, что он спустился не ко мне, а к ней.

Ана!

С косой в руке бросаюсь сквозь густые заросли. Кусты и деревья гнутся, расступаясь передо мной. Я бегу так, будто от этого зависит моя жизнь.

Но не за свою жизнь я боюсь.

Меньше минуты уходит на то, чтобы добежать до опушки, где мои растения только что выпустили Ану.

Смерть стоит среди увядших виноградных лоз и кустарников, лицом ко мне, со сложенными за спиной крыльями. А перед ним на коленях…

– Голод! – кричит, задыхаясь, Ана. Она хочет броситься ко мне, но Танатос хватает ее за плечо и рывком возвращает на место.

Увидев, как он с ней обращается, я бросаюсь вперед, размахивая косой.

– Не подходи ближе, брат, – спокойно говорит Смерть, еще крепче сжимая плечо Аны.

Я останавливаюсь как вкопанный. Мой взгляд прикован к тому месту, где он ее держит.

Танатос поглаживает Ану по лицу, проводя пальцами по ее скуле. Она зажмуривает глаза и кривит лицо.

Он может забрать ее у меня в одно мгновение, и я буду бессилен этому помешать. Бессилен! Эта мысль вызывает у меня бурю эмоций. Но за ними скрывается еще одна, до тошноты противная – страх. Сильнейший, смертельный страх за Ану.

Я едва могу дышать, когда думаю, что она может умереть.

Ана вздыхает и снова открывает глаза. Ее взгляд встречается с моим. Она кажется странно спокойной, но дыхание у нее прерывистое, как будто она подавляет страх из последних сил.

– Дорогой брат, – говорит Танатос, – я надеялся, что наша встреча пройдет несколько иначе.

Сжав зубы, я перевожу взгляд на него.

– Зачем ты здесь?

– Ты знаешь, зачем я здесь, – отвечает Смерть и через некоторое время добавляет: – Мы были созданы для того, чтобы покончить с этими существами, а не для того, чтобы поддаваться им.

Его пальцы продолжают гладить Ану по щеке. Она вся дрожит, из глаз у нее выкатывается одна-единственная слеза.

Я крепче сжимаю в руке косу. При виде испуганной Аны во мне пробуждается прежний голод – тот, что требовал высасывать соки из земли. Над головой клубятся и сгущаются тучи.

Смерть склоняет голову набок. Лицо у него безмятежно спокойное.

– Знаешь, ты меня удивил. От остальных я ожидал, что они в какой-то момент сломаются. В конце концов, Война соткан из злых людских желаний, а Чума… ну, ему свойственна эта противоестественная тяга к людям. То, что их погубили женщины из огня и глины, не стало большой неожиданностью. Но ты, мой дорогой брат, сам великий Голод, убивший миллионы людей без промедления и раскаяния! Я думал, что уж тебя-то будет не так легко сбить с пути.

Танатос смотрит на Ану, и мне приходится сдерживаться, чтобы не встать между ними.

– Не могу понять, что тебя в них привлекает, – говорит он с каким-то странным любопытством. – Полагаю, это в твоей природе. Где голод, там и жажда – даже к тому, чего жаждать не следует.

Он все так же гладит Ану по лицу.

– Брат… – предупреждаю я. Я чувствую, что меня начинает трясти. Я начинаю терять терпение и самообладание.

А у Танатоса в глазах огонь.

– Нам с тобой, Голод, достаточно моргнуть, и целые цивилизации создаются и рушатся. Века осыпаются, как лепестки цветка. Ты владеешь божественными весами, ты знаешь цену всему сущему. Тебе должно быть очевидно, что одна-единственная ничтожная жизнь не может быть достойной платой за бессмертие.

Наконец мы подошли к тому, что стало причиной этой встречи. Даже непоколебимого Танатоса явно потрясло то, что трое его братьев предпочли своему долгу смертное существование.

– Я владею весами и знаю цену всему сущему, – говорю я. – Мне и решать, какая плата достойна. И я решил.

Смерть долго смотрит на меня, а потом берет Ану за подбородок и поворачивает лицом к себе, изучая ее черты. Она смотрит в темные глаза моего брата, и по щеке у нее скатывается еще одна слеза.

Сгущающиеся тучи выдают мои эмоции. Капля падает мне на щеку, затем еще одна на висок.

– Внешность у нее довольно приятная, – признает Смерть, – и дух стойкий и способный к прощению, но ведь она довольно скоро умрет. Таков путь этих существ. Даже я не могу удержать ее здесь навечно.

Скоро умрет?

Я стискиваю зубы. Она не умрет, пока я рядом.

– Мне все равно, брат, – говорю я решительно. – Я сделал свой выбор.

Танатос вздыхает и снова кладет руку на щеку Аны, поглаживая этими жуткими пальцами ее кожу.

– Я избавлю тебя от весов и от косы, – говорит он голосом, полным насмешливого, недоверчивого удивления.

И все же у меня едва не подкашиваются ноги.

Значит, он все-таки согласен мне помочь.

– Я даже позволю тебе отказаться от долга и бессмертия, – продолжает он, – раз уж ты так любишь людей.

Я не спрашивал его позволения, когда пытался отринуть свое бессмертие в первый раз, и сейчас не спрашиваю, однако готов скрепя сердце им воспользоваться. В конце концов, Смерть есть Смерть: он может разлучать человеческие души с телами, и он же может лишить меня бессмертия и цели.

– Но… – продолжает Смерть.

«Но». От этого единственного слова у меня перехватывает дыхание, и я уже чувствую тяжесть выкупа, который он запросит.

– …но за смертность приходится платить.

Мало что способно меня поколебать, но сейчас именно такой случай. Через какой еще ад мне придется пройти?

– Я думал, что цена и так достаточно высока, – говорю я. Сам Танатос сказал, что эта сделка не в мою пользу.

– Ты на земле людей. Здесь нет места справедливости, – отвечает мой брат.

Будь он проклят, однако я не могу не согласиться.

– Ты хочешь стать смертным? – продолжает он. Его рука снова ложится на плечо Аны и сжимает его. – Тогда твоя женщина пойдет со мной.

В загробную жизнь.

– Что?

Я взволнованно шагаю к Ане – в тот самый момент, когда она закусывает губу, и из ее глаз тихо скатываются еще несколько слезинок.

– Ну нет, – говорит Танатос, расправляя свои черные крылья. Их тень накрывает Ану, и она как будто становится еще дальше от меня. Я весь напрягаюсь, видя ее в объятиях Смерти. – Так не пойдет, брат.

Я стараюсь не паниковать. Он с легкостью может забрать ее у меня. Хуже того, он сочтет это милостью – спасением ее из этого мира.

– Пошел ты, Танатос, – говорю я. – Такой сделки не будет.

Единственное, для чего я хочу избавиться от своего бессмертия, – чтобы жить и умереть вместе с Аной. Какой же в этом смысл, если она будет уже мертва?

– Но я думал, ты хочешь спасти человечество? – говорит Смерть, блестя глазами.

К черту человечество. Остальные люди меня мало волнуют.

Глаза моего брата суживаются.

– Понимаю. Ты не станешь спасать человечество, если не сможешь спасти эту женщину, – говорит он, повторяя мои мысли.

– Не все ли равно, какие у меня мотивы?

– Нет, конечно, – говорит Смерть. – Ты владелец весов. Ты лучше меня знаешь, что мотивы решают все.

Я шагаю ближе. Последние остатки рассудительности слетают с меня. Я сдерживался. Я вел себя чертовски вежливо, куда вежливее, чем можно было от меня ожидать.

И тут небеса раскалываются. Дождь хлещет, небо озаряется вспышкой.

Ба-бах!

Надо мной грохочет гром.

– Слушай меня внимательно, брат, – говорю я. – Женщина, которую ты держишь за плечо, – единственное, что имеет для меня значение. Если ты тронешь ее хоть пальцем, у нас будут проблемы, Танатос. Твой долг ни черта не стоит перед лицом моего гнева.

Смерть смотрит печально.

– Ты забыл, кто ты и что ты, Голод, и с такой легкостью отказался от своей цели, – говорит он.

Молния бьет в ближайшее дерево…

Ба-бах!

Ствол взрывается. Из мокрого дерева летит сноп огня и искр, по полянке, на которой мы стоим, бежит огонь.

Уголок моего рта приподнимается в улыбке.

– С легкостью? – повторяю я, крепче сжимая косу. Дождь льет как из ведра. – Да что ты знаешь? – продолжаю я с нарастающим гневом. – Ты не чувствовал моей боли, моего гнева, ты не пережил…

– Каждый человек чувствует боль, – говорит Смерть. – Мне не нужно знать твою…

– Я страдал годами, брат, – говорю я. – Годами. Где ты был тогда? Почему не убил моих мучителей и не спас меня, чтобы я мог вернуться к своей миссии?

Смерть молчит.

Я указываю косой на Ану.

– И только эта женщина с довольно приятной внешностью…

Ана – ох уж ее мелочное тщеславие – хмурится при этих словах.

– …Она меня спасла. Так что можешь идти на хер со своей паршивой сделкой.

Я найду другой способ стать смертным… да если и не найду. Может быть, побуду бессмертным, пока жива Ана, а потом пойду на сделку.

Пальцы Танатоса впиваются Ане в плечо. Она поднимает глаза, смотрит на моего брата таким взглядом, что у другого яйца съежились бы, и пытается освободиться. Это ни к чему не приводит, но я все равно восхищаюсь ею. Комок тревоги у меня под ложечкой немного отпускает.

– Ты правда думаешь, что я позволю вам обоим вот так уйти и жить дальше как ни в чем не бывало? – спрашивает Смерть, поднимая брови. – Все ваши дела в этом уголке мира сегодня закончатся.

Дождь хлещет по земле, а в лесу воет ветер. Новые молнии ударяют в ближайшие деревья, и те загораются, но дождь вскоре гасит их.

Я уже не понимаю, плачет Ана или нет, но глаза у нее измученные.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, – словно говорит ее лицо.

Я хотел бы доказать, что она неправа, но Смерть – единственное существо, которое мне не так легко победить.

– Ты слышал мое первое предложение, – говорит он.

Я хмуро смотрю на него, сжимая косу так, что костяшки пальцев белеют.

– Вот второе: вернись к своей миссии. Езди на коне со своей, – его верхняя губа дергается от отвращения, – женщиной. Используй свои силы для того, для чего они предназначены.

Как только я слышу это, память о ветре в волосах и топоте скачущего коня возвращается с такой ясностью, что кажется – только руку протяни, и дотронешься. Я все еще тоскую по этой дикой свободе.

Танатос продолжает:

– Я прослежу за тем, чтобы твоя женщина ушла в числе последних. Тебе нужно сделать только одно: вернуться к своей задаче. Давай завершим начатое, брат.

Словно по команде, на маленькую полянку выбегает конь Смерти, а за ним и мой.

Я так и вижу, как мы втроем уезжаем на край света. Танатос будет сметать с лица земли человеческий род, а я губить урожай и отдельных людей, ускользнувших от его внимания. Мы будем уничтожать человечество город за городом.

Даже сейчас я чувствую непреодолимое желание вскочить на коня. Тихая семейная жизнь никогда не была для меня естественным состоянием. А Ана будет со мной. И все будет хорошо, пока…

– Голод… – говорит Ана.

Я перевожу взгляд на нее. Она все еще в руках Смерти. Гром над нами стих, ливень сменился моросью. Я смотрю Ане в глаза.

– Не надо, – говорит она.

Я вижу, что ей нелегко было это сказать. Воля к жизни в ней всегда была сильнее всего остального.

Я глубоко вздыхаю.

Если я приму предложение Танатоса, она будет жить. Но ехать на коне по всему миру, вынуждая Ану смотреть на бесконечные смерти… нет, это не обойдется без последствий.

Да, она будет жить, но она же возненавидит меня. Я превращу ее жизнь в кошмар. Едва ли мы оба сможем это пережить.

И даже если каким-то чудом я не потеряю любовь Аны, миру все равно придет конец – может, через год, может, через десять, может, через пятьдесят, – и тогда Смерть убьет ее до срока. Он хочет убить всех жен своих братьев. Смерть завершит задачу, от которой мы отказались, а под конец заберет наших женщин. Возможно, они уйдут последними из людей, но все равно уйдут.

– Помнишь, что ты мне говорил, – произносит Ана дрожащим голосом, и я снова перевожу взгляд на нее. – Прости. Ты должен это сделать. Даже если… – На этих словах горло у нее сжимается, и ей приходится начать заново. – Даже если это убьет меня.

Она готова пожертвовать собой. Она уже сломала меня однажды и теперь ломает снова.

Но если уж ломаться, то вместе.

Я перевожу взгляд на Смерть.

– Я не согласен ни на одно из твоих предложений.

Мой брат долго выдерживает мой взгляд.

– Да будет так, – говорит он наконец.

Я чувствую, как что-то резко меняется в воздухе. А потом от прикосновения Танатоса глаза Аны закатываются, и она, покачнувшись, падает на землю.

Замертво.

Глава 54

– Ана!

Мой голос звучит будто издалека.

Я чувствую, что земля рассыпается в пыль у меня под ногами, и я лечу куда-то вниз.

Не могу дышать.

Не могу думать.

В одно мгновение я оказываюсь рядом с Аной. Падаю на землю рядом с ней, подхватываю ее и беру на руки.

Ни биения пульса, ни искры жизни.

– Что ты наделал? – говорю я брату, не отрывая взгляда от лица Аны.

Я задыхаюсь, не в силах осознать – принять – то, что вижу.

– Ана… – говорю я, слегка встряхивая ее. Касаюсь ее щеки. – Ана.

Из глаз у меня скатывается слеза и падает на ее подбородок.

Я прижимаю губы к ее губам, пытаясь вдохнуть в нее жизнь. В ней ничто не откликается. Я мог бы помочь ее телу восстановиться, но с телом все в порядке. Только душа, которая жила в нем, покинула его.

Я погибаю.

Где-то вдалеке я ощущаю порывы ветра и дрожь земли. Я знаю, что деревья ломаются, растения умирают, и это все дело моих рук.

Мой брат забрал ее, как и обещал. Никаких споров, переговоров, никакого желания выслушать до конца то, что я не успел сказать.

– Что ты наделал? – повторяю я.

– Ты не в первый раз видишь смерть, Голод. Я думал, что ты понял.

– Верни ее. – Меня трясет. Тихий стон вырывается у меня из горла. – Всем моим братьям ты предложил честную сделку. Это все, чего я хочу.

– Война и Чума готовы были спасти человечество. А ты нет.

Я отлично знаю, что Война и Чума с радостью сравняли бы с землей все, что на ней есть, даже не задумавшись, если бы это сохранило жизнь их женам. Так уж мы созданы.

Я крепче прижимаю к себе Ану.

Медленно поднимаю на Танатоса взгляд, полный угрозы. Люди не случайно стараются не переходить мне дорогу, чтобы остаться в живых.

– Верни ее, – требую я. Дождь снова усиливается, над головой сверкает молния. Земля откровенно протестует, и все вокруг нас мертво до последней былинки.

Бах! Бах! – грохочет гром.

Брат смотрит на меня безжалостными глазами.

– Ты слышал мои условия.

Я смотрю на прекрасное лицо Аны, на ее стеклянно блестящие невидящие глаза.

Смерть нависает надо мной.

– Мое второе предложение остается в силе.

Его предложение.

Его нелепое, негодное предложение.

Я разжимаю руки, тело Аны выскальзывает из них. Боль во мне все нарастает.

– Я не солгал, когда сказал, что, если ты ее тронешь, это будет конец всему, – говорю я, поднимаясь на ноги. Я уже чувствую, как земля умирает, и последний из небоскребов Таубате рушится от тряски. Ветер гонит вихри вокруг меня, град бьет по мертвой листве.

Я сам не заметил, когда бросил косу. Теперь я поднимаю ее и, вращая ею в руке, подхожу к брату.

– Ты хочешь ранить меня? – спрашивает Смерть.

В ответ я взмахиваю косой, целясь ему в шею.

Танатос едва успевает увернуться.

Я бросаюсь вперед, вращаясь вместе со своим оружием. Поднимаю косу над головой, прежде чем опустить ее по дуге вниз, целя кончиком прямо в грудь Смерти.

Брату приходится отпрыгнуть назад. Лицо у него встревоженное.

– Голод…

Я взмахиваю косой, готовясь к новой атаке.

Черное крыло Танатоса бьет меня по руке так, что оружие вылетает из нее.

Ничего.

Я снова бросаюсь на него, вскинув руки и сжав кулаки. На боку у меня висит кинжал, но я даже не тянусь за ним. Я хочу чувствовать боль, когда мое тело врежется в тело Танатоса.

Выбросив руку вперед, я наношу Смерти удар в грудь – с такой силой, что его серебряные доспехи вдавливаются внутрь.

Он охает, но едва успевает прийти в себя, как я замахиваюсь снова…

Еще один сокрушительный удар, еще одна вмятина на его броне.

Я не человек. Я нечто иное, нечто бо2льшее, и все, что я чувствую, – боль и гнев.

Удары сыплются один за другим, каждый из них нацелен Смерти прямо в грудь и пробивает его доспехи. Едва успев перевести дух – ощущение, несомненно, странное и непривычное для него, – Танатос шатается и едва не опрокидывается назад.

Падай, черт тебя побери!

Я поднимаю ногу и бью сапогом ему по колену.

Он отскакивает в сторону и хватается за край доспехов. Я слышу, как рвутся застежки: он срывает с себя нагрудник.

– На твоем месте я бы не стал его снимать, – говорю я. – Так будет гораздо больнее.

Я смутно помню, как впервые почувствовал боль. Это ни с чем не сравнить. Ее почти невозможно вытерпеть, и это наверняка шок для только что сошедшего на землю всадника.

Однако Смерть отбрасывает нагрудник.

– Хочешь сразиться со мной, брат? – говорит он. – Отлично.

Он ждет, и я снова бросаюсь на него со сжатыми кулаками. Наношу еще один удар – вне себя от гнева и горя.

Но мой удар не достигает цели.

Смерть перехватывает мой сжатый кулак. Его темные глаза встречаются с моими, и его хватка делается крепче. Внезапно он выкручивает мне руку, пока не…

Крак!

У меня вырывается стон от острой, резкой боли в сломанной кости. Танатос выпускает мой кулак, и я стискиваю зубы. Дыхание со свистом вырывается сквозь них, а рука бессильно повисает вдоль тела.

Если он думал, что какая-то сломанная кость меня остановит, то он ошибся.

Я поднимаю ногу и бью его сапогом прямо в грудь с такой силой, что его ноги отрываются от земли.

Смерть падает навзничь, сильно ударившись, подминая под себя крылья. Рядом ржет его конь, шарахаясь подальше от нас.

Я вмиг оказываюсь сверху, моя здоровая рука тянется к горлу брата. Его дыхание становится прерывистым, и я вижу, как он кривится от боли.

Я крепче сдавливаю его шею, он хватает меня за руку и пытается ее разжать. Из горла у него вырывается сдавленный стон.

Я мстительно улыбаюсь. Теперь он знает, что такое бессилие.

Повинуясь моему приказу, земля раскалывается и разверзается под братом. Намокшие в грязи крылья тянут его вниз, вниз, вниз…

Я похороню его заживо. Тогда он поймет, что такое сокрушительное, удушающее горе.

Когда он уже будет уверен, что погиб, я предложу ему свои условия сделки: чтобы Ана осталась жива, и мне не пришлось разрушать мир в качестве платы за это.

Смерть хватает меня за здоровую руку и крепко сжимает.

В следующее мгновение я чувствую себя… странно. Слабость, зуд по всему телу. Я слегка задыхаюсь от этого ощущения и только тут понимаю: он высасывает из меня жизнь.

Это та же сверхспособность, что и у меня, только у него она гораздо, гораздо сильнее.

Я снова задыхаюсь, моя рука на его шее слабеет. Мне и дышать-то тяжело, но я пытаюсь заставить свое тело вернуться к жизни.

Смерть уже без труда сбрасывает меня с себя. Теперь его очередь нависать надо мной. Он ставит сапог мне на грудь и прижимает меня к земле.

– Все еще хочешь драться со мной? – спрашивает он, широко расправляя за спиной черные крылья.

В ответ я бью ногой, но Танатос легко уклоняется от удара.

Он смеется и склоняется надо мной. Тянет меня за рубашку. Мои ноги лишь на мгновение касаются земли, прежде чем я слышу громкое хлопанье крыльев Смерти.

Он поднимает нас обоих в небо, все выше и выше.

Я все еще тяжело дышу, и, хотя гнев во мне кипит, жизнь продолжает утекать из меня.

Чем больше я слабею, тем сильнее давит горе. Я остро, до боли чувствую себя человеком.

Мы поднимаемся над верхушками деревьев. Танатос уносит нас высоко в небо. Оно все пылает от молний и гудит от ветра. Град бьет по коже, волосы липнут к лицу.

Мы оба покрыты грязью, оба слегка потрепаны.

– Брат, – говорит Танатос с серьезным лицом.

Я встречаюсь с его бездонными глазами.

– Ты начал эту борьбу, – говорит он, – но ты же знаешь, заканчиваю всегда я. Прости.

С этими словами Смерть выпускает меня из рук.

На мгновение я становлюсь невесомым – даже почти забываю, что у меня есть тело. Я снова ветер, дождь и земля.

Но затем мучительная боль в раненой руке напоминает мне: я жив, а Ана – нет.

Одной мысли достаточно, чтобы растение поднялось из земли. Оно тонкое, хилое – во мне ведь осталось так мало сил для взращивания жизни, но мне все же удается заставить его дорасти до нужной высоты.

Оно тянется ко мне и ласково подхватывает меня на лету. Тонкие ветки опускаются, и мои ноги касаются земли.

Я отряхиваюсь, когда Смерть врезается в меня, сбивая с ног. Охаю: меня пронзает боль в сломанной руке, такая острая, что в глазах темнеет.

Моргаю, прогоняя тьму, и снова брат нависает надо мной. Он смотрит на меня сверху вниз, с таким же терпеливым и спокойным видом, как всегда, черт бы его побрал, и в глазах у него жалость.

Жалость меня добивает.

Гнев уже перегорел. Остался просто слабый, сломленный человек, сердце которого разрывается от горя.

Я чуть поворачиваю голову и краем глаза вижу Ану. Может быть, это игра света, но она уже и правда похожа на труп.

Пронзительный крик вырывается у меня из горла.

Все болит. Чертовски болит.

– Брат, пожалуйста, – говорю я.

Смерть становится коленом мне на грудь. Его темные крылья раскинуты так широко, что закрывают от меня небо.

– Я не верну ее, Голод, – говорит он, глядя на меня. – Только если ты согласишься. Ты можешь ненавидеть меня, можешь бороться со мной, но ты не можешь изменить мое мнение.

Возможно, после пары лет пыток Смерть заговорил бы по-другому, но я не посмею сделать со своим братом то, что смертные сделали со мной.

В конце концов, настоящая беда не в нас.

Я поворачиваю голову и снова смотрю на Ану. Милую, полную жизни Ану.

Слеза скатывается по щеке.

Я не дам ей уйти. Не сейчас. Никогда.

Я хочу только одного: снова сжимать ее в объятиях.

Вот и все.

Я поднимаю взгляд на Танатоса, закрываю глаза и сглатываю.

– Ладно, брат. Твоя взяла… я согласен. Только верни ее.

Глава 55

Ана

Я хватаю ртом воздух, веки у меня открываются.

Голод смотрит на меня сверху: я лежу в его объятиях. Едва увидев, что я очнулась, он крепко обнимает меня, прижимая к своим доспехам.

Мои пальцы сами собой ныряют в волосы всадника, и я притягиваю его к себе.

– Что?..

Что со мной случилось?

– Мне очень жаль, – говорит Жнец срывающимся шепотом.

– Жаль? – растерянно повторяю я.

В голове у меня туман. В горле чувствуется какой-то металлический привкус, и во мне нарастает глубокое и необъяснимое чувство отдельности от всего.

Я поворачиваю голову к Жнецу.

– Как ты меня так быстро нашел? Я что, была в обмороке?

Последнее, что мне вспоминается, это то, как Голод стоял напротив меня и… Смерти…

Я отстраняюсь от Голода и озираюсь в поисках его брата.

Смерть встречает мой взгляд с задумчивым лицом.

Голод берет меня за подбородок и смотрит на меня так, будто я самая драгоценная вещь на свете.

– Нет, – просто говорит он.

– Тогда что случилось?

Голос у меня дрожит.

Ответ вот он – в этом привкусе у меня в горле. И в моей коже, неестественно холодной и липкой.

Но я хочу, чтобы Жнец сказал, что это неправда.

Неправда, что я умерла.

Он долго смотрит на меня, а затем медленно кивает.

Я вздрагиваю и снова перевожу взгляд на Танатоса.

Он убил меня, и так быстро, что я даже не успела это понять. Я пытаюсь вспомнить все, что было после… но ничего не вспоминается.

Наверняка я мертва недавно. Мы все еще на той же лесной поляне, которую я видела в последний раз, и грозовое небо над нами выглядит примерно так же.

Но если Танатос убил меня, то почему я дышу?

Меня осеняет вторая ужасная догадка.

Я снова перевожу взгляд на Голода.

– Ты согласился, – говорю я. На второе предложение Смерти. Вот почему он говорит, что ему жаль.

Жнец сжимает зубы.

– Согласился.

В его голосе нет раскаяния.

У Голода ушли месяцы на то, чтобы отказаться от своих смертоносных привычек, – и, очевидно, всего несколько минут, чтобы вернуться к ним.

И все из-за меня.

Никогда бы не подумала, что однажды от меня будет зависеть судьба мира. Я всегда считала, что моя жизнь не особенно важна. Но каким-то образом я умудрилась изгадить в хлам все на свете, даже не подозревая об этом.

Я сжимаю руку Голода. Он вздрагивает, рука у него дергается от моего прикосновения. Я смотрю на нее. Увидев, как странно она изогнута, я немедленно выпускаю ее.

Что с тобой случилось? – хочу я спросить. Ясно, что пока меня… не было, произошло еще много чего.

– Зачем ты согласился? – спрашиваю я вместо этого, не заботясь о том, что нас слушают.

Я не хочу возвращаться к прежнему. Я едва пережила те ужасы, которые уже успела повидать. Не знаю, сколько еще я смогу вынести.

Лицо у Голода мрачное.

– Потому что, как бы высоко или низко я ни ценил человечество, – говорит он, вновь касаясь моего лица, – ты мне гораздо, гораздо дороже.

Это самое прекрасное и самое ужасное, что он мог сказать. Комплимент и проклятие одновременно.

Жнец притягивает меня ближе и прижимается губами к моему уху.

– Не все потеряно, цветочек, – говорит он, тяжело дыша мне в лицо. – Пусть Смерть увидит, что значит быть человеком. Если меня можно поколебать, то и его можно.

Голод слегка отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом. Понизив голос, он добавляет:

– У вашего мира еще есть надежда.

– Еще многим придется умереть, – говорю я. Голос у меня хриплый.

– Многим придется умереть в любом случае, – отвечает Голод.

Я слышу металлический звон и перевожу взгляд на Танатоса. Последний всадник поднимает с земли свои доспехи и вытирает с них грязь. Осматривает серебряный нагрудник, который выглядит сильно помятым, прежде чем отбросить его в сторону. Потом Смерть подходит к двум коням, ждущим поблизости. Хватает их за поводья и ведет туда, где сидим мы с Голодом.

Он подходит слишком близко, его присутствие меня душит. Я до сих пор помню эту смертоносную руку у меня на щеке.

Смерть огромного роста и мускулистый, как Голод – по правде говоря, даже покрупнее, – и наделен такой же жгучей красотой, какой-то нечеловеческой, слишком уж ласкающей глаз. Кожа у него бледная, скулы острые, подбородок твердый. Его глубокие глаза кажутся старыми – такими старыми, что я не могу в них долго смотреть, а губы печально изогнуты. Волосы такие темные, что, кажется, при определенном освещении отливают синим. Правда, теперь они намокли от дождя и липнут к лицу.

Если Голод своенравен и коварен, то Смерть кажется торжественно суровым… и древним… Он красив особой, таинственной красотой.

Я снова перевожу взгляд на Голода и какое-то время просто смотрю на них обоих. Они – два левиафана, а я ничто.

Но это неправда.

Смерть передает поводья Голоду.

– Садись на коня, брат.

Жнец какое-то время смотрит на протянутые поводья, прежде чем взять их. Я физически чувствую, как тяжесть его миссии давит ему на плечи.

Меня охватывает тоскливое отчаяние. Все из-за того, что моя жизнь значит для Голода больше, чем чья бы то ни было. Если бы не это, Жнец, может, и не согласился бы на условия Смерти…

Мой взгляд останавливается на кинжале, висящем в ножнах на боку у Голода.

Пару секунд я подумываю о самопожертвовании для блага человечества – например, о том, чтобы упасть на лезвие Голода, но… я не из тех.

Я из тех, кто дерется в барах, я наглая, скандальная сучка, и я не собираюсь молча мириться с этим.

Я хватаю кинжал Голода за рукоять и вытягиваю клинок из ножен. С оружием в руке поворачиваюсь к другому всаднику, стоящему рядом со мной. И делаю со Смертью то, чего никогда не смогла бы сделать снова с Голодом.

Втыкаю нож в этого ублюдка.

Глава 56

Танатос смотрит на меня несколько секунд со странным, удивленным выражением лица. Я все еще сжимаю в руке клинок Голода, хоть он и торчит в животе у всадника.

– Ана!

Я будто не слышу встревоженного окрика Голода: все мое внимание обращено на другого всадника, стоящего передо мной.

Руки Смерти хватаются за живот, как только я вытаскиваю клинок.

Он резко втягивает воздух сквозь зубы и смотрит на рану. Правда, смотреть особенно не на что, кроме расползающегося влажного пятна на черной рубашке.

– Ана! – снова говорит Голод, только на этот раз хватает меня за руку и утаскивает прочь. – Что ты наделала?

Мой взгляд все еще прикован к Смерти.

Я должна бы чувствовать некоторое раскаяние, но, как ни странно, не чувствую. Правда, щеки у меня мокрые – не то от дождя, не то от слез. Не знаю. Не знаю. Это был такой странный, ужасный день.

– Если он считает, что мы все должны умереть, то по справедливости он должен узнать, каково это, – говорю я, глядя на последнего всадника неподвижно, словно в трансе.

Смерть издает какой-то сдавленный звук, его руки ощупывают рану, и я улыбаюсь.

Да, черт возьми, улыбаюсь.

Понадобилось пережить апокалипсис, массовые убийства и несколько раз оказаться на волосок от смерти – и вот теперь, кажется, у меня наконец поехала крыша.

Кинжалом Голода я указываю на рану. По пальцам Танатоса струится кровь.

– Это за моих родителей. И за всех остальных, сукин ты сын.

Голод здоровой рукой оттаскивает меня, и я чувствую, что он весь дрожит. Он выхватывает у меня из руки кинжал, вытирает его о брюки и снова прячет в ножны.

За спиной у Жнеца Танатос стоит, пошатываясь, а затем падает на колени. Он стонет от боли, и даже отсюда я вижу, как у него трясутся руки и ноги – тоже наверняка от боли.

– Ты никогда не был по эту сторону смерти, правда? – кричу я ему, пока Жнец затаскивает меня на коня. Я до сих пор с ужасающей ясностью помню, как лезвия раз за разом вонзались в мое тело. – Дерьмово, да?

– Ана, прекрати, – говорит Голод.

Танатос устремляет на меня пристальный взгляд. Я ожидаю гнева, но вижу в его древних глазах только муку. Смерть вытягивает руку ладонью ко мне.

– Брат, – резко говорит Голод, – убери руку. У нас уговор.

– О том, чтобы… втыкать в меня нож… уговора не было, – хрипит Смерть.

Рука Жнеца ложится на мое бедро.

Он смотрит на брата.

– Как ты сказал, справедливости тут нет места. Добро пожаловать в страну живых.

Голод цокает языком, и, как только он разворачивает коня, мы вдвоем пускаемся в путь.

Глава 57

– Моя маленькая бунтарка, – говорит Голод, как только мы выезжаем за пределы слышимости. И эта невозможная любовь всей моей жизни смеется. – Напомни мне никогда не перечить тебе.

Теперь, когда адреналин схлынул, меня начинает трясти, и Жнец крепче прижимает меня к себе.

– Мы что, правда бросим его там? – спрашиваю я, оглядываясь через плечо.

Я чувствую первые укоры совести. Или, может быть, это страх.

Жнец смотрит на меня так, будто я самый непостижимый человек, с которым он когда-либо встречался.

– Ты ударила его ножом. Хочешь вернуться и проверить, насколько Смерть способен к прощению?

Дрожь пробегает по моему позвоночнику.

– Нет, спасибо.

Довольно мне смертей на сегодня.

Мы проезжаем мимо нашего дома – тот после нескольких землетрясений и сверхъестественной бури выглядит не очень. Голод даже не замедляет ход. Я едва успеваю взглянуть на дом, прежде чем мы проезжаем мимо и сворачиваем к ближайшей дороге.

О боже, мы правда уезжаем!

Я делаю глубокий вдох, но это не может подготовить меня ко всем странствиям и убийствам, ждущим впереди.

– Куда мы едем? – спрашиваю я и боюсь услышать ответ Голода.

Долгая пауза.

А затем…

– Надо встретиться с моими братьями. Пришло время положить этому конец раз и навсегда.

От автора

Кажется, я говорю это каждый раз, когда у меня выходит новая книга, но это всегда правда: большое спасибо вам всем за то, что читаете мои романы и блуждаете в моем мире. Надеюсь, в вашем сердце нашлось место для третьего (возможно, самого злого) всадника и женщины, которая сумела его приручить. Я не особенно распространялась о Голоде и Ане: оба они, знаете ли, бывают резковаты.

Тем, кто читал этот роман в черновом варианте: я глубоко признательна за то, что вы сделали, чтобы помочь мне с этой публикацией. Все прошло как по маслу! Моим друзьям-писателям, которые поддерживали меня весь год, пока я писала эту книгу (и великодушно терпели мои периоды радиомолчания): спасибо, что были со мной.

Моей семье и друзьям: спасибо за вашу неизменную поддержку и любовь, а также за искреннюю готовность принимать меня со всеми моими странностями. Моему мужу: не могу передать, как много для меня значит то, что ты мой самый большой поклонник и всегда мой первый читатель. Люблю, люблю, люблю. И моим двум сокровищам: спасибо за то, что всегда остаетесь собой.

Не могу поверить, что мне остался всего один всадник! Надеюсь, человечество выживет. Буду держать кулачки. А пока – обнимаю вас, и приятного чтения.

Лора.

Об авторе

Лору Талассу в детстве нашли в лесу. Ее растили феи, похищали оборотни, а потом ее отдали вампирам в счет столетнего долга. Ее дважды возвращали из мертвых, и она пробудила от вечного сна свою истинную любовь одним поцелуем. Теперь она живет долго и счастливо со своим воскресшим принцем в замке в чаще леса.

…Или что-то в этом роде.

Когда Лора не пишет, она уплетает гуакамоле, делает запасы шоколада на случай апокалипсиса или лежит, свернувшись калачиком, на диване с хорошей книгой.

Примечания

1

Перевод С. Зенкевича.

2

Порт, муниципалитет, входит в состав штата Санта-Катарина. Расположен на юге Бразилии. – Здесь и далее прим. ред.

3

Карточная игра вроде «дурака». Участвуют от двух до шести человек (в командах по двое). Популярна в Южной Америке.

4

Бразильское виноградное дерево. Вечнозеленое растение.

5

Покровительница Бразилии. Ежегодно 12 октября в стране проходят религиозные празднования в ее честь.

6

Традиционное португальское блюдо, приготовленное из соленой трески.

Content

Лора Таласса
Голод

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

От автора

Об авторе

Примечания