Майкл С. Ван

Потерянные в Великом походе

Michael Х. Wang

LOST IN THE LONG MARCH

Copyright © 2022 by Michael X. Wang

All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешения

Trident Media Group, LLC и The Van Lear Agency

Карта выполнена Юлией Каташинской

© Н. А. Вуль, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Марш хунвейбинов

Мы хунвейбины председателя Мао,

Шторма и бури закалили наши алые сердца;

Вооружившись идеями Мао,

Мы сметем всех врагов.

Мы хунвейбины председателя Мао,

Чеканим пролетарский шаг,

Мы маршируем по дороге революции,

Гордо неся на плечах тяжкое бремя.

Мы хунвейбины председателя Мао,

Авангард «культурной революции»,

Плечом к плечу с народом кидаемся в бой,

Чтоб сокрушить поганую нечисть.

Мы не боимся тяжелой борьбы,

Мы не даем угаснуть пламени революции,

Мы уничтожим старый мир,

Чтобы вечно жила наша красная страна.

Часть I

Ухаживания

1934 год

1

Известия об очередном вторжении гоминьдановских войск не произвели на Пина и остальных солдат во взводе особого впечатления. Сейчас их больше занимал новый боец, на этот раз девушка, которую перекинули к ним в Тецзиншань из Жуйцзиня, столицы Советской республики[1]. Перевели ее, во-первых, по ее просьбе, а во-вторых, потому что у нее имелся боевой опыт. Во время второй и третьей гоминьдановской карательной операции она сражалась в одной из восточных дивизий, где вечно недоставало людей. Именно поэтому Политбюро приняло решение направить девушку в боевое подразделение, вместо того чтобы определить ее на работу в госпиталь или агитбригаду. Кроме того, ей самой хотелось оказаться в Тецзиншани, чтобы защищать колыбель революции. Бойцам во взводе она сказала, что для нее огромная честь встать в один ряд с теми, кто дольше всего сражался плечом к плечу с командармом Мао.

Поначалу Пин думал, что девушка просто хочет расположить к себе сослуживцев. Подавляющее большинство бойцов в прошлом были уголовниками: разбойниками или ворами, и на коммунизм им было плевать, как и на вонь, что исходила от их тел. Пин был оружейником. В прошлом, еще в Гуанчжоу, он был и бандитом, из тех, кто готов отдать плоды недельных трудов за ночь с пахнущей дорогим парфюмом проституткой. Расталкивая конкурентов плечами, он подходил к публичному дому – самому освещенному зданию на улице, швырял ружье на стойку в качестве оплаты и говорил хозяйке заведения: «Мне самую лучшую!»

У Юн был кривой нос: его сломал помещик, которому родители продали девочку, когда ей было восемь лет. У нее были узкие бедра, плоская грудь и тонкие, как побеги бамбука, руки. Пин, вручая ей одно из сделанных им про запас кремневых ружей, локтем задел ее острое плечо, когда она отвернулась. И ему подумалось, каково это – переспать с ней? От этой мысли он вздрогнул: да это все равно что возлечь с колчаном, полным стрел.

Вопреки ожиданиям, девушка осталась во взводе: делила с остальными бойцами пещеру, в которой по ночам стоял оглушительный храп, и таскала мешки с рисом, такие тяжелые, что со стороны напоминала муравьишку, взвалившего на себя камень куда больше его размерами. Под проливным дождем сооружала гнездо для пулемета. Присаживалась, как и все, у самого края обрыва, чтобы облегчиться. Как-то раз Пин увидел ее перед боем. Юн была вся как натянутая струна, готовая в любой момент броситься вперед и разнести в клочья гоминьдановцев. Наверное, в этот момент у него и зародились к ней чувства.

Что пробудило в нем влечение? То, что девушка постоянно находилась рядом? Вряд ли, ведь в этом случае, полагал Пин, он бы давно влюбился в одну из юных крестьянок, что торговали на базаре, или в кого-нибудь из женщин постарше, которые стояли на раздаче пайков в Зале пролетарской диктатуры. Нет, загадка привлекательности Юн крылась в чем-то другом. Пин с удивлением обнаружил, что она действительно искренне – так истово, что аж завидно, – верит словам руководства. Вернувшись из боевой вылазки, Юн посещала все партийные собрания, круглые столы и лекции, которые проводили на холме. Она шикала на окружающих, призывая к тишине, когда громкоговорители в очередной раз разражались белибердой, призывая бойцов изучать труды Маркса и Энгельса. Глаза Юн подергивались поволокой, а сама она едва не пускала слюну, когда агитаторы под красными серпасто-молоткастыми знаменами принимались чесать языками. Пин понял: завоевать ее расположение – все равно что покорить Китай. Само ее естество вибрировало в унисон с идеей создания нового, справедливого общества. Что ж, чтобы завоевать сердце Юн, придется, как сказали бы вожди, одержать победу на идеологическом фронте.

Руководство заявляло, что присутствие девушки благотворно влияет на подразделение. Это раньше, в прежние времена, женщин насильно принуждали к замужеству. Теперь браки будут заключаться только по доброй воле, по любви. В каждом взводе было по одной, а то и по две девушки, и у таких, как Юн, имелось много поклонников. Естественно, никто не говорил напрямую о своих чувствах, но Пин-то не слепой. Он все понимал по косым взглядам и фальшивым улыбкам. «Дай-ка я помогу тебе нести лопату». «Чой-то мне сегодня много каши дали, давай с тобой поделюсь». «Чего торчишь под проливным дождем? Иди сюда, присядь ко мне под дерево!» Сослуживцы были головорезами, такими как и он сам, лишившимися хозяина наемниками в раздираемой междоусобицами стране. Пин решил, что не станет оказывать Юн знаки внимания столь же неуклюже, как остальные, но при этом пока не мог придумать подход похитрее. Пусть из-за нее пока соперничают другие. Сейчас солдаты напоминали Пину стадо ослов, ломящихся к выходу из загона.

Она была недостаточно красива, чтобы привлечь внимание кого-то из начальства, но снизойдет ли до кого-нибудь из них, простых пехотинцев? Сможет ли Пин привлечь ее внимание тем, что он был мастеровым – единственный из всего взвода? Он ведь как-никак оружейник, а это наверняка станет козырем. Да и вообще, откуда ей еще брать патроны?

2

Пин работал на утесе, с которого долина была видна как на ладони. Там, рядом с пещерой, в которой дислоцировалось подразделение, располагалась импровизированная оружейная. Скальная порода, покрытая волнистыми линиями синего, серого и бордового цветов, тянулась от пола до потолка, а вкрапления хрусталя утром и днем вспыхивали, искрясь на солнце, как фейерверки во время празднования Нового года. Всякий раз, когда шел дождь, по выступам струилась вода, от которой тянуло плесенью.

Когда гоминьдановские войска начали отступать, бои практически прекратились, и потому Пину вместе с его помощником Ло приказали остаться в тылу и заняться производством боеприпасов. Сначала Пин возражал, но потом подумал, что приказ командования только подчеркнет его значимость в глазах Юн, и согласился.

Гоминьдановцами командовал генералиссимус Чан Кайши. Десятью годами ранее он взял под контроль большинство богатых прибрежных городов – от Нанкина до Шанхая и Гуанчжоу, однако его войска не могли проникнуть в глубь сельской местности. Многие провинции по-прежнему находилась в руках местных вояк, которые очень давно, еще с момента краха династии Цин, захватили власть. Считая руководителей коммунистического движения, командовавших партизанскими отрядами, самыми могущественными из этой публики, гоминьдановцы-националисты видели в них угрозу тотальной военной диктатуре как на поле боя, так и в идеологическом отношении. И надо сказать, что националисты проигрывали.

Пока Чан Кайши ни разу не удалось подступиться к партизанскому краю: ни в тридцать втором, ни в тридцать третьем. Сейчас у него и подавно ничего не выйдет. Гоминьдановцы раз за разом попадались на одни и те же уловки. Красные отряды, скрытно отступив к противоположной стороне долины, обстреливали расположения противника, заманивая его на склоны холмов или к речным переправам, где неизменно ожидала засада. «Это как хорошенько замахнуться перед ударом», – объяснял бойцам Мао, присев на корточки у подножия холма, где полукругом росли фруктовые деревья, образовывавшие нечто вроде амфитеатра.

Весна давно вступила в свои права, ветер срывал лепестки с цветущих деревьев, возносил их к пещерам и разбрасывал по рисовым полям. Крестьяне собирали лепестки в плоские корзины, раскладывали их для просушки и бросали в кувшины с водой, чтобы заваривать как чай или добавлять за завтраком в тушеную репу со специями. Лепестки были повсюду, и солдаты, поднимаясь на перевал, неуклюже ставили ноги, стараясь на них не наступать.

Пин застыл над известняковым отшлифованным скальным выступом, превращенным в наковальню. Он изготовился приступить к отливке очередной порции пуль, когда появился Ло с двумя ведрами колодезной воды на коромысле.

– Еще не показались, братец? – спросил он. Ло был выше Пина на четыре сантиметра и старше на четыре года. Судьба распорядилась так, что Пин только его знал до того, как попал в Тецзиншань: друзья-подельники вместе перебрались в провинцию Цзянси после зачистки 1931 года, в результате которой власти уничтожили в Гуанчжоу большинство банд. Братьями они приходились друг другу не настоящими, а назваными.

– Еще нет, – сказал Пин. – Так, пара крестьян на дороге, только и всего, – с этими словами он схватил из высокой стопки свинцовых чушек верхнюю, бросил ее в железный котел и поставил его на огонь. Дожидаясь, пока свинец расплавится, он свесил ноги со скалы и уставился на раскинувшуюся внизу долину. Через несколько минут он увидел отряд, марширующий через деревню – мимо глинобитных хижин, крестьян в соломенных шляпах и буйволов. Среди бойцов он заприметил и Юн, она шагала третьей после комвзвода. Командир вел под уздцы лошадь, на спине которой лежали два тела.

– Убитые есть? – спросил Ло.

– Отсюда не видно, – сказал Пин. – Двоих везут на Секире, только я не пойму, шевелятся они или нет.

Ло присел на корточки и раздул пламя, требовавшее постоянного внимания. Перестараешься – свинец будет не отделить от воска. А если температура окажется слишком низкой, литье пойдет насмарку.

– По крайней мере, Юн цела, – добавил Пин. – А-Гуан и Малинь, как обычно, стараются лясы с ней поточить.

– Ты бы с радостью к ним присоединился. Что, скажешь, нет? – осклабился Ло.

Месяцем ранее на деревенской площади, во время празднования очередной победы, Пин, хлебнув рисового вина, ляпнул, что хотел бы почаще оставаться с Юн наедине: нет, не для того, чтобы соблазнить ее, а чтоб побольше общаться и разузнать от нее о женщинах, настоящих, не проститутках. Зачем? Затем, чтобы, когда придет время, найти себе жену. Как всегда, Ло раскусил Пина и порекомендовал другу подлечить башку. Неужели он думает, что Юн им заинтересуется? «Ты что, слепой? Неужели ты не видишь, как она глазами ест командиров и вождей? – фыркнул Ло. – Да Юн так тянет шею, что она становится у нее как у цапли. Для этой девчонки мы с тобой все равно что грязь под ногами». С тех пор всякий раз, когда Пин упоминал о ней, Ло начинал над ним глумиться. Всю прошлую неделю, когда они скучали вдвоем, пока отряд находился на задании, Ло подтрунивал над другом. Изображая Юн, он обращался к Пину писклявым голосом: «Ты скучаешь по мне, мой князь? Сколько раз ты думал обо мне? Сколько ночей провел без сна?»

«Пусть смеется, – думал Пин, – Все равно я поступил правильно, что рассказал о своих чувствах. К чему такое держать в себе?» Насмешки чудесным образом облегчали его душевные муки. Пин в глубине души надеялся, что если Ло будет побольше над ним глумиться, то чувства к Юн угаснут и он позабудет о них как о привидевшемся когда-то сне.

После того как взвод обогнул гору и добрался до пещеры, солдаты с неисправным оружием выстроились перед мастерской Пина. Таких оказалось человек шесть. Когда очередь дошла до Юн, она резким движением сунула ему в руки ружье.

– Каждые двадцать-тридцать выстрелов осечки, – отрывисто произнесла она, – Может, со спусковым механизмом беда, может, пули слишком большие. Не знаю. Замок тоже поизносился. Ты уж позаботься, чтоб оно меня не подвело в следующем бою. – Юн развернулась и двинулась прочь. Пружинистой походкой она напоминала Пину героиню поэмы Хуа Мулань, и он гордился тем, что влюблен в кого-то, столь похожего на эту знаменитую девушку.

Пин остановил ее:

– Обожди чуток. Давай при тебе осмотрю твое ружье.

Он ждал этого шанса целую неделю, и теперь ему отчаянно хотелось потянуть время. Он взял ружье, переломил его, заглянул в ствол, вставил шомпол, почистил и снова заглянул.

– Тебе нужно почаще его чистить. Сабли надо точить, лошадей кормить, а ружье нужно чистить. Это тебе не палочки для еды. Думаешь, взяла, зарядила и принялась палить? В яблочко и всегда без осечки? Как бы не так! – Пин часто разговаривал с девушкой подобным тоном, силясь подражать в этом командирам и вождям.

– Палочки для еды тоже нужно мыть, – Юн рассмеялась, запрокинув голову. Лепесток груши упал ей на нос, и девушка смахнула его тыльной стороной ладони.

– Я это к чему говорю… – внушительно добавил Пин. – К оружию надо относиться с вниманием и уважением.

Когда Юн ушла, Ло взял ружье и поставил его на стойку вместе с другими, которые предстояло отремонтировать.

– К оружию надо относиться с вниманием и уважением… – повторил он за Пином и рассмеялся. – Знаешь, как-то в Гуанчжоу я видел одного иностранца, который таскал с собой хитрую штуку. Она могла запечатлеть как на картинке все что угодно. Жаль, что я не спер ее. Так бы пустил ее сейчас в ход, чтобы показать тебе, как ты глупо выглядел.

– Да пошел ты! – фыркнул Пин.

Командир взвода лейтенант Дао привязал Секиру к сухому дереву и, понурившись, направился к пещере. Когда-то, еще до вторжения японцев, его семье принадлежало двадцать му земли в Восточной Маньчжурии, и он, один из немногих во взводе, мог похвастаться европейской винтовкой с продольно-скользящим затвором. Когда-то Пин, тщательно изучив механизм винтовки лейтенанта, попытался изготовить такую же. Безуспешно.

Стоило Дао войти, как все повскакали с мест в ожидания известий о раненых товарищах.

– В общем, так… – буркнул Дао, стянув с головы коричневую фуражку. Звезда на ней потускнела и местами покрылась ржавчиной. – Есть новости хорошие, а есть и плохие. Товарищ Эньлин в порядке, его ребра заживают, а вот Хай-у придется ампутировать ногу. Его как раз сейчас оперируют.

Хай-у был мастером чан-цюань[2], владел стилями богомола и ястреба, точнее, так он, по крайней мере, говорил. Пин считал его своим главным соперником в борьбе за сердце Юн. Хай-у таскал с собой меч, унаследованный от дяди, принимавшего активнейшее участие в Боксерском восстании. Утром Хай-у вставал до рассвета и тренировался, делая сальто и нанося удары ногами. Пин за все это время едва перемолвился с Хай-у парой фраз вроде: «Вот, держи ружье», «Осторожней, слева!», но при этом считал сослуживца хвастуном и шутом. Какой сейчас толк от меча, когда у всех есть огнестрельное оружие? Боксеры были идиотами, верившими в небывальщину, отчего и потерпели неудачу. Пин бы не удивился, узнай он, что Хай-у получил ранение, проткнув ногу собственным мечом, спасаясь бегством от врага.

– Печально, – покачал головой Ло. – Хай-у с первого дня обещал обучить меня своим приемам. Славный он малый. Бескорыстный и широкой души.

Пину показалось, что на лице друга промелькнула ухмылка. Давеча он сказал Ло, что, по его мнению, у Хай-у больше всего шансов расположить к себе Юн, однако тот, помянув невысокий рост Хай-у и его маньчжурский говор, который мало кто во взводе понимал, высмеял мастера кун-фу столь же безжалостно, как и Пина.

Пин покосился на Юн, сидевшую в задней части пещеры, пытаясь определить, не горюет ли она о случившемся. Девушка отвела волосы с лица и впилась зубами в наполовину очищенный клубень батата. По ее подбородку потек сок. Стоило Пину заключить, что Хай-у ничего для нее не значит, как девушка заговорила:

– Дурной он, хоть и смельчак. – Юн придирчиво осмотрела батат. – Поклялся, что сделает свое тело тверже стали, если будет уделять достаточно времени дыхательной гимнастике. – Стены пещеры сотряслись от хохота. Пин не сомневался, что все подумали о той же части тела, что и он сам. – В любом случае человек он не бесталанный. Пожалуй, был бы куда лучшим бойцом, родись он на сто лет раньше. Лично я рада, что он потерял лишь ногу, а не жизнь.

Лейтенант Дао присел на покрытый мхом скальный выступ.

– Его переведут. Политбюро назначит его в финансовый отдел или в свечную мануфактуру. О нем позаботятся. Завтра утром можете навестить его в полевом госпитале и попрощаться.

Пин почувствовал прилив сил. Фортуна дает ему шанс, в котором он так нуждался. Теперь, когда судьба убрала с его дороги соперника, он мог относительно беспрепятственно попытать счастья с Юн. И у него имелся идеальный повод сблизиться: ее ружье. Пин скажет, что оно в куда худшем состоянии, чем ему показалось во время беглого осмотра, и изъявит готовность сделать новое, гораздо лучше, но ему потребуется помощь девушки. Он предложит несколько вариантов ремня. Кроме того, ему придется снять мерку с ее рук. Юн увидит, как он работает, и проникнется к нему уважением. С уважением придет и дружба, а с дружбой и до любви недалеко.

Из-за всех этих мыслей Пин так распереживался, что в ту ночь никак не мог уснуть. Он решил поговорить с Юн, как только они проснутся, перед завтраком. Он слегка приподнял голову, вглядываясь в спящих товарищей, силясь разглядеть ее силуэт. В пещеру проникали серебристые пальцы-лучи лунного света. Юн спала в углу, в стороне, закутанная в покрывало из кроличьих шкур. Одна нога девушки торчала наружу, а по подбородку стекала струйка слюны.

Вдруг Ло резко встал, загородив Пину обзор.

– Спи, братец, – прошептал он. – Отсюда ты ее все равно толком не разглядишь.

3

Пин проснулся оттого, что кто-то сильно пнул его по заднице. Он открыл глаза, и ему показалось, что над ним стоит настоящий великан. На секунду, прежде чем Пин понял, кто это, ему почудилось, что ему снова десять лет и он вернулся в трущобы Кантона, где воспитательницы в приюте так сильно трясли кровати заспавшихся сирот, что скидывали бедолаг на пол. Затем дети отправлялись строем на первый этаж, где находился большущий цех с длинными металлическими столами. Там они десять часов подряд шили носки, рубашки или перчатки.

– А ну просыпайся, бездельник. Я вчера тридцать ли отмахал, и ничего – все равно встал до рассвета, – лейтенант Дао присел на корточки и улыбнулся. – Когда рядом никого нет, дрыхни хоть до полудня, а сейчас дело другое. Раз все уже поднялись, то и тебе лодырничать никто не даст.

Остальные сослуживцы уже отправились в Зал пролетарской диктатуры – самую большую пещеру в Тецзиншани. Взводы обычно трапезничали в отведенных им под расположение пещерах или хижинах, но в особых случаях – после победы, перед выдвижением на передовую или во время празднования нового года – Зал пролетарской диктатуры, служивший парадным, открывали на несколько дней, и бойцы пировали там все вместе.

Пин спал накрывшись одеялом с головой и, видать, не услышал ни петухов, ни рожков, сигналивших побудку в пять, шесть и семь утра. Он застегнул гимнастерку, натянул ватные штаны и выбежал из пещеры, прижимая рукой к голове фуражку, чтобы ее не унесло вечно задувавшим в высокогорье ветром. Когда он перебрался по шаткому мосту через водопад Лунтань и домчался до восточного склона горы, парадный зал был переполнен.

Ему пришлось прождать в очереди двадцать минут, прежде чем освободилось место, однако, оказавшись внутри, Пин обнаружил, что скамейки, отведенные для его взвода, полностью заняты. Сначала он испытал облегчение, увидев Ло, сидевшего рядом с Юн: Пин решил, что его друг приберег для него местечко, однако, когда он похлопал Ло по спине и попытался втиснуть ногу между ними, друг шлепнул по ней рукой. Не удосужившись поднять глаза, Ло сказал:

– К чему сидеть в тесноте, братец? Неужели других мест нет?

Пину пришлось устроиться за шесть скамеек от взвода: ему помахал, приглашая присоединиться, минометчик из другого подразделения. Где-то с год назад Пин сделал ему гранату из помятого куска жести.

Вне себя от возмущения Пин уминал завтрак, состоявший из каши, батата и репы, то и дело поглядывая на Ло и Юна, судя по всему, поглощенных увлекательной беседой. Ло стащил краюху кукурузного хлеба с тарелки Юн, а она несколько раз рассмеялась, откинув голову назад. Они вели себя так, словно дружили уже не первый год. Разок взглянули на Пина и захихикали. Над чем они смеялись? Над ним? Или их позабавило нечто другое, находящееся позади него? Пин обернулся, но увидел только сморкающегося солдата. «Что их так развеселило?» – задумался он. Он никогда раньше не видел, чтобы Ло и Юн общались друг с другом подобным образом.

Когда парадный зал начал пустеть, Пин поднялся и направился к парочке. На полпути Ло и Юн сами встали и двинулись в его направлении.

– Ло… – Пин все никак не мог найти нужных слов.

– А вот и ты, братец! Мы как раз собирались с тобой поговорить. – Ло положил руку на плечо Пина, и его лицо приобрело серьезное выражение. – Помнишь, вчера тебе Юн отдала ружье, а ты еще сказал, что оно грязное? – Пин кивнул. – У нас родился замечательный план, который избавит тебя от лишних хлопот, – Ло повернулся к Юн и улыбнулся. – Мы попросим лейтенанта Дао выделить для нашей снайперши иностранную винтовку. Уверен, лейтенант согласится, что это давно уже пора было сделать.

– Что? – ошеломленно ахнул Пин. – Ерунда какая.

– Ну отчего же? Юн – лучший стрелок во взводе, а может, и во всем батальоне. Почему же ерунда?

– Да, но…

– Что «но»? Лучшему стрелку полагается иметь хорошую винтовку, разве нет?

– Мы вовсе не хотим сказать, что ружье, которое ты мне сделал, плохое, – добавила Юн, коснувшись руки Пина. Ее пальцы были липкими от сока батата. – Оно мне славно послужило. Я уверена, что любой товарищ, которому посчастливится унаследовать его, может считать себя везунчиком.

– Лишний ствол для взвода, – подмигнул Ло. – Что может быть лучше?

У Пина возникло ощущение, словно ему вспороли живот и теперь тянут наружу кишки. Он ничего не сказал в ответ, и парочка прошла мимо. Ло шагал, заложив руки за спину и глядя в потолок. Пин остался стоять на месте, медленно вдыхая и выдыхая. В зале воняло серой. Вкрапления кварца на стенах пещеры поблескивали, словно тысячи пристальных глаз. Он услышал знакомый смех, донесшийся от входа в пещеру. Обернувшись, он мельком увидел Юн. Она как раз выходила наружу и, запрокинув голову, хохотала над чем-то забавным, что сказал ей Ло.

4

Следующие три дня Пин почти не выходил из мастерской. Поскольку гоминьдановцы отступили и особо срочной работы у него не имелось, монотонный труд и открывающиеся со скалы виды сельских пасторалей приносили успокоение. К счастью, Ло не показывался, но память услужливо раз за разом воскрешала образ парочки в парадном зале. Они не держались за руки, они вообще не касались друг друга и все же казались почти неразлучными. Кто знает, как далеко успели зайти их отношения? Каким-то хитрым образом Ло заставил сдать назад остальных претендентов на сердце Юн. Пин нисколько этому не удивился. В банде Ло был переговорщиком, именно его отряжали выбивать долги. Он умел добиваться желаемого одними лишь уговорами, не ломая при этом должникам ноги и не похищая их детей. Надо полагать, Ло, отлично умевший подмечать чужие слабости, давно все спланировал. Скорее всего, он не считал Пина соперником. Ло слишком хорошо знал друга и решил, что тот подуется с неделю в одиночестве, после чего прискачет к нему как ни в чем не бывало.

В Гуанчжоу их величали Дымом и Шепотом. Пин получил кличку Дым за то, что делал оружие, а Ло стал Шепотом за свои таланты убеждать. Пин оказался в банде как раз благодаря Ло. Прежде чем это случилось, Пин был двенадцатым учеником кузнеца, который кормил своих подмастерьев теми же помоями, что и свиней. По ночам Пин воровал остатки металла, делал оружие и продавал его бандитам, чтобы заработать хоть какие-то гроши на карманные расходы. Ло настолько впечатлился пистолетом, который смастерил ему Пин, что познакомил парнишку с главарем банды Ти, который и взял его к себе. Пину шел восемнадцатый год, и он был рад, что наконец-то в этом мире у него появился друг, да еще такой, что водит по публичным домам и на своем примере показывает, как должен вести себя настоящий мужчина.

Затем гоминьдановцы всерьез взялись за преступный мир Гуанчжоу. Как только в городе стало небезопасно даже членам банд, Ло уговорил Пина перебраться в сельскую глушь. До него дошли слухи о некой общине в провинции Цзянси – дескать, состоит она из разбойников и бедных крестьян, которые без разбору убивают богатеев, и правильно делают, те все равно этого заслуживают. Ло возжелал увидеть такую невидаль своими глазами, и Пин отправился с ним, поскольку больше ему податься все равно было некуда.

Их встретил лично товарищ Мао: «Если хочешь узнать вкус груши, ее надо попробовать. Присоединяйтесь к нам и посмотрите, как простой народ трудится над созданием идеального общества». Затем он сказал, что Красная полевая армия предъявляет к каждому солдату очень высокие требования, но при этом ее не следует воспринимать как армию в общепринятом смысле этого слова. Это скорее огромный партизанский отряд, состоящий из единомышленников, в котором нет строгости и ограничений, присущих обычным воинским подразделениям, а бойцы живут своей обычной нынешней жизнью, сражаясь при этом за жизнь лучшую. Мао решил, в каком взводе Пин и Ло будут служить, после чего друзьям выдали форму. Пин не шибко вникал и верил в то, о чем говорили вожди, но должен был признать, что никогда прежде не оказывался в месте, где люди были преисполнены такой энергии, где он чувствовал себя столь же безопасно и где с ним обращались почти как с равным.

В каком-то смысле Пин чувствовал себя в долгу перед Ло, но при этом часто задавался вопросом: какая выходка друга заставит его окончательно и бесповоротно порвать с ним? Ло, казалось, умел чудесным образом балансировать на тонкой грани, вызывая то безграничное доверие, то лютую ненависть.

Больше всего Пина беспокоил лишь один вопрос: действительно ли Юн привлекает Ло, или же он просто решил увести девушку из желания жестоко посмеяться над товарищем, доказать, что ему такое под силу. Пин ей не чета, Хай-у – тоже; получается, Ло лучше обоих? Пин с радостью опустился бы на колени, отвесил дюжину земных поклонов и провозгласил бы Ло властелином мира, если б только его друг после этого оставил Юн в покое.

Однажды, когда Юн вместе с другими девушками-военнослужащими раздавала листовки по деревням, в окрестностях Тецзиншани, у Пина появилась возможность поговорить с Ло наедине. Их подразделение помогало крестьянам в долине высаживать ростки риса. Стоял полдень, и солнце нещадно пекло спину – хоть яйца жарь, как на сковородке. Пин погрузил побег в грязь, выдернул ногу из жижи и воткнул еще один побег в десяти сантиметрах от первого. Закончив ряд, он перешел к тому, над которым трудился Ло.

– Скучаешь по ней, – сказал Пин, – я же вижу.

– Не выдумывай, братец, – Ло потянулся к корзине за очередным побегом.

– Неделю назад я и представить такого бы не смог, – Пин отмахнулся от мух, круживших возле его ног.

– В этом и есть твоя беда, – Ло воткнул побег в грязь. – Все выдумываешь, воображаешь, причем всякий раз какую-то ерунду. Нет чтоб остановиться и посмотреть по сторонам. Ты живешь, погрузившись в свои фантазии, словно курильщик опиума.

– Ты поаккуратней. Сейчас я разговариваю с тобой совершенно серьезно.

Ло рассмеялся:

– Между прочим, я тебе оказываю услугу, ты просто этого еще не понял. Ты совсем из-за нее голову потерял. Так нельзя. Станешь старше, поймешь все сам, и еще спасибо мне скажешь.

Пин прервал работу. Он снял с плеча корзину с рассадой и, приблизившись к другу, встал перед ним. Его тревожило то, что он никак не мог понять, к чему клонит Ло.

– А ну встань, – потребовал он. – Я хочу смотреть тебе в лицо, пока мы разговариваем, а то я никак не могу понять, то ли ты шутишь, то ли говоришь серьезно.

Ло с тяжелым вздохом распрямился:

– Послушай, братец… Ну посуди сам, я тебя когда-нибудь подводил? По-серьезному обманывал? Ты уж поверь, я в делах сердечных понимаю побольше твоего. Если любишь женщину так сильно, как ты Юн, значит, с ней быть нельзя. Знаешь, когда отношения самые крепкие? Да и браки тоже… Когда люди нравятся друг дружке слегка, и только. А страсть до добра не доведет. Еще и жизни можно лишиться. Ты погляди, что стряслось с Хай-у. Вот она тебе, одноногая жертва страсти…

– При чем тут страсть, его шальная пуля задела…

– Ошибаешься, братец, крепко ошибаешься, – покачал головой Ло. – Это была вовсе не шальная пуля, а страсть. Я об этом подозревал и раньше, до того, как Юн призналась, что Хай-у спас ей жизнь, но теперь у меня вовсе нет сомнений.

Больше всего Пина потрясло не сказанное другом, а то, что ему о случившемся поведала сама Юн. Внезапно Пину на ум пришли слова Маркса – одна из тех цитат, которые им зачитывали через громкоговорители: «Наша взаимная ценность есть для нас ценность имеющегося у каждого из нас». Пин понимал, Хай-у толкнули на геройский поступок вовсе не слова Маркса. Он совершил его из эгоистических побуждений. Из любви.

– Что скажешь, братец? Не веришь мне, иди спроси у Хай-у. Заодно и посмотришь, что страсть может сотворить с человеком. Даже если это не заставит тебя взяться за ум, возвращайся ко мне. Я с Юн долго забавляться не собираюсь. Повеселимся, и можешь забрать ее себе.

Пин поднял ногу и обнаружил побег, застрявший между пальцами. Удивительное дело: нет никакой разницы, кто высадил рассаду, стебель все равно поднимется к небу, а осенью его сожнут. Оружейнику пришло в голову, что его чувство к Юн было столь заурядным, что оказалось доступным даже такой макаке, как Хай-у. Любить кого-то столь же просто, как посадить семя: все это время он возносил Юн так, словно она была богиней Чанъэ[3], обретающейся в своих покоях на луне. То, как Ло говорил о Юн, успокоило Пина. Друг доходчиво до него донес, что в девушке нет ничего особенного – она словно лишь еще одно семя, брошенное в землю. Пин решил, что ему, пожалуй, следует потолковать с Хай-у. По крайней мере, станет легче на душе: ведь пред ним предстанет дурак, изображавший то богомола, то ястреба, одним словом, идиот, которому едва не отдала свое сердце Юн.

5

Большой передвижной народный госпиталь представлял собой ряды палаток у подножия горы – их решили разместить на участке с каменистой почвой, которую все равно нельзя было вспахать, и потому она была бесполезной для крестьян. Ветер, задувавший со скал, обрушивался на крыши палаток. В результате звук получался такой, словно в них были заключены огромные драконы, силящиеся вырваться наружу. Пин как-то провел в этом госпитале неделю, когда во время второй гоминьдановской карательной операции в него чуть ниже ключицы угодил осколок. Ему сделали иглоукалывание, потом дали хлороформ. Три последующих дня он провел в состоянии блаженной сонливости. Время Пин коротал за игрой в карты с соседями и прослушиванием опер на заводном патефоне, а затем его, перебинтованного, отправили обратно в родной взвод.

Лейтенант Дао сказал, что Хай-у после операции перевели в одну из палаток в последнем ряду, где находились пациенты, которым не требовалась немедленная помощь. Пин миновал первые два ряда палаток, из которых доносились крики и стоны. Внезапно ему показалось, что он совершает страшную глупость. Зачем он сюда явился? Ничего нового он для себя не узнает. Наверняка Ло просто водит его за нос. Однако стоило Пину дойти до конца ряда, как ему внезапно стало легче. Когда он наклонился и отвел в сторону полог, его охватило странное, необъяснимое чувство эйфории. Пину подумалось, что раз он в госпитале, где врачуют людей, то, может, тоже обретет исцеление и снова станет чувствовать себя самим собой.

Хай-у лежал в залитом солнцем углу палатки, в окружении сушащихся после стирки бинтов, которые все равно оставались розовыми от не до конца отмывшейся крови. Раненый смотрел в одну точку со странной усмешкой на лице, и Пин понял, что Хай-у дали то же самое лекарство, что когда-то и ему.

– Привет тебе, Пин, наш славный оружейник! Я и не думал, что ты ко мне заглянешь.

Из-за лекарства язык у Хай-у заплетался, и потому Пину было еще труднее разбирать, что тот говорит. Если бы не довольная улыбка, Пин бы не угадал, действительно ли Хай-у рад его видеть или же намекает, чтоб он катился куда подальше.

Пин придвинул к себе табурет, стоявший в изножье койки, и сел.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ничё так. Словно она еще на месте, – он почесал грудь и кивнул на то место под одеялом, где должна была бы находиться его ампутированная нога. – Представляешь, мне десять иголок в культю воткнули. Была нога, стала культя.

Когда Пину вынимали осколок, он боялся, что хирург удалит ему всю ключичную кость, превратив его в скособоченного калеку. Пин расстегнул две верхние пуговицы гимнастерки и показал Хай-у шрам.

– До сих пор болит, когда руку поднимаю, – посетовал он, – а когда тянусь спину почесать, боль такая, словно в меня по новой угодил осколок.

Хай-у покачал головой:

– Теперь все, не заниматься мне больше кун-фу. Разве что новый стиль придумаю, деревянный.

Пин рассмеялся, но тут же замолчал, мысленно укорив себя за опрометчивость. Прокашлявшись, он спросил:

– Тебя еще кто-нибудь навещал?

– Да заходил кое-кто, – кивнул Хай-у. – Лейтенант, так он вообще чуть ли не каждый день приходит. Но видеть-то я хочу не его.

– А кого? – спросил Пин. Он не хотел произносить имя девушки первым.

– Юн, – Хай-у уперся ладонями в матрац и, откинувшись на спинку койки, с усилием принял полусидячее положение. – Слушай, можно попросить тебя об одолжении? Скажи ей, чтобы заглянула ко мне. Ты у нас в роте человек авторитетный. Она тебя послушает.

Пин задумался. С одной стороны, теперь у него есть повод поговорить с Юн, но, с другой стороны, а хочет ли он на самом деле помогать Хай-у? Девушка может неправильно его понять и решить, что оружейник взял на себя роль сводника.

– Боюсь, ты не к тому обратился. Не такой уж я авторитетный. По крайней мере, теперь. Во-первых, ей дали медаль, а во-вторых, теперь у нее есть новенькая немецкая винтовка. Я и прежде для нее был птицей не самого высокого полета, а нынче так и вовсе, – Пин махнул рукой.

– Нет, нет, нет, ты все неправильно понял. Да, порой она ведет себя грубо и резко, но обходится так только с теми, кого на самом деле очень уважает. А она о тебе очень высокого мнения. Сама мне говорила, мол мы бы гораздо быстрее выиграли войну, будь у нас побольше таких, как Пин Пэйсю: таких толковых, серьезных, преданных делу. Так и сказала. Это ее слова.

– Так я тебе и поверил! – Пин изо всех сил попытался скрыть довольную улыбку.

– Да я не вру. Она и впрямь думает, что ты у нас особенный. Короче, скажи, чтоб зашла ко мне на минутку. Хотя б на полминутки, мне хватит и того. – Хай-у закашлялся. – Скажи, я все понимаю, она из тех женщин, что не знают жалости, и я не рассчитываю, что она останется со мной. Скажи ей, мне ясно, что между нами все кончено. Передай… Ты сможешь все это запомнить?

Пин встал, отодвинул табурет и, наклонившись к койке, подался к лицу Хай-у.

– Слушай, ты прости, что приношу тебе дурные вести, но Юн уже закрутила роман с другим. В последнее время она много времени проводит с Ло.

– Что? С этим гадом? С этим пронырой?

В иных обстоятельствах Пин принялся бы защищать друга, мол, ну да, он коварный, но если от него и может прилететь, то только за дело, однако сейчас оружейник лишь кивнул.

– Я знаю, вы с этим прохвостом кореша, но Юн заслуживает кого-нибудь получше.

Пин снова кивнул. Он запустил в волосы пятерню, поймал вошь и раздавил ее ногтем.

– Не поверишь, но я и сам обо всем этом много думал. И знаешь, что я тебе скажу? Они прекрасно подходят друг другу. Оба равнодушные, бессердечные и бесстыжие.

Хай-у несколько раз моргнул, а потом, откинув голову, расхохотался.

– Теперь я все понял. Ты на нее тоже запал.

Пин ошарашенно уставился на раненого. «Ну как так получается, – с отчаянием подумал он, – что люди видят меня насквозь? Неужели мои чувства настолько очевидны, а иероглифы “любовь” и “ненависть” выведены каллиграфическим почерком прямо посреди моего лба?»

– Мне пора. Ты это… поправляйся… – Пин вскочил и сунул руку в карман, где лежала его сложенная фуражка.

Хай-у заложил руки за голову и принялся мотать ею из стороны в сторону.

– Не торопись, Пин. Лучше послушай, что я тебе скажу. По мне, так лучше Юн будет с тобой, чем с этой свиньей.

Пин замер. Затем он развернулся и снова сел на табурет.

– Ты это к чему сейчас сказал?

– К тому, что я готов тебе помочь.

– Что? – Пин был не уверен, что правильно понял. В сычуаньском диалекте глагол «помогать» звучал очень похоже на слово «застрелить».

– Знаешь, чему меня учил наставник на горе Хуашань? Ключами к постижению тонкостей рукопашного боя служат дисциплина, твоя физическая форма и правильная техника. В искусстве соблазнения все очень похоже.

Пин не шибко верил, что от болтовни Хай-у будет какая-то польза, но из отчаяния и любопытства все же засиделся в госпитале до позднего вечера. Прервались они лишь единожды, когда Хай-у проголодался и попросил Пина сгонять в деревню за хрустальной лапшой. Когда оружейник вернулся, они продолжили беседу прямо за едой. Хай-у рассказал Пину, что Юн нравится (воробьиные гнезда под крышами, гулять по берегу реки, ступать босыми ногами по мокрой траве) и что не нравится (перечная приправа, пустые разговоры, таскать носилки). Поведал Хай-у и то, насколько далеко зашли их отношения (Юн поцеловала его в щеку, после того как он залез на финиковую пальму и добыл ей ветку с самого верха, погладила по груди, когда они встали лагерем в тылу врага, и, наконец, поцеловала в губы, после того как он закрыл ее от пули калибра 7,7 мм, выпущенной из британского пулемета). Постепенно до Пина дошло, что раненый рассказывает ему все это не только потому, что желает видеть Юн с оружейником, а не с Ло. Хай-у просто хотелось поделиться хоть с кем-нибудь воспоминаниями о том времени, что он провел с девушкой, раскрыть свои чувства к ней. Именно этим руководствовался и сам Пин, признавшись во всем Ло. Может, Хай-у боялся забыть о счастливых временах, может, наоборот – надеялся на забвение. Может, он просто устал от одиночества и ему хотелось поговорить хоть с одной знакомой душой.

Около полуночи медсестра сказала, что их разговоры мешают спать другим пациентам. Пин попрощался, пообещав заглянуть на следующий день. Когда оружейник отвел в сторону полог палатки и, выйдя на улицу, вдохнул свежий воздух, ему показалось, что он словно помолодел. Он вдруг осознал, что никогда не бывал в этой части Тецзиншани после наступления ночи. Земля, усыпанная мелкими камнями, отражала белый лунный свет, а вершина горы, точнее, ее часть, которую не успели скрыть дымчато-серые облака, отливала празднично-красным цветом, напоминая вулкан перед извержением.

6

По словам Хай-у, бойцы в роте по большей части недолюбливали Ло. Само собой, это не удивило Пина. Поразило его другое, оказывается, сослуживцы буквально из кожи вон лезли, чтобы избежать общения с его приятелем. Узнав от Хай-у, как Ло спер у Чуана буддийские четки, а потом продал их в антикварной лавке, и о том, как Ло наврал с три короба о преставившемся дядюшке только ради того, чтобы ему дали в столовой дополнительную порцию пирога, Пина осенило. Теперь все встало на свои места. Он больше не удивлялся, почему их с Ло не звали играть по воскресеньям в мацзян и бадминтон. Скорее всего, Ло рассказывал о Пине всякие небылицы, чтобы тот не сдружился случайно с кем-нибудь еще, кроме него, Ло. Даже лейтенант Дао не переваривал Ло. Более того, Хай-у сказал, что лейтенант разрешил Ло остаться с Пином, только чтобы не видеть несносного бойца целую неделю.

В армии служили разбойники двух видов: благородные и бесстыжие. Благородные грабили только богатых и убивали, только когда у них не оставалось иного выхода. Бесстыжим было плевать на простой народ: главное, набить мошну и думать лишь о себе. Пин причислял себя к первой категории, однако сослуживцы относили его с Ло ко второй. С точки зрения Хай-у, если Пин хотел завоевать сердце Юн, ему первым делом следовало держаться от Ло подальше.

– Но ведь Юн теперь с Ло. Как с этим быть? – спросил Пин. Он забрал у Хай-у костыли и помог ему усесться в инвалидное кресло, сделанное из нескольких разобранных повозок для рикш.

С тех пор как Пин в последний раз говорил с Ло, прошла уже неделя. Оружейник не желал видеть приятеля в обществе Юн и потому навещал Хай-у почти каждый день. Поскольку армия недавно одержала победу, бойцов особо не нагружали, Пин часто гулял по деревне со своим новым другом. Они вместе разрабатывали план, как завоевать сердце Юн.

Сегодня они направились к реке, впадавшей в озеро Поянху. Военврач сказал, что местные рыбаки недавно поймали дельфина, из позвоночника которого мог бы получиться отличный протез, куда лучше деревянного или бамбукового.

– Как думаешь, могла такая девушка, как Юн, влюбиться в Ло? – в который раз спросил Пин.

– Ну конечно нет, – уверенно произнес Хай-у. – Уверяю тебя, она не испытывает к нему особенных чувств. Она сейчас с ним по большей части потому, что ей хочется новых впечатлений. Другие-то с ней особо не общаются. О нас ей точно ничего не рассказывают.

Пин подумал над словами Хай-у и решил, что тот прав. У Юн имелся свой круг друзей и знакомых, в который не входили бойцы взвода. Она общалась с поварихами из столовой и танцовщицами из агитбригады, с которыми и проводила львиную долю свободного времени.

– Увидишь, пройдет не так уж много времени, и она поймет, что Ло за человек. И когда это случится, ты будешь в выигрышном положении, потому что больше с ним не общаешься.

Продолжая толкать коляску одной рукой, Пин другой отер выступивший на лбу пот.

– Получается, мне надо просто ничего не делать и ждать, когда она поймет, что он мерзавец? – переспросил оружейник. – На мой взгляд, так себе план. Ты недооцениваешь Ло. Он умеет убеждать и притворяться может долго. И вообще, девушки сплошь и рядом влюбляются в мерзавцев. Что, не так? Может, она сейчас с Ло как раз потому, что он подонок? Не думал об этом?

Хай-у стянул с себя соломенную шляпу, прищурившись посмотрел на Пина и растянул губы в улыбке.

– Я пришелся ей по сердцу. А я никакой не подонок.

Добравшись до причала, они обнаружили, что несколько солдат устанавливают флагшток рядом с самым высоким в округе зданием – двухэтажным строением, крытым зеленой керамической черепицей, в котором продавались рыбацкие снасти и речная глина, из которой делали загоны для свиней. На вывеске, прежде гласившей: «Рыболовецкий лабаз Хуана», теперь значилось: «Великий пролетарский военно-морской лабаз. Заведующий Хуан Тинтин».

Пин втолкнул коляску с Хай-у в магазин, и в ноздри оружейнику ударил резкий запах мягкопанцирных крабов и сушеных карпов. В помещении царило практически полное безлюдье. У входа пылились четыре табурета, из товаров удалось разглядеть лишь несколько недавно возвращенных рыбаками удочек, с которых еще капало. Они стояли в коричневой вазе с длинной, змеящейся до самого основания трещиной. Пин подумал, что большая часть товара либо находится за прилавком, либо хранится наверху. Старик в круглых очках и был Хуаном, управляющим магазином, собственной персоной. Дед помахал вошедшим.

– Нам бы дельфиний позвоночник, – сказал Хай-у, – да получше, чтоб мне протез справить, – он показал на культю.

Старик перегнулся через прилавок посмотреть.

– Повезло тебе, – сказал он. – У нас этого добра столько, что целую ногу можно смастерить.

С этими словами Хуан удалился в подсобку и вскоре вернулся, держа в руках длинный сверток. Положив его на прилавок, старик развернул бумагу, и друзья увидели содержимое. Позвонки были уже обточены и дополнительно стянуты медной проволокой. В четырех местах имелись углубления для будущих креплений. Хай-у кивнул, и Хуан положил сверток на колени раненому.

– Сколько с меня? – осведомился Хай-у.

– Ты солдат, так что дай, сколько не жалко.

Хай-у вручил старику четыре серебряные монеты – жалованье за два месяца.

По дороге обратно Пину стало интересно, а как бы действовал Ло, окажись он на месте заведующего магазином. Наверняка назначил бы довольно высокую цену, а когда дельфиньи кости закончились, запросто торговал бы вместо них свиными. Ежели кости обточить, никто не разберет, какому они там зверю принадлежали. Само собой, обман обнаружился бы после, когда протез где-то через неделю рассыпался бы на части. В конце концов Пин пришел к выводу, что такая сволочь, как Ло, даже не стал бы открывать магазин. К чему лишние хлопоты, когда ты можешь отнять все, что захочешь, у владельцев уже работающих магазинов? Из-за революции хозяину лабаза Хуану пришлось приспосабливаться: сменить название и искать расположения у тех, кто обещал его защитить.

– Одним словом, не могу я просто сидеть сложа руки, – вернулся к наболевшему Пин, стоило друзьям снова оказаться на улице. – Мне надо действовать.

– Просто ждать у моря погоды – так себе затея, тут ты, наверное, прав, – согласился Хай-у, – да только ты не похож на мужчину, который станет брать девушку измором, давить, покуда та не сдастся. У тебя на это не хватит терпения. Да и унижаться ты не станешь. Уж больно ты гордый, чтобы так себя вести.

– Не хочу я брать ее измором, – тряхнул головой Пин. – У тебя это не сработало. Чего ты добился? Прикрыл ее собой, и что в награду? Какой-то поцелуй в губы, и все? И строить из себя невесть кого, кем я на самом деле не являюсь, я тоже не хочу.

– Так что тебе остается? Хочешь, чтоб она тебя полюбила таким, какой ты есть? – рассмеялся Хай-у. – Вот из-за таких балбесов, как ты, матери обращаются за помощью к сватам. Ну вот скажи мне, чего в тебе есть такого эдакого, чтоб Юн в тебя влюбилась?

Слова Хай-у задели оружейника. Разве калека не говорил несколько дней назад, что Пин особенный и отличается от сослуживцев?

– Ну… только я один умею делать ружья, – почти шепотом пробормотал Пин.

– Да ладно! И чего ты тогда молчишь? Ты ей так и скажи. Юн, ты должна в меня влюбиться. Если ты не заметила, я умею делать ружья. Давай закрутим с тобой роман, или у тебя ко мне есть еще какие-то вопросы? – Хай-у поднял взгляд и, увидев, что Пин не смеется, спросил: – Тебе доводилось читать «Речные заводи»[4]?

– Что, хочешь сказать, ты еще и читать умеешь? – Пин подустал. Свернув с грунтовой дороги, он поставил инвалидную коляску под вязом, а сам уселся на землю и скрестил ноги.

– Самую малость, – кивнул Хай-у, – вот мой наставник умел. До того, как его пристрелил помещик за неуплату податей, он мне много читал. Книжки всё были известные. Наставник читает, а я знай себе на страницу смотрю. Так я многое для себя усвоил. В том числе и как обольщать женщин. На что они клюют. В «Речных заводях» рассказывается о самых видных мужчинах в истории Китая. Так вот, способы обольщения можно разделить на пять категорий, названных в честь знаменитых героев: Тэн, Ло, Пань, Сяо, Сянь. Тебе рассказать, что это за категории?

Несмотря на весь скепсис, Пин кивнул. Странное дело, он-то считал, что женщинам нравятся мужчины по тем же самым причинам, что мужчинам – женщины. Он снял фуражку, пригладил волосы и снова водрузил ее на голову, надвинув козырек на глаза.

– Я постараюсь покороче, – пообещал Хай-у. Его лицо приобрело радостное выражение. Он заговорил практически нараспев, словно сказитель, долго дожидавшийся возможности передать кому-то накопленные знания. – Тэн был торговцем шелком из Северного Китая. Он соблазнял женщин богатыми подарками: яшмовыми гребнями, серьгами с жемчугами, шелковыми халатами. Его имя стало синонимом роскоши. Ло жил в эпоху Тан. Он был фаворитом императрицы У и, если верить слухам, мог ублажать государыню на протяжении долгих часов. Его имя носит искусство плотских утех. Ты меня внимательно слушаешь?

– Продолжай. – кивнул Пин, жуя травинку.

– Пань, один из величайших поэтов сунской эпохи, всегда одевался с иголочки. У него были длинные прямые волосы и аккуратно подстриженные усики, напоминавшие расправленные крылья птицы над верхней губой. Порой хватало одной лишь его улыбки, чтобы женщина влюбилась в него. Его имя стало синонимом мужской красоты. Сяо был уродливым хромым погонщиком мулов, но при этом взял себе в жены настоящую красавицу, известную во всей провинции вспыльчивым характером. Много кто хотел жениться на ней, но мужчины, с одной стороны, страшились ее гнева, а с другой – не желали поступаться своей гордостью, идя на уступки. На это был согласен лишь Сяо, и поэтому его имя является символом покорности. Наконец, Сянь был известным нищим в Монголии, который неотступно следовал за женщинами, в которых влюблялся, – женщинами, которые презирали его и гнали прочь. Изо дня в день он брел за ними по монгольским степям. Слова «нет» для него просто не существовало. Его сильными сторонами были упорство, доброта и решимость. Его не страшило, что ему придется очень долго завоевывать сердце девушки, и потому его имя стало синонимом терпения. И что же у нас в итоге получается? Тэн, Ло, Пань, Сяо, Сянь: богатство, удовольствие, привлекательность, смирение и терпение.

Пину не особенно хотелось верить Хай-у, однако следовало признать, что калека рассуждал здраво, и от его слов так просто было не отмахнуться. Оружейник, чтобы лучше запомнить, повторил про себя имена пятерых мужчин.

– Ну что, разберем, какими качествами ты обладаешь? – предложил Хай-у.

Пин согласно кивнул.

– Тэн – богатство, – принялся перечислять раненый. – Тут по нолям. Денег у тебя нет, как, впрочем, и у меня, подарков ты купить не можешь. Ло – умение доставлять удовольствие. Чего-то сомневаюсь…

– Я ходил по публичным домам, – спешно перебил товарища Пин, выставив указательный палец. – Шлюхи говорили, что я очень даже неплох…

– К сожалению, это искусство скорее помогает удержать женщину после того, как она досталась тебе, а вот снискать ее расположение… – Хай-у покачал головой. – Ладно, идем дальше. Пань – привлекательность. Опять мимо. Ты коротышка, пусть и выше меня, а лицо у тебя острое, как у лиса. Что у нас остается? Сяо и Сянь. Два самых важных качества. И, к счастью для тебя, их способен развить в себе любой мужчина, имеющий достаточно крепкую силу воли.

– Сяо и Сянь, – повторил Пин.

– Смирение и терпение, – кивнул Хай-у.

7

Когда они вернулись в расположение части, солнце клонилось к закату, и его диск меж горных пиков напоминал спелый помидор. В долине царила страшная суета, куда-то строем шли солдаты. Пин остановил пробегавшего мимо паренька, спросил, что происходит, и тот в ответ сказал, что на округу надвигается целая армия. Сейчас, мол, члены Политбюро, в том числе и командующий Мао, приехали сюда из столицы республики Жуйцзиня и проводят экстренное совещание.

– Говорят, руководство менять будут, – добавил он.

Пин влился в общий людской поток, толкая перед собой коляску с Хай-у. Все направлялись к тому месту, где обычно проходили митинги и собрания. Пин решил, что намечается церемония награждения, в ходе которой Мао повысит отличившихся в ходе последней кампании.

Когда Пин добрался до ступенек, что вели на самый верх импровизированного амфитеатра, Хай-у сказал, чтобы тот оставил его прямо там, мол, ему, Хай-у, так будет куда лучше видно. Оружейник решительно помотал в ответ головой и принялся потихонечку, ступенька за ступенькой, заталкивать коляску наверх, пробираясь к северной части амфитеатра, где располагались места их подразделения. Когда Пину наконец удалось одолеть лестницу, он изрядно запыхался и едва мог перевести дыхание. С самого края прохода стоял лейтенант Дао, скрестив руки на груди. Несколько сослуживцев помахали им, и Хай-у в ответ откозырял. Ло с Юн сидели с другого краю, устроившись на зеленой гимнастерке, расстеленной на сухой, покрытой пылью красной земле.

– А ну-ка подкати меня к ней, – бросил Хай-у.

– Ты уверен? – Пин еще не был готов сойтись с соперником лицом к лицу. Эх, зря он не оставил Хай-у в самом низу, как тот и просил.

Сдав чуток назад вместе с коляской, Пин принялся огибать амфитеатр по периметру, цепляясь одним локтем за ветви грушевых деревьев. Он нацелился на свободное место рядом с Ло и Юн. Ло смерил Пина взглядом и слегка нахмурился, будто спрашивая: «А что, собственно, происходит?» Юн же притворилась (так, по крайней мере, показалось Пину), что она и вовсе не заметила ни его, ни Хай-у.

Когда из громкоговорителей раздались звуки «Интернационала»: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов…», толпа затихла, а на сцене стали зажигать факелы. Краем глаза Пин заметил, что Юн поет вместе со звучащим из динамиков хором. Оружейник хмыкнул: несмотря на то что Пин уже два года служил в Красной армии, он до сих пор толком не мог запомнить слова. Сейчас его отделяли от сцены метров сто пятьдесят. С такого расстояния лица руководителей казались крошечными, но Пин все равно мог разглядеть в самой середине Мао. У того над левым нагрудным карманом алела нашивка – знак, что ее обладатель является членом Политбюро. По бокам от него сидели в плетеных креслах Чжоу Эньлай и Бо Гу. Они только что прибыли из Москвы. С собой они привезли советника-немца, который тоже сидел на сцене. Немец едва мог два слова связать по-китайски. Его все называли Ли Дэ. Мао замахал руками толпе, призывая всех сесть, после чего вышел на подиум из красного бамбука, украшенный изображением скрещенных серпа и молота, заключенных в лавровый венок.

– Первым делом, я хотел бы поблагодарить всех вас за мужество, проявленное в ходе недавнего сражения. Наша Коммунистическая партия и Крестьянская Красная армия воистину являются авангардом революции! Многие из наших товарищей сложили головы, в том числе и мои друзья, но, как мы все знаем, смерть бывает разной. Древний историк Сыма Цянь писал: «Смерть в конечном итоге ждет каждого из людей, однако она может быть легче гусиного перышка или тяжелее горы Тайшань». Так вот, умирать за народ – легче легкого! А за помещиков? За буржуев да эксплуататоров? Тоска от такой смерти тяжелее Тайшаня!

Все радостно загомонили. Начальство на сцене захлопало в ладоши. Тут Бо Гу поднялся, вышел на подиум и встал рядом с Мао.

– Также, пользуясь случаем, мне бы хотелось официально объявить о моем уходе с поста командующего, – продолжил Мао. – Я буду служить партии и дальше, просто иным образом. Что же касается моей отставки… Как вы знаете, в мире ничто не вечно. Одно время года сменяется другим… Вот постоянный комитет Политбюро и принял решение, что теперь должность Верховного главнокомандующего должен занять товарищ Бо Гу. Он недавно вернулся из Советского Союза. Ему виднее, как правильней с коммунистической точки зрения бить врага.

Толпа недовольно зароптала. Кто-то даже крикнул: «Мы с этим не согласны!» Пин, как и все остальные, никак не мог поверить в реальность происходящего. Ему в голову не приходило, что Мао решится уйти со своего поста. Может, его решили повысить, просто об этом никому не стали говорить? Пин бы не удивился, если вскоре всем пришлось бы называть пухлощекого Мао «великим вождем». Он кинул взгляд на Юн, которая сидела прикрыв ладошкой рот. Ло перехватил взгляд Пина и пожал плечами.

После того как Мао ушел с подиума, Бо Гу поднял руки, отчего те оголились почти до локтей, призывая собравшихся к тишине. Высокий, тощий, в огромных круглых очках и с густыми черными волосами, он напоминал гигантскую кисточку для туши. Его гимнастерка была накрахмалена и лучше сидела, чем на Мао.

– Как вы уже знаете, меня зовут Бо Гу. Большое спасибо товарищу Мао, выразившему уверенность в моих способностях. Пять лет под его руководством мы преодолевали выпавшие на нашу долю испытания. Мы выстояли и находимся здесь во многом благодаря ему. Однако я полагаю, что пришло время изменить тактику и стратегию. Из раза в раз мы били гоминьдановцев. Я считаю, хватит нам отступать. Хватит заманивать врага в засады. Пора сойтись с ним лицом к лицу и посчитаться за все. Мы прибегнем к помощи Ли Дэ, – он показал на немца за своей спиной, – построим оборонительные линии вдоль всей нашей границы и будем удерживать их, пока не остановим гоминьдановцев раз и навсегда. Я говорю вам всем: хватит отступать!

Пока Бо Гу говорил, Хай-у дернул Пина за штанину, велел ему отойти и, отталкиваясь от земли оставшейся ногой, придвинулся к Юн.

– Почему меня не навестила? – прошептал он.

– Ты хочешь поговорить об этом именно сейчас, когда выступают наши руководители? – спросила Юн, не отрывая взгляда от сцены.

– Я считаю, что заслужил право на ответ.

Юн кинула взгляд на Ло, и тот поменялся с ней местами.

– Здоро́во, кунфуист, как самочувствие? – спросил он.

Хай-у на него даже не посмотрел.

– Я тебя от пули закрыл, а ты? Нашла себе другого придурка, чтоб он тоже пулю себе поймал? Ни стыда у тебя, Юн Яочжун, ни совести!

Пин положил руку Хай-у на плечо:

– Слушай, давай обождем до завтра, когда все остынем.

– Послушай, твой друг дело говорит, – промолвил Ло. – Вишь, новый командующий к нам обращается, так прояви к нему хотя бы капельку уважения.

Хай-у развернул коляску и от души двинул Ло оставшейся ногой в промежность, отчего тот отлетел, наткнувшись на солдат, расположившихся позади него.

– Эй, в чем дело? – кто-то крикнул недовольным голосом. – Дайте спокойно послушать, что там говорят!

Ло встал, схватил Хай-у за грудки, отчего у того запрокинулась голова, но тут подскочила Юн и оттолкнула Ло бедром.

– Ладно, будь по-твоему, – проговорила она. Глаза девушки сверкали от ярости. – Желаешь получить от меня ответ, почему я так себя веду? Не хотела тебе говорить, но раз ты так настаиваешь, слушай. Лучше б эта пуля досталась мне. Она предназначалась мне. Ты поступил храбро, но при этом нечестно! Эгоистично! Ты поставил меня перед выбором: либо чувствовать себя обязанной, либо бессердечной. Так вот, лучше пусть я буду бессердечной, потому что лучше посвятить жизнь делу революции, чем тебе. Лучше уж я разобью сердце одному человеку, чем стану портить жизнь всем окружающим, снедая себя чувством вины. Теперь ты понимаешь, почему я так себя веду?

Хай-у закрыл лицо руками и заплакал, издавая тонкие скрипучие всхлипы, напоминавшие мышиный писк. Юн взяла себя в руки, села и сделала вид, что сосредоточена на выступлении Бо Гу. Ло резким движением оправил гимнастерку, гневно посмотрел на Пина, словно оружейник был виноват во всем случившемся, и сел на землю между Юн и Хай-у, оттолкнув бедром коляску.

Подбежал лейтенант Дао.

– В чем дело? Что происходит? – рявкнул он.

Когда никто не ответил, он посмотрел на Хай-у, а затем перевел взгляд на Юн и процедил:

– Нашли время ерундой заниматься! Пин, отвези Хай-у обратно в госпиталь.

Спуская Хай-у по лестнице, Пин размышлял, кто на самом деле прав. С одной стороны, руководство с командирами всегда призывали солдат быть отважными и самоотверженными, и Юн даже признала, что поступок Хай-у был смелым. Но с другой стороны, Юн тоже права. Можно ли назвать поступок Хай-у бескорыстным? Нет. Им двигал эгоизм, и геройствовал он только ради себя. Пину казалось странным, что храбрость и себялюбие не исключают друг друга.

По этой причине он не мог полностью принять коммунистическое учение: в нем было слишком много противоречий. Мао сказал им «учиться у масс, а затем учить их», но Пин не знал, чему следует учиться и чему следует учить. Как вы можете учиться у человека, а затем его же и учить?

Добравшись до подножия холма, оружейник решил, что все же правда скорее на стороне Юн. Несмотря на ее черствость, он поймал себя на том, что теперь из-за этого любит ее еще больше. Возможно, чтобы изменить Китай, стране нужны такие, как она. Пин завидовал ее самоотверженной преданности делу и понимал, что единственный способ произвести на нее впечатление – верить в коммунистические идеалы столь же истово, как она. А он вел себя как эгоист, когда ставил под сомнение слова руководства. Мы люди простые, думать – не наша забота. Такие, как Юн, это прекрасно понимали. Даже до Ло это стало доходить. Мы лишь винтики большого механизма, от нас многое не требуется, просто делай, что тебе велят, и все. Внезапно Пин почувствовал себя очень глупо из-за того, что так гордился своим искусством оружейника. Он ведь простой солдат, совсем как его однополчане, вот только, в отличие от них, слишком много о себе воображает. Ну и на кой он сдался Юн? Он не заслужил ее. Она слишком хороша для него.

8

На следующее утро поздно вернувшийся вчера в расположение взвода Пин обнаружил, что поведение сослуживцев странным образом изменилось. В пещере стояла практически гробовая тишина, лишь изредка нарушаемая шепотком. Все сидели по углам и занимались своими делами. Знаменосец Шаоху затачивал навершие на древке. Пэнпэн, самый грамотный во всем взводе, писал письмо родителям.

– Скоро выступаем, – пояснил лейтенант Дао, решивший побыстрее ввести Пина в курс дела. На вчерашнем собрании, пока оружейник отсутствовал, командование рассказало, что Чан Кайши приказал построить по периметру нашей территории цепь бетонных дотов. – Наши разведчики назвали эту операцию «Железный котел», – продолжил лейтенант Дао. – На следующей неделе мы выдвигаемся в составе Третьего корпуса. Создадим собственный рубеж обороны и дадим отпор наступающим гоминьдановцам. У нас каждый человек на счету, так что ты с Ло отправляешься с нами.

Известия обрадовали Пина. Главное, теперь он будет занят, и это поможет ему отвлечься от мыслей о собственном убожестве.

На протяжении следующих нескольких дней их взвод готовился к предстоящей кампании. Помимо припасов, которые должен был нести каждый солдат, Пин уложил в свой рюкзак и мешки четыре свинцовых слитка, несколько ручных зажимов с формами для пуль разного размера и пару щипцов. Поверх рюкзака он нацепил огромный, двадцатикилограммовый котел, в котором плавил свинец. Ло тащил оставшиеся материалы для изготовления пуль, в том числе еще восемь слитков, двадцать запасных кремневых механизмов и три дюжины спусковых крючков. Устроившись в укромном уголке пещеры, Юн протерла свою новенькую винтовку и пересчитала патроны, которые ей выделил интендант. Она отполировала каждый до такой степени, что они стали сверкать, как жемчужины в ожерелье.

За день до того, как им предстояло выступить, девушка ушла прощаться со своими друзьями из других подразделений. Ло подошел к Пину и протянул ему флягу горячего грушевого сидра.

– Как дела, Маленький брат? – спросил он.

Пин так удивился, что пересчитал узлы со своим скарбом: вдруг чего пропало.

– Пожалуй, волнуюсь маленько, – ответил он. – Нынешняя кампания не то что прежние.

Ло улыбнулся. Он схватил один из самых больших узлов, которые должен был тащить Пин, и кинул в кучу своих вещей.

– Я бы не стал переживать почем зря. Мы в надежных руках, – подбодрил он. – Бо Гу многому научился в России. Кроме того, в наших рядах есть даже европеец. – Он принялся топать ногами, пока не поднял целую тучу пыли. – И все же все как раньше, у нас с тобой есть только мы.

– Пожалуй, ты прав, – кивнул Пин.

– Как и всегда, – Ло развернулся и направился к остальным.

Пину подумалось, что ему следует попрощаться с Хай-у перед разлукой, поэтому он направился в сторону госпиталя. Оружейник чувствовал себя неловко. По сути дела, Ло предлагал ему помириться и снова стать друзьями, но что для Ло дружба? Прикрывать друг другу спину в бою или нечто большее? Интуиция подсказывала Пину, что дружелюбие Ло не к добру и теперь надо ждать беды. Но какой? И откуда она явится? «Ишь ты, – думал Пин, злясь еще больше, – решил, что раз вызвался тащить один из моих узлов, то я теперь все прощу и забуду».

Когда он добрался до другой стороны горы, то увидел, что от госпиталя осталась в лучшем случае треть палаток. Остальные разобрали и нагрузили на мулов, длинная вереница которых шагала вместе с армией вниз по склону к долине. Бойцы сворачивали последние из снятых палаток. Помахав им рукой, Пин отвел полог в сторону и проскользнул внутрь шатра, где лежал Хай-у.

– Говоришь, Третий корпус выдвигается? – спросил калека, почесывая культю. Бинты уже сняли, и Пин теперь мог разглядеть десять дырочек в тех местах, куда были воткнуты иглы. – Первый раз в жизни так сильно зудит.

– Ты ее в грязь сунь, – посоветовал Пин. – Та холодить начнет, и полегче будет.

– Хорошая мысль, – одобрил Хай-у. – Так вам сказали, когда вы вернетесь?

Пин помотал головой.

– Чего-то у меня какое-то дурное предчувствие, – признался он. – Враг сменил тактику. И мы тоже.

– А еще теперь с вами нет мастера кун-фу, – улыбнулся Хай-у, продемонстрировав кривые зубы.

– Это даже хорошо. А то я раньше постоянно боялся, что ты полоснешь меня своим мечом. Как начнешь им размахивать, только и успевай уворачиваться…

Хай-у опустил голову, и улыбка сошла с его лица.

– Я пошутил, – виновато произнес Пин.

– Она обо мне хоть раз словом обмолвилась? Кстати, как она?

Пин пожал плечами, поковырял пальцем прореху в штанах, которые заштопал ниткой из мешковины.

– Я пытаюсь больше о ней не думать. Стараюсь даже не смотреть. Ладно, – он махнул рукой. – Кстати, Ло последние несколько дней ведет себя куда лучше… Кроме того, нам же на фронт… Пожалуй, лучше, если мы снова станем с ним друзьями.

Слова Пина ошеломили Хай-у. Калека выглядел так, словно в палатку внезапно залетела летучая мышь.

– Ло ведет себя лучше? – переспросил он. – Плохо дело. Это означает, что он в нее влюбился.

«Ну само собой, – подумалось Пину. – Теперь понятно, почему я в последнее время как на иголках».

– Наверное, ты прав, – сказал он. – Я уже говорил тебе, может, оно все только к лучшему. Зачем бороться? Я устал.

– Это еще что за отношение? – Хай-у двинул Пина по голени. – Ты собрался воевать и при этом опустил руки. Устал, говоришь? Да у меня с одной ногой и того сил больше!

Пин, зашипев от боли, потер ушибленное место.

– Ты что, забыл, чему я тебя учил? – продолжил Хай-у. – Сяо и сянь. По всей видимости, с сяо у тебя перебор, в тебе столько смирения, что ты и муравья готов признать повелителем и господином. А что у тебя с сянь, с самым важным из качеств? Чтобы сварить вкусный суп, его после закипания следует еще час держать на огне, а ты сейчас готов весь котелок в выгребную яму вылить, даже не удосужившись развести под ним огонь.

– Ладно-ладно, – Пин примирительно выставил перед собой ладони. – Так чего мне делать, не подскажешь?

– Действуй потихонечку. Дай ей понять, что неравнодушен к ней, но не перегибай палку. – Хай-у встал и запрыгал по шатру на одной ноге. – У тебя для этого целая куча возможностей. На марше, на привале, во время боя… Одолжи ей плащ-палатку, когда идет дождь. Дай ей чистые палочки, когда настанет время обеда. Почисти за нее винтовку. Покажи, что неравнодушен к ней, но при этом знай меру. Именно это и означает сянь. При этом никогда не признавайся в своих чувствах и, главное, не повторяй моей ошибки: никаких широких жестов. И никогда не сдавайся.

Направляясь обратно в расположение взвода, Пин все еще сомневался, стоит ли и дальше добиваться Юн. Слова Хай-у по-настоящему проняли его часа через три, когда долина оставалась далеко позади. Бесконечная шеренга солдат маршировала по пыльной проселочной дороге и уходила куда-то за горизонт. Со стороны она напоминала исполинского извивающегося удава, поросшего щетиной – остриями штыков. Гряда Тецзиншань теперь сливалась с остальными пиками и казалась крошечной, как петушиный гребень. Воздух, прежде вонявший плесенью, покрывавшей известняк, теперь сделался сладким и свежим, словно сок боярышника. Пин несколько раз подпрыгнул, оглядываясь через плечи своих товарищей, и мельком увидел Юн, в третьем ряду за Секирой. Девушка маршировала рядом с Ло. На миг Пину показалось, что их пальцы сплетены, но в следующее мгновение он увидел, что и Юн, и Ло размахивают руками как положено, в едином ритме с чеканным шагом.

– Никогда не сдавайся, – тихо произнес себе под нос Пин. – Действуй потихонечку.

9

В южной провинции Цзянси стояла пора цветения, бурного, словно воды реки Янцзы, залившей красками желтого, красного и оранжевого цветов склоны холмов и полей и укромные садики вековых буддийских монастырей. Из этого великолепия выглядывали лишь серые камни мостов. Всякий раз, когда Пин видел дышащие умиротворением и покоем просторы, его поражало, как в этом мире среди выстроившихся террасами рисовых полей и колышущейся высокой травы может идти война. Стоило взглянуть на этот пейзаж хоть раз, и становилось ясно, отчего о Цзянси сложили так много песен и стихов. Если б оружейник мог выбирать, где провести детство, он бы предпочел всем другим вариантам какую-нибудь из здешних соломенных хижин в одной из низин, домик с овальным отверстием вместо окна и с бегающими по двору курами.

В метре от Пина шагали Ло с Юн. Оружейник услышал, как Ло говорит девушке, что хотел бы осесть в таком красивом месте, когда состарится. На это Юн ответила, что людям в их возрасте не следует думать о покое в преклонные годы, они должны быть готовы сложить головы, не дожив до сорока лет. Разлад в паре обрадовал Пина. «Поглядите вокруг! Хорошенько запомните то, что сейчас видите! – прокричал лейтенант Дао, ехавший верхом на лошади. – Вот за что мы сражаемся!»

До передовой они шли трое суток. И хотя всякий раз поутру руки и ноги Пина бугрились волдырями от комариных укусов, оружейник радовался возможности спать под открытым небом. При виде усыпанного звездами неба прояснялось в голове, а страх перед предстоящим боем куда-то улетучивался. Приписанный к взводу повар готовил пищу в огромном, как гамак, котле. Бойцов кормили кашей из кукурузы, сладкого картофеля и риса, в которой попадались крошечные кусочки вяленой свинины. Каждый солдат наполнял свою плошку, после чего все садились вокруг костра.

Как и предсказывал Хай-у, Пину подвернулось немало оказий выказать Юн свое внимание. Сперва девушка чуть не угодила в яму глубиной по колено. Пин увидел, как солдат свалился в нее и распорол себе бедро. Юн уже падала следом, но Пин подскочил и подхватил ее под руки. Немного запыхавшись от волнения, девушка поблагодарила оружейника, а он велел ей внимательней смотреть себе под ноги. «Ты же наш снайпер! Куда мы без тебя, если ты вдруг обезножишь?» – спросил он с улыбкой. Следующая возможность представилась вечером в деревеньке Сюнцунь, где местные жители уступили половину своих лачуг красноармейцам. В тех, что выделили взводу Пина, места не хватало, и треть подразделения должна была ночевать на улице. Стали тянуть жребий. Пину досталась длинная соломинка, но он отдал ее Юн, сказав, что, пока жил в пещере, истосковался по свежему воздуху и все равно предпочел бы спать во дворе. Девушка пожала плечами и заставила Пина взять на ночь ее одеяло, подбитое кроличьим мехом, сказав, что весенние ночи пока слишком холодны. В свете звезд Пин хорошенько закутался в одеяло, пропахшее запахом Юн – незнакомым, приятно-кисловатым. Третий шанс подвернулся Пину благодаря происшествию с Шаоху. Знаменосец, припрятавший бутылку самогона из личи, вместо того чтобы вылить его, как приказал лейтенант Дао, решил пойти в поле и выпить все одним махом. Когда он, пьяный, вернулся в расположение взвода, стояла полночь, и по пути к своей лежанке знаменосец споткнулся о Юн. Та вскочила и в ярости стала орать на Шаоху, всячески его обзывая и понося за то, что тот нарушил приказ. Знаменосец, в свою очередь, рявкнул на Юн, заявив, что той не след совать свой нос куда не следует, и вообще, женщина не имеет права указывать мужчине, что делать. Пин обычно старался не ввязываться, но на этот раз заставил себя вмешаться. Он вылез из-под одеяла и сказал Шаоху, что видел, какой из того стрелок. Мол, даже если он, Пин, сделает знаменосцу самое лучшее в мире ружье, Шаоху все равно и в подметки не будет годиться Юн. Когда Шаоху подостыл и, отмахнувшись от них обоих, пошатываясь, побрел к своей лежанке, девушка с благодарностью кивнула Пину.

Удивительное дело, но Ло, казалось, не замечал происходящего. «Вероятно, он решил, что я хочу возродить нашу былую дружбу и потому не представляю опасности», – подумал Пин. Как бы то ни было, Ло похлопал Пина по спине, когда тот предотвратил падение Юн в яму, и коротко бросил: «Я рад, что мы снова ладим» – на следующий день после ночевки в деревне Сюнцунь, когда они занялись отливкой пуль. Ссору с пьяным Шаоху Ло попросту проспал.

10

Когда взвод добрался до передовой, представлявшей собой километр пулеметных позиций на холмах и недостроенные кирпичные домики-доты в окружении редкого бамбукового леса, солдатам поручили помочь инженерным войскам закончить строительство укреплений, после чего занять оборону и удерживать позиции любой ценой. За лесом протекала река Фуцзян, а за ней, на восточном берегу, располагался город Наньфэн, где за толстыми крепостными стенами прятались гоминьдановцы, дожидавшиеся прибытия танков и артиллерии, без которых они не решались форсировать реку. Задача Третьего корпуса заключалась в том, чтобы захватить город до того, как к трусливому противнику прибудет долгожданное подкрепление, и, таким образом, лишить врага возможности создать плацдарм, с которого он мог бы развернуть наступление на Тецзиншань. «Поскольку наш взвод хорошо зарекомендовал себя, когда командование следовало тактике засад, – объяснил лейтенант Дао, – в атаку нас первыми не пошлют. Мы останемся здесь. Когда доты закончат, займем в них оборону и будем ждать. Огонь откроем, когда наши товарищи по оружию выманят врага из его логова».

Подобную тактику уже применяли неоднократно, с единственной лишь разницей, что теперь огонь по противнику предстояло вести не из лесной чащи, а из дотов. На первый взгляд план должен сработать в точности так, как и раньше, но Пин никак не мог отделаться от ощущения, что в задумке есть какой-то изъян. Как-никак раньше враг не знал, за каким деревом скрывается тот или иной красноармеец, а теперь противник будет в курсе, что по нему ведут огонь из дотов. Некоторые бойцы во взводе начали возражать, но лейтенант Дао оборвал их, сказав: «Командованию надо доверять. Вспомните, нам хоть раз прежде отдали дурацкий приказ? То-то же. Так что отставить сомнения».

Несмотря на ободряющие слова лейтенанта, Пин никак не мог избавиться от гнетущего чувства тревоги. Он представил, как Хай-у бросается на позиции гоминьдановцев с мечом наголо. «Хорошо, что его ранило, – подумалось оружейнику. – Будь он сейчас тут, его могли бы перевести в ударную группировку. Раз он мастер кун-фу, пусть и идет в первых рядах штурмовать позиции врага. Вот вам еще одно доказательство, что хвастовство и себялюбие до добра не доведут!»

В течение следующих нескольких дней Пин и Ло, согласно приказу, трудились вместе со всеми не покладая рук, спеша завершить строительство оборонительных сооружений. Их позиции оказались зажаты меж двух холмов. От одного до другого тянулась глинобитная стена, перемежавшаяся сложенными друг на друга мешками с рисовой шелухой, скрывавшими пулеметные гнезда и стрелков. Их подразделение расположилось на ночлег в двухстах метрах от передовой, на поляне рядом с кирпичным заводиком, где почему-то пахло жженым клеем.

Как-то утром Пин привычным движением подхватил кирпич из тележки и отнес его к стене. Уложив кирпич на строящуюся стену, оружейник обмазал его раствором с помощью шпателя. Ло и Юн рядом занимались тем же самым.

– Лучше уж пули лить, – буркнул Пин, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Лучше бы оперу смотреть где-нибудь в Гуанчжоу, – отозвался Ло.

Юн положила несколько кирпичей в корзину и потащила ее вверх по склону.

– Я, между прочим, тоже из Гуанчжоу, – бросила она.

– Я в курсе, – кивнул Пин.

– Мне эти оперы никогда не нравились, – продолжила Юн. – О ком в них рассказывается? О наложницах да всяких знатных гадах. Оперы воспевают всякую сволочь. И вообще, меня воротит от того, что всех женских персонажей играют мужчины.

Пину захотел возразить, что далеко не все люди знатного происхождения являются гадами, взять, к примеру, пожилого господина, который жил в квартале от его приюта и по воскресеньям приносил сиротам засахаренные финики. Вместо этого он просто процитировал слова, которые случайно вспомнил из речи Мао:

– Это правда. Женщины держат полнеба.

– Братец, я тебя умоляю, – закатил глаза Ло, поднимая на плечо стопку из пяти кирпичей. – Где ты услышал такую глупость? В публичном доме, от одной из своих проституток?

– Это сказал товарищ Мао. – Юн скрестила руки на груди. – Что в этом глупого?

Ло бросил кирпичи на землю и, подойдя к девушке, чмокнул ее в щеку.

– Больше так не делай, – она оттолкнула его и кинула взгляд на Пина. – Либо относишься ко мне как к товарищу, либо я доложу обо всем лейтенанту.

Ло повернулся к Пину и пожал плечами, отчего Пину подумалось, что его друг смущен куда больше, чем показывает.

– Для такой девушки, как ты, – сказал Ло, – эти слова могут показаться святой истиной. Я бы и сам согласился с ними, если бы все девушки были такими, как ты, – сильными, целеустремленными и серьезными. Но мы все знаем, что такие, как ты, – большая редкость, и коли так, к чему все эти споры?

Юн, фыркнув, удалилась, направившись к другому участку стены, а Ло рассмеялся. Он подошел к тележке, вывалил половину ее содержимого на землю и потащил вслед за девушкой.

– Видишь, с чем мне приходится иметь дело? – крикнул он Пину. – Теперь ты понимаешь, сколь огромную услугу я тебе оказал?

Довольный смущением Ло, Пин закончил укладывать оставшиеся кирпичи и направился на заводик за новой порцией. Теперь он был уверен, что, несмотря на все усилия приятеля на протяжении последних нескольких недель, Ло так и не удалось добиться Юн. Образно выражаясь, рыба еще не покинула дельту реки. Она по-прежнему плыла вверх по течению, выискивая лучшее место для икры.

11

Причудливый механизм с четырьмя крыльями из дерева и металла Пин увидел в воздухе впервые. Само собой, ему доводилось несколько раз слышать о таких штуках от командиров и образованных людей, которые знали, что происходит на другом конце света. В особняке господина Ти в Гуанчжоу даже имелось нечто вроде модели подобного механизма, но у нее было то ли восемь, то ли десять крыльев, и была она полностью деревянной. Конструкция казалась на удивление хлипкой: угоди в нее камнем, и она свалится на землю. Сейчас же Пин узрел чудо техники воочию. Он увидел, как самолет невероятным образом скользит по небу быстрее ястреба, почувствовал запах бензина, сгорающего в его двигателе, и услышал оглушительный рев, когда тот пронесся над их лагерем, поливая красноармейцев градом пуль. Оружейник был потрясен до глубины души. Он представить не мог, что увидит подобное, и тем более предположить, что эти чудо-машины станут использовать гоминьдановцы, которые, в конце концов, тоже были китайцами. Да, у врагов винтовки были лучше. Да, у них было больше грузовиков. Пин даже мог смириться с тем, что у противника есть бронетехника и танки, но что прикажете делать с механизмом, который способен внезапно появиться из ниоткуда и секунду спустя исчезнуть?

– Будем работать по ночам, – решил лейтенант Дао. По итогам первого налета погибло тридцать солдат, а девяносто получили ранения. Устроили торжественные похороны с сожжением жертвенных денег. Погибших погребли в братской могиле, после чего командование приказало перенести лагерь с поляны в лес. Другие части, что стояли на холмах возле стен, тоже несли потери. Взводу Пина повезло, бойцам приказали расположиться в глубокой узкой низине, которая представляла собой естественное укрытие, защищавшее от пикирующих летательных аппаратов. Единственным человеком в их подразделении, получившим ранение, стал грамотей Пэнпэн. Во время налета он отправился за водой. Пули прошили деревянные ведра, висевшие по обоим сторонам бамбукового коромысла, и разбили их в щепу, которая впилась бедолаге в руки. Пэнпэна посадили на мула и отправили восвояси – обратно в Тецзиншань.

По ночам бойцы зажигали факелы. Когда зазвучали рожки, подавая сигнал тревоги, красноармейцы спешно тушили пламя. Пин отвечал за два факела, располагавшихся ближе всего к их лагерю, поэтому он не отлучался далеко от места, где ночевал его взвод, и постоянно работал на кирпичном заводе. Вплоть до этого момента бойцам редко приходилось бодрствовать по ночам. Теперь же от недосыпа многие пали духом. Солдаты из соседних подразделений, которым приказали следующей ночью переправиться через реку и атаковать противника, чтобы заманить его в засаду, глухо роптали: «Как мы станем гоминьдановцев куда-то заманивать, если они спят? Как они вообще в темноте поймут, куда за нами идти?»

Ближе к рассвету, когда цвет неба стал меняться с черного на лиловый, а заря была еще тонкой, как лезвие клинка, прочертившего красную полосу на горизонте, Пин снова услышал рокот летательных аппаратов, пикирующих на позиции в двухстах метрах от него. Прикинув, на какой высоте они находятся, Пин заключил, что пилотам сверху светлее и потому лучше видно. Оружейник кинулся к факелам, погасил их и, согласно инструкции, бросился в лес. Он видел, как мелькают средь деревьев и с шипением впиваются в землю трассирующие вражеские пули. Бойцы его взвода отвечали огнем. Только хороших пуль у них не было, отчего Пин ощутил укол сожаления. Вот было бы здорово, если б, скажем, у Ло или Шаоху тоже имелось нормальное оружие.

Внезапно один из летательных аппаратов спикировал на холм. Пилот, видимо, не справился с управлением, и самолет, вместо того чтобы отвернуть, врезался в землю. Диковинная машина несколько раз подпрыгнула, отскакивая от грунта, завертелась ужаленным псом и скрылась из поля зрения. Пальба стихла. Через несколько минут лес наполнился солдатами – они тащили на закорках и волокли на бамбуковых носилках раненых. Пин встал. Поскольку в небе больше не наблюдалось самолетов, он решил, что теперь можно выйти из чащи. Стали подтягиваться его сослуживцы. Пина охватила тревога: а вдруг что случилось с Ло или Юн?

– А где остальные? – спросил он Гуань Е, бойца, которому доверили тяжелый советский пулемет. Толстяк, силившийся перевести дыхание, мотнул головой куда-то себе за спину и без сил повалился на траву.

Пин двинулся к стене. На полдороге он увидел бегущую в его сторону Юн.

– Мы сбили один! – прокричала она, тыча пальцем в упавший самолет, смятый хвост которого нехотя чадил. – Я уверена, что несколько раз попала в него. Смотри, он горит! Пилот выбрался наружу, и мы взяли его в плен.

Поскольку обстоятельства позволяли, Пин отважился обнять девушку:

– А где Ло?

– С лейтенантом Дао и штабными. Они допрашивают пилота. Все знают, Ло способен любого разговорить.

Пин кивнул. Он окинул Юн взглядом и только теперь увидел, что одна из ее штанин разорвана, а порез на лодыжке сочится кровью.

– Тебе не худо бы к врачу, – сказал он и опустился на колени, осматривая рану. В свете разгорающегося утра икры девушки казались бледно-голубыми. Пину вспомнились те времена, когда он думал, что ноги Юн напоминают побеги бамбука. Ну и дурак же он был. Он оторвал от своей гимнастерки рукав и перевязал им рану.

– Ты понимаешь, что это значит? – сказал Юн. – Сбили один самолет, собьем и другие! Мы-то думали, они неуязвимы, а это не так! Может, нам даже больше не потребуется сражаться в темноте!

– Пошли, – сказал Пин, взяв ее под руку. – Давай-ка я отведу тебя в полевой госпиталь.

– Со мной все в порядке! Я просто рассадила ногу, когда началась тревога и все кинулись прятаться. Ходить я пока и сама могу.

Несмотря на это заявление, Юн позволила поддерживать ее всю дорогу до леса, а когда ее воодушевление сошло на нет, начала хромать – видно, почувствовала боль.

Нынешний полевой госпиталь состоял из тех же палаток, что и прежний, правда, теперь их из соображений маскировки выкрасили в зеленый цвет. Раненых было столько, что даже тех, кому изрядно досталось, сложили в ряд на землю дожидаться очереди. В воздухе стояли запахи лекарственных трав и запекшейся крови. Врач глянул на рану Юн, бросил ей пузырек со спиртом и бинт и сказал, чтобы она перевязала себя сама.

Пин помог девушке добраться до лагеря. «Может, мне предложить ей перевязать ее?» – терзался он вопросом. Хай-у ему ясно велел избегать широких жестов, но относится ли к таковым подобная помощь? Он, Пин, просто боец, который перевяжет своего товарища по оружию, поскольку все врачи заняты. Что в этом такого? Дело представлялось вполне житейским. Пин даже не стал спрашивать разрешения у Юн. Он просто усадил девушку у костра, встал на колени и принялся разматывать пропитавшийся кровью обрывок рукава. Большинство солдат из их подразделения уже улеглись спать, прикрыв от солнца глаза широкими листьями.

– Я не думала, что ты такой, – сказала Юн.

– Какой «такой»?

– Такой чуткий, – она улыбнулась. – Ло говорил, что ты ведешь себя как суетливый, высокомерный мальчишка. Но я с ним совершенно не согласна.

Пин прикусил язык. Ему страшно захотелось сказать в ответ что-нибудь гадкое о Ло, но он сдержался, понимая, что так только все испортит.

– Что еще он говорил обо мне?

– Я сейчас и не вспомню. Рассказывал, что, когда вы жили в Гуанчжоу, у тебя ни разу не было настоящей женщины… и ты предпочитал ходить по публичным домам.

Пин промокнул рану спиртом, и Юн сдавленно зашипела.

– А Ло не уточнил, что именно он и начал меня водить по таким местам?

Она кивнула:

– Он сказал, что в шутку предложил тебе сходить в публичный дом, а ты воспринял его слова всерьез.

Оружейник покачал головой, разматывая бинт.

– Врет он, сволочь, – процедил Пин. – Он вообще ни черта обо мне не знает.

– Нельзя так говорить о товарище, и уж тем более о друге. – Тон девушки изменился. Былая легкость исчезла без следа, теперь она говорила сухо и строго, будто отчитывая его.

Пин не знал, как продолжить разговор. Он мог попробовать сменить тему и попросить подробнее рассказать о разбившемся летательном аппарате, а мог, наоборот, попытаться поговорить с Юн начистоту и выложить о Ло всю подноготную. Умом Пин понимал, что правильней выбрать первый вариант, но оружейник так разозлился, что потерял голову.

– Он не заслуживает такую, как ты, – выпалил оружейник. Юн тут же отдернула ногу, и Пин сразу понял, что совершил ошибку.

– В каком смысле? – спросила она.

– Ни в каком. Неважно.

Юн принялась разминать ногу, то сгибая, то вновь выпрямляя ее.

– Ладно, если предпочитаешь молчать, я сама все скажу. Я знаю, каково тебе. Вероятно, не на все сто, но в целом представляю. Я не дура, кое-что понимаю. Ты мне нравишься. – Услышав это, Пин вскинул голову. – В любых других обстоятельствах я была бы рада, если бы кто-то вроде тебя так ко мне относился. Я ценю тебя как друга. Но мне больше подходит Ло. Я уже достаточно давно это поняла.

Пин хранил молчание. Ему захотелось кинуться сломя голову в лесную чащу, чтобы побыть наедине с самим собой, но он взял себя в руки, вспомнив, что плел про него Ло.

– Что в нем такого? – спросил оружейник. – Я знаю его дольше твоего. Не будет тебе с ним счастья. Он подлый, думает только о себе и постоянно врет.

– Все так, – кивнула Юн. – Но при этом он еще умен, силен и в состоянии позаботиться о себе. Когда я с ним, мне не нужно за него переживать, чего никак не скажешь о других мужчинах. Благодаря этому я могу сосредоточить все свое внимание на деле революции.

Пин отдал остаток бинта Юн, подошел к дереву и прислонился к нему, откинув голову:

– Я поставил себя в дурацкое положение. Надеюсь, я не смутил тебя своими словами.

Юн встала и подошла к оружейнику. Она двигалась проворно, словно рана вдруг перестала ее беспокоить.

– Не говори глупости, – углом рта улабнулась она, после чего вернулась к своему месту и свернулась на земле калачиком. Через несколько минут девушка уже мерно посапывала.

Пин все глядел на нее. Изо рта девушки побежала струйка слюны. Оружейник понял, что больше не в силах тут находиться. Быстрым шагом он направился к спящему Шаоху. У знаменосца наверняка осталась еще бутылка самогона. Пин легонько пнул бойца ногой. Шаоху резко сел и схватил знамя, выставив его перед собой как пику.

– В чем дело? Тревога? На нас напали?

– Нет, – мотнул головой Пин. – Мне просто выпить надо. Я знаю, у тебя есть.

Шаоху зевнул, зарылся в спальник и откуда-то из его глубин вытащил бутылку.

– Держи, – сказал он. – Попадешься – не настучи на меня.

12

Из-за того, что теперь весь корпус укрывался в лесу, Пину никак не удавалось отыскать укромное местечко где-нибудь под деревом или в кустах, и потому в итоге он отправился в конюшню, представлявшую собой обычный загон на поляне, обнесенный проволочным забором. Там паслись не только лошади, но и мулы с коровами, которые потягивали из ведер колодезную воду.

– Глупость какая, – сказал оружейник одному из ослов, потрепав его по шее. – Кругом война. Тут бы в живых остаться, а я о чем переживаю? О девке какой-то. Причем ладно бы красавица была, так ведь еще и уродина! – Пин рассмеялся. – А у тебя, дружище, баба есть? Какая она из себя? Ничё так? Бедра широкие? Нарожает тебе кучу ослят… – Длинноухий повернулся и двинулся в дальний угол загона. – Эй! Куда пошел? Я с тобой, между прочим, разговариваю! – Пин подхватил осла под уздцы, рывком разворачивая голову животного к себе. Осел взбрыкнул, швырнув задними копытами грязь в лицо оружейнику. – Ладно, ладно, – примирительно произнес Пин, кашляя и отплевываясь. – Я все понял. Тебе я тоже не нравлюсь.

Он уже достаточно опьянел, чтобы попытаться заснуть, и побрел обратно в сторону расположения взвода. Вокруг него громогласно храпело четыре тысячи человек – весь Третий корпус. Солнце прошло полпути до зенита, и значит, по прикидкам Пина, было около десяти утра. Когда он добрался до своего взвода, единственным человеком, который еще не спал, был Ло, который грыз батат. Пин почувствовал, что приятель чем-то взволнован.

– А я-то думаю, где тебя носит, – протянул Ло. – Тебе Юн о самолете рассказала? Нам удалось взять в плен пилота. Он нам не только сдал гоминьдановские позиции, но еще и согласился перейти на нашу сторону. Ты только подумай! Теперь у нас есть свой летчик!

– Летчик есть, а самолета нет, – расхохотался Пин, да так громко, что несколько солдат заворочались. Оружейника качало из стороны в сторону.

– Да ты пьян, – без тени укора сказал Ло. – Всё вылакал или что-нибудь осталось?

Пин помотал головой:

– Ни капли.

– Жаль.

Пина качнуло, и если б Ло его не подхватил, оружейник непременно бы упал. Ло отвел Пина к его месту у костра и помог сесть. Затем он достал свое ружье, изготовленное Пином, и принялся его чистить.

– Так и не попросил у тебя прощения. Я насчет нее… – Ло быстро кивнул на спящую Юн и снова перевел взгляд на ружье. На приятеля он не смотрел. – Ты же и сам прекрасно знаешь, я еще та сволочь и бабник.

– Что есть, то есть. – Веселое настроение Пина улетучилось без следа. Зачем Ло ему напомнил о причине тоски, снедающей оружейника? На Пина накатила злоба.

– На этот раз все иначе. – продолжил Ло. – Сам не знаю, что в ней такого.

– Это любовь, – ощерился Пин.

Ло фыркнул.

– Опять ты, братец, со своими выдумками. Воображаешь невесть что, – он устроился на земле, прикрыв глаза широким листом. – Хотя на этот раз, быть может, ты не так и далек от истины.

Пин встал и, раскачиваясь на ступнях вперед-назад, уставился на Ло. Ружье, ствол которого теперь сверкал, словно только что из кузни, лежало на камне рядом с другом. Пину вспомнилось, как он делал это ружье, как возился с ним первые несколько недель своего пребывания в Тецзиншани. Он пустил в дело легкий стальной спусковой крючок, снятый с гоминьдановского пистолета, и тщательно отполировал внутреннюю часть ствола, чтобы пулю никогда не заклинивало. Между прочим, он потратил на изготовление ружья Ло больше времени, чем на свое собственное. И все ради чего? Чтобы Ло увел девушку, в которую он, Пин, влюбился, а потом еще и насмехался над ним? Он, Пин, воображает невесть что? Да Ло спасибо Пину должен сказать за его воображение! И не только! Да коммунисты их, может, вообще бы не приняли к себе, если бы не Пин и его таланты! Да где был бы Ло без него?! Пин задумался: а где был бы он без Ло? Воображение тут же услужливо нарисовало картину. Юн обедает с ним, а не с Ло. Пин будто вживую увидел, как она марширует рядом с ним по этим оранжево-желтым долинам, поросшим полевыми цветами, которые он рвет для нее, собирая в букеты. Он увидел, как врачует ее раны и как она улыбается ему, причем как мужу, а не другу. А этого Ло, его бы и вовсе не было. Вместо него тут был бы матрац, достаточно широкий для двоих, а на нем – он, Пин, а рядом с ним в обнимку – худенькая Юн.

Когда дыхание Ло сделалось ровным, Пин протянул руку и схватил его ружье. Сунув руку в карман, он вытащил оттуда кусок свинца, оставшийся от слитка после того, как оружейник в последний раз лил пули. Тот все еще оставался достаточно мягким, как ком гладкой блестящей податливой глины. Пин собирался пустить его в дело позже, в том случае, если кампания затянется дольше, чем ожидалось. Теперь же он вертел его в ладонях, размышляя о том, в сколь смертоносное оружие может превратиться этот вроде бы безобидный кусок металла. Может. Вот оно – самое главное слово. Сколько пуль из тех, что отлил Пин, нашли свою цель? Одна из десяти? Одна из двадцати? Одна из ста? Сколько времени он убил на изготовление того, что тратилось впустую? Пули попадали в деревья, в землю… Кто их теперь найдет, кто о них вспомнит? Внезапно на Пина накатило острое ощущение сродства с этим куском свинца, и оно было столь сильным, что аж заныло под ложечкой. Нет, этот кусочек свинца не пропадет впустую, как его предшественники.

Придав свинцу цилиндрическую форму, Пин вставил его в ствол ружья Ло, а потом с помощью шомпола загнал его как можно глубже. Сдув свинцовую крошку с дула, Пин аккуратно положил винтовку рядом с Ло. Затем он вразвалочку вернулся на свое место.

Свернувшись калачиком в спальном мешке, он набрал полный рот самогона, сглотнул и закрыл глаза. Пина мутило, и он заснул, гадая, не стоит ли ему пойти в кусты поблевать.

13

С наступлением сумерек начался обстрел – снаряды со свистом били по реке, взметая фонтаны воды. Затем они начали рваться уже поближе к холмам, и в унисон царящему грохоту зазвучали рожки, свидетельствовавшие о том, что гоминьдановцы пошли в наступление. Когда Пин продрал глаза, большинство солдат в его подразделении уже проснулись и бежали к своим позициям у стены.

– Подъем! Подъем! – орал лейтенант Дао. – Не посрамим себя! – Командир посмотрел на Пина, мотнул головой в сторону рубежа обороны, после чего вскочил на Секиру и помчался вперед.

У Пина разламывалась от боли голова. Он схватил ружье и потянулся за джутовым мешочком, набитым пулями. Выбежав из леса и домчавшись до низины, он увидел, как Ло широкими шагами ходит вдоль стены, опираясь на свою винтовку, как на трость. Внезапно Пин вспомнил, что он сделал прежде, чем лечь спать. Оружейник набычился и припустил что есть сил. Его легкие горели, а ноги болели. Пин домчался до стены как раз в тот момент, когда Ло и Юн залегли за мешками и просунули свои ружья в бойницы.

– А вот и ты, братец! Рад, что ты решил к нам заглянуть. – Ло прищурился, глядя в прицел своего ружья.

Юн, которая, лежа на боку, загоняла патроны в магазин своей новенькой современной винтовки, перекатилась на живот, вдохнула через нос и выдохнула через рот. Это помогало ей сосредоточиться, когда она целилась.

– Похоже, они снова клюнули на приманку, – сказала она. – Они будут как мыши, попавшие в пустой мешок.

– Раньше когда мы устраивали засаду, то прятались в лесу, а теперь нет, – возразил Ло. – И, кстати, где наша наживка?

Снаряд ударил в землю в нескольких метрах от стены, взметнув в небо грязь, забрызгавшую бойцам лица. Лейтенант Дао крикнул Юн, чтоб та оставила свою позицию и спустилась туда, где располагалось пулеметное гнездо.

– Нам нужен человек с твоей меткостью! – проорал он. Юн оттерла грязь с лица и поползла по-пластунски прочь. Пушки смолкли, а из бамбукового леса стали появляться солдаты в серо-коричневой форме. Поначалу их было мало. У кого-то головы защищали металлические каски, на других были кепи. За ними последовала основная масса, размахивавшая сине-белыми знаменами. Внезапно вражеских солдат сделалось очень много. Со стороны казалось, словно какой-то великан перевернул камень, из-под которого валом повалили жуки и многоножки. Пин даже не мог сосчитать гоминьдановцев, но их явно было больше нескольких сотен. Выставив винтовки с примкнутыми штыками, враги ринулись в атаку. Со стороны красноармейцев бахнуло несколько выстрелов.

– Не стрелять! – прокричал лейтенант Дао. – Ждать, когда они подойдут к холмам!

Ло достал из подсумка пулю и, не сводя глаз с врага, вставил ее в дуло.

– Давай поменяемся ружьями, – предложил Пин. Он лихорадочно пытался придумать что-нибудь умное, нечто такое, чтобы правдоподобно объяснить, зачем ему это вдруг понадобилось.

– Зачем? – Ло недоуменно посмотрел на своего друга.

– Дай мне свое ружье, – повторил Пин. – Мне надо кое-что глянуть.

– Ты сбрендил, – Ло снова устремил свой взгляд на врага.

Крики гоминьдановцев звучали все ближе, и красноармейцы открыли огонь. Пин схватил винтовку Ло и попытался вырвать ее из рук своего друга, но Ло с такой силой оттолкнул оружейника, что тот отлетел, упал и откатился от него на метр вниз по склону. Пин треснулся головой о кирпич, а когда он пришел в себя и глянул наверх, то увидел, как Ло встал на одно колено, показал пальцем на стену, после чего нажал на спусковой крючок. Раздался грохот, приятеля окутало дымом, а когда он рассеялся, Ло лежал на спине, неестественно выгнувшись и согнув ноги в коленях.

Пин подскочил к другу. Он приподнял Ло и увидел, что свинцовая пуля, которую он изготовил на этой неделе, вошла ему в голову прямо над правой бровью. Глаза Ло все еще оставались открыты, и когда Пин огляделся в поисках помощи, он увидел, как Юн, занимавшая позицию чуть ниже на склоне холма, смотрит на него во все глаза. Ее лицо хранило бесстрастное выражение, девушка ждала, когда Пин скажет ей, что с Ло. Казалось, она была готова к самому худшему. Лейтенант Дао хлопнул девушку по плечу, и, пару раз моргнув, Юн снова вскинула винтовку и открыла огонь.

Пин потащил Ло прочь от стены еще до того, как рожки протрубили отступление, до того, как в атаку двинулись танки, принявшиеся наступать там, где недавно упал самолет, и пробившие брешь на левом фланге обороны, до того, как холмы были захвачены и над ними взвились знамена гоминьдановцев, до того, как его взвод вместе с Секирой проследовал к месту сбора. Пин волок на себе Ло, пока не добрался до леса. Там он положил тело на бамбуковую волокушу, ухватился покрепче и двинулся дальше. Оружейник тянул волокушу, не оглядываясь. Когда правая рука уставала, он менял ее на левую. Он не замечал ни своих товарищей, ни Юн, которая бежала рядом с ним и кричала, умоляя его остановиться, силясь втолковать, что ни к чему так изматывать себя, что он должен привязать волокушу к лошади или мулу, как делают все остальные, и что Ло уже мертв.

14

– Двадцать девять из шестидесяти пяти, – глухо произнес лейтенант Дао. В бою погибло двадцать девять из шестидесяти пяти солдат взвода, и Пин знал, что смерть одного из них на его совести. Все утро и весь день они бежали, а летательные аппараты беспрестанно вели огонь по арьергарду, перестреливая бойцов как куропаток. Наконец красноармейцы добрались до узкой долины в тридцати километрах от реки, зажатой между двумя высокими горными пиками. Здесь под прикрытием горных кряжей Третий корпус мог передохнуть. Солдаты разбили лагерь и подсчитали потери. Затем они принялись рыть братские могилы. Когда с этим закончили, грамотные написали имена погибших на тонких листах бумаги, наклеили их на поленья, собранные изначально на дрова, и сложили их поверх могил. Жертвенных денег для сожжения не было, поэтому бойцы пустили в ход банкноты, отпечатанные на фабрике дензнака Красной республики. Те ничего не стоили, так как большинство лавочников принимали только серебряные монеты.

Красноармейцы, переправившиеся через реку на вражий берег, чтобы заманить гоминьдановцев в засаду, не вернулись, а доты из кирпичей и соломы не выдержали ни артиллерийского, ни танкового огня. Третий корпус потерял шестьдесят процентов вьючных животных, двадцать пять процентов телег и был полностью деморализован. Попытка воевать с армией Чан Кайши лицом к лицу показала, как сильно отстают красноармейцы от гоминьдановцев в оружии и оснащении.

Пин присел рядом с Юн у костра. Чтобы не дрожали руки, он сжал их в кулаки. Пальцы ныли от порезов, а ладони от мозолей. Сейчас признаваться в содеянном казалось сущим безумием, однако Пина так и подмывало выложить Юн все как на духу.

– Ты вел себя смело, – сказала она. Несмотря на то что девушка выплакалась несколько часов назад, на мгновение Пину показалось, что сейчас ее слезы польются с новой силой. – Ты столько времени провел у стены, держа его на руках, когда вокруг свистели пули… А потом тащил прочь на себе…

Свистели пули? Их было много? Пин ничего не помнил. Ему захотелось сказать, что дело тут вовсе не в смелости, но он понял, что сейчас его слова прозвучат заносчиво и фальшиво. Само собой, им двигало чувство вины, впрочем, возможно, оно, как и себялюбие, порой толкает на отчаянные поступки.

Юн подсела поближе и положила голову ему на плечо.

– Кто ж знал, что Небо любит пошутить? – промолвила девушка, глядя в огонь. – Стоило мне кому-то сказать, что не переживаю за Ло, и он тут же погиб.

– Он знал, что ты к нему неравнодушна.

– Возможно, – сказала Юн, повернувшись к Пину. – Только он и знал, – она всхлипнула, а затем села прямо, выставив ладони к огню. – Много наших погибло. Председатель Мао сказал, что слишком сильная скорбь по павшим – это себялюбие. Лучше быть бессердечной, чем себялюбивой.

Несколько позже, тем же утром, когда большинство солдат уснули, Юн подошла к Пину, протянула руку и предложила прогуляться.

– Захвати свой спальный мешок, – сказала она.

Лейтенант Дао еще не спал. Пин не сомневался, что командир заметил, как они шли, взявшись за руки, в долину. Командование не имело ничего против романтических отношений между бойцами и даже поощряло их, но только не во время боевых действий. Пину отчего-то захотелось, чтобы лейтенант вмешался и воспрепятствовал столь вопиющему нарушению армейской дисциплины, но Дао просто отвел взгляд. Третий корпус потерпел сокрушительное поражение. В наступившем хаосе о строгом соблюдении дисциплины можно было забыть. Дао продолжал расчесывать Секиру, как бы говоря всем своим видом: «Я делаю что хочу, и вы делайте что хотите».

Они остановились возле трех высоких валунов, напоминавших устремленные к небу пальцы. Землю ковром покрывал гравий, а слой хлопка, которым был набит спальный мешок, оказался слишком тонким, и потому они чувствовали, как им в тела впиваются острые края камней. Сверху они оказывались по очереди – то Пин, то Юн. Пин предпочитал быть снизу, чтобы ему было больнее.

Когда они закончили, он спросил:

– Если мы этим занимались, значит, мы бессердечны?

– Да, – сказала Юн, целуя его в плечо. – Но ты никому ничем не обязан.

Пин покачал головой. Он закрыл глаза и снова увидел Ло, стоящего на колене у стены и нажимающего на спусковой крючок. Раз – и клуб дыма, словно призрачный демон, забирает жизнь у его друга. Это он, Пин, сотворил этого демона. Чем он занимался все эти годы? Создавал то, что отнимало у людей жизнь, но никогда об этом не задумывался, не говоря уже о том, чтобы ощущать из-за этого чувство вины. Тут ему вспомнилось, как все называли его Дымом, а Ло – Шепотом. «Лучше не придумаешь», – подумал Пин. Оружейник знал, что теперь ему предстоит прожить остаток дней с несмываемым пятном на совести. А что же жизнь Ло? Она растаяла утренним туманом.

15

Они вернулись в лагерь, когда спускались сумерки, и держались за руки. Пин нес под мышкой спальный мешок. Завидев их, другие солдаты оторвались от дел и уставились на парочку. Естественно, теперь по взводу пойдут сплетни. Большинство бойцов пожали Пину руку и поздравили его.

– Даже в самую тяжелую годину можно давать волю чувствам, – примирительно сказал лейтенант Дао. Однако А-Гуан, проявлявший интерес к Юн, помрачнев как туча, поклялся, что напишет на них рапорт в Политбюро за пренебрежение своими обязанностями и прелюбодеяние во время войны.

– Вас обоих будут судить военно-полевым трибуналом! – прокричал он.

Лейтенант дернул ремень мушкета А-Гуана и спросил:

– Тебе ружье не надоело? Вдруг с ним чего не так? Отдадим его Пину чинить, а ты, пока жалобу в ЦК писать будешь, с пикой походишь. Так-то я уверен, что наши вожди, несмотря на всю их занятость вопросами обороны, наверняка крепко подумают над надлежащим наказанием за гнусное преступление, что совершили наши товарищи.

Бойцы засмеялись, и Пину стало так стыдно, что ему захотелось рассказать А-Гуану, что он сделал с ружьем Ло. Тогда у А-Гуана действительно появился бы серьезный повод написать донос.

Дорога обратно до Тецзиншани заняла четыре дня. Из страха угодить в засаду Третий корпус избегал основных дорог и двигался тропами – шли по ущельям, болотам и другим столь же неприятным местам. Теперь бойцы перемещались днем, так как гоминьдановцы уловили их тактику и знали, что колонны отступают по ночам. Местным крестьянам нельзя было доверять, особенно после того, как разлетелись вести о разгроме, поэтому красноармейцам приходилось экономить взятые с собой припасы, чтобы их хватило, пока они не дотянут до базы. Каждый день переход длился по десять часов. Солдаты шли под палящим солнцем. Кожа бойцов сперва потемнела от загара, а потом начинала шелушиться и отслаиваться, отчего их лица начинали напоминать морды древних, давно вымерших рептилий. Мало кто обращал внимание на виды, от которых, будто бы в насмешку, захватывало дух даже больше, чем от тех, что они видели, когда выдвигались к реке. Горные пейзажи, водопады и заросшие пышной зеленью каньоны дышали первозданной красотой, которую никто не замечал, кроме парящих в небе ястребов. Они пересекли реку на деревянных яликах, отталкиваясь от дна шестами, а когда добрались до Великого пролетарского военно-морского лабаза, в нем не оказалось ни единой живой души. Они обыскали магазин в поисках сушеной рыбы, морских водорослей и материалов, из которых можно было сделать бинты.

К тому моменту, когда Третий корпус добрался до внешнего периметра деревень, окружавших гору Тецзиншань, солдаты уже голодали. В тот день Пин съел лишь несколько кислых ягод, которые он сорвал с куста по дороге, да кожуру батата, доставшуюся ему утром на завтрак. Все предвкушали, что, когда они вернутся, столовая наверняка будет открыта, и с нетерпением ждали праздничной трапезы.

Добравшись до северных ворот деревни Саньцзиньцунь, где располагалась дозорная башня, Пин заметил, что часового на ней нет. Сначала он подумал, что солдат, должно быть, завалился спать в одной из хижин, но, войдя в деревню, обнаружил, что дома тоже пусты. Селение полностью обезлюдело. Стояла гробовая тишина, лишь поскрипывал ворот колодца да звякало ведро, качавшееся на конце веревки. В чем дело? Все ушли на митинг? Может, в свете новостей о наступающей гоминьдановской армии жителей деревни собрали, чтобы объяснить, как им теперь быть? Лейтенант Дао приказал бойцам взять оружие на изготовку и быть начеку: поскольку случиться может все что угодно.

Затем, у подножия самой горы, они увидели огни. Пещеры в склоне горы были освещены пламенем костров, с такого расстояния напоминавших крошечных светлячков. Разведчики со всей осторожностью двинулись по знакомой горной тропе через редкий лесок, подступавший к нижним из пещер. Однако не успели они добраться даже до Пролетарской столовой, как застрекотал пулемет: разведчиков накрыли огнем с позиций откуда-то сверху.

Вернувшись со встречи с командованием, лейтенант Дао объявил взводу, что следопыты заметили остатки Первой и Четвертой красной армии, находившиеся с другой стороны горы. Атаковать Тецзиншань в лоб было слишком рискованно: никто не знал, сколько там засело гоминьдановцев. Третьему корпусу было приказали обойти гору и воссоединиться с другими красноармейскими частями.

Добравшись до Тецзиншани, Пин заметил немногие оставшиеся палатки передвижного госпиталя. Над ними на горном утесе пылала деревянная беседка. Ее крыша уже успела дочерна обгореть. Порывы ветра сдували с нее тлеющие угли, швыряя их на крыши палаток. «Хай-у!» – пронеслось в голове оружейника. Из-за всех событий, приключившихся за последние несколько дней, он почти забыл, что у него появился новый друг.

«Надо сделать крюк и добраться до госпиталя», – решил Пин. Но как улизнуть, чтобы не заподозрили в дезертирстве? Оружейник подумал, что у него появилась возможность искупить тяжкий грех, который он взял на душу, и если его упустит, то никогда себя за это не простит.

– Можно тебя попросить об одолжении? – спросил он у Юн, которая шла рядом с ним – понурившись, как и все солдаты в его взводе. Им приказали рассредоточиться, и теперь, если пулеметчики откроют по ним огонь, они не смогут уложить все подразделение разом.

– Чего тебе? – спросила она.

– Поссать надо, – негромко ответил он. – Вон туда пойду, – Пин кивнул в сторону палаток. – Если лейтенант спросит, скажи ему, что я скоро вернусь.

– Терпи, – отрезала Юн, – или ссы в штаны.

Он покачал головой:

– Не, я лучше туда пойду.

Девушка повернулась к нему и прищурилась:

– Врешь ты все. Не хочется тебе ссать. В чем дело?

Ну и зачем, спрашивается, врать, если тебя и так все видят насквозь? Пин скинул вещмешок и положил железный котел на землю. Затем он медленно попятился, нырнул под ветку дерева и двинулся к палаткам.

– Мне надо спасти Хай-у, – сказал он.

– Вернись, – прошептала Юн так громко, как только было можно, чтобы не привлечь внимания других бойцов. – Кто он тебе?

– Он мой единственный друг – других у меня не осталось.

– Не делай глупостей. Его там наверняка уже нет.

Пин задумался. Скорее всего, Юн права, но это не имеет никакого значения.

– Зачем ты так поступаешь? Я не хочу о тебе переживать.

– Ну так не переживай, – Пин оглянулся и улыбнулся девушке. – Относись ко мне как к Ло.

Выйдя из леса, Пин залег. Сейчас от госпиталя его отделяло пять-шесть сотен шагов. День выдался погожий, и оружейник, задрав голову, увидел парящих в небе птиц: ястребов, ворон и грифов. Бегал Пин не слишком быстро, однако плечо ныло, и проползти такое расстояние он все равно бы не смог. Снайперы могут быть где угодно: над палатками, вокруг павильона, в укромных местах на склоне горы и даже за самой больницей.

– Вернись, – прошептала Юн. Ее голос теперь звучал тише и доносился издалека. Пин оглянулся, но ему не удалось разглядеть ее лицо.

«Всякий раз, когда вы собираетесь совершить какой бы то ни было поступок, – учил Мао, – вы не можете знать ни всех обстоятельств, определяющих последствия ваших действий, ни как именно вы будете действовать, ни какая последовательность действий является наилучшей. Все это становится ясно только в процессе».

Твердя про себя эти слова, Пин втянул носом аромат земли, пахнувшей грибами и сосновой хвоей. Затем встал и кинулся бежать что есть духу.

Часть II

Преданность

1

Ежели Небо возжелало лишить ее второго по счету ухажера за несколько дней, что ж, быть по сему. Юн дала себе слово не переживать за Пина. Во взводе полно мужчин, которые с радостью займут его место. Найти кого-нибудь еще не составит труда, хотя никто из бойцов не внес такого вклада в дело революции, как Пин, за исключением, пожалуй, лейтенанта, честного и толкового командира. Но и его место запросто займет кто-нибудь еще, а вот преемнику Пина придется потратить по меньшей мере несколько лет, чтобы стать оружейником. Впрочем, у лейтенанта в Маньчжурии осталась жена – он поклялся, что отправится туда, чтобы отыскать ее, как только победят японских оккупантов, да и к тому же Юн остановила свой выбор на Пине.

В конце концов, она уже переспала с ним, причем совсем не так, как с господином Чжу, скрюченным стариком, которому ее продал отец. Чжу принуждал ее к близости каждую ночь, пока она не сбежала, предварительно воткнув ножницы ему в пах. Похотливый хряк решил не бинтовать ей ноги, хотя вырос во времена империи и обожал крошечные изуродованные ступни других своих жен. Старшей жене он сказал, что Юн уже поздно бинтовать ступни, но он тому не печалится – разнообразие его только радует. Юн порой приходило в голову, что этот единственный добрый поступок Чжу в итоге и привел его к гибели. Она бы никогда не рискнула убить старика, если б у нее были перебинтованы ноги. С такими не полазаешь по деревьям и далеко не убежишь.

Она ждала Пина на опушке до захода солнца и, когда красный диск почти исчез за горизонтом, поползла обратно к своему взводу. К тому моменту, когда Третий корпус воссоединился с остальными частями Красной армии, Юн, хотя и зареклась переживать из-за Пина, просто не находила себе места от волнения. В надежде, что оружейник уже вернулся, она обошла расположения других подразделений. Лейтенант пересчитал личный состав по головам, и когда обнаружил, что одного человека не хватает, Юн сделала шаг вперед и сказал ему, что Пин отправился к госпиталю.

– Он хочет совершить подвиг и спасти раненого товарища, – отчеканила она.

– Глупость и себялюбие, – отрезал лейтенант, жуя сушеное тофу, которое выдал взводу интендант соседнего корпуса. – Какой нам толк от калеки? Ровным счетом никакого. А если мы потеряем оружейника? Это может нам стоить жизней многих наших товарищей.

Возразить на это было нечего, и Юн обругала про себя Пина за то, что ей пришлось его выгораживать, потеряв лицо перед лейтенантом.

– Пойду поищу его, – сказала она, берясь за винтовку.

– Никуда ты не пойдешь! – Дао аж топнул ногой. – Думаешь, я не видел, как вы во время привала отправились искать укромное местечко? Видел, но решил не обращать внимания. Не заставляй меня об этом сожалеть.

Юн оставалось только мерить шагами опушку леса. Время от времени она замирала и устремляла взгляд в сторону гор – вдруг оттуда покажется Пин. Красная армия должна была выдвинуться до рассвета, прежде чем гоминьдановцы займут позиции и подойдет основная масса войск Чан Кайши, преследовавшая их. Если к этому моменту Пин еще не вернется, его объявят дезертиром. Никто оружейника специально дожидаться не станет. Ноги девушки ныли от усталости, и она прислонилась к платану, устремив глаза на вершины холмов, усыпанные огоньками костров.

Юн никогда не думала, что ей придется покинуть Тецзиншань, и психологически не была к этому готова. Она запросто могла представить, как после победы живет старухой в пещере, а ее дети, давно уже взрослые и живущие в окрестных деревнях, работают на рисовых полях. На каждом столе, даже у крестьян, появятся рыба и молоко, а общественные лабазы будут ломиться от изобилия. Недавно в ее фантазиях и мечтах начал фигурировать и Пин в образе умудренного годами старика с длинной седой бородой. В новом Китае, который им еще предстояло построить, Пин станет пользоваться почетом и уважением. Он будет учить грядущие поколения, как делать оружие, причем такое, что окажется даже лучше советского или японского. Возможно, сама Юн также станет наставницей, военным инструктором, и станет обучать новобранцев ловчее обращаться с винтовкой и контролировать дыхание, чтобы метко стрелять.

Юн проснулась от несущего запах дыма сильного ветра, завывающего среди ветвей. Она села и чихнула. Утерев нос рукавом, девушка вернулась в лагерь, отчаянно надеясь, что Пин пришел и где-то храпит в расположении, закутавшись в спальный мешок, и понимая, что шансы на столь счастливый исход ничтожны, поскольку если бы он вернулся, то первым делом отправился бы на ее поиски.

Откозыряв лейтенанту, она произнесла:

– Товарищ командир, разрешите задержаться тут подольше.

Лейтенант как раз навешивал на Секиру седельные мешки с припасами, как своими, так и раненых, которые не могли тащить на себе тяжести.

– Даже не думай, – сказал он, затягивая потуже один из ремней. – Кстати, напоминаю, что по коммунистическим законам дезертирство приравнивается к измене. После поражения на реке Фуцзян снисхождения от командования можешь не ждать.

– Ну и ладно, – Юн пнула ногой лежавшую на земле ветку.

Позади лейтенанта Третий корпус строился в две колонны. Юн лихорадочно соображала, силясь придумать какой-нибудь предлог остаться, и вдруг увидела вдалеке силуэт Пина. Утро выдалось жарким, и силуэт оружейника бесплотным призраком дрожал в мареве над усыпанной мелкими белыми камнями землей. Пин кого-то тащил на спине, и когда он подошел поближе, Юн поняла, что оружейник несет на себе Хай-у.

– Прошу прощения, – промолвил Пин, тяжело дыша, ссаживая Хай-у на землю.

Мастер рукопашного боя поднял на девушку взгляд и расплылся в улыбке.

– На склонах горы полно гоминьдановских патрулей, поэтому пришлось двинуть в обход, – продолжил Пин. – Если честно, в какой-то момент я уж думал, нам крышка. Чудо, что мы добрались. Думаю, патрули нас видели, просто, видать, гоминьдановцам было жалко пуль на психа с калекой.

Хай-у схватился за ветку дерева, подтянулся и встал. Из левой штанины торчал отливающий перламутром протез.

– Теперь я на одну шестую дельфин, – сказал он. Будто красуясь, калека заковылял по кругу, вскидывая и опуская плечо. – Может, я даже изобрету новый стиль боя. Стиль дельфина.

Что за надоедливый коротышка! Ногу потерял, и при этом совершенно не изменился. Ничему человек не учится! Все, что Юн выпалила ему в лицо на собрании во время речи Мао, было правдой лишь отчасти. Девушка действительно считала поступок кунфуиста смелым, но вся его доблесть нивелировалась дурацкой назойливостью, от которой ей хотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. От этого поступка ее удерживало лишь одно: опасение, что Хай-у воспримет это за проявление чувств к нему. Когда он забрался ради нее на финиковую пальму, девушка еще плохо знала Хай-у и потому, не подумав, чмокнула его в щеку. С этого момента он только и делал, что доставал ее, при всяком удобном случае принимаясь рассказывать о боевых искусствах, книгах или еще какой ерунде, которая приходила ему в голову. Да, она позволила ему прикоснуться к ее груди, но только потому, что он дал слово после этого оставить ее в покое – обещание, которое так и не сдержал.

– Получается, зря Пин рисковал жизнью, – Юн посмотрела на оранжевую ящерицу, которая ползла по протезу Хай-у. – Ты и сам мог сюда дойти.

Пин скинул ящерицу ногой и подставил Хай-у руку, чтобы тот за нее ухватился.

– К протезу нужно привыкнуть, – пояснил он. – Но даже когда он навострится на нем ходить, бегать вряд ли сумеет. Так сказали врачи.

– Бегать я, может, и не смогу, а вот кое-что другое вполне себе. То, чем вы занимались с Пином… – ухмыльнулся Хай-у.

Юн закатила глаза и посмотрела на марширующую колонну.

– Пойдемте уже. А то еще минута – и нас объявят дезертирами.

2

Объединенные силы Красной армии насчитывали около двадцати тысяч солдат. Лейтенант Дао сказал взводу, что они направляются на восток, чтобы оборонять столицу республики Жуйцзинь, от которой их отделял двухнедельный переход. Удивительное дело, но, вопреки ожиданиям Юн, Хай-у не нуждался в ежесекундной опеке. Он не отставал от взвода, и Пин нес его на себе только в дождливые дни, когда дорога раскисала настолько, что грязь доходила до щиколоток. Всякий раз, когда армия останавливалась, красноармейцам приходилось вступать в бой с местными бандами, которые не упускали ни единого шанса пограбить крестьян и захватить сочувствующих коммунистам, чтобы сдать их Гоминьдану. Все понимали, как важно, чтобы Красная армия всякий раз давала разбойникам бой. Крестьяне должны воочию видеть: коммунистов победить нельзя.

Еду приходилось строго нормировать. Единственный раз бойцам довелось вдоволь наесться, когда армия добралась до озера, на берег которого выбирались для спаривания диковинные полурыбы-полуящерицы. Местные жители называли их «уа-уа»: крики этих созданий напоминали плач младенцев. Ночью солдаты закатали штанины, зажгли факелы и воткнули их в ил. Привлеченные светом, уа-уа устремились к огню огромными стаями, и бойцы ловили их сетями. Юн с Пином поймали сорок, а то и пятьдесят штук, и даже Хай-у, чей протез постоянно увязал в грязи, сумел изловить с полдюжины тварей.

Несмотря на эти усилия, к тому моменту, когда они прибыли в Наньцзицунь, густонаселенный сельский район в сорока километрах от Жуйцзиня, у армии почти закончились запасы продовольствия. За воровство у простых крестьян карали повешением, и чтобы экономить средства, командиры потребовали денег у кулаков и местного старосты, проницательного, умудренного опытом селянина, который сообщил, что неделей ранее помещик Кай приютил гоминьдановцев в своем особняке на вершине холма Юньшань. Узнав, что их взводу приказано занять холм и поставить Кая на место, Юн задрожала от волнения.

По совместительству Юн состояла в агитационной бригаде и уже три раза участвовала в «проработке» богатеев. Она знала, что коммунисты отобрали у Кая, как и у других помещиков, землю, раздав ее неимущим, и потому богатей ждет не дождется, когда наконец Гоминьдан восстановит власть в этом районе. Сволочи вроде Кая верили, что они стали знатными и богатыми волею Неба и потому имеют право собирать налоги с крестьян за десять лет вперед и тащить их женщин к себе в постель под угрозой, что сгонят их семьи с земли. Конфуцианцы твердили, что возвышаются лишь благородные из мужей, которые всеми силами пекутся о благе тех, кем управляют, но Юн в эту чушь не верила. С ее точки зрения, существовало лишь два типа богатеев: просто сволочи и законченные сволочи.

Особняк себе Кай построил на вершине скалы, откуда открывался изумительный вид на сады личи. Тихо журчащая вода ниспадала с утеса в искусственный пруд, вода которого была столь чистой, что Юн разглядела в ней крошечных полупрозрачных рыбок. Усадьба словно парила над струящимся ручьем, в окружении корявых стволов и качающихся от ветра веток, а павильоны с изогнутыми крышами и стенами из красного дерева можно было принять за летнюю резиденцию императора или земную обитель небожителей.

По дороге к вершине Юн набрала себе сочных личи. Часть она сунула в карман, а еще несколько дала Пину, который отчего-то был мрачнее тучи. Юн подумалось, что оружейника терзает чувство вины из-за того, что он отказался тащить на себе Хай-у. Коротышка умолял Пина взять его с собой – уж больно ему хотелось посмотреть на особняк.

– Выше нос, – сказала она, сунув личи в рот. – Ты сделал для Хай-у больше, чем его родная мать.

Пин покачал головой.

– Да я не об этом. Я просто раньше не видел, как прорабатывают богачей, – он указал небритым подбородком на особняк. – Вот и волнуюсь немного.

– Да не о чем тут волноваться, – махнула рукой Юн. – Нахаркаем в их поганые рожи, покопаемся в их барахле. Одним словом, они станут такими, как мы. Все равны, как и заведено природой.

– Я знаю, что мы восстанавливаем справедливость, – кивнул Пин. – Но то, что нам предстоит сделать… Понимаешь, у меня от этого возникает ощущение, что я больше не в армии и снова стал бандитом. Не знаю, как толком объяснить. Мне просто кажется, что если обидишь того, кто раньше обидел тебя, то этот человек снова захочет тебя обидеть. Чтобы посчитаться, понимаешь? И так без конца…

«Бедный честный Пин, – подумала Юн. – Если бы все люди в Китае были такими, как ты, никакой революции бы не потребовалось».

– Странно ты как-то рассуждаешь, – покачала головой девушка. – Все у тебя шиворот-навыворот. Ты хорошо относишься к тому, кто дурно с тобой обошелся? Так он еще раз с тобой обойдется дурно. А как насчет тех, кто всегда к тебе хорошо относился? Как ты их вознаградишь? То есть, по сути дела, ты говоришь: «Неважно, как вы со мной обходитесь, хорошо или плохо, я к вам буду относиться одинаково. Так что пользуйтесь мной, если хотите». Так, что ли?

– Получается, что так, – кивнул Пин, но по его тону Юн не поняла, осознал оружейник глубину своего заблуждения или нет.

Чтобы добраться до особняка, бойцы вскарабкались на утес по веревке, упираясь ногами в скалу. Обычно Юн с этим справлялась без особого труда, а тут так устала, что, когда перевалилась через край, еще пару секунд держалась за веревку, тяжело дыша. Пин помог ей подняться на ноги, извинился перед солдатами, следовавшими за ними, и спросил девушку, как она себя чувствует. Хотя внезапно навалившаяся усталость немного беспокоила Юн, она ответила, что с ней все в порядке, и, доказывая это, бегом припустила к дверям особняка.

Лейтенант Дао взялся за кольцо, украшенное изящным орнаментом, и постучал им в двери:

– Открывайте! Именем Народной Красной армии!

Когда ответа не последовало, Юн и трое других солдат взялись за мраморную скамью, стоявшую в саду, и принялись бить ею в двери, как тараном, покуда они не поддалась. Двое слуг с бритыми по старой, еще имперской традиции лбами уронили посохи и подняли руки. Женщина в шелковом наряде с узором в виде бабочек, стоявшая позади них, вскрикнула, прикрыла рот платочком и побежала вверх по винтовой лестнице.

– Стоять! – рявкнул лейтенант Дао.

Он потрепал Юн по спине и кивнул в сторону женщины. Внутреннее убранство особняка будто лучилось умиротворяющим красноватым светом, отчего казалось, что солдаты оказались внутри апельсина. Юн выпустила из рук скамейку и, чуть поколебавшись, прежде чем ступить грязными ботинками на ковер, бросилась вместе с остальными к лестнице. На самом ее верху, в сиянии электрического светильника, бойцы снова увидели женщину в шелках. Она съежилась в углу, прижимая к себе двух девушек. Где-то поблизости в одной из комнат играл граммофон – звучала популярная песня одной шанхайской звезды под названием «Странствующая певичка». Присмотревшись к женщине, Юн поняла, что богачке лет сорок-пятьдесят и она старше, чем показалась на первый взгляд, а девушкам, скорее всего ее дочерям, около шестнадцати или семнадцати. Они были близняшками, причем одна со вздувшимся животом. За свою жизнь Юн нечасто встречала беременных, но и она могла с уверенностью определить, что девушка уже на позднем сроке.

– Где твой муж? – проорала Юн женщине, опуская винтовку. – Где господин Кай?

Та кивнула на дверь комнаты напротив. Юн вломилась туда и увидела пожилого мужчину, лет шестидесяти, а то и старше, лежащего без чувств на мягкой кровати в западном стиле с занавесками, вышитыми изображениями фениксов. Девушка сразу же почуяла знакомый ей запах ароматизированного опиума. Неудивительно, ведь ее детство прошло среди людей, куривших эту дрянь.

К тому времени, когда взвод выволок всех членов семьи Кай во двор, вокруг особняка собралась толпа, состоявшая из жителей деревни. Как обычно в подобных случаях, Кая связали по рукам и ногам и усадили на низенькую табуретку, чтобы все остальные как бы возвышались над ним. С его домочадцев – трех женщин – сняли браслеты и кольца и заставили, понурившись, встать рядом с Каем, с табличками, украшенными надписью «Подстилки мироеда». От старосты деревни бойцы узнали, что обе девушки вовсе не дочери Кая, а на самом деле его вторая и третья жены. Настоящие дети помещика давно уехали: сын служит полковником в армии Чан Кайши, а дочь работает певичкой в Шанхае.

– Что за мерзкая семейка! – воскликнул завотделом пропаганды. На его рукаве алела повязка, красная, как знамя партии. Один из помощников подал ему ведро с водой, и завотделом выплеснул ее Каю в лицо. Старик, который, казалось, все никак не мог окончательно прийти в себя, прищурившись, оглядел двор. Капли воды стекали с его белой бороды, которая от влаги начала завиваться, отчего Кай стал похож на козла.

Завотделом принялся зачитывать длинный список обвинений: укрывательство врагов, жестокое обращение с крестьянами, употребление наркотических веществ.

– Тебе есть что сказать в свою защиту?

Старик поднял голову, облизнул губы и прочистил горло.

– Я никогда… – начал было он и снова закрыл глаза. Ему плеснули в лицо водой. – Я никогда в жизни не потреблял наркотиков, – наконец выдавил из себя Кай, и толпа загоготала.

Когда проработка богатея подходила к концу, Юн, Пину и остальным бойцам взвода поручили пройтись по особняку и собрать все ценное. Валюту, драгоценности, а также изделия из золота и серебра полагалось сдать, но при этом красноармейцам разрешалось оставить себе различные менее ценные вещицы, если они сумеют унести их в руках или запихнуть в карманы.

– Ты права, – сказал Пин, протягивая Юн блестящую деревянную табакерку. – Этот Кай заслужил наказание. Такие, как он, не заслуживают ни земельных наделов, ни прочих привилегий простого трудового народа.

– Что тебя заставило изменить свое мнение? – спросила Юн.

– Его бестолковость, – Пин покачал головой. – У него же нет ни капли мозгов, и при этом погляди, в какой роскоши он живет! И знаешь, что меня задело сильнее всего? Его вообще не мучает совесть. Ни капельки. Народ кругом с голодухи древесную кору жрет, а он пирожные уминает. Я бы так никогда не смог.

Юн поставила табакерку обратно на стол и коснулась горла. То ли упоминание о еде, то ли царивший в особняке аромат, навевавший воспоминания о былом, внезапно вызвал у девушки приступ дурноты.

– Что с тобой? – нахмурился Пин.

– Ничего, – ответила она. – Просто до ветру нужно.

Она бросилась к уборной в конце коридора, склонилась над фаянсовым унитазом в западном стиле и выблевала свой завтрак, почувствовав кисловатый привкус сладкого картофеля и репы. У нее болел живот, словно внутри завелась крыса, которая принялась грызть ей кишки. Когда Юн вернулась в спальню за табакеркой, Пина там уже не было. Внезапно девушке страшно захотелось прилечь, что она и сделала, положив голову на мягкую подушку Кая. «Может, опиума покурить? Хотя бы одну затяжку сделать», – мелькнула мысль у нее в голове.

– Давай спускайся! – позвал ее Пин. – У меня для тебя сюрприз!

Юн сползла с постели и, опершись на винтовку, встала. Выйдя на лестницу, она взглянула вниз и увидела Пина с лейтенантом Дао, накрывавших стол ярко-красной скатертью. Солдаты из их взвода наливали друг другу в блестящие зеленые рюмки водку из сорго. Каким-то образом Хай-у все же удалось добраться до особняка, и теперь он показывал одному из солдат, как научился бить своим протезом. На двери кто-то наклеил бумагу, на которой начертал гигантских размеров иероглиф «си», означавший «счастье». Когда Юн преодолела половину лестницы и ее лицо залили солнечные лучи, проникавшие в особняк сквозь окна первого этажа, все радостно загомонили.

– В чем дело? – недоуменно спросила она.

– Это все Пин. Все вопросы к нему, – лейтенант Дао развернул Пина, стоявшего к девушке спиной, и показал, что теперь гимнастерку оружейника украшает большущий красный цветок.

– Нет-нет-нет, – рассмеялся Пин. – Это все лейтенант придумал.

– Ладно-ладно, – закивал Дао. – Твоя правда. Это моя идея. Но мне бы это и в голову не пришло, если бы Пин не сказал: «Какой у Кая чудесный особняк, хоть свадьбу в нем играй».

– Свадьбу? – переспросила Юн, почесывая голову мизинцем. – Разве сейчас время?

Пин удивленно уставился на нее округлившимися глазами. Его взгляд застыл:

– Я думал, ты сама этого хочешь. Мы ведь об этом говорили. Что, забыла?

Юн с трудом вспомнила, как между делом рассказывала про господина Чжу, который водил свою очередную невесту по городу, хвастаясь ее молодостью и красотой. При этом девушка отметила, что она, Юн, хотела бы, чтобы ее собственная свадьба, когда до нее дойдет дело, быть простой и на ней присутствовали бы лишь те, кого она уважает… Она просто болтала, чтобы убить время, а Пин воспринял ее слова всерьез.

– Пин совершенно прав, – кивнул лейтенант Дао. – Лучшего места для свадьбы вы не найдете. Мы в настоящем дворце, у нас много вкусной еды, – он показал на вареную курицу и морковную запеканку на столе, – кроме того, все в сборе. Кто знает, что нас ждет в ближайшие несколько недель? Может, нам предстоит переход, который займет много месяцев. На кой вам свадьба посреди леса? Кругом стрекочут сверчки, народ чавкает у костра… Кроме того, я, ваш командир, должен заботиться о вашем моральном облике. Вы спите вместе, однако при этом не состоите в браке. Так не годится. Сейчас, может, ваши товарищи и молчат, но пройдет пара недель, и начнутся разговорчики.

Слова лейтенанта напомнили Юн историю, случившуюся с одной из медсестер из полевого госпиталя. Той – ее имени Юн не запомнила – шел восемнадцатый год, и она вышла замуж за одного из личных помощников Мао. Медсестра поведала Юн, что до замужества лечила этого помощника от ожогов. Через две недели после выписки Мао пришел в госпиталь и лично поблагодарил ее за спасение жизни товарища. К тому времени медсестра уже и не помнила, о ком идет речь. «Смелые мужчины должны быть вместе со смелыми женщинами», – сказал ей Мао. Затем он поднял ее голову, взяв за подбородок, и спросил: «Ты меня поняла?» Она ничего не поняла, но не хотела показаться дурой и потому сказала: «Да, конечно». «Вот и отлично!» – сказал Мао и повел ее к своей пещере, возле которой стоял тот самый его личный помощник с красным бутоном. Сама того не зная, девушка согласилась выйти за него замуж!

Юн, дослушав рассказ, сперва подумала, что медсестре повезло, ведь ее судьбу решил один из вождей. Только сейчас она наконец поняла, что чувствовала бедняжка.

– Я все понимаю, – кивнула Юн. Она улыбнулась Пину и встала рядом с ним. – Только давайте побыстрее, а то у меня живот весь день болит.

– Что ты ела на завтрак? – спросил Пин.

– То же, что и ты. – Девушка принялась массировать живот. – Ощущение такое, словно внутри поселилась какая-то тварь, которая так и рвется наружу.

Хай-у, который сидел за столом и опрокидывал в себя одну стопку за другой, громко расхохотался.

– Да ты беременна! Просто пока об этом даже не подозреваешь!

Юн выпрямилась. Она посмотрела на лейтенанта Дао, который уставился на ее живот, а затем на Пина, который выглядел так, словно в него только что ударила молния.

– Не может быть, – Юн помотала головой. – Это невозможно.

3

В ту ночь, лежа рядом с Пином в постели господина Кая (лейтенант разрешил новобрачным остаться особняке, поскольку это была их первая ночь), Юн осмотрела свою грудь. Вокруг ее сосков начало припухать. До сегодняшнего дня девушка объясняла это тем, что стала лучше питаться после того, как Красная армия добралась до Наньцзицунь, но теперь понимала: этому есть и более правдоподобное объяснение – ее беременность. После бесцеремонных слов, брошенных Хай-у, она еще долго пыталась убедить своих товарищей, что не беременна. «У меня всего две недели назад были месячные», – выпалила она, желая доказать свою правоту, на что Хай-у заявил, что у беременных тоже порой случаются кровотечения, особенно в начале. Юн отмахнулась от этого довода, сославшись на его ненаучность. «Да где ты вообще обучался медицине?» – запальчиво спросила она. Лейтенант Дао велел ей успокоиться и подчеркнул, что беременность – это хорошая новость, которую следует отметить отдельно. Все за нее выпили, пожелав Юн родить упитанного мальчугана. К концу празднества она уже не пыталась ни с кем спорить, а когда Пин спросил, действительно ли ему предстоит стать отцом, потребовала, чтоб он убрал со своего лица столь дурацкое счастливое выражение.

Юн села и потерла поясницу. Кровать оказалась слишком мягкой, и теперь у нее ныл позвоночник. Пин, храпевший, как дикий кабан, свернулся калачиком, занимая на постели столько же места, сколько в своем уголке пещеры. Юн расстроилась из-за своей беременности, тем самым очень озадачив Пина. Чтобы не портить ему настроение еще больше, она не стала задавать ему очевидные вопросы, вертевшиеся у нее на языке. Как им растить ребенка? Что им делать с малышом? Они ведь служат в действующей армии!

Когда она закрыла глаза, перед ее мысленным взором предстала молодая беременная жена господина Кая, которая стояла с табличкой на шее «Подстилка мироеда». Впервые Юн задумалась, а не слишком ли сурово поступает отдел пропаганды. Господин Кай, конечно же, заслуживал самой суровой проработки, но почему вместе с ним должны были страдать его жены? Это ведь не они облагали крестьян непосильным поборами, не они давали кров вражеским солдатам. Да их даже, наверное, никто не спросил, когда выдавал замуж за этого старика. Почему тогда эти бедняжки должны расплачиваться за преступления, которые не совершали? Юн вспомнила про первого императора Китая Цинь Шихуанди. После его кончины его жен и слуг заживо похоронили вместе с ним. И вот сейчас отдел пропаганды точно так же поступает с женами Кая. Юн решила, что женщины заслуживают наказания только в том случае, если по доброй воле выходят замуж за эксплуататоров и ведут подчеркнуто роскошный образ жизни. При этом снисходительность следует проявить в первую очередь к беременной жене господина Кая, поскольку ребенок, которого та носит под сердцем, не совершал никаких преступлений. Юн твердо решила, что наутро она пойдет в управу, где разместился отдел пропаганды с агитбригадой, и сама поговорит с беременной.

4

Охранник у дверей управы оказался редким упрямцем. Его перевели в отдел совсем недавно, и Юн его видела впервые. Он отказался пропустить девушку, даже когда она сказала, что является внештатной сотрудницей агитбригады.

– Документ у тебя есть? – спросил он, а когда она ответила, что потеряла его еще в Тецзиншани, лишь покачал головой. – Извиняй. Без документа не пущу.

Юн обозвала охранника дураком и собралась уже прорваться в управу силой, как вдруг дверь отворилась и вышла Мэйши, заместитель секретаря агитбригады, которая когда-то помогла ей перевестись в Третий корпус. Она сказала охраннику, что Юн говорит правду, и девушку пропустили.

Окна управы кто-то замазал смолой, и основным источником света служили горящие свечи. Оказавшись внутри, Юн поняла, с чего такие меры предосторожности. На длинном деревянном столе громоздились стопки банкнот и серебряных монет. Бойцы агитбригады тщательно разглядывали каждую купюру с помощью увеличительных стекол, а монеты раскладывали по номиналу. В дальнем конце комнаты за круглым столом поменьше устроились мужчина с женщиной, наряженные в шелка, которые нанизывали кольца, браслеты и ожерелья на пояса и спицы от зонтика. Они собирались тайком переправить драгоценности в города, находившиеся под контролем гоминьдановцев, чтобы помочь подполью. Юн это знала, потому что сама участвовала в одной из подобных операций и в результате оказалась в Красной армии.

– Солдатам уже много месяцев не платят жалованье, – пояснила Мэйши. – Поэтому мы и замазали окна. Зачем напрасно народ искушать?

Юн завидовала Мэйши, высокой широкоплечей женщине с волевым подбородком. Она как-никак успела поучиться в престижной военной Академии Вампу, через которую прошли многие командармы и руководители партии, и была замужем за Хуан Дашу, офицером связи, который напрямую взаимодействовал с Политбюро.

– Я пришла, чтобы поговорить с беременной женой господина Кая, – Юн знала, что Мэйши нравятся люди, которые сразу переходят к делу, а не ходят вокруг да около.

– И зачем? – спросила Мэйши, усевшись в конце длинного стола, где пересчитала стопку серебряных долларов[5] и записала сумму в блокнот.

– Можно начистоту? – спросила Юн. Она прислонила винтовку к стене и пододвинула к себе табуретку.

– Надеюсь.

– Ты считаешь, мы поступаем правильно, наказывая ее таким образом? Она не могла быть соучастницей преступлений господина Кая. Она просто оказалась не в том месте не в то время. И мне жалко ее нерожденного ребенка.

Мэйши отложила ручку.

– Наверное, ты права. Я тоже считаю, что девушка не заслуживает такой доли. Но, если подумать, в мире полно других людей, страдающих больше, чем она, и притом тоже без всякой вины. Тебе это известно лучше, чем кому-либо другому. У нас есть принципы, которым мы следуем. Возможно, они не во всем идеальны, но если мы их станем менять на ходу, то потеряем все, за что боремся. Неужто судьба какой-то третьей жены богатого помещика стоит того, чтобы ради нее поставить на карту благосостояние всего народа?

Юн хмыкнула.

– Я могу хотя бы с ней повидаться? Мне от этого полегчает.

Мэйши склонила голову набок, уставившись на Юн так, словно видела ее впервые.

– Что на тебя нашло? – спросила она. – Я не узнаю героя Цзи-ани. Где та девушка, которая словно тигрица в одиночку преградила путь отряду гоминьдановцев и спасла жизни пяти товарищей-разведчиков?

Юн вытерла нос большим пальцем и отвернулась.

– Так ты отведешь меня к ней или нет? – глухо спросила она.

Мэйши улыбнулась.

– Отведу, само собой, коли ты настаиваешь. Но только скажи мне честно, зачем тебе видеться с ней?

– Ты поднимешь меня на смех.

– Теперь я точно от тебя не отстану.

Юн пробормотала, что хотела бы поговорить с Мэйши в каком-нибудь укромном месте, а не в управе с замазанными смолой окнами, но потом сама же досадливо махнула рукой:

– Да пошло все к черту. Ты все равно рано или поздно обо всем узнаешь. Вообще-то я сама еще не уверена… Но… – девушка сделала глубокий вдох, – возможно, я беременна.

Мэйши сунула ручку в завязанные узлом волосы и заключила Юн в объятия.

– Поздравляю! И с чего ты взяла, что я стану над тобой смеяться?

– Не знаю, – чуть растерянно ответила Юн. С началом отступления Пин взял за манеру в шутку называть Юн «товарищем Мулань». Прозвище пришлось Юн по вкусу, и сейчас ей захотелось рассказать подруге, что собиралась заводить ребенка только после окончательной победы над гоминьдановцами. – У меня такое странное ощущение, словно мое тело мне уже не принадлежит… – пожаловалась Юн. – Мне так хочется, чтобы – раз! – и все стало как прежде.

– Я знаю, каково тебе. Поначалу, когда я вынашивала сына, чувствовала то же самое. – Мэйши взяла со стола курящуюся паром кружку чая и сделала глоток. – Но ты уж мне поверь, стоит тебе взять своего ребенка на руки, и ощущения тут же изменятся. Когда я родилась, моему отцу уже было сорок. Он мне говорил, что жалеет лишь, что я не родилась раньше – тогда бы мы провели больше времени вместе.

– Славно сказано, – кивнула Юн, хотя ей от слов подруги ни капельки не стало легче. Воображение услужливо нарисовало ей, как родной отец-рикша продувает ее в кости в игорном доме господина Чжу, а за ней и повозку, с помощью которой он на протяжении десяти лет зарабатывал себе на жизнь.

– И кто же счастливый отец? – спросила Мэйши. – Тот самый Ло, о котором ты мне рассказывала?

Юн долго молчала, уставившись в замазанной смолой окно. Оно было приоткрыто, и сквозь щель девушка увидела гнездо. В него спикировал воробушек, державший в клюве червяка для птенчика.

– Я так понимаю, отец не Ло.

– Я вчера вышла замуж, – тихо обронила Юн.

Мэйши от удивления вытаращила глаза:

– А меня чего не позвала? И кто твой избранник? Я его знаю?

Несколько секунд Юн собиралась с мыслями, прикидывая, как бы половчее обо всем рассказать.

– Все случилось очень неожиданно… – Девушка поведала старшей подруге, как Ло погиб в бою и как Пин, приходившийся ему лучшим другом, вытаскивал тело из-под огня. Потом она добавила, что Пин – оружейник и человек добрый, с широкой душой, таких она в жизни не встречала.

– Надо придумать малышу прозвище, – улыбнулась Мэйши. – Какое-нибудь погаже, чтоб на него не польстились злые духи. Например, Сяочун, Букашка, – она сунула руку в карман, достала серебряный доллар и протянула девушке. – На, держи. Считай это подарком на свадьбу.

– Спасибо, – Юн взяла монету и встала, собираясь откланяться, но тут вспомнила, зачем пришла. – Так ты разрешишь мне повидаться с беременной?

– Я думала, ты о ней забыла, – нахмурилась Мэйши.

5

Беременную звали Чо. Ее заперли в деревенском амбаре вместе с господином Каем и остальными его женами. Когда Мэйши открыла дверь, из амбара выбежала крыса. Три жены лежали в одном углу амбара на мешках с рисом, в другом углу трясся господин Кай. Изо рта у него шла пена. Его руки и ноги были связаны цепями, и потому старик не мог полностью выпрямиться.

– Чо, – Мэйши показала на беременную девушку. – Встань и иди сюда.

Та поднялась и поковыляла к дверям. Юн решила, что Чо отсидела ногу. Ее одежду, еще вчера красивую и чистую, покрывали пятна грязи и стебельки присохшего сена. На ее голове еще сохранялось подобие прически благодаря заколке из белого нефрита, удерживавшей волосы. Юн подумалось, что теперь девушка выглядит даже красивее, поскольку больше не строит из себя представительницу высшего класса.

– Ну, насмотрелась на нее? – Мэйши скрестила руки на груди. – Полегчало?

Юн сделала шаг навстречу Чо и отвела ее руки от живота.

– Ты на каком месяце?

– На седьмом. – Чо стояла опустив голову, искоса поглядывая то на Юн, то на Мэйши. – Что со мной будет?

– Это зависит от твоего поведения, – ответила Мэйши. – Ты готова покаяться? Готова поставить крест на прошлом, когда ты служила подстилкой мироеду?

– Оставьте ее в покое! – рявкнул помещик, глаза которого на несколько мгновений приобрели осмысленное выражение.

– Заткнись, – гаркнула на него Мэйши. – Твоя судьба уже решена!

– Я готова покаяться, – прошептала Чо.

Мэйши кивнула в сторону двери. Юн взяла беременную под руку и вывела ее на улицу, где набирал силу моросящий дождик. Грунтовка медленно раскисала. На ней стали появляться лужи с неровными краями. Юн удивилась, что Мэйши согласилась выпустить девушку из-под замка. И что теперь ждет Чо?

– Значит, так. Не думай, что тебя прощают, – сказала беременной Мэйши, расправляя над головой выцветшую зеленую армейскую куртку, чтобы укрыться от дождя. – Я просто даю тебе возможность искупить вину иным способом. Поняла?

Чо кивнула, и Юн почувствовала, как дрожат ее пальцы. Мэйши шагала очень быстро, и Юн подумалось, что изможденная Чо в любой момент может упасть.

– Будешь работать под надзором Красной армии. Отдадим тебя под начало кому-нибудь из крестьян. Будешь обрабатывать поле, кормить кур, чистить свинарник… одним словом, что скажут, то и станешь делать. Если на тебя поступит хотя бы одна жалоба, снова отправишься под замок. Попытаешься сбежать – тебя расстреляют, – Мэйши остановилась и строго посмотрела на девушку, всем своим видом показывая, что она не шутит. – Поняла?

– Поняла, – Чо вытерла намокший от дождя лоб.

Юн благодарно улыбнулась Мэйши.

Хижина, возле которой они наконец остановились, была одной из самых маленьких в деревне. Она была крыта снопами сена, привязанными к бамбуковым перекрытиям. Под хибарой, стоявшей на метровых сваях из песчаника, хозяева хранили дрова, грабли и прочий скарб. За домом раскинулось рисовое поле площадью в тринадцать соток, на котором сквозь побеги пробиралось семейство уток. Мэйши вкратце изложила обитателем хижины – супругам лет сорока и их двум дочерям – сложившуюся ситуацию, после чего велела Чо встать на колени и поклониться до земли. Крестьянские дочки захихикали, но их родители поспешно подхватили Чо под руки, поставили на ноги и сказали, что они не посмеют нагружать ее работой.

– Нет! – Мэйши помотала головой. – Даже не вздумайте с ней цацкаться. Наказание должно быть строгим, иначе какой в нем смысл?

После того как пара накинула одеяло на плечи Чо и увела ее в дом, Мейши запустила пятерню в промокшие волосы, стряхнула с них воду и повернулась к Юн.

– Ну? – спросила она. – Ты довольна?

– Ты поступила очень умно, – сказал Юн. – Я бы не справилась лучше.

– Теперь она узнает, какова на вкус жизнь угнетенного класса. Теперь она во власти людей, которые ее кормят. Так и должно быть. – Зажмурив один глаз, Мэйши окинула взглядом поле, прикидывая его размер. – Пожалуй, оно примерно с сад господина Кая, вот только сад – это для баловства, а рисовое поле – для дела. – Она наклонилась к Юн и прошептала: – Кстати, ты сад-то видела? Отличное место, чтоб в нем детей растить.

Юн кивнула. Девушке не нравилось, когда ей напоминали, что она беременна. Она потянулась за винтовкой, которую прислонила к курятнику, и двинулась обратно, вверх по склону холма.

– Ты тоже легко не отделаешься, – крикнула ей вслед Мэйши. – Раз ты так добивалась ее освобождения, вот теперь за нее и отвечай. Считай, это приказ. Почаще ее навещай. Держи меня обо всем в курсе. Если что-то случится, виноватой будешь ты.

6

Закончив с Чо, Юн отправилась в полевой госпиталь на окраине деревни. Внутри палатки врач по женской части, горбатый старик с длинной курчавой бородой, немного помял ей живот, после чего отвел девушку в укромное местечко за кустами и велел ей помочиться. Когда она это сделала, врач опустился на колени, некоторое время всматривался в теплую жидкость, после чего молча кивнул. У Юн потемнело в глазах. Самые худшие ее опасения подтвердились.

На обратном пути до особняка она снова прошла через сады личи, и от аромата свежих фруктов, омытых дождем, у нее немного улучшилось настроение. Накануне она так торопилась добраться до вершины холма, что даже не заметила интересную деталь – деревья были высажены особым образом, в форме иероглифа «тянь», что значит «сладость». Юн начала понимать, что имела в виду Мэйши. Да, она права, сад идеально подходит для того, чтобы растить в нем ребенка. Она представила себе пухленькие детские ручонки, тянущиеся за плодом, как малыш лезет по стволу, неуклюже шарит ножкой, силясь опереться на одну из кривых ветвей. В таком саду достаточно места, чтобы маленький негодник набегался всласть, дав выход своей энергии. Быть может, Кай и был злодеем и эксплуататором, но разбивать сады он умел!

Взобравшись по веревке до самого верха, Юн обнаружила, что Пин развел на утесе огонь и льет пули. Рядом сидел Хай-у, который дул на пламя.

– Да ты себе нашел подмастерье! – крикнула девушка.

– Все равно от меня пользы мало, – пожал плечами Хай-у. – Только мне никогда не заменить Ло… – Он озабоченно посмотрел на Пина.

Оружейник изо всех сил стиснул зажим. Когда он ослабил давление, две остроконечные пули, громко звякнув, упали в ведро.

– На самом деле это моя вина, – промолвил Пин. – Надо было обучать не Ло, а кого-нибудь другого.

Юн подтащила к себе табуретку – ту самую, на которой накануне сидел господин Кай, и растерла руки над огнем.

– Я хочу с тобой кое о чем поговорить, муженек, – она назвала так Пина впервые и очень удивилась, насколько легко ей это далось. – Я придумала нашему ребенку имя. Букашка. Сяочун. Что скажешь?

Пин поднял глаза с озадаченным видом. Его лицо со стороны могло показаться простодушно-глуповатым.

– Сяочун, – повторил он, будто смакуя имя. – Я-то думал, может, лучше назвать его в честь какой-нибудь еды. Вроде морковки или капусточки.

Хай-у рассмеялся.

– Или репки, – подхватил он. – Мы столько едим этого добра, что в честь него можно и ребенка назвать. А родится мальчик, можете назвать его Редисом.

– Редис… – протянула Юн. – Ло Бо. – Имя, сорвавшееся с ее губ, было подобно журчанию кристально чистого ручья. – Решено, назовем его Ло Бо.

Когда опустилась ночь, Юн с Пином пробрались обратно в особняк. Девушка решила, что, даже если их поймают, лейтенант не будет с ними особо строг. Пину затея Юн не особенно понравилась, и он сказал, что игра не стоит свеч.

– Дался тебе этот особняк, – проворчал он, но все же уступил ее настойчивости, когда она сказала, что они могут сделать это – совсем как той ночью.

Час спустя Юн лежала тяжело дыша в постели, поражаясь, как же ей, оказывается, нравятся любовные утехи. Старая повитуха, которая опекала ее в особняке господина Чжу, твердила, что во время беременности заниматься любовью строго противопоказано. «Если он к тебе полезет, когда ты понесешь, не отдавайся ему! – наставляла ее старуха. – На кону стоит жизнь твоего ребенка». Теперь Юн надеялась, что повитуха права. Она представила, как крошечный Ло Бо внутри нее съеживается от беспрестанных толчков. Может, в какой-то момент малышу надоест и он отправиться обратно на небеса? Потом, когда мама с папой добьются победы революции и построят новый Китай, Ло Бо вернется. Может, он по дороге на Небо прихватит с собой и ребенка Чо? Юн считала, что все нерожденные дети обретаются в некоем волшебном мире, где они пьют чай с молоком, смотрят в мутное, словно залитое водой окно и судачат о том, что находится в мире людей и стоит ли им туда переселяться. Если они замечали нечто такое, что им не нравилось, они просто платили по счету высшим силам и возвращались обратно в свой мир. Как еще можно объяснить выкидыши, которые порой случаются у женщин? У ее собственной матери, прежде чем родилась Юн, было три выкидыша. Вероятно, нерожденные дети увидали из своего мира, какой ужасный человек их будущий отец, и сбежали обратно. Какой им был смысл рождаться? Чтоб их, как Юн, продали в рабство? Вот почему так важно добиться победы революции! Если людской мир станет совершенно ужасен, дети совсем не захотят рождаться. И во что тогда превратится Китай с его историей длиной в четыре тысячи лет? В безлюдную пустыню. До вчерашнего дня ребенок Чо видел лишь фруктовый сад да роскошный особняк и потому с нетерпением ждал рождения. Отныне он будет знать лишь тяжкий труд и суровый крестьянский быт. «Сможет ли ребенок Чо вернуться в свой мир? Успеет ли? Или он уже окончательно переселился в наш, людской мир?» – размышляла Юн.

– Сегодня я навестила беременную жену Кая, – сказала Юн. – Может, и напрасно.

Пин как раз пошел в туалет, находившийся в конце коридора, и потому в ответ Юн услышала лишь журчание мочи. Оружейник на цыпочках вернулся в комнату и лег в кровать.

– Что ты сказала? – спросил он, растирая плечи, чтобы согреться.

– Жаль, что эта девушка… ну, жена господина Кая, вынашивает ребенка.

– Это еще почему? – прищурился Пин.

Юн хотела поделиться с ним своими мыслями о беременности и нерожденных детях. Ее так и подмывало сказать, что агитбригаде лучше было оставить беременную в покое и позволить ей жить в особняке. Политработникам следовало с уважением отнестись к ее положению и воспользоваться им, чтобы заручиться поддержкой высших, небесных сил. В конце концов, они ведь работники агитбригады, занимаются пропагандой! Это ведь их прямые обязанности, которые не должны ограничиваться физическим миром!.. Юн тут же отругала себя. Проклятая суеверность – недостаток, передавшийся ей от отца, который был уверен, что игральными костями управляют его предки, благосклонность которых он пытался снискать, отбивая поклоны по разным храмам.

– Не повезло малышу, – наконец сказала она. – Одно дело родиться, зная, что твоя семья всегда была бедной, и совсем другое – постоянно слушать, как мать рассказывает о роскоши, в которой она жила и которой ты лишился.

Пин повернулся к Юн и взял ее за руку.

– Разве ты не говорила, что господин Кай и вся его семья заслуживают любое наказание, на которое их осудят? – Он улыбнулся. – Я никогда и не думал, что ты такая… Что ты можешь переживать за других…

Лицо Юн окаменело.

– Господин Кай заслуживает того, чтоб в семи следующих перерождениях ему каждый раз отрубали голову. Есть куча других людей, которые страдают куда как горше без всякой на то их вины. Я завела речь об этой девушке только по одной причине. Дело в том, что Мэйши, заместитель секретаря агитбригады, поручила мне проследить, чтобы ее достойно наказали. Мэйши – моя подруга, вот она и дала мне задание полегче, когда узнала о том, что я в положении.

Глаза Пина расширились, вспыхнув в лунном свете, как полированные опалы.

– Да это же отличная новость! Я как раз собирался предложить, чтобы мы нашли для тебя занятие поспокойнее. Я думал о госпитале, гарнизонной службе, интендантской. Но это еще лучше. Завтра я спрошу у лейтенанта, можно ли тебя перевести в агитбригаду на постоянку – хотя бы пока ты вынашиваешь Ло Бо. А может, тебе даже лучше остаться в этой деревне, когда армия снова тронется в путь?

Юн пришла в ужас от предложения Пина. Бросить взвод, растить кур и собирать урожай в глухой деревне, пока ее взвод сражается на передовой? Такой кошмарный удел она и представить себе не могла.

– Ты меня не понял, – мотнула головой Юн. – Задание мне дали ненадолго, максимум на неделю или две. Я ведь лучший стрелок во взводе. Лейтенант бы ни за что меня не отпустил.

– Пойми, Юн, сейчас многое изменилось. – Теперь Пин говорил медленнее, тем же тоном, которым он обращался к ней, когда напоминал почистить винтовку. – Ты только представьте себе, что нас ждет через несколько месяцев. Скорее всего, нам снова придется вступить в бой с гоминьдановцами. И как ты себе это представляешь? Как ты будешь воевать с пузом? Как ползать по-пластунски? А длительные переходы, когда мы будем наступать или отступать? Как ты их выдержишь? Как ты пройдешь тридцать километров с отекшими ногами?

– Лучше о себе переживай, – раздраженно бросила Юн. Она всегда отличалась большей выносливостью, чем Пин. И что теперь? Он сомневается в ее силах только потому, что она беременна. – Да если б я вынашивала десять детей сразу, все равно бы бегала в два раза быстрее твоего!

– Женушка, милая, прояви благоразумие. Что за дурацкая гордыня? Неужели тебе нечего терять? Позвольте мне поговорить с…

– Нет, я сказала! – рявкнула Юн. – Думаешь, раз женился, то уже имеешь право за меня решать? Я без тебя разберусь, как мне лучше послужить партии.

Под окном спальни застучали по водосточной трубе.

– Что, в особняк забралась парочка воришек? – донесся снаружи громкий шепот лейтенанта Дао. – А они могут вести себя потише?

Юн обожгла взглядом Пина, который погладил ее по щеке указательным пальцем. Отмахнувшись от мужа, она повернулась к нему спиной и закрыла глаза.

7

На следующее утро, подойдя к хижине, в которой поселили Чо, Юн обнаружила, что та уже встала и сгребает листья с тыквенных грядок. При этом Чо как можно дальше вытягивала руки, чтобы ручка граблей не задевала ей живот. Волосы она собрала на затылке в пучок. Ни нефритовых, ни жемчужных заколок Юн у нее в волосах не заметила. Чо была облачена в коричневую блузку и пару свободных крестьянских штанов, доставшихся ей от семейства, с которым она теперь жила. Прежняя нарядная одежда лежала где-то в доме, наверное.

– Рада видеть, что ты занята делом, – сказала Юн. – Если продолжишь в том же духе, облегчишь задачу себе и мне.

Чо улыбнулась. Пот на ее лбу поблескивал, как песок на залитом солнцем пляже. Она попыталась скрыть свою усталость, задержав дыхание, но из-за этого только громче вздохнула, когда открыла рот, чтобы снова набрать воздуха в легкие.

– У моих родителей было тыквенное поле, – сказала она. – И я за него отвечала. Сестра разводила кроликов, а моя работа заключалась в том, чтобы зимой в супе была сладкая тыква. Как же я завидовала сестре! А еще ненавидела родителей за то, что они дали ей работу легче, чем мне. Я сама предложила зарезать ее кроликов, как только они станут достаточно жирными, чтобы их…

– Ты это… давай полегче, – сказала Юн. – Переведи дыхание. Я тут буду весь день, и ты успеешь мне рассказать все, что захочешь.

Чо смутилась. Она замолчала и заработала граблями быстрее, елозя ими даже по тем местам, где уже не было листьев.

– Говорят же тебе, отдохни, – вздохнула Юн. – Я тебе не замсекретаря. Нечего передо мной выделываться. – Она умолкла, задумавшись, а не слишком ли миндальничает. – Впрочем, работать спустя рукава я тебе тоже не позволю.

– Простите, – Чо сбавила темп. Юн села на табуретку и закинула ногу на ногу.

– Главное, не пытайся сбежать, и все будет хорошо.

Взмахнув граблями еще несколько раз, Чо прислонила их к стене хижины и зашла внутрь. Вскоре она показалась снова с жестяным ведром. Подойдя к грядкам, девушка принялась поливать побеги, пользуясь деревянным черпаком. Юн сидела метрах в двадцати от грядок, но даже с такого расстояния поняла, что Чо поливает их мочой. За последний год Юн ела сырую оленину, закидывала трупы в братские могилы и справляла нужду в выгребные ямы, в которые до нее успели испражниться сотни мужчин. Она могла похвастаться крепким желудком, которому завидовали даже некоторые офицеры, но сейчас к горлу подкатила дурнота, и Юн отвернулась.

– Вам нехорошо? – спросила Чо.

Юн наклонила голову, отмахнулась, скорчилась, схватилась за живот, и ее вырвало. Прежде чем Юн успела встать, Чо присела рядом с ней и погладила ее по спине.

– Не сдерживайте себя, – сказала она, – лучше, чтоб в желудке ничего не осталось.

Юн кивнула. Она была удивлена, что третья жена помещика-эксплуататора способна в данных обстоятельствах сохранять такую невозмутимость. Юн помнила, как жены господина Чжу падали в обморок при виде капельки крови и даже не рискнули перевязать ей локоть, который она однажды рассадила о каменную скамью. Чо взяла метлу и убрала блевотину так, словно занималась этим всю жизнь. Либо девушка имела гораздо более скромное происхождение, чем полагала Юн, либо посещала какую-нибудь прославленную актерскую школу в Гонконге.

– Лучший способ очистить организм от выпитого накануне спиртного – просто извергнуть его вместе с едой. – Чо закидала остатки блевотины землей. – Главное, не переживать о том, что перевели продукты зазря.

– Я не пью, – сказала Юн.

Чо посмотрела на нее и вдруг, захлопав в ладоши, рассмеялась.

– Теперь я понимаю, почему вы меня спасли.

– Спасла? Тебя? Кто тебе это сказал?

– Вчерашняя женщина в форме. – Улыбка Чо стала шире, словно она только что сочинила прекрасное стихотворение. – После того как вы ушли, она сказала мне, что вы очень мной заинтересовались, и я всю ночь пыталась понять почему. Может, мы встречались раньше? Может, вы знали моих родителей? Может, мы из одной деревни? Но потом я задумалась: а почему спасли именно меня, а не мою сестру? Теперь я понимаю, насколько мы похожи.

– Ничего ты не понимаешь, – отрезала Юн, предприняв попытку встать. – И вовсе я не тобой заинтересовалась. Ребенка твоего пожалела. Его-то в чем вина? Почему он должен страдать из-за твоих преступлений? Даже не думай, что я спасла тебя или хочу стать твоей подругой. Выкинь эту дурь из головы.

На мгновение Чо потеряла дар речи, но затем на ее лицо вернулась улыбка. Взяв Юн под руку, она помогла ей подняться.

– Конечно-конечно, – сказала девушка. – Мои слова прозвучали слишком высокомерно. Но мне кажется, вы видите, что я ни в чем не виновата, тогда как все остальные считают меня злодейкой. А значит, в моих глазах вы настоящий герой. Таких, как вы, очень мало. Женщин-героев я могу пересчитать по пальцам одной руки. Вы похожи на Цинь Лянъюй, которая во главе войска защищала Китай от маньчжуров, или на Юэнюй, величайшую фехтовальщицу династии Хань, или на…

– Хуа Мулань? – подсказала Юн. Слова Чо казались слаще нектара. Юн старалась не допустить, чтобы лесть вскружила ей голову.

– Именно. – Чо провела Юн в дом и усадила ее на один из плетеных стульев, расставленных вокруг трехногого стола. Затем Чо присела на корточки рядом с дровяной печью, подняла котел с остывшей кипяченой водой и наполнила глиняную чашку.

– Бьюсь об заклад, Мулань никогда не приходилось сражаться с ребенком под сердцем, – глухо произнесла Юн.

– Зато после победы она нарожала целую кучу детей, – отозвалась Чо, протянув Юн чашку. – Я чувствовала себя просто ужасно, когда забеременела Чжу Цзяо. Первые несколько месяцев самые тяжелые, а потом становится лучше. Вы только посмотрите, сколько у меня сейчас сил. Поверьте, пройдет немного времени, и вы почувствуете себя гораздо лучше.

От слов Чо у Юн словно гора с плеч свалилась. Она-то думала, что на все девять месяцев выйдет из строя. Она допила воду и вышла вслед за Чо из хижины. Та, взглянув на Юн, сказала, что тыквы могут подождать до завтра, и пообещала, что закончит работу с утра пораньше до ее прихода. Следующие несколько часов молодые женщины провели, помогая крестьянам вылавливать на рисовом поле вредителей: личинок моли и всяких клопов. Они выуживали насекомых с помощью мелкого металлического сита и ссыпали в узкогорлую вазу – вредителям предстояло стать кормом для скота. Юн спросила, занималась ли Чо чем-нибудь подобным раньше, и та ответила, что родом из небольшого городка, расположенного к северу от Хуанхэ, и что ее семья выращивала только пшеницу.

– С пшеницей легче, чем с рисом, – улыбнулась Чо. – Не надо мочить ноги, – с этими словами для наглядности она продемонстрировала заляпанную грязью ступню.

За обедом Юн узнала, что родственники господина Кая владели землей, на которой работали родители Чо, и что ее отец согласился выдать своих дочерей замуж за старика в обмен на право пользоваться земельным участком еще двадцать лет.

– Это был беспроигрышный вариант, – сказала Чо, хрустя жареными грецкими орехами. – Я жила в достатке, а моя семья сохранила себе землю. Со временем мы с сестрой попытались бы повлиять на господина Кая и уговорить его купить землю для моих родителей. – Потом она добавила, что, хотя Кай и эксплуатировал крестьян, батрачивших на него, однако мужем он был неплохим. – Он был внимателен к нам, когда не курил опиум. Рассказывал всякие смешные истории и время от времени даже готовил. Родители хотели дать нам с сестрой образование и начали учить нас грамоте, так господин Кай, когда мы переехали к нему, нанял хорошего репетитора, который научил нас разным красивым мудреным словам.

В конце дня, когда грязь с ног была смыта и Юн собралась уходить, Чо вдруг оплела пальцами ее запястье и попросила выслушать еще пару слов.

– Мы разве мало сегодня говорили? – хмыкнула Юн, закидывая винтовку на плечо.

Чо смущенно посмотрела на нее.

– Не знаю, имею ли я право просить вас об этом, но все же должна это сделать. Понимаете, дело в моей сестре. Я хотела бы надеяться, что ее тоже можно перевести сюда. Как и мне, ей следует напомнить, как важно трудиться не покладая рук. Семья, которая меня приютила, будет рада любой помощи. Все будут только рады.

– Попробую. Но ничего не обещаю, – буркнула Юн.

– О большем я не прошу.

Солнце уже низко-низко висело над горизонтом, заливая рисовые поля алым светом. Юн помахала Чо на прощание и направился в управу, чтобы повидаться с Мэйши. Будь воля Юн, все семейство Кая давно гнуло бы спины на рисовых полях. От чего лучше всего проясняется в голове? От грязи на руках и ногах. Надменного Кая и его заносчивую первую жену, которые столько лет жили в праздности, обжираясь пирожными, следовало спустить с небес на землю. Это им требовалось даже больше, чем Чо и ее сестре. Тем не менее Юн сомневалась, что Мэйши вот так запросто согласится отпустить господина Кая. Впрочем, есть шанс, что Мэйши сочтет полезным отправить остальных жен на исправительные работы.

Встав по стойке смирно, Юн доложила заместителю секретаря о хорошем поведении Чо и решила в лоб спросить ее о сестре девушки.

– Если честно, той семье бедняков не помешала бы еще одна пара рук, – сказала Юн. – Девушка старается изо всех сил, но ей многое не под силу из-за большого живота. Может, отправим ей в помощь ее сестру?

Мэйши, сидевшая на другом конце стола, закончила подписывать бумаги и положила их на вершину стопки.

– Надо была просить об этом вчера, когда ты умоляла сохранить беременной жизнь. – Она кинула небрежный взгляд на Юн. – Как раз сегодня утром Кай с его остальными женами были признаны виновными в совершенных ими преступлениях. Через три дня их повесят на площади.

– Что, так быстро? – ахнула Юн, хотя по стандартам Красной армии с приговором даже излишне затянули. Три года назад она присутствовала на проработке одного помещика, который отказался покаяться и признать свои злодеяния. Его расстреляли в тот же день, на закате. – Можно как-нибудь отложить казнь?

Мэйши покачала головой.

– Вся деревня ждет этого зрелища. Да и чего тянуть? У нас каждый штык на счету, а мы вынуждены выделять охрану, которая сторожит этих мироедов.

8

Сад в лучах заходящего солнца, отражавшихся от водопада, гладких серповидных плиток дорожки и ветвей деревьев личи, приобрел карамельный оттенок. Вскоре, подумалось Юн, командование прикажет крестьянам избавиться от этой бесполезной роскоши, вырубить деревья, а землю разделить между собой – сейчас-то на ней ничего не вырастишь. Через месяц на этих холмах будут пастись отары овец, а над ними реять воздушные змеи, которые станут запускать крестьянские дети. Память о саде, как и о его владельцах, истает, как дым от благовоний.

Поднимаясь по склону холма, Юн ломала голову, как завтра половчее преподнести Чо дурные вести. Надо принять строгий вид. Если Чо посмеет возмущаться или возражать, Юн скажет: «Ты спаслась от петли только потому, что у тебя под сердцем ребенок». Надо будет пристыдить ее. Напомнить, что она, будучи женой Кая, жила в роскоши, не обращая внимания на гибнущих от нужды бедняков, и тем самым являлась соучастницей его преступлений. Видеть страждущих и ничем им не помочь – самое страшное злодеяние перед ликом Неба. Кроме того, на свете полно людей, павших жертвами куда большей несправедливости.

Добравшись до вершины холма, Юн увидела Пина. Стоя возле Секиры и глядя себе под ноги, он что-то втолковывал лейтенанту Дао. Возвышавшийся над оружейником на полголовы лейтенант кивнул, улыбнулся и похлопал Пина по плечу. Остальные бойцы из их взвода тренировались – бегали вверх-вниз по другому склону холма. Пин и Дао, заметив Юн, переглянулись и помахали.

Когда она оказалась совсем рядом, лейтенант сказал:

– Твоему мужу только что пришла в голову отличная идея. В последнее время он ими так и сыпет. – Юн уставилась на Пина, который продолжал разглядывать траву под ногами и все поглаживал гриву Секиры. – Мы вот что думаем: раз ты в положении, пожалуй, будет лучше, если ты останешься здесь на пару месяцев. Сейчас лучше себя поберечь, чтобы потом отправить на тот свет побольше гоминьдановцев. Да и вообще, в последнее время ты плотно взаимодействуешь с агитбригадой, так что, по сути, в твоей жизни мало что переменится.

Юн продолжала сверлить мужа взглядом, понимая, что рано или поздно тому придется посмотреть ей в глаза.

– При всем уважении, товарищ командир, гоминьдановцы сидят у нас на хвосте. На счету каждый боец, а я – лучший стрелок во всем подразделении.

– Само собой, это все знают, – рассмеялся лейтенант. – Но ты скоро станешь матерью. Ты можешь считать, что выкована из стали, но, скажу тебе честно, беременная женщина на марше всегда обуза.

– Только не я. Вам не придется со мной нянчиться, – вскинула подбородок Юн. – Нужды подразделения всегда будут выше моих собственных.

Лейтенант Дао снял фуражку и почесал голову. Его лицо приобрело страдальческое выражение, а глаза забегали, словно Дао искал человека, на которого мог бы свалить бремя этого неприятного разговора. Наконец Пин рискнул посмотреть на жену. Она ответила ему полным презрения взглядом. Оружейник делано зевнул и прикусил нижнюю губу.

– Жена командарма Мао родила своего первого сына во время осады Наньчана. Что, разве не так? – бросилась в атаку Юн. – По-вашему, если революционерка беременна, так ее надо списывать со счетов?

– Твоя правда, – кивнул лейтенант. – Только хочу тебе напомнить, что, когда осада провалилась и пришлось отступать, нужда заставила командарма отдать младенца в семью местных крестьян. Детям в расположении части делать нечего. Это противоречит уставу. Даже Мао не посмел его нарушить. Хочешь обречь своего ребенка на смерть еще до его рождения? Хочешь, чтобы… – он вопросительно посмотрел на Пина.

– Ло Бо, – подсказал оружейник.

– Ага, – кивнул лейтенант. – Хочешь, чтоб Ло Бо рос без матери?

Юн покачала головой.

– Конечно, нет, но я в первую очередь солдат, и я…

– Вот и прекрасно, – перебил ее Дао. – Завтра я переговорю с секретарем агитбригады, и мы все оформим честь по чести.

Юн тяжело вздохнула. Лейтенант явно не желает уступать, по крайней мере сейчас. Что ж, она проявит тактическую мудрость. На время покорится, а потом снова перейдет в атаку.

– Лучше я сама все устрою, – примирительно сказала Юн. – Я знакома с заместительницей секретаря. Лучше, если инициатива будет исходить от меня.

– Вот и превосходно. Только не затягивай. Чем раньше ты поговоришь об этом, тем лучше. Разведчики донесли, что гоминьдановцы стягивают к уезду Хэцзян подкрепление. Чанкайшисты явно что-то замышляют. – Дао повернулся к Пину: – Проследи, чтобы твоя героическая жена сдержала обещание.

9

Юн решила не разговаривать с мужем, поскольку тот, хотя и всячески вымаливал прощение, ничуть не сожалел о содеянном. И потом, ее мысли занимала куда более насущная проблема: как вести себя с Чо, раз нет возможности спасти ее сестру. Юн предпочла путь недомолвок: сообщила, что обратилась к Мэйши с просьбой отпустить ее сестру на свободу и та обещала подумать. Чо каждый день совала Юн орехи и ягоды, и та относила их к амбару – передавала через охранника заключенным. Она не решалась сказать девушке, что ее сестру скоро казнят. Юн вообще старалась говорить поменьше, предпочитая слушать рассказы Чо о деревне, в которой она провела детство, и парне, за которого хотела выйти замуж.

Время казни неумолимо приближалось, и Юн чувствовала, что больше не в силах скрывать от девушки правду, лежавшую на ее душе тяжким бременем. Чо возненавидит ее на веки вечные? Что ж, пусть так. Юн села на плетеный стул напротив подопечной и глубоко вздохнула, вновь напомнив себе, что должна быть с ней строгой. Она поступает несправедливо? Ничего страшного, Чо это заслужила. Она жила в роскоши, видела, как страдает простой народ, и при этом палец о палец не ударила, чтобы помочь беднякам.

– Боюсь, у меня есть новости о твоей сестре, – сказала Юн.

Чо, которая мгновение назад с азартом рассказывала, как лучше жарить цикад, недоуменно уставилась на нее.

– Вы боитесь, что есть новости?.. – переспросила она.

Юн качнула головой.

– Даже не их самих. А того, что ты их услышишь…

Чо застыла, ожидая продолжения. Юн очень хотелось, чтобы рядом оказался Пин. Он справился бы с задачей куда лучше – перед Чо предстал бы открытый и искренний человек, не властный над судьбой и обстоятельствами. Дескать, на все воля Неба, а я тут ни при чем. У ее мужа это здорово получалось.

– К чему тянуть, так только хуже, – выдохнула Юн. – Завтра приведут в исполнение приговор господину Каю. Его повесят.

– Но жен-то пощадят? – с робкой надеждой в голосе спросила Чо.

– Одну.

– Мою сестру?

Юн покачала головой. Ведь умная вроде бы девушка! Почему же она никак не хочет понять, что ей пытаются сказать?

– Нет. Тебя, – тихо ответила она.

На секунду лицо Чо сделалось растерянным. Она накрутила на палец прядь волос, потом сунула ее в рот и принялась жевать. В хижину залетела пчела. Юн проследила за ней взглядом. Насекомое, жужжа, опустилось на набитый соломой матрац, а потом, будто ощутив царящее в хижине отчаяние, вылетело обратно на улицу. Юн не заметила, как девушка начала плакать.

– И когда ты об этом узнала? – всхлипнула Чо.

– На следующий день после того, как тебя здесь поселили.

– И все это время ты молчала? А я, ни о чем не подозревая, нежилась на солнышке?

– Я так поступила ради твоего же блага, – отрезала Юн.

Это было правдой, но отчего-то ее слова прозвучали непереносимо фальшиво. Ей вспомнился лейтенант Дао, который несколько дней назад сказал, что Юн переводят в агитбригаду – ради ее же блага!..

– Если бы я рассказала тебе раньше, – продолжила Юн, – ты бы попыталась спасти сестру, и в итоге тебя повесили бы вместе с ней. Я знаю, как лучше, – она помолчала. – Я тебе подруга.

– Нет! – прорыдала Чо, прикрыв лицо платочком. – Никакая ты мне не подруга. И никогда ею не станешь. Даже через тысячу лет!

10

На следующее утро, как обычно, на деревенской площади четыре раза протрубили рожки. Пять веселых, залихватских нот. Кто бы мог подумать, что они извещают о том, что сегодня предстоит лишить жизни троих человек. Новости о готовящейся казни быстро разлетелись по всей деревне. Накануне вечером староста раздал людям листовки. На ней черной краской было изображен усатый Кай, а поверх его портрета алели иероглифы: «Наконец-то казнен!» По слухам, староста когда-то служил у помещика управляющим на одной из мануфактур по производству шелка, но лишился места за растрату.

Посреди площади возвели эшафот, на котором теперь стояла Мэйши в сопровождении десятка красноармейцев. Над ними реяло знамя с серпом и молотом. Мэйши, обращаясь к собравшимся, рассказывала, за что так героически сражается Народная Красная армия. Когда Юн добралась до площади, там уже столпилось несколько сотен крестьян, с нетерпением дожидавшихся момента, когда приведут осужденных. Коробейник толкал перед собой тележку, предлагая всем сушеное тофу, а дети, с горящими от волнения лицами, играли в прятки.

Утро выдалось прохладным. Винтовку Юн покрывал тонкий слой изморози. Чуть в стороне от толпы Пин и Хай-у развели костер и поставили греться на огонь котел. С каждым днем Хай-у все ловчее ходил на своем протезе, и Пину больше не приходилось таскать товарища на закорках. Присев на корточки у костра, приятели протянули к огню ладони. Оба рассмеялись. По всей видимости, Хай-у отпустил какую-то остроту, показавшуюся Пину столь забавной, что тот едва не упал от хохота.

Оружейника не заинтересовало, почему жена настояла, чтобы он тоже пришел на казнь. Юн бросила ему: «Это важно», Пин кивнул и отправился в соседнюю палатку, чтобы узнать, не захочет ли Хай-у составить им компанию. Он ни разу не спросил Юн, как она проводит время с Чо. Будучи человеком простодушным и деликатным от природы, он не стал докапываться до причин скверного настроения жены, решив, видимо, что та не находит себе места оттого, что ее переводят в агитбригаду.

Вчера, расставшись с Чо, Юн отправилась к Мэйши и попросила старшую подругу выставить пару солдат у хижины, чтобы девушка с горя не натворила глупостей. Заместитель секретаря похвалила Юн за предусмотрительность. Чо очень хотела прийти на казнь, она буквально умоляла Юн позволить ей, но получила жесткий отпор: Чо было велено ради ее же собственного блага держаться от площади подальше. «А что, если тебя кто-нибудь узнает в толпе и потребует вздернуть вместе с мужем и остальными женами? – рявкнула Юн. – Командование Красной армии не захочет терять лицо и, само собой, пойдет навстречу пожеланиям простого народа».

Раздался еще один взрыв смеха. Один из крестьян обернулся и спросил Пина, в чем причина веселья. Хай-у повторил шутку, и селянин усмехнулся.

– Эй, – крикнула Юн Пину и Хай-у. – А ну прекратите. Вы что, в цирке, что ли? Тут сейчас людей казнить будут.

– Извини, – отсмеявшись, сказал Пин.

– Каждый день кто-нибудь расстается с жизнью, – Хай-у сплюнул в огонь. – С чего мне переживать из-за какого-то старого кровопийцы и его баб?

Юн пропустила слова кунфуиста мимо ушей. Какой смысл тратить на Хай-у нервы? Он ведь просто калека, жалеющий лишь самого себя. Ему плевать, кого собираются вздернуть. Да хоть самого Будду вместе с Конфуцием. С точки зрения Хай-у, сострадания заслуживает лишь он. Юн задумалась о нем и Пине, вспоминая, как они шли сюда в стороне от нее, как весело болтали. Интересно, а станет муж вообще скучать по ней, если рядом с ним будет Хай-у? Будет ли он так же смеяться? Прежде Юн полагала, что Пин, человек, владеющий редким ремеслом, ценит других людей в зависимости от пользы, которую они приносят обществу, от их мастерства и умения. Она думала, что оружейник любит ее не за бабские штучки, а за то, что она так метко стреляет из винтовки. А теперь внезапно поняла, что Пин ничем не отличается от других мужчин. Ему плевать, что она сражалась на передовой. Он относится к ней так же, как обычный крестьянин к своей бабе. Главное – роди мне наследника, а остальное меня не волнует.

– Иди сюда, – крикнула она Пину. – Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз.

Пин вскочил с земли, отряхнул штаны и кинулся к ней.

– Что случилось? – спросил он. – Тебе нездоровится?

– Все со мной в порядке, – она схватила его за рукав и оттащила подальше от Хай-у. – Ты мне лучше вот что скажи, муженек: как думаешь, зачем я попросила тебя прийти сюда?

Пин принялся отчаянно чесать подбородок, словно ответ скрывался где-то в его куцей бороденке.

– Я думал, мы пришли смотреть на казнь. Что, не так?

– Да, но почему я позвала тебя сюда? – Немного подождав, но так и не получив ответа, Юн решила помочь: – Ну подумай! Чем я занималась всю эту неделю? В чем заключалась моя работа? Забыл про господина Кая и его жен? Про беременную девушку тоже никак не можешь вспомнить?

Пин поднял глаза вверх, словно силясь что-то рассмотреть в небе. Потом щелкнул пальцами.

– Я понял! Ты хочешь, чтобы я увидел воплощение коммунистических идеалов в жизнь. Желаешь, чтобы я стал свидетелем победы в классовой борьбе.

Некоторое время Юн хранила молчание. Ответ Пина ее удивил, но потом ей подумалось, что ничего странного в нем нет. В конце концов, это был правильный ответ, точнее, он был бы правильным при любых других обстоятельствах. Юн потрясло, насколько слова мужа разнились с тем, что она хотела услышать. В ее голове тут же возник вопрос: а какого ответа она ожидала? Что попросила его прийти, чтобы он увидел, насколько несправедлива бывает жизнь? Что для дела революции было бы лучше, если бы Кая и его жен приговорили к исправительным работам в полях?

Чем дольше Юн размышляла, тем больше разочаровывалась, причем не в ответе мужа, а в себе. Да, Хай-у вызывает у нее омерзение, но тем не менее он прав: почему она, боец Красной армии, должна сочувствовать эксплуататору и его женам? Просто потому, что сдружилась с Чо? Неделей раньше она сама привела Пина в особняк Кая, чтобы показать ему, как прорабатывают эксплуататоров, а теперь ее не устраивают взгляды мужа, которые полностью соответствуют линии партии. «Да что со мной происходит?» – с растерянностью подумала Юн. Она словно раздвоилась и теперь не знала, какая из двух Юн Яочжун настоящая. «Это все ребенок», – мелькнула досадливая мысль. Мало того что она теперь не властна над собственным телом, так теперь еще и над разумом! Раньше она была сильной, теперь сделалась слабой. Юн поклялась себе, что не станет сочувствовать ни одному члену семьи Кай, даже сестре Чо. Со следующего дня она будет вести себя с девушкой отстраненно, как сторож, как охранник, а не как подруга.

– Ну? – тем временем спросило Пин. – Я прав?

Она кивнула, выдавив из себя вялую улыбку.

– Я так и думал, – ответил оружейник и с гордым видом вернулся к Хай-у, сидевшему у огня.

Договорив до конца, Мэйши отступила в сторону и позвонила в маленький бронзовый колокольчик. Двое солдат пробрались к основанию эшафота, открыли в нем створчатые двери высотой по пояс и вытащили наружу членов семьи Кай. Все трое приговоренных стояли спинами друг к другу, связанные ржавой цепью. Рты осужденных были заткнуты их же собственными сине-зелеными шелковыми платками. Толпа ахнула. Какая-то женщина закричала, чтобы Кай вернул ее мужа, которого раздавил упавший валун, когда тот работал на строительстве запруды, питавшей водой водопад Кая. Пожилой крестьянин бросил огрызок яблока, угодив в шею старшей жене Кая. Мальчик, науськанный отцом, подбежал к приговоренным и начал мочиться им на обувь.

Сестра Чо была маленького роста, и Кай с его первой женой заслоняли ее полностью. Юн стала протискиваться сквозь толпу, чтобы подобраться поближе и взглянуть девушке в лицо, и с каждым шагом ощущала, как тает ее решимость не испытывать сочувствия к приговоренным. Поведение жителей деревни было ей знакомо. На самом деле, если сравнивать с предыдущими проработками и казнями, здешние крестьяне вели себя спокойно. Однако именно сейчас Юн поняла, что партия перегибает палку. Раньше ей казалось, что подобные мероприятия пробуждают в народе революционный пыл, который в будущем поможет партии построить новую страну; но сейчас она видела, что собравшиеся на площади люди обезумели от ненависти, они готовы мучить и терзать кого угодно – и того, кто ничем перед ними не провинился. Внезапно Юн почувствовала облегчение оттого, что ей не удается разглядеть сестру Чо; и ей подумалось, что это даже хорошо, что Кай со своей старшей женой заслоняют девушку, ограждая ее от беснующейся толпы.

Приговоренных заставили подняться на эшафот и встать под приготовленными для них петлями. Несчастные стояли ссутулившись, и Юн поняла, что они едва в сознании. Солдат стукнул их древком пики по ногам, заставляя встать прямо. Затем осужденных заставили повернуться вокруг своей оси, чтобы каждый в толпе разглядел их лица. Юн не сдержалась и прикрыла рот рукой, когда наконец рассмотрела сестру Чо.

Еще неделю назад, на лестнице особняка Юн мысленно отделила эту девушку от ее беременной сестры. И эта умозрительная пропасть увеличилась, когда Юн узнала, что и сама носит ребенка. Ей казалось, что одна из сестер заслуживает большего наказания, другая – меньшего. А теперь Юн видела на эшафоте – с петлей на шее, со стебельками соломы в спутанных волосах, с глазами, ищущими в толпе хоть одно знакомое лицо, – Чо. Немного другую, но – Чо. И, отчего становилось совсем скверно на душе, Юн не знала имени этой девушки, просто не удосужилась узнать его у ее сестры. Именно поэтому в сознании Юн несчастная не могла стать кем-то еще. Она была Чо. Просто выращивала кроликов, а не тыквы. И по какой-то причине ее больше любили родители, а муж – меньше. Она была Чо. И когда красноармеец дернул за рычаг, Юн видела: в петле задергалась Чо; именно ее тело бросили с другими двумя трупами в запряженную мулом телегу, и унылое животное потащилось к реке под скрип колес. Юн твердила себе, что ее подруга еще жива и что внутри этой мертвой девушки нет ребенка. Ей приходилось снова и снова повторять про себя: «Чо, это не ты. Не ты. Ты жива. Ты по-прежнему жива. Это не твоя жизнь оборвалась в петле».

11

Несколько недель, прошедших после казни, выдались для Красной армии напряженными. Прибыл взволнованный вестовой, доложивший командованию Восьмого корпуса, что слухи верны: гоминьдановцы готовят новое наступление, на этот раз с севера, юга и востока. Воспользовавшись плодами недавней победы, они собираются пройти неподалеку от озер Наньчана. Еще один удар будет нанесен из Фучжоу, тогда как основные силы возьмут в осаду Жуйцзинь – столицу Красной республики. Подразделения Красной армии уже шли на перехват, чтобы встретить и задержать силы Чан Кайши на севере и юге. Лейтенант Дао сообщил своему взводу, что Восьмому корпусу, закаленному в боях и потому считавшемуся ветеранским, поручено, как и предполагалось ранее, двинуться на восток, воссоединиться с частями командарма Мао и вместе с ними оборонять столицу. Причем, поскольку гоминьдановцы выяснили, что Восьмой корпус в данный момент расположился Наньцзицунь, надо срочно сниматься с места.

Идея оставить в городе гарнизон была отметена: подвергать смертельному риску солдат и, тем более, членов агитбригады, которых гоминьдановцы в первую очередь поставили бы к стенке, командование не хотело. Восьмой корпус выдвигался в полном составе. Новый план заключался в том, чтобы оставить как можно меньше следов своего присутствия – тогда противник не сумеет установить, какова была численность красных войск и куда они направились.

В ответ на просьбу Юн перевести ее в агитбригаду Мэйши пообещала подумать.

– Сама видишь, какой сейчас бардак. В такой ситуации лучше не перекидывать людей из подразделения в подразделение, – сказала она, а потом, наклонившись к уху Юн, прошептала: – Ради твоего ребенка я постараюсь подыскать тебе какую-нибудь должность. Но это только когда мы доберемся до Жуйцзиня, да и то обещать ничего не могу.

Слова подруги порадовали Юн. Она улыбнулась Мэйши, поблагодарила ее и сказала, что, коли так, она, как и раньше, пока послужит в своем подразделении.

Пока суд да дело, особняк Кая решили переоборудовать под госпиталь. Пин, вкатив в здание стойки для капельниц, высказал мысль, что Юн может остаться в деревне и выдать себя за крестьянку.

– Глупости, – буркнул лейтенант Дао, тащивший на плече только что изготовленные бамбуковые носилки. – Это слишком опасно. Когда сюда заявятся гоминьдановцы, они первым делом допросят местных. Каждому зададут вопрос, а не осталось ли в деревне коммунистов? Знаешь, когда к башке приставляют ствол, люди становятся очень разговорчивыми. Не переживай, – успокоил он Пина. – Юн ведь рожать не завтра, так? Время еще есть. Переведется в агитбригаду, когда доберемся до Жуйцзиня.

Юн, слышавшая краем уха этот диалог, свалила охапку бинтов на кровать господина Кая и подумала: «Может, попросить командира взять с собой еще одну беременную – Чо?» Покрутив эту мысль так и сяк, она решила с этим повременить и спросить сперва мнение девушки.

Через некоторое время, за день до того, как корпусу снова предстояло тронуться в путь, Юн отправилась к хижине, где теперь жила Чо. Не найдя там подопечной, она пошла на другой конец деревни, к реке, в которую сбросили тела Кая и его жен. Чо сидела на берегу, уставившись на струящуюся воду. С тех пор, как корпусу отдали приказ выдвигаться, за Чо уже никто особо не следил, и девушка бо́льшую часть времени тосковала у реки, молясь Небу за свою сестру или разбрасывая тутовые листья, которые она использовала взамен жертвенных денег. Сегодня Чо тайком сорвала в саду несколько оставшихся плодов личи и разложила их вместе с финиковыми печеньем и кукурузными лепешками на листьях кувшинок рядом с берегом. Все это добро, догадалась Юн, Чо позаимствовала у семьи, с которой теперь жила.

– Мой взвод выдвигается завтра, – сказала Юн, достав из кармана еще личи и положив их к остальным.

Чо протянула руку и переместила фрукты так, чтобы они снова образовали идеальный овал.

– И зачем ты мне это говоришь?

– После того как мы уйдем, некому будет гарантировать тебе безопасность.

Девушка горько рассмеялась.

– Если бы вы сюда не явились, мне бы вообще не пришлось беспокоиться о своей безопасности. Я правильно понимаю, гоминьдановцы – ваши враги? Когда они узнают о том, что вы сотворили с моим мужем и другими его женами, они сделают из меня героя.

– Размечталась, – Юн бросил камешек в реку. – Мы поступили с твоей сестрой несправедливо. Скорее всего, лучше было бы обойтись и без казни, но как ты думаешь, чем мы руководствовались? Мы хотим создать новый Китай, страну, которой гордились бы наши дети и внуки. Гоминьдановцам на будущее плевать. Да ты никогда не вышла бы замуж за Кая, если бы не чудовищные порядки, которые они поддерживают в стране. Кроме того, ты вот о чем подумай: мы уйдем, и в деревне на некоторое время, до прибытия чанкайшистов, воцарится безвластие. Бьюсь об заклад, не меньше сотни здешних крестьян мечтают вздернуть тебя вслед за сестрой и мужем.

– Ну и ладно. Я хочу остаться тут вместе со своей семьей.

Юн не ожидала, что Чо станет упрямиться. Несколько дней назад ей показалась, что девушка постепенно приходит в себя. Когда на рисовом поле ее ног коснулась проползавшая мимо змея, Чо отскочила, споткнулась о кочку, растянулась, а потом посмеялась над собственной неуклюжестью. Юн тогда подумала, что девушке может даже понравиться перспектива уехать из деревни и отправиться в путь, полный приключений.

Она присела на корточки и сказала:

– Будет тебе. Неужели тебе становится легче оттого, что ты день-деньской сидишь на берегу и тоскуешь?

Сама Юн вечером после казни не смогла сдержать слез. На душе стало еще поганей после того, как Пин спросил, отчего она плачет, и ей пришлось соврать, что причина слез – радость от одержанной трудовым народом победы. Сейчас ей захотелось сказать Чо, что о смерти собственных родителей – их унесло воспаление легких – она узнала только через год, когда господин Чжу разрешил ей съездить домой на Новый год. Старый дом, в котором Юн выросла, был разграблен и заброшен. Но сравнивать эти две трагедии было все равно что считать глазки на картофелине. Каждому человеку довелось пережить несчастье. Заведи Юн речь о своих отце с матерью, она бы показала себя бессердечной.

– Может, тебе лучше найти какое-то дело, чтобы забыть о случившемся? – предложила Юн. – Поставить перед собой какую-нибудь цель, к которой ты станешь стремиться? – Чо закрыла глаза, пошептала молитву и распростерлась перед рекой в земном поклоне. – Вот смотри, ты говорила, что твоя семья живет к северу от Хуанхэ, так? Отчего бы тебе не отправиться с нами в Жуйцзинь? Оттуда совсем недалеко до Шанхая, а там сядешь на пароход и отправишься на север. Вернешься к родителям.

Услышав это, Чо села на колени и взглянула на Юн.

– А коммунисты позволят мне уехать? Разве я не останусь вашей пленницей?

Юн рассмеялась:

– Ну какая ты пленница? Казнь состоялась, и теперь до тебя никому нет дела. Хочешь – пошли со мной, в пути будешь помогать по хозяйству.

Чо снова опустила голову.

– Моя сестра мертва. Я не посмею посмотреть родителям в глаза… Они скажут, что на ее месте должна была быть я.

– Не будь такой трусихой, – сказал Юн и, подхватив девушку под мышки, поставила ее на ноги. – Они и в мыслях такого не допустят. Они станут возносить хвалу Небу за то, что оно вернуло им дочь, которая вскоре сделает их бабушкой и дедушкой.

Чо вяло улыбнулась. Юн решила, что девушка согласна, взяла ее за руку и повела в хижину собираться.

12

Юн поднялась с Чо на вершину утеса, на котором стоял особняк, и провела ее во двор. Солдаты, увидев незнакомую девушку, мгновенно устремились к ним.

– Дай-ка я тебе с барахлишком помогу, – подал голос травник Малинь. – Беременной нельзя таскать тяжести.

– Не слушай его, – перебил Малиня другой солдат. – В нем силенок – кот наплакал. Давай лучше я.

Юн оттолкнула красноармейцев в сторону:

– А ну сбавь обороты, ребята. Еще проявите себя, возможностей будет куча. Эта девушка, Чо, хочет присоединиться к нашему взводу.

– Как здесь все изменилось, – прошептала Чо, оглядываясь. – Тут отродясь не бывало столько людей. Даже если бы мы собрали всех наших слуг, все равно вышло бы меньше.

– Несправедливо, что такой особняк принадлежал только одному семейству, – ответила Юн. – А ну унялись! – прикрикнула она на солдат. – Хорош гомонить. Я еще не знаю, что скажет лейтенант.

Дао, который сидел возле мирно дремавшей Секиры, прищурившись, посмотрел на Чо и с усилием встал.

– Это ведь ты была замужем за Каем? – спросил он. – И чего ты хочешь от нас?

Чо потупилась. В руках она держала деревянную клеть для кур, в которую сложила все свои вещи.

– Она желает присоединиться к нашему взводу, товарищ командир, – ответила за нее Юн.

Лейтенант смерил Чо взглядом с ног до головы.

– Предлагаешь взять к нам беременную жену Кая, которая всю свою жизнь прожила в роскоши? И какой нам от нее толк?

– Она не жила в роскоши. Ее родители крестьяне. – Юн толкнула Чо локтем. – Расскажи ему то же, что и мне. Про кроликов, про грядки с тыквой – в общем, про все.

Девушка перевела взгляд с лейтенанта Дао на Пина и Юн, затем снова уставилась себе под ноги.

– Я тебя очень прошу, – почти что взмолилась Юн, после посмотрела на командира. – Она только что лишилась сестры и мужа.

– Которых казнили за дело, – кивнул лейтенант. – Что скажут бойцы в других подразделениях, когда узнают, что мы приютили вдову эксплуататора и мироеда?

– Когда-то я тоже жила с эксплуататором, – быстро проговорила Юн. – И что бойцы говорят обо мне?

– Это другое, – махнул рукой лейтенант Дао. – У тебя не было выбора. Тебя ему продали. И в конце концов, ты его даже убила.

– Да с ней случилось почти то же самое! – воскликнула Юн. – Родители выдали ее замуж, чтобы у них не отобрали землю. Она любила паренька из своей деревни. И в конце концов ее мужа тоже убили.

Дао покачал головой.

– Я понимаю. Но важно другое: тебе до родов еще много месяцев, а эта девушка, судя по всему, давно на сносях. Что, если у нее начнутся роды, когда наш отряд попадет в засаду? Плачущий младенец выдаст нас быстрее, чем квохчущая наседка.

Юн выдохнула, лихорадочно пытаясь придумать еще какие-нибудь доводы. Она взяла у Чо ящик и поставила его на длинную каменную скамью, один подлокотник которой был вырезан в виде дракона, а другой – льва. На скамье сидели два солдата из ее взвода. Один предложил Чо сигарету. Та пристроилась на краешеке скамьи и взяла ее.

– Уведи ее, – бросил Дао. – Чтоб духу ее здесь не было.

– Пусть она чуток отдохнет, – попросила Юн. – Она так устала, пока мы добирались сюда.

– Нет. Немедленно уведи ее отсюда.

– Да что с тобой?! – воскликнула Юн. – Ты что, совсем без сердца? Оставил его в Маньчжурии, когда твоя жена…

Она не договорила, замолчав, когда Пин коснулся ее руки.

– Извините, товарищ командир, – промолвил он, – она не хотела вам грубить. Видите, она не в себе. Это все из-за беременности…

– Просто убери их обеих с глаз моих долой…

Никогда прежде Юн не видела лейтенанта, обычно человека спокойного и рассудительного, в таком состоянии. Может, он опасался, что Красную армию ждет еще одно поражение? В войсках после неудачи на реке царило уныние. Ходили слухи, что от коммунистов отвернулась фортуна. Годы, прожитые у горы Тецзиншань, казались теперь чарующим сном, который растаял розовым туманом, обнажив знакомых чудищ прежнего мира, закружившихся в жутком танце и предвкушающих скорую победу.

– Простите, товарищ лейтенант. – Юн встала по стойке смирно, заложив руки за спину. – Мне не следовало говорить то, что вы от меня услышали. Пин прав: я не в себе. Вы всегда были образцовым командиром, и я горжусь тем, что служу под вашим началом. Я знаю, вам виднее, что лучше для взвода. – Лейтенант прислонился к подлокотнику в виде льва и скрестил руки на груди. – Но Маркс говорил, что самый правильный подход – радикальный и следует смотреть в корень проблемы. Если мы не станем помогать тем, кто в этом больше всего нуждается, чем мы будем отличаться от эксплуататоров старого мира? Как можно отказать в просьбе другу, товарищу, которая в скором времени подарит этому миру новую жизнь? В конце концов, девушка пробудет с нами недолго. Все, что нам нужно сделать, это отвезти ее в Жуйцзинь, а там она сядет на корабль и отправится на поиски своей семьи. Не такое для нас и тяжкое бремя.

– Если что, я готов ей помочь, – подал голос Малинь. – В особняке Кая я нашел набор для родов. Так что, если начнутся схватки, я буду наготове.

– Ну а ежели с ребенком понадобится посидеть, так тут и я сгожусь, – подхватил Хай-у. – От меня проку в бою мало. Я уж пригляжу за малышом, он у меня и не пикнет.

Лейтенант посмотрел на Пина, будто в поисках поддержки.

– Если честно, товарищ командир, – сказал оружейник, – мне, как и всем, невдомек, отчего бы нам не взять ее с собой?

– Что ж, – кивнул Дао, – тогда берем ее с собой до Жуйцзиня. Но смотрите у меня, – он свирепо взглянул на Юн, а потом перевел глаза на Малиня и Хай-у. – Если что худое случится, все слышали – я вас предупреждал!

13

На следующее утро Красная армия оставила деревню Наньцзицунь. Колонны солдат прошли через северные ворота, выкрашенные в красный и зеленый цвета. На воротах были начертаны три иероглифа. Юн знала лишь один, последний «цунь» – «деревня». Золотистая краска выглядела свежей и сверкала в лучах восходящего солнца.

– Местные каждый год нанимают мастеров, чтобы подкрашивать ворота, – пояснила Чо. – Дедушка господина Кая жил в Пекине и был советником самого императора. Потому семья и разбогатела. Новый год старик всегда отмечал здесь. А въезжал в деревню он как раз через эти ворота. Староста всякий раз придавал визиту столь важной птицы огромное значение. Созывал барабанщиков, устраивал фейерверки… ну и все в таком духе. Все старались угодить нашей семье: вдруг чего достанется от нашего богатства. Само собой, мой муж никогда не ездил в Пекин, но он следил, чтобы ворота всегда выглядели как во времена его деда, когда их только построили. Ворота были всем на зависть.

– Теперь все это в прошлом, – ответила Юн. Ее удивило, что Чо назвала господина Кая своим мужем, а его семью – своей. Пока девушка приходила в себя, она почти не упоминала о своем бывшем муже, и уж конечно не говорила о его семье с тем теплом, которое, казалось, испытывала сейчас. «Все люди одинаковы, – подумала Юн. – Стоит опасности миновать, и они тут же показывают свое истинное лицо». Мэйши поступила совершенно правильно, отправив Чо работать в поле, но извлекла ли девушка из этого урок? Большой вопрос. Не исключено, что она вообще необучаема.

И все же Юн была рада, что Чо позволила себе расслабиться настолько, что опять принялась откровенничать. Значит, она снова считает Юн своей подругой. Честность означала доверие, а доверие подразумевало прощение.

За три дня пути до Жуйцзиня Чо не теряла времени и перезнакомилась со всеми бойцами взвода. По большому счету у нее не было выбора. С тех пор как Юн вышла замуж за Пина, сослуживцы, прежде донимавшие ее, как собаку блохи, вели себя так, будто ее больше не существует. Юн была только рада, что пришел конец фальшивым улыбкам и сомнительным знакам внимания. Однако было бы неправдой сказать, что она не чувствовала легкой зависти при виде того, как Шаоху несет ящик Чо, когда взвод карабкается вверх по крутому склону холма, или как Малинь предлагает ей корень женьшеня из личных запасов, чтобы помочь справиться с дурнотой – девушке бывало нехорошо от манер солдатни, привыкшей испражняться где попало. А еще Юн удивлялась (твердя себе, что удивляться тут нечему) назойливым ухаживаниям Хай-у – кунфуист постоянно крутился вокруг Чо, нашептывал ей на ушко байки и даже взялся выносить по утрам ее ночной горшок, составив конкуренцию травнику Малиню. Что же до Чо, то она, казалось, благосклоннее всего реагировала на ухаживания кунфуиста. Ее забавляла сабля, висящая на поясе Хай-у, и обещание создать новый боевой стиль дельфина. А когда взвод спускался с покрытого пылью холма, Чо протянула калеке руку, чтобы тот не упал.

Вечером второго дня, когда корпус встал лагерем на ночлег, Чо стала расспрашивать Юн о прошлом Хай-у.

– Он уже был женат? – Глаза девушки в свете заходящего солнца вспыхнули красным.

– Он? – выгнула бровь Юн. – Да кто ж за такого дурня пойдет?

Чо, закреплявшая край своей палатки валуном, выпрямилась, и Юн увидела, что ее губы скривились, как у расстроенного ребенка.

– Ты бы предпочла, чтобы он был женат?

– Даже не знаю. Пожалуй, это неважно. – Чо заложила руки за спину, прогнулась в спине, выставив вперед округлый живот, и поковыляла к краю лагеря. Внизу, в долине, бойцы собирали хворост.

Взяв из вещмешка топорик, Юн проследовала за Чо. Она собиралась присоединиться к сослуживцам, но тут вдруг вмешалась Чо.

– Понимаешь, мне просто кажется, что между нами есть что-то общее. Рядом с ним я не ощущаю себя так, словно… словно я иссморканный носовой платок…

Юн вонзила топорик в ствол дерева и фыркнула:

– Ты еще скажи, что недостойна Хай-у! Это все равно как бить поклоны обезьяне: зверюга растеряется, а люди решат, что ты дура.

Чо покачала головой:

– Знаешь, как старики говорят? Куда бы ни ступила нога беременной женщины, не имеющей мужа, ее повсюду ждут зыбучие пески. Если ее начнет засасывать, никто не рискнет прийти к ней на помощь.

– У нас тут все иначе, – возразила Юн, хотя и помнила о словах лейтенанта Дао в тот день, когда сама вышла замуж: «Увидишь, как у людей меняются выражения лиц».

– Хай-у – хороший человек, – задумчиво протянула Чо. – И ему совершенно наплевать на мое прошлое – я это чувствую. И похоже, из-за какого-то смущения я избегаю его общества… Придумываю разные благовидные предлоги…

– Коли так, продолжай в том же духе, – кивнула Юн и спросила шепотом: – А как тебе Малинь или Шаоху? И тот, и другой были бы тебе куда лучшей парой. Хотя бы потому, что у обоих ноги на месте, – Юн рассмеялась.

– Не очень-то хорошо так говорить о друге.

– Я никогда не считала Хай-у другом.

– А он тебя считает! – громко заявила Чо. – Постоянно твердит, что ты лучший, бесконечно преданный делу боец во взводе и что партии очень повезло, что ты сражаешься в рядах Красной армии, – выпалила она на одном дыхании.

Слова Чо ошеломили Юн. Она кинула взгляд на долину и увидела, как коротышка, хромая, идет рядом с Пином и тащит на себе корзину хвороста.

– Он что, и вправду так говорил?

– Он болтает об этом без умолку, словно влюблен в тебя. – Юн внимательно всмотрелась в лицо Чо, пытаясь понять, не вкладывает ли та в свои слова какой-то скрытый смысл, но встретила лишь искреннюю улыбку. – Другие мне просто вообще не нравятся, – продолжила Чо. – Помнишь, я тебе рассказывала про паренька из своей деревни? Так вот, Хай-у мне чем-то его напоминает.

Юн в ответ пожала плечами, с удивлением понимая, что дело зашло уже слишком далеко и девушку не переубедить.

– Поступай как знаешь. Я тебе не мать.

Несмотря на эти слова, в тот же день поздним вечером, лежа рядом с Пином под покрывалом из овечьих шкур и глядя на небо сквозь дыру в крыше палатки, Юн внезапно поняла, что переживает за Чо как за родную дочь. Станет ли Хай-у хранить ей верность? Кунфуист ведет себя как юнец, а не взрослый мужчина. Его мысли кузнечиками перескакивают с одного на другое. А Чо? Да она ведь тоже сущее дитя! Что она знает о жизни? Ровным счетом ничего. От этого мира ее сперва ограждали родители, а потом господин Кай. И что получится? Два ребенка пойдут по миру, напоминающему им поле с красивой картинки, но один-единственный порыв ветра разорвет эту картинку в клочья. И случится это быстрее, чем острый серп срезает колосья пшеницы.

– Тебе Хай-у что-нибудь говорил о Чо? Эй, муженек… – она толкнула Пина в бок.

– Ружье надо было чистить тщательнее. Понял, Ло? Клянусь, я не хотел…

Она толкнула его снова, и Пин, всхрапнув, проснулся.

– Ну и гадкий же сон мне привиделся, – промолвил оружейник тяжело дыша. В лунном свете было видно, как поблескивают на его лбу бисеринки пота. – Чего ты там говорила?

– Я тебя спрашивала про Хай-у и Чо. Ты знаешь, что там между ними происходит?

Потребовалось несколько секунд, чтобы до Пина дошел смысл вопроса.

– Ты Хай-у знаешь. Он скучать не даст. Считает себя умнее других. А все почему? Потому что держал в руках книжки и кое-что в них прочел. Не думаю, что у него с Чо что-то выгорит.

– А если выгорит? Он будет вести себя достойно?

Пин повернулся на бок, подпер голову рукой и уставился на нее:

– Ты это о чем?

– А ты как думаешь? Если они поженятся, из Хай-у получится хороший муж?

– Неужто дело так далеко зашло? Чо в отряде всего-то два дня.

– Она витает в облаках, – вздохнула Юн. – Ее послушать, так Хай-у может посостязаться в обаянии с самим царем обезьян Сунь Укуном.

– Думаю, он был бы рад это слышать. Он научил меня всему, что я знаю о женщинах, хотя, думаю, сам он подолгу ни с кем не общался.

– Значит, он юнец, который станет непутевым мужем.

– Не торопись судить его так строго. Я мало чем отличаюсь от него, и все же мы счастливы. Ну, более-менее, – добавил Пин, увидев, как Юн закатила глаза.

– Не нравится мне все это, – вздохнула девушка. – Как ни прикидываю, у меня выходит, что они станут друг другу обузой. С одной стороны инвалид, которому и себя-то прокормить сложно, а с другой стороны сопливая девчонка с младенцем на руках. Какая из нее мать? Ей никогда в жизни не приходилось заботиться о самой себе, а теперь придется печься о малыше и калеке.

– Любовь слепа. Не ищи в ней здравого смысла. Она не может быть удобной. Это бремя. – Пин уставился на небо в ту же самую дырку, что и Юн. Некоторое время он задумчиво разглядывал звезды. – Ради чего мы, по-твоему, сражаемся? – наконец спросил он. – Замужество может обеспечить девушке достойное будущее и сделать ее счастливой. Это в прежнем мире, который мы хотим разрушить, замуж часто выдают, чтобы расплатиться с долгами или заключить союз. В общем, брак с Хай-у займет Чо голову и поможет позабыть о прошлом. Ты ведь сама говорила, что девушке изрядно досталось. Так зачем лишать ее того, что принесет ей радость, пусть и на время?

Выслушав мужа, Юн и сама уже не знала, к добру или к худу завела разговор на эту тему. Пин временами изрекал настолько мудрые мысли, что они с лихвой искупали нелепости, которые он городил постоянно. Его слова становились словно прорехой в свинцовых грозовых тучах, сквозь которую виднелось ясное синее небо.

14

Восьмой корпус подошел к Жуйцзиню в сумерках, незадолго до того, как прозвучала команда гасить огни. Самолеты чанкайшистов пока ни разу не показывались, но по-прежнему сохранялась угроза авианалетов. Как сказал командарм Мао войскам, он больше не желает напрасно рисковать жизнями солдат. После череды поражений Политбюро проголосовало за то, чтобы Мао снова возглавил часть армии, и теперь он командовал силами, которым было поручено оборонять Жуйцзинь. Столица Красной республики, раскинувшаяся между отрогами западной оконечности горной гряды Уишань, считалась достаточно молодым городом. Его центральную площадь окружали здания, в которых располагались различные административные учреждения и монетный двор. Все они были связаны крытыми переходами. Три года назад в здешнем амбаре состоялся первый Всекитайский съезд Советов. С тех пор амбар перестроили, и теперь он представлял собой трехэтажное здание с белоснежными стенами, на деревянных дверях которого сияли серп и молот, нарисованные золотой краской, и огромная красная звезда, в центре которой была закреплена черно-белая фотография Ленина.

Однако, в целях безопасности Мао и Политбюро устраивали заседания в десяти километрах от центра города в буддийском монастыре, построенном четыре сотни лет назад в укромном месте на вершине невысокого холма. За исключением войск, охранявших стены города и прилегающие к нему высоты, львиная доля восьмитысячной Красной армии расположилась на склонах холма, поросшего буками и лаврами, которые скрывали бойцов от самолетов противника.

После того как Восьмой корпус занял отведенную ему территорию, и раненых и больных отправили в госпиталь, красноармейцы получили приказ собраться у храма, где и ожидать дальнейших распоряжений.

Юн скинула рюкзак, вдохнула полной грудью пропитанный ароматом вишни воздух и рухнула на землю. Другие бойцы из взвода последовали ее примеру. В последний день Восьмой корпус преодолел большее, чем до того, расстояние. Да еще временами начинал лить дождь, от которого раскисла дорога. Чо прилегла на склон холма, положив ноги на свой ящик. Хай-у принялся массировать ей икры, которые покраснели и припухли. Пин скинул на землю тяжеленное снаряжение для отливки пуль. Котел с глухим стуком ударился о землю. Оружейник даже не удосужился подобрать свинцовые слитки, которые вывалились из рюкзака и покатились вниз по холму.

Юн всегда нравилось находиться среди людей, объединенных общей целью, и видеть новые лица. Солдаты обнимались с друзьями и близкими. Лейтенант из другого взвода принялся подбрасывать над головой юную дочь, благодаря Небо за то, что она в добром здравии. Смущенная девочка лет двенадцати-тринадцати в синем халате медсестры беспомощно смотрела с высоты на свое подразделение. Повсюду бойцы и их близкие плакали от радости. Один из буддийских монахов, стоявший у ворот храма, обнял солдата. Судя по всему, они приходились друг другу братьями: у одного была бритая голова, а у другого серая фуражка артиллериста. Юн почувствовала, как у нее прибывает сил в этой атмосфере революционного единения, охватившей все войско. Она словно пробудилась от длившегося месяц или дольше кошмара и воспряла духом.

С наступлением сумерек вдоль тропинки, вьющейся среди холмов, зажгли факелы. Затем из храма показались члены Политбюро и через длинные раструбы приказали солдатам разойтись по своим подразделениям и построиться. Бойцы свалили пожитки в неряшливые кучи, закинули на плечи винтовки и выстроились аккуратными рядами. Когда стих шум, из храма вышел командарм Мао с своими помощниками. Все они встали под темно-красным знаменем с желтой звездой посередине. Мао взял у одно из офицеров раструб и поднес его к губам.

– Вольно! Всем вольно! – звонко скомандовал он. Мягкий говорок Мао выдавал в нем человека, родившегося в сельской глуши Хунани. – Вас мучает жажда, вы устали и голодны. Воды здесь сколько угодно. Скоро все получат по порции горячей похлебки и смогут отдохнуть на соломенных матрацах. Но сначала нам нужно посчитать, сколько вас. Можете болтать дальше. Дайте отдых натруженным ногам. Наслаждайтесь звездами!

Солдаты в задних рядах тут же опустились на землю, но те, что находились впереди, так и стояли по стойке смирно. Командарм прошел через ряды с планшетом под мышкой и плошкой риса в руках. Он улыбался, то и дело останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов то с одним, то с другим бойцом. Мао не обращал внимания на звания и чины. Командарм хранил совершеннейшую невозмутимость, словно армия не потерпела ряд болезненных неудач, словно Жуйциню не угрожал враг, одним словом, будто все шло по плану, который он, Мао, заранее разработал. Взвод Юн, занимавший третий ряд, замер в ожидании командарма. Наконец он подошел, собрал комок риса, сунул его в рот и, жуя, спросил:

– Чего вам не сидится? Неужели не устали?

– Никак нет, товарищ командарм, – откозырял лейтенант Дао. – Какие будут приказания?

Мао, передавая помощнику плошку и планшет, сказал ему:

– Я этого сразу приметил. Храбрый малый, – и он кивнул на Дао.

Командарм неспешно прошелся вдоль шеренги, вглядываясь в лица бойцов. Некоторых он окидывал взглядом с головы до ног. Остановившись напротив Пина, Мао удостоил его кивком.

– Этого я помню. Ты из Гуанчжоу, вырос в сиротском приюте. Верно говорю?

Пин кивнул, и Мао двинулся дальше. Остановившись перед Хай-у, он положил коротышке руку на плечо, безмолвно выражая признательность за его подвиг, и легонько постучал ногой по его протезу. Дойдя до Юн и Чо, Мао показал на них пальцем. Юн сглотнула. Она впервые видела командарма так близко. Оказалось, Мао хорош собой: кожа светлая, без оспинок, а волосы густые и чуть вьются, как у русского актера. Юн так разволновалась, что у нее задрожали руки.

– Кто это тут у нас? – осведомился Мао. – Парочка революционерок! – он уставился на живот Чо. – Причем одна ждет ребенка!

– Обе, товарищ командарм! – подал голос лейтенант Дао.

Мао расширил глаза, отчего стал похож на панду.

– Две беременные в одном взводе? Никогда такого не видел!

– Прошу прощения, товарищ командарм. Я знаю, это против правил. Та, что стройнее, служит у нас больше года, она лучший стрелок во всем подразделении. Ту, у которой живот побольше, мы подобрали, пока стояли в Наньцзицунь. Если хотите наложить взыскание, наказывайте меня. Это я отдал приказ. Я не мог бросить будущую мать.

Юн не понравилось, что лейтенант соврал насчет Чо, но она преисполнилась гордости, что Дао упомянул ее меткость.

Мао отмахнулся от лейтенанта палочками:

– Не переживай. Мудрый древний историк Сыма Цянь писал, что одним числом войну не выиграть, но притом глупо недооценивать численное превосходство. Тебе повезло, у тебя во взводе две беременные, ведь это значит, что в скором времени на двух бойцов революции станет больше!

Юн повернулась к Чо и улыбнулась, чувствуя, как щеки заливает краска. Командарм Мао подцепил палочками комок риса с тушеной репой и поднес угощение к губам Чо. Девушка в растерянности посмотрела на Юн. Та пожала плечами и жестом дала понять, чтоб та быстрее принимала подношение. А что еще оставалось делать? На девушку смотрел весь корпус.

– Ну же, ешь скорее, пока не упало, – поторопил ее командарм.

Чо вытянула шею и аккуратно обхватила комок губами, чтобы ни одна рисинка не пропала.

Мао двинулся дальше, а весь взвод возбужденно загудел. Солдаты принялись поздравлять Чо – шуточное ли дело, ведь на девушку обратило внимание начальство, да каким образом! Лейтенант поблагодарил Чо, что та не сплоховала. Пин отер рукавом выступивший на лбу пот. Хай-у крепко поцеловал Чо в губы, будто силясь ощутить оставшееся у нее во рту послевкусие от еды. Юн обняла подругу.

На всю ночь, к большому неудовольствию Пина, Юн отправилась в палатку к Чо. Обе не находили себе места – так сильно им хотелось обсудить друг с другом случившееся. Поначалу Чо никак не могла взять в толк, отчего ее все поздравляют. Ну обратил на нее внимание командарм, и что дальше?

– Конечно, мне доводилось о нем слышать, – сказала она Юн. – Только про красных вождей говорят, что они все сплошь хамье и отребье. Я не ожидала, что среди них есть такие обходительные и воспитанные. Он явно человек мудрый, внимательный и притом кроткий, как ребенок.

Юн кивнула:

– Я видела его несколько раз, когда он выступал с речами на собраниях и митингах, но чтобы так, глаза в глаза, – это у меня впервые. Мне даже жаль, что он женат. Наверное, ужасно глупо об этом печалиться.

Чо покачала головой:

– Я так смутилась… Наверняка он ни на что такое не намекал… С чего бы, вон у меня пузо какое. Вот только Хай-у мне не верит. Он такой у меня ревнивый.

Юн улыбнулась. Несмотря слова Пина, у нее никак не укладывалось в голове, что Чо и Хай-у теперь вместе.

– Лейтенант Дао уже согласился на ваш брак? – бросила пробный камень Юн.

– Еще нет, – Чо просияла, услышав вопрос. – Мы хотели, чтобы сначала ты дала добро.

– Я? – поразилась Юн, поняв, что угодила в ловушку. Чо ждала возможности обратиться с этой просьбой. Дело тут вовсе не в Хай-у и его ревности.

– Ты самый мудрый человек, из всех, кого мы знаем, – пустилась в объяснения Чо, – а мы с Хай-у познакомились несколько дней назад. Если ты считаешь, что мы слишком сильно торопим события, то так и скажи, мы готовы обождать.

А вот и еще одна ловушка: что, если Юн, поделившись с Чо своими сомнениями, разобьет той сердце? На самом-то деле подруге плевать на мнение Юн, ей требуется подтверждение, что она, Чо, поступает правильно. Немного подумав, Юн успокоила себя мыслью, что по большому счету не важно, за кого Чо решила выйти замуж. В идеальном коммунистическом обществе, которое они построят, все станут жить друг с другом в мире и согласии.

– Поступайте как хотите, – сказала Юн. Затем, заметив, как посерьезнело лицо Чо, добавила: – Он хороший человек.

– Не хуже командарма? – спросила Чо, и обе залились смехом.

15

Через два дня они поженились в буддийском храме, украшенном красными бумажными транспарантами с серпом и молотом. Ни Чо, ни Хай-у не были особо религиозными, но все же монахи помахали вокруг них курящимися палочками с благовониями и постучали в барабаны. Лейтенант Дао сказал им, что по законам нового, красного Китая религиозные действа на свадьбах запрещены, но монахи объяснили, что бракосочетание не является событием, имеющим религиозное значение. Скорее это праздник единения двух душ, которые теперь всю жизнь будут следовать по пути обретения мудрости, помогая в этом нелегком деле друг другу.

– Даже не обязательно всю жизнь, – добавил старший монах. – Если через несколько лет пара, обретя просветление, решит расстаться, в этом нет ничего страшного.

Хай-у, услышав это, нахмурился.

– Давай сейчас об этом не будем, – попросил он.

После того как лейтенант Дао вручил Хай-у и Чо свежеотпечатанные карманные варианты «Манифеста коммунистического партии», старый монах сунул руку себе в рукав, вытащил оттуда длинную ленту, перевязал ее вокруг запястий Хай-у и Чо, затянув в форме четырехкрылой бабочки. Остальные монахи зааплодировали, подавая пример солдатам. Пин толкнул Юн под локоть, мол, чего не хлопаешь, и она тоже стала бить в ладоши.

Затем присутствующие перебрались в заднюю часть храма, под статую бодхисаттвы, где их ждало вино. Наполнив им две деревянные плошки, Пин с Юн поднесли их молодоженам, проследив, чтобы те выпили все до последней капли. Из-за того, что еду приходилось экономить, командование Третьего корпуса не смогло выделить на свадьбу ни овцу, ни даже курицу, но бойцам удалось приготовить густую кашу с крошечными кусочками маринованных утиных яиц и солонины. Настоятель вызвался уступить молодоженам для их первой ночи свою келью – самую большую в храме. В ней имелась каменная лежанка с мягким матрасом и подушками, а из затянутого дырявой бумагой окна открывался изумительной красоты вид на окрестности. После пира большинство солдат были навеселе. Держа в руках жестяные миски с горящими в них оплавленными свечами, они проводили новобрачных до кельи. Хай-у вскинул ногу с протезом, приняв стойку журавля, а затем с криком «Хей-я!» пинком захлопнул за собой дверь. Все засмеялись.

Юн шла по коридору, вдыхая пропитанной влагой воздух. Краем глаза заметив что-то знакомое, она остановилась, уставившись на резное изображение возле двери. Перед ней предстал будда Вайрочана, воплощение мудрости, – его изваяние стояло под портретами предков господина Чжу, старик каждую ночь им молился. Складки одежды и ремешки сандалий будды покрывал густой слой паутины. Он сидел, скрестив ноги, одну руку прижав к груди, а другую ладонью вверх выставив вперед. Указательный палец на ней отсутствовал. Юн передернуло от самодовольного выражения на лице статуи. Сидит, понимаешь, молится, словно окружающего мира вовсе не существует.

– Чё, самый умный, что ли? – с вызовом бросила изваянию Юн. – Знал, что все летит в тартарары, и свалил, покуда была возможность. И есть же еще дурни, которые тебе молятся, упрашивают вернуться, уговаривают ниспослать какое-нибудь знамение, даровать мудрость… Как же, держи карман шире! У тебя либо этой мудрости нет вовсе, либо ты слишком жаден, чтобы ею делиться.

– Не святотатствуй, – подал голос монах.

– Пойдем, – Пин взял жену за рукав. – Пошли уже отсюда.

– Вы все идиоты! – отдернув руку, воскликнула Юн, тыча пальцем в монахов. – Религия – опиум народа! Вы ничем не лучше помещиков, эксплуатирующих трудовой люд. Богатеи целыми днями торчат в своих особняках, жируют на том, что вырастили другие. Вы сидите весь день в этом храме, ожидая пожертвований, которые потом и кровью заработали другие. Вы эксплуатируете их разум.

Подошел лейтенант Дао. Он был чуть пьян.

– Верно говоришь, товарищ Юн. Но сейчас таким речам не время.

– Гады, сволочи, ублюдки! – продолжала неистовствовать Юн.

– А-ми-то-фо, – настоятель поднес ладонь к губам. – Одно слово, несущее покой, куда ценнее тысячи слов, брошенных впустую.

– Старый ты врун! Говоришь о покое и мире? А что ты такого сделал, чтобы они воцарились? Ничего! Сказал это дурацкое слово, и все! Вроде ты весь из себя такой хороший, а меня выставил дурой, да? Да какое слово остановит войну, голод, смерть?! Есть ли на свете такое слово, которым можно накормить голодного ребенка?

– Никто тебя дурой не выставлял, ты и сама с этим прекрасно справляешься, – хихикнул молодой, не старше семнадцати лет, монашек.

Юн толкнула парня так, что он отлетел и упал.

– Трус. Пацаны вполовину младше тебя сражаются и умирают, чтобы сделать этот мир лучше, а ты сидишь тут в спокойствии и безопасности. Слабак ты, вот ты кто!

– Ты слишком много выпила, – проговорил Пин. – Пора спать.

– Твой муж дело говорит, – кивнул лейтенант, помогая монашку встать.

Юн открыла было рот, собираясь ответить, но внезапно ощутила, будто у нее защекотало в области живота. Сперва она подумала, что ее коснулся Пин, но потом щекотание повторилось, и она поняла, что ощущение исходит изнутри. Юн обвела взглядом коридор. Все смотрели на нее. Настоятель отряхивал балахон монашка, а Дао что-то виновато ему шептал. Их окружили бойцы Третьего корпуса. На лицах солдат блуждали пьяные ухмылки.

– Простите, – выдохнула Юн. – Сама не знаю, что на меня нашло.

– Ничего страшного, – отозвался лейтенант. – Мы все знаем, что ты немного не в себе.

16

Через две недели после свадьбы у Чо отошли воды. Случилось это крайне невовремя. За несколько дней до этого, несмотря на все уговоры Юн остаться в Жуйцзине до родов, Чо с Хай-у договорились с капитаном рыбацкой лодки, что тот отвезет их на север, в Шанхай. Им не составило никакого труда получить разрешение лейтенанта и Мэйши. Командование мечтало избавиться и от девушки, и от кунфуиста. Отбыть они собирались днем, но тут начались схватки. Проволочка расстроила Чо, но Юн убедила подругу, что ей повезло – куда лучше рожать на земле, чем на утлом суденышке, провонявшем рыбой.

Чо положили на носилки и потащили к самой знаменитой в окрестных деревнях повитухе. Несли целых сорок минут. Юн бежала рядом с носилками. Хай-у проковылял с полкилометра, после чего повалился на землю без сил с криком: «Прости, прости меня, милая!»

Пин, лейтенант Дао и остальные решили обождать снаружи, но Юн осталась с Чо – отчасти чтобы поддержать, отчасти чтобы узнать, что ей предстоит, когда самой придет черед.

Повитуха оказалась согбенной беззубой старухой. Она насыпала на землю двумя холмиками рисовую шелуху, а затем накрыла ее кусками бычьей шкуры. Потом бабка приказала Чо подойти и встать на выпуклости. Чо покачала головой, и старуха в гневе топнула ногой, обругав на местном наречии.

– Коли хочешь мучиться подольше, – сказала она, – можешь рожать лежа. Давай, жди, покуда он из тебя вылезет. А хочешь побыстрее, поставь ноги тут и там да присядь, земля сама ребенка из тебя и вытянет.

Немного поколебавшись, Чо поднялась с носилок. Юн с дочкой повитухи под руки подвели роженицу к кускам шкуры. Продолжая поддерживать Чо, они помогли поставить ей ноги в нужные места и присесть на корточки.

– Не надо, – выдохнула Чо, тяжело дыша. – Пустите.

– Не пущу, – ответила Юн. Пот градом лился с головы подруги ей на руки.

– Как думаешь… – дыхание Чо сделалась учащенным, – она знает, что делает?

– Ее очень хвалила Мэйши. Она помогала разрешиться от бремени сотням женщин. За все время у нее умерло только пятеро. Мэйши сказала, что повитуха с первого взгляда может определить, в какой позе женщине лучше рожать. Ну, в какой – безопаснее. Как только у нее не рожают: и сидя, и стоя, и лежа.

– О Небо, смилуйся надо мной! – воскликнула Чо. – Ее посоветовала Мэйши? Та, что отправила меня, беременную, трудиться в поле!

– Физический труд полезен даже беременным, – кивнула Юн. – Не волнуйся. Старуха принимала роды у самой Мэйши. Если мне повезет, то и мой Ло Бо появится на свет ровно на том месте, где сейчас сидишь ты.

– Хватит вам лясы точить, – оборвала их повитуха и тряхнула головой, задев руку Чо длинной косой. – Тужься давай! Цзи! Цзи! Цзи! Тужься! Тужься! Тужься!

Через несколько минут из чрева Чо выскользнул Чжу Цзяо – с легкостью яйца, выскакивающего из курицы. Малыш приземлился головой на бычью шкуру. Старуха подхватила его, перерезала пуповину и окунула в ванночку, заполненную чуть теплой прокипяченной речной водой. Ловкими заученными движениями повитуха оттерла кровь с ручек, ножек, животика, спинки и личика младенца. Затем она положила его на весы и взвесила, аккуратно добавляя на противоположную чашу гирьки.

– Ну и ну, – покачала старуха головой. – Тяжеленький он у тебя. Почти четыре кило.

– Мальчик? – спросила Чо. Она все еще сидела на корточках, бессильно свесив руки.

– Ты приляг пока, – ответила повитуха.

Юн помогла подруге встать и отвела ее к носилкам.

– Он здоров? – не унималась Чо.

– На первый взгляд да, – отозвалась повитуха. – А там еще поглядим. Как ты его назвала?

– Свиные Ноги. Чжу Цзяо.

– Славное имя, – одобрительно чмокнула губами старуха. – С таким именем злые духи будут обходить его стороной. А теперь давайте-ка рассчитаемся, – она протянула к Юн ладонь.

Девушка сунула руку в карман, достала оттуда два серебряных доллара – жалованье за четыре месяца, которое она держала на случай всяких непредвиденных расходов, – и вручила их повитухе.

– Я тебе потом верну, – прошептала Чо. Она была на грани обморока. Влажные от пота волосы были спутаны, а губы сделались сухими, как пустыня Гоби. – Мне удалось кое-что скопить. Деньги у меня в ящике.

– А ну цыц! – шикнула на нее Юн. – Когда мы победим, деньги вообще станут не нужны. Понимаешь? Еду будут раздавать бесплатно, и голода не станет.

– Надеюсь, это правда. Если все так и есть, я тогда никогда больше… – Не успев договорить, Чо заснула.

Старуха положила младенца в плетеную корзину, взяв одну из стопки в углу комнаты, и накрыла его куском бычьей кожи – первой вещью в этом мире, которой он коснулся. Юн почувствовала облегчение, что малыш родился живым. После тяжелейшего перехода до Жуйцзиня и потрясений, выпавших на долю Чо, она опасалась, что Чжу Цзяо решит покинуть этот мир до своего рождения и ее подруга извергнет мертвого ребенка, неподвижного и черного, словно кусок угля. Возможно, еще находясь на небесах, Чжу Цзяо узрел светлое будущее нового Китая, который станет счастливой, процветающей страной, когда отгремят сражения и завершатся походы. Увидел, какой замечательной будет его жизнь с заботливой мамой и приемным отцом: как он станет пить чай из апельсиновой цедры после занятий боевыми искусствами, как будет учиться на военного или инженера. И ни один человек не посмеет взглянуть на мальчика свысока из-за того, что он родился в бедной семье, не имеющей земельного надела. Он станет лучшим другом Ло Бо, который пару дней назад дал о себе знать, видимо в предвкушении полной радостей жизни.

Два друга, два крепких мальчугана, два бойца со звездочками на петлицах, марширующие впереди своих взводов, преобразуют светлое завтра и сделают его еще лучше. Юн улыбнулась: в эти трудные дни появляются на свет будущие вожди партии.

17

На протяжении последующих нескольких часов бойцы Третьего корпуса по очереди ходили смотреть на Чжу Цзяо. Пин нахваливал пухлые пальчики малыша, мол, поглядите, какие они славные, будто колбаски из сладкого риса, завернутые в листочки инжира, – этим угощением он лакомился в приюте. Знаменосец Шаоху сказал, что у ребенка мамины глаза, а лейтенант Дао пробурчал, что губы у него толстые, как у папаши-эксплуататора. Всем, в том числе и Юн, было интересно, как поведет себя Хай-у, когда увидит ребенка. После того как они сошлись с Чо, многие бойцы дразнили кунфуиста из-за того, что тому придется растить чужого ребенка. Его обзывали пожирателем объедков и смеялись, сравнивая с человеком, который носит чужую обувь на пару размеров больше. Несмотря на все это, стоило Хай-у войти в комнату, как воцарилась тишина. Калека снял фуражку и уставился в плетеную корзину.

Хай-у слыл болтуном и балагуром, но сейчас он хранил молчание. Склонил голову к одному плечу, к другому, а затем сунул палец в ручку Чжу Цзяо и покачал ее туда-сюда. Все это время его лицо с маленькими усиками хранило непроницаемое выражение. Понять, о чем кунфуист сейчас думает, было не легче, чем прочитать письмена династии Шан[6]. Наконец он хихикнул.

– Какой он уродливый. Совсем как кролик, с которого сняли шкуру.

Повитуха отодвинула от Хай-у корзину.

– Бьюсь об заклад, ты в его возрасте был в сто раз безобразнее, – прокаркала она.

– А я ведь тебя предупреждал, – лейтенант Дао похлопал Хай-у по спине. – Будь он тебе родным, так показался бы самим Пан Анем[7], даже если б на самом деле напоминал кучку дерьма.

– Ну, наконец-то мы с Хай-у хоть в чем-то нашли согласие, – улыбнулась Юн.

Кунфуист озвучил ровно то, что ей самой пришло на ум, когда живой комок плоти приземлился на подстилку. «Неужели и в моем животе сейчас находится вот ЭТО?» – подумала она. Если бы не безмятежное лицо повитухи, вытиравшей ребенка от крови и слизи, Юн стошнило бы от отвращения.

– Хай-у вроде рад, – обронил Пин, подав ей руку.

– Так и есть, – Юн оперлась на нее. – Но я все равно переживаю за них с Чо. Ну куда это годится? Избалованная девушка и калека.

– Хай-у куда крепче, чем ты думаешь. В Тецзиншани он продержался двое суток без еды и воды. Чанкайшисты захватили всех раненых в госпитале. Одному ему удалось скрыться. Он позаботится и о себе, и о Чо с ребенком.

– Будем надеяться, что нам не придется с ними нянчиться, – Юн коснулась живота. – Нам и своего довольно.

Чо проспала все утро и весь день, несколько раз пробудившись на несколько минут, чтобы подержать ребенка. Повитуха согласилась приютить девушку у себя в хижине еще на два дня, хотя и посетовала, что обычно так не делается. Да и ни к чему: большинство крестьянок на следующий день после родов уже работают в полях. Юн вручила старухе еще один серебряный доллар за доставленное неудобство.

По большому счету Юн отдала бы что угодно, лишь бы выкинуть из головы Чо и заняться другими делами, например исполнением своих непосредственных обязанностей, связанных со службой в армии. С момента прибытия в Жуйцзинь она была так занята бедами подруги, что ни разу не удосужилась поупражняться на стрельбище. Более того, она так и не поговорила с Мэйши о своей будущей работе в агитбригаде. Помимо всего прочего, сегодня утром она пропустила выступление Мао, на котором командарм собирался озвучить задачи, стоявшие перед каждым из подразделений Красной армии.

К полудню, когда Чо благополучно родила, Юн, уверенная теперь, что ее подопечной ничего не угрожает, со всех ног кинулась обратно в Жуйцзинь. Потратив уйму времени и сил, она добежала до лесистого холма, где стояла армия, и, пробравшись в расположение Третьего корпуса, обнаружила, что лейтенант Дао что-то втолковывает бойцам, тыча в нарисованную от руки карту, прибитую к стволу дерева. Юн присоединилась к своему подразделению, сидевшему на земле полукругом перед лейтенантом.

– Хорошо, что решила составить нам компанию, – заметил Дао. – Тебе принести чашку чая?

– Виновата, товарищ лейтенант. Обещаю, такого больше не повторится.

Усмехнувшись, Дао продолжил.

Насколько Юн смогла понять из его объяснений, командарм Мао планировал внезапно перейти в контрнаступление. Гоминьдановцы думали, что Красная армия спрячется в горах, окружающих Жуйцзинь, и будет вести себя тише воды ниже травы. Чанкайшисты принялись возводить линию дотов, выгибающуюся десятикилометровой дугой вокруг города, чтобы блокировать доставку припасов и оружия.

– Они хотят задушить нас, – объяснил лейтенант, – но командарм Мао родился в год Змеи, и он, как змей, хитер. Как змей, наша армия выскользнет на свободу. Чем крепче вражья хватка, тем легче нам будет жалить врага в глаза.

Командование решило оставить для обороны Жуйцзиня небольшой отряд. На сторожевых вышках и стенах, а также внутри зданий на центральной площади предполагалось расставить соломенных кукол в солдатской форме, чтобы враг думал, будто город надежно защищен. В сумерках станут зажигать в два раза больше факелов и включать граммофоны на полную катушку. Тем временем львиная доля армии тихонько преодолеет топи и горные кручи западной гряды Жуйцзиньшань, обойдет город по широкой дуге, перережет линии снабжения гоминьдановских дотов, после чего выкорчует их один за другим. На это отводился примерно месяц – командарм не назвал точных сроков.

– Отличный план, – прошептала Юн Пину, который воодушевленно кивнул. – Скорее бы взяться за дело.

18

Волнение, охватившее Юн после того, как она узнала о плане командарма Мао, не оставило ее и наутро. Желая занять себя делом, она взяла горсть патронов из тайника Пина и отправилась на стрельбище, чтобы поупражняться. Позиции для стрельбы были расположены на высоком берегу реки Мяньшуй, а тридцать мишеней в виде силуэтов людей – на более низком, неподалеку от доков. Солдаты стреляли из положения стоя, лежа или с колена, и если мишень падала, дежурный переправлялся на другую сторону на ротанговой лодке и ставил ее на место.

К тому моменту, как Юн добралась до стрельбища, все позиции уже были заняты. По всей вероятности, план командарма взбудоражил всю армию. Солдаты стояли в длинной очереди, курили, болтали и покрикивали счастливчикам на позициях, чтобы те поторапливались. Старшему сержанту, следившему за порядком, пришлось ограничить число выстрелов двадцатью. Судя по всему, Юн предстояло провести в очереди битый час.

– Вот уж повезло так повезло, – процедила девушка сквозь зубы и пошла дальше.

Она двинулась вдоль берега реки, надеясь найти какое-нибудь удобное место, чтобы пострелять. Река Мяньшуй, что значит «Мучной поток», после ливня сделалось как молоко: дождь взбаламутил воду, подняв богатую известняком взвесь, покрывавшую дно реки. Поток стала таким мутным, что Юн, увидав рыбаков, сидевших в весельных лодках недалеко от торговых доков, удивилась – неужели они рассчитывали хоть что-то поймать?

– Ну как, изловил рыбешку в этой грязи? – крикнула она ближайшему рыбаку. Если ему повезло, Юн купит у него карпа по сдельной цене и сварит уху для Чо.

– Сегодня негусто, – рыбак стянул с головы соломенную шляпу и принялся ею обмахиваться. – Это все благодаря твоим друзьям. Всю рыбу нам распугали. Не хочу сказать ничего худого, но неужели в другом месте нельзя пострелять?

– На речке – безопаснее всего, – Юн глянула на собеседника из-под руки, закрывшись от яркого солнца. – Река – она вроде барьера. Никто случайно не забредет и не словит пулю по глупости.

– Но когда вы там устраиваете такую пальбу, как сегодня, у нас, у рыбаков, улов вполовину меньше обычного.

– Вот победим, вся страна будет вашей! – Болтать попусту Юн не хотелось, и она зашагала прочь от берега.

– А еще вы иногда и доки занимаете, – продолжил рыбак. – Грузите сундуки со своими сокровищами. Порой мне удается продать улов торговцам даже не после захода солнца, а и вовсе – ближе к ночи.

Юн остановилась и резко повернулась. Рыбак вел речь об отважных контрабандистах, которые перевозили добро, конфискованное у помещиков и богатеев, чтобы продать его в городах, находящихся под контролем чанкайшистов.

– И часто такое в последнее время? – спросила она.

– А то как же, – кивнул рыбак. – Сегодня, например. Своими глазами видел, когда лодку забирал. Эти ребята, небось, еще там. И ваши инженеры тоже хороши. Вынимают землю у берега. На кой им она? Видать, строить чего-то собрались. Ну так стройте, а воду чего в реке мутите? Я рыбу в ней разглядеть не могу.

Юн направилась к торговым докам. Может, встретит кого-то из знакомых контрабандистов. Ну а если и нет, есть надежда, что ее все равно узнают. Ее имя как-никак передавали из уст в уста, после того как она спасла пять разведчиков в Цзиани.

У входа в доки выстроились гуськом грузчики, тянувшие за собой волокуши на колесах. Пирсы были такие узкие, что разминуться им со встречным потоком таких же работяг было сложно: одно колесо каждой волокуши катилось по деревянному настилу, а второе зависало над водой. По молочной реке плыл мусор, а вокруг доков воняло тухлой рыбой и квашеной капустой. Картина ничем не отличалась от той, что осталась в памяти Юн.

Признаков пребывания контрабандистов нигде не было видно – смотритель доков сказал, что они обычно уплывают до рассвета. Но знакомого Юн все же увидела, чему очень удивилась. Хай-у, стоявший одной ногой на пирсе, а протезом – в лодке, бросал на ее днище скарб: рыболовные сети, две набитые сеном подушки, свою саблю и ящик Чо. Юн поразило, насколько естественно выглядел кунфуист – он словно вырос на воде.

– И на этом ты собрался плыть в Шанхай? – спросила Юн.

– Перед тобой самый роскошный корабль на этой реке, – отозвался Хай-у.

На лодке имелся навес с загнутой крышей, а над ней – треугольные паруса. Корпус был выкрашен белым, под цвет воды, весьма вероятно, известью, добытой со дна. На корме, прислонившись спиной к жерди, с помощью которой управляли рулем, спал на табурете старик, поблескивавший серебряным зубом.

– Значит, уезжаете? – спросила Юн. – Еще и двух суток не прошло, как Чо родила.

– Это не нам решать, – Хай-у кивнул на старика. – Дедушке Мэну нужно добраться до Шанхая, покуда не закончился чайный сезон. У него в трюме двадцать бочек с ароматным чаем, а мы и так его порядком задержали. Так что либо мы отплываем в ближайшие несколько дней, либо нам придется остаться тут на несколько месяцев.

Юн воззрилась на два иероглифа, начертанных на борту корабля. Она их узнала: «Ча Е» – «Чайный лист».

– Кроме того, говорят, скоро начнутся бои. Гарнизон в Жуйцзине остается маленький, а мы с Чо и Чжу Цзяо будем только обузой для Третьего корпуса. От нас тебе с Пином будут только одни беды.

Юн не нашлась, как возразить калеке. Более того, она порадовалась, что кунфуист, хотя бы для разнообразия, решил подумать о ком-то еще, кроме себя. Может, повзрослел, став человеком семейным?

– И часто капитан плавал в Шанхай?

– Тысячи раз, – махнул рукой Хай-у. – Я у народа поспрашивал. Дедушку Мэна тут все уважают. Тридцать лет по этой реке ходит.

Юн подумалось, что она, похоже, ошибалась, полагая, что Хай-у будет никудышным мужем. Может, он и впрямь как кремень – в точности как говорил Пин. Девушка решила, что лучше довериться мнению мужа и не переживать за Чо – ее подруга, по всей видимости, в надежных руках. Она пожелала Хай-у счастливого пути, заверив калеку, что с его обаянием родители жены примут его как родного.

Затем она отправилась к холмам, отыскала одинокий утес и принялась упражняться там в стрельбе.

19

Следующие несколько дней прошли в делах – Красная армия готовилась к предстоящей операции. Мало того что Юн упражнялась в стрельбе из винтовки, так теперь каждый день ей приходилось участвовать в обязательных тренировках взвода, включавших в себя и строевую подготовку, и основы маскировки, и трехкилометровый кросс вверх по склону холма. Помимо этого, Юн приходилось по вечерам допоздна помогать Пину лить пули. Несмотря на все ее возражения, оружейник спросил лейтенанта, можно ли освободить Юн от несения службы, раз они обсуждали это ранее, однако Дао ответил, что сейчас у армии каждый солдат на счету. Когда Пин продолжил настаивать на своем, лейтенант, едва сдерживаясь, раздраженно процедил, что на носу тяжелые бои и, мол, хватит думать лишь о себе – каждый должен чем-то пожертвовать ради общего блага. Юн только обрадовалась, что лейтенант встал на ее сторону.

Из-за всех этих хлопот ей было трудно выкроить время, чтобы навестить Чо, которая перебралась на лодку вместе с Хай-у и Чжу Цзяо. Тем не менее вечером, накануне того дня, когда дедушка Мэн собирался отчалить на север, Юн удалось ускользнуть из лагеря, и она поспешила в доки, чтобы попрощаться с подругой. Капитан Мэн разрешил супругам устроиться в обнесенном досками углу под изогнутой крышей. Они поставили люльку с Чжу Цзяо на бочку с чаем, прикрытую от брызг рыболовными сетями, под которыми лежали и свернутые постельные принадлежности.

Когда Юн взошла на борт, супруги ужинали, устроившись на четырех колодах, приклеенных к палубе пшеничной замазкой. Юн увидела, что Хай-у угощает Чо варевом из трески и чечевицы, а девушка прижимает к себе Чжу Цзяо, подставляя малышу грудь. Накормив ребенка, Чо поскребла соски, посетовав, что они чешутся.

– Я еще над матерью насмехалась, когда она так делала после того, как покормит моего братика, – сморщила носик Чо. – А теперь и я туда же. Прямо сил никаких нет. Они у меня будто горят.

– Может, раздражение какое, – пожала плечами Юн. – Я скажу Малиню, пусть тебе трав в дорогу соберет.

– Это раздражение из-за губ и язычка Чжу Цзяо, – рассмеялся Хай-у, принявшись раскачивать колыбель на бочке. – Ты слышал, малыш? У мамы из-за тебя раздражение.

Чо кинула в кунфуиста рыбью кость.

– Приходите сегодня вечерком к нам, – пригласила Юн. – Попрощаетесь со всеми. А то как-то не по-людски.

– Да по мне никто скучать не будет, – дернула плечиком Чо. – Я-то во взводе была всего ничего.

– Если по мне кто и станет скучать, так это Пин, – добавил Хай-у. – И где он? Чего-то я его здесь не вижу. Тоже мне, друг называется.

– Пин льет пули, – отозвалась Юн. – Столько, чтоб хватило на двадцать солдат. А его помощник, вместо того чтобы в последний раз помочь товарищу по оружию, бьет баклуши на лодке. Надо бы мне на него нажаловаться. Что за нарушение устава?

– Ты, как всегда, верна делу партии, – усмехнулся Хай-у. – Безупречный боец Красной армии.

– Может, мне тоже в последний раз потрудиться ради общего дела? – повернулась к мужу Чо. – Меня ведь как-никак приговорили к исправительным работам.

– Вы просто два сапога пара, – фыркнула Юн. – Я и не знала, что ты такая вредина. Или это супруг так на тебя влияет? – Она поднялась, собираясь уйти.

Чо и Хай-у тоже со смехом встали.

– Пойдем, муженек. Вечер сегодня выдался чудесный… А воздух-то какой! Прогулка нам не повредит.

Хай-у протянул руки за Чжу Цзяо.

– Хочешь его взять с собой? – спросила Юн.

– Думаю, бойцы Третьего корпуса захотят последний раз повидаться с самым юным из своих товарищей.

Юн не шутила, когда сказала, что Пину не помешала бы помощь. Хай-у знал, как лить пули, и потому, если б он хотя бы пару часов поработал с оружейником, значительно облегчил бы его задачу. А как тут делом займешься, если рядом младенец?

– Ну, как знаешь! – все же сказала Юн, пожав плечами, и перевела взгляд на Чо. – А ты что скажешь?

Та сперва посмотрела на мужа, потом на подругу, затем на капитана, который дремал на корме, прислонившись к рулю.

– Дедушка Мэн, ты спишь? – окликнула она старика. – Мы отлучимся на пару часов. Ты приглядишь за Чжу Цзяо?

Старик, не открывая глаз, поднял большой палец в знак согласия.

Они шли вверх по склону холма в молчании. Каждые несколько шагов подруги сбавляли темп, чтобы Хай-у мог их догнать. Стояла полная луна, и она сияла так ярко, что звезд вокруг нее не было видно – они словно растворились, подобно крупицам соли в воде. Красная армия после прибытия в город первым делом посадила вокруг буддийского храма фруктовые деревья, чтобы создать некое подобие амфитеатра, точно такого, какой был в горах Тецзиншань. Юн живо представила аккуратные ряды цветущих деревьев, которые со временем поднимутся здесь. Тут будет совсем как возле особняка господина Кая, только этот сад будет совсем другим по духу, он станет символом грядущей победы коммунизма, а не отрыжкой порочного прошлого.

– Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты привезла меня сюда, – сказала Чо. – Я знаю, я не подарок, тебе со мной пришлось повозиться, но ты всегда оставалась доброй и терпеливой. За последние несколько недель ты мне стала дороже родной матери.

Юн хотела ответить в том духе, что сил ей придает учение Маркса и Энгельса, но понимала, что любой отрывок из их трудов, который она хотела бы процитировать, лишь испортит момент.

– Ни к чему мне твоя благодарность, – отрезала она. Чо покачала головой и раскрыла было рот, собираясь что-то сказать, но Юн остановила ее. – В последнее время я веду себя так, словно я не в себе. По крайней мере, мне это все твердят. Если хочешь кого-то поблагодарить, скажи лучше спасибо Ло Бо, которого я ношу под сердцем.

– Но его бы без тебя не было, – возразила Чо.

– И без папаши тоже! – крикнул сзади Хай-у. – Между прочим, я тоже пока не успел выразить свою признательность. Спасибо вам с Пином! Тебе – за то, что нашла мне жену, и Пину – за то, что спас мне жизнь!

– Будет вам! – Юн устала от похвал. – Обождите со своими славословиями, покуда мы не доберемся до лагеря. Всё скажете Пину лично.

Они двинулись дальше в прекрасном расположении духа. Освежающий летний ветерок дул в лицо Юн, и она почуяла запахи лука и кунжута, исходившие от похлебки в солдатских котлах выше по холму. Хай-у начал насвистывать незнакомую мелодию, а Чо запела:

С каждым Праздником весны родители

становятся старше,

Седеют их волосы, ноют их спины,

К чему они трудились всю жизнь?

На что они надеются?

Скажите им, что я приеду зимой!

Скажите им, что я еду их навестить!

Скажите им, что я еду домой!

Они были на полпути к лагерю. Чо все еще пела, когда ее голос потонул в вое сирен. Они надрывались на главной площади, находившейся недалеко от центра Жуйцзиня. Звук накрыл склон холма, словно рой саранчи: сначала ты слышишь тихое жужжание, которое становится все громче, покуда не покажется, что у тебя вот-вот лопнут барабанные перепонки. Небо полыхнуло оранжевым сперва три раза, потом четыре, потом снова три. Друзья, сообразив, что неладное творится где-то за их спинами, обернулись и увидели с десяток летательных аппаратов, которые, пикируя на холм, с ревом пронеслись у них над их головами.

Юн обхватила Чо с Хай-у и повалила обоих на землю, которая вдруг заходила ходуном, а ее поверхность словно подернулась рябью. Чтобы успокоиться, в течение трех минут девушка снова и снова считала до шести – именно столько было патронов в магазине ее винтовки. Казалось, над их головами разбушевалась сотня гроз сразу, словно Небесный Император сошелся в схватке с каким-то первобытным демоном, возжелавшим присоединить этот склон горы к своим владениям. Так же, как во время своей первой встречи с летательными аппаратами, Юн почувствовала себя жалкой букашкой, крошечным заусенцем на гниющем бревне, пятнышком на прицеле – не властительницей мира, ради которой он был сотворен, а заразой, пытающейся помешать ему стать таким, как суждено.

Когда звон в ушах стих, Юн подняла голову. Небо опустело. Над холмом вздымались столбы клубящегося дыма. Летательные машины нанесли удар по центральной площади Жуйцзиня. Сирены замолчали не потому, что кто-то их выключил, а потому, что их разнесло бомбами.

Чо высвободилась из рук Юн, встала и посмотрела в сторону доков. Лес загораживал обзор, а верхушки деревьев, словно завеса, не пропускали лунный свет, но друзья находились на возвышенности, и они увидели, что со стороны порта к небу тянутся уже знакомые черные щупальца дыма.

Чо сломя голову кинулась вниз по склону холма. Хай-у последовал за ней.

– Стой! – заорал он. Поняв, что не в силах бежать быстрее, он повернулся к Юн: – Давай за ней!

Два раза повторять не потребовалось. Юн уже давно служила в армии и прошла через много испытаний, однако она все же поразилась тому, с каким трудом ей удалось нагнать подругу. Склон холма не отличался особой крутизной, и все же Юн поймала себя на том, что каждые несколько секунд притормаживает, чтобы не споткнуться и не поскользнуться. Ей подумалось, что Чо, скорее всего, мчится изо всех сил и даже не смотрит себе под ноги. К тому времени, когда Юн нагнала подругу, доки были уже как на ладони.

– Не надо туда! – крикнула Юн.

Весь порт охватило пламя.

Ни один из пирсов не устоял; о них напоминали лишь торчавшие из воды сваи. На поверхности воды, тоже объятой пламенем, плавали обломки телег и лодок. Вопли, доносившиеся с реки, звучали в унисон с криками на суше. Объятый пламенем человек, оказавшийся в ловушке между горящим кораблем и пристанью, прыгнул в воду, чтобы сбить огонь. Мгновение спустя на поверхности реки показалось его бездыханное тело. Мальчик – подмастерье какого-то рыбака – выбрался на берег, обнаружил, что у него нет ноги, и снова нырнул в воду, чтобы ее отыскать.

Юн по пятам следовала за Чо, которая пыталась отыскать то место, где стоял у причала «Чайный лист». От лодки остался лишь изорванный парус, прикрепленный к отломанной мачте, которая покачивались на воде. К ней вела извилистая дорожка из обломков, и Чо уже зашла по щиколотку в воду, чтобы поплыть к тому месту, где когда-то находилось судно. Юн рывком потянула ее назад и, толкнув, опрокинула на землю.

– Я плаваю лучше тебя, – сказала она. – Сама пойду. Только обещай, что не полезешь за мной. Даешь слово?

Чо вытерла глаза и кивнула, силясь взять себя в руки.

Юн стянула ботинки и погрузилась в реку. Вода была холодной. Широкие штаны намокли, и ноги словно налились свинцом. В ноздри бил запах бензина. Повсюду плавали искореженные обломки. Маленькие юркие рыбки мерцали серебристой чешуей у самого дна, снуя там в поисках укрытия. Юн вынырнула на поверхность, сделала большой глоток воздуха и устремилась к качающейся на волнах мачте. Вскоре она увидела перед собой бочки, удочки, половину спального мешка с вывалившимся наружу хлопковым наполнителем, ящик для кур, в котором Чо хранила свой скарб, и дедушку Мэна. Старик лежал лицом в воде, прижимая к себе младенца. Над молочно-белой поверхностью реки выступали лишь затылок и уши малыша.

20

По словам Мэйши, уловка командования Красной армии сработала слишком хорошо.

– Наши агенты в Генштабе Гоминьдана передали чанкайшистским генералам, что мы собираемся оборонять город, но мы не успели расставить чучела солдат и зажечь факелы. Мы ожидали первого налета, самое меньшее, через месяц.

Юн положила винтовку на стол заместителя секретаря агитбригады. Они находились в подвале буддийского храма. В импровизированном бункере царила теснота, свет просачивался сквозь узкие щели под потолком. Проход сюда был только один, и тот не шире колодезного жерла, зато Политбюро чувствовало себя тут в полной безопасности. Оно бы уцелело даже в случае обрушения храма.

– В целом обстановку по результатам налета гоминьдановской авиации можно оценить оптимистично, – продолжила Мэйши. – Потери среди личного состава незначительные, а поскольку мы не успели изготовить ложные мишени, то и восстанавливать нам их не придется. Обойдемся без них. Пусть чанкайшисты и дальше бомбят пустые дома.

– А как же порт? А доки?

– Доки… – повторила вслед за ней Мэйши, постучав ручкой по жестяной кружке. – Удар по докам стал для нас неожиданностью. Мы не думали, что гоминьдановцы докатятся до того, что станут бомбить местных жителей. Что ж, они тем самым только сильнее распаляют народный гнев, и в конечном счете это только нам на руку. Однако, надо признать, в порту погибли полезные нам люди, которые бесчисленное количество раз плавали в Сучжоу и Шанхай. Это настоящие герои… Впрочем, чего тебе рассказывать? Ты и сама все прекрасно знаешь.

Юн, не в силах более сдерживать слезы, разрыдалась, догадываясь, что Мэйши, скорее всего, отнесется к этому крайне неодобрительно.

– Давай, плачь, – все же произнесла подруга, – а потом обрати свою горечь и скорбь в ненависть. Она поможет тебе в грядущих боях.

– Чжу Цзяо погиб. – Юн понимала, что об этом лучше помолчать, но слова будто сами собой сорвались с ее губ. – Он вцепился пухленькими пальчиками в руку дедушки Мэна. Я их разжала и увидела его личико. Оно было белое-белое, как вода в реке, а выражение такое… такое… словно он все еще плакал… Я никак не могу выкинуть эту картину у себя из головы. Его лицо постоянно передо мной: когда я закрываю глаза, когда просыпаюсь, когда ем и хожу до ветру. Я представляю своего Ло Бо, его щечки, носик, волосики, беззубый ротик, которым он присасывается к материнской груди, пухленькие крошечные ножки… Ничего не могу с собой поделать. Это ведь я! Я во всем виновата! Это я уговорила Хай-у не брать с собой малыша! Это я, сама того не зная, лишила его жизни!

– Чжу Цзяо – это новорожденный сын Кая? – прищурилась Мэйши.

Юн кивнула, утерев нос рукавом.

– Я же тебе говорила: не лезь в это дело. Из-за чего ты распереживалась? Из-за сыночка богатея и эксплуататора? Смотри, я только что сказала тебе, что во время налета погибли твои товарищи, причем некоторых ты знала лично, а ты ревешь из-за того, кто ни черта не сделал для нашей победы. Более того, мы сражаемся как раз для того, чтобы на свете больше не было людей вроде его папаши.

Юн села прямо, взяла свою винтовку со стола Мэйши и переложила ее к себе на колени.

– Да-да, я все понимаю, ты совершенно права. Просто в последние пару месяцев на меня столько всего навалилось… Я… это ведь моя первая беременность… Прости, я сейчас вела себя как дура и опозорилась…

Выражение лица Мэйши сделалось мягче.

– Не переживай. Я очень рада, что ты обратилась ко мне. Мы давно знакомы… А для чего нужны друзья? Чтоб срамиться друг перед другом, когда никто не видит. – Она вздохнула. – Ты целыми днями среди бойцов Третьего корпуса, этих грязных вонючих уголовников… Ни одной девушки рядом… Тебе не с кем поделиться своими мыслями, наболевшим, тем, что тебя терзает, пожирает изнутри… Не знаю, как ты держишься. Ты явно сильнее меня. Ты герой Цзиани!

– Мне пора, – сказала Юн, окончательно взяв себя в руки. – Я и так отняла у тебя слишком много времени.

Заместительница секретаря проводила девушку по лабиринту коридоров до самого выхода из укрытия. Когда девушка отодвинула защелку и откинула крышку лаза, внутрь хлынуло солнце, высветив муравьев и многоножек, ползавших по земляным стенам. В ушах Юн еще долго эхом звучали слова Мэйши: «Ты сильнее меня. Ты герой Цзиани!»

21

На пороге особняка господина Чжу отец на прощание сказал Юн, что жизнь похожа на игру в кости. Решив отдать дочь богачу, он выкинул ей по меньшей мере четверку: ей не придется беспокоиться о еде и крыше над головой, а через пару лет, когда старик помрет, она станет хозяйкой своей судьбы и будет делать все, что захочет. «У каждого в жизни случается несколько говённых лет, – добавил он. – Лучше их прожить в молодости, чем в старости». Это были последние слова отца, обращенные к ней, и Юн считала их вздором, как и все остальное, что слышала от своего родителя. С его точки зрения, жизнь являла собой череду непредсказуемых случайностей, лишенную всякой справедливости, тогда как в «Манифесте коммунистической партии» говорилось о восстании, о наказании виноватых и награде тем, кто стоит за правое дело. Кроме того, как насчет тех, чья жизнь от рождения до смерти сущий кошмар, и тех, чей удел: наоборот, сплошное удовольствие? Традиционно существовало единственное объяснение этой несправедливости: помимо этого мира, есть и другой, куда люди отправляются после смерти, где и получают воздаяние по делам своим. Юн полагала, что задача революции – построить на земле царство справедливости мира иного. Девушка осознавала, что Маркс и не думал вкладывать подобный смысл в «Манифест», но зачем ждать смерти, когда равенства можно достичь и здесь?

Вернувшись в расположение взвода, Юн обнаружила там только Пина. Усевшись рядом, она потянулась к ведру с холодной водой, зачерпнула горсть лежавших в нем пуль и начала их по очереди протирать куском мешковины.

– Где они? – спросила она.

– Тренируются.

– Я спрашиваю про Чо и Хай-у.

– А, они в доках, разбирают обломки.

Взяв ухват, Пин подхватил форму и вытряхнул из нее в ведро еще одну порцию только что отлитых пуль.

Юн собрала протертые пули в кучки по двадцать штук, каждую кучку засунула в кошель для монет, а потом укомплектовала их водонепроницаемыми мешочками с порохом – как раз на двадцать выстрелов.

– Хорош с этой ерундой возиться, – буркнул Пин. – Отдохни лучше. Вздремни.

– Не могу уснуть. Глаза закрываю и вижу его.

Пин бросил ухваты и присел перед ней на корточки.

– Забудь ты об этом чувстве вины. Ничего хорошего в нем нет. Ни для тебя, ни для ребенка.

– Не надо меня утешать, – Юн отвела опустила глаза. – Давай, работай дальше.

– В каком-то смысле я понимаю, каково тебе сейчас. Меня тоже мучает совесть.

Юн горько рассмеялась.

– Ты что, часто бывал в бою? Не-а. Больше в тылу сидел. Бьюсь об заклад, ты ни разу никого не убил.

– Убивают пули, которые я лью. – Пин помолчал. – Впрочем, я не об этом. – Он открыл было рот, но не осмелился сказать о том, что его терзало. Помолчав, оружейник заговорил: – В Гуанчжоу, когда у меня толком не было опыта, я сделал ружье. Ни на что не годную дрянь. Я еще ходил в подмастерьях, но заявил, что ни в чем не уступаю своему наставнику. Покупатель мне поверил, и это ему дорого обошлось. Во время перестрелки пуля срикошетила и попала стрелявшему прямо в голову. Я и не думал, что такое может случиться. То есть я понимал, что ружье бьет неточно, но не подозревал, что оно может убить своего владельца. Тогда я почувствовал свою вину, и прожил с этим чувством вины уже много лет, никому о том происшествии не рассказывал. Ну, – он снова сделал паузу, – кроме Ло, но его нет в живых.

– Но тут же все иначе, – возразила Юн. – Одно дело бандит и душегуб, а другое – младенец, невинная душа.

– Но ты же не из жадности попросила Хай-у оставить Чжу Цзяо на корабле. Ты это сделала из желания помочь Третьему корпусу. – Увидев, как Юн качает головой, Пин добавил: – Я хочу сказать, что ты не различаешь намерение и результат. Если ты действовала из лучших побуждений, тебя не должна мучить совесть. Даже Чо тебя не винит.

Это было правдой. После налета прошло три дня, однако безутешная Чо ни разу не упрекнула Юн за вопрос, который та задала Хай-у, прежде чем они сошли с лодки: «Хочешь его взять с собой?» Возможно, Чо позабыла ее слова. Возможно, в память ей врезалось лишь то, как выглядел Чжу Цзяо, когда Юн вышла с ним из воды и положила на землю. Чо винила себя, вопрошая, почему ее не было рядом с сыном на «Чайном листе», почему Небо решило сохранить ей жизнь, забрав у нее ребенка. После случившегося по ночам Юн и Хай-у по очереди дежурили, присматривая за девушкой, чтобы та не наделала глупостей.

– Ты слышала, что я сказал? – спросил Пин.

– Ты прав, – Юн попыталась выдавить из себя улыбку.

Пин поцеловал ее в щеку и снова взялся за ухват, а она опять принялась фасовать пули.

Через несколько мгновений показался запыхавшийся Хай-у. Ковыляя к ним, он выкрикнул что-то, но что именно – Юн не разобрала. Подойдя поближе, он упал на одно колено.

– Это я… я во всем виноват… – прорыдал он. Гимнастерка и штаны кунфуиста были мокрыми. – Я сам не знаю, как уснул. Зачем я согласился туда пойти? Чо сказала мне, что опять хочет пойти к реке, вдруг на берег выкинет его колыбель или ту подстилку из бычьей кожи… Она сказала, что хочет попрощаться с сыном в последний раз. Она столько плакала… Что я мог сделать?

Юн схватила Хай-у за грудки и хорошенько тряхнула:

– А ну говори толком, что случилось!

Кунфуист сунул руку в карман и достал чернильницу размером со сливу и сложенный лист бумаги. Положив их перед Юн, он уставился в землю.

– Ничего не понимаю, – мотнула Юн головой. – Что это?

– Чо больше нет! Нет! Ее тело нашли в реке!

Пин подошел, взял чернильницу и положил ее себе на ладонь.

– Я уже видел ее раньше, – сказал он. – Откуда она у тебя?

Посмотрев на мужа, Юн вспомнила, что такие бутылочки стояли в особняке господина Чжу. Обычно в них хранили тушь для каллиграфии, но сосуд идеально подходил и для отравы, вроде мышьяка или цианистого калия.

– Она сказала, что это для косметики, – Хай-у дал себе одну пощечину, потом другую. – Бутылочка была среди ее вещей. Если бы я выбросил эту дрянь в реку, она бы не отравилась.

Юн развернула лист бумаги. Знакомых иероглифов было мало. Письмена, указывавшие на образованность Чо, казались чужими. Записку мог написать кто угодно, Юн все равно не заметила бы разницы.

– Это она оставила на прощание?

Хай-у кивнул.

– Читай.

– Опять? Я не могу! Попроси лучше Дао.

Юн снова тряхнула Хай-у и всучила ему письмо.

– Читай, тебе говорят! Бестолочь!

Пин встал между ними, оттирая жену от кунфуиста.

– Держи себя в руках, – сказал он Юн, разглаживая гимнастерку Хай-у. – Какой смысл так себя вести?

– Читай, – повторила Юн. – Я хочу, чтобы прочитал именно ты. Своим голосом.

Кунфуист медленно поднес письмо к глазам.

– Не хочешь читать, не надо, – вздохнул Пин.

Однако Хай-у уже начал:

Милая моя родня,

я зову вас всех родней, потому что вы были для моего сына самыми близкими людьми. Я не собираюсь брать назад свои слова. Я и вправду признательна Юн, Пину и остальным бойцам Третьего корпуса. Сейчас я понимаю – мне следовало остаться с вами. Было бы лучше, если б Чжу Цзяо воспитала Красная армия и он стал бы солдатом. Мне надо было послушаться твоих предостережений, Юн, моя лучшая подруга…

Хай-у прервался.

– Там дальше что-то есть, – произнесла Юн. – Давай, читай до конца.

Хай-у шмыгнул носом и продолжил:

Я понимаю, мой милый муж, Хай-у, что ты будешь по мне тосковать. Мне тоже будет тебя не хватать. Мы провели с тобой не так уж много времени, однако его оказалось достаточно, чтобы я обрела уверенность – ты добрая душа и быстро придешь в себя после понесенной утраты. Не думай, что я тебя в этом укоряю – ты человек страстный, увлекающийся, отдающий себя целиком и полностью. Именно поэтому я тебя полюбила. Да, некоторое время ты будешь страдать и скорбеть по мне, как не под силу никому, но потом тебе станет легче.

Ну а теперь мне пора. От меня Чжу Цзяо не было никакого проку, ну а теперь, когда его нет в живых, я и подавно никому не нужна. Не пытайтесь отыскать мое тело. Хочу, чтобы вы запомнили меня такой, какая я была. Теперь я принадлежу реке. Я с сестрой. Знайте это, а большего вам и не надо.

С любовью, Чо

Слова казались далекими, чужими, написанными каким-то посторонним человеком на иностранном языке. Юн запомнила Чо совсем другой. Чо никогда не стала бы использовать такие казенные слова, как «предостережение» или «утрата». По идее, письмо должно было еще больше сблизить Юн и девушку, но возымело обратный эффект. Его словно продиктовали господин Кай или господин Чжу.

– Отведи меня к ней, – приказала кунфуисту Юн.

– Разве ты не слышала, о чем она просила? – Хай-у оторвал взгляд от письма.

– Я тебя очень прошу, – взмолился Пин. – Разве ты не видишь, как он страдает?

– Ну и ладно. Я сама ее найду. Это не составит особого труда. Без вас обойдусь.

Юн быстрым шагом направилась в сторону доков. Пин поспешил за ней, уговаривая ее вернуться. Девушка лишь пошла быстрее. В какой-то момент шаги мужа за ее спиной стихли. «Вот и славно», – подумала она.

Когда показались доки, Юн сразу направилась к тому месту на берегу, где собралась толпа. Она хлопнула одного из мужчин по плечу. Рыбаки, которые сами едва не погибли несколько дней назад, стали оглядываться и, увидев, что она в военной форме, расступились. Протискиваясь меж зевак, Юн слышала шепотки: «Красивая какая… Такая молоденькая… Вот жалость-то…»

У самого берега над телом стоял худощавый матрос в насквозь мокрой одежде, с которой капало.

– Ты ее знаешь? – спросил он.

Юн посмотрела на Чо. Та лежала на боку, положив одну руку на другую, словно только что уснула, отыскав наконец удобную позу. На ней была тускло-серая блузка, выданная с армейских складов, а в волосах поблескивала нефритовая заколка, подаренная господином Каем. Спутанные волосы, все в зеленых водорослях, прилипли ко лбу. Лицом она сейчас особенно напоминала сестру. «Теперь ты с ней», – промелькнуло в голове Юн.

На этот раз Юн не прикрыла рот рукой. Она не отвела взгляд. Она уставилась на девушку. Вскоре перед ней уже лежала не подруга, а просто очередная жертва войны – короткая строчка в длинном списке боевых потерь.

– Да, я ее знаю, – кивнула Юн. – Ты и ты, – она ткнула пальцем в двух рыбаков. – Поможете отнести ее в лагерь. Пошевеливайтесь.

Само собой, впереди еще церемония прощания, а за ней и похороны… Юн надеялась, что все пройдет быстро и без проволочек. Кто знает, когда гоминьдановцы пойдут в наступление на Жуйцзинь? Времени терять нельзя. Красная армия должна быть готова выступить в любой момент.

Юн смотрела, как двое рыбаков кладут тело Чо на бамбуковые носилки, и делала дыхательные упражнения, чтобы успокоиться. Впереди – тяжелая война.

Часть III

Рождение

1

В детстве, когда я был еще мальчишкой, дед часто рассказывал мне притчу о безногом калеке. У этой притчи много версий, но та, что я слышал от деда, звучала примерно так.

Тысячи лет назад, еще до эпохи империй, Китай состоял из многих царств, в которых жили разные народы. Чтобы снискать благорасположение государей, богачи делали им подарки. Они отдавали часть урожая, собранного в их владениях. Ученые мужи советовали, как воевать и как жить, когда в государстве царит мир. У тех, у кого не имелось ни земли, ни образования, оставался лишь один способ добиться благорасположения государя: обрести и дать ему нечто такое, чего он страстно желал. Ходили байки, как кузнеца назначили воеводой после того, как тот выковал государю самый острый в царстве клинок; о том, как пастух стал судьей после того, как царь женился на его дочери; о том, как ткач стал помещиком после того, как сшил государю лучший во всех царствах наряд.

Вот примерно об этом и мечтал один честолюбивый старатель из провинции Хубэй, добывавший нефрит. Он трудился не один десяток лет, но так и не нашел ничего стоящего. И вот однажды, когда ему исполнилось сорок четыре года, прямо в свой день рождения, он наткнулся на такой большой кусок нефрита, что купить его мог только государь. Старатель вырезал из куска нефрита кочан капусты, да так искусно, что листья выглядели совсем как настоящие. Поднял он плод своих трудов к солнцу, и тот засиял изнутри, будто лампа. Если верить слухам, нефрит был такой чистоты, что мог удерживать в себе солнечный свет и сиять даже по ночам.

Уверенный в богатой награде, что, несомненно, его ждет, старатель отправился со своим шедевром к самому могущественному государю – властителю царства Чжоу. Поставив свою работу перед троном, старатель склонился в земном поклоне. Так он и стоял, пока царский советник осматривал нефритовый кочан. И так тот был искусно сделан, что советника охватил страх – а вдруг государь слишком сильно возвысит старателя и поставит его над самим советником?

– Да это всего кусок известняка, – крикнул он государю, который дремал за шелковой занавеской. – Просто выкрашен умело, чтоб походил на нефрит. Эта дрянь ничего не стоит.

– Ладно-ладно, – отозвался государь. – Выкиньте этого мошенника вон!

– Великий государь, – взмолился старатель. – Да вы спросите любого знающего ювелира. Каждый из них вам скажет, что это нефрит. Я ваш покорный слуга и принес вам это в подарок. К чему мне…

– Позвольте, я придумаю ему наказание, – оскалился в ухмылке советник. – Если вам будет угодно, я прикажу отрубить ему ступню.

– Славное наказание, – пробурчал в полусне царь. – Отрубите ему правую ступню. Ходить пройдоха от этого станет медленнее, а значит, обманет меньше народа.

Вот так и потерял старатель ногу.

Однако он был уверен, что второго такого шедевра, как у него, на свете нет. На костылях он отправился к государю царства Чжэн, лишь немного уступавшего могуществом Чжоу. Вновь он положил нефрит у подножия трона, вновь встал на колени и склонился в земном поклоне, дожидаясь, когда осмотрят камень. На этот раз работу решил осмотреть сам государь. Он взял каменный кочан капусты в руки и оглядел его. Шедевр пришелся ему по вкусу, но тревожило государя другое.

– Дошло до меня, что недавно государю Чжоу тоже поднесли нефритовый кочан капусты. Это он и есть? – спросил царь.

Старатель в ответ кивнул.

– У вас острый глаз, великий государь, не то что у правителя Чжоу. Я решил, что он недостоин моего труда.

– А мне рассказывали иначе. Я слышал, что он отказался принять камень в дар, потому что вместо нефрита ему пытались всучить известняк. – Государь кинул каменный кочан в руки старателю. – Ты решил поднести мне дар, который отверг мой враг. Не думал ли ты, что я приму его, потому что хуже соперника, потому что царство Чжэн уступает царству Чжоу? Ежели твой дар столь ценен, как ты утверждаешь, почему ты сразу не принес его мне?

– О великий государь, – взмолился старатель, – я не хотел вас оскорбить. Я всего-навсего…

– Стража! – рявкнул правитель. – Вышвырните его вон. А чтоб он крепче запомнил, что значит преданность и верность, отрубите ему вторую ступню.

Лишившись обеих ступней, старатель стал нищим.

Много лет спустя, когда старатель просил подаяние на одной из улиц родного города, к нему подошел мастеровой. Мастеровой глянул на лежавшие перед попрошайкой монеты и нефритовый кочан капусты в руке нищего. Старатель к тому моменту уже состарился. Он поседел, у него отросла длинная борода. Бедолага сидел, прикрыв ноги куском ткани.

– С чего мне тебя жалеть? – спросил мастеровой. – С чего мне делиться с тобой своими деньгами, которые я зарабатываю в поте лица?

Нищий показал ему правую ногу:

– Я попытался поднести этот кочан капусты в дар царю Чжоу, но он его отверг и приказал мне отрубить правую ступню.

– Ну и что тут такого? – пожал плечами мастеровой. – Немало людей живут без правой ноги. И что же в тебе такого особенного?

Тогда нищий показал левую ногу:

– После этого я попытался поднести свою работу в дар государю царства Чжэн. Но он тоже его отверг и приказал отрубить мне левую ступню.

– Ну и что? – Мастеровой по-прежнему оставался бесстрастен. – Немало людей живут без обеих ног. Еще раз спрашиваю, с какой стати мне сочувствовать безногому?

– Ты меня не понял, – покачал головой нищий. – Я горюю не потому, что лишился ног, а потому что никто не хочет принять в дар мой кочан капусты из нефрита – труд всей моей жизни.

Как отреагировал мастеровой на эти слова попрошайки, история умалчивает. Может, его сердце наконец дрогнуло, а может, и нет. Может, он кинул нищему пару грошей, а может, просто пошел прочь.

Зачем я тебе все это рассказываю? Потому что ты в каком-то смысле ученый муж, совсем как я, хотя твое поколение, по всей видимости, позабыло сказания предков или, что еще хуже, стало скептически к ним относиться. Это очень печально, поскольку в этих сказаниях сокрыта мудрость, которая передавалась из поколения в поколение в течение многих веков, мудрость, которая и поныне не утратила своего значения. Сегодня, когда наша республика празднует двадцать восьмую годовщину своего существования, когда народ все еще скорбит из-за кончины великого Председателя, мне представляется особенно важным помнить о мудрости предков, которая укажет нам путь в будущее, при условии, что мы готовы к ней прислушаться.

Представляю выражение твоего лица. Наверняка ты хочешь покачать головой и спросить: «В чем смысл в притче о безногом калеке?» Я часто задавался этим вопросом и должен сказать, что по мере того, как шли годы, менялся и мой ответ. Поначалу я вел себя совсем как ты. Я считал, что в этой притче нет ни морали, ни сокрытой мудрости. Я был мальчишкой и думал, что дед просто ее придумал, чтобы меня занять. Но я взрослел, и менялась и моя точка зрения. Удивительное дело, одни байки остаются в детстве, а другие будто следуют за тобой по пятам на протяжении всей жизни. Дед рассказывал мне сотни историй и сказок, но мне запомнилось лишь несколько, да и то обрывками, и лишь эта – от начала и до конца.

Мое отрочество и юность выпали на лихое время. Страну терзали милитаристы и главари банд, каждый из которых хотел урвать себе кусок пожирнее. По сути дела, государство как таковое прекратило свое существование. Насмотревшись, как невинных людей убивают посреди бела дня, как бандиты обирают торговцев на базарах, мне вспомнилось, как государи обошлись со старателем, который, несмотря на все свои таланты, был человеком физически слабым. Я решил изучать боевые искусства. Решение далось мне легко, поскольку мой двоюродный дед принимал участие в Боксерском восстании, а ихэтуани считали, что с помощью особых упражнений могут сделать тело тверже стали. Само собой, мне не надо тебе напоминать, чем это восстание закончилось. Сейчас над ихэтуанями все смеются. Да, они были слишком самоуверенны, однако боевые искусства, которыми они владели, нельзя скидывать со счетов. На пике своей формы я мог один сразиться с десятью соперниками и выйти из схватки победителем. А уж если мне давали в руку саблю, то шансов не было ни у кого. Ну, если, конечно, у противника не имелось огнестрельного оружия.

В конце концов до меня дошло, что я неверно понимал смысл дедовской притчи, – в этом мне помогла британская винтовка калибра 7,7 мм. Вскоре после вступления в Красную армию в Тецзиншани я потерял ногу, после чего, само собой, только и думал что о притче. Когда я лежал в госпитале, мне казалось, что я все еще могу пошевелить пальцами несуществующей ноги. Я буквально умирал от жалости к самому себе. Я никогда не предполагал, что окажусь старателем, которому уготована судьба побирушки. Я думал, что готов сражаться с окружавшим меня миром. Я читал книги, совершенствовался в боевых искусствах и закалял себя как физически, так и духовно. По идее, я должен был стать мастеровым, остановившимся перед нищим, тем, кто будет решать, кинуть попрошайке пару монет или нет. Я раз за разом прокручивал в голове притчу, и вдруг до меня внезапно дошло, что прежде я практически не уделял внимания диалогу между нищим и мастеровым. Мастеровой ведь не желал нищему зла. И если я раньше полагал, что мораль этой притчи: «Всегда будь готов ко всему», то теперь я понял – подлинный ее смысл в другом: «Ты никогда по-настоящему не можешь быть готов к крутым поворотам судьбы». Как только до меня это дошло, мне сразу стало легче. Я перестал чувствовать себя несчастным и взглянул на окружающий мир по-иному. Суть притчи в том, что каждый совершенно неожиданно для себя может ощутить удар рока. Однако при этом не следует слишком долго упиваться своим несчастьем. Пережитая беда – это часть твоего естества.

И все же я опять понял притчу неверно. Я черпал из нее только то, что меня устраивало, при этом не улавливая ее общей сути. По правде говоря, лишь недавно я понял главный вывод из дедовской байки, хотя и нельзя сказать, что я этот вывод принял и согласился с ним. Удивительное дело, но мне помогла прозреть «культурная революция», бушевавшая в нашей великой стране последние десять лет. Я знаю, мои слова сейчас покажутся отчасти безответственными, и если бы наш великий Председатель был еще жив, я бы вряд ли решился вести себя столь смело, однако, с одной стороны, я ветеран, что дает мне определенные привилегии, а с другой стороны, старый калека. Возраст, увечье и заслуги перед партией и народом меня в какой-то мере защитят, и я уверен, что мои слова мягкой критики будут восприняты надлежащим образом. По большому счету кто я такой? Всего лишь дедушка, беспокоящийся за любимого внука и желающий ему только самого наилучшего.

После ареста «банды четырех»[8] нам стало известно, что в последние годы жизни Великого Вождя его окружали не самые надежные люди. Мы также знаем, что последняя жена Председателя, актрисулька-неудачница Цзян Цин, страдала манией величия. Ядовитая змея! Именно из-за ее влияния пострадали миллионы интеллигентов, учителей, врачей и ученых. Все это выяснилось лишь недавно, и в свете этих новостей басня о безногом теперь уже кажется предостережением: тех, кто может поднести государю настоящее сокровище, ждет наказание, а подхалимов, чей единственный талант – лесть, награда. Я знаю, что и это толкование притчи далеко от идеала. «Но как же государь Чжэн?» – спросишь меня ты. Он-то самостоятельно, без чьего-либо совета, принял решение отрубить старателю ногу. Я не знаю, что на это сказать, во всяком случае пока. Я все еще пытаюсь отыскать ответ на этот вопрос.

Ну а тем временем позволь мне поведать тебе еще одну историю, которая, в отличие от притчи, случилась на самом деле. Я расскажу о том, что со мной приключилось во время Великого похода. Ну и, само собой, речь пойдет и о Юн с Пином. В конце концов, ты обратился ко мне в первую очередь из-за них. Этот рассказ будет сильно отличаться от притчи про безногого калеку, а поскольку она правдива, в ней нет никакой морали. На самом деле эти две истории и вообще не стоит сравнивать.

2

Великий поход начался, по крайней мере для меня, с гибели моей первой жены Чо и нашего новорожденного сына Чжу Цзяо. После того, как он появился на свет, военное начальство дозволило нам отправиться на корабле на север, чтобы оставить ребенка у моей тещи с тестем. Само собой, никто не ожидал, что гоминьдановцы устроят налет на порт Жуйцзиня. Когда с неба посыпались бомбы, Чо с Чжу Цзяо были на лодке. Мне лишь остается утешать себя мыслью, что в момент гибели они спали и их смерть была безболезненной.

Я все еще очень тосковал по своей утрате, когда положение Красной армии в Жуйцзине стало отчаянным. Противник окружил город линией бетонных дотов, после чего принялся быстро наступать. Все наши попытки обойти врага с флангов привели к тому, что нам удалось выиграть пару дней. У нас не оставалось выбора. Надо было отходить, причем быстро. На склонах холмов вповалку лежали раненые. Многих можно было спасти, но они умерли, потому что медсестры не успели до них вовремя добраться. В результате командование отдало приказ о формировании «героических» подразделений. В них отбирали больных, раненых и пожилых. Им предстояло засесть в окопах, траншеях и на сторожевых вышках, где и держать оборону, покуда войска будут отступать через горы в западном направлении.

Когда мы шли вверх по склону холма, нам по дороге встретились бойцы как раз такого героического подразделения. Некоторые старались держаться молодцами и помахали нам, а другие, скрестив руки, смотрели мимо нас. Если б я потерял ногу не в Тецзиншани, а тут, я наверняка оказался бы среди них.

– Грядущие поколения нового Китая всегда будут помнить их жертву, – сказала Юн.

– А Чо они будут помнить? – спросил я. – А Чжу Цзяо?

В те годы я был еще наивен и не верил ни в идеалы коммунизма, ни в планы построения нового Китая. Я вступил в Красную армию, просто чтобы выжить. Так или иначе, мне было понятно, что горстка раненых не остановит гоминьдановцев, которые кинутся за нами в погоню, и это еще надо поглядеть, кто кого будет помнить. Впереди нас ждали бои и тяжелые потери.

Стоило Красной армии выступить из Жуйцзиня, как ударила зима. Снег шел густой, хлопьями, и к тому моменту, как мы добрались до реки Сянцзян, он доходил нам уже до щиколоток. Там нас и настигли гоминьдановские части. Они сосредоточились на другом берегу. Из-за ошибки немецкого советника, который предложил атаковать чанкайшистов в лоб, мы потеряли во время прорыва половину личного состава. Мы тащили на себе кучу скарба, начиная от швейных машинок и мебели до печатных станков, раций и сундуков серебром – одним словом, все то барахло, без которого не может ни одно правительство. Само собой, вражеская артиллерия и снайперы расстреливали нас как куропаток.

Мне повезло, что бой разыгрался на реке. Да, вода была обжигающе холодна, но меня это не пугало, поскольку я хорошо умел плавать. В иных обстоятельствах, думаю, меня просто бы скосила пулеметная очередь. Добравшись до противоположного берега, я спрятался в бурых зарослях камыша, вымазал лицо и форму грязью, которая покрыла меня ледяной коркой. На моих глазах солдаты падали замертво с узкого моста прямо в реку, которая окрасилась розовым от их крови.

Несмотря на то что нам удалось переправиться через реку, налеты вражеской авиации продолжили косить наши ряды. Наконец мы добрались до обнесенного крепостной стеной города Цзуньи. Самолеты противника до него не долетали, и мы оказались в относительной безопасности. К этому моменту от многих батальонов осталось одно название. Не было ни времени, ни сил оплакивать потери. Боевой дух упал ниже плинтуса, а дезертирство приобрело небывалые масштабы. Красная армия напоминала паука, которому оторвали все лапки: от былой мощи осталась лишь призрачная тень. Гоминьдановцы решили, что разгромили нас наголову и одержали полную, безоговорочную победу. Они даже передавали по радио в новостях, что Мао уже нет в живых.

Третий корпус встал лагерем под стенами Цзуньи. Бойцы собрались у костра, который топили ослиным навозом. Я помню, как Юн сказала Пину: «Ло Бо родится мертвеньким. Я чувствую». Будучи суеверной, она полагала, что ее нерожденный ребенок, насмотревшись на то, сколь ужасен мир, просто не пожелает в нем жить. Пин в тот момент так устал, что просто прижался к ее животу. Остаток взвода улегся спать на земле, укрывшись чем попало: кто досками, кто сеном, кто, если повезет, заскорузлой от крови одеждой погибших.

Никто не обращал на меня внимания. Даже у лейтенанта не хватало сил глянуть, как у меня дела. Если бы я утонул в реке и не явился на перекличку, остальные только пожали бы плечами. «Не велика потеря, – сказали бы они. – Все равно от него не было особого толку». Я отдалился от однополчан задолго до того, как мне разрешили отплыть в Шанхай. После гибели Чо и Чжу Цзяо я на протяжении несколько дней носил белое в знак траура, и хотя я имел полное право оплакивать свою утрату, что в самом деле являлось моей обязанностью отца и мужа, другие солдаты твердили, что сейчас не время носить такой наряд – мол, в нем я заметнее с воздуха и выдаю расположение взвода. Они сказали, что я подвергаю их жизнь опасности, и поэтому я держал траур всего три дня, а не месяц, как того требует обычай. Я снова стал носить форму, но меня ненавидели ничуть не меньше прежнего. Многие из моих однополчан, вероятно, считали, что меня следовало оставить оборонять Жуйцзинь, хотя я и не был для армии обузой.

К тому моменту, когда мы оставили Цзуньи, немецкого советника и его приспешников отстранили от власти, а всю полноту власти над армией получил Председатель Мао. Как ты, конечно же, знаешь, он принял известное – и в конечном счете правильное – решение отказаться от запланированного ранее воссоединения с другими коммунистическими силами. В сложившейся ситуации он счел необходим направить Красную армию в глухую провинцию Сычуань, держась при этом подальше от главных дорог. Наш путь окольными тропами означал, что и без того измученным солдатам предстоит прошагать лишние тысячи километров, однако, как только разнеслась весть, что армией снова командует Мао, настроение подавляющего большинства уцелевших бойцов улучшилось. Кроме того, теперь враг не знал, в каком направлении мы движемся, пейзаж сменился с крутых скал на холмистую местность, а с юга дул теплый ветер, отчего казалось, что снова наступило лето.

Солдаты снова начали петь. Общество красных работников творчества трудилось по двадцать четыре часа в сутки, сочиняя мелодии и короткие десятиминутные сценки, которые ставили во время привалов.

В эти месяцы были сочинены многие известные песни: «Красногвардейцы не боятся невзгод», «Каждый день приносит победы с Мао», «Огонь по врагам», «Взбаламутятся четыре моря, содрогнутся пять континентов».

Наши преисполненные оптимизма песни располагали к нам запуганных селян, которые открывали лавки и принимались торговать с нами.

Мы рассказывали им о наших принципах, объясняли, что мы терпим лишения и сражаемся за бедных, а не за капиталистов, помещиков и гоминьдановцев, прихлебателей империалистов. Мы всячески поддерживали местных мальчишек, которые норовили маршировать бок о бок с нами и бегали на митинги, где агитаторы призывали вступать в Красную армию. Через несколько месяцев наша численность достигла половины того, что у нас имелось до Цзуньи. Теперь армии хватало духу снова ринуться в бой.

Я же все никак не мог прийти в себя. Там у реки Сянцзян, когда мне в любой момент грозила гибель, у меня не было времени думать о Чо и Чжу Цзяо. Теперь же, когда угроза смерти отступила, мысли о Чо и Чжу Цзяо заполонили мой разум, словно потоп, прорвавший плотину.

Я не мог радоваться, как другие солдаты. Я видел свою семью повсюду: в облаках над головой, в очертаниях деревьев, в узорах на грунтовой дороге. Звезды ночью, казалось, принимали форму колыбели Чжу Цзяо или нефритовой заколки Чо, а полевые цветы источали аромат ее духов. Ветер, обдававший меня сзади, казался мне их последним вздохом, а снежная пыль в воздухе напоминала пепел из урны с прахом. Иногда мне делалось столь невыносимо, что я начинал жалеть, что не остался в Жуйцзине с одним из отрядов смертников. Меня бы поставили за пулемет, а напоследок, в рукопашной, я зарубил бы пару гоминьдановцев саблей. По крайней мере, я бы ушел из этого мира с ясной головой, а не с помраченным скорбью рассудком.

На марше я тащился далеко позади своего взвода. За исключением Пина, который время от времени прибегал посмотреть, не устал ли я, никто не удосуживался оглянуться. Как-то раз мне сказали убрать спальный мешок подальше от расположения нашего подразделения, мол, нужно освободить место для новобранцев. Многих из тех, кто меня теперь чурался, совсем недавно я обучал боевым искусствам. Казалось, еще вчера я играл с ними в карты!

Как легко заканчивается дружба и близкий человек становится тебе совсем чужим! Как же быстро с тобой порывают!

К весне мы проходили в среднем от двадцати до тридцати километров в день. Затянувшийся поход не прошел для нас бесследно. Нередко нам приходилось бросать сотни больных и раненых, а многие из тех новобранцев, о которых я говорил, не справлялись с нагрузками. Подростки, которые присоединились к нам, потому что их деревни пострадали от голода, оказывались в сотнях километров от своих семей, отставали, измученные, неспособные идти дальше. Бойца преклонных лет, работавшего в Жуйцзине учителем, бросило его подразделение, предоставив его самому себе после того, как у него загноилась рана на ноге и ему сделалось слишком больно ходить.

Моя собственная икра распухла и стала размером с барабан. Подошва ботинка оторвалась, а ступня покрылась такими толстыми мозолями, что я перестал ее чувствовать. Железные крепежи, соединявшие детали моего протеза, отчаянно скрипели, и мне пришлось смазывать их маслом. В целом, однако, мне еще повезло: обошлось без серьезных ран и травм, а годы упражнений на ниве боевых искусств сделали меня выносливым и научили терпеть боль, которую другие сочли бы невыносимой.

В начале апреля мы добрались до заснеженного нагорья, граничившего с Сычуанью, где цвет земли сменился со знакомого коричневого на кроваво-красный. Именно здесь и произошли знаменательные события – по крайней мере, для меня. Их череда, странная даже по меркам того времени, изменила ход моей жизни, превратив меня в человека, которым я являюсь сегодня.

Я все помню столь же ясно, словно это случилось вчера.

3

Когда до предгорий гряды Ляншань оставалось всего полдня пути, внезапно поступил приказ остановиться на привал. Тонкие полосы облаков скрыли самые высокие из горных пиков. Ландшафт, раскинувшийся в тот момент перед нами, представлял собой череду холмов с грязными полосами выжженной травы и пятнами тающего снега. Вдалеке виднелись сосны, кипарисы и баньяны, покрывавшие горные склоны.

Все страсть как хотели добраться до этих густых лесов, и потому бойцы задавались вопросом, почему мы вдруг встали.

Лейтенант Дао вызвал к себе вестового, одиннадцатилетнего пацана, одного из «красных дьяволят», которые всегда бурлили энергией, и отправил его проверить, что делает авангард. Вернувшись, мальчишка доложил, что армия остановилась по решению Политбюро – мол, командование опасается, что местность заминирована. От Сычуани нас отделяло всего полсотни километров, а до других дорог в эту глухую провинцию было не меньше недели пути. У гоминьдановцев, естественно, не хватило бы солдат, чтобы перекрыть все горные тропы, однако они, скорее всего, заплатили местным правителям-милитаристам, чтобы те их заминировали.

– Командарм Мао говорит, что нужны добровольцы, – выпалил вестовой лейтенанту Дао. Щеки мальчика раскраснелись от бега. Он вспотел, а из носа текли сопли. – Герои, которые помогут армии проторить путь через заросли кустарника.

Лейтенант повернулся и посмотрел на нас. Большая часть взвода сидела на корточках, умывая лица снегом.

– Так-так-так, – тихо, почти шепотом, протянул лейтенант. – Я так понимаю, добровольцев у нас нет, но я все же спрошу. Местность впереди, возможно, заминирована. А может, и нет. Ну как? Кто готов вот так запросто снискать себе славу и почести?

Бойцы зашептались.

– Славу и почести запросто не сыщешь, – буркнул один солдат.

Другой, согласно покивав, добавил:

– Командир, назначь кого-нибудь сам, и дело с концом.

Юн попыталась было встать, чтобы вызваться, но Пин рывком усадил ее обратно.

– Ты рискуешь не одной жизнью, а сразу двумя, – сказал он. – Одно дело сунуться в огонь самой, но ты подвергаешь опасности еще и другого. Погоди геройствовать, покуда Ло Бо появится на свет и сам сможет за себя решать.

– Он будет храбрым, не то что его отец, – парировала Юн.

Шел то ли восьмой, то ли девятый месяц ее беременности, и у Юн случались вспышки гнева. Во время всего похода супруги постоянно ссорились, но по прошествии нескольких часов неизменно мирились. Пин прислонился головой к дереву, Юн продолжила его костерить:

– Вон мы сколько вражеских винтовок добыли! Ну и на черта ты теперь нам нужен со своими пукалками? Ими только воробьев пугать. Толку от тебя, как от козла молока. Совсем как и от него, – она кивнула на меня. – Лучше б он потонул в реке, когда мы стояли в Жуйцзине.

– Обожду, когда ты успокоишься, – кротко произнес Пин и направился ко мне.

Я сидел на полянке в нескольких метрах от взвода.

– Не обращай на нее внимания, – Пин опустился на корточки рядом со мной. – Она всегда так себя ведет, когда понимает, что я прав. Она не всерьез. Просто горячится, – он стал выковыривать грязь из-под ногтей. – Честно говоря, не могу ее винить за эти вспышки гнева. Подумать только, сколько она отмахала. Вот я все думаю, смог бы я столько пройти с мешком муки в руках…

– А на скрипучем протезе? – улыбнулся я.

– Тебе зато не поручали никаких опасных заданий. Если бы мне кто-нибудь предложил пожертвовать ногой в обмен на гарантии, что со мной больше ничего не случится, я, может, и согласился бы, – он вскинул глаза вверх, будто призывая Небо отправить ему посланника с этим заманчивым предложением.

Многие из ветеранов Третьего корпуса безрассудно бросались навстречу опасности, в том числе и Юн с Пином. Солдаты часто спорили о том, кто подверг себя большему риску. Бойцы словно соперничали друг с другом, состязаясь в отваге. А я чем хуже них? Неужели они позабыли, что я потерял ногу из-за того, что меня ранило гоминьдановской пулей? Неужели Юн и вправду считала, что от меня нет никакого толка, от меня, который поставил на кон свою жизнь, чтобы ее спасти? Чо с Чжу Цзяо перевернулись бы в своих могилах, узнай, что ко мне так относятся.

– Я пойду! – неожиданно вскричал я и, опершись на клюку, встал.

Не обращая внимания на изумленный взгляд Пина, я похромал к своему взводу.

Добравшись до переднего края, я увидел Председателя Мао, который изучал склоны холмов сквозь ржавый бинокль. Его волосы, расчесанные на прямой пробор, повторяли изгибы бинокля. Рядом стояли остальные члены Политбюро, штабные и прочие аппаратчики. Когда я откозырял, полковник, командир нашего батальона, шикнул на меня и показал куда-то вдаль.

– Может быть, ты и вовсе не понадобишься, – сказал он. – Погляди.

Прищурившись, я уставился в том направлении, куда указывал полковник. Несмотря на то что на склонах лежал снег, воздух над ним прогрелся до такой степени, что аж дрожал. Объект находился так далеко, что показался мне не более чем крошечным черным пятнышком. Сперва я подумал, что это камень, но потом понял, что он движется. Через несколько секунд я разглядел и тоненькие, словно ниточки, ножки, и покачивавшийся позади хвост в форме полумесяца.

– Поглядим, не случится ли с ним чего.

– Но почему не пустить еще вьючных животных? – спросил я. – Зачем рисковать нашими жизнями?

Полковник насупил брови:

– Думаешь, у нас тут под боком конный завод? Считаешь, что у нас столько мулов и ослов, что мы станем жертвовать ими из-за всякой ерунды? А кто потащит в горы тяжкий груз? Кто будет тянуть пушки?

Тон полковника меня немного расстроил. Я догадался: он не знает, что я вызвался добровольцем. Наверняка он решил, что я выполняю приказ командира. Я не стал ничего объяснять, поскольку в этом случае выставил бы себя еще большим дураком. Пропустив его слова мимо ушей, я снова сосредоточил все свое внимание на бредущем животном.

Оно уже прошло полпути до рощи, где деревья росли гуще, хотя до безопасного места, которое, как я предполагал, находилось там, где холмы сменялись горами, оставалось еще несколько часов хода. Животное остановилось и легло. Ноги скрылись под туловищем. Отдыхало оно долго. Члены Политбюро один за другим тоже садились на землю, но Председатель не отрывал глаз от бинокля, перенося свой вес то на одну ногу, то на другую. Его колени дрожали, как колокольчики.

Я ошибочно принял его поведение за нервозность, поскольку и сам не мог сидеть. Мой желудок свернулся, словно соевый творог. В душе у меня бушевала настоящая буря. То мне хотелось, чтобы животное выжило, то я желал, чтоб оно поскорее налетело на мину. В первом случае останусь жив и я, а во втором у меня появится шанс доказать, что меня еще рано сбрасывать со счетов. Не стану врать и строить из себя героя: в конце концов я все же стал болеть за животное, желая ему удачи. Я решил, что, даже если оно дойдет до цели, мои товарищи из Третьего корпуса все равно станут относиться ко мне уважительней, ведь я как-никак все же вызвался добровольцем.

Стоило мне только об этом подумать, как животное встало, двинулось дальше и, пройдя всего пять-шесть шагов, наткнулось на мину. От взрыва, хоть и приглушенного, все вздрогнули. Мгновение спустя земля чуть заметно дрогнула. Секунда, и все стихло. Впрочем, напоминавшее туман коричнево-розовое облачко висело над местом взрыва несколько дольше.

Председатель Мао опустил бинокль, посовещался с помощниками, после чего оглянулся на полковника. Несмотря на то что мы так и не встретились взглядами, я понял, Председатель спрашивает, кто пойдет на мины.

– Ну что ж, – полковник кивнул Мао и повернулся ко мне. – Даже если ты наступишь на взрывчатку, то все равно не успеешь ничего почувствовать. Для любого солдата, отправляющегося на такое задание, это высшее благо.

У нас в то время не было саперов, даже в инженерных войсках. На всю армию был только один металлоискатель американского производства – трофей, добытый в результате одной из стычек с чанкайшистами. Сам по себе металлоискатель был легкий, но к нему крепилась батарея от рации, и вот она как раз была тяжеленной. В Политбюро опасались, что я в своем состоянии не смогу тащить эту бандуру на себе. Я закинул ее себе на плечо, походил взад-назад, в общем, убедил начальство, что справлюсь. Буквально через минуту пришел молодой боец, который отвечал за металлоискатель. Он нацепил мне на голову песочного цвета наушники.

– Услышишь быстрое пиканье, – принялся объяснять солдат, – воткнешь в землю красный флажок. Не прямо в это место, а рядом. Понял? Это очень важно. И не включай металлоискатель, пока не доберешься до того места, где подорвался осел. Нам нужно беречь батарею. Иди медленно, но не слишком. В общем, энергии до самого конца может не хватить. Если писка больше не слышно, значит, аккумулятор сел. Когда это случится, скорее всего, ты уже доберешься до гор, а там безопасно. Если до гор будет далеко, навтыкай в землю флажков в ряд там, где батарея сдохла, и быстрее давай дальше. Чем шире шаг, тем меньше ты их сделаешь. Чем меньше ты их сделаешь, тем меньше шансов, что наткнешься на мину. Все ясно?

Я кивнул, скорее для того, чтобы успокоить себя, чем молодого бойца. Я впервые услышал слово «аккумулятор».

Я был в чужой провинции с загадочным устройством за спиной. Только что на моих глазах осел разлетелся в клочья, оставив после себя лишь облако пыли. Я не сомневался, что еще пара минут – и мне крышка.

4

Практически на протяжении всего похода я был готов к смерти. Я твердил себе, что, если снайпер влепит мне пулю промеж глаз или меня поглотит оползень, я только буду рад – при условии, что моя гибель окажется безболезненной. Конец одиночеству и бесконечным странствиям. Я воссоединюсь с сыном и женой. Однако стоило подвернуться долгожданной возможности распрощаться с жизнью, как я обнаружил, что мне не особенно хочется с ней расставаться.

Я повесил за спину увесистый металлоискатель и надел на голову наушники, мне дали в руки металлическую палку с диском на конце, которая крепилась к прибору, и я двинулся в путь. Опираясь на палку, как на клюку, я шел по следам осла, тщетно пытаясь воскресить в душе чувства отчаяния и тоски, которые терзали меня после того, как мы оставили Жуйцзинь. Когда я понял, что мысли о Чо и Чжу Цзяо не могут опечалить меня настолько, чтобы примирить со скорой смертью, я стал перебирать все горести, которые претерпел за свою жизнь. Я вспомнил о родителях, погибших от рук японцев, о смерти деда, о том, как лишился ноги, о том, сколько раз ложился спать голодным под открытым небом, не имея крыши над головой… Удивительное дело, но все эти мысли возымели эффект, обратный ожидаемому. Вместо того чтобы все сильнее желать смерти, я все отчаянней хотел жить. Шагая по следам несчастного осла, чей удел меня в скором времени ждал, я вдруг с непоколебимой уверенностью осознал, что мир изрядно мне задолжал. С какой стати я должен умирать в свои двадцать восемь, без гроша в кармане, без жены и без сына, который унаследует от меня хотя бы фамилию? Почему в этом мире есть осыпанные золотом люди, которые отсиживают задницы в кожаных креслах, попивают винцо и покуривают индийский опиум, а у меня за всю жизнь не было и клочка своей земли. Да что там земли, я ни разу шелковую рубаху не надевал!

Увидев расщепленную кость, лежавшую рядом со следом от копыта, я оглянулся, чтобы прикинуть, далеко ли ушел. Армии уже было не видать. Она расположилась за грядой, на которой стояли члены Политбюро. Я разглядел лишь искорки света – солнечные блики на линзах бинокля командарма Мао. Еще через пару шагов я ощутил характерный запах. От осла осталось куда больше, нежели я ожидал. Я решил, что бедолага наступил на мину одной из задних ног. Заднюю часть тела полностью разорвало, тогда как передняя часть лежала нетронутой в нескольких метрах от воронки.

Я замер, не смея сделать даже шаг. Скинув металлоискатель на землю, я щелкнул переключателем и снова закинул его за спину. Все это я проделал как можно медленнее. Затем я выставил перед собой щуп. И медленно-медленно двинулся дальше в сторону холмов. В ушах раздавалось равномерное пиканье. Вдруг я вспомнил совет молодого техника, что надо идти быстрее. Я ускорился.

Метров сто я, затаив дыхание, вслушивался в звуки. Пиканье оставалось ровным, и я начал опасаться, что уши меня подводят. Я остановился, поднес щуп к металлическим скобам протеза и с облегчением вздохнул, когда пиканье сделалось лихорадочно частым. Теперь я понял, какого именно сигнала ждать.

Я отмахал еще шагов сто. Никаких изменений. Я уже начал думать, что у союзников гоминьдановцев мин было что кот наплакал и они закопали их на дальних подступах к горам. Потом мне пришло в голову, что властители здешних краев к делу подошли спустя рукава: им было нужно формально выполнить союзнические обязательства, и они не ставили целью нанести Красной армии серьезный урон. Как впоследствии оказалось, моя догадка была не слишком далека от истины.

Чем дольше раздавалось мерное пиканье металлоискателя, тем бодрее я становился. Часа через два-три я уже практически не сомневался, что останусь жив. Веришь, нет, но я даже размечтался. Я представил лица однополчан, как стар и млад после моего возвращения отправляется по проторенной мной тропе и все снова начинают относиться ко мне как к равному. Может, они даже поднимут меня на руки, станут качать и даже угостят черносливом. Его обычно давали тем, кто выполнял особо опасные задания.

Я так сильно размечтался, что не сразу обратил внимание на странную тишину. В наушниках больше не слышалось ни звука. Когда батарея начала садиться, пиканье делалось все тише и тише, а потом и вовсе умолкло, а я этого даже не заметил. Сколько я прошел в тишине со сдохшим аккумулятором – ума не приложу. Меня охватила паника. Скинув с себя металлоискатель, я, согласно инструкции, навтыкал в землю красных флажков и осмотрелся, чтобы понять, далеко ли я ушел.

Одно лишь Небо знает, сколько невысоких холмов я оставил за спиной. Нигде не было заметно ни единой живой души. Туша осла давно скрылась из виду. Передо мной маячил редкий сосновый лес, покрывавший оба склона горного перевала, а это означало, что предгорья находились примерно в получасе ходьбы. При этом я не видел ни хижин, ни дорог, ни каких-либо иных следов человеческой деятельности. Область, поросшая кустарником, значительно отличалась от ландшафта предгорий, однако эти две местности так плавно переходили одна в другую, что я никак не мог определить, где заканчивается минное поле и в каком направлении мне следует идти дальше. Мой обзор с каждым шагом сужался из-за деревьев, которых становилось все больше. Если бы я продолжил двигаться в исходно выбранном направлении, я бы забрел в чащу, взяв в сторону от горного перевала, являвшегося целью нашей армии. В конце концов я пошел чуть правее, решив двигаться к той точке, где смыкались две горы, и остановиться, либо когда чащоба станет совершенно непролазной, либо когда я наткнусь на какой-нибудь четкий ориентир, вроде валуна или скалы, который без труда отыщет армия.

Когда я углубился в лес, солнце уже начало садиться. Идти было тяжело. Мешали ветки, я спотыкался о камни и корни. С десяток раз я едва не упал. Я понял: многие сотни лет здесь не ступала нога человека. Если раньше я боялся подорваться на мине, то теперь мне стало страшно заблудиться в лесу. Мне не попадалось никаких ориентиров: ни тропы, ни валуна, ни знака, указывающего на близлежащую деревню. Мне стало ясно: если я пойду дальше, то просто потеряюсь. Я решил вернуться, пойдя в том же направлении, откуда явился, но тучи застили свет звезд, и отыскать собственные следы оказалось не такой уж простой задачей. Все деревья были одинаковыми, а когда лес сделался реже, каждый клочок травы или кусок снежного наста казались мне одновременно знакомым и чужим. Спроси меня, проходил ли я мимо любого из них, и я не нашелся бы, что сказать в ответ. Кроме того, нельзя было забывать и о минах. Мысль о них заставила меня крепко задуматься, а стоит ли идти дальше.

Наконец я так устал и проголодался, что больше был не в силах сделать и шага. Я отыскал холмик на поляне где-то на краю леса, среди кустарника, взял оставшиеся флажки и прикрепил их к деревьям вокруг. Затем сел и прислонился к самому толстому стволу из них. Сжевав кусок черствого хлеба и несколько ломтиков маринованной репы, я заснул.

5

Дед однажды сказал мне, что нет ничего хуже, чем заблудиться в краях, где нет ни единой живой души, там, где никто тебя не увидит и не услышит. Это страшнее, чем сносить прилюдные насмешки самого злейшего из врагов. Я бродил в предгорьях гряды Ляншань пять суток, и вот что тебе скажу: под конец я больше походил на зверя, нежели на человека. Когда, осваивая боевые искусства, я разучивал стили тигра, змеи, богомола и ястреба, ни один из них не смог сблизить меня с природой так, как эти пять дней скитаний.

К полудню следующего дня у меня закончились запасы провизии. Я попытался есть снег, но вскоре обнаружил, что от этого только сильнее хочется пить. К полуночи во рту стало сухо как в пустыне, а живот болел так, словно внутри него поселились какие-то твари, пожирающие мои внутренности. Всю ночь я провел, свернувшись клубочком под открытым небом, обильно потея. Если бы на меня наткнулся волк, из тех, что рыскают по холмам в поисках легкой добычи, он бы запросто утащил меня в свое логово – у меня просто не хватило бы сил ему помешать. После той ночи, если меня одолевала жажда, я разводил огонь, растапливал снежную кашу в жестяной кружке, доводил ее до кипения, а затем процеживал через оторванный кусок гимнастерки, чтобы в организм не попала какая-нибудь дрянь.

Следующие несколько дней я бродил среди холмов, аккуратно огибая участки, поросшие кустарником. Я тщетно пытался отыскать Красную армию или хотя бы путь, по которому сюда пришел. Издалека я видел свой пункт назначения: место, где смыкались склоны двух гор. Я знал, где-то там, возле обрыва, есть небольшое озерцо, из которого берет начало ручей, сбегающий вниз с противоположного склона. Там начинается Сычуань – провинция, заключенная в кольцо гор и воспетая в романе «Троецарствие». Идеальное место, в котором может укрыться отступающая армия.

Как я ни пытался, мне никак не удавалось добраться до перевала. Куда бы я ни шел, на моем пути неизменно возникало препятствие: либо слишком крутой склон, либо слишком острые скалы, либо совершенно непроходимый лес. Возможно, будь у меня альпинистское снаряжение и обе ноги, я бы попытал счастья, но в том положении, в котором я находился, рисковать не имело смысла. Древняя мудрость гласит: «Равнины становятся видны, лишь когда забираешься на гору». У меня же была ситуация иная: горы я видел ясней ясного, но мне никак не удавалось преодолеть равнину.

К четвертому дню я начал сходить с ума от голода и потому плюнул на поиски армии и задался вопросом, как добыть себе еду. Я достаточно хорошо знал, что следует избегать растений с белесыми листьями, с опушением и тех, что источают запах миндаля. Я ходил от дерева к дереву, от куста к кусту, облизывая листья, пока не нашел растение без привкуса горечи или мыла, на его листьях виднелись крошечные черные пятна, оставленные насекомыми. Я решил, что раз эти листья достаточно безопасны для букашек, то и мой желудок наверняка сможет их переварить. Переварить-то их он переварил, но ощущение сытости так и не появилось. Как раз наоборот, голод теперь чувствовался еще острее. У меня получилось его немного приглушить, только когда я наткнулся на дикое перечное дерево[9] и съел пригоршню молодых наливающихся ягод.

Несколько лет назад, когда я вновь отправился в Сычуань, на этот раз с экскурсией, организованной для ветеранов, то вновь наткнулся на эти ягоды в дикой природе. Я взял несколько штук в рот, раскусил их и попытался снова пережить то чувство удовлетворения, которое давным-давно испытал. Однако ягоды оказались совсем не такими, какими я их запомнил. Жевать их было все равно что крошечные молнии: сок был кисло-сладким и достаточно острым, чтобы онемели губы.

Итак, на некоторое время вопрос с едой был решен, но при этом я, естественно, понимал: на одних ягодах мне долго не протянуть. С наступлением ночи я снова вернулся в мыслях к своему прошлому. Какой был смысл в прожитой мною жизни, если я сейчас умру в одиночестве у подножия гряды Ляншань? Но на этот раз мне удалось преодолеть жалость к себе. Теперь я печалился, что так мало сделал для Красной армии. Из эгоизма я слишком долго оплакивал свою утрату, однако среди моих однополчан имелись и те, чья доля была горше моей. Как оказалось, одиночество способно любого человека превратить в истинного приверженца коммунистических идеалов. Партии следует организовывать специальные тренировочные мероприятия, в ходе которых парней и девиц будут оставлять на несколько дней в какой-нибудь глухомани на произвол судьбы. Это куда лучше любого учебника по марксизму-ленинизму поможет юнцам осознать ту основополагающую роль, которое играет в нашей жизни общество.

Пять ночей в горах я проклинал себя за то, что потратил большую часть времени по пути из Жуйцзиня в Сычуань на самоедство, что являлось самоубийственным пораженчеством. Сколько же я упустил возможностей поговорить с новобранцами и узнать, что они пережили! Я поклялся, что если выберусь из этой передряги живым, то с прежним Хай-у будет покончено. Я больше не стану думать о себе. Я всем сердцем приму идеи коммунизма и буду жить ради других. Я опустился на колени и стал молиться ночному небу, Млечному Пути и желтой полоске разгорающегося рассвета на горизонте.

К моему удивлению, мои молитвы были услышаны. Наутро на меня наткнулась группа местных жителей, направлявшаяся на разминирование. Через потайную систему пещер в дальней северной оконечности горной гряды они отвели меня в их деревню, где уже несколько дней отдыхала Красная армия.

6

Подавляющее большинство современных школьников прекрасно знают историю ихайского союза. Любой сможет рассказать, как командование Красной армии наладило связь с народностью И, проживавшей в Сычуани, как генерал Лю Бочэн побратался на крови с вождем одного из кланов, и о том, как войскам удалось с незначительными потерями перебраться через реку Даду. Красная армия обосновалась в Шэньси, где и завершился Великий поход. Однако эта версия истории, вместе с картинками из учебников, на которых солдаты размахивают красными флагами или жмут руки местным жителям (их отчего-то неизменно рисуют похожими на нас с тобой), замалчивает один важный факт. В те времена представители народности И, или же, как они себя называют сами, лоло, были не то что нынче. Более того, они очень сильно отличались от нас, ханьцев. На их культуру серьезно повлияли не только Китай, но и Тибет на северо-западе и Бирма на юго-западе. Жили они в горной глуши, по сути дела, независимо от всех. Верили в силы природы, поклонялись духам зверей и считали, что каждый человек в одном из своих прошлых рождений был каким-нибудь животным. Одевались они ярко: в зеленые рубахи с золотыми пуговицами, мешковатые красные штаны, на ногах носили синюю обувь, а на головах мудреные уборы, украшенные колокольчиками и перьями. Молодые люди раскрашивали лица, чтобы напоминать ястребов или же леопардов, а женщины украшали кольцами брови, носы и нижнюю губу.

По сути дела, они производили впечатление дикарей, людей, которые таковыми быть не желают. Именно поэтому их так и презирали чанкайшисты. Племя И состояло в союзе с Гоминьданом, но те выделили местным слишком мало взрывчатки, чтобы заминировать все горные перевалы, а современного оружия, чтобы сражаться с нами, и вовсе не дали. Красная армия не могла позволить себе такую роскошь, как презрение к потенциальным друзьям, и потому генерал Лю Бочэн побратался с местным вождем на крови: зарезали петуха, смешали его кровь с кусочками кишок и уксусом и выпили. Бочэн был близок с командармом Мао, но Председатель назначил его вести переговоры с лоло по иной причине: Лю был родом из Сычуани и говорил на похожем диалекте.

Лично я ритуал своими глазами не видел, но наутро, когда я добрался до деревни лоло, их шаманы подбрасывали в воздух сушеную свиную кровь. Я понял, что у них какой-то праздник, но что именно они отмечают, мне было невдомек. Я высунул язык, силясь поймать ртом эту вкуснятину. Я даже встал на колено перед Пин, Юн и всем остальным взводом и начал слизывать кровяную пыль с земли.

Надо мной смеялись. Оно и понятно, мои однополчане все эти дни ели от пуза, однако я на них был не в обиде. Я радовался их смеху, восприняв его как добрый знак: смеются – значит, снова считают, что я один из них. Я улыбнулся им, весь перемазанный красной взвесью.

– Ну ты даешь, старина, – покачал головой лейтенант Дао. – В огне не горишь и в воде не тонешь. Да у тебя, видать, в запасе столько жизней, сколько у богини морей.

Пин подошел ко мне и помог встать.

– Прости, – прошептал мне он. – Я бы пошел тебя искать, но у меня были дела.

И тут я увидел Юн, стоявшую позади него меж лейтенантом и шаманом. Живот у нее сделался гораздо меньше, а на руках она держала ребенка, закутанного в серую гимнастерку отца. Я оглянулся на Пина, и он отвернулся с виноватым видом.

– Когда это произошло? – спросил я.

– В тот самый день, когда ты потерялся. Стоило тебе отправиться в горы, как мы поймали соглядатая лоло, который за нами следил.

Из дальнейшего рассказа Пина я узнал, что генералу Бочэну удалось убедить юного разведчика, что Красная армия – не враг его народу. Молодой человек провел красноармейцев в обход минных полей. Он же указал им извилистую горную тропу, которая вела в деревню лоло. Пин с лейтенантом несли носилки с Юн, у которой как раз начались схватки.

– Когда мы проходили арьергард, – промолвил Пин, – я видел, как Председатель глядит в бинокль. Я так понимаю, это он тебя высматривал. Я, честное слово, хотел помочь, но мы очень торопились.

– Все, забыли, – отмахнулся я. – Дай мне горсть чернослива, и считай, что ты прощен.

Пин кивнул. Он кинулся к Юн и мгновение спустя вернулся с платком. Каких только яств там не было: и орехи, и сухофрукты, и вяленое мясо. Я как волк набросился на еду.

– Погляди, Ло Бо! Погляди! – сказала Юн. – Это твой дядя Хай-у. От него все-таки есть толк.

Она отвела в сторону край гимнастерки, и я впервые увидел лицо ребенка. Он был хорошенький, худенький, но при этом с пухлыми щеками. Внешне он не напоминали ни мать, ни отца. Его лоб показался мне высоким, маслянистым и словно сиял, будто зажженная лампада. Я счел честью, что Юн назвал меня дядей. Позже выяснилось, что дядьями, разговаривая с Ло Бо, она называла всех солдат Третьего корпуса, но это меня нисколько не обескуражило. В моей душе возникла стойкая уверенность: появление на свет Ло Бо как-то связано и с моим спасением. Спаситель – вот как я стал воспринимать малыша. Я не единственный его дядя? Что ж, не беда, зато я стану лучшим, – вот какую клятву я себе дал. Я верил, что Ло Бо – ответ на мои молитвы: мое покаяние за то, что я был таким себялюбивым, мой шанс искупить вину за гибель жены и сына, за то, что я опустил руки.

В течение следующих нескольких дней я присматривал за Ло Бо больше, чем его родители. Довольные, что в моем лице обрели надежную няньку, Пин и Юн постоянно были заняты: они обучали племя лоло, как пользоваться современным оружием, и рассказывали им о коммунизме. Каждое утро после кормления малыша вручали мне, и я радовался, видя его блестящую головку на своих руках. Большую часть дня он вел себя тихо, если находился на руках. Он был словно драгоценный камень, который просто обязан украшать чью-то грудь.

Утром и вечером я менял Ло Бо пеленки, которые сушил на горячем от солнца валуне. Я обмывал его кипяченой водой, специально уделяя внимание местам между пальцами на руках и на ногах, рассказывал ему истории, которые запомнил из прочитанных книг. Солдаты подтрунивали надо мной, говоря, что я наконец нашел благодарного слушателя.

В целом после моего возвращения ко мне стали относиться с гораздо большим уважением. Пайку мне теперь давали целую, такую же, как и всем остальным бойцам. Мне оставляли место для спального мешка там, где земля была ровной и чистой, без камешков и веток. Мне даже дали новое прозвище – Смотритель, намекая на мое приключение, связанное с поиском мин, и вместе с этим на мое трепетное отношение к Ло Бо. Надо сказать, я обладал талантом вызывать у малыша улыбку даже в тех редких случаях, когда он плакал, – таким образом я помогал поддерживать тишину в расположении взвода.

Крепко привязав малыша к своей спине, я таскал его повсюду, чувствуя затылком его дыхание. Я спускался с ним к подножию горы, где река впадала в озеро с прозрачной как слеза водой. По озеру плавали лодки, а рыбаки отталкивались от дна длинными шестами. Я бродил с ним по базару, где местные жители обменивали меха, лекарственные травы и чили на чай, оружие и соль. Я брал его на шумные местные спектакли, пользовавшиеся популярностью и среди трехлетних малышей, и молодежи двадцати трех лет от роду. Актеры пели оперные партии, размахивая палками, на которых были закреплены картинки, изображавшие разных животных.

Во время одного из представлений рядом со мной присела старуха в причудливом головном уборе, напоминавшем молот. Отведя руку в сторону, она показала мне малышку, по всей видимости ее дочку. С улыбкой она кивнула на небо и показала восемь пальцев. Судя по всему, ее внучке было восемь недель. Затем она кивнула на Ло Бо, и я показал один палец. Старуха провела в воздухе свободной рукой, будто очерчивая силуэт кролика. Значение этого жеста я узнал накануне, когда покупал на рынке меховую шапочку для Ло Бо. Он означал благопожелание. Я попытался воспроизвести этот жест. Старуха показала на мое лицо, потом на личико Ло Бо, а затем очертила свое лицо кругом. Я могу и ошибаться, но мне кажется, она хотела сказать: «Вы похожи».

Я пришел в восторг. Только подумать, Ло Бо внешне напоминает меня!

7

То, что старуха приняла Ло Бо за моего сына, так разбередило мне душу, что когда я вернулся с малышом в расположение взвода, то вглядывался в его личико, покуда не стемнело. Он спал в колыбели, которую мы вместе с Пином сделали из куска древесного ствола, выдолбив в нем углубление и простелив его сперва хлопковой тканью, а потом и тканью шерстяной. Покачивая малыша, я всматривался в него, силясь различить то, что увидела старуха, отыскать схожие черты. Может, дело в тонких бровях или курносом носике, напоминающем крошечную хурму? Может, наши глаза имеют одинаковый оттенок карего цвета? Или может, все дело в позе, в которой он сидел у меня на коленях, будто бы готовый в любой момент упасть? А может, старуха просто глумилась надо мной, потому что мы с Ло Бо оба не могли ходить, как все нормальные люди?

Я так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как вернулся Пин. Не издав ни звука, он присел на корточки рядом со мной.

– Что-то не так? – спросил он.

– Да нет, – ответил я. – С чего ты взял?

– Просто ты смотришь на Ло Бо так, словно случилось что-то худое.

Я придвинул колыбель поближе:

– Сегодня одна старуха в деревне сказала, что мы с ним похожи. Ты не находишь?

Не успел он ответить, как меж нами к колыбели просунулась пара рук, которая достала Ло Бо и подняла в воздух.

– Мы только что покушали, мастер кун-фу. А от твоих слов нас может стошнить.

В ответ я подмигнул Юн. Я был рад, что мы общаемся с ней как прежде.

– Мои морщины скрывают весьма привлекательное лицо, – ответил я. – И тебе это прекрасно известно. Однажды ты оставила на нем поцелуй.

Ло Бо проснулся у нее на руках и заплакал. Юн расстегнула верхние пуговицы гимнастерки и прижала его к груди.

– Вот видишь, что ты наделал? – сказала она. – Ты его расстроил.

Пин встал и склонил голову набок, чтобы получше разглядеть лицо Ло Бо.

– Да, пожалуй, – согласился он. – Формой головы он действительно напоминает Хай-у.

– Идиот, – фыркнула Юн. – Если тебе кто-нибудь плюнет в рожу, ты только оближешь губы и попросишь добавки. – Она отвернулась от нас. – Ты что, не понимаешь? Местные считают, что мы все на одно лицо. Мы одинаково одеваемся, не раскрашиваем себе лица, мы носим обувь нормального цвета. И вообще, как ты понял, что тебе сказала старуха? Ты что, вдруг научился говорить на языке лоло?

Юн разозлилась сильнее обычного. Явно что-то случилось – я это буквально нутром почуял.

– Что на нее нашло? – спросил я Пина.

– Просто тяжелый выдался денек.

Юн развернула Ло Бо и поднесла его к другой груди.

– Не получается им ничего растолковать, – отрывисто произнесла она. – Вот, к примеру, говорю им: «Мы сражаемся против помещиков». А они такие: «А кто такие помещики?» Я им: «Те, кто ест и не работает», а они мне: «То есть дети и старики?» Я им в ответ: «Нет, помещики – это те, кто богаче других и кто использует свое богатство, чтобы стать более могущественными». А они мне: «А что, так и вправду бывает?» – Юн снова фыркнула. – То ли мне переводчик достался плохой, то ли они и вправду не понимают. Проще петуха научить считать, чем объяснить им суть коммунистических идей.

– Как обращаться с винтовками, они усваивают очень быстро, – поджал плечами Пин. – Сегодня мне даже удалось показать одному юнцу, как отливают длинный ствол. – Он прилег, подложил под голову кирпич и закрыл глаза.

На некоторое время воцарилось молчание. Я уставился на раскинувшуюся перед нами долину, наблюдая, как местные таскают воду к каждой из засаженных рисом террас. Сейчас мы такой подход к работе называем элеваторным методом. Селяне передавали воду по цепочке, каждый из них проносил ведра всего несколько метров. Крестьяне в Жуйцзине и Тецзиншани ухаживали за полями иначе. Удобной землей пользовался тот, кто платил за нее наибольшую цену. Самым бедным доставались самые верхние ярусы полей. Им постоянно приходилось таскать туда воду, и со временем бедняги начинали гнуться к земле, ковыляя, словно гориллы.

– Может, им просто не надо рассказывать о коммунизме? – предположил я и кивнул вниз. – Погляди, они обрабатывают землю вместе, сообща, разве нет?

– Не ведись ты на это, – решительно помотала Юн головой. – У них тоже есть помещики, просто их называют иначе – «старейшины». Это старейшины делят урожай, решают, кому сколько достанется. А еще у них есть рабы, совсем как во времена древних империй. Между прочим, удел этих рабов куда горше, чем у наложниц или девушек, которых продают в услужение богачам. Они не могут купить свою свободу или добыть ее иным способом, например выйдя замуж. К некоторым из них относятся хуже, чем к собакам. Один из старейшин приказал отрезать своему рабу язык за излишнюю болтливость. И позавчера красноармейцы попытались научить его скромности. Когда он высек немого раба кнутом, мы сорвали со старейшины головной убор, его «корону», а самого мерзавца вываляли в грязи. Мы бы его как следует проработали, не хуже, чем наших помещиков, но на его защиту встал генерал Бочэн – напомнил нам, что мы тут в гостях. Мол, судьба армии зависит от крепости нашего союза с лоло. – Юн положила уснувшего Ло Бо обратно в колыбель, после чего продолжила, стараясь говорить потише: – Тоже мне, союз называется. Я лично считаю, что к черту такой союз, если ради него приходится идти на сделку с совестью.

Я и сейчас не знаю, правду Юн рассказывала о лоло или нет. С одной стороны, мне ни разу не доводилось ловить ее на лжи, а с другой стороны, все то, что я видел своими глазами, решительно противоречило ее свидетельствам. Однако, если подумать, я ведь не общался с местными вождями, и у меня не имелось возможности расспросить жителей деревни, есть ли у них рабы. Селяне казались мне трудолюбивыми, радушными, неизменно готовыми прийти на помощь, одним словом, они обладали всеми добродетелями идеального гражданина коммунистического общества. Пин отчасти был согласен со мной, отчасти с женой. Большую часть времени он проводил на склоне горы, где обучал местных бойцов – совершенно отдельную касту, состоявшую как из детей простого народа, так и из потомков старейшин.

Наш спор, являются ли лоло настоящими пролетариями или нет, перетек в беседу о Ло Бо – мы пытались понять, будет ли его детство в здешних краях счастливым. Вот уже много дней мы избегали разговора о его дальнейшей судьбе. Образ его колыбели в руках одной из селянок терзал нас, как незалеченная рана. Однако мы понимали, рано или поздно об этом придется заговорить. Если мы станем отмалчиваться, эту тему подымут наши сослуживцы во взводе.

Мы не смели даже заикаться о том, чтобы взять ребенка с собой. Сам Председатель Мао не позволял себе брать с собой собственных детей. Скорее всего, желая подать всей армии пример, несколько лет назад он оставил свою новорожденную дочь крестьянке, а прямо накануне начала похода так же поступил со своими двумя маленькими сыновьями, которых вскоре убили гоминьдановцы. Если бы мы попытались уговорить лейтенанта Дао оставить нам Ло Бо, он бы непременно отказался, а заодно и пристыдил. Кроме того, всякий раз, когда Ло Бо начинал плакать, мы ловили все более раздраженные взгляды наших сослуживцев, которые прикидывали, через сколько времени после появления малыша на свет можно сказать его матери, что ребенку в расположении армии не место.

Первая завела разговор на щекотливую тему именно Юн.

– Как жаль, что я родила именно здесь, в такой дали от колыбели революции Тецзиншани.

– По мне, так здешние женщины отличные матери, – сказал я, стараясь настроить ее на позитивный лад, – детишки тут упитанные. Вон как они счастливы. Знай себе бегают по склонам гор, словно маленькие овечки. Мужчины тут тоже достойные. Вон, кукольные представления устраивают, берут с собой молодежь на рыбалку и охоту. Ты погляди, какие они силачи! Может, Ло Бо вырастет высоким и мускулистым. Одной левой целый батальон сможет уложить!

Юн принялась оглаживать волосики сына кончиками пальцев. По всей видимости, она крепко задумалась над моими словами.

– Все равно я им не доверяю, – наконец сказала она. – Народ тут на первый взгляд милый и обходительный, но как люди поведут себя, когда Ло Бо чуть-чуть подрастет? Продадут его какому-нибудь старейшине? Отрежут язык? Он будет жить среди чужаков с диковинными обычаями, вдали от родных. Он у меня такой тихий, улыбчивый мальчуган. Он наверняка будет делать все, что ему скажут, и даже не посмеет перечить.

– Пин, – я пнул ногу оружейника протезом. – Ты чего скажешь?

Глаза Пина оставались закрытыми, но дыхание было прерывистым, и он не храпел. Я мог поклясться, что он лишь притворяется спящим. Юн тоже угостила оружейника пинком.

– Эй, муженек, хорош дрыхнуть. Нам хочется узнать твое мнение.

Пин повернулся на бок.

– Мы ведь как-никак обсуждаем будущее твоего сына, – сказал я чуть громче. – Скажи хоть пару слов. А то ты ведешь себя так, словно тебе наплевать.

И тут Пин сел, причем настолько резко, что кирпич, лежавший у него под головой, задрожал, словно черепаха, прячущая голову и ноги в панцирь.

– Считаешь, что мне плевать? – переспросил он меня. Это был один из тех немногих случаев, когда я видел Пина по-настоящему рассерженным. – Ты что, забыл? Я сам вырос в приюте. Может, твой отец, Юн, и был распоследней сволочью, но ты его хотя бы знала. А ты, Хай-у, знал своего деда, хоть тот и помер, когда ты еще был мальцом. А я вообще рос без родных, и сейчас я обрекаю родного сына на тот же удел. Ты не представляешь, как я от этого мучаюсь!

Мы с Юн долго молчали. Через лагерь пронесся порыв холодного ветра с гор – последний вздох уходящей зимы.

– Теперь мы тебя понимаем, – осторожно произнес я. – Но что нам делать с этим пониманием? Разве оно нам поможет принять решение, как поступить с малышом?

– А что нам остается делать? – вздохнул Пин. – Мы не знаем, как местные будут с ним обходиться, но здесь он, по крайней мере, будет в относительной безопасности, вдали от войн, что бушуют на равнинах. Здесь нет банд, которые устраивают разборки на улицах, как было у меня в Гуанчжоу. Ему не попадет в голову шальная пуля, а на базаре его не ограбят лихие люди. Я считаю, что эта деревня куда лучше других мест. Она высоко в горах, между небом и землей, и потому его не заберут к себе ни демоны ада, ни духи поднебесья.

Мне подумалось, что последнюю фразу Пина вложил ему в уста кто-то из великих поэтов прошлого. Возможно, дополнительный эффект возымела луна, показавшаяся на небе и будто торопившая закатное солнце поскорее скрыться за горизонтом. Тут пришли остальные бойцы с лейтенантом. Мы закончили разговор и подсели к своим товарищам, устроившимся у костра.

Ночью я все никак не мог уснуть. Я то и дело вставал, поглядывая на колыбель, которая стояла меж спальными мешками Пина и Юн.

Я прекрасно осознавал, что не являюсь отцом малыша. Я ведь даже не был ему родным дядей. Кто-то счел бы меня глупцом за то, что я к нему так привязался. Но дед мне рассказывал, что лебеди порой подкладывают яйца в утиные гнезда, а потом утка-мать получает награду, когда выросший лебедь летит впереди всей ее стаи, ведя приемную родню зимовать на юг.

Я сам выбрал себе роль утки-матери, и теперь у меня разрывалось сердце от осознания того, что нам не суждено отправиться с моим лебедем в полет.

8

На следующее утро, когда Пин и Юн отправились по делам, я решил взять Ло Бо на вершину горы, где в мягкой известняковой скале был вырезан храм звериным богам, которым поклонялись местные. По слухам, рядом с храмом жил старый отшельник мудрее самого Конфуция. После разговора, состоявшегося накануне вечером, я не мог совладать с искушением – мне хотелось, чтобы мудрец напророчил, какая судьба ждет малыша.

Миновав вход в храм, который обрамляла резьба в виде переплетения лап разных животных, я направился к другой пещере, со входом поменьше, который загораживала треугольная деревянная полусгнившая дверь. Я несколько раз постучал, но никто не ответил. Рядом с дверью имелось большое окно, вырезанное в форме овала. Изнутри пещеры тянуло дымом благовоний. Послышался храп.

– Почтенный наставник, – громко прокричал я. – Будет ли мне позволено побеспокоить вас и попросить уделить мне малую толику вашего времени?

– Пошел прочь, – раздался слабый голос. – Ни ты, ни мальчишка не достойны моего внимания.

Его слова потрясли меня до глубины души. Откуда он узнал, что я с ребенком? Как ему стало известно, что Ло Бо – мальчик? Каким образом, проживая в столь невероятной глуши, мудрец навострился говорить на таком чистом китайском языке? Я понял, что теперь мне точно следует с ним побеседовать.

– Вы правы. Мы недостойны, особенно я. Я это понял недавно, в одиночестве блуждая у подножия вашей горы. Именно поэтому я и должен с вами поговорить, о мудрейший. Прошу, научите меня, как обрести в жизни предназначение. Слава о вас разнеслась по горам и долам. Говорят, что ваша мудрость превосходит ту, что можно почерпнуть из «Бесед и суждений» Конфуция или «Исторических записок» Сыма Цяня. Не соблаговолите ли вы уделить мне час своего времени?

Я услышал шорох сена, а потом легкие шаги. Треугольная дверь открылась, и показалось покрытое морщинами лицо мудреца. Отшельник окинул меня пристальным взглядом. Я улыбнулся, молитвенно сложил перед собой руки и поклонился.

– Вот тебе мой совет. Не пытайся произвести на меня впечатление упоминанием сочинений, зачитанных всеми до дыр. Лесть на меня тоже не действует. Ступай прочь. Мои дни в этом мире уже сочтены, и я не желаю тратить даже миг на таких, как ты.

Он захлопнул за собой дверь, причем так резко, что Ло Бо разревелся.

Древних сочинений я прочел немало и потому знал, что мудрец меня проверяет. Мудрейшие из мудрецов часто вели себя подобным образом, чтобы понять, насколько в действительности нужна их помощь.

Что ж, меня так просто не сломить. Успокоив Ло Бо, я прислонил к скале рюкзак, в котором сидел малыш, и аккуратно просунул протез в окно. Затем я поднял рюкзак с ребенком, перевалился с ним через край и оказался внутри пещеры.

Обитель отшельника показалась мне очень скромной. Я увидел перед собой каменную печь, длинную лакированную столешницу, заваленную свитками от края до края, и маленький алтарь с акварельными портретами двух лысых мужчин, по всей видимости предками мудреца. Курящиеся благовония ощутимо пахли черным перцем, дым от них клубился перед портретами, отчего казалось, что у предков мудреца выросли усы.

Сам отшельник спал на куче сена в самом дальнем от окна углу. Когда я подошел поближе, он повернулся ко мне лицом. Судя по его выражению, мое появление нисколько не удивило мудреца.

– Поставь перед дураком чарку с водой, так он подумает, что ему поднесли вино, – старик сел. – Ты еще больший глупец, чем я изначально полагал.

Я поставил перед собой рюкзак и посадил Ло Бо себе на колени.

– Стоит человеку взглянуть на мир с башни, вздымающейся до самого неба, он не отличит людей от букашек.

Он рассмеялся.

– А ты остер на язык. Неплохая замена отсутствующей ноге. – Мудрец прищурился. Я так понимаю, он пытался понять, насколько меня разозлили его слова. – Скажи-ка, потеряв ногу, ты заодно лишился и родителей? – Он помолчал. – Или это была твоя жена?

Я пытался оставаться бесстрастным, но, видимо, все же выдал себя, моргнув или вздрогнув.

– Ага, значит, все-таки это была жена. – Он снова рассмеялся. – А малыш, который сидит у тебя на коленях, он ведь тебе чужой, так? Но ты относишься к нему как к родному сыну, потому что ты слаб, а слабым непременно нужен в жизни смысл. И ты явился ко мне, полагая, что смысл жизни – это то же самое, что и предназначение, хоть в глубине души и понимаешь, что это не так. Смысл твоей жизни, чадо, которое сидит на твоих коленях, он – временный. Ты боишься, что в скором времени тебе придется с ним расстаться, и когда этот день настанет, все вернется на круги своя. Ты станешь таким, каким был, лишившись супруги. Без цели в жизни, – старик с довольным видом погладил себя по животу. – Вот что я тебе скажу. Тебе действительно придется расстаться с мальчиком. Не можешь же ты его взять с собой на войну? В армии тебе этого не позволят. Когда ты с ним расстанешься, тебе будет очень тяжело. Почти так же, как прежде. Однако хочу тебя подбодрить. Знаешь как? – Он подался вперед. Ноздри мудреца раздувались, а его голову заливал солнечный свет. – А вот как: все это не имеет никакого значения. Люди будут и дальше убивать друг друга, государства – возникать и распадаться, а ты потеряешь этого мальчика. Да, ты его потеряешь, но он не потеряется. Он проживет жизнь без предназначения, как и ты. Тем, кто живет без предназначения, неоткуда его взять, поэтому они придумывают себе цель. Когда у человека есть цель, но нет предназначения, он не может считаться потерянным, поскольку его никто никогда не находил.

Само собой, я рассчитывал услышать от мудреца совсем другое. Я надеялся, что он напророчит Ло Бо великое будущее, полное побед и свершений. Что старик имел в виду, сказав, что у человека без предназначения может быть при этом цель в жизни? И как определить, у кого есть предназначение, а у кого нет?

– Предназначение? – переспросил я. – Это вроде судьбы? Или вы говорите про предопределение, вроде того как наследный принц знает, что станет государем?

Мудрец с досады аж скрипнул зубами.

– Предназначение – это предназначение. Либо ты знаешь, что это такое, либо нет. Как я могу дать определение тому, чего нет в твоем сердце? Ты сумеешь растолковать рыбе, что такое штаны? Или объяснить небу, что такое бумага? – Старик вдруг тепло на меня посмотрел. – Не переживай из-за того, что у тебя нет предназначения. Таких, как ты, – большинство. Я вот, к примеру, тоже. Поэтому я и не могу дать тебе определение предназначения. Считай, что предназначения вообще не существует. Так даже лучше. И как только ты это поймешь, правда, я не уверен, что тебе это под силу, у тебя сразу исчезнет это гнетущее ощущение в районе брюха. С другой стороны, именно этого понимания в конечном итоге тебе и следует опасаться. А ты вместо этого страшишься расстаться с ребенком, который даже не твой.

Внезапно подобревший мудрец меня не на шутку разозлил, а уж его слова и подавно. Кто он такой, чтоб мне указывать, чего мне бояться, а чего нет? Кто он такой, чтобы говорить, что у нас с Ло Бо нет предназначения, если сам мудрец даже толком объяснить не может, что это такое? Внезапно мне вспомнилась клятва, которую я дал сам себе, когда блуждал среди холмов, – жить для других. А что предлагал мне этот старик? Оставить всякую надежду, чем и довольствоваться? Внезапно отшельник показался мне сущим ничтожеством.

Старик словно прочитал мои мысли. То, что он сказал мне дальше, удивило меня куда больше, чем все его предыдущие речи.

– Именно! – поднял он палец. – Именно это чувство ты и должен испытывать. Ты меня презираешь! Так ты и должен меня презирать. Ты должен презирать весь мир! Разве ты виноват в том, что у тебя нет предназначения? Это вина мира, его подлости и скудности. – Старик коснулся горла. По всей видимости, ему было больно говорить так много и так быстро. Однако, несмотря на это, он продолжил: – Некоторые скажут: «Удел ничтожеств винить во всем мир, а не себя». И я отвечу им: «Сами вы ничтожества, раз полагаете ничтожными других!» Счастливчики не могут снести и уж тем более понять сетований несчастных. Из поколения в поколение они увековечивают чудовищную ложь: «Раз вы несчастны, так вините себя, а не мир». А что такое мир? Это сочетание удивительной красоты и жестокости, и потому мы обязаны относиться к нему в равной степени как с благоговением, так и с презрением.

В пещеру влетела птаха и устремилась куда-то под потолок. Там находилось гнездо, откуда донеслось радостное чириканье.

Мудрец кинул взгляд в сторону гнезда, выгнул брови и сказал:

– Звери и птицы знают эту простую истину. Они боятся быть сожранными и страшатся голода. Они относятся к миру с недоверием с самого своего рождения.

Я еще некоторое время молчал, ожидая, что мудрец скажет что-нибудь еще. К этому моменту мой гнев утих, и я пришел к заключению, что рассуждения мудреца о счастливчиках и неудачниках в каком-то смысле походят на то, чему нас учили политруки, хотя и не понимал, какое отношение это все имеет к предназначению и цели в жизни. К моему разочарованию, мудрец так ничего толком и не сказал о будущем Ло Бо и можно ли оставлять малыша с лоло. Тем не менее, несмотря на всю невразумительность слов мудреца, они меня ненадолго успокоили, и я решил, что, кроме этого успокоения, старику больше нечего мне предложить.

Я уставился на малыша, мирно спящего у меня на коленях. Безмятежное личико, пухленькие щечки – казалось, всем своим видом он говорил, что с ним все будет в порядке независимо от того, куда забросит его судьба. И тут я осознал все свое себялюбие. Я хотел, чтобы он остался с нами, в первую очередь ради самого себя. Наша разлука не вызовет у него грусти, да и вообще, дети приспосабливаются к чему угодно куда лучше, чем мы думаем.

Когда я поднял взгляд, мудрец снова лежал на боку, лицом к стене. Я сунул руку в карман и положил на пол пещеры несколько медяков. Затем я спешно направился в обратный путь, чтобы вернуться в деревню до наступления темноты. В тот день командование собиралось выступить с заявлением о наших дальнейших планах.

9

Выступление командования состоялось в том же самом месте, где лоло устраивали представления для детей. Подмостки обернули мятой красной бумагой, украсили праздничными красными фонарями, а по бокам установили пару длинных копий, поддерживавших красные знамена, которые развевались на ветру. В совместном заявлении Председателя Мао, генерала Бочэна и других членов Политбюро говорилось о мужестве, решимости и о том, что мы сражаемся за правое дело. Нам зачитали имена солдат, как живых, так и павших, которые овеяли себя неувядаемой славой, героическими подвигами (кстати говоря, назвали и меня). Чтобы нас приободрить, нам сказали, сколько у нас осталось пулеметов, гранат, сабель и вьючных животных, и показали карту, на которой был отмечен пройденный нами путь с указанием его протяженности в километрах. Наконец, нам сообщили новость, которой мы все страшились: скоро нам предстояло снова отправиться в дорогу. Наше местонахождение не могло долго оставаться тайной, а мы должны быть на шаг впереди гоминьдановцев. Через два дня нам надо было выдвигаться.

Услышав, что расставание так близко, Пин отер глаза краешками рукавов. Юн окинула взглядом толпу, силясь отыскать меня. Я опоздал, и на мгновение меня охватила надежда, что она меня не заметит. На краткий миг мне подумалось: а может, мне сбежать, уйти в предгорья, где в одиночку самому растить Ло Бо? Но Юн слыла метким стрелком, и глаза у нее были зоркие, как у ястреба. Не успел я развернуться, как она уже устремилась ко мне.

– Где тебя носило весь день? – спросила она.

– Нигде, – сказал я, стесняясь признаться, что ходил за предсказанием будущего Ло Бо. – Это неважно.

– Нечего тебе его повсюду таскать с собой. А если ты споткнешься и упадешь? А что, если ты его уронишь?

Она вытащила Ло Бо из моего рюкзака и придирчиво осмотрела, желая убедиться, что малыш цел.

– Могла бы хоть спасибо сказать. Спасибо, что поменял ему пеленки. Спасибо, что помыл его. Спасибо за то, что ты самый добрый дядя в мире. Попробуй. Это не сложно. Потренируйся. – Я запнулся, гадая, стоит ли ей говорить то, что вертелось у меня на языке. – Скоро тебе все это придется говорить незнакомым людям, – все же выпалил я.

До нее не сразу дошел смысл моих слов. Затем, ничего не ответив и даже не удостоив меня взглядом, она вернулась к Пину.

После того, как нам закончили читать обращение, я присел в укромном месте подальше от остальных, где и поужинал – в точности так, как и на протяжении большей части Великого похода. Я лишь холодно кивнул товарищам, которые подошли и поздравили меня с тем, что в обращении упомянули мою фамилию. Поев, я сидел, не зная, что делать дальше. Меня не мучила совесть за сказанное Юн, но я не мог слишком долго находиться в разлуке с Ло Бо, особенно памятуя о том, что через несколько дней мне предстояло с ним расстаться. В конце концов, поборов гордость, я приковылял к спальным мешкам Юн и Пина и попытался изобразить улыбку.

– Прости за то, что я сказал… – начал я.

– Привет Хай-у, – перебила меня Юн и махнула рукой, чтобы я подошел поближе. – Ты как раз тот, кто мне нужен. У меня никак не получается скрепить его пеленки. Кажется, шпильки погнуты. Ты поможешь?

Она держала шпильки, неловко зажав их в пальцах, а выражение ее лица было добрым и ласковым. К такой Юн я не привык. Я опустился на колени рядом с Ло Бо и проткнул шпильками пеленки.

– Они так согнуты специально, – пояснил я, – чтобы пробивать как можно больше слоев ткани.

Пин присел на корточки рядом со мной.

– Ты это проделывал чаще, чем мы с Юн, вместе взятые. Что бы мы без тебя делали?

«Гордость» не самое подходящее слово, чтобы описать чувство, охватившее меня в тот момент. Оно бы означало, что мне есть чем гордиться, однако я прекрасно понимал, что мне льстят.

Я укутал ноги Ло Бо одеялом и покачал головой.

– Что бы я делал без него?

Перед тем как снова отправиться в путь, предстояло переделать кучу дел, но после того как нам зачитали обращение, Пин и Юн старались по возможности не расставаться с малышом. Юн взяла его с собой в большую пещеру рядом с водопадом, когда пришла пора прощаться с лоло, которым она рассказывала о коммунизме. Позже она сидела с Ло Бо перед целой ротой мускулистых татуированных бойцов, пока Пин раздавал им последнюю порцию ружей. Затем, когда они докладывали Бочэну о завершении работы с местными, малыш срыгнул на генерала, и Пин с Юн кинулись чистить его гимнастерку. Они страшно смущались, поскольку на ткани все же остались белые следы от непереваренного грудного молока. Я тешил себя мыслью, что маленького разбойника стошнило, потому что он не привык к порывистым широким шагам своей матери, предпочитал подпрыгивающую походку неродного дяди – рюкзак за моей спиной покачивался, словно колыбель. Пин с Юн дозволили мне повсюду их сопровождать, сказав, что я действую на малыша успокаивающе. Впрочем, могу поклясться, что они предпочли бы обойтись без меня. Они просто мирились с моим присутствием, как волы терпят птичек, которые рассаживаются у них на спинах, чтобы поклевать насекомых.

Я с большой теплотой вспоминаю те последние тихие дни в деревне лоло. Как совершенно верно сказал отшельник, они не могли длиться вечно, и вскоре настал момент, когда мы были не в состоянии оттягивать неизбежное. Нас подтолкнули к действиям слова лейтенанта Дао, объявившего, что мы выступаем на следующий день, вечером, как только сядет солнце – армия вступит в Сычуань под покровом темноты.

Затем он отвел в сторону Пина и Юн. Меня подзывать лейтенант не счел нужным, но я находился достаточно близко, чтобы расслышать, о чем они беседуют.

– Значит, так, – сказал он, – я не в курсе, может, вы кого присмотрели, может, нет. Если нет, то у меня на примете есть женщина, которая готова взять к себе вашего ребенка. Она живет примерно на середине склона, неподалеку от террас с плодородными полями, и у нее есть свой малыш, всего на пару месяцев старше вашего. Она говорит, что ей не составит труда позаботиться о вашем ребенке, мол, ей без разницы – ну будет у нее двое детей вместо одного, только и всего. Если что, я ее познакомлю с вами.

Надолго повисло молчание. Юн прикусила губу и отвела глаза.

– И как вам удалось ее сыскать, товарищ командир? – наконец нарушил тишину Пин.

– Она в прошлом году овдовела – муж погиб под оползнем. Мы специально попросили местных подсказать, кто из них победнее. Таких, как она, здешние называют кончеными неудачниками. Так вот, мы им в первую очередь и помогали – в меру несчастья каждого. Кому инструментами, кому семенами, кому серебром.

– И велика ли мера несчастья этой женщины? – спросил Пин.

– Мы ей выдали и первое, и второе, и третье.

– Если она настолько бедна, то как прокормит еще одного ребенка?

– Своей грудью, – лейтенант кинул взгляд на Юн, но она по-прежнему смотрела куда-то в сторону. – Я ж говорю, она сама сказала, что ей без разницы, одного растить или двоих.

– Это пока, – прошептала Юн. – А когда они станут постарше и на столе окажется лишь одна плошка с рисом, как думаете, кому она достанется?

– Главное, вдова готова его выкормить. Этого вполне достаточно. А потом, когда он станет постарше, начнет отрабатывать свой стол и кров. Он будет помогать ей вместе со своим старшим братом, и они заживут одной семьей.

– Ни разу не встречала женщины, которая смогла бы полюбить чужого ребенка столь же сильно, как своего, – пробормотала Юн.

– Не требуй от нее невозможного, – лейтенант скрестил на груди руки и с раздражением повернулся ко мне. То ли ожидал, что я приду ему на помощь, то ли просто недоумевал, отчего я хожу взад-вперед, словно повредившись умом. – Короче, какой толк мне попусту ее описывать? Познакомьтесь с ней, поговорите. – Он положил руку на плечо Юн. – Это ненадолго, всего на пару лет. Когда мы победим или даже раньше, когда обоснуемся на новом месте, приедешь сюда и заберешь его.

Юн облизнула нижнюю губу, которая уже кровоточила, покрутила пальцами пуговицы и едва заметно кивнула лейтенанту.

– Что ж, тогда займемся этим завтра утром? – спросил Пин.

Тут один из бойцов, проходивший мимо, споткнулся о патронташ. Лейтенант тут же отвлекся. По сути дела, во всем лагере царил хаос. Повсюду лежали тюки с провизией, фляги, обмундирование, дрова.

– Кто это здесь все разбросал? – заорал лейтенант. – А ну живо прибрались! – Затем он в нетерпении повернулся к Пину: – Завтра утром. На рассвете. Возьмите с собой всё. Все его вещи.

Я больше не мог слушать о расставании с Ло Бо и видеть его милое личико, зная, что утром мне придется с ним распрощаться, и потому решил попробовать держаться от малыша подальше хотя бы в последнюю ночь. Я снова перекусил в одиночестве, а потом решил прогуляться по склону горы. Однако прежде, чем я успел уйти, ко мне подбежала Юн и спросила, не окажу ли я ей услугу.

– Мы хотим, чтобы ты написал нашему сыну письмо, – сказала она. – Он прочтет, когда станет старше. Ты самый грамотный из всех, кого мы знаем.

Я обрадовался возможности провести с малышом еще немного времени, хотя и понимал, что из-за этого привяжусь к нему еще больше.

– Лучше, если письмо будет от тебя с Пином, – ответил я.

– Само собой, оно будет от нас. Ты можешь добавить к нему все, что пожелаешь. Мы просто… как сказать-то? Надиктуем тебе то, что у нас на душе.

– И какой прок от этого письма? Лоло не умеют читать, а значит, не смогут обучить Ло Бо грамоте. По всей вероятности, ты заберешь малыша прежде, чем ему исполнится пять лет, так что письмо никто не прочтет. Оно будет представлять собой клочок бумаги, покрытый закорючками, которые здесь никто не сможет разобрать, обращенными к тому, кому, возможно, никогда не понадобится их прочесть.

– Ну, на всякий случай, – Юн попыталась выдавить из себя улыбку.

Я покачал головой.

– Если я буду знать, что у моего ребенка есть от меня письмо, мне будет легче, – она наклонилась и поцеловала меня в щеку.

Я сам не заметил, как уже выводил иероглифы при свете свечи. Юн и Пин смотрели мне через плечо, а вокруг храпели наши сослуживцы. С бумагой в те времена была напряженка, так что я писал на обратной стороне служебной записки, полученной нашим лейтенантом от полковника. Речь в ней шла о мерах по предотвращению порчи снаряжения. Все это я, естественно, зачеркнул.

– Еще раз повторяю, – сказала Юн, – от себя можешь добавить что хочешь, главное – никаких высокопарных слов. Я не хочу, чтоб мой сын думал, что его родители из заносчивой знати.

– Тебе не о чем переживать, – успокоил ее я, после чего принялся писать под их диктовку:

Здравствуй, дорогой наш Ло Бо,

если ты читаешь это письмо, значит, нам либо не удалось построить лучший мир, либо мы пали в боях за светлое будущее. Если ты сейчас в безопасности, можешь и дальше жить среди тех, кто тебя растил, или, коли пожелаешь, спускайся с гор, туда, где живут те, кто близок тебе по крови.

Сейчас к тебе обращается твоя мать. Она хочет, чтобы ты знал: ты сын героев, а это означает, что ты тоже герой. Она не может тебе во всех подробностях рассказать о том лучшем мире, за который она сражается, но знай, он станет настоящим раем для бедных и обездоленных. Ради такого стоит идти на жертвы. Если ты сможешь продолжить борьбу, сражайся.

Теперь к тебе обращается отец. Он хочет сказать, что, как и ты, вырос сиротой. Он не хочет с тобой расставаться, но у тебя есть хотя бы это письмо. Ты знаешь, кто твои родители, и у тебя есть от них весточка. Попытайся стать достойным человеком. Если ты совершаешь постыдные поступки, память о них будет снедать тебя всю жизнь. Старайся их избегать.

Когда Пин и Юн закончили диктовку, я помедлил несколько секунд, кинул взгляд на Ло Бо, спящего в колыбели, написал несколько строк, после чего зачитал их вслух:

А сейчас настал черед обратиться к тебе и дяде Хай-у, ведь куда уж ему до отца с матерью. Он заботился о тебе в течение твоей первой недели в этом мире, и хоть он и не приходится кровной родней, ты ему все равно очень дорог. Он не станет лезть к тебе с советами – не его это дело. Он может сказать лишь одно: жизнь – это огромное приключение, путь, который ты пройдешь и с которого не раз собьешься, вне зависимости от того, какие решения будешь по дороге принимать.

Мать, отец и дядя

Дописав письмо до конца, мы сложили его вчетверо и сунули в карман гимнастерки Пина, на которую после родов положили Ло Бо. Кое-что в письме каждый из нас хотел изменить, но на бумаге не оставалось больше места для исправлений, а из-за того, что нам пришлось зачеркивать содержание служебной записки на титульной стороне, тонкий листок местами порвался.

Устроившись в спальном мешке, я поймал себя на том, что сейчас привязан к мальчику куда больше, чем когда-либо, и не в силах по совету отшельника убедить себя, что это не имеет никакого значения.

10

Само собой, утрату своей первой жены и сына я переживал гораздо тяжелее, чем расставание с Ло Бо. По сравнению с тем, что выпало на мою долю в Жуйцзине, мои страдания в селении лоло казались не болезненней царапины на колене. Удивительно, что тебе вообще пришло в голову сравнивать подобные события. Я рассказываю тебе эту историю, потому что решил, будто ты хочешь услышать именно ее. Ты ведь меня расспрашиваешь о наших общих друзьях? Ты же пишешь статью о них, а не обо мне? Ты не думай, что я в обиде. Они занимают в партии высокие посты, и потому, естественно, читателям будет интереснее узнать о них, а не о каком-нибудь безвестном солдате, участвовавшем в Великом походе. Вот почему я уделяю столько внимания истории прощания с Ло Бо. Все эти подробности пригодятся для твоей работы. Я пытаюсь донести до тебя вот какую мысль: расставание с малышом сильно на меня повлияло, подозреваю, немногим меньше, чем на его родителей. Ты знаешь, чем все кончилось, и все же удивишься, насколько иначе все могло бы сложиться, если бы я в определенные моменты поступил по-другому.

Так или иначе, последнее утро в том краю выдалось напряженным как для бойцов Красной армии, так и для жителей деревни. Рынок кишел солдатами, спешившими в последний момент что-то себе прикупить. Вереница навьюченных ослов и мулов грохотала копытами по узкой дороге, терявшейся где-то в долине. Из пещеры доносились звуки валторн, барабанов и литавр – там играли музыканты лоло. Музыка разносилась по всему горному склону: местные жители провожали новых союзников с должной, по их мнению, помпезностью и воодушевлением.

Под аккомпанемент бравурной мелодии, сквозившей фальшью, мы втроем проследовали за лейтенантом Дао и переводчиком вниз по склону горы. Седовласый толмач был одним из старейшин лоло, который много ездил по всему Китаю по торговым надобностям. Он щеголял в военной форме, которую, скорее всего, выменял у кого-то из солдат, и выдавал его лишь полосатый тюрбан на голове. Мы свернули на террасу, где находилась хижина женщины, и Пин заметил, что представшие перед нами дома с толстыми красными балками и связками перцев чили, свисающими у дверей и переливающимися на солнце, выглядят уютно и мило.

– Жилище этой женщины выглядит иначе, – угрюмо произнесла Юн, вытирая пятнышко грязи со щечки Ло Бо. – Или ты забыл, что ее считают одной из самых бедных и несчастных?

И вправду, хижина вдовы оказалась самой крошечной: стены ее были высотой всего в пять бревен, притом что у большинства ее соседей таких бревен было десять или двенадцать. На крыше лежали плоские камни, придавливавшие черепицу, чтобы та не соскальзывала вниз и ее не сдувало ветром. Ее соседи обходились без этих камней, поскольку у них щели между кусками черепицы были промазаны каким-то затвердевшим раствором. Из дыры в крыше шел дым, от которого тянуло запахом кроличьего мяса.

Лейтенант трижды громко постучал в дверь.

Женщина, что вышла нам навстречу, была одета в черную жилетку с красными рукавами и пару коричневых брюк, покрытых слоем пыли столь густым, что даже мышь бы расчихалась. Голову ее венчала такая же шляпа в форме молота, что и у старухи, с которой я познакомился на кукольном представлении. Сначала мне показалось, что это она и есть, но, присмотревшись, я увидел, что лицо стоявшей передо мной крестьянки куда свежее и без морщин. На мой взгляд, ей было немного за двадцать, и она держала младенца, закутанного в меха. Лоб малыша скрывал капюшон, украшенным усами и тряпичными ушами вроде кошачьих.

Переводчик подошел первым. Он представил лейтенанта, проигнорировав нас.

Женщина покачала головой и что-то сказала.

– Она говорит, что ей нечем торговать, – сказал переводчик.

– Да нет, мы здесь не за этим. Она что, меня не помнит? Это я на митинге дал ей две серебряные монеты, семена и лопату, – лейтенант Дао для наглядности сделал вид, что копает.

Толмач перевел слова лейтенанта. Женщина прищурилась и широко улыбнулась, словно пелена спала с ее глаз. Она что-то сказала переводчику, на этот раз показав уже на нас, стоявших за спиной лейтенанта. Женщина посмотрела на Ло Бо, которого держала на руках Юн, и поманила ее к себе. Юн попятилась, сильнее закутывая малыша в покрывало.

– Все, я на нее посмотрела, и она мне не нравится, – процедила Юн.

Улыбка женщины сделалась натянутой. Она повернулась к толмачу, который в свою очередь посмотрел на лейтенанта. Дао покачал головой. Повисло неловкое молчание. Тягостно тянулись секунды.

– Рядовая, у меня куча дел, – отрывисто произнес лейтенант, – у старейшины, Горящего Леопарда, тоже забот невпроворот. Если у тебя нет на примете кого-то другого, отдай этой женщине сына. Прямо сейчас.

– А что, если я останусь? – спросила Юн. – Тоже ведь вариант.

– С меня довольно. Пин, – лейтенант ткнул пальцем в оружейника, – объясни своей жене, что она понапрасну тратит наше время.

Пин стоял окоченев, словно одна из отлитых им пуль, которая вдруг зависла в воздухе, отказываясь поразить цель. Я переводил взгляд с него на Юн в надежде, что их решимость даст свои плоды.

– Я не шучу, – набычилась Юн. – Куда Ло Бо, туда и я. Либо мы оба остаемся, либо я беру его с собой.

– Чего-то мне не верится, – рассмеялся лейтенант. – Вот будь на твоем месте какая-нибудь другая баба, тогда другое дело. Ты слишком предана делу революции. Ты веришь в то, за что мы сражаемся, гораздо более истово, чем кто-либо другой. Ты лучший боец в нашем взводе. Чтоб Юн, героиня Цзиани, поселилась в деревне лоло и стала крестьянкой? Кого ты хочешь одурачить?

– Может, оно все и так, но если я останусь здесь, мне будет довольно того, что я просто мать.

Лейтенант принялся ходить взад-назад. Он так разозлился, что потерял дар речи. Женщина, кажется, поняла, что происходит. Подойдя к Юн, она встала так близко, что головы младенцев почти соприкоснулись. Свободной рукой она указала на Ло Бо, а затем на своего ребенка, и когда Юн демонстративно проигнорировала ее, протянула руки, предлагая Юн своего малыша. Она словно говорила: «Давай на минутку поменяемся. Я тебе доверяю. А ты мне?»

– Теперь ты видишь, что это за женщина? – с мольбой в голосе произнес лейтенант. – Она делает тебе самое большое одолжение, которое только можно ожидать от чужого человека. Она пытается сделать так, чтоб тебе было легче.

Пин что-то прошептал жене на ухо, после чего взял у нее Ло Бо. Затем он передал своего сына женщине, а ее ребенка вручил супруге. Плача, Юн держала чужого младенца, который из-за того, что был укутан в меха, больше напоминал медвежонка, чем человеческого детеныша. Я стоял, держа люльку Ло Бо. Лейтенант, не говоря ни слова, забрал ее у меня и положил к ногам женщины. Женщина опустила в нее Ло Бо, накрыла его одеялами и забрала у Юн собственного сына. Когда закутанный в меха малыш снова оказался у матери, Пин передал женщине письмо.

– Для моего сына, когда он подрастет, – сказал он переводчику. Женщина поклонилась, и мы повернулись, собираясь уйти.

Сделав несколько шагов, Юн оглянулся на женщину, которая смотрела на Ло Бо у ее ног. Женщина улыбнулась и подняла руку. Ее мизинец и указательный палец указывали на небо, а большой, средний и безымянный пальцы были сжаты вместе в фигуре, напоминающей звериную морду.

11

Несмотря на то что Юн, поупрямившись, все же сдалась, она натолкнула меня на идею. Лейтенант был прав: она никак не могла остаться. Она была отличным стрелком, всей душой предана делу революции и к тому же ненавидела лоло. Но что мешало остаться мне? В качестве боевой единицы толку от меня не было никакого, я не особо разбирался в тонкостях марксизма-ленинизма и считал местных более-менее славными людьми. Мне подумалось, что я мог бы обрести здесь счастье. Время, проведенное в одиночестве в предгорьях, а вместе с ним и любовь к Ло Бо дали мне чувство цели. Я мог бы поселиться со старым отшельником на вершине горы, стать таким же мудрым, как и он, при этом приглядывая за малышом, чтобы его не продали в рабство. Наверное, я попытался бы помогать женщине на ее поле; в конце концов, она была бедной вдовой. Возможно, со временем нас соединило бы взаимное чувство, и мы бы зажили вместе, как настоящая семья.

В то время как остальная часть моего подразделения занималась последними приготовлениями, Пин пытался утешить Юн, а Юн твердила ему, что не нуждается в утешении, – я поплелся на вершину горы, решив попытаться уговорить мудреца позволить мне с ним остаться. Я знал, что задача непростая, но я ведь заставил его говорить со мной, когда он хотел побыть один, и не сомневался, что мудрец сдастся, стоит мне только порядком его достать. Кто знает, может, он хочет взять кого-нибудь себе в ученики? Я вспомнил, как он пространно рассуждал, удастся ли мне обрести покой, когда я смирюсь с тем, что у меня нет предназначения. В его устах это звучало как некий брошенный ему вызов, к которому он готовился. Может, он заранее знал, что я вернусь, и уже приготовил мне отдельную кучу сена рядом со своей?

Я потянул на себя треугольную дверь, даже не удосужившись постучать. Ворвавшись в пещеру с непоколебимой уверенностью в себе, я воскликнул:

– Мастер, я вернулся!

Старик стоял на коленях перед портретами, держа в руках курящуюся палочку благовоний. Он был в чем мать родила.

– Что ты тут делаешь? А ну пошел прочь!

– А почему вы молитесь голышом? – спросил я.

– Лучше всего обращаться к своим предкам, когда полностью обнажен. А теперь вон отсюда!

В первые несколько мгновений я даже не знал, что ему сказать в ответ. Вид отшельника меня позабавил, и мне очень хотелось расхохотаться, однако я прекрасно понимал, что мне не следует над ним смеяться, коли я хочу стать его учеником. Поэтому я решил последовать его примеру и принялся раздеваться.

– Я хочу, чтобы вы меня кое-чему научили, – проникновенно сказал я, – и пришел сюда, чтобы нижайше просить вас принять меня к себе в услужение. И как же мне оставаться одетым, если мой наставник наг? Как я могу стоять, ежели наставник на коленях? – Полностью раздевшись, я преклонил колена рядом с ним.

Старец разинул рот и в изумлении уставился на меня.

– Нет-нет-нет, – проговорил он. – Ступай прочь. Немедленно.

Он подхватил меня под мышки и попытался поставить на ноги, но я был сильнее и к тому же хотел показать ему твердость своих намерений.

– Юноша, – старец, тяжело дыша, сдался, – что ты от меня хочешь? Я сделаю все что угодно, лишь бы ты убрался из моей пещеры.

Краешком глаза я увидел, что он потянулся за своим рубищем, и к тому моменту, когда я выпрямил спину, уже успел одеться. Теперь старик сидел, скрестив ноги, на своей лежанке из сена. Обмахивая себя большущим сухим листом, он впился в меня пристальным, сверлящим взглядом.

Продолжая стоять на коленях, я развернулся к нему лицом.

– Прошу меня простить, о мудрейший, но я явился сюда лишь с одной-единственной целью – чтобы стать твоим учеником. Ваши слова, сказанные мне во время нашей предыдущей встречи, произвели на меня глубочайшее впечатление, и я вынужден остаться здесь, покуда не постигну до конца их смысл.

Старец, не сводивший с меня взгляд, еще сильнее замахал листом. Глаза его были как студеный снежный буран, что ворвался мне прямо в душу, или как раскаленные иглы, направленные в самые глубины моего естества. Так прошло несколько минут, и наконец мудрец, будто бы узнав все, что хотел, смежил веки. Когда он их снова поднял, на его лице проступила улыбка.

– Останешься здесь – тебя ждет смерть, – сказал он. – Причем медленная и мучительная, в отличие от той, что умерла твоя жена. Ты будешь страдать, как те, кого в прежние времена приговаривали к казни через десять тысяч порезов.

– Я готов пойти на муки, – сказал я.

– А ты к ним был готов, когда твоя жена рассталась с жизнью? – Он скрестил руки на груди. – Тебе следовало погибнуть вместе с ней. Так бы поступил мужественный человек, не имеющий предназначения. Отдал бы свою жизнь ради некой цели. Но откуда у тебя мужеству-то взяться? Всю свою жизнь ты вел себя как трус. Такого поведения устыдился бы и заяц.

– Я закрыл собой товарища от пули, – возразил я и весь напрягся, чтобы сохранить самообладание и не дать воли гневу. – Я вызвался пройти через минное поле.

– Трус, – будто не слыша, припечатал меня старец. – И ты не видишь в своей трусливости ничего плохого, поскольку тебя окружают лишь трусы. – Он снова принялся неспешно обмахивать себя листом, медленно цедя слова, будто выдыхая их мне в лицо. – Вся ваша армия сплошь трусы да разбойники. И товарищ, которого ты спас, – тоже трусливая тварь.

Я заморгал. От шее вниз по всему позвоночнику прошлась волна мурашек. Я почувствовал холодок в несуществующей ампутированной ноге. Она заныла так, будто по-прежнему была на месте, и я почувствовал, будто заново переживаю момент, когда пуля угодила мне в кость.

– Да-да-да, – покивал отшельник. – Всю твою жизнь тебя окружали трусы. Растили тебя трусы, дети твои будут трусы, и государством, в котором ты заживешь, тоже будут управлять трусы. – Он провел языком по губам, слизывая с них пену. – Даже твоя жена, та самая шлюха, которую армия подобрала по дороге, она тоже была трусихой. Что, скажешь, я не прав?

Услышав последнее оскорбление, я не сдержался. Я накинулся на старца с прытью, на которую вряд ли бы сподобился даже в те времена, когда у меня были на месте обе ноги. Я стал молотить его кулаками, тянуть за уши, чтоб было удобнее бить по лицу, колотить его по макушке. В глубине души я прекрасно понимал, что он хотел вызвать у меня именно такую реакцию, но все же продолжал его колошматить. Притомившись, я отстегнул протез и врезал им старцу по роже. На протяжении всей этой экзекуции отшельник не издал ни звука. Чуть подостыв, я испугался: а что, если я его и вовсе убил? От этой мысли меня аж затрясло. Оставив мудреца в покое, я запрыгал на одной ноге вокруг него, озираясь в поисках лечебных снадобий. Почувствовав, как меня заливает пот, я дал сам себе пощечину, обозвал кретином, прислонился к холодной стене пещеры и медленно сполз вниз.

Наконец раздался стон.

– Так ты занимался боевыми искусствами? – Старец попытался рассмеяться. – Я мог бы и догадаться.

Я подошел и помог ему сесть.

– Воды мне дай, – он кивнул на окно.

Под ним на сложенных квадратом кирпичах, внутри которого серела зола, стоял котел. Я зачерпнул из него плошкой воды и вернулся к старцу. Вытерев кровь, сочившуюся у него из носа, я поднес плошку к его губам.

– Вот что происходит, когда не можешь отказаться от цели, – сказал старец. – Я был честен с тобой, когда сказал, что, если останешься здесь, погибнешь. Теперь ты мне веришь?

Я со вздохом кивнул.

– Послушай меня, юноша, – он схватил меня за шею и притянул к себе. Я увидел следы побоев, которые оставил на его лице. Маленькие, заплывшие, налитые кровью глазки старца впились в меня. – Ты малышу – без надобности. Как и он – своей семье. Ты мне, разумеется, тоже. Не найдешь ты здесь счастья. Сейчас я тебе точно могу сказать, ты никогда не познаешь мудрость, которую приносит с собой восторг осознания, что у тебя нет предназначения. Отправляйся в путь вместе со своей армией и найди себе в жизни новую цель. Ты ее найдешь, не сомневайся. Такие, как ты, без нее пропадут.

12

Я поспешил вниз по склону горы и нагнал свой взвод, когда он проходил через ворота в стене, которая окружала деревню лоло. Я шагал аккурат за Пином, Юн и лейтенантом Дао.

Вместе со всей Красной армией мы отмахали не одну сотню километров, покуда наконец не добрались до Яньани. Крупных боестолкновений, сравнимых с форсированием реки Сянцзян, не происходило, хотя мы и потеряли немало бойцов на болотистых пустошах Тибета, а отдел пропаганды сделал из мухи слона, раздув до небес нашу победу в битве за мост Лудин – на самом деле это была мелкая стычка. Одним словом, самые интересные события Великого похода, по крайней мере с моей точки зрения, на тот момент, когда мы оставили деревню лоло, уже произошли.

Впрочем, то, что случилось дальше, тебе и так прекрасно известно. Ты ко мне обратился не за этим. Ты пишешь историю о детях, потерянных в ходе Великого похода. Председателю Мао не удалось отыскать ни сына, ни дочь, а мои друзья не нашли Ло Бо, причем вовсе не потому, что недостаточно старались.

Когда мы с ветеранами отправились в Сычуань, там все изменилось. Население значительно сократилось. Женщина, согласившаяся взять мальчика под свое крылышко, пропала без следа, а на месте ее дома стоял другой, посовременнее. Склоны холмов разбили на участки, и по ним успели неоднократно прогуляться бульдозеры. Озеро меж гор осушили, а на речке построили плотину. Деревьев стало гораздо меньше: леса во время «большого скачка» по большей части повырубили на дрова и бумагу. Теперь у подножия горы, куда ни глянь, виднеются пни, напоминавшие человеческие головы, с которых сняли скальпы. Мне повезло, что в тот день я отыскал молодое перечное дерево. Не представляю, как теперь можно заплутать в этих краях.

Старейшины и их дети – вот те немногие, кто мог хоть что-то поведать о судьбе сгинувших местных жителей. Они рассказали, что после вторжения японцев начался голод. Еще в то время, когда в здешние края вступила Красная армия, лоло узнали о существовании опиума. Многие из старейшин засеяли две трети своих полей опиумным маком, приносившим неслыханные барыши. А потом наступила зима сорок третьего года – самая суровая из всех, что помнят. В тот год Ло Бо было лет восемь-девять. В сорок третьем сотни лоло ушли в поисках лучшей доли. Кто-то отправился к родственникам, жившим в соседних горах, кто-то – на заработки в Чунцин или Чэнду. Самые бедные присоединялись к шайкам нищих, которые только были рады принять в свои ряды новых членов из разоренных районов. Особенно ценились дети: у них и сил побольше, и сострадания больше вызывают, и сносить невзгоды могут как никто другой. Однорукий ребенок, побирающийся на улицах города, мог заработать не меньше рабочего на заводе. Обмануть такого сироту, как Ло Бо, вербовщику-ловкачу обещанием теплой постели и каких-нибудь сластей не составило бы труда. Так мальчик мог угодить в рабство к безжалостному мерзавцу, который бы мучил его, бил, калечил, чтобы придать несчастному надлежащий жалкий вид.

Все это я узнал от Пина и Юн. Они потратили куда больше сил на поиски, чем я. После победы революции в 1949 году они неоднократно ездили в Сычуань. Всякий раз им казалось, что они напали на след. В результате одной поездки им удалось отыскать основное логово гильдии сычуаньских нищих, в результате другой они вышли на старого мошенника, который продавал мальчиков в услужение японцам. Они использовали все свое влияние (надо сказать, немалое, принимая во внимание то видное положение, которое они занимают в партии), чтобы задержать и допросить подозреваемых. Но что в результате? Ничего, кроме кучи слухов и сплетен. Не сомневаюсь, когда ты до них доберешься, они сами всё тебе расскажут. Последние двадцать лет поиски сына превратились в одержимость. Точнее сказать, у моих друзей появилась цель жизни.

Я пытался убедить их отказаться от дальнейших розысков. «Какая разница, отыщете вы его или нет? – говорил я им. – Может, он счастливо избежал участи стать одним из нищих, нашел работу в каком-нибудь городе по соседству. Или женился на девушке из близлежащей деревни и перебрался к ней. У него своя жизнь, он идет своей дорогой и не откажется от нее вне зависимости от того, найдете вы его или нет. Вы ищете его ради себя, а не ради него».

И тут я узнал от них вот еще что. Ло Бо – их единственный сын. В последние дни Великого похода Юн поранилась: она лезла через ограждение из колючей проволоки и распорола себе живот. В те времена рана показалась не такой уж серьезной, а годы спустя врачи, осмотрев шрам, сказали ей, что она больше не сможет иметь детей.

Как только мне это стало известно, я тут же отстал от них с уговорами. По большому счету я сделал все, что мог, чтобы помочь и поддержать их. Наша с тобой беседа – не исключение. Я очень им сочувствую и, конечно же, хочу, чтобы их поиски увенчались успехом. Я понимаю, какую они испытывают боль, и потому всегда хожу к ним в гости один, не беру с собой никого из родных. Вот на встречи ветеранов Третьего корпуса – другое дело. Они мне, само собой, ничего не говорят, но я прекрасно понимаю, что им не особенно хочется видеть моих детей. В доме у них царит печаль. Когда-то этот особняк принадлежал гоминьдановскому генералу, и Председатель Мао лично распорядился, чтобы дом передали Пин и Юн. Он очень просторный и очень пустой. Столько места пропадает зря. Польская мебель, немецкие светильники, советские украшения… И все равно всякий раз, когда я у них гощу, меня не покидает ощущение, что я оказался в мавзолее – такая там стоит тишина. Даже ивы, которые обрамляют парадный вход, стоят голыми дольше, чем у соседей, и покрываются листьями только поздней весной.

Странное дело, как порой распоряжается судьба. Когда-то я брал пример с Пина и Юн, восхищался ими, обожал их, жаждал стать такими, как они, а сейчас? Да, они занимают высокие посты, в их руках сосредоточена невероятная власть, куда мне до них… И все же я тоже преуспел, но кое в чем ином. Взять моего старшего сына. Он два года как женат. Свадьбу сыграли честь по чести, среди гостей даже были бывшие члены Политбюро. Супруга моего сына – настоящая красавица, очень скромная и к тому же из очень приличной рабочей семьи. Она со дня на день родит. Врачи говорят, что у нее будет мальчик. Буду учить маленького негодника боевым искусствам, когда он чуток подрастет! Надеюсь, сил и здоровья у меня хватит, хотя, конечно, их поубавилось. И в последнее время я что-то сделался забывчивым. Передай Юн и Пину мои самые наилучшие пожелания. Скажи, что я часто о них думаю. Дня не проходит без того, чтоб я обратился в мыслях к тем годам, когда мы были вместе. Я хочу попросить их стать крестными[10] моему внуку. Надеюсь, это поможет им обрести покой. Однако пока опасаюсь заводить разговор на столь щекотливую тему.

Может, ты сумеешь меня выручить?..

Часть IV

Побег

1943 год

1

Кролик скрылся в норе. Грибочек завалил ее камнем. Он знал, где расположены другие выходы. Подземный лабиринт располагался под полем, усыпанным красными и желтыми цветами мака, и расходился в двух направлениях, выходя на поверхность на противоположных концах. Грибочек что есть духу кинулся к ближайшей дыре. Занеся над ней камень, он не сводил глаз с самого дальнего выхода из кроличьего лабиринта. Если зверек увидит, что в нору больше не проникает свет, он немедленно бросится к другому, самому дальнему отверстию. Именно поэтому следовало затаиться и ждать, покуда земля возле насыпи не придет в движение и не послышатся звуки приближающегося кролика.

Тот не заставил себя долго ждать. Несколько мгновений спустя из норы показался его нос. Грибочек продолжал оставаться недвижим. Он не предпринял ни малейшей попытки схватить кролика, как это делал, когда был маленьким. Сейчас, в свои одиннадцать, он уже на горьком опыте усвоил, что именно этого кролик и добивается: подрагивающий носик был соблазнительной приманкой, искушающей охотника сунуть тонкие руки в нору и попытаться изловить добычу. Так зверек выиграет достаточно времени, чтобы домчаться до самого дальнего выхода из норы и скрыться.

Грибочек дождался, пока наружу из норы не покажутся уши. Когда красные глазки-бусинки взглянули на мальчика, кролик заерзал, пытаясь протолкнуться обратно внутрь. Быстро это проделать у него не получилось – мешали уши. Завалив и этот выход камнем, Грибочек побежал к самому дальнему холмику земли. Кролик надолго в норе не задержится. Присев на корточки у третьей дыры в земле, мальчуган вытер со лба пот тыльной стороной ладони. Затем он полез в кусты, вытащил оттуда сеть с приделанной к ней бамбуковой ручкой и стал ждать.

Не прошло и получаса, как добыча угодила в ловушку. Выбравшись с макового поля, Грибочек погрузился в раздумья. Что теперь делать? Тащить кролика домой или попытаться продать его на базаре? Конечно, будет больше пользы, если он снимет с него шкуру, поджарит мясо, а из костей сварит похлебку. Кожевник платил за кроличью шкуру почти столько же, сколько мясник за всю тушку. С другой стороны, если отнести добычу домой, придется делиться с братом Везучим Бараном и приемной матерью А-ма, которая, несомненно, в качестве подношения своему покойному мужу положит мясистую заднюю ногу на алтарь с изображением обезьяны.

И с какой, спрашивается, стати Грибочку делиться с покойным супругом А-ма своей добычей? Он ведь был Грибочку совсем чужой, о чем А-ма и остальные жители деревни не уставали мальчугану напоминать. Это происходило всякий раз, когда кто-нибудь произносил вслух его имя – Грибочек. Он был выше и стройнее прочих мальчишек, а его кожа – светлой, словно свечной воск, но это нисколько не мешало деревенским обзывать его. Для местных он был паршивой овцой в стаде, уродливой родинкой на чистом гладком лице. Дрянь. Мерзость. Иноземная гадина.

Он двинулся вдоль края поля сквозь заросли высокой травы. Рынок располагался на холме. Мальчуган принялся пробираться по тропинке, то выныривая из горного тумана, то погружаясь снова. Мимо него шли женщины, которые несли на головах глиняные горшки с продуктами. Заходящее солнце окрасило в головокружительный красный цвет бамбуковые крыши лавок. Увидев, как мясник бросает своей собаке кусок жирной свинины, Грибочек внезапно понял, что желание продать этому человеку кролика исчезло без следа. А-ма порой жестоко обращалась с мальчиком, но все же худо-бедно заботилась о нем, а Везучий Баран была его лучшим и, пожалуй, единственным другом. Все они уже больше месяца ни разу не лакомились мясом.

– Ну что, пацан, сегодня что-нибудь добыл? – проорал ему мясник.

Грибочек помотал головой.

– А что у тебя в сетях?

– Репа.

Он развернулся и двинулся по дороге по склону холма. Мальчику подумалось, что А-ма знает рыночных торговцев. Рано или поздно ей кто-нибудь скажет про проданного кролика. И тогда все равно придется делиться, но притом ему еще и хорошенько всыплют тумаков. Нет уж, лучше извлечь из добычи как можно больше выгоды.

2

Он отвел в сторону связки сушащегося перца чили, загораживавшие дверной проем, и швырнул сеть с кроликом на середину комнаты. Мальчик целился в печку, но тушка крутанулась в воздухе и угодила в горшок со щепой. А-ма сидела у печки и перетирала перец в порошок. Когда горшок разлетелся на осколки, она в сердцах бросила оземь ручной жернов.

– Что ты творишь? – заорала она. – Ты хоть иногда можешь вести себя по-человечески?

– Прости, пожалуйста, – Грибочек почесал шею. – Хотел похвастаться. Я кролика поймал. Теперь поедим – всей семьей.

– Семьей, – эхом отозвалась женщина. В ее голосе прозвучала вопросительная нотка, мол, откуда тебе знать, безродный, что такое семья?

– А где Везучий Баран? – спросил он. – Будет обидно, если он опоздает на такое объедение.

– Он у подножия Матушки-Горы вместе со старейшинами. – Женщина подошла к мальчику и протянула руку к метле, стоявшей у двери. Приемная мать была хрупкого телосложения и сутулилась оттого, что ей столько лет приходилось таскать на себе двух малых детей в поля.

– А что он там делает? – спросил Грибок. Везучий Баран пока ни у кого в подмастерьях не состоял, а в охотники его не брали, потому что он очень быстро начинал задыхаться. И что же ему понадобилось у подножия горы?

– Ты что, не слышал? – удивилась А-ма. – Обычно ты первым узнаешь все свежие новости.

– Так я же в маковых полях на кроликов охотился.

– У ворот деревни – солдаты. Человек двадцать – тридцать. Старейшины весь день готовили торжественную встречу.

Стоило мальчику это услышать, как его охватило столь сильное волнение, что аж колени задрожали. В деревню практически не заглядывали чужаки, а когда сюда в последний раз наведались солдаты, они были настолько измотаны и истощены, что половина из них в скором времени умерла. Грибочку в то время было восемь лет, но он хорошо запомнил, что сказал командир солдат селянам, прежде чем уйти. А сказал он, что Китаю – конец, и хуже всего то, что его уже не отвоевать. Солдаты были из гоминьдановских войск, и они отступали под ударами врага, вторгшегося откуда-то из-за моря.

– Они с красными звездами? – спросил Грибочек. – А самый главный у них кто? Здоровяк по фамилии Мао, про которого ты мне рассказывала?

– Не знаю. Однако из того, что я слышала, вроде нет. Народ говорит, что у них странные головные уборы, к которыми прикреплены маленькие занавесочки. А еще у них белый флаг, посередине которого красный как кровь круг.

Мальчуган вздохнул. Он знал, что напрасно только что понадеялся на лучшее. Придвинув к себе табурет, он сел и положил голову на руки.

– Может, я чего и напутала, – сказала А-ма. – Ступай за братом, а я пока кролика приготовлю. К тому моменту, как вы вернетесь, по всей округе будет пахнуть крольчатиной с перцем.

Грибочек не сдвинулся с места, и А-ма принялась подметать пол рядом с табуретом. Вновь и вновь она задевала веником по его ногам. В какой-то момент в его кожу впились осколки глиняного горшка.

– Чего ты делаешь? – вскричал мальчик. – Больно же!

– Топай отсюда, – сказала А-ма в ответ. – Расселся тут, жалеет себя! Отыщи брата и приведи его на ужин.

3

Добравшись до подножия холма, Грибочек, работая руками, попытался протиснуться сквозь толпу селян. Все они красовались в сверкающих черно-золотых одеждах, которые обычно надевали лишь на праздники или похороны. Из-за стены, состоящей из высоких пестрых головных уборов, с которых свисали монисто, у мальчика ничего не получалось разглядеть. Чтобы увидеть ворота, Грибочек поднялся по бамбуковой лестнице на вершину вала, где двое часовых жевали вяленую козлятину.

– Эй, а ну пошел отсюда! – крикнул один и ткнул Грибочка в грудь тупым концом копья.

Грибочек примирительно поднял руки:

– Я просто пытаюсь отыскать своего брата. Он где-то там внизу, а я не хочу, будто всполошенная бабка, поднимать крик и звать его по имени.

Другой часовой положил руку на древко копья своего друга, заставляя его опустить оружие. Это был Горящий Леопард Младший. Его отец был одним из тех мужчин, которые одиннадцать лет назад присоединились к Красной армии и ушли с Мао. Горящий Леопард был на четыре года старше Грибочка. Они дружили, когда были помладше, и как-то раз даже украли яйца из орлиного гнезда на скале. Горящий Леопард держал Грибочка за ноги над краем горы, а тот вытянул руки и сграбастал яйца размером с кулак.

– Не переживай, – сказал Горящий Леопард другому часовому. – От него вреда не будет.

– Я тут всего на пару минут.

Первый часовой убрал копье и стукнул оземь древком.

– Само собой. Попробовал бы ты задержаться здесь подольше. Вал и дозорные башни священны. Сюда можно только стражам Матушки-Горы.

Горящий Леопард угостил друга подзатыльником:

– Священны? А ты говорил об этом Розовой Лилии, когда водил ее сюда, чтобы помацать за сиськи?

Первый часовой оттолкнул Горящего Леопарда и направился к наблюдательному посту.

– Спасибо, – выдохнул Грибочек.

– Да ладно, – махнул рукой Горящий Леопард, после чего наклонился и прошептал мальчику на ухо: – Меня уже давно подмывало это сделать. Терпеть не могу этого козла. – Взяв Грибочка за руку, он отвел его на противоположный край смотровой площадки. – Тем не менее не стоило к нам подкрадываться так незаметно, особенно сейчас, в такой ответственный момент. Тебе повезло, что мы не вспороли тебе брюхо, – он подмигнул. – А теперь давай отыщем твоего брата.

Горящий Леопард вытянул шею над краем вала, шаря глазами по пестрым шапкам жителей деревни. В глубине души Грибочка больше всего волновал не брат, а солдаты по ту сторону ворот. Выстроившись аккуратными каре, незнакомцы принимали букеты лиловых полевых цветов от дочерей деревенских старейшин. Время от времени, когда Горящий Леопард указывал на кого-то в толпе, Грибочек бросал туда взгляд и качал головой. В воздухе висел розовый туман – делегация встречающих подбрасывала в воздух сухую свиную кровь с тертым в порошок хреном, – и потому у мальчика не получалось толком разглядеть лица солдат. Тем не менее Грибочек мог с уверенностью сказать, что перед ним иноземцы, причем куда более чуждые здешним краям, чем он сам.

Мальчик насчитал двадцать девять бойцов: три квадрата с двумя командирами впереди. У каждого имелся маленький блестящий нож на конце винтовки и нечто вроде металлических кувшинчиков на ремнях. Один из командиров, в широкополой фуражке, держал в руке узкий, чуть изогнутый меч с золотыми полосками на рукояти. Больше всего Грибочка потрясли два четырехколесных фургона с открытой крышей и четырьмя сиденьями и один восьмиколесный крытый фургон побольше. У нескольких селян, живших на склоне Матушки-Горы, имелись велосипеды: мальчишки и девчонки катались на них взад-вперед по главной дороге, что вела к подножию. Но эти фургоны были совсем другими. Они всхрапывали, словно спящие водяные буйволы, изрыгая при этом клубы сизого дыма. А-ма неоднократно в красках описывала ему, сколь жалко выглядели его родители и их командиры. Памятуя о ее рассказах, Грибочек сразу понял, что это войско не имеет никакого отношения к его папе с мамой. При этом бойцы совершенно не напоминали солдат из разбитой гоминьдановской армии, которых он видел, когда ему было восемь лет.

Мальчик не сомневался – перед ним те самые заморские захватчики. Осознание этого факта представлялось ему очень важным, притом что для остальных жителей деревни все чужаки были одинаковые: не друзья, не враги.

– Вон, – Горящий Леопард показал на непокрытую голову, обладатель которой раскашлялся за спинами дочерей старейшин. – Вроде это он.

Страж оказался прав. Стоило Грибочку увидеть спину паренька, согнувшегося в приступе кашля, как он тотчас понял – это действительно Везучий Баран. Как раз в этот момент мимо его брата проходили иноземные солдаты в сопровождении старейшин. Грибочек попрощался с Горящим Леопардом и направился к лестнице.

– Увидимся на завтрашнем пиру, – бросил ему страж, когда мальчуган уже поставил одну ногу на ступеньку.

– Каком еще пиру?

– Который устраивают в их честь, – Горящий Леопард кивнул на солдат. – Старейшины ведь должны устроить официальную церемонию знакомства с гостями.

Грибочек, продираясь сквозь толпу, все думал о предстоящем пиршестве – официальном приеме в честь чужаков. «Кто же они такие и зачем сюда явились?» – думал он. Солдаты не выглядели голодными. Не похоже, чтобы им требовалась помощь лекарей, как это было в случае с войском его родителей. Эти солдаты вроде не собирались подниматься в горы, чтобы обратиться к духам. Им явно не требовались мечи, копья или луки сельской дружины, а их фургоны были быстрее повозок, запряженных лошадьми или яками, которые использовали здешние воины и торговцы. В конце концов Грибочек так и не смог отыскать правдоподобный ответ на вопрос, что нужно иноземцам, разве что пройти через перевал, ну или поднабрать рабочие руки для нужд их армии. У лоло было в обычае отправлять сыновей в путь с теми, кто забредал в деревню с равнин, – так они рассеивались по миру, словно семена, что, кружась, летят прочь, подхваченные ветром.

Грибочек очень надеялся, что иноземцам действительно нужны рабочие руки. Когда мальчик шел домой с Везучим Бараном, поднимаясь все выше по горному склону, он поймал себя на том, что уже прикидывает, чем набить свою котомку после того, как убедит солдат взять его с собой. Отчего-то Грибочек вообразил, что они отправятся на север, чтобы присоединиться к армии его родителей. Горящий Леопард рассказал, что иноземцы сокрушили гоминьдановцев, против которых воевал и Мао. Отчего же тогда двум армиям не стать союзниками, чтобы сражаться плечом к плечу? Иноземцы помогут ему отыскать родителей, и вскоре он с триумфом вернется в деревню. Тогда уж никто не посмеет обозвать его нищим или ублюдком. Девушки, которые прежде презирали его, будут умолять его прокатить их на машине, и он выберет самую красивую себе в жены. Подумать только! Грибочек, безродный щенок, и женится на дочери старейшины.

Он так размечтался, что к тому моменту, когда почуял запах крольчатины, уже успел позабыть, что сегодня на охоте ему улыбнулась удача.

4

На следующее утро он встал за час до рассвета. Подобно сторожевому псу, он спал под дверью. Он потянулся за рубашкой, которую натянул на окно, чтобы не залетали комары, и надел хлопчатобумажные штаны. Достались они ему от брата и были слишком широкими в бедрах и короткими, чуть ниже колен. Подпоясался мальчик конопляной веревкой.

В его обязанности входило с самого утра наносить воду на весь день, и потому Грибочек схватил коромысло, повесив на оба конца по ведру. Вернувшись с колодца, он перелил воду из ведер во вместительный чугунный котел, сполоснул лицо и шею, после чего бросил горсть щепы в очаг и развел огонь. Из соседней комнаты донеслось шуршание одеял, а затем и торопливые шаги по каменному полу – это проснулись А-ма и Везучий Баран. Сколько себя Грибочек помнил, они спали вместе. Когда он был маленьким, деревенские мальчишки думали, что он тоже спит с ними, и потому глумились над ним. Только когда А-ма, пиная ногами по ребрам, принялась избивать Грибочка, валяющегося на земле, прямо посреди рыночной площади перед всем честным народом за то, что он украл горсть фиников, до деревенских наконец дошло истинное положение, которое он занимал в семье.

– Оденься сегодня понарядней, – донесся голос А-ма из соседней комнаты. – Вся деревня увидит тебя на пиру.

Везучий Баран отвел в сторону занавеску и медленно, как черепаха, вышел из спальни. Он улыбнулся Грибочку, когда тот протянул ему чашку с кипяченой водой.

– Крольчатина еще осталась? – спросил Везучий Баран.

– Само собой, – Грибочек показал на ломтики мяса, оставленные вялиться на подоконнике. – Но какой смысл есть сейчас, когда можно набить брюхо на пиру? Говорят, старейшины приказали зажарить целого барашка.

– Ладно, пару часиков поголодаю, – зевнул брат.

Показалась А-ма, державшая в руках синюю рубаху, отороченную золотистой лентой. Ее голову венчал убор, который она надевала на свадьбу.

– Нашла наконец, – провозгласила она. – Свадебный наряд твоего отца. Ты в нем будешь такой же красавчик, как и он. Может, еще и богачке какой приглянешься. Так и найдешь себе жену.

Везучий Баран повернулся к молочному брату, устремив на него умоляющий взгляд. Грибочек в ответ расплылся в улыбке от уха до уха. Случались моменты, когда он искренне радовался, что А-ма ему не мать. Кинув сушеный перец в миску кипяченой воды, он сдул пар, хлебнул и запрокинул голову. Его глаза тут же расширились, а заложенный нос задышал свободно. Погоняв воду во рту, он прополоскал горло и выплюнул ее.

– Иногда мне кажется, что в тебе больше крови лоло, чем даже во мне. Я так не могу. Ужасно жжется.

– Поначалу да, особенно первые несколько раз. Прям еле терпишь. – Грибочек принялся клонить голову набок, покуда не хрустнула шея. – Но если станешь так делать постоянно, потом без этого просто не сможешь жить. Толком проснуться уж точно не получится. Безмятежный Журавль говорит, что перчик годы бережет.

– Вот ему и надо было тебя растить, – сказала А-ма, застегивая сыну последнюю верхнюю пуговицу. – Всякий раз как видела отшельника, так ему и говорила. Только кто ж бабу-то слушать станет? Особенно вдовую.

Везучий Баран закатил глаза и улыбнулся Грибочку, который кивнул в ответ. Втайне ему всегда хотелось остаться с отшельником на вершине горы. Старик практически никогда не выходил из своей вонючей пещеры, напоминавшей птичье гнездо. Он, как и мальчик, не являлся лоло, и они оба были изгоями. Ходили даже слухи, что старый отшельник подумывает взять Грибочка в ученики. Мальчик часто навещал его, чтобы в очередной раз расспросить его о своих родителях и армии Мао. Однако отшельник никогда не говорил ничего конкретного и всегда просил перестать грезить о далеком будущем. Вместо этого старец советовал сосредоточиться на настоящем. Одним словом, городил бесполезную чушь, какую изрекал перед любым жителем деревни, обратившимся к нему за советом. Грибочек считал, что он для старика мало что значит, и очень удивился, когда отшельник попросил перед смертью повидаться с ним. На смертном одре Безмятежный Журавль напоминал сморщенное яблоко. Подманив Грибочка поближе, он прошептал ему на ухо четыре слова: «В этом нет надобности». Долгое время Грибочек пытался понять, что старец имел в виду. А-ма посоветовала мальчику не слишком зацикливаться на этом: «Последние слова полоумного старика не стоят и выеденного яйца». В тот вечер она приготовила Грибочку сытный ужин и пообещала, что утром ему станет лучше.

– Меня и подавно слушать не будут, – сказал Грибочек, хотя и знал, что А-ма его не услышит. Она уже вышла из дома и теперь махала рукой соседям, тем, кто жил далеко внизу, у края горы, селянам, у которых было больше земли, чем у нее, и тем, у кого было меньше, – всем, у кого есть дочери.

5

Иноземцы расселись полукругом посередине рыночной площади. Выставив локти вперед, они постукивали кулаками по ногам. При этом солдаты не разговаривали и не улыбались. Их головные уборы и занавесочки на них были одинакового тускло-желтого цвета. Между ними и старейшинами лежали красочные карты размером с коврики в чайной. Чтобы карты не унесло ветром, их придавили к земле камнями. Командир в широкополой фуражке что-то шепнул своему переводчику, молодому человеку в очках, у которого не было винтовки. Переводчик кивнул и подбежал к карте. Он указал на зеленые хребты, а затем широко раскинул руки и оглядел рыночную площадь. Старейшины кивнули. Переводчик поднял руку ладонью вперед, встав лицом к старейшинам, и слегка потряс ее. Затем к нему подошел командир в широкополой фуражке и дал ему свернутый лист бумаги. Когда ее развернули поверх карты, оказалось, что это черно-белая картинка, изображавшая армию солдат, построившихся в аккуратные квадраты с машинами между рядами. Переводчик свернул картинку и снова указал на карту. Его пальцы прошлись по гребням и достигли черной точки, обведенной красным. Старейшины переглянулись и с мрачным видом снова кивнули.

После завершения переговоров жители деревни дождались, когда гости наедятся досыта, после чего выстроились в очередь за своей порцией. Грибочек положил себе на тарелку несколько кусков сочной баранины, а потом добавил туда гарнира – вареного батата и риса с зеленым луком. Он вернулся к своему брату, тот был занят разговором с девочкой, дружбу с которой навязывала ему мать. Похлопав брата по спине, Грибочек сосредоточил свое внимание на солдатах.

Иностранцы пили бамбуковый самогон, шутили друг с другом и смеялись. Командир и старейшина чокнулись плошками и осушили их, словно молодожены. Самогон тек по их подбородкам. Грибочек принялся ждать, когда командир останется один. Его план был таков: он возьмет со стола две плошки, наполнит их самогоном и предложит командиру выпить с ним – в точности так, как это делали старейшины. Затем он укажет на себя, приставит два пальца к карте и изобразит ими шагающего человечка. Грибочек надеялся, так иноземцы поймут, что он хочет присоединиться к ним.

Торжества в честь гостей шли своим чередом, и мальчик нервничал все больше. Старейшины продолжали сидеть на своих местах, и он начал волноваться, что ему так и не представится шанс поговорить с солдатами. Даже если он и прорвется к ним, поймут ли они по его жестам, чего он хочет? Более того, позволят ли они ему, тощему пацану, у которого даже нет нормальных штанов, присоединиться к ним? Позволят ли они ему сесть рядом с ними, когда он предложит плошки с самогоном? Или поднимут на смех? Как он сможет доказать, что чего-то да стоит?

Когда солнце достигло зенита, перед иноземцами встали музыканты и принялись перебирать струны. Через несколько мгновений самые высокие девушки в деревне образовали круг, потом встали бабочкой и затанцевали. Музыканты сделали шаг вперед, потом шаг назад, их инструменты подпрыгивали в руках. Они разыгрывали историю ловца бабочек, чья невеста превратилась в махаона. Герою предстояло пленить ее музыкой, а затем поймать до захода солнца, иначе она навсегда осталась бы бабочкой. Иноземцы хлопали и одобрительно кричали.

Эта картина натолкнула Грибочка на мысль. Он вернется домой, возьмет свою сеть и кроличью шкуру и покажет все это солдатам. Да, пока он не умеет стрелять из ружья или водить машину, но он все же хороший охотник – не хуже других в деревне. Он взглянул на солдат и увидел, что некоторые уже начали клевать носами. Старейшины отвернулись от гостей и беседовали теперь со своими домочадцами. Праздник явно шел к концу. Грибочек понял: надо действовать быстро.

Пробравшись сквозь толпу, он кинулся домой, схватил сеть и шкуру кролика и стремглав помчался вниз по склону. Даже подбородок к груди прижал: так получалось быстрее. Его голову, которую А-ма несколько дней назад побрила наголо, обдувал жаркий полуденный ветер. Глядя, как под ногами проносится земля, Грибочек заметил муравьев, и ему стало интересно: они здесь были всегда или, как и он сам, прибыли из дальних краев?

Он не обратил внимания на двух парней, которые тащили к костру еще одну тушу барашка. Врезавшись в них на всей скорости, Грибочек кубарем покатился по дороге, обдирая колени. Придя в себя и вскинув голову, он увидел, как один из парней поднимает баранью тушу и начинает чистить ее от грязи, а второй бежит к нему. Когда мальчик упал, кроличья шкурка и сеть отлетели далеко в сторону, и потому он не мог быстро схватить их и убежать.

– Грибочек? – ахнул Горящий Леопард, узнав мальчика. – Ты чего носишься как угорелый?

– Надо было кое-что поскорей принести из дома. Хотел поспеть, покуда пир не кончился. – Мальчик похромал в сторону полей.

– Эй! – в ярости прокричал ему вслед Горящий Леопард. – А ну вернись! Из-за тебя у нас теперь баранья туша вся в грязи! Думаешь, мы тебя так просто отпустим?

Грибочек обернулся. Нижняя часть туши действительно была вся в веточках.

– И что же тебе понадобилось дома? – упер руки в боки Горящий Леопард. – Чего на пиру недоставало?

Грибочек задумался, стоит ли делиться с Горящим Леопардом своими планами или лучше держать рот на замке. Мальчик сделал глубокий вздох и наконец решился.

– Я хочу уйти с солдатами, – признался он. – Но сперва хочу им показать, чего я стою. Я лучший охотник во всей деревне, и моя сеть лучшее тому доказательство.

Горящий Леопард расхохотался. Он повернулся к приятелю и прокричал ему, куда так торопился Грибочек. Тот тоже покатился со смеху. Наконец, отдышавшись, Горящий Леопард спросил:

– Ты и вправду считаешь, что солдатам интересно, как ловко ты ловишь мышей? Посмотри на себя. Кожа да кости. К чему им обуза?

Вот такого Грибочек от Горящего Леопарда не ожидал, особенно после вчерашнего разговора, когда тот общался с мальчиком как с лучшим другом. Грибочек, совсем как парни постарше, пнул ногой по земле, подняв облачко пыли, и несколько раз сплюнул.

– Я принял участие в церемонии гуань-ли[11], когда мне было десять, – буркнул он. – Сейчас мне одиннадцать, и это значит, что я уже год как мужчина. Я могу сам о себе заботиться.

– Все это верно. – Горящий Леопард скрестил руки на груди. – Только ты мне вот что скажи: почему ты хочешь уйти?

Теперь настал черед Грибочка хохотать, хотя у него и не получалось смеяться так заразительно, как у Горящего Леопарда.

– Да кто я тут такой на Матушке-Горе? – спросил он. – Я чужак. Мои родители в настоящем Китае, и они сражаются совсем как солдаты, которых мы сегодня видели. Я должен быть с ними. Там мое место.

Горящий Леопард кивнул, посерьезнев, и насупил брови, как филин.

– Славный ответ. – Он погладил пробивающиеся усики и смерил Грибочка взглядом с ног до головы. – Ладно, пойдешь со мной.

– Да не собираюсь я помогать вам тащить барана, – Грибочек сделал шаг назад. – Говорю же, мне надо потолковать с солдатами.

– Да при чем тут баран, придурок малолетний? Я говорю, что ты можешь пойти со мной. Я ухожу с солдатами, – Горящий Леопард показал куда-то в сторону подножия горы, где росли деревья и где души покойных воссоединялись со своими тотемными животными-покровителями. – Хочу отыскать отца. Дед уже обо всем договорился. Это не составило для него особого труда. Я воин, и мой отец был воином. Как и твой.

Далее Горящий Леопард объяснил, что иноземцы нуждаются в помощниках и не возражают, если к ним присоединятся добровольцы, особенно те, чьи родители тоже были воителями. Его дед выразил сомнение, что эти иноземцы вольются в армию Мао, хотя маленький отряд вместе с переводчиком и направлялся на север в провинцию Шэньси. Дед заключил с чужаками сделку: за то, что их пропустят через перевал, они расплатятся оружием, тканями, специями, серебром, а еще возьмут с собой и его внука. Горящий Леопард будет у них мальчиком на побегушках, покуда отряд не достигнет Шэньси, а оттуда своим ходом доберется до базы коммунистов.

– Если ты не в курсе, твои родители и мой отец в городе, который располагается в центре провинции. Лично я не возражаю, если ты мне составишь компанию.

Грибочек никак не мог поверить своим ушам. Неужели все окажется так просто, как уверяет Горящий Леопард? Неужели тот все уже продумал и Грибочку оставалось лишь попросить его взять с собой? Мальчик направился с парнями к рыночной площади, где шел пир, убеждая себя, что радоваться еще рано. А что, если Горящий Леопард решил жестоко над ним подшутить? Такого тоже нельзя было исключать.

Сгрузив тушу барана неподалеку от столов, Горящий Леопард подошел к деду, старейшине, который сидел рядом с командиром иноземцев, и что-то зашептал тому на ухо. Старейшина кинул взгляд на Грибочка, недовольно наморщил лоб, повернулся к переводчику, расплывшись в льстивой улыбке, подергал его за рукав и, тыча пальцем в мальчика, стал что-то говорить на диковинном наречии.

– Мой дед владеет стандартным диалектом, – с гордостью сказал Горящий Леопард. – Он даже меня ему немного научил.

Переводчик внимательно посмотрел на Грибочка и что-то спросил командира. Тот несколько раз махнул рукой, не удостоив мальчика и взглядом.

– Обещаешь хорошо себя вести? – спросил старейшина Грибочка. – Готов трудиться в поте лица и делать, что тебе велят?

– Обещаю. Готов.

– Вот и славно. Собирайся. Отряд выступает завтра утром.

Грибочек так обрадовался, что сеть и кроличья шкура в его руках сделались невесомыми. Никто из солдат и старейшин не обратил на них никакого внимания. Несмотря на чувство признательности, которое он испытывал к Горящему Леопарду, мальчику все же было немного обидно – его взяли в отряд не за его ловкость, а благодаря стараниям друга. «Стоп, – сказал себе Грибочек. – А могу ли я считать Горящего Леопарда другом?»

– Спасибо, – сказал он. – То есть получается, что мы теперь друзья?

– Друзья, – кивнул Горящий Леопард. – Главное, не будь надоедой.

6

А-ма открыла дверь небольшого подпола у печки и принялась копаться в вещах в поисках самой большой котомки. Достав кожаный рюкзак, она поднесла его к горящей свече и внимательно осмотрела – нет ли где дырок.

– Дело все-таки очень опасное, – сказала она. – Ты отправляешься в дорогу с людьми, которых совсем не знаешь. Впрочем, если подумать, твои родители тоже очень рисковали, решившись оставить тебя здесь, в краю, в котором сами оказались впервые.

– Им повезло, что они свели знакомство с тобой, – отозвался Грибочек.

– Это уже неважно, – вздохнула А-ма. – Теперь настал черед тебе их отыскать. Минуло больше десяти лет, а они так и не вернулись. – Она несколько раз хлопнула ладонью по рюкзаку, взметнув в воздух облако пыли. – Вот тебе мое напутствие в дорогу. Всегда готовься к худшему. На том свете полно зверья. Отправиться туда не так и плохо. Там вообще гораздо лучше, чем в этом мире. Если твои родители уже там, значит, они счастливы.

Грибочек предпочел промолчать. Не успел он переступить порог, как А-ма раскаркалась. Слова приемной матери пришлись мальчику не по нраву. Сунув в рюкзак пару рубашек, он полез под свою лежанку, чтобы проверить, не забыл ли чего. А-ма поглубже сунула руку в подпол и достала оттуда желтый конверт. Из него она извлекла светло-коричневый листок бумаги и протянула его мальчику.

– Доберешься до лагеря родителей, отыщешь там грамотного человека и отдашь ему это.

– Что тут написано?

– Как звать твоих родителей, – А-ма отряхнула с одежды щепки. – И твое настоящее имя.

– Я разве не Грибочек?

Женщина покачала головой:

– Нет, твои родители назвали тебя Редисом. Ло Бо. Это такой овощ с красноватой кожурой, который растет в земле. В общем, в письме все сказано.

Грибочек взял в руки листок и уставился на размазанные местами чернила. Он не понимал, что означают эти каракули, но они скрывали его имя и сведения о его родителях.

– И как же их зовут? – спросил он.

– Не помню. Скажи спасибо, что я за десять лет хотя бы твое имя не забыла.

Везучий Баран вылетел из спальни и с силой захлопнул дверь дома.

– Тебя зовут Грибочек! И всегда будут так звать! Никакой ты не Ло Бо! – заорал он.

– Я тебя не забуду, мой старший брат, – улыбнулся Грибочек. – Но ты скоро женишься, а затем настанет день, когда ты меня и не вспомнишь.

Везучий Баран схватил его рюкзак и кинулся обратно в спальню. Грибочек хотел было броситься за ним, но А-ма схватила его за плечи.

– Ты лучше отдохни, – сказала она. – Пусть в голове все уляжется. А за него не переживай.

Когда А-ма отправилась в соседнюю комнату, Грибочек опустился на лежанку и впился глазами в письмо, залитое лунным светом. Его глаза вновь и вновь скользили по строчкам иероглифов. Начиная с этого момента он Ло Бо. «Ло Бо, Ло Бо, Ло Бо», – повторил мальчик про себя. Он попросит Горящего Леопарда называть себя именно так. Теперь он всем будет представляться именно как Ло Бо. Такова была воля его родителей.

На следующее утро, прежде чем вручить Ло Бо рюкзак, А-ма потребовала, чтобы он в последний раз натаскал в дом воды. На небе все еще светила луна. Она была такой большой, что на ней виднелись все ее рытвины, напоминавшие сапфиры.

– Ты ведь будешь нас навещать? – спросил Везучий Баран, вытирая нос.

Ло Бо пообещал брату, что постарается.

Полчаса спустя он стоял у домов возле дозорных башен, в которых разместили солдат. Мальчик собрался было подойти поближе, как вдруг услышал позади топот. Оглянувшись, он увидел, как к нему бежит А-ма, держа в руках что-то белое, вроде ткани. Мальчик остановился, и когда женщина приблизилась к нему, он понял, что это не ткань, а кроличий мех.

– Вот, держи варежки. Чтоб руки не мерзли, – сказала она, после чего, сунув руки в карманы хлопковых штанов, достала несколько ломтиков вяленой крольчатины и заднюю кроличью лапу. – Это тебе в дорогу. Съешь, когда проголодаешься.

Ло Бо почувствовал укол вины. Он думал, что А-ма оставит все это себе, а она вон сколько бежала, чтобы все это отдать ему. Внезапно ему стало стыдно, что он уходит, и пришлось напомнить себе, что А-ма куда крепче, чем выглядит, и прекрасно справится в поле одна. Он был обузой, о чем она не уставала ему снова и снова напоминать.

Ло Бо обнял приемную мать. Может, утренняя роса скопилась в уголках ее глаз или туда стек проступивший на коже пот, а может, подумалось мальчику – он разжал руки и повернулся к А-ма спиной, – она и плакала.

7

Через час, когда они сидели внутри крытого фургона – того самого, что был побольше и который, как сказал Горящий Леопард, зовется «грузовиком», иноземные солдаты попросили Ло Бо им спеть. Переводчика рядом не было, он сел к командиру в одну из повозок поменьше, звавшихся, по сведениям Горящего Леопарда, «куроганэ»[12]. Только тогда до Ло Бо дошло, что переводчик на самом деле важная птица. Впрочем, и без толмача было ясно, что солдаты хотят, чтобы мальчик спел. Сперва они сами нестройно пели что-то на своем наречии, передавая друг другу металлические кувшинчики, к которым время от времени прикладывались. Потом они стали показывать на него пальцами и хором повторять: «Утатэ! Утатэ!»

Ло Бо и Горящий Леопард переглянулись. Когда внук старейшины шагнул вперед, один из солдат оттолкнул его назад.

– Утатэ! – снова прокричал другой солдат, энергично тыча пальцем в Ло Бо. Мальчик встал, но тут грузовик угодил колесом в выбоину, и он повалился на колени солдату. Тот вздернул его обратно на ноги.

Ло Бо оглянулся на Горящего Леопарда, но тот только и смог, что пожать плечами. Он всем своим видом будто показывал: «Они хотят, чтоб ты им спел? Ну так в чем же дело? Спой!» Мальчик уставился на иноземцев, пристально глядевших на него, и попытался вспомнить, что напевала себе под нос А-ма, когда работала в поле. Ло Бо почувствовал, как у него трясутся руки. Опустив их вдоль тела, он облизал губы.

– Добро пожаловать в туманный рай, – пропел он, – и в дождь и снег на сердце радостно, как будто ясен день. Калачиком свернувшись, драконы спят в горах. Все давно позабыли о них. Кто сказал, что мы порождения зла?

Всех слов он не помнил, но заключил, что это не так и важно, поскольку иноземцы его все равно не понимают. Когда он закончил, бойцы разразились аплодисментами. Один из солдат надел на Ло Бо свой головной убор и натянул занавесочки так, что они закрыли уши мальчика.

Вернувшись на свое место в задней части грузовика, Ло Бо облегченно вздохнул.

– Хорошая песня, – похвалил Горящий Леопард. – Как там, бишь?.. «Калачиком свернувшись, драконы спят в горах»?

– Им понравилось.

– Ага, это потому, что они не понимают ни слова по-нашему.

Ло Бо приоткрыл резиновый полог, чтобы глотнуть свежего воздуха. Вдыхая его полной грудью, он стал смотреть на дорогу, уходящую за горизонт. Впервые он оказался так далеко от Матушки-Горы. Небо было широким и голубым, как чешуя какой-то волшебной рыбы, занявшей собой все пространство. Похлопав Горящего Леопарда по плечу, он указал пальцем наверх.

– Я и не думал, что небо такое широкое и что на нем столько облаков, – сказал мальчик.

Горящий Леопард высунул голову из грузовика и задрал голову.

– Да, куда ни глянь, всюду небо.

– Может, наши родители сейчас тоже на него смотрят, – предположил Ло Бо, и его друг в ответ кивнул.

Мало-помалу солдаты, опьяненные алкоголем, один за другим стали засыпать. Час шел за часом. Дорога постепенно сделалась ровнее. У Ло Бо заложило уши, когда грузовик съехал с грунтовки на трассу, мощенную темным булыжником. По обеим сторонам дороги начали появляться люди, которые несли мешки с сеном, сельскохозяйственные инструменты, младенцев, кастрюли и сковородки, брякавшие, как колокольчики. Грузовик несся мимо них быстро, словно пикирующий ястреб. Ло Бо подумалось, что он в жизни не видел столько лошадей. Тут были неоседланные лошади, на которых ехали всадники, лошади, которые тащили телеги с овощами, лошади, которые стояли с опущенными головами и пили из длинных корыт. А потом он увидел людей, причем там, где полагалось быть лошадям. Мужчины в соломенных шляпах тянули повозки, в которых сидели другие мужчины под сенью пестрых зонтиков. Какая-то женщина в одиночку тащила тележку с бамбуковыми побегами. Дети пили из тех же корыт, что и скот. Ло Бо зажал нос: на улице воняло хуже, чем в Рыбацком тупике – месте на обратном склоне Матушки-Горы, куда выносили ночные горшки и помои.

– Какая мерзость, – сморщился Горящий Леопард.

– У них здесь свалка, что ли? – спросил Ло Бо.

– Не думаю. Дед мне рассказывал, что люди долин грязнули и неряхи. Я думаю, для них такая жизнь обычное дело.

Когда стали появляться дома, Ло Бо повсюду увидел письмена: на изорванных клочках бумаги, приклеенных липкой лентой к стенам, на вывесках, венчавших двери магазинов, на листовках, которые носил ветер. Мальчик протянул руку и схватил одну. Это оказалось столь же просто, как вцепиться в ветку дерева. Интересно, что в ней написано? Может, что-то важное? Старейшины всегда делали записи только о главных событиях: кто в какой год родился, кто помер, в каком году приключилась засуха, оползень или наводнение. Одним словом, они фиксировали историю своего народа. Может, на этих листках, порхающих в воздухе, содержится история жизни людей, которых он видел на улице? Ло Бо никогда не видел столько иероглифов. Мальчик и не подозревал, что письменность настолько важна для людей равнины, к которым он принадлежал по крови.

– Скоро откроется новый ресторан, – Горящий Леопард кивнул на листок в руках Ло Бо.

– Ты что, читать умеешь?

– Да, знаю кое-какие иероглифы. – Горящий Леопард ткнул в переплетение черт. – Фань, – произнес он, – это говорят люди, когда хотят есть.

– Фань, – повторил Ло Бо и расплылся в улыбке. – Дай догадаюсь, этому тебя тоже дед научил?

Горящий Леопард угостил мальчика шутливым подзатыльником:

– Я ж тебя предупреждал, не будь надоедой!

Грузовик поехал в гору и в какой-то момент свернул налево, снова оказавшись на грунтовке. Дома скрылись за деревьями, кустами и двумя огромными серыми камнями с красными надписями. С обеих сторон стали появляться иноземцы в чистой одежде или военной форме. Грузовик замедлил ход и посигналил, а когда снова тронулся с места, улицу пересекла шеренга солдат, которые на ходу размахивали винтовками. Вдалеке маршировали еще солдаты, выстроившиеся за мужчиной в пестром наряде, который с каждым резким шагом поднимал дубинку над головой.

– Видишь, – повернулся к мальчику Горящий Леопард. – Им всем нужно пройти через наш перевал.

– Матушка-Гора всем важна, – кивнул Ло Бо.

– Дед говорит, что люди равнин вспоминают о нас, только когда принимаются сражаться друг с другом.

Когда грузовик остановился, солдаты жестами велели Ло Бо и Горящему Леопарду встать. Мальчик свесил ноги с борта грузовика, спрыгнул, а потом помог другу спуститься. Обогнув грузовик, Ло Бо увидел здание таких огромных размеров, словно его построили для великанов. У него имелся арочный вход в пять раз выше человеческого роста, стеклянных окон было больше, чем пальцев на руках и ногах, а сверху располагались три крыши, увенчанные львиными головами, углы которых загибались вверх. Когда-то Ло Бо думал, что самое величественное строение в мире – это храм предков, но это здание превосходило храм шириной и высотой по меньшей мере в два раза.

– Нимоцу! – крикнул один из солдат. Он подошел к Горящему Леопарду, наклонился и снова проорал: – Нимоцу!

Переводчик вылез из джипа и отвел солдата в сторону. Разглядев толмача с близкого расстояния, Ло Бо понял, что тот далеко не так молод, как ему сперва показалось. У него были морщины возле носа, а волосы, зачесанные назад и смазанные какой-то штукой, от которой они постоянно казались влажными, начали редеть в области макушки. Переводчик был значительно старше мальчика, но в его лице было нечто неуловимо располагающее. Возможно, дело было во взгляде, постоянно устремленном к земле, маленьком подбородке или округлых щеках. В общем, так или иначе, сразу хотелось верить, что этот человек здесь, чтобы им помочь, и он непременно сможет подсказать, где им с другом искать родителей.

Переводчик сказал несколько слов Горящему Леопарду, и, к изумлению Ло Бо, его друг сумел ответить. Горящий Леопард говорил медленно, часто останавливаясь и тщательно произнося каждый слог. Когда он закончил, переводчик кивнул, будто прекрасно понял всю эту тарабарщину.

– Всякий раз, когда мы вылезаем из грузовика, мы обязаны разгружать вещи. Это наша работа, – пояснил Горящий Леопард. – В следующий раз они не станут просить по-хорошему.

Ло Бо последовал за другом обратно в грузовик и взвалил на себя три вещмешка. Горящий Леопард взял сумки и фляги и вдобавок ко всему повесил на шею корзину с яйцами. Они подтащили все это к переводчику, который стоял прислонившись к стене и смолил сигарету. Когда они проходили под аркой, солдаты из грузовика дали им в руки еще несколько мешков. Ло Бо пришлось подкинуть груз коленом, чтобы ничего не уронить.

Последовав за переводчиком, они одолели три лестничных пролета, скрывавшихся в темном углу арки. Бросив сумки на пол в коридоре, Ло Бо присел на корточки, силясь отдышаться, после чего заглянул в большую комнату, которая напомнила ему зал, в котором старейшины обычно держали совет. Он был поражен тем, что в столь огромном помещении может быть такой высокий потолок. Комнату, в которой стояло двадцать или тридцать столов, устилал ковер, а с потолка свисали стальные круги, на которых были закреплены свечи. В зале сидели солдаты в серебряных наушниках и постукивали по металлическим ящикам. И снова повсюду были письмена – тысячи и тысячи их, покрывавших полоски бумаги, которые разматывались из вращающегося колеса.

– Пошли, – сказал Горящий Леопард. – Переводчик отведет нас туда, где живут слуги.

– Мы там тоже будем жить?

– Ну да, – процедил сквозь зубы друг, сворачивая за угол. – Мы ведь вроде тоже как слуги.

– Но когда солдаты отправятся в путь, мы поедем с ними? – спросил Ло Бо.

Горящий Леопард кивнул:

– Дед взял с них обещание.

Они спустились по лестнице, миновали окутанную сумраком арку и направились в центральный двор, где росли яблони, цвела вишня и стояли блестящие горшки с женьшенем. Еще во дворе имелось нечто вроде пруда, из которого били струи воды. Иноземцы сидели на скамейках и читали какие-то бумажки, а женщины ухаживали за цветами и разливали чай. Когда Ло Бо проходил мимо, некоторые из них повернули головы, и мальчику вдруг стало интересно, как он выглядит со стороны. Дома, разумеется, его наряд не мог тягаться с величественными головными уборами и праздничными платьями прочих жителей деревни, но это не мешало ему чувствовать себя среди них в своей тарелке. А эти мужчины и женщины носили настолько чистую и аккуратную черно-белую одежду, что она казалась даже строже, чем солдатская форма. Ло Бо почувствовал себя так, словно перенесся сюда из другой эпохи и сейчас его отделяют от Матушки-Горы не только сотни километров, но и сотни лет. Больше всего мальчика расстраивала небрежность, с которой держались люди во дворе. Они сидели, прислонившись к спинкам скамеек, и не обращали внимания на то, что при ходьбе кончики штанов касаются земли. Одним словом, они вели себя так, словно у каждого имелся с десяток подобных нарядов.

– О чем задумался? – спросил Горящий Леопард.

– Не все жители равнин грязнули и неряхи.

Вместе с переводчиком друзья пересекли двор и вошли в еще одну арку. Поднявшись по лестнице, они оказались на кухне, где толмач их и оставил, передав толстому повару в замасленном фартуке. Пять-шесть мальчиков не старше восьми лет трудились у столов, стоя на блоках из известняка. Они резали овощи. Пахло сладкими булочками и луком.

– Цун нали лайдэ? – осведомился повар у Ло Бо.

Ло Бо повернулся к Горящему Леопарду, который и ответил на вопрос мужчины. Ло Бо услышал в потоке непонятных слов знакомое «лоло» и догадался, о чем спросил повар. Он хотел знать, откуда они родом. Повар указал на стоявшую в углу деревянную кадку, до краев наполненную тарелками. Горящий Леопард взялся за одну ручку, а Ло Бо – за другую. Вместе они преодолели лестницу и поставили кадку под кран. Брякнула посуда.

– Они тут даром времени не теряют, – сказал Горящий Леопард, сплюнув на тарелку и счищая с нее грязь ногтем большого пальца. – Позорище какое. Дедушка договорился, что я буду помогать солдатам, а я тут посуду мою.

Ло Бо принялся разглядывать тарелку, водя пальцами по золотому ободку. Никогда прежде он не держал в руках предмета со столь гладкой поверхностью.

– Видать, солдаты едят с этих тарелок, – предположил он.

– Мытье посуды – удел женщин, – отрезал Горящий Леопард. Ло Бо кивнул, хотя А-ма часто заставляла его мыть деревянные миски и чистить печные стены. Коли это плата за право увидеться с родителями, Ло Бо готов внести ее в десятикратном размере. Мальчику подумалось, что, в целом, все не так плохо, как он ожидал. Да, солдаты относились к нему без особого уважения, ну и что с того? В отличие от Горящего Леопарда, Ло Бо не считал себя им ровней. Во всяком случае, пока не считал. К нему всегда относились с пренебрежением, и потому мальчик знал: людям нужно время, чтоб к нему привыкнуть и проникнуться. Да и вообще, на кой ему уважение этих солдат? У них имелось много занятных штуковин, однако по большому счету иноземцы были чем-то вроде моста через пропасть. Мост чуток шаткий? Плевать. Главное, он поможет перебраться на ту сторону, туда, где его родители.

8

За следующие несколько недель Ло Бо привык к распорядку, по которому теперь текла его жизнь. На самом деле он несильно отличался от старого. Ло Бо сам предложил носить воду на кухню по утрам, и повар с радостью согласился, поскольку это было его обязанностью. До появления иноземцев повар работал на гоминьдановское правительство. В те времена в здании располагалось военное училище, и повару удалось уговорить захватчиков позволить ему остаться. Интендант научил его правильно накрывать столы, начищать столовые принадлежности и крутить суши. В помощники повар взял мальчишек из местного приюта. Иноземцы не имели ничего против, так как дети мало ели и не требовали платы.

– Главное, не хулиганьте мне тут, – предупредил он Ло Бо и Горящего Леопарда. – Шалопаев я вмиг отправляю за дверь.

Когда повар удалился, Горящий Леопард плюнул на его табурет.

– За кого он нас принимает? За пятилетних детей?

На рассвете Ло Бо обходил коридоры и собирал пустые термосы, оставленные у дверей. Их следовало залить кипятком. Объедки, остававшиеся от иноземцев, он ел в своей комнате – продуктовой кладовой, которую делил с Горящим Леопардом. Они спали на двухъярусной кровати между банками с консервированными персиками, ферментированным тофу и мешками с бататом. При любом неловком движении мальчик задевал ногами банки, отчего они падали, и повар принимался колотить в стену. Горящему Леопарду, который был выше ростом, приходилось спать на боку, свернувшись клубочком.

По воскресеньям во дворе устраивались развлечения. Иноземцы приглашали к себе труппы оперных певцов или смотрели на стене большие движущиеся картинки. Когда Ло Бо впервые увидел движущееся изображение черно-белого тигра, он испугался, что зверь выпрыгнет и нападет на него. Зубы твари размером были с руку мальчика, а мех блестел, как залитая солнцем трава. Ло Бо закрыл руками глаза, но Горящий Леопард рассмеялся и сказал ему, что это все ненастоящее.

Ло Бо не вспоминал ни А-ма, ни Везучего Барана. Впрочем, он и не думал, что будет по ним тосковать. Он легко забыл унижение и презрительные взгляды, которыми его провожали торговцы на рынке. Единственное, чего мальчику недоставало, так это полей. Он скучал по охоте, скучал по тем чувствам, которые переполняли его, когда он оказывался один на один с дикой природой. По ночам, лежа на верхней койке, он смотрел на щербинки на потолке и считал их, как звезды, поглаживая кроличью шкурку, пока не засыпал. Ло Бо решил, что, когда он встретится с родителями, шкурка станет для них отличным подарком. Они сразу поймут, какой толковый у них сын.

После полудня работы было немного, и потому Ло Бо решил воспользоваться свободным временем, чтобы изучить книжку с картинками, которую ему дал переводчик. В ней шла речь о волке, который жил среди собак. Собаки помогали хозяину пасти овец, и когда они достаточно доверились волку, чтобы оставить его со стадом, он убил ягненка и утащил его в лес, чтобы накормить своих детенышей. Прочитав вслух книжку и переведя ее Ло Бо, Горящий Леопард спросил:

– И в чем смысл этой сказки?

Ло Бо в ответ только пожал плечами:

– Иноземцы странные.

Переводчик заглядывал на кухню раз в месяц. Он рассказывал ребятам, как у военных идет подготовка к выступлению, давал им список заданий, например постирать офицерам постельное белье, купить на рынке рыбу определенного вида или обслужить столики на пиру в большом зале. Иногда он просто садился на ступеньки и отдыхал, покуривая сигарету.

– Мы ему по сердцу, – как-то раз сказал Ло Бо Горящему Леопарду. Они как раз вышли во двор, чтобы развесить сушиться белье.

– Не будь дураком, – покачал головой друг. – Это она ему по сердцу.

Он кивнул на девушку с короткими черными волосами, стянутыми черепаховой заколкой. Она носила длинное платье ципао, а на руках ее поблескивали бирюзовые браслеты. Ее работа заключалась в том, чтобы присматривать за мальчиками, которые работали на кухне. Во время перерыва между обедом и ужином она учила их математике и чистописанию. Ло Бо хотел посидеть на одном из уроков, но он был старше остальных и решил, что девушка, скорее всего, его прогонит.

– Ему нравится госпожа Цуй? – ахнул Ло Бо. – Но почему он тогда с ней еще ни разу не заговорил?

– Стесняется. Не знает, как подойти к ней. Они ведь совсем из разных краев. – Горящий Леопард выжал офицерское кепи и повесил его сушиться на веревку. – Я его не виню. Ты только на нее погляди. На его месте сам император лишился бы дара речи.

– А еще она умная, – добавил Ло Бо. – Учит детей читать.

Горящий Леопард подкинул ногой мокрую, свернутую в ком гимнастерку, встряхнул ее, после чего повесил, украдкой бросая взгляды на госпожу Цуй. За те несколько недель, что друзья прожили здесь, Ло Бо уяснил: его другу куда сложнее приспособиться к новой жизни, чем ему. На Матушке-Горе Горящему Леопарду завидовали многие мальчишки. Дед даже подыскал нескольких девушек, чтобы Леопард выбрал себе жену, но тот сказал, что не готов связать себя узами брака, покуда не отправится в какое-нибудь путешествие с кучей приключений.

Когда ребята развесили все белье, Горящий Леопард тяжело вздохнул и покачал головой:

– Я так больше не могу. Изо дня в день мы занимаемся какой-то ерундой.

Сырая одежда покачивалась на ветру, полностью закрывая обзор, и потому мальчики не заметили пару ног, что направились к ним.

– Что это за наречие, на котором вы разговариваете? – показалась из-за простыни голова госпожи Цуй. – Вы с какой горы?

Говор девушки был странным, в нем было больше носовых звуков, чем в диалекте их деревни, но тем не менее Ло Бо ее понимал.

– С Матушки-Горы, – ответил он.

– Это самая высокая и дальняя гора в гряде Ляншань, – добавил Горящий Леопард и, немного подумав, добавил: – И самая красивая.

Госпожа Цуй улыбнулась. Ее глаза расширились и сверкнули, словно пара драгоценных камней.

– Самая высокая? Что-то сомневаюсь. Все знают, что на самой высокой горе стоит город, из которого я родом.

– А вы лоло? – спросил Ло Бо.

Госпожа Цуй не ответила. Она согнула ладонь лодочкой, повернула ее костяшками вверх и показала куда-то в область большого пальца:

– Если это гряда Ляншань, то моя родина где-то здесь. Чтобы добраться до моего дома, мне приходилось ехать в гору на осле целых два часа. А твой дом высоко?

Горящий Леопард оттолкнул Ло Бо в сторону:

– Не обращайте на него внимания. Он вообще не лоло. И дома у него нет. Мой дед в нашей деревне – старейшина. Мы живем рядом с храмом предков – выше него только небо. Я начальник стражи, которая охраняет дозорные башни и крепостные стены.

– А теперь ты развешиваешь стираное белье. И мою одежду, – отрезала госпожа Цуй, сняв с бельевой веревки рубаху с оборками. – Между прочим, я ее весь день искала.

– Не может быть, – ахнул Горящий Леопард. – Мы стираем одежду только иноземцам. Они нас со дня на день отвезут к родителям, и мы станем воинами.

Девушка встряхнула рубаху, узкую в талии и широкую в бедрах, демонстративно расправив ее перед юношей.

– Ну и как ты думаешь, кому из иноземцев она принадлежит? – осведомилась госпожа Цуй.

Когда ребята вернулись на кухню, Горящий Леопард пребывал в такой досаде и смущении, что в сердцах кинул тарелку в корзину с остальной посудой, расколотив несколько блюдец. К счастью, в этот момент повар с мальчишками занимались сервировкой столов в обеденном зале. Ло Бо собрал осколки, спрятал их на самое дно мусорного ведра, а разбитые блюдца заменил новыми, из шкафа.

– Сколько все это длится? – бушевал Горящий Леопард, меряя шагами кухню. – Больше месяца! Когда уже солдаты отправятся в путь?

Ло Бо случалось бывать свидетелем вспышек гнева А-ма, однако ее ярость никогда не имела столь разрушительных последствий. Горящий Леопард все орал, и Ло Бо подумалось, что люди разные и к каждому нужен свой подход. А-ма успокаивалась, когда с ней говорили терпеливо и ласково, а Везучий Баран не унимался, покуда на него не наорешь в ответ. Какой подход сработает с Горящим Леопардом, Ло Бо не знал и потому решил действовать осторожно.

– А тебе дед не говорил, когда они двинутся дальше в горы? – спросил он.

– Меня еще никогда так не унижали, – выпалил Горящий Леопард. – Если б она была нашей, деревенской, я бы на нее даже не посмотрел. Это я бы ее осрамил, а не она меня!

Ло Бо повторил вопрос, но когда друг и во второй раз не ответил, мальчик счел за лучшее сменить тему.

– Месяц – это не такой и долгий срок, – сказал он. – Помнишь женщину, которая работала у лесоруба Сильного Лиса? Ее родители задолжали ему кучу денег, и ей пришлось прислуживать ему целых три года, прежде чем ей разрешили вернуться к своим.

– Мы то посуду моем, то тряпье стираем, то жратву по столам разносим… Я так больше не могу!

«Ясненько», – подумал Ло Бо. Его друга охватил тот особый приступ гнева, когда сердящийся человек становится глух. Не говоря больше ни слова, он отправился в кладовку, намереваясь вздремнуть. До ужина оставалось еще два часа. Мальчик смежил веки под яростные вопли друга, доносившиеся с кухни. Босые ноги Горящего Леопарда стучали по цементному полу, словно ослиные копыта.

9

На следующий день с самого раннего утра, еще до того, как Ло Бо проснулся, на кухню явился переводчик. Увидев его, мальчик кинулся обратно в кладовку и растолкал Горящего Леопарда. Когда оба вышли, переводчик потряс перед ними связкой бронзовых монет, после чего кинул ее на стол. Затем он извлек пачку бумаги, тонкой, почти что прозрачной, и положил ее рядом с монетами. На верхнем листе иероглифы были смазаны кровавым отпечатком руки. Иероглифов было очень много, и они сливались друг с другом. Ло Бо не мог их прочесть, но все же понял: их писали в большой спешке.

– У нас особое задание, – перевел Горящий Леопард. – Нам надо отправиться с госпожой Цуй и мальчиками в город и выкрасть такие же бумаги. Она поможет нам покинуть здание, не вызвав при этом подозрений.

Юноша изобразил, как он украдкой что-то хватает, и многозначительно посмотрел на переводчика. Тот покачал головой, взял из стопки один листок бумаги, притянул к себе и что-то произнес, старательно выговаривая слова.

– Не выкрасть, – промолвил Горящий Леопард, не сводя с переводчика глаз. – Потихоньку взять назад. Бумаги принадлежат иноземцам. Они просто пытаются вернуть то, что и так принадлежит им.

Ло Бо на это, конечно же, не купился. Он столько раз врал А-ма, что вполне мог догадаться, когда человек говорит правду, а когда лжет. Кроме того, на одном из листов была кровь. Если бумаги и вправду принадлежали иноземцам, почему они не могут просто попросить их вернуть?

– Почему именно мы?

– В каком смысле?

– Почему они хотят, чтоб это сделали мы?

Горящий Леопард даже не стал переводить вопрос мальчика. Оттащив его в сторону, он прошептал ему на ухо:

– Ты что, не понимаешь? У нас наконец появилась возможность себя проявить. Помнишь, еще в деревне ты хотел показать им сеть и кроличью шкуру? Ты хотел доказать, что ты человек стоящий. Ну вот, сейчас самое время.

С одной стороны, друг, конечно, был прав, но, с другой стороны, у Ло Бо отчего-то нехорошо сосало под ложечкой. Задание, ясное дело, было опасным, но, в конце концов, переводчик всегда обходился с ними по-доброму, угощал заморскими вкусностями и следил за тем, чтоб солдаты на них поменьше орали. А еще он подарил Ло Бо книжку. Ну отчего бы вдруг и не поверить такому славному человеку. Мальчик кивнул, и Горящий Леопард тут же повернулся к толмачу, ожидая подробностей. Тот заговорил, жестикулируя, после чего вручил юноше листок. Вместе они спустились по лестнице.

Чуть позже, за мытьем посуды, Горящий Леопард изложил Ло Бо все детали. Завтра днем госпожа Цуй отведет мальчиков в баню. Рядом с баней располагается три здания, в которых могут храниться важные бумаги. Горящий Леопард взял салфетку и начертил на ней четыре квадрата: баню, лавку торговца укусом, аптеку и массажный салон. Ребятам предстояло проникнуть в каждое из этих зданий и прихватить с собой любые бумаги, которые только попадутся им на глаза. Прежде чем они уйдут на задание, переводчик даст им мешок побольше, чтобы все унести. Также, если ребята увидят в этих зданиях винтовки, пистолеты, патроны да и вообще что-нибудь странное, им следовало об этом сообщить. Переводчик предупредил, чтобы друзья держались от госпожи Цуй и остальных мальчиков-поварят на расстоянии. Разговаривать с ними на улице тоже запрещалось: горожане не должны знать, что они знакомы. Вернувшись с задания, следовало сразу, не заходя на кухню, доложиться переводчику, который обещал ждать результата у себя в кабинете.

На следующий день, когда закончился обед, друзья сели в телегу, запряженную мулом, и поехали вместе с госпожой Цуй и поварятами в город.

– А вы куда собрались? – спросила девушка Ло Бо, но не успел мальчик открыть рот, как за него ответил Горящий Леопард, дернув приятеля за рукав:

– Не суй свой нос в чужой вопрос.

У выгнувшихся аркой городских ворот, украшенных красными иероглифами, они все вылезли из телеги. Дождавшись, пока мисс Цуй с мальчиками пройдет где-то с квартал, друзья двинулись следом. Когда впереди показалась баня, Ло Бо охватило волнение. В здание входили и выходили люди с большими кусками мыла и полотенцами. На противоположной стороне улицы, возле продуктовой лавки полицейские поедали из мисок лапшу, а дородный, голый по пояс мясник разделывал тесаком свиную тушу. Ло Бо подумалось, что будет, если их застигнут на месте преступления. Он не удивится, если Горящий Леопард сбежит, бросив его среди людей, которые не понимают ни слова на языке лоло.

– Может, не надо, а? – робко произнес Ло Бо. – Скажем иноземцу, что ничего не нашли.

– Не ной мне тут. – Горящий Леопард ослабил тесемки мешка для бумаг, который им дал переводчик. – Ну, чего раскис? – Он потряс приятеля за плечи. – Или тебе нравится дни напролет мыть посуду?

Ло Бо дернул головой: то ли помотал ею, то ли наоборот – кивнул.

– Ну вот и я так думаю, – Горящий Леопард сосредоточил свое внимание на бане.

Дождавшись, когда поварята с госпожой Цуй скроются за дверями, мальчики перешли улицу. Лавка торговца уксусом располагалась слева от бани, аптека – справа, а массажный салон, по сути пристройка, дополнительный павильон, находился где-то позади, и его не было видно. На улице было полно народу – больше, чем обычно, как показалось Ло Бо, и ему подумалось, что сегодня, наверное, какой-то праздник.

Сначала он и Горящий Леопард направились к лавке торговца уксусом, в которой толпилось множество посетителей. Внутри змеей извивалась очередь, а пустые глиняные горшки в руках покупателей напоминали ее чешуйки. У прилавка люди начинали кричать и толкаться. Каждый старался поднять свой горшок повыше. В царящем гомоне и хаосе друзья без всякого труда незаметно пробрались за прилавок и проникли в кладовую. Там они увидели, как несколько мальчишек отвинчивают крышки огромных кувшинов с уксусом и переливают пахучую темную жидкость в сосуды поменьше. Чтобы поднять кувшин и наклонить его, не пролив при этом ни капли, требовались усилия трех ребят. Они были так сосредоточены на работе, что даже не удосужились поднять глаза на Горящего Леопарда, когда тот проходил мимо. Ни столов, ни дверей, ведущих в другие комнаты, Ло Бо не приметил. Винтовок с патронами тоже нигде не было видно. Правда, мальчику бросился в глаза деревянный пистолет, лежавший на одном из кувшинов, но, подумав, он решил не обращать внимание Горящего Леопарда на такую безделицу.

– Черт, – выругался друг, когда они направились к выходу из лавки.

Затем они решили отправиться в аптеку. Заглянув туда, они обнаружили, что внутри всего несколько человек. Один, пожилой мужчина с длинной седой бородой, разговаривал с продавцом, тыча пальцем в какие-то засохшие корешки, лежавшие на прилавке. Ло Бо и Горящий Леопард решили обождать снаружи и придумать, что делать дальше.

– Давай так, – предложил Горящий Леопард. – Я отвлеку деда, скажу, мол у меня мать больна, попрошу его совета, какое снадобье ей купить, а ты тем временем тихонько проскользнешь мимо и поищешь бумаги.

– А чего это сразу я? Почему я не могу его отвлечь, а ты тихонько проберешься внутрь?

– Потому что ты не говоришь на их языке, дубина.

Ло Бо захотелось возразить, что он может, например, рассыпать мешочек со странными красными зернышками, лежавший на прилавке, или двинуть по ножке комода так, что с него попадают горшки с травами, однако пришлось согласиться с другом – все это куда более рискованно, чем то, что предлагал Горящий Леопард.

– Ты, главное, не сбеги, если меня поймают, – попросил Ло Бо.

– О чем речь. Так, а теперь жди моего сигнала. – Горящий Леопард смочил слюной под глазами, состроил страдальческую мину и вошел в аптеку.

Ло Бо приоткрыл дверь и сквозь щель уставился на помещение, располагавшееся позади прилавка. Там имелся стол, а на нем – чернильница. Стол был настолько низким, что человеку, вероятно, приходилось сидеть на полу со скрещенными ногами. На задней стене висел красно-белый флаг – точно такой, как у иноземных солдат. Хотя целиком комнату разглядеть не получалась, Ло Бо показалось, что в ней никого нет.

Когда подошла очередь Горящего Леопарда, покупатель, только что рассчитавшийся с аптекарем, вышел на улицу. В руках он держал коробочку, завернутую в газеты. Он так пристально посмотрел на Ло Бо, что у того замерло сердце – мальчику показалось, что мужчина заподозрил недоброе. Опасения оказались напрасными, мужчина прошел мимо, и когда Ло Бо снова перевел взгляд на друга, Горящий Леопард уже раздраженно махал ему рукой. Старый аптекарь стоял в другом конце магазина и тянул руки к ящичку на верхней полке. Ло Бо кивнул и прошмыгнул внутрь.

К счастью, в подсобном помещении не оказалось ни души. Вдоль стен тянулись полки с кувшинами, озаренными пламенем свечей, стоявших позади них. Ло Бо стало ясно: когда-то в эту залу тоже пускали покупателей и, возможно, станут пускать снова, если дела у аптекаря пойдут в гору. Он бросился к столу и встал на колени. Возле чернильницы лежало несколько листов бумаги, но ни один из них не был похож на окровавленный документ, который им показывал переводчик. Ло Бо все равно скомкал их и сунул в карман. В последний раз осмотрев комнату в поисках ценных предметов или потайных дверей, мальчик выскользнул наружу, склонив голову на случай, если старик вернулся на свое место за прилавком.

На улице он показал добычу Горящему Леопарду.

– Ладно, хоть что-то, – кивнул друг. – Осталось еще одно место.

Высокая тощая привратница у дверей массажного салона нетерпеливо спросила у друзей, чего им надо. Она стояла скрестив тонкие запястья на двух крошечных бугорках на груди. Из-за ее спины доносился сливочный аромат мыла с ячьим молоком. Горящий Леопард улыбнулся, покачал головой и оттащил Ло Бо в сторону. Теперь они стояли у салона, вне поля зрения обслуживающего персонала.

– Ты разглядел вход в подсобку? – спросил Ло Бо.

– Внутри слишком темно, – помотал головой Горящий Леопард.

– Что будем делать?

Горящий Леопард порылся в кармане и достал несколько монет, которые дал им переводчик. Вторую половину суммы – долю Ло Бо – им обещали по возвращении.

– По ходу дела, придется просить, чтоб нам сделали массаж, – сказал Горящий Леопард.

Привратница у дверей попыталась забрать у Горящего Леопарда мешок, в котором лежали бумаги из аптеки, но тот выдернул его у нее из рук, невнятно пробормотав под нос какие-то ругательства. Женщина усмехнулась, лениво указав пальцем на мальчика, который как раз в этот момент проходил позади нее со стопкой пожелтевших полотенец. Они последовали за провожатым по деревянной лестнице наверх, туда, где делали массаж подешевле. По дороге Ло Бо запомнил расположение всех кабинетов, в которых делали индивидуальный массаж состоятельным клиентам. Между этими кабинетами имелся коридор, украшенный работами с каллиграфией. На двух дверях Ло Бо узнал иероглифы, один из которых обозначал мужчину, а другой женщину: он видел такие же на уборных в особняке. Мальчику стало интересно, а есть ли в темном коридоре какие-нибудь потайные комнаты.

– Второй этаж вроде самое подходящее место, – прошептал он. – Пожалуй, нам стоит осмотреть этот коридор получше.

– Осмотрим, – кивнул Горящий Леопард. – Теперь мы вообще можем идти куда вздумается – деньги-то уплачены. Однако мы должны делать вид, что нам нужен только массаж.

Ло Бо никогда прежде и не думал, что на свете бывают такие заведения, как массажные салоны. Утром, когда Горящий Леопард объяснил ему, что в массажных салонах красотки за деньги приводят мужчин в порядок, мальчик пришел в восторг. Теперь же, когда он наконец здесь оказался, его охватило разочарование. Окромя привратницы, девушек в салоне почти не было. Клиентов по большей части наминали либо старухи, либо толстые мужчины, причем клиенты при этом стонали, словно им было больно. Когда мальчик опустился на лежанку и беззубая бабка принялась лупить ребрами ладоней ему по спине, разочарование сделалось еще сильнее. «А разговоров-то было, – подумал Ло Бо. – И на что только жители равнин деньги тратят? Это ж ерунда какая-то».

– Ты говорил, что массаж делают для очищения организма, – сказал он другу. – Чего-то я не чувствую, что из меня выходит грязь.

– А чего ты хотел? – фыркнул Горящий Леопард. – Мы еще в первый день увидели, какие здесь живут неряхи. Им много не надо.

Когда Ло Бо после массажа спускался по лестнице, он поднял руку и прикоснулся к шее, которая местами ощутимо горела и болела. «Глупость какая», – снова подумал он. Жители долин не умнее самцов богомолов, которым самки откусывают бошки после совокупления.

Они снова оказались в подозрительном коридоре. Горящий Леопард велел Ло Бо подождать его у дверей в дальнем конце, покуда он заглянет в туалеты. Ло Бо повиновался. Потом приоткрыл ближнюю из дверей и увидел за ней веники, ведра и фартуки. Он перешел к следующей двери, но прежде, чем он успел откинуть маленький крючок, до него донесся возмущенный крик. Горящий Леопард смущенно поклонился женщине в уборной и подошел к Ло Бо. Вместе они открыли следующую дверь. Кроме стопки дров и горсти кремней, которые Горящий Леопард сунул в карман, ничего интересного за ней не обнаружилось.

Осталась еще одна дверь, за углом от ванных комнат. Когда они попытались открыть ее, выяснилось, что она заперта. Горящий Леопард сделал шаг назад, собираясь вышибить ее плечом, но Ло Бо поспешно остановил друга.

– А если там кто-то есть? – прошептал он.

Возле дверной ручки имелось отверстие, сквозь которое проникал свет. Ло Бо встал на колени и заглянул. Отверстие было едва ли больше его зрачка, однако мальчик увидел достаточно, чтобы понять – перед ним вовсе не очередная кладовка. В ней стоял стол, три стула и книжные шкафы. Поскольку окон в комнате не было, она освещалось лампочкой, свисавшей с потолка. Там находился паренек, который спал, положив одну ногу на стул. Ло Бо предположил, что это солдат.

– Надо сваливать, – прошептал Ло Бо.

Горящий Леопард наклонился и тоже посмотрел в дырочку.

– То что надо, – ответил он приятелю.

– Мы можем рассказать переводчику, что нашли комнату с бумагами.

Горящий Леопард чуть подумал над предложением, а потом ответил:

– Неужели ты не понимаешь? Он и так знает, где они. Но он не может их достать, не переполошив при этом врагов. Именно поэтому это задание поручили нам.

– Оно того не стоит, – мотнул головой Ло Бо.

– А думаешь, у нас есть выбор, браток? Ты только подумай! Что мы ответим, когда он спросит, почему мы не попытались проникнуть внутрь?

Увидев, что Ло Бо все еще колеблется, Горящий Леопард положил руку на плечо друга и посмотрел ему в глаза:

– Вспомни о наших отцах. Они должны гордиться нашей храбростью и мужеством.

Ло Бо отвернулся, вздохнул, после чего снова посмотрел в дырочку. Солдат по-прежнему спал и даже начал храпеть. Ну что ж… Может быть, у них все получится. Мальчик едва заметно кивнул. Горящий Леопард достал из мешка листок бумаги, один тех, что они украли из лавки аптекаря, и вставил в щель между дверью и стеной. Затем медленно начал поднимать листок вверх.

Когда листок во что-то уперся и смялся с одной стороны, Горящий Леопард сказал:

– Ага, вот здесь и крючок. Дай мне мой нож. Он в сумке.

Ло Бо без труда отыскал нож с костяной ручкой. Он не раз видел, как друг режет им баранину на праздниках в деревне. Пылающий Леопард отцепил лезвием крючок с противоположной стороны двери и приоткрыл ее. Подмигнув Ло Бо, он зажал клинок зубами и проскользнул внутрь.

Охваченный страхом, Ло Бо прислонился лбом к стенке. Он даже не осмелился посмотреть, как дела у его друга. Мальчика охватило дурное предчувствие. Их поймают, как пить дать поймают. Солдат, который находится внутри комнаты, непременно проснется и отведет их туда, где люди равнин держат своих преступников. Наверняка там еще грязнее, чем в их туалетах, да и вонь стоит соответствующая. Переводчик, конечно же, станет все отрицать. Скажет, что не знает ни Ло Бо, ни Горящего Леопарда. Они больше никогда не увидят Матушку-Гору. Он никогда не женится, никогда не заведет детей, даже не прикоснется к женщине. Он умрет в темном узилище, так и не отыскав своих родителей.

Ему вспомнился совет А-ма: всегда следует готовиться к худшему. Интересно, как выглядит рай? Старейшины говорили, что это величественная долина с персиковыми деревьями, водопадами и пасущимися буйволами. «Ты не должен печалиться из-за того, что убиваешь животное, чтобы утолить голод», – как-то раз сказал ему один из старейшин на рынке. Ло Бо тогда шел то ли седьмой, то ли восьмой год. А-ма отправила его продать кролика, и вот теперь он смотрел, как мясник отрубает зверьку конечности. «Тебя гложет чувство вины, и это обычное дело для непросветленного. Когда мы окажемся в раю, тебя ждет прощение. Рай – он для всех одинаковый. Одинаковый, понимаешь?»

– Все отлично, – прошептал Горящий Леопард, выскользнув из-за двери со стопкой бумаг и револьвером. – Валим отсюда.

Ло Бо последовал за Горящим Леопардом к входной двери. Приятель кинул монетку привратнице у входа. Когда она покатилась по земле и женщина нагнулась, чтобы ее подобрать, парень искоса посмотрел на Ло Бо и чмокнул губами, делая вид, что целует привратницу. Ло Бо выдавил из себя смешок.

К тому моменту, когда друзья добрались до павильона, соединявшего массажный салон и баню, волнение окончательно оставило Ло Бо. Проходившие мимо них люди не обращали на ребят никакого внимания. Мысли мальчика сосредоточились на револьвере. Прежде он видел такие только в кобуре. Ему стало интересно, сколько он весит, как ощущается в руке, как вращается барабан.

– Дай посмотреть, – попросил он. – Можно подержать его?

Горящий Леопард указал на скамейку у входа в баню. Сев, он огляделся, прежде чем ослабить завязки мешка. Ло Бо заглянул внутрь, но особо ничего не разглядел. Он сунул руку внутрь, отпихнул бумаги и нащупал револьвер. Пальцы коснулись холодного ствола, прошлись по грубой поверхности рукоятки. Проведя кончиками пальцев вдоль ствола, он попытался просунуть мизинец в отверстие. Мальчик рассмеялся, когда обнаружил, что его палец чуть застрял. Нащупав револьвер другой рукой, он обхватил его покрепче и высвободил мизинец.

Внезапно из бани показалась госпожа Цуй с поварятами. Девушка о чем-то живо разговаривала с ними и смеялась. Скользнув взглядом по Ло Бо, она отвернулась. Потом, словно только что узнав ребят, она обернулась, с любопытством посмотрела на них и спросила:

– А вы что тут делаете?

Горящий Леопард поспешно прижал мешок к груди.

– Отвяжись, – сплюнул он и кинул в нее камешком.

10

На обратной дороге, в телеге, запряженной мулом, госпожа Цуй то и дело поглядывала на Ло Бо. При этом выражение ее лица было скорее озабоченным, нежели рассерженным. Мальчику казалось, что ей хочется ему улыбнуться. Девушка не обращала никакого внимания на Горящего Леопарда. Она все смотрела и смотрела на Ло Бо, и в итоге у мальчика возникло ощущение, что ей каким-то образом стало известно, что они сделали, причем знает она куда больше, чем они сами.

По возвращении, как им и было приказано, друзья направились прямо в кабинет переводчика. Мужчина вручил Ло Бо вторую половину их гонорара и отпустил его, при этом попросив Горящего Леопарда задержаться.

– Мы произвели на него впечатление, – сказал Горящий Леопард, когда вышел, и похлопал Ло Бо по спине.

Позже, когда мальчик спустился по винтовой лестнице и вышел во двор, чтобы забрать сушившееся там белье, то обнаружил, что там на скамейке сидит госпожа Цуй и словно ждет его.

– Что ты с твоим приятелем тут делаешь? – осведомилась она, положив руки на книгу. Ло Бо не знал, что сказать ей в ответ.

Единственная женщина, с которой он прежде разговаривал, была его приемная мать, причем в половине случаев она сердилась и кричала. Застыв у бельевых веревок, Ло Бо почесал шею. Ему не хотелось выходить из-за развешенного белья и показываться девушке.

– Мы помогаем иноземцам, – наконец выдавил он из себя. – Точно так же, как и ты.

Она встала со скамейки и подошла к Ло Бо. Покачав головой, девушка сказала:

– Ошибаешься. Я помогаю мальчикам. А не им. – Так и не дождавшись ответа Ло Бо, госпожа Цуй добавила: – Ты ведь даже не подозреваешь, что происходит. Угадала? А твой друг? Он в курсе?

– Ты о чем вообще? – нахмурился Ло Бо.

– О них. Ты знаешь, кто они такие?

Ло Бо изо всех сил пытался понять, о чем она его спрашивает. Это что, ловушка какая-то? Госпожа Цуй как-никак была учительницей, и он знал, что некоторые из поварят ее боятся.

– Они солдаты. Заморские.

– Японцы, – кивнула девушка, – От их рук погибли тысячи наших. Они служат ужасной империи. А ты выполняешь за них грязную работу.

– Если они такие плохие, то что ты тогда тут делаешь?

Она отвернулась. Ло Бо уставился на ее плечо, форма которого напомнила ему гладкий песчаник, найденный у озера между самыми высокими пиками Матушки-Горы. На мгновение ему показалось, что он поставил ее своим вопросом в тупик. Затем он понял, что она смотрит на поварят, которые набирали в ведра воду для обеда.

– Я здесь из-за племянника, – вздохнула девушка. – Кроме меня у него никого нет.

Она рассказала Ло Бо, что собиралась взять мальчика из приюта, когда туда заявился повар и заявил, что он забирает его вместе с десятком других сирот. Потом он добавил, что учительницы детям не нужны. Она все равно последовала за ним в особняк и сама пошла к японскому начальству, чтобы попросить у них работу. После того как она сказала переводчику несколько слов по-японски, ее наняли.

Ло Бо, прищурившись, принялся разглядывать поварят, силясь угадать, кто из них приходится племянником госпоже Цуй. Он уже раскрыл было рот, чтобы спросить ее об этом, но в последний момент передумал. С какой стати ей доверяться ему? Он же, с ее точки зрения, прислуживает злым захватчикам?

– Мы тоже здесь из-за близких, – промолвил Ло Бо, – Я ищу отца. Мой друг тоже.

Он не был уверен, что поступил правильно, решившись на откровенность, и потому замолчал, желая посмотреть на ее реакцию, прежде чем продолжить. Когда она обернулась, мальчик добавил:

– Ну, если быть точным, отца ищет Горящий Леопард. А я ищу обоих родителей. Мать Горящего Леопарда осталась на Матушке-Горе. Он лоло, а я – нет.

– Да я уже и сама догадалась, – госпожа Цуй опустилась на скамейку и похлопала по ней, предлагая Ло Бо тоже сесть.

Он приблизился на цыпочках, достал из кармана деньги, потому что в прошлый раз, когда сидел на такой же скамье, они высыпались на землю, и плюхнулся на самый край скамейки, как можно дальше от девушки.

– Расскажи мне побольше о своих родителях, – попросила она. – Они живут в городе?

– Нет, они сражаются под командованием военачальника по фамилии Мао. Ты его знаешь?

Девушка рассмеялась.

– А то! Кто ж не знает вождя революции? Но Красная полевая армия за тысячи километров отсюда. Что же вы с другом тут делаете?

– Чужеземцы обещали доставить нас на север после того, как пройдут через наши горы. Мы доберемся до Шэньси. Там наши родители.

Госпожа Цуй, закусив губу, уставилась на него.

– Слушай, – сказала она. – Не знаю, чего они наобещали тебе, твоему другу или жителям твоей деревни, но японцы – это зло. Им плевать на жителей нашей страны. Им нужны наши земли, наша вода, наши богатства. Это не значит, что они не возьмут тебя с собой на север. Это не значит, что они не станут делать то, что сказали. Но мой тебе совет… тебе и твоему другу: найдите какой-нибудь другой способ добраться до родителей. Чем дольше вы остаетесь здесь, с японцами, тем больше вероятность того, что они сделают вам что-нибудь плохое.

– Если ты их так боишься, то чего сама отсюда не сбежишь с племянником?

– Здесь лучше, чем в приюте. Дети там постоянно голодают, а тут хоть кормят. – Она повернулась и придвинулась к нему – так близко, что он ощутил аромат шампуня, пахнущего дыней, которым девушка мыла голову. – Так или иначе, мы тут ненадолго. Как только я найду другую работу, ноги нашей здесь не будет. Советую тебе с другом сделать то же самое. Поищите кого-нибудь, кто поможет вам добраться до севера.

Ло Бо хотелось с ней еще поговорить, но в одном из окон второго этажа промелькнул силуэт Горящего Леопарда. Мальчик знал, что друг вряд ли обрадуется, если застанет его за беседой с госпожой Цуй. Он поспешно встал, поблагодарил девушку и направился на кухню. Мальчик принялся мыть посуду, а голова у него так и гудела. Где правда? Где ложь? Кому он может доверять? Он чувствовал себя одной из погруженных в мутную мыльную воду тарелок в раковине.

11

Минуло еще несколько недель. За это время несколько раз Ло Бо едва не рассказал другу о своем разговоре с госпожой Цуй. Однако Горящий Леопард теперь подолгу пропадал в кабинете переводчика и несколько раз даже не выходил оттуда, чтобы сервировать ужин. Кроме того, мальчик, видя, как приободрился его друг после вылазки в город, никак не мог подобрать нужные слова. Ло Бо прекрасно понимал, что Горящему Леопарду вряд ли придется по вкусу то, что он услышит. Юноша перестал ныть и жаловаться, а их дружба с Ло Бо становилась крепче день ото дня. Порой они допоздна болтали друг с другом перед сном, со смехом вспоминая односельчан, оставшихся на Матушке-Горе.

Горящий Леопард даже не стал ничего говорить, когда Ло Бо сходил пару раз на уроки госпожи Цуй, разве что головой неодобрительно покачал. Вот Ло Бо и подумал: раз дела идут так хорошо, зачем почем зря портить настроение другу? Вскоре совет госпожи Цуй почти позабылся, погребенный где-то в глубинах памяти. Он напоминал крошечную занозу, которая начинала беспокоить, лишь когда о ней вспоминаешь.

Ло Бо решил, что прежде, чем отправиться на север, хоть с иноземцами, хоть без, надо хорошенько подготовиться. Он стал регулярно посещать уроки госпожи Цуй и усердно взялся за изучение языка. Он научился правильно произносить на стандартном диалекте кучу полезных слов: «ми» – «рис», «фуму» – «родители», «ланьсы» – «синий цвет». Язык жителей равнин, их манера разговаривать, интонации – все это казалось ему забавным. Они произносили слова так, словно им набили рот пухом. Несмотря на это, понимая, что, возможно, ему придется остаться одному, мальчик исправно ходил на уроки. Да, он не мог общаться с горожанами столь же бойко, как его друг, однако надеялся, что, когда придет время долгожданной встречи, у него получится перекинуться парой слов с родителями.

Как-то раз, воскресным вечером, когда Ло Бо смотрел движущиеся картинки вместе с поварятами, госпожой Цуй и иноземцами, он вдруг почувствовал, как его плечи сдавили чьи-то руки. Он попытался встать, но его с силой усадили на место.

– Гань ма? – спросил он на ломаном стандартном диалекте. – В чем дело?

– Еще одно специальное задание, – раздался сзади голос Горящего Леопарда. – Не вскакивай, будто тебя ошпарили. Давай потихонечку, не привлекая к себе внимания…

– Я не хочу никуда идти, – прошептал Ло Бо.

Всякий раз он с нетерпением ждал именно воскресных вечеров. Сегодня показывали фильм про иноземцев, еще более занятных и необычных, чем даже японцы. Светловолосые мужчины в широкополых шляпах разъезжали на лошадях, грабили банки и стреляли в других мужчин, у которых были раскрашенные лица, а из волос торчали перья. Ло Бо очень хотелось узнать, чем все закончится, кто кого убьет и за кого выйдет замуж красотка.

– Да плюнь ты на эту ерунду, – Горящий Леопард щелкнул мальчика по уху. – У нас своя война.

Услышав эти слова, Ло Бо еще сильнее захотелось остаться. Однако чем дольше он сидит, тем вернее друг сочтет его трусом. Мальчик вздохнул, пригнувшись, проскользнул мимо стены, на которую проецировалось изображение, и вышел вслед за Горящим Леопардом на лестницу. Оглянувшись, Ло Бо бросил последний взгляд на движущиеся картинки и увидел, что госпожа Цуй на него смотрит – с точно таким же выражением на лице, которое у нее было, когда они ехали в телеге обратно из города. Мальчик ускорил шаг, чтобы побыстрее скрыться из виду.

Когда они поднялись на второй этаж, переводчик запирал дверь своего кабинета. Жестом он подозвал к себе четырех солдат, стоявших за его спиной. Затем они прошли мимо Ло Бо и Горящего Леопарда, не обратив на них никакого внимания.

– Пошли, – бросил Горящий Леопард.

– Что происходит? – спросил Ло Бо, двинувшись следом за ним.

– Сам увидишь. Сегодня мы прокатимся на куроганэ.

12

Куроганэ на самом деле было два. Мальчики поехали во втором. Когда машина помчалась под уклон, они ухватились за прохладные стальные скобы в задней части автомобиля. Поначалу Ло Бо с трудом удавалось удерживать равновесие, поскольку грунтовка была довольно ухабистой. Когда же куроганэ свернул на мощеную улицу, ехать стало гораздо приятнее. У входа в лавочки и магазины висели оранжевые фонари, а от мангалов с шашлыками поднимался дым. Удивительное дело, но за столько недель Ло Бо впервые увидел город в вечерних сумерках. С наступлением темноты Матушку-Гору окутывал практически кромешный мрак. Луна нередко скрывалась за горными хребтами, а свечи считались роскошью, и их, как правило, возжигали во время церемоний прощания с теми, кто отправлялся в рай, или при обрядах, приуроченных к появлению на свет младенцев. Ло Бо недоумевал, как всем этим людям на улицах хватит времени выспаться, чтобы наутро встать полными сил и взяться за работу.

Машины выехали на городскую площадь. То тут, то там виднелись пестрые кучки горожан, которые разговаривали, смеялись и торговались друг с другом. Вокруг двух стариков, которые передвигали черные и белые камешки по расчерченной линиями доске, собралась целая толпа. Сперва Ло Бо даже не узнал очертания бани, крышу которой по углам освещала пара факелов.

Не успели джипы остановиться, как люди стали поспешно расходиться. Увидев, как из машин выпрыгивают иноземцы с винтовками, горожане бросились врассыпную. Кто-то скрылся во тьме, кто-то внутри домов. Родители громко звали своих детей. Старик растянулся, споткнувшись о цветочный горшок. Остались лишь те, кто был слишком пьян, чтобы встать, или слишком жаден, чтобы бросить свои лавки.

Построившись в две колонны, солдаты пересекли площадь. Переводчик вместе с Ло Бо и Горящим Леопардом проследовали за ними. Когда они миновали баню и добрались до узкого переулка, где находился павильон, солдаты ускорили шаг. Ло Бо тяжело дышал, стараясь не отставать. Ветер трепал его волосы, а тело покрылось мурашками. Вопреки его ожиданиям, солдаты не стали выбивать дверь массажного салона. Вместо этого они направились к строению, располагавшемуся за ним, – зданию, которое, судя по маленькой двери овальной формы и бамбуковым оконным рамам, было очень старым. Окна были затянуты черной бумагой, а стыки в черепице на крыше промазаны смолой. Когда Ло Бо проходил мимо этого дома в прошлый раз, он подумал, что здание заброшено.

Подошедший первым солдат поднял кулак и присел на корточки. Остальные, распугав стаю крыс, спрятались за полуразрушенной стеной, где лежали кучи мусора. Одна из крыс пронеслась мимо ног Ло Бо так близко, что, будь у него сеть, он бы непременно ее поймал.

– Жди здесь, – сказал ему Горящий Леопард.

Он подбежал к переводчику, который потирал руки, словно пытаясь соскоблить с них что-то липкое. Они обменялись несколькими фразами, после чего переводчик указал на несколько мест вокруг здания. Горящий Леопард прокрался обратно к Ло Бо.

– Значит, так, – сказал он мальчику. – Ты разведаешь, что там слева, я – справа. Встретимся за зданием.

– А что надо разведать?

– Сосчитать, сколько внутри человек. Выяснить, есть ли у кого оружие, знают ли они, что мы здесь, готовятся ли держать оборону. И еще, – Горящий Леопард кивнул на иноземных солдат за своей спиной, – постарайся не опозорить нас.

Насколько понял Ло Бо, Горящий Леопард больше всего опасался не какого-нибудь глупого поступка с его стороны, а что мальчик струсит на глазах солдат, которые таращились на них, словно голодная стая волков. Что еще оставалось делать Ло Бо? Только проследовать за другом вдоль полуразрушенной стены, скользя пальцами по грубой кирпичной кладке. Колени дрожали, внутри все сковало холодом, а луна заливала булыжники мостовой синевато-серебристым цветом.

Сперва они подкрались к окнам по обеим сторонам двери, затянутым черной бумагой. Ло Бо, как ему и было велено, спрятался под левым окном. Ухватившись руками за подоконник, он стал медленно подтягивать голову к окну, покуда не ткнулся носом в один из маленьких ромбовидных проемов рамы. Проковыряв пальцем тонкий лист бумаги, служивший окном, он приник к отверстию глазом и увидел две дюжины мужчин. Снаружи строение выглядело тесным, и потому мальчик никак не мог поверить, что внутри поместилось столько народу. Люди сидели за столами, болтали, курили, ели лапшу или лежали в гамаках, свисавших из-под потолка. На каждом столе стояли механизмы, походившие на те, что Ло Бо видел в особняке, хотя эти выглядели более потертыми. Имелось также и оружие – винтовки, пистолеты и копья, а у одного из мужчин на коленях лежала даже сабля, которую он протирал тряпочкой, покачиваясь взад-вперед на стуле.

С этого ракурса казалось, что в доме всего лишь одна большая комната. Ло Бо пригнулся и принялся обходить здание слева. Стена оказалась длинной. Мальчик задрал голову и с удивлением обнаружил под самой крышей маленькое квадратное окошко, которого раньше не замечал. Крошечный размер окошка навел его на мысль, что с этой стороны дома располагается лишь маленькая каморка, но он все равно поднялся на цыпочки, подтянулся и заглянул. Внутри обнаружилась пара лежанок, разделенных пестрой занавеской. На них спали две женщины, быть может жены тех, кто находился в соседней комнате. Одна из них обнимала младенца.

Мальчик свернул за угол. Задняя часть здания представляла собой глухую стену без окон. Ло Бо присел на корточки и принялся ждать Горящего Леопарда. Когда замаячила тень друга, крадущегося за углом, Ло Бо тихонько двинулся ему навстречу.

– Мне кое-что удалось разглядеть, – прошептал он.

Пылающий Леопард прижал палец к губам.

– Не сейчас, – сказал он. – Давай сперва вернемся.

Как только они пробрались обратно к кучам мусора, к ним поспешил переводчик. Горящий Леопард попросил толмача чуток обождать, и Ло Бо с восторгом осознал, что понял фразу, сказанную другом.

– Я видел в спальне двух женщин и ребенка, – сказал мальчик своему другу.

– В спальне? – переспросил Пылающий Леопард, выгнув бровь.

Ло Бо показал на левую часть здания, там, где под самой крышей располагалось окошко.

– Да, вон там. Комнатушка, а в ней две кровати. На них спят две женщины. У одной маленький ребенок.

– Я ничего такого не видел, – покачал головой Горящий Леопард.

– Я не вру. Они правда там.

Друг, прищурившись, посмотрел на здание, протер глаза, а потом снова устремил туда взгляд. Затем он повернулся к переводчику.

– Ты ведь ему скажешь? – Ло Бо схватил друга за рукав. – Ну, про спальню с женщинами и ребенком?

– Само собой, – Горящий Леопард высвободил руку. – Кончай меня доставать.

Дождавшись, когда подойдут солдаты, юноша разровнял землю под ногами и начал чертить план здания. Он отметил столы и стулья, объяснил, какие заняты, а какие пустуют. Затем он поднял четыре пальца и подпер голову рукой, изобразив дремлющего человека, после чего показал, где устроились спящие. Переводчик кивнул и махнул колоннам солдат налево и направо. Ло Бо захотелось подойти и еще раз напомнить Горящему Леопарду о каморке, но тут его друг указал на левую сторону здания и замахал на мальчика рукой, мол, не высовывайся, и тот послушно пригнулся. Переводчик, в свою очередь, кивнул и жестом дал сигнал колонне, двинувшейся влево, предупреждая солдат оставаться начеку. Немного обождав, он и сам отправился вслед за ними.

Горящий Леопард поманил Ло Бо указательным пальцем. Когда Ло Бо подошел, юноша произнес:

– Со своей частью работы мы справились. Теперь нам остается лишь наблюдать.

Ло Бо думал, что сейчас начнутся аресты. Он ожидал, что переводчик постучит в дверь и задержит мужчин внутри здания, чтобы потом их допросить. Когда солдаты, окружившие здание, скинули с плеч оружие – автоматы, как назвал его Горящий Леопард, – Ло Бо решил, что это не более чем мера предосторожности на случай, если кто-то из мужчин внутри попытается сбежать или, что еще хуже, выберется через окно и станет отстреливаться. Внезапно иноземцы открыли огонь. Ночь разорвало оранжевыми вспышками, стрекотом очередей и воплями людей внутри здания. Только через полминуты этого непрерывного ада до Ло Бо наконец дошло, что никто никого арестовывать не собирается. К этому моменту он уже почти позабыл об обнаруженной им спальне.

Когда пальба стихла, переводчик обогнул здание слева и показал солдатам на маленькое окошко под крышей. Вместо того чтобы проломить стену, чтобы спасти находящихся внутри женщин и детей, солдаты перезарядили автоматы, вскинули их и снова открыли огонь.

Вдруг до Ло Бо дошло, что мужчины внутри этой халупы обосновались в ней со своими близкими потому, что она не привлекала внимания и в ней можно было укрыться. В этом смысле они чем-то напоминали насекомых-палочников, прячущихся на ветке. Потом мальчику вспомнились слова госпожи Цуй, что иноземцы плохие, что они несут зло и ему, Ло Бо, следует поскорее убраться отсюда. Ло Бо задался вопросом, что было бы, последуй он этому совету. Может, тем самым он бы сохранил жизни женщинам, скрывавшимся внутри каморки. Мальчик ощутил, как где-то в глубине души в нем закипает ненависть к самому себе – ненависть и чувство вины. Он и помыслить прежде не мог, что на свете существует такое зло.

Лишь чудовищным усилием воли Ло Бо удалось сдержать слезы. Он глянул на Горящего Леопарда, силясь понять, разделяет ли друг его чувства.

Парень лишь пожал плечами.

– Ну что ж, – сказал он, – честно говоря, я такого не ожидал.

Юноша сжимал в руке револьвер, который стащил из массажного салона. Ло Бо внезапно понял, что Горящий Леопард все это время держал оружие при себе, дожидаясь возможности пустить его в ход. Когда солдаты опустили автоматы, Горящий Леопард двинулся к ним, пиная лежавшие на земле гильзы. В этот момент дверь дома внезапно распахнулась. Мужчина – тот самый, что чистил саблю, – выбежал наружу в драной окровавленной рубахе, занеся клинок над головой. Горящий Леопард сделал несколько быстрых шагов назад, повернулся, словно собираясь бежать, а затем выпрямился. Вскинув револьвер, он выстрелил мужчине в ногу и сам повалился на землю из-за отдачи.

Переводчик подошел к раненому, корчившемуся на земле. Оттолкнув саблю носком сапога, он выстрелил ему в голову. Убрав пистолет обратно в кобуру, висевшую на портупее, он протянул руку, чтобы помочь Горящему Леопарду подняться. Они обменялись несколькими фразами, после чего юноша понурился, отдал револьвер и трусцой подбежал к Ло Бо. Лоб Горящего Леопарда покрывали бисеринки пота, а в зрачках отражалась луна.

– Ну что, братец, готов к следующему заданию? – спросил он Ло Бо.

– Ты только что убил человека, – медленно произнес мальчик, словно силясь убедить себя в реальности произошедшего.

– Когда? Сейчас, что ли? Да это я так, само как-то получилось. Ты видел, как он на меня несся? Будто ума лишился. И вообще, я его не убивал. Так, ранил просто. Это переводчик его застрелил. – Горящий Леопард расправил плечи. – Но, если б понадобилось, я б его убил. Теперь я знаю, что мне это под силу.

– А женщины внутри? Ребенок? Их ты тоже смог бы убить?

– Ну… им просто не повезло, – юноша пожал плечами. – Но я себя в их смерти не виню, и советую тебе последовать моему примеру. Так должны поступать настоящие воины. Рисковать нельзя. Следует устранять любую, даже самую малейшую угрозу.

– И чем угрожали две спящие женщины? – Ло Бо почувствовал, как у него перехватило горло. Слез сдержать все же не получилось.

– Чего нюни развел? Я думал, ты покрепче. Думал, ты сын воинов. Твой отец делал то же самое, что эти солдаты. – Горящий Леопард энергично кивнул. – Точно тебе говорю. Готов поставить в заклад все свое наследство. А теперь приведи себя в порядок. И себя позоришь, и, что еще хуже, меня. Кроме того, у нас есть работа.

– Какая еще работа? – Ло Бо вытер нос. – Внутри дома не осталось ни одной живой души.

– Да ты у нас настоящий пророк, – хмыкнул Горящий Леопард. – Именно в этом нам и поручено убедиться.

Пригнувшись, они миновали округлый дверной проем. Иноземцы последовали за ними. Свет от висящих под потолком ламп сочился сквозь пулевые отверстия в стенах, а разбитые механизмы на столах курились сизым дымом. Пахло жареным мясом. Когда взгляд Ло Бо переместился с лежанок на стулья, а затем вниз на пол, он увидел мертвецов. У кого-то были оторваны ноги, у других из животов вывалились внутренности, у третьих обезображены лица. Ло Бо не ожидал увидеть подобной картины: пули ведь были такими крошечными, такими быстрыми, и он думал, что люди в доме окажутся все в маленьких аккуратных дырочках, а их тела будут выглядеть куда более пристойно. Геройская смерть на деле оказалась воистину ужасна.

– А ну хорош таращиться. Помоги лучше! – Горящий Леопард стоял на коленях и пытался перевернуть тело. Ло Бо опустился рядом, схватил труп мужчины за штаны, и вместе с другом им удалось опрокинуть мертвеца на спину. Им оказался бородатый старик. Горящий Леопард полез в карман мужчины, вытащил часы и протянул их Ло Бо. Мальчик едва их не выронил – руки у него так и ходили ходуном. Пуля перебила золотую цепочку, тянувшуюся от часов. Несколько звеньев разошлись и упали на пол.

– Отдашь переводчику или кому-нибудь из солдат, – велел Горящий Леопард, силясь стянуть с пальца мертвеца серебряное кольцо.

Ло Бо подошел к переводчику и отдал ему часы. Тот сунул их в карман гимнастерки, где хранил золоченый портсигар.

– Нормально себя чувствуешь? – спросил переводчик.

Ло Бо кивнул, и переводчик затянулся сигаретой. Затем, сплюнув, он произнес:

– На ли, на ли. Воши ли. Куай и дянь!

Ло Бо потребовалось несколько мгновений, чтобы перевести в уме эту фразу. Принимая во внимание направление, в котором показывал толмач, его слова означали: «Туда, туда. В спальню. Пошевеливайся».

13

Ло Бо еще долго по ночам мучили кошмары. Ему снилось, что он стоит на поле с бататом или идет по склону Матушки-Горы. И в какой-то момент он наталкивается на своих родителей, которые лежат на дороге. У его отца было то же лицо, что и у бородатого старика, а его матерью оказывалась женщина, что спала в каморке, прижимая к себе младенца. Ло Бо пытался привести родителей в чувство, кричал, чтобы они поскорей вставали с земли. Нутром он чуял, что это место таит в себе опасность. «Дом А-ма совсем рядом! – орал он. – Там очень тесно, и я не знаю, согласится ли она вас приютить, но давайте ее хотя бы об этом попросим!» Потом они все внезапно оказывались на кухне А-ма. При этом что-то было не так. Мальчик поднимал крышку кастрюли на плите и видел своих родителей, уменьшившихся до размеров морковок. Они вращались в бурлящей воде, сохраняя позы, в которых лежали на дороге.

Госпожа Цуй догадывалась, что с мальчиком творится неладное, поскольку то и дело поглядывала на него, когда тот занимался своими делами. Ло Бо никак не удавалось придать своему лицу спокойное выражение, он все больше замыкался в себе. Он перестал ходить на занятия, а в пятницу не явился на киносеанс.

Наконец в день праздника драконьих лодок, после того как иноземцы закончили пировать на банкете, в ходе которого им подавали жареных перепелов и сладкий рис, завернутый в листья бамбука, девушка решила поговорить с Ло Бо начистоту.

– Что тебе известно о резне? – спросила она.

В этот момент они находились в банкетном зале. Ужин почти завершился, и после десерта большинство иноземцев вышли во двор, чтобы полюбоваться на бумажные фонари, которые запускали в небо, залитое светом полумесяца. Внутри остались только Ло Бо и госпожа Цуй, которые собирали тарелки и столовое серебро в плетеную корзину. Иногда уроки девушки затягивались, и она оставалась, чтобы помочь поварятам с их делами. Горящего Леопарда освободили от работ на кухне. Вместо этого ему поручили мыть машину переводчика, стоявшую в гараже.

– Не знаю, что вы слышали, но это все чистая правда. Я видел все своими глазами, – ответил Ло Бо. Поток слов хлынул из него, словно кровь из раны. Он и не подозревал, что ему так сильно хотелось выговориться.

Госпожа Цуй собрала перепелиные кости вместе с грязными салфетками и завернула их в скатерть.

– Такое теперь творится сплошь и рядом, – сказала она. – Очень жаль, что они втягивают в это детей, вроде тебя.

Ло Бо почувствовал, как к горлу подкатила дурнота. В привратницкой во время перемены блюд повар угостил их остатками ужина. Трапеза была обильной, очень жирной, и вот теперь мальчику казалось, что он вот-вот извергнет ее обратно.

– Как думаете, мои родители такие же, как они? – спросил он.

– Как кто?

– Как иноземцы.

На мальчике был галстук-бабочка и костюм на несколько размеров больше, чем нужно. Ему приходилось одеваться подобным образом всякий раз, когда столы сервировали в банкетном зале. Впервые очутившись здесь, он позавидовал нарядам иноземцев, но теперь ему было противно, что он похож на одного из них.

– Они солдаты, как и мои родители, – сказал он. – Мои родители, должно быть, тоже убивали. Может, они перебили кучу народа.

– Твои родители сражаются плечом к плечу с Мао, – сказала девушка, – а это значит, что они борются за лучший мир. А иноземцы воюют потому, что хотят нас этого мира лишить. Видишь, какая большая разница!

– Вы уже нашли себе другую работу? – спросил Ло Бо. Мальчик даже остановился, чтобы посмотреть на ее реакцию. Он очень надеялся, что не обидел ее своим вопросом.

Цуй только покачала головой.

– Нет, – ответила она, сливая в одну чашу вино, оставшееся в нескольких бокалах. – Впрочем, даже если я ничего не найду, то все равно надолго я тут не задержусь.

Из окна Ло Бо услышал, как открылась дверь кухни и повар крикнул, чтобы они поторапливались с посудой. Он мог в любой момент явиться собственной персоной, лишив его возможности задать Цуй один важный вопрос.

Мальчик поставил корзину на стол и посмотрел на девушку.

– Я к чему спрашиваю… – промямлил он. – Просто… просто я не знаю, что мне делать. Раньше знал, а теперь уже нет. Горящий Леопард теперь вроде как за них. Я его боюсь. Я вообще всех здесь боюсь – всех, кроме тебя. Я вот хотел узнать. – Он замолчал и оглянулся, желая убедиться, что их никто не подслушивает. – Ты сможешь взять меня с собой?

Цуй отвела длинный локон вьющихся волос, упавший ей на глаза. Ее милое личико оставалось бесстрастным. Даже если она и размышляла сейчас о просьбе мальчика, об этом никак нельзя было догадаться.

– Я не буду обузой, – умоляюще произнес Ло Бо. – Если хочешь, я даже рядом с тобой в телеге сидеть не стану. Просто побегу следом, когда ты с племянником поедешь на север. А если… если вы едете не туда, я все равно хочу с вами. Может, по пути я познакомлюсь с кем-нибудь, кто знает, как добраться до моих родителей.

– А ну, покажи-ка руки, – девушка придвинулась к нему поближе, – ладонями вверх.

Ло Бо сделал, что велено, и Цуй внимательно осмотрела линии на его ладонях: сперва на левой, потом на правой. Руки девушки оказались гладкими и холодными. Ее ноготки скользили по коже его ладоней, словно иголки. Не в силах больше сдерживать себя, мальчик разрыдался.

– Бедный ты, бедный, – вздохнула она. – Зря ты покинул родную гору. Твои линии жизни и судьбы… они… впрочем, неважно… – девушка отпустила руки Ло Бо и погладила его по щеке. – Ты хороший мальчик. Я и раньше это подозревала, а теперь знаю наверняка.

– Так ты разрешаешь? – спросил он. – Ты возьмешь меня с собой?

Девушка улыбнулась и сделала шаг назад. Потом она развела руки в стороны, раскрыв объятия:

– Ну конечно. Поедем вместе!

14

Согласившись взять мальчика с собой, Цуй поведала ему, что давно решила отправиться на север, в Яньань, маленький городок в провинции Шэньси, который захватили коммунисты, сделав его своей новой столицей. Она, мол, уже достаточно пожила в праздности и теперь должна принять личное участие в борьбе за лучшее будущее для таких мальчишек, как ее племянник. Путь на север обещал быть трудным. Дорог там было мало, а бандитов, наоборот, в избытке. Несмотря на все это, поддержка коммунистов ширилась и крепла. По стране ползли слухи о республике, где не берут налог на землю и где нет знати и помещиков, где каждый получает по труду. В деревнях по всей стране стали появляться дома-убежища, где могли найти приют те, кто держал путь в Яньань. Их отмечали особыми условными знаками: иногда красной точкой на воротах, иногда серпом, привязанным к воткнутому в землю шесту, иногда перечеркнутым иероглифом «деньги». Таким образом, перебираясь от деревни к деревне, Цуй и Ло Бо достигли бы Яньани где-то за год. Ло Бо выразил готовность сорваться в любой момент, мол, соберет свои пожитки прежде, чем прокричит петух.

– Мне потребуется время, чтобы все хорошенько спланировать, – покачала головой девушка. – Я должна продумать, где мы будем делать каждую из остановок.

Ло Бо послушно принялся ждать. Спала летняя жара, ночи сделались прохладными. Пожелтели листья – осень ползла, как плесень по зерну. Дни становились короче; воздух пропитался влагой, а иноземные солдаты сменили форму. Теперь они расхаживали в ватных штанах цвета хаки и коричневых шинелях с длинными рукавами.

В те дни Ло Бо много времени проводил с Цуй, что не ускользнуло от внимания Горящего Леопарда. Тот при каждом удобном случае глумился над другом, обзывая его подкаблучником. Мальчик не обращал на это внимания. Он ощутимо продвинулся в изучении стандартного диалекта. Ну и, к счастью для Ло Бо, он редко виделся с Горящим Леопардом. Ни друг, ни переводчик больше никуда не брали его с собой. Нередко Горящий Леопард возвращался в кладовку ближе к рассвету. Парень, не говоря ни слова, плюхался на нижнюю койку и вскоре начинал храпеть. Друг Ло Бо даже получил от иноземцев особую награду: бумажный медальон с изображением солдата, бросающего гранату. Мальчик содрогнулся при мысли, что именно сотворил Горящий Леопард, чтобы заслужить такую признательность оккупантов. Во время церемонии награждения, когда парень взошел на импровизированный подиум посреди двора, Ло Бо внезапно понял, почему его друг ощутил сродство с иноземцами и у него не дрогнула рука, когда он застрелил бедолагу с саблей той жуткой ночью. Жители равнин были Горящему Леопарду чужими, в точности как и японцам, и потому ему было плевать на то, что их ждет. Сдохнут эти грязные свиньи или нет – какая, в сущности, разница? В этом он кардинально отличался от госпожи Цуй, которая была тоже родом с гор, но сопереживала всем и каждому.

– Как твой друг? Ты все еще боишься его? – как-то раз спросила девушка Ло Бо.

Они расположились с книгами под ивой в дальнем углу двора, куда после полудня почти никто не заглядывал. Рядом находилась кухня, и поэтому сюда могли забрести только кто-то из поварят, а остальным тут просто нечего было делать. В последние несколько дней иноземные офицеры вели себя более отчужденно, чем обычно. Они сидели по кабинетам, не ходили в столовую и не занимались спортом. Они вообще почти не показывались. Когда Ло Бо собирал утром термосы, он заглянул в казарму и увидел, что солдаты стоят на коленях с закрытыми глазами, в белых одеждах и с четками в руках перед массивной каменной статуей нищенствующего буддийского монаха. К ним присоединился даже переводчик.

– Мы с ним сейчас практически не видимся, – ответил Ло Бо. – Говорю тебе, он теперь один из них.

– Да, ты говорил мне, что уже это понял, я просто хочу еще раз предостеречь: ни в коем случае не говори ему о наших планах.

Ло Бо кивнул и перевернул страницу. Они читали одну из тех книг, что подарил ему переводчик. Мальчик так часто ее листал, что аж порвался переплет. Они уже добрались до места, где волк пытался разрушить дом третьего поросенка, сложенный из камня. Не сумев этого сделать, волк зажег пук сена и засунул его в дымоход. Когда поросята выбежали наружу, он схватил их и распахнул пасть. На следующей странице красовался рисунок, на котором волк в фартуке с довольным видом ковырял в зубах.

– Хорошая книжка, – с улыбкой сказала Цуй. – Не возражаешь, если я завтра покажу ее ребятам?

Ло Бо пожал плечами. В глубине души он хотел подарить ее девушке. Он представил, как книжка лежит рядом с ее подушкой. Может быть, она даже будет держать ее в руках, пока спит.

– А ну-ка напомни, кто из иноземцев дал тебе эту книгу?

– Тот, что в очках… тот, кто говорит на нашем языке.

– Вот как… – вздохнула девушка. Она нахмурилась, и на краткий миг ее лицо приобрело обеспокоенное выражение. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно, чтобы Ло Бо понял: Цуй знает, о ком идет речь.

– Это он заставил нас отправиться с ним на бойню. И… – мальчик запнулся, силясь подобрать правильные слова, – и мне кажется, что ты ему нравишься.

На лице Цуй снова появилось обеспокоенное выражение.

– Что ты такое говоришь… Никому ни слова. Это опасно.

– О чем никому ни слова? Что опасно? – донесся из-за дерева голос. В особняке жил лишь один человек, владевший, кроме Цуй и Ло Бо, наречием лоло.

– Ничего, – Цуй захлопнула книжку и сунула ее себе в сумочку. – Непременно приходи завтра на урок, – сказала она Ло Бо. – Не опаздывай. – С этими словами она удалилась, не удостоив Горящего Леопарда и взглядом.

– Так-так-так, – протянул тот, поставив одну ногу на скамейку. На нем были новые ботинки, такие же, как у иноземных солдат. – Вы прям двое влюбленных голубков.

– Она просто учит меня читать, – пожал плечами Ло Бо.

– Конечно-конечно, – кивнул Горящий Леопард, щелкнул пальцем по ботинку и сел. – Я что спросить хотел? Ты очухался после той ночи или и дальше собираешься реветь из-за всяких пустяков?

– Очухался, – угрюмо ответил Ло Бо. Тон друга ему не понравился, но и страх выказывать ему не хотелось. – А у тебя как дела? – спросил он. – Веселишься со своими новыми друзьями?

– Как бы не так, – Горящий Леопард гадливо поморщился. – Они в последнее время какие-то странные. У них вроде поста. Это как-то связано с их верой.

Ло Бо на это ничего не сказал. Парень улегся на траву лужайки, подперев голову рукой. Достав свою новую игрушку, подарок иноземцев, – зеленый мячик, который при нажатии издавал писк, он принялся кидать его о стену и ловить.

– Народ ведет себя как-то странно, – вздохнул он. – Ты маешься дурью. У госпожи Цуй какие-то секреты. Иноземцы постятся. Порой мне начинает казаться, что я тут один нормальный.

– Ты явно здесь чувствуешь себя в своей тарелке, – промолвил Ло Бо.

– Знаешь что я тебе скажу, братец? Не хочу хвастаться, но порой мне кажется, что я разбираюсь в военном деле получше этих иноземцев. Они собираются в горы, чтобы взять город под названием Чунцин. Там находится вождь Гоминьдана, последний оплот надежды жителей равнин. Все было бы гораздо проще, если б иноземцы не творили этих глупостей. Топить людей в озере и рубить им головы посреди бела дня, на глазах всего города… Закапывать живьем…

– Я не хочу этого слышать. – Ло Бо никак не мог поверить, что Горящий Леопард, говоривший все эти ужасные вещи с таким самодовольным видом, был тем же самым человеком, его другом, с которым мальчик когда-то отправился в путь. Они ведь оба оставили отчий край с одной и той же целью: найти своих родителей, – но теперь, казалось, Горящий Леопард совершенно об этом позабыл.

– Я не говорю, что им не следует делать все то, что приходится, – продолжил парень, – но почему порой не проявить к людям равнин хотя бы немного милосердия и сострадания? Так можно расположить местных к себе. Может, они бы даже стали помогать иноземцам.

– А об отце ты совсем не вспоминаешь? – спросил Ло Бо.

– С чего ты взял? Что за дурацкий вопрос?

– Я заметил, что ты совсем перестал о нем говорить, будто и вовсе забыл, зачем мы здесь.

Горящий Леопард визгливо расхохотался, совсем как иноземец.

– А мне кажется, братец, как раз у тебя беда с памятью. Я делаю то же, что и мой отец, пока ты моешь посуду и треплешься со смазливыми девками. – Горящий Леопард с силой кинул мяч о стену. Тот отскочил и пролетел у парня над головой. Он проводил мяч взглядом и пожал плечами. – Ладно, я не в обиде, – сказал он. – Жизнь воина – удел далеко не каждого. У кого-то кишка тонка, кто-то руки марать не хочет… – он снова пожал плечами. – Совсем как овощи.

Ло Бо встал, собираясь уйти. Он не видел смысла продолжать разговор.

– Давай, вали, – снова рассмеялся Горящий Леопард. – Мой посуду, жри объедки. Сиди за партой с восьмилетками. Там тебе самое место.

15

Не успел Ло Бо добраться до кухни, как случилось нечто странное. Он шел, глядя себе под ноги, тихонько проклиная своего друга. Внезапно земля заходила ходуном. Затем раздался взрыв, который сбил его с ног. На мгновение мальчика окутало облако пыли. Ливнем посыпалось битое стекло. Когда дым рассеялся и Ло Бо поднял глаза, он увидел, что правую часть особняка объяло пламя. На крыше тлел конек в виде львиной головы, ее глаза плавились и капали на оскаленные клыки.

Одни иноземцы в белых одеждах высыпали из арки, крича и таща ведра. Другие пробежали куда-то за спиной Ло Бо. Они выплескивали воду на стены, силясь попасть ею в окна. Со стороны казарм во двор вырулил коричневый грузовик, и из кузова на землю стали спрыгивать солдаты, застегивая на ходу гимнастерки. Они развернули длинные гибкие трубы, направив их концы на львиную голову. Когда из труб хлынула вода, она стала бить с такой силой, что некоторые из солдат повалились на землю. Брызги относило ветром к лесу. Образовалась радуга.

– Что это было? – спросил Горящий Леопард. Он встал рядом с Ло Бо, закрыв рукой глаза от солнца.

– Понятия не имею, – выдавил из себя Ло Бо, чувствуя на губах пепел.

Горящий Леопард помог мальчику встать. Капли воды из шланга попадали им на лица и приятно холодили кожу. Несмотря на то что иноземцы безустанно поливали пламя, особняк продолжал гореть. Ло Бо никогда прежде не видел столь неуемного огня. Старейшины рассказывали истории о великих жертвоприношениях в лесных чащах, которые происходили раз в столетие. Огонь уничтожал кустарники и столетние деревья, оставляя после себя обугленные трупы медведей и лис. На следующий день жители деревни собирались вместе и поедали мясо диких животных, погибших в пламени пожара. Они это делали, чтобы умилостивить богов и умолить, чтобы те уберегли их поселение от подобной участи. Ло Бо подумал, что, может, иноземцы прогневали богов и внутри особняка теперь лежат обугленные трупы.

Минут через десять пожар удалось потушить. Правая сторона особняка теперь представляла собой руины. Ло Бо понял, что ему повезло: кухня находилась в противоположном крыле здания. Если бы взрыв прогремел там, от мальчика мокрого места бы не осталось.

Вечером в особняк наведалась госпожа Цуй – она очень переживала за своего племянника. Ло Бо терпеливо дожидался ее появления. Он сидел с маленьким поваренком во дворе аккурат под бельевыми веревками – хотел, чтобы тетя сразу увидела мальчонку и не бегала по двору, выкрикивая его имя. Племяннику госпожи Цуй было восемь лет, и звали его Юй Юнь – Дождливое Облако. В его обязанности входило чистить картошку и огурцы. В тот вечер Ло Бо наконец понял, почему пацаненок ни разу не проронил ни слова в классе и почему Цуй говорила о нем только вскользь и никогда не вызывала на уроке. Мальчик был нем, хворал горлом с младенчества. Когда Ло Бо предложил ему дождаться тетки на скамейке, Юй Юнь только кивнул. Когда же Ло Бо попытался заговорить, мальчик указал на свой рот и высунул язык. Подбежав к племяннику, Цуй поблагодарила Ло Бо за то, что он приглядел за ним.

– Я не прогадала, решив взять тебя с собой, – сказала она Ло Бо. – Если со мной что-нибудь случится, я прошу тебя позаботиться о Юй Юне. – Накинув курточку на плечи мальчонки, она сказала Ло Бо, что почти закончила приготовления к путешествию и что через одну-две недели они смогут тронуться в путь.

16

Нападение – а случившееся, по словам переводчика, было именно нападением – вынудило иноземцев оставить юго-западное крыло особняка и переселить ночевавших там офицеров в заброшенные бревенчатые дома среди холмов. Хотя в результате взрыва погибло только двое иноземцев, около десятка получили ожоги, а один потерял руку. К счастью, взрыв не задел кухню. Никто из поварят не пострадал, и их комнаты уцелели.

Как выяснилось, взрыв был вызван динамитом, украденным партизанами-гоминьдановцами у инженерного подразделения иноземцев, расквартированного в другом районе города. Случившееся стало местью за бойню за баней на центральной площади. Часового, ответственного за охрану взрывчатки, выпороли в лесу на глазах у всей армии иноземцев. Его никто не связывал, на него даже не стали надевать наручники. Когда генерал велел ему снять форму и прислониться животом к дереву, солдат лишь кивнул и молча терпел, пока плети полосовали ему спину. «Ну что ж, по крайней мере, они последовательны», – подумал Ло Бо, глядя на повара и мальчишек, стоявших за спинами солдат. Иноземцы своих наказывали тоже без всякой жалости.

– А я тебе что говорил? – покачал головой Горящий Леопард. – Будь они с местными чутка помягче, и ничего бы этого не случилось.

После произошедшего иноземцы стали вести себя настороженно и более активно. Теперь они каждый день поднимали красно-белый флаг. Солдаты снова занялись тренировками. Они отправлялась на пробежку по лесу в несусветную рань, еще до того, как Ло Бо успевал собрать их термосы. Утром и весь день с холмов доносилась пальба: солдаты стреляли по мишеням. Электрооборудование в особняке демонтировали и упаковали в ящики, которые сложили в кузовы грузовиков. Артиллерийские орудия, о существовании которых Ло Бо даже не подозревал, вывозили из замаскированного склада за казармами ежедневно. Он думал, что иноземцы просто не хотят нести лишние потери в случае очередного нападения, но Горящий Леопард сказал, что причина тут совсем другая.

– Готов к отличным новостям? – спросил мальчика друг. – Мы выступаем.

– Когда это тебе успел сказать переводчик?

– А он мне ничего и не говорил. Я от него узнал, – Горящий Леопард кивнул на повара, который жарил лапшу и распекал помощника за то, что тот в неподходящий момент подбросил в блюдо черный перец.

– Тебе сказал повар? – Ло Бо решил, что друг его обманывает. Горящий Леопард почти не общался с поваром, и те несколько раз, когда он все же снизошел до разговора, держал себя с ним крайне пренебрежительно.

– Не совсем. Вчера я видел, как переводчик разговаривал с поваром. Повар вышел из кабинета переводчика с опущенной чуть ли не до пола головой. Ты чего, не видишь, как он сегодня по любому поводу орет? Так ведет себя только тот, кто знает, что вот-вот лишится работы.

«А ведь и верно», – подумалось Ло Бо. Утром повар разбудил его раньше обычного. Он барабанил в дверь кладовки и кричал, чтобы мальчик поскорей наполнил термосы водой, хотя иноземцы их разбирали только после пробежки.

– Зря он так с поварятами, – покачал головой Ло Бо. – Ему-то не очень сложно найти и другую работу, а они что? Скорее всего, вернутся в приют, где будут голодать.

– Ну, а кому сейчас легко? – развел руками Горящий Леопард. – Короче, раз он остался без работы, от нас здесь тоже проку не будет. – Парень достал из дуршлага последнюю порцию нарезанных грибов и встал, чтобы размять спину. – Сам не знаю, зачем я это делаю. Веду себя так, будто я по-прежнему приписан к кухне. – Направившись к двери, он поманил за собой друга.

– Бедные ребята, – вздохнул Ло Бо. – Держу пари, за год треть из них умрет.

Горящий Леопард приобнял его за плечи.

– Выше нос, братец. Всех нам все равно не спасти. Пора подумать о нашем будущем. Ты что, не понял, что я сказал? Мы выдвигаемся!

Два следующих дня доказали, что Горящий Леопард не ошибся. Иноземцы постепенно начали съезжать. Первыми отбыли солдаты из деревянных казарм у подножия холма – целыми подразделениями они загружались в грузовики и рассаживались на скамейки. Солдаты, державшие винтовки между ног, горбились под весом тяжелых рюкзаков. Из громкоговорителей, которые раньше практически всегда молчали, теперь постоянно доносилась военная музыка с преобладанием басовитых труб. Солдаты, ожидавшие посадки в очередной грузовик, смотрели на флаг и пели под музыку. Когда песня подошла к концу, они подняли руки и закричали: «Тэнно хэйка банзай!»

– Да здравствует император! – шепотом перевела Цуй Ло Бо. – Они желают своему императору десяти тысяч лет жизни.

– Мне бы после первых пяти сотен лет стало бы скучно, и я захотел бы поскорее попасть в рай, – рассмеялся тот.

Обязанности Ло Бо и Горящего Леопарда в последние дни были простыми. Они в основном занимались упаковкой припасов и их погрузкой в машины. С дневным сном и киносеансами по воскресеньям пришлось попрощаться. Больше не было ни того, ни другого. Иноземцы приказали упаковать практически все: акварели с изображением гор и рыб, висевшие на стенах, электрические люстры, курильницы из селадона, вазы с портретами красивых женщин в старинных нарядах, шелковые портьеры и шерстяные ковры. По приказу генерала даже три оставшиеся фигуры львов, венчавших коньки особняка, осторожно спустили вниз с помощью подъемного крана и вывезли, словно яйца, украденные из птичьего гнезда.

Ло Бо понятия не имел, сколько продлятся сборы. С каждым днем двор пустел все больше. Каждое утро он надеялся, что именно сегодня к нему обратится Цуй и скажет, что они уезжают, но теперь, поскольку и уроки отменили, мальчик видел ее еще реже, чем прежде. Если раньше девушка приходила в особняк регулярно, то теперь появлялась раз в два-три дня, чтобы навестить своего племянника. В свободное от работы время Ло Бо слонялся по двору, надеясь встретить госпожу Цуй. Он по десять раз проверял скамейку под ивой, осматривая пустые бельевые веревки, или просто глядел в кухонное окно.

– Твоя тетя сегодня придет? – нетерпеливо спрашивал он Юй Юня, а мальчик лишь пожимал плечами в ответ.

Наконец однажды утром повар вынес во двор все свои вещи, следом высыпали бывшие поварята – они возвращались в приют. Каждый нес узелок со своим нехитрым скарбом и по две банки сардин, доставшиеся в подарок от повара. В этот момент на кухню зашла Цуй, чтобы забрать племянника.

– Будьте готовы отправится в путь на полнолуние. Оно завтра вечером. – Девушка достала маленькую зеленую сумочку. Она развернула несколько скомканных купюр и дала их племяннику, который радостно заулыбался, шевеля ушами. Затем Цуй протянула Ло Бо горсть медяков.

– Вот вам на всякий случай деньги.

Взяв монеты, мальчик энергично кивнул.

– Где мы встретимся?

– Во дворе, на нашем обычном месте. Когда увидишь из кухни, что луна над ивой, – сразу выходи. Я уже засекала время. Это случится примерно через час после захода солнца.

Затем девушка рассказала, что им предстоит пешком дойти до окраины города. Там их будет ждать крестьянин, который отвезет их на телеге к себе в деревню. Там есть люди, которые сочувствует коммунистам. Вместе с ними Цуй и мальчики будут ждать отряд красных, чтобы проследовать с ним на север, в Яньань.

17

Ло Бо затащил в грузовик с припасами последний ящик с хурмой и мешок с картошкой. Мотор закашлял, и машина поехала прочь, обдав его на прощание клубами сизого дыма. Поверхность двора стала скользкой от тысяч бумажек, выброшенных из окон. Каждая из страниц была испещрена сотнями значков, а из-за чернил в особняке стоял аромат старой, потрескавшейся краски. Проходы во всех четырех арках загромождали поставленные друг на друга стулья, вытащенные из кабинетов. На самых нижних лежали подушки и постельные принадлежности. Еще один грузовик, от силы два – и особняк окончательно опустеет. Над головой пролетела стая летучих мышей. Оранжевый круг заходящего солнца сулил скорое наступление темноты, которая должна была сгуститься где-то через час.

– Давай-ка сделаем перерыв, – предложил Горящий Леопард, умываясь застоявшейся водой из фонтана, в которой тоже плавали листы бумаги. – Переводчик сказал, что со всем остальным офицеры справятся сами, когда приедут на еще одном грузовике. Завтра мы навсегда распрощаемся с этой дырой.

Переводчик помахал им рукой, подзывая к себе. Он стоял в тени рядом со стульями, прислонившись спиной к контрфорсу арки. Он пил какую-то золотистую жидкость из стеклянной бутылки с ямочками. Когда ребята подошли поближе, Ло Бо учуял горьковатый аромат спиртного, причем такой сильный, что, казалось, его источали все поры мокрого от пота толмача. Мужчина протянул бутылку Горящему Леопарду, который сделал большой глоток, после чего сунул ее Ло Бо, но мальчик отодвинул ее, покачав головой.

– Да ладно тебе, братишка, – протянул юноша. – Я знаю, что тебе доводилось выпивать. На пирах постоянно подают вино.

– Мне оно никогда не нравилось, – ответил Ло Бо, что было правдой лишь отчасти. Ему нравились ощущения, которые дарила настойка из бамбука, но она, увы, также вызывала и сыпь.

– Пей! – скомандовал переводчик, сверля мальчика взглядом. Мужчина покачивался, а его круглые очки сползли на кончик носа.

Ло Бо сделал маленький глоток и закашлялся. Напиток оказался гораздо крепче настойки, что готовили у них в деревне.

Переводчик аж согнулся от смеха. Захохотал и Горящий Леопард. Они взяли из кучи три стула, один пододвинули Ло Бо, а на два других сели сами. Мальчик кинул взгляд в сторону ивы и с неохотой сел. Горящий Леопард и переводчик вернулись к выпивке. Они смеялись и травили друг другу байки, словно лучшие друзья. Несмотря на прогресс в изучении стандартного диалекта, теперь позволявший Ло Бо понимать речь жителей равнин, его друг разговаривал с переводчиком слишком быстро, при этом используя кучу незнакомых слов.

– Я рассказал ему, как мой дед случайно женился на собственной двоюродной сестре, – наконец пояснил Горящий Леопард, перейдя на язык лоло. – Ты, Ло Бо, само собой, эту историю прекрасно знаешь. Когда деду было семнадцать, он отправился с отрядом собирать личинки тутового шелкопряда и влюбился в девушку, которая жила у подножия соседней горы. Они познакомились, когда она набирала воду из ручья, ну, слово за слово, дедушка пригласил ее к нам, на нашу гору. Его отцу, знаменитому старейшине Спокойному Соколу, девушка пришлась по сердцу. Назначили дату свадьбы. И вот отгуляли свадьбу, закончился танец новобрачных, и дед уже собирается вести невесту в дом, чтобы провести с ней первую ночь. И в этот момент моя прабабушка обратила внимание на родинку на лбу своей сестры, которая сидела с семьей невесты и щелкала грецкие орехи. Как подняла крик при всем честном народе: «Стойте! Стойте! Скорее их остановите! Не гневите богов!» – истерически рассмеялся Горящий Леопард. Затем он чуть успокоился – достаточно для того, чтобы сделать еще один глоток из бутылки. – На самом деле это надо было видеть, а так ничего особенного, – добавил юноша, качая головой. – Сам не знаю, почему эта история его так насмешила, – он кивнул на переводчика.

Переводчик знаком велел передать ему бутылку и что-то быстро произнес.

– Он говорит, что тоже женится на своей двоюродной сестре. Она танцует для военных моряков в О-са-ке, – старательно выговорил Горящий Леопард. – Повышает боевой дух. Если б он был на месте моего деда в тот вечер, он бы послал мою прабабку куда подальше.

Ло Бо сидел и слушал, сжимая и разжимая кулаки. Луна уже вышла, но пока еще не добралась до ивы. По крайней мере, так казалось с того места, где он сидел. Мальчик лихорадочно силился придумать благовидный предлог, чтобы улизнуть.

– Ну а ты, Ло Бо, – переводчик ткнул в него ходившим ходуном пальцем. – Ты что скажешь? Ты уже успел переспать с какой-нибудь девкой?

Ло Бо ничего не ответил. Он попытался выдавить из себя улыбку и покачал головой.

– Да ты не стесняйся, – подбодрил его Горящий Леопард на стандартном диалекте и повернулся к переводчику: – Может, на первый взгляд он чурбан чурбаном, вот только на самом деле крутит шашни со своей учительницей, красоткой Цуй.

Лицо переводчика окаменело и налилось кровью. Он хорошенько приложился к бутылке:

– Что, правда?

– А то, – покивал Горящий Леопард. – Книжки вон вместе читают. Например, про волка и поросят, которую вы нам подарили. Я своими глазами видел. Они так мило смотрелись вместе.

– Мне надо в туалет, – выдавил из себя Ло Бо. Поскольку все вещи были упакованы, а провизия с кухни вывезена, никакой другой отговорки ему просто не пришло в голову.

– Ссы здесь, – Горящий Леопард пнул по земле ногой, и несколько комочков грязи полетело в сторону фонтана. – Кому теперь какое дело.

– Мне по-большому надо.

– Если подумать, то и я не прочь, – отозвался юноша. – Пошли вместе.

Ло Бо сам не заметил, как уже шагал вместе с другом в сторону ивы. Поскольку кухня находилась совсем рядом с деревом, буквально за углом, в голове мальчика созрел план. Он надолго засядет в туалете – соврет, что мается животом. Когда друг уйдет, он потихоньку выберется и отправится на поиски Цуй. Ему не составит никакого труда обвести Горящего Леопарда вокруг пальца. Мальчика беспокоило другое – придет ли девушка. Если она увидит во дворе переводчика с Горящим Леопардом, ей придется объяснять, зачем она явилась. Может, она вообще не станет рисковать и не придет к иве. А что, если она уедет без него? Что ему тогда делать?

– Давай быстрее, – крикнул Горящий Леопард с кухни.

– Чего-то живот прихватило, – откликнулся Ло Бо присев над дыркой в полу. Ему не хотелось по-большому, но он все равно по привычке тужился.

– Ладно, – раздался голос друга. – Как закончишь, давай к нам, мы во дворе.

Раздались звуки удаляющихся шагов. Хлопнула дверь кухни. Ло Бо на всякий случай сосчитал до ста и только после этого вышел из туалета. Затем, пригибаясь, он прокрался к иве. По саду то и дело разносился смех переводчика, напоминавший вой дикой собаки.

18

Стало темно. Луну затянуло растянувшимися по небу облаками. Ло Бо не знал, сколько он прождал. Скорее всего, не больше тридцати минут. Никто не удосужился снабдить его часами, да они ему все равно бы не пригодились – мальчик не знал, как по ним определяют время. Куча стрелок, цифр и кружочков ставила его в тупик. Солнечные часы в их селе были куда проще.

Он прислонился к дереву, чувствуя затылком бугрящуюся кору, и принялся рисовать в воображении предстоящее путешествие на север с госпожой Цуй. Потом он задумался о матери. Интересно, какая она? Неужели такая же добрая и ласковая, как Цуй? Скорее всего, нет, ведь его мать как-никак воюет. Но все же она, скорее всего, добрее, чем А-ма, которая каждый день при первой возможности била его. Итак, она не такая добрая, как Цуй, но все же добрее, чем А-ма. Что ж, не самый плохой вариант. Жить можно. А как она выглядит? Она такая же красивая, как…

Издалека, откуда-то со двора донесся крик. Ло Бо встал и обогнул дерево. У него не получилось разглядеть, кто именно кричит. Неудивительно, ведь его обзор ограничивали две арки, и, стоя возле ивы, не получалось разглядеть даже бельевых веревок. Некоторое время назад смех Горящего Леопарда и переводчика стих, отчего в сердце мальчика затеплилась надежда, что Цуй появится с минуты на минуту. Он решил, что его друг с японцем отправились к подножию холма, где располагалась солдатская столовая, чтобы посмотреть, не удастся ли раздобыть там какой-нибудь еды.

Раздался еще один крик, более протяжный, чем предыдущий, который сменился чьим-то тяжелым дыханием и кряхтением. Особняк и арки играли роль амфитеатра, по которому, отражаясь от стен, гуляло эхо. Ло Бо медленно засеменил к выходу. Сперва показались знакомые скамейки, затем фруктовые деревья и, наконец, решетчатые ворота особняка, распахнутые и качающиеся, как будто через них только что промчался олень.

Раздались еще три крика, на этот раз короткие. Дойдя до арки, располагавшейся со стороны парадного фасада особняка, мальчик свернул за угол. Он прошел мимо горы стульев, которая теперь стала вполовину ниже. Оказавшись меж двумя арками, возле входа, Ло Бо увидел источник криков. Он до последней секунды не хотел в это верить, хотя в глубине души все понял, как только услышал первый вопль.

Там, между плетеными спинками стульев, на желтых мягких диванных подушках, сложенных по три в ряд и сдвинутых вместе на манер кровати, лежала лицом вниз госпожа Цуй. Ее волосы были растрепаны, а белая блузка – разорвана. Переводчик, сжав руки девушки в области запястий, завел их ей за спину и держал прямо над ее голыми ягодицами. Сам он расположился на ней сверху, упираясь коленом в ее ноги, силясь раздвинуть их в стороны. Горящий Леопард стоял позади иноземца. Он уже снял штаны, смотрел и с нетерпением ждал. Резко оглянувшись, юноша увидел Ло Бо.

– Долго же ты, братец, – расхохотался он. – Рад, что ты наконец просрался. Ты погляди, кого мы поймали.

Ошарашенный Ло Бо прикрыл ладошкой рот. Само собой, он слышал о том, что происходит между мужчиной и женщиной, но картина, представшая перед ним, была такой дикой, такой ужасной, что он никак не мог осознать смысл происходящего.

– Помогите! – закричала Цуй. – На помощь!

Переводчик на мгновение замер и глянул вверх. Слегка приподнявшись над девушкой, он ухмыльнулся и поманил к себе Ло Бо. Цуй высвободила одну руку и просунула ее под подушки. Толмач ухватил девушку за лодыжки. В этот момент она извернулась и двинула ему ногой куда-то в область таза. Перевернувшись, Цуй упала ничком на землю, но быстро поднялась. Подхватив край юбки, она похромала к Ло Бо.

– Ай-й-й-й-й! – завопил от боли иноземец. Он принялся шарить рукой в поисках очков. Отыскав их, он водрузил их обратно себе на нос и рассмеялся. – Эй, Ло Бо! Хватай ее! Хватай!

– Держи ее, братишка! – смеясь, закричал Горящий Леопард, трусцой направляясь к Ло Бо. – Смотри не упусти! Если она рванет к нам, мы ее схватим, а ты сейчас вроде затычки в бутылке. Ну или ворот в овечьем загоне!

Девушка запуталась в обрывках юбки и упала. Когда Ло Бо помог ей встать, он увидел, что у нее идет кровь из носа.

– Беги за Юй Юнем, – рыдая, проговорила Цуй. – Он ждет снаружи. Он ничего не знает. Беги. Отведи его к крестьянину. Будь смелым и позаботься о моем племяннике. – Оттолкнув его, Цуй бросилась бегом.

Переводчик возился со штанами. К мальчику подбежал Горящий Леопард.

– Ты чего упустил ее? – заорал он.

Ло Бо оглянулся и увидел, как Цуй сворачивает за угол. Что ему делать? Бежать за ней?

– Стой, где стоишь! – закричал Горящий Леопард. В тени арки он напоминал демона.

Дрожа как осиновый лист, Ло Бо сделал несколько шагов назад. Затем он повернулся и побежал в сторону ворот. Чтобы побыстрей набрать скорость, он даже опустил голову. Ветер трепал его волосы. Под ногами хрустел гравий.

Затем мальчик свернул с дороги в поле, направившись к лесу. Он остановился, только когда оказался в чаще, где царила гробовая тишина, совсем как на кладбище. Упершись руками о колени, силясь перевести дыхание, мальчик посмотрел на очертания особняка, казавшегося теперь маленьким, словно улей. Кто мог подумать, что в его стенах творится такое зло? За воротами он разглядел арки, а меж ними Цуй – малюсенькую фигурку в крохотном кукольном домике. Девушка бежала к середине здания. Она остановилась, поколебалась и кинулась к воротам, как это сделал он. Переводчик выскочил из-за скамейки. Он подхватил ее, как рыбу из горной речки, и понес, дрыгающую ногами, обратно, оглашая округу визгливым смехом, напоминавшим птичьи крики.

Ло Бо больше не мог на это смотреть. Он перелез через забор, ограждавший внешний периметр, и отыскал Юй Юня. Мальчонка сидел на корточках возле скамейки и тыкал в муравьев палкой. Ло Бо похлопал его по плечу. Юй Юнь искоса на него посмотрел и улыбнулся. Ло Бо открыл было рот, но не знал, что сказать. Он еще не выучил слов, которые мог бы пустить в ход, чтобы поведать о случившемся. А немой мальчик не мог ни о чем спросить.

19

Примерно через час, когда мощенная булыжником дорога сменилась грунтовкой, а дома уступили место полям, Ло Бо наткнулся на старого крестьянина, который сидел верхом на муле и кого-то ждал.

– Чё так долго-то? – с недовольным видом спросил крестьянин. – А девка где? – В одной руке он держал кнут, а в другой – дымящуюся трубку.

– Она осталась, – ответил мальчик. – Поеду только я и ее племянник.

– Задаток она заплатила, а с кого мне брать остальные деньги?

Услышав о деньгах, Ло Бо сунул руку в хлопковые штаны и достал монеты, полученные от Цуй. Юй Юнь тоже извлек скомканные купюры.

Крестьянин схватил все, что было у ребят, пересчитал и покачал головой.

– Мало, – выдохнул он клуб табачного дыма.

– Это все, что у нас есть, – развел руками Ло Бо.

Крестьянин насупил брови. С недовольным видом он сунул деньги в рукав и кивнул на крытую телегу.

– Давай, залазь.

– Если что, мы можем ее подождать, – сказал Ло Бо. – Может, она еще и придет.

– Делать мне больше нечего, – фыркнул старик. – У меня и без того забот хватает. Если захочет поехать, пусть отыщет меня, когда я вернусь.

Уставший Ло Бо помог Юй Юню забраться в телегу, после чего залез в нее сам. Щелкнул кнут. Продолжая прижимать к себе мальчика, Ло Бо закрыл глаза. В ноздри бил запах навоза. Телега мерно покачивалась из стороны в сторону, и он быстро уснул.

Во сне ему привиделся Безмятежный Журавль. Крестьянин куда-то исчез, и теперь телегой правил мудрый отшельник, который вез ребят к месту назначения. Старик был в грязных лохмотьях, вместо кнута он держал в руках тростинку, и не курил трубку, а играл на флейте. «На что мне эти хлопоты? – спросил он, отнимая флейту от губ. – Разве они не знают, что я стар?» Ло Бо спросил его, куда они едут, но дряхлый отшельник продолжал повторять одно и то же: «На что мне эти хлопоты? Разве они не знают, что я стар?» Тогда Ло Бо спросил, встретятся ли они там, куда они едут, с госпожой Цуй, но услышал все тот же ответ. «Приехали! – вдруг вскричал отшельник. – На кой мне все это – не понимаю…» Телега остановилась. Перед ними поблескивал пруд со звездами. Его поверхность была такая же темная, как и небо над головой. Из него пили олени, опустив головы к воде. Над прудом зигзагами носились стрекозы. «Как же тут красиво», – прошептал Ло Бо. Кругом не было ни души. Перед мальчиком раскинулась степь, дышащая жизнью, но в ней не было людей. «Разве они не знают, что я стар?» – мудрый отшельник двинулся прямо по воде к горизонту. Ло Бо что есть духу кинулся за ним, но все равно никак не мог догнать.

Мальчик проснулся резко, словно от толчка. Сон разлетелся обрывками, Безмятежный Журавль исчез. Наступило утро. Юй Юнь спал у мальчика на руках. Почувствовав кожей его дыхание, Ло Бо вспомнил о госпоже Цуй, и ему снова захотелось заплакать. Он чувствовал нутром, что этих слез не нужно стыдиться, но тут до него донеслись голоса ребят, веселый смех и чьи-то торопливые шаги, так напоминавшие детский топот, который он часто слышал на Матушке-Горе. В сердце Ло Бо вспыхнула отчаянная надежда, что теперь все будет хорошо и он наконец дома.

Крестьянин расседлал мула и откинул полог телеги.

– Вылазь давай, – сказал он. – Приехали.

– Так быстро? – удивился Ло Бо. Он вспомнил, как Цуй говорила, что поездка до деревни продлится по меньшей мере два дня и две ночи.

– Вылазь, говорю, – повторил крестьянин.

Выбравшись из телеги, Ло Бо обнаружил, что они и впрямь в какой-то глухой деревне. Куда ни кинь взгляд, повсюду виднелись невысокие горы, которые, подобно тучам, закрывали обзор. Крытые соломой дома, возле которых клевали землю куры, были маленькими и уродливыми: некоторые – из плоских камней, некоторые – из деревянных жердей. Чтобы войти в такой дом или выйти из него, здешним жителям приходилось нагибаться. У одной из хижин пес с залысинами деловито закапывал кость.

Ло Бо взял Юй Юня за руку и пошел вслед за крестьянином, который направился к зданию побольше, возле которого детвора играла в мяч. Кое-кто из ребятишек был постарше Ло Бо, кто-то помладше.

– Тебя как звать? – спросил Ло Бо паренек из тех, кто постарше.

– Ты откуда? – спросила у Юй Юня девочка с косичками.

– Мы из города, – ответил Ло Бо, стараясь как можно тщательней выговаривать слова на стандартном диалекте.

– А сколько тебе лет? – спросила девочка у Юй Юня. – Ты хорошенький. Ты любишь играть в мячик? Мы – так просто обожаем, но у нас одна команда сильнее другой, и, в общем, получается не очень честно. – Не дождавшись ответа, она повернулась к Ло Бо. – У тебя друг чё, тупой, что ли? Чего он не отвечает?

Ло Бо раскрыл было рот, чтобы ответить ей, но тут крестьянин схватил его с Юй Юнем за руки и поволок внутрь здания. Дед казался тощим и совсем старым, но хватка у него была на удивление крепкая.

Пол внутри был земляным и неровным. Его покрывали лужи, на поверхности которых плавали дохлые насекомые. Хотя с небес и не лил дождь, Ло Бо стало ясно, что крыша тут протекает. Мужчины сидели на земляных насыпях вокруг столешницы. Они ели и пили. Еду им подавали подростки, время от времени отправляя себе в рот то виноградинку, то кусок морковки. Девочка, державшая в руках поднос с фруктами, повернулась лицом к двери, и Ло Бо увидел, что у нее нет уха. Мужчина во главе стола встал, подошел к крестьянину и пожал ему руку.

– Эти, что ль, из города? – спросил он, кивнув на Ло Бо и Юй Юня. У мужчины имелись едва заметные морщины, выдававшие в нем человека лет сорока. Его нос напоминал зубчик чеснока. Он красовался в зеленом шелковом жилете и гладких синих штанах, а на его левой руке темнела татуировка дракона с выступающими малиновыми усами. Мужчина не отличался высоким ростом. Он был почти вровень с Ло Бо и вдобавок горбат. Тем не менее мальчику сразу стало ясно, кто тут главный.

Крестьянин что-то прошептал мужчине на ухо, после чего тот кивнул и протянул старику три серебряные монеты. После этого, отпустив Ло Бо и Юй Юня, крестьянин ушел, не сказав ребятам ни слова.

– Звать меня Хун Сюй, то бишь Красноусый. Я теперь ваш новый хозяин, – произнес мужчина. – Кто-нибудь из вас говорит на стандартном диалекте?

– Чуть-чуть, – подал голос Ло Бо. – Я вырос в горах. Мой друг не может говорить, – для наглядности он указал на рот Юй Юня.

– Ничего страшного, – улыбнулся Хун Сюй и, похлопав Ло Бо по спине, подвел мальчиков к столу.

Им освободили место, и Ло Бо с Юй Юнем сели. Безухая девочка налила воду в деревянные чашки, протянула одну из них Ло Бо, после чего хихикнула и что-то прошептала подружке.

– Завтра я расскажу, как у нас тут все устроено, а сегодня можешь отдыхать. – Хун Сюй взял со своей тарелки куриную ножку и протянул ее Ло Бо. – Ешь от пуза. Спи сколько хошь. Ты быстро сообразишь, что у нас тут не так много забот и куча времени для развлечений.

– Вы коммунисты? – спросил Ло Бо, не будучи уверенным в том, что правильно выговорил сложное слово, которое совсем недавно узнал от госпожи Цуй.

Хун Сюй захохотал. Остальные, кто сидел за столом, присоединились к нему. Даже прислуга начала смеяться.

– Коммунисты? – переспросил мужчина. – Глянь, какой умный! Само собой! Таких коммунистов, как мы, еще поискать. Мы заботимся друг о друге. Мы делимся тем, что зарабатываем. – Он указал на детей за своей спиной: – Мы одна большая семья.

За день Ло Бо успел познакомиться с несколькими ребятами. Некоторые жили тут уже много лет, а другие пробыли здесь всего несколько месяцев. «Здесь не так уж и плохо», – сказал ему мальчик, игравший в мяч. Он был примерно того же возраста, что и Ло Бо. «Раз в две недели мы ходим в город и попрошайничаем, а потом возвращаемся, отдыхаем и развлекаемся». Ло Бо спросил, ездят ли они на север, и мальчик ответил: «Да где мы только не бываем. Я слышал о Красной армии, о которой ты говорил. Может, мы и туда поедем». Некоторые дети постарше не желали общаться с Ло Бо. Когда он спросил у одноухой девушки, нравится ли ей здесь, она отвернулась, словно Ло Бо и вовсе не существовало. Мальчик решил, что ей, скорее всего, не хочется возиться со всякой мелюзгой.

К концу дня Ло Бо пришел к выводу, что условия тут гораздо хуже, чем в особняке иноземцев, однако Хун Сюй показался ему славным малым, а дети – более-менее счастливыми. В любом случае он был рад оказаться подальше от японцев. Кто знает, может, скоро в село прибудут разведчики Красной армии и к концу года он окажется у своих родителей, в точности так, как и говорила Цуй.

Вечером Хун Сюй отвел мальчика в одну из детских спален, обустроенную в укромном уголке в обеденной зале. Ло Бо расположился на большой каменной лежанке рядом с Юй Юнем и десятком других мальчиков. Они спали валетом, их ноги касались голов друг друга, и Ло Бо чувствовал, как воняет грибком от пальцев ног лежавшего рядом паренька. Что-то пробежало по ступням. Когда Ло Бо приподнялся и глянул, по залитому лунным светом соломенному матрасу пробежал таракан. Мальчик очень долго не мог уснуть. Преисполненный надежд, он гадал, какой жизнью теперь заживет.

Часть V

Воссоединение

1978 год

1

Еще нет и пяти утра. Небо приобретает мутный, грязный оттенок, делаясь цветом как вода в болотах вокруг пустыни Гоби. Пин и Юн прожили в Пекине двадцать лет, но до сих пор не могут привыкнуть к зиме. Они предпочитают юг, где можно круглый год ходить босиком. Они до сих пор удивляются, сколь быстротечны зимние дни. Даже в феврале уличные фонари включают только в девять, а потом уличное освещение отключают еще несколько раз, прежде чем окончательно погасить в полночь. Они знают расписание подачи электричества лучше многих других: Юн входит в состав комитета по энергопотреблению. Сколько же пересудов и возмущения вызвало решение освещать столицу зимой только по три часа в сутки!

Пин собирает блестящие обертки от леденцов и кидает их в мусорное ведро. Юн сметает ореховую шелуху. Беседа выдалась короткой, но в том не было вины писателя. Ответы супругов не отличались пространностью. Как ни пытался собеседник их разговорить, Пин с Юн все равно никак не могли подобрать нужных слов, чтобы рассказать о своем пропавшем сыне. Они предпочли свернуть разговор на обсуждение погоды и посоветовали молодому человеку поскорей возвращаться домой, покуда город не накрыл буран. На дорогах будет скользко, а свет дадут еще не скоро. Супруги надеялись, что угощение, иностранные конфеты и жареные орешки помогли писателю насытиться хотя бы физически, раз Пину и Юн не удалось удовлетворить его любопытство.

После того как с уборкой покончено, они садятся за чайный столик из Советского Союза, выполненный в традиционном русском стиле. На нем изображены сани, запряженные тройками коней, и парни, играющие на дудках. Супруги сидят в креслах, подложив под спины шелковые зеленые подушки, набитые гусиным пухом. В камине потрескивает огонь. Пин и Юн кутаются в теплые жилеты. Им уютно. Холодно, но уютно.

– Внук, значит, – произносит наконец Юн.

– А мы, получается, крестные, – Пин, дрожа, трет ладонь о ладонь.

– Наш кунфуист не разучился удивлять.

– Ничего удивительного не вижу, – пожимает плечами Пин. – Его сын два года как женат. Я бы как раз удивился, если б этого так и не случилось.

– Отсутствие новостей удивить не может. – Юн принимается ворошить дрова в камине. На мгновение вспыхивает яркое пламя, а в трубу устремляется дым.

– Завтра загляну к нему в гости, – говорит Пин. – Скажу, что он нас порадовал.

– Да ему плевать. Ну, по большому счету.

– Я бы так не сказал. Он все-таки наш друг, – Пин берет ее за руку, силясь согреть, да только его собственная рука холодная как лед. В последнее время он стал замечать, что чем больше у него становится морщин, тем сильнее он начинает мерзнуть. – Одним словом, не хочешь составить мне компанию – не надо. Навещу его сам.

– Нет уж, – поворачивается к нему Юн. – Я с тобой. Так будет лучше. После походим по рынкам. На носу – Праздник весны. Надо накупить подарков для сирот в детском доме.

Они навещают этот приют уже пять лет, с того момента, как в очередной и теперь, видимо, в последний раз поездили по горам лоло. Прошлой зимой директор детского дома предложила им кого-нибудь усыновить. «Вы приезжаете с подарками каждый февраль. Вы люди серьезные, с положением. Может, возьмете себе кого-нибудь?» «Вот вам, пожалуйста, новое поколение, – подумали супруги, – для них кровь все равно что водица». Чужой ребенок будет их только отвлекать. Да, на некоторое время он облегчит душевные муки. Да, порой отвлекаться от мрачных мыслей полезно, например на праздниках, когда много свободного времени. Но приемный ребенок ничего не изменит. Факт остается фактом. Ло Бо они так и не нашли. Если они возьмут приемыша, то в глазах предков это будет выглядеть так, словно они оставили все надежды отыскать родного сына. Даже если Ло Бо сейчас на небесах и потягивает в райских кущах чай, он никогда не простит родителей за то, что они решили обойтись с чужим ребенком так, словно он вдруг стал им родным. Так, по крайней мере, считает Юн.

– Надеюсь, у торговцев найдутся сушеные кальмары, вяленая говядина со специями, финики в жженом сахаре или еще какая вкуснятина, – говорит Пин. – В прошлом году на прилавках было шаром покати. До сих пор не могу забыть, как расстроились дети, когда мы им вместо лакомств привезли игрушечные пистолеты и кукол.

– Вот как раз поэтому в этом году и надо начать готовиться заранее, – Юн тянется за листом бумаги. Супруг натолкнул ее на кое-какую мысль, и ей хочется составить список покупок.

Они продумывают этот список вместе в свете тусклой газовой лампы: утиные яйца в маринаде, соленые семечки, банановые чипсы, сушеная редька в жженом сахаре, вяленые свиные уши в перце, жареный тофу, говяжья соломка в сладком чесночном соусе и многое, многое другое. Супруги оживляются. Они то и дело смеются, вспоминая давно забытые кушанья, которыми их баловали в детстве. Порой то Пину, то Юн приходит на ум каком-нибудь деликатес, о котором только слышали, но никогда не пробовали, и они тут же добавляют его.

Покончив с делами, они быстро засыпают, что с ними не случается уже давно. Они не чувствуют холода, даже когда камин гаснет.

2

Ранним утром, когда по громкоговорителям начинают передавать ежедневные новости, супруги решают отправиться в гости к Хай-у. Подъехав к тротуару его дома, они некоторое время наблюдают за детьми через тонированные стекла лимузина. Девочка лет десяти держит в руке связку горящих петард. Она с визгом отбрасывает ее в сторону, и петарды начинают взрываться. Девочка с друзьями смеются. У большинства детей в руках тоже связки петард, но ребятня робеет, размышляя, стоит их поджигать или нет.

Водитель, выбравшись из автомобиля, спешно открывает Пину и Юн дверь. Детвора, побросав петарды, окружает лимузин «Хунци-CA770» – это первая отечественная автомобильная марка КНР. После того как отгремела гражданская война, Пин стал одним из отцов-основателей первого завода, который стал выпускать эти машины. Бывший оружейник выходит и улыбается ребятне.

Прижав ладони лодочками к стеклу, дети заглядывают в окно лимузина. От их дыхания запотевают стекла, их пальцы скользят по гладкому черному капоту. Кто-то, скрестив руки, опирается на крыло. Один из мальчиков, воспользовавшись тем, что друзья отвлеклись на машину, подбирает брошенную на землю связку петард и поджигает ее. Хлопки пугают Пина. Он оборачивается и видит плачущего мальчика, который дует на обожженные руки.

– Аккуратней! – кричит на детей Пин. – Порох – это вам не игрушка!

Он подходит к мальчику, осматривает его руки и смахивает черный пепел.

– Где твои родители? – спрашивает Юн. – Разве они не знают, что детям запрещено баловаться с фейерверками без присмотра взрослых?

Все дети выстраиваются перед ними и смотрят себе под ноги. Пин видит страх на их лицах. Они боятся зеленых армейских шинелей, военных фуражек и блестящих медалей. Возможно, некоторые даже помнят, как совсем недавно их родителей забирали люди в такой же форме.

– Кто твои папа и мама? – не сдается Юн. – Мне хоть кто-нибудь может ответить?

Пин берет ее под руку и отводит в сторону, после чего присаживается на корточки и улыбается.

– Вам ничего не угрожает. Вашим родителям тоже. – Он переводит взгляд с одного детского личика на другое, силясь понять, не родственники ли это Хай-у. – Кто мне подскажет, где живет одноногий дедушка?

Самая старшая из девочек поднимает руку. Именно она первой зажгла связку петард. Сейчас она кутается в ватник, закрывающий ее от коленок до шеи.

– Давненько мы тут не бывали, – улыбается Пин. – Ты сможешь проводить нас к нему?

Девочка кивает.

– Бао, – обращается Юн к водителю и показывает на остальных детей.

Водитель сует пальцы в рот и заливисто свистит.

– А ну налетай! – кричит он. – Кому охота в машине посидеть?

Гомоня от восторга, ребятня окружает хохочущего водителя.

– Кажись, у меня в машине и леденцов маленько завалялось, – смеется он.

Супруги следуют за девочкой. Вместе они поднимаются по лестнице. К тому моменту, когда Пин и Юн добираются до самого верхнего, пятого, этажа, они тяжело дышат. Кровь так и стучит в висках.

– Хай-у в своем стиле. Он мог выбрать квартиру на любом этаже, но нет – забрался на самый верх! – еле ворочает языком Пин.

– Он въехал в этот дом один из первых, – кивает Юн.

Девочка начинает пятиться:

– Наставник Хай-у заставляет нас бегом подниматься на сюда по пять раз в день. Он так нас тренирует.

– Наставник Хай-у? – переспрашивает Юн. Ее охватывает смех, который сменяется кашлем.

– Он говорит, что если у дерева нет ствола, то и сучья у него не вырастут.

– Да неужели? – улыбается Пин. При мысли, что он вот-вот свидится с другом, его охватывает волнение. Жаль, что он не приехал сюда раньше. Да и вообще они могли бы видеться чаще.

Они подходят к двери, обклеенной черно-белыми афишами последних военных кинолент: Хай-у всегда их обожал. Пин деликатно стучится. Ответа нет. Ему на помощь приходит девочка, которая изо всех сил начинает молотить в дверь кулачками.

– Наставник Хай-у, открывайте! У вас гости! – Она поворачивается к Пин и Юн: – Наставник порой туговат на ухо.

Наконец дверь открывается. На лестничную площадку раздраженно выглядывает одноногий старик.

– Тренировка начнется через час… – начинает он, но умолкает при виде Пина и Юн, стоящих за спиной девочки. Узнавание на его лице сменяется смущением. Девочка несется прочь вниз по лестнице. Слышится гулкое эхо ее шагов.

– Привет, старина, – говорит Пин.

– Ты, я вижу, скучать себе не даешь, – добавляет Юн.

Хай-у, суетясь, приглашает их к себе, извиняясь за царящий в квартире беспорядок.

– Если б я знал, что вы ко мне заглянете, я б вам что-нибудь приготовил, – говорит он. – Ну или хотя бы форму надел.

– Ничего страшного, – успокаивает его Пин. – Я так погляжу, ты по-прежнему бодр и крепок телом.

Бывший оружейник говорит совершенно искренне. Хай-у на пять лет старше его и Юн. Ему почти семьдесят, но, несмотря на это, он поджарый, мускулистый, а его румяное лицо напоминает Пину персик. Квартиру отапливает всего лишь одна батарея в углу, и потому здесь не шибко теплее, чем на улице, но, несмотря на это, Хай-у ходит в рубашке с закатанными рукавами. Он обмахивается свежим номером «Жэньминь жибао». Тут Пин вспоминает, что его друг вырос в Северной Маньчжурии, недалеко от границы с Советским Союзом. Видать, пекинская стужа кажется ему обычной прохладой.

– А где твоя жена? – спрашивает Юн. Ее взгляд скользит по грязному полу, наполовину побеленному потолку и стенам, по плите, заставленной грязными кастрюлями и сковородками. Она не считает себя чистюлей, но картина, представшая перед ее взором, воскрешает воспоминания о совместном житье-бытье в горах Тецзиншани.

– Поехала к родителям в Шэньян, – отвечает Хай-у. – Все-таки праздники, вот я и не стал возражать. Да я и сам рад. Чего горевать-то? Что мне плешь пару дней никто выедать не будет? Сразу ясность в мыслях появилась.

– Квартира нравится? – спрашивает Пин. – Таких домов в стране раз-два и обчелся. Новая серия, только начали строить.

– Жилье роскошное. Чисто императорский летний дворец.

Юн скрещивает руки на груди. Одноногий старик перед ней ничем не отличается от того Хай-у, которого она знала в юности и уже почти успела позабыть. Воспоминания начинают раскручиваться перед ней, словно лента. Ее охватывает раздражение, но при этом Юн отчего-то приятно.

– Ты, видать, и сам догадался, чего это мы к тебе явились, – говорит она. – Нам хотелось лично сказать тебе, как нам приятно, что ты о нас вспомнил.

– Ну, а кого мне было еще попросить? – Хай-у почесал небритый подбородок. – Или, думаете, я забыл, как вы отказались стать крестными моему сыну?

Юн хочется сказать, что надо быть до конца честным – никто в этой просьбе Хай-у не отказывал. Супруги ее просто проигнорировали. Двадцать лет назад, когда жена Хай-у подарила ему ребенка, он отправил им телеграмму с приглашением приехать на празднование первого дня рождения сына. Он жил в другой провинции, и телеграмма шла до Пекина неделю. Как раз в это время супруги получили известия из горного района, где проживали лоло, и узнали о деятельности банды попрошаек. Все свидетели в один голос уверяли, что если Ло Бо и выжил, то он, скорее всего, остался калекой: либо у него лицо в шрамах, либо горб, либо он лишился уха или руки. Тревога и душевные страдания супругов были тем мучительней оттого, что другие члены Политбюро попросили их отложить поиски сына до стабилизации политической обстановки: было бы неправильно, если б в сложное для страны время руководящие партийные работники занимались решением личных, семейных вопросов. Телеграмма с приглашением от Хай-у стала пригоршней соли на ноющую незаживающую рану.

– Времена был другие, – разводит руками Пин.

– Многие считали крестничество буржуазным пережитком, которому не место в новом, социалистическом обществе, – добавляет Юн.

– Никогда такого не слышал, – качает головой Хай-у. – Даже на пике творившихся безумств, – он хмурит брови, отчего становится похож на лиса. – Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения. Надо смотреть в будущее, вместо того чтобы копаться в прошлом. Итак, давайте к делу. Как мне назвать внука? Идеи есть?

3

По прошествии часа супруги, хохоча, спускаются по лестнице.

– Ну дает, – качает головой Пин.

– Жилье роскошное. Чисто императорский летний дворец, – передразнивает Хай-у Юн.

– Оказывается, я успел по нему соскучиться.

– А я зато нет.

За время разговора до супругов дошло, что Хай-у попросил их стать крестными внуку не только потому, что они были старыми друзьями. Кунфуист поступил умно и даже расчетливо. Рано или поздно он непременно попросит их об одолжении подыскать для невестки толкового гинеколога, достать талоны на сухое молоко, пристроить внука в приличный детский сад. Хай-у знает, что Пин и Юн это по силам. Ну, а они, если уж на то пошло, вовсе не против помочь. За прошедшие годы даже скромняга Пин привык и к лести, которую пускали в ход подчиненные, когда просили о повышении, и к застенчивым улыбкам друзей, обращавшихся к нему, когда им требовался дополнительный продовольственный паек. Он уже не удивлялся, когда ему дарили чай или спиртное, которые прилагались к записке с мольбой поспособствовать смягчению приговора какому-нибудь родственнику, совершившему мелкое преступление.

Все еще смеясь, супруги усаживаются в машину, наслаждаясь мягкостью кожаных сидений и теплом, царящим в салоне благодаря обогревателю. Если б им было сейчас по двадцать лет и они увидели бы себя нынешних со стороны, им стало бы стыдно. Юн говорит водителю, что им еще долго сегодня предстоит колесить по городу, и тот поправляет фуражку, поглядывая в зеркало заднего вида.

Лакомства пользуются большим спросом, особенно во время праздников. Поскольку продовольствие нормируется, торговцы не имеют права продавать больше трех-четырех единиц товара одному человеку, даже если он занимает важную должность. Чтобы накупить достаточно угощений для сирот в приюте, Пину и Юн придется объехать несколько рынков. Повсюду – длинные очереди, но их лимузин и форма привлекают внимание торговцев, которые тут же подходят к ним с карандашами и блокнотами и спрашивают, что им принести. Пин и Юн всегда платят в два раза больше, как наличными, так и талонами на еду, а прежде чем уйти, спрашивают фамилию продавца, чтобы тот знал: его внимательное отношение не будет забыто.

Юн прекрасно известно, что сейчас всё в дефиците. Зимой даже в столице товаров не хватает. И все же ее переполняет гордость, когда она видит, что горожане в очереди, вместо того чтобы ругаться и пребывать в раздражении, весело разговаривают и смеются, прижимая к себе своих малышей, чтобы проверить, а вдруг те замерзли. Большинство из них помнят гораздо более тяжелые времена. Некоторые хоронили матерей, едва держась на ногах от голода. Воспоминания об этом до сих пор настолько свежи, что от них трясутся руки. У других за столом не принято говорить об умерших от голода родственниках. Стоит лишь упомянуть их имена, и трапеза остается несъеденной.

Юн вынуждена признать: со смертью Мао ситуация в стране начала постепенно улучшаться. После возвращения Дэн Сяопина, против которого она изначально выступала из-за его прозападных взглядов, партийным и административным органам предоставили бо́льшую свободу действий. Снова открылись школы; стали появляться частные компании. Многочисленные запреты, препятствовавшие осуществлению «буржуазной» политики, отменили, а план «четырех модернизаций» в сфере сельского хозяйства, промышленности, технологии и военного дела начали воплощать в жизнь.

Именно здесь, на этих рынках, Юн начинает замечать последствия благотворных изменений. Именно здесь она ощущает, что мечты ее юности о новом Китае наконец обретают кровь и плоть, становясь реальностью.

Напоследок супруги заезжают на неофициальный (и нелегальный) рынок, который находится за городской чертой. Ухабистая грунтовка, покрытая следами тележных колес и отпечатками копыт, уводит их прочь от главных дорог. Она заканчивается возле полуразрушенного склада, где некогда хранили уксус. Древнее строение с дырявой крышей давно заброшено, а его бывший владелец-богатей либо умер, либо раскулачен. Когда их машина подъезжает поближе, мулы расступаются, а народ, побросав корзины и кошелки, смотрит на лимузин. Толпа самая разношерстая: есть и селяне, и коренные пекинцы. Крестьяне продают здесь выращенный тайком от властей урожай. Плату берут и деньгами, и талонами на еду. Кроме снеди, на рынке можно приобрести и заграничные товары, вроде наручных часов и солнцезащитных очков.

Водитель Бао паркуется возле корыта, из которого пьют мулы. Пин и Юн открывают дверь. Они чувствуют вонь навоза, которую отчасти перекрывает запах щелока. Юн велит водителю Бао подождать.

– Мы ненадолго, – говорит Пин. Здесь, в отличие от других рынков, ни один торговец не рискнет подойти к их лимузину. А что, если чиновники внутри автомобиля приехали не за покупками, а собирать штрафы?

Вход на склад частично перекрывают ржавые железные двери. Закрыть их невозможно, мешают бетонные столбики. Пин и Юн протискиваются сквозь очередь, выстроившуюся за салом. Мужчина где-то впереди кричит мяснику, чтобы тот поправил весы, прежде чем назвать цену. Супруги проходят мимо продавца тофу, который смотрит на них с подозрением, а затем мимо торговца пластмассовыми безделушками – водяными пистолетами, резиновыми змеями, разноцветными воздушными шарами, – который, судя по выражению лица, готов в любой момент собрать товар и кинуться наутек. Основательно углубившись в здание бывшего склада, Пин наконец достает бумажник перед ларьком с арахисом в сахаре. Другие торговцы успокаиваются и перестают смотреть в сторону супругов.

– Два кило, – говорит Пин. Расплатившись, Юн показывает на другой прилавок, на котором сложены банки с личи. Они устремляются к нему с поспешностью школьников, чуть не споткнувшись по дороге о лежащий на земле кирпич. Торговка, уверяющая, что приехала сюда с самого юга, кладет по личи в ладонь Пин и Юн – на пробу.

– Вкуснее вы здесь не найдете, – произносит она. – Они прямо из моей деревни.

Она говорит с гуандунским акцентом, по которому Пин понимает, что торговка не врет – она действительно с юга.

– Пять банок, – кивает он.

Перекатывая сладкий личи во рту, Юн толкает мужа локтем.

– А давайте не пять, а десять, – поправляет себя Пин.

Когда с покупками покончено, супруги успевают набрать столько всего, что водителю Бао приходится затушить сигарету и броситься им на помощь. Открыв багажник, он помогает погрузить туда добычу; теперь лакомств достаточно, чтобы насытить сотни сирот, которые много месяцев не пробовали ничего сладкого.

Когда Бао закрывает багажник, Пин и Юн замечают человека, залитого полуденным солнцем. Он сидит, скрестив ноги, рядом с мулами и моет длинные всклокоченные волосы водой из корыта. Он перебирает космы одной рукой, потому что вторая у него отсутствует. Рукав, где она должна находиться, пуст и завязан узлом. Мужчина моется, задевая культей металлическую стенку корыта, отчего раздаются звуки, напоминающие раскаты грома.

Супруги не знают, кто первым из них заметил калеку, но, когда они переглядываются, в глазах у обоих один и тот же невысказанный вопрос.

– Он давно здесь сидит? – спрашивает Пин водителя.

– Вы про этого бомжа? – уточняет Бао. – Он подошел ко мне сразу после того, как вы зашли на рынок, товарищ директор. Спросил, нет ли у меня чего поесть. Хотите, я скажу ему, чтобы убрался отсюда?

Пин мотает головой. Он просит Бао снова открыть багажник. Юн берет мешочек с арахисом и банку личи и вместе с мужем идет к незнакомцу.

Нищие – зрелище достаточно необычное. Им запрещено пересекать границу столицы, и хотя с формальной точки зрения рынок находится за городом, такие, как он, все равно очень рискуют. Полиция запросто может арестовать его и бросить в тюрьму. Должно быть, он явился сюда совсем недавно, причем из провинции.

Подойдя поближе, Пин и Юн слышат, как мужчина что-то напевает на незнакомом языке. Он не ханец? Интонация певучая, она переливается, устремляясь то вверх, то вниз, причем иногда в пределах одного слова. Может, он русский, которых немало в Маньчжурии? Нет, волосы слишком темные. Тибетец или монгол? Но у него не такие свирепые черты лица. Откуда эта песня, мелодия которой с каждой секундой становится все более и более знакомой?

– Прошу прощения, – говорит Пин.

Незнакомец прекращает мыть волосы, опершись рукой о землю, поворачивается и начинает быстро моргать. Вода стекает по густым бровям. Стоит его взгляду сфокусироваться, как лицо тут же приобретает испуганное выражение.

– Я не нищий! – быстро говорит он, маша на супругов рукой. – Пожалуйста, не арестовывайте меня! Я так выгляжу только потому, что долго шел пешком. Только сейчас появилась возможность помыться. И я бы не притронулся к этому корыту, если бы торгаши не были такими жадными. Хочешь помыться – плати фэнь, а мне надо только ополоснуться.

Говор нищего странный, и Пин никак не может понять, откуда он родом. При этом акцент, как и песня, кажутся им неуловимо знакомыми. Пин преисполнен надежд, но после долгих лет бесплотных поисков он колеблется, страшась горечи разочарования. Неужели Небо способно на такие фокусы? Незнакомец их сын? Не может быть. Вздор, нелепица.

– А ну-ка встань, – велит нищему Юн.

– Не надо, пожалуйста. Я вас очень прошу. Умоляю, – бомж начинает всхлипывать.

Он подается вперед, протягивает руку и тянет Юн за штаны. Всхлипывания сменяются рыданиями. Слезы струятся по его лицу, словно вода из крана. В одно мгновение незнакомец становится воплощением самого несчастья. «Он словно весь состоит из атомов страдания», – думает Пин. Атомы. Это слово он выучил после войны.

– Мы не собираемся тебя арестовывать, – Юн трясет перед нищим пакетиком с арахисом и банкой личи. – Думаешь, если б мы хотели бросить тебя в тюрьму, мы бы стали тебе это предлагать?

Нищий встает. Он все еще с подозрением поглядывает на супругов. Он не смеет посмотреть им в глаза и продолжает всхлипывать. Даже со столь близкого расстояния сложно сказать, сколько ему лет. Ниспадающие на лицо волосы скрывают большую часть его лба и щек. Муж с женой не могут понять, где тут на лице морщины, а где – грязь и сажа. От нищего пахнет так, словно он только что вылез из бочки с квашеной капустой.

– Откуда ты родом? – спрашивает Юн.

Бомж не отвечает. Возможно, он думает, что вопрос – это ловушка. В конце концов, все, что он скажет, может быть использовано против него.

– А что за песню ты напевал? – спрашивает Пин. – Она не из этих мест.

– Из этих, – энергично кивает нищий. – Может быть, ее не поют в Пекине, но я разучил ее в деревне неподалеку. Клянусь, мне сюда можно.

Пин успокаивающе выставляет перед собой руку:

– Не бойся. Ты не смотри на то, что мы в форме. Честное слово, мы не охотимся за такими, как ты.

Он просит Юн открыть пакет с арахисом. Затем он достает орешек и протягивает его незнакомцу. Мужчина засовывает его в рот, даже не очистив от скорлупы. Юн предлагает ему еще. Искоса поглядывая по сторонам, нищий засовывает две пригоршни орехов в огромные карманы. Швы карманов грубые, коричневая ткань не сочетается с цветом куртки.

– Бери весь пакет, – говорит Пин.

Мужчина поспешно выхватывает у него упаковку арахиса и засовывает ее в карман. Юн протягивает ему банку личи, и нищий запихивает ее в другой карман. Слышно, как внутри хрустят орешки.

– Эта песня из провинции Сычуань, – наконец признается бомж. – Я там вырос. Но родился я в тех краях, о которых никто из вас не слышал.

– Ну, может, все-таки слышали. Давай проверим, – предлагает Юн.

– У этого места нет названия, – мужчина улыбается, от слез не осталось и следа. Кинув в рот орешек, он с довольным видом качает головой. – Или, может, есть, но я его уже не помню.

Юн поворачивается к Пину. Супругам кажется, что они смотрят друг на друга целую вечность. Им словно хочется узнать: не показалось ли им?

Нищий и вправду сказал, что родом из Сычуани? Неужели случилось чудо и перед ними их Ло Бо, которого ветер судьбы сорвал юным зеленым листочком с ветви и унес прочь, а теперь вернул обратно? Да, листок слегка пожух и увял, но какая разница, если это он, наш Ло Бо? Или, может, человек перед нами призрак, галлюцинация, игра света, нечто такое, что можем видеть только мы?

Имеем ли мы право поверить в невероятное?

У них еще много вопросов, но долго разговаривать с нищим на людях не самая светлая мысль. Внимание людей всегда привлекает все необычное, того и гляди вокруг них соберется толпа. Зеваки могут задаться вопросом, почему люди в форме не арестовывают бомжа, по городу пойдут слухи, сплетни. К чему лишние сложности?

– Ты когда-нибудь катался на машине? – спрашивает Пин. – Я не про грузовик какой-нибудь, а про лимузин, где тепло и уютно.

Нищий качает головой, поглядывая на блестящую черную машину, стоящую за спиной Пина.

– Ну как, покатаемся? – спрашивает бывший оружейник. – Я не шучу. И не бойся. Это не ловушка.

– Подарок на Праздник весны, – говорит Юн.

Мужчина кидается к корыту. На мгновение сердца супругов замирают в тоске. Однако нищий не пытается убежать, он просто тянется за своим скарбом – пухлым заплечным мешком, привязанным к ветке дерева, – и возвращается.

Супруги ведут его к машине. Водитель открывает им дверь. Не сдержавшись, он с досадой фыркает, когда из карманов бомжа начинает сыпаться ореховая шелуха, которая царапает обивку салона. Пин садится на переднее сиденье. Бао с раздражением спрашивает, куда ехать, и Пин отвечает:

– Домой.

4

В доме четыре спальни, но супруги пользуются только одной. Если бы Мао не подарил им этот особняк, его бы превратили в казарму для офицеров или поликлинику. Наверху имеется комната с ванной и горячей водой – большая редкость для Пекина. Сами супруги пользуются ею от силы раз в месяц, чтобы экономить газ и воду. По утрам они моют руки и умываются в фарфоровом тазу, а вечером в том же тазу моют шею и ноги, после чего выливают грязную воду в горшки с папоротниками и помидорами. Каждую неделю они натирают паркетный пол воском – не столько для того, чтобы он блестел, сколько чтобы защитить его от плесени. Единственное произведение искусства в доме – портрет Председателя Мао в натуральную величину, висящий на видном месте над обеденным столом. Под портретом еще одна картина, изображающая бегущих японцев, разгромленных в ходе Битвы ста полков[13].

– Здесь… – нищий словно теряет дар речи, – здесь очень красиво.

– Не стесняйся, – кивает Пин. – Походи, погляди. Чувствуй себя как дома.

Бомж так сильно задирает голову, чтобы рассмотреть потолок и балкон на втором этаже, что, кажется, она вот-вот отделится от тела. Шея становится лиловой, на ней вздуваются вены.

Пин снимает с него куртку и обнаруживает, что она не одна, их на самом деле несколько. Всю эту одежду он водружает на лакированную вешалку у двери. Нищий остается в выцветшем синем свитере, рукав которого по-прежнему скрывает культю. Незнакомец очень худ, что совершенно неудивительно.

Супругам хочется, чтобы нищий обнажил торс. У Ло Бо имелась родинка прямо под плечом. Темное пятнышко в форме ромба. Только справа или слева? Муж с женой никак не могут вспомнить. В какой-то момент Пин уверен, что родинка была на правом плече сына, а Юн – на левом, но им удается убедить друг друга в обратном, и теперь Пин утверждает, что пятно находилось на левом плече, а Юн – что на правом.

– Мы забыли о манерах, – говорит Пин. – Мы так и не спросили, как тебя зовут.

– Кактусом меня кличут. Ну, потому что я крепкий и живучий, как кактус.

– Кто тебя так кличет? – спрашивает Юн.

– Мои друзья, попутчики, другие… – Он умолкает, не договорив.

– Другие нищие? – заканчивает за него Юн.

Мужчина замирает, кидает взгляд на свой вещмешок на чайном столике и куртки на вешалке, пытаясь, по всей видимости, прикинуть вероятность успешного побега.

– Не бойся. – Пин похлопывает его по плечу. – Мы же сказали, нас это не волнует. Мы не полиция. Мы военные ветераны. Мы не утруждаем себя отловом бездомных. – Он смотрит на Юн в поисках поддержки. – Мы хотим, чтобы в нашей стране на Праздник весны было как можно меньше голодных. Мы ездили на рынок, чтобы накупить продуктов для детского дома.

Кактус щурится и расплывается в широкой улыбке.

– Я не могу поверить своему счастью. Говорят, столица – это рай. Вот поэтому в этом году я решил отправиться на север. Врать не буду, я не ожидал встретить таких добрых людей. Теплу ваших сердец под силу растопить любой лед.

– Пойдем, – Пин ведет его к лестнице. – Ты говорил, что не прочь помыться. Лучше всего это делать теплой водой. Ты когда-нибудь принимал ванну?

Юн уже на втором этаже. Она идет в их спальню и достает одну из чистых рубашек Пина и пару брюк. Кладет их на раковину в ванной.

– Вот, будет что надеть, когда помоешься, – говорит она. – Весну следует встречать в новой одежде.

Пин объясняет Кактусу, как регулировать температуру воды: какой кран крутить, чтоб сделать потеплее, а какой – чтобы похолоднее. Затем он затыкает слив. Кактус с изумлением наблюдает, как в ванне начинает набираться вода, поднимаясь все выше и выше. Курится пар. Нищий погружает в воду руку, отшатывается, а затем медленно опускает ее снова. Пин достает три серебряные подставки: в одной мыло, в другой – скребок, в третий шампунь – и ставит их на край ванны. Нищий берет кусок мыла, нюхает его, откусывает, а затем выплевывает.

– Это для тела, чтобы мыться, – объясняет Юн. – А это, – она показывает на шампунь, – чтобы мыть голову.

Кактус медленно кивает, словно услышал некую великую мудрость. Он начинает раздеваться. Сперва он стягивает носки, потом штаны, а вот свитер снимать не торопится, явно стесняясь своего увечья. Не дожидаясь, покуда супруги уйдут, он переступает через бортик ванны. На миг мужа с женой посещает мысль – а не остаться ли им, однако Пин берет Юн за руку и мягко выводит ее за дверь.

– Не торопись, – кричит он. – Хорошенько помойся. Когда выйдешь, тебя будет ждать горячий обед.

Супруги не торопятся уходить. Они прижимают уши к деревянной двери. Изнутри доносится плеск воды, смех и крики восторга. Старики думают: «Даже если он и не наш сын, мы поступили правильно, взяв его к себе. Осчастливить человека в канун Нового года[14] – благое дело».

5

Весь следующий час супруги трудятся не покладая рук. Они режут овощи: морковь, имбирь, кинзу и зеленый лук, а также рубят баранину на мелкие-мелкие кусочки размером не больше рисовых зернышек. Когда у них заканчивается мясо, Юн отправляется в погреб у черного хода и приносит остатки баранины, которую муж с женой хранят на холоде под мешками с затвердевшей солью, тмином и разными специями. Пин уже замесил тесто и ждет, пока оно поднимется настолько, чтобы его можно было нарезать на колбаски и потом раскатывать. Они взялись за пельмени, блюдо, которое готовится в несколько этапов.

К счастью, гость следует их совету и не торопится выходить. Супруги слышат, как он сливает воду из ванной и наполняет ее снова. Они догадываются, что он решил воспользоваться случаем и постирать одежду. Как только это доходит до Пина, он снимает с вешалки одежду Кактуса, относит ее наверх и кладет у двери в ванную.

– Твои вещи у порога, – говорит он.

Вернувшись на кухню, он слышит, как отворяется и закрывается дверь ванной комнаты. Снова шум воды. Гость наполняет ванну в третий раз. С довольным видом Пин начинает нарезать тесто на колбаски размером с палец и раскатывать их на пельмени.

– О чем ты думаешь, муженек? – спрашивает Юн, кладя первый готовый пельмень на лист вощеной бумаги.

– Да я все пытаюсь сосчитать. Ему за пятьдесят.

– Я б сказала, за сорок. Ты подумай, сколько лиха он хлебнул. Бездомные всегда выглядят старше своих лет.

– Ну хорошо, может, ему под пятьдесят. Когда мы добрались до Сычуани, мне было двадцать два.

– А мне девятнадцать, – отвечает Юн.

– Хм, не думаю, что ему больше сорока пяти. – Пин качает головой, работая скалкой. – Очень хочется верить в чудо, но, боюсь, мне это не по силам.

Юн подходит к плите, наливает в кастрюлю воду и ставит ее на огонь.

– Не удивлюсь, если он еще моложе. Лет эдак под сорок.

– Скоро мы все узнаем.

Через час пельмени готовы, но Кактус все не выходит. Юн накрывает курящиеся паром тарелки мисками, чтобы еда не остыла. Пин ходит взад-назад, ломая голову над тем, что делать. Может, подняться наверх? Солнце уже село, и Пин включает люстру – сегодня особый день, и экономить электричество ни к чему.

Наконец сверху доносятся шаги. Кактус спускается медленно, осторожно, будто бы стараясь ступать как можно тише. Он останавливается у последний ступеньки. Его лица не видно за книжной полкой. Затем он опускает ногу на пол, секунду медлит, а потом выглядывает из-за угла. Увидев, что Юн с Пином ждут его за обеденным столом и смотрят в его сторону, он выходит и, семеня, направляется к ним. Мужчина идет ссутулившись, он явно ощущает себя не в своей тарелке.

– Прости, дедуля, мне так неудобно, что я надел на себя твою одежду.

Пин и Юн ошеломленно смотрят на бомжа. Он зачесал мокрые волосы назад, и теперь видно его лицо. В синей рубашке Пина на пуговицах и свободных серых штанах Кактус удивительно похож на оружейника. Именно так выглядел Пин в те времена, когда часами лил пули. Мужчина, отмывшись от грязи и сажи, оказывается достаточно молод. Может быть, даже слишком молод, чтобы оказаться их сыном. Обрубок его ампутированной конечности выступает из тонкой рубашки с короткими рукавами, словно голова черепахи, и супругам становится видно черное пятно (неужели это родинка?) прямо над извилистыми, похожими на речные русла шрамами, где когда-то находилось предплечье.

Муж с женой борются с порывом встать и обнять нищего. «Да это ж совсем я в молодости. Сейчас я словно в юности гляжу на собственное отражение в реке», – проносится мысль в голове Пина. «Да это вылитая копия моего мужа, только на двадцать лет моложе», – думает Юн. Однако супруги предпочитают не торопить события. Они напоминают себе, что, когда о чем-то мечтаешь всем сердцем, очень легко обмануться, приняв желаемое за действительное. Глаза человека, равно как и его чувства, – злейшие ему враги.

– Садись, – говорит Пин и тянется за палочками.

– Уксус дать? – спрашивает Юн.

Кактус выдвигает стул и опускается на него, с удовольствием ерзает на мягком сиденье, устраиваясь поудобнее. Пока Юн убирает вазы с фруктами, он терпеливо ждет, сжимая в руке палочки. Его пальцы чуть дрожат. Мучной аромат пельменей бьет бомжу в ноздри, но он не торопится их брать. Он смотрит на Пина, затем на Юн, а затем широко улыбается, обнажая желтые зубы.

– Давай, ешь, – Пин подхватывает палочками первый пельмень.

– Ну что ж, я тогда без церемоний, – говорит Кактус и кладет себе в тарелку сразу три пельменя. Несколько минут все молча едят. Каждый из сотрапезников, подцепив пельмень, обмакивает в уксус и кунжутное масло; а потом катает его во рту, чтобы остудить, прежде чем раскусить. Вскоре Пин и Юн откладывают палочки и смотрят на Кактуса. Они ищут в нем хоть что-то, напоминающее Ло Бо. Само собой, Юн никогда не видела, как ест ее сын, ведь он лишь сосал ее грудь. «Неужели этот мужчина с хищными губами – мой мальчик?» – задается вопросом она. Насколько ей помнится, Ло Бо никогда не был особенно жаден до еды, но, опять же, в те времена он еще не успел изведать того ненасытного голода, который наверняка не раз испытывал нищий, который сидел сейчас с ними за столом.

Большая миска с пельменями быстро пустеет. Юн ставит вариться еще одну порцию, и, пока Кактус ждет, Пин придвигается к нему поближе.

– Расскажи-ка мне о том месте в Сычуани, откуда ты родом. Это в горах?

– Да-да, само собой. Высоко в горах. Там растет особый сорт кактусов.

– Почему ты оттуда уехал? – спрашивает Юн, стоящая у плиты.

– Было нечего есть, – отвечает Кактус. – А я люблю это дело.

– А кем были твои родители? – Пин подливает уксус в пиалу мужчине.

– Не знаю. Я их не помню.

Помешав пельмени, Юн откладывает ложку в сторону.

– Не помнишь родителей? Как так?

– Не помню, и все тут, – пожимает нищий плечами. – Я и название родной горы позабыл. По башке много били, – он стучит костяшками пальцев по голове. – Когда мотает по стране, кого только не встретишь. Бывают очень плохие люди. Дерутся, толкаются, камнями кидаются. Вещи у меня воруют. – Он поворачивается к Пину и показывает шрам над ухом. – Я как кактус. Трясешь меня трясешь, а хрен из земли вынешь. Корни-то крепко держат. Так что меня лучше не обижать. Я завсегда отомщу.

– То есть как звали родителей, ты не помнишь, – продолжает Пин. – Но они у тебя были.

– Само собой, – смеется Кактус. – Я не ублюдок какой.

Юн ставит на стол еще две тарелки только что отваренных пельменей, и лицо Кактуса снова окутывают клубы пара.

Супруги решают пока особо не донимать гостя расспросами. Ему надо отдохнуть. Может, он несколько дней не спал. Сейчас ему нужнее всего мягкая постель да чарка рисового вина на ночь. Поговорить можно и утром.

Они отводят его в комнату рядом со своей. Когда-то все это было одной большой спальней, принадлежавшей хозяину особняка, но потом помещение разделили на два, чтобы разместить побольше солдат, раненных во время войны в Корее. Стена тонкая и не доходит до потолка. Пин и Юн лежат в постели и не могут сомкнуть глаз. Они слышат, как за стеной ворочается и храпит их гость.

– Что скажешь? – спрашивает Пин.

– Думаю, это он. Это наш сынок.

– Об этом много что свидетельствует, – кивает Пин. – Однако, может, лучше не торопиться? Как нам выяснить, что мы не занимаемся самообманом?

Супруги решают, что на следующий день обратятся за помощью к единственному человеку, который знал Ло Бо столь же хорошо, как и они. Забравшись под одеяло, они шепотом обсуждают планы на завтра. Они стараются говорить как можно тише: стенка тонкая, и им не хочется, чтобы их гость услышал то, чем мог бы воспользоваться ради собственной выгоды.

6

Хай-у очень долго молча сидит в кресле напротив Кактуса и смотрит на него, словно кот. Они все собрались в гостиной. По радио звучит постановка – «Сталь и пламя», в которой взвод красноармейцев прокапывает тоннель через медную шахту, чтобы спасти жителей деревни от кровожадных японцев: «Под покровом ночи они входят в ледяную воду реки. Бойцы Восьмой полевой армии, перемазанные грязью, с трудом выбираются на берег. В их руках – тяжелые лопаты, а в зубах – кусачки. Первых двух японских часовых снимают быстро – перерезав им горло, – но следующие двое дежурят недалеко от казарм, где спят тысячи вражеских оккупантов. За ними, в загонах для свиней, ютятся бедные жители деревни, работающие весь день без еды и воды. Они отчаянно ждут своих спасителей…»

Всякий раз, когда убивают очередного японского солдата, Кактус начинает радостно хихикать, а когда взводу удается незамеченным пробраться к шахте, он и вовсе принимается хлопать в ладоши. Его лицо приобретает печальное выражение, когда один из юных бойцов, подвернув ногу, умоляет лейтенанта оставить его – в противном случае взвод догонят японцы, и тогда всем конец. Когда передача подходит к концу, Кактус вытирает рукавом рубахи глаза, после чего впивается зубами в кусок вяленой говядины со специями.

– Я и не знал, что люди бывают такими храбрыми, – говорит он.

Пин кидает взгляд на Хай-у, который продолжает сверлить глазами Кактуса.

– Это радиопостановка. В реальной жизни все несколько иначе.

– Много отважных людей отдали свои жизни за победу, – говорит Юн, – но о них в таких передачах не расскажут.

Кактус принимается крутить ручку и ловить волну, чтобы звук был получше. Ему хочется прослушать анонс на следующую неделю.

– А ты воевала с японцами? – спрашивает он.

– Мы все воевали, – кивает Юн. – Они были повсюду.

– Я тоже с ними сражался, – говорит Кактус. – Но я не был солдатом, да и храбростью не отличался.

– А ну-ка расскажи, – подается вперед Хай-у. Он заговорил впервые за все утро.

– Наша шайка их просто ненавидела, – начинает Кактус с набитым ртом. – Когда могли, делали им всякие гадости. Само собой, мы с них брали денежки. Таскали им вещи, чистили ботинки. Но не все так просто. То шов незаметно распорем, то дырочку в подошве проковыряем. На следующий день глянь – а из рюкзака все выпало и в ботинках после дождя вода хлюпает. Вот смеху-то! Ох как они нас гоняли! Только мы что тараканы, разбежимся, и все. Ищи нас свищи в городе. Мы там каждый укромный уголок знали. – Теперь нищий взялся за арахис. Он поставил блюдечко на культю и удерживал его с ловкостью заправского официанта. – Я же говорю, мы хоть и не были солдатами, но все равно их ненавидели. Мы не собирались дозволять им так просто ходить по нашей земле.

– Это они отрубили тебе руку? – спрашивает Юн. Кактус широко распахивает глаза и роняет арахис, который рассыпается по полу и закатывается под диван.

– Ничего страшного, – говорит Пин. – Не хочешь – не рассказывай.

– Нет уж, расскажи. – Юн с осуждением смотрит на мужа. – Чего в себе такое держать? Только душу травить. А расскажешь, и сразу легче станет. Вот увидишь.

Кактус колеблется. Он поворачивается к Хай-у. Может, он хочет, чтобы кунфуист сперва рассказал, как потерял ногу. Может, просто ищет поддержки такого же калеки, как и он сам.

Хай-у прикрывает глаза и кивает:

– Давай, родной, говори. Тебе стыдиться нечего.

Кактус делает глубокий вздох:

– Японцы тут ни при чем. Зачем им со мной возиться? Только лишние хлопоты. Они вообще либо не обращали на нас внимания, либо сразу всаживали пулю промеж глаз. – Голос нищего становится тихим, превращаясь в шепот. – Это со мной сотворил главарь нашей шайки. Как-то вечером он дал мне опиум. На следующий день просыпаюсь – а руки уже нет. Только повязка. Я носился по двору и голосил, что твой петух. Всех шлюх перебудил своими воплями. А главарь схватил меня за шею и дал пощечину. Говорит, мол, ты мне потом еще спасибо скажешь. Небо всегда в неоплатном долгу перед теми, кто в молодости натерпелся горестей. На самом деле ему просто хотелось, чтобы вид у меня был еще жалостливее – так больше подавали милостыни, – Кактус фыркает, его лицо каменеет. – Скажу как на духу, мне очень хотелось его прикончить. Сколько я всего передумал. Мечтал подсыпать ему в чай медленно действующий яд или привязать его к дереву и отрубить сперва ноги, потом руки. Жаль, что японцы добрались до него первыми.

– И что же с ним случилось? – спросил Хай-у.

Кактус делает глоток грушевого сока.

– Он им рассказал кое-что полезное, а потом начал донимать: когда, мол, вы мне заплатите? Им было жалко денег, и они просто закололи его штыком. Прямо в грудь воткнули.

Хай-у закидывает ногу на протез. Пин и Юн переглядываются, после чего переводят взгляды на старого друга. Рано утром в машине они попросили его посмотреть на нищего трезвым взглядом и послушать, что он говорит.

«Мы себе не доверяем, – сказали они. – Уж больно нам хочется, чтобы он оказался нашим сыном. А ты вроде как лицо незаинтересованное».

И вот теперь Хай-у сидит с видом даосского мудреца и, кивая Кактусу, слушает его рассказ. Нищий все не умолкает. Он с сожалением сетует на то, что смерть главаря шайки была слишком легкой. Мерзавец был одурманен опиумом и, скорее всего, даже не почувствовал боли. Какая же это несправедливость, особенно памятуя о том, сколь мучительна была кончина некоторых друзей Кактуса.

Тут по радио начинается новая передача, на этот раз юмористическая, в которой фигурируют два военных пилота, и нищий резко умолкает. Он берет приемник и прижимает к уху.

Хай-у встает и кивает в сторону кухни.

– Ты это… слушай, наслаждайся… – говорит Пин нищему. – Если что, мы тут рядом.

Кактус настолько поглощен передачей, что совершенно не обращает на него внимания. Пин и Юн идут следом за Хай-у на кухню. Юн задергивает за собой занавеску.

– Ну? – шепчет Пин. – Что скажешь?

Хай-у чешет голову, его лицо искажается, словно от боли.

– Начнем с того, что у нас в стране полно бездомных. Вы это знаете не хуже меня. Есть куча инвалидов: у кого-то нет руки, у кого-то – ноги. Вы это тоже знаете. Историк Сыма Цянь однажды сравнил войну с казнью, когда от страны, словно у приговоренного к смерти, постепенно отрезают конечности. «Что было единым – разъединится, что было разделенным – соединится».

– Нечего нам лекции по истории читать. Мы тебя не за этим позвали, – говорит Юн. – Просто скажи, что ты думаешь. Это наш Ло Бо или нет?

Хай-у выставляет перед собой ладонь:

– Принимая во внимание все вышесказанное, а также исходя из того, что он родом из Сычуани, вырос в горах, примерно одного возраста с вашим сыном да и на Пина отчасти похож, должен признать, мне и самому хочется, чтобы он оказался нашим Ло Бо. Однако…

Из гостиной до них доносится взрыв визгливого смеха. Они выглядывают из-за занавески, нагретой полуденным солнцем, и видят, как Кактус, прикрыв рот рукавом, согнулся от хохота.

– Однако что? – спрашивает Пин.

– Однако, подводя итог, я более склонен полагать, что все это не более чем стечение обстоятельств. – Хай-у, прыгая на одной ноге, добирается до плиты и прислоняется к ней. – Судите сами. Он из Сычуани? Логично. После революции тамошним краям очень крепко досталось – куда больше, чем многим другим провинциям. В том, что он оттуда, нет ничего особенного. Равно как и то, что он сирота – эка невидаль, согласитесь? Вы сами оба сироты. Мы все сироты. Думаю, я не погрешу против истины, если скажу, что у нас вся страна – одна большая сирота.

– Но он ведь похож на Пина, – хмурится Юн.

– Это так, – кивает Пин.

– Да, определенное сходство есть, – соглашается Хай-у, – но люди сплошь и рядом встречают тех, кто на них похож. Даже если каким-то чудом он действительно ваш сын, мой вам совет: не воспринимайте его как сына. Сорок лет – срок немалый. Это ж почти полвека. Он уже не младенец, которого мы держали на руках. Все поменялось. Не осталось даже имени, которое вы ему дали. Вы по-прежнему зовете его Ло Бо, но он себя кличет Кактусом и, несмотря на все испытания, что выпали на его долю, гордится тем, кем стал. Не позволяйте внешности ввести вас в заблуждение. Он умеет давить на жалость. Он оттачивал это искусство годами. Послушайте, что говорю вам я, калека: для нас нет ничего приятнее, чем посчитаться с миром, который столь безжалостно обошелся с нами.

– Плевать нам на то, что он за человек, – качает головой Пин. – Главное, что он наш.

– Он наш, – повторяет Юн, снова выглядывая за занавеску. – Я вижу это в его движениях, смехе, в том, как он держит палочки…

– Осторожней, – грозит пальцем Хай-у. – Если то, во что вы хотите поверить, окажется правдой, вы имеете полное право ликовать. Но я о другом. Ничего от него не ждите. Да и что вы можете от него ожидать после почти полувековой разлуки? Вы и права не имеете чего-то ждать от него.

Пин берет Юн за руку. Ее ладонь напоминает оригами. В словах Хай-у есть здравый смысл, и Пин заставляет себя кивнуть.

Что же касается Юн, то она отказывается воспринимать слова кунфуиста. Для нее они превращаются в какую-то невнятицу, вздор. С тем же успехом он сейчас мог начать читать стихи на древнекитайском или объявить себя правителем Персии. Все, что говорит Хай-у, влетает в одно ее ухо и вылетает из другого. Она думает лишь о госте в соседней комнате – простодушном бездомном средних лет, жизнь которого была одним сплошным беспросветным страданием, и этот бедолага сейчас, позабыв обо всем, хихикает над радиопередачей, совсем как маленький мальчик.

7

Как супруги ни упрашивают Хай-у остаться на обед, чтобы еще немного понаблюдать за Кактусом, кунфуист непреклонен.

– Соседские ребятишки меня уже заждались, – говорит он. – Я обещал научить их стилю журавля. Не хочется подводить.

Пин велит водителю Бао доставить друга домой. На прощание Хай-у опускает стекло в двери лимузина и кричит:

– Придумайте побыстрей имя моему внуку. Мне нужно имя! Крестные вы или кто?

Они машут ему рукой и смотрят машине вслед. В воздухе тают клубы выхлопных газов.

Вернувшись в особняк, они обнаруживают, что Кактус уснул. Он лежит на диване и тихо посапывает, совсем как щенок. Муж с женой на цыпочках крадутся на кухню: пора готовить обед. Пин достает из ларя за окном остатки баранины и моркови, но Юн убирает это все назад.

– Снова пельмени? Так не годится, – говорит она.

– Это еще почему? – удивляется Пин. – Все их едят на Праздник весны. Таков обычай. Вон он их сколько вчера умял. Сразу видно, они ему нравятся.

– Я не собираюсь кормить сына одним и тем же. Это ему надоест – точно так же, как нам осточертели эти передачи по радио.

– Ты это… поаккуратнее… – Пин, памятуя о предупреждении Хай-у, напуган, услышав слово «сын» из уст Юн. – Не торопись его так величать.

Юн не обращает на него внимания. Она тянется к самой верхней полке и достает оттуда железную банку с черной бобовой пастой.

– Лапша, – с улыбкой говорит она, – мы приготовим нашему сыну лапшу.

Они смешивают пасту и свиной фарш на скворчащей от масла сковороде. Полчаса спустя все почти готово. Кухню наполняет густой аромат чеснока.

Робко заходит Кактус.

– Я могу чем-нибудь помочь? – нерешительно спрашивает он, глядя на плиту через плечо Пина.

– Нет, – качает головой бывший оружейник. – Мы вообще собирались тебя будить, только когда все будет готово.

Юн тянется палочками и подхватывает ими со сковородки немного лапши.

– Надеюсь, ты не имеешь ничего против этого блюда.

– Каждый день – мучное? – ахает Кактус. – Поверить не могу в свое счастье.

Нищий присаживается за кухонный столик. Он тихонько смотрит в окошко, за которым на улице гомонит ребятня, играющая в городки.

– Что-то не так? – спрашивает Пин.

– Да нет… – качает головой Кактус. – Просто лапша пробуждает во мне грустные воспоминания.

– Говорил же, надо готовить пельмени, – качает головой Пин.

– Грустные воспоминания? – Юн ставит перед нищим глубокую тарелку с темной от бобовой пасты лапшой. – Ты о чем? Расскажи.

Кактус дожидается, когда Пин и Юн сядут за стол со своими порциями лапши. Затем он отправляет в рот зубчик чеснока и принимается ожесточенно его жевать, словно собираясь с силами.

– Часто ли я ел досыта мучное? – спрашивает он. – Да я эти разы по пальцам могу пересчитать. Один раз, например, на своей свадьбе.

Он смотрит на Пина и Юн, которые кивают, изо всех сил стараясь скрыть изумление. Вдруг гость его заметит, смутится и замолчит?

– Сами понимаете, такому, как я, найти себе жену непросто, – говорит Кактус. – Да я и сам, если честно, поверить не могу, что у меня была жена. Бездомный нищий калека, и вдруг женат. Кто б мог подумать?

– Ну лицо у тебя красивое, – возражает Юн. – Так что удивляться тут нечему.

Кактус с восторгом хлопает по стулу, который стоит рядом с ним.

– Всякий раз, когда я о ней вспоминаю, мне становится грустно, но твои слова меня приободрили.

– Продолжай, – подбадривает его Пин.

Некоторое время Кактус молча разглядывает лапшу, которая то и дело выскальзывает у него из палочек.

– Она была не красавица. Впрочем, если б я сказал, что она была красоткой, вы бы все равно не поверили. В общем, она была тощенькой простушкой, да еще вдобавок и с заячьей губой.

Как оказалось, Кактус познакомился со своей суженой вскоре после того, как японцы потерпели поражение, а гражданская война между коммунистами и республиканцами еще не успела вспыхнуть с новой силой. Страна ликовала, и многие богачи на радостях расщедрились. В эти недели Кактус вместе с другими бездомными мотался по разоренным войной городам, на всю катушку пользуясь атмосферой всеобщего веселья. Его жене тогда было пятнадцать, и он поймал ее, когда она пыталась обшарить его карман.

– Тем утром я выглядел состоятельным малым: только что искупался в реке и нарядился в недавно подаренный мне твидовый пиджак. Большинство людей, скорее всего, не почувствовали бы ее тонких пальчиков, но я-то тертый калач, меня на мякине не проведешь. Я сразу же ощутил, как кто-то прикоснулся к деньгам в моем кармане. Ну я, не будь дураком, схватил ее за запястья и повалил на траву. – Кактус дергает руку к груди, затем хлопает ею по столу. – Народ в те дни на радостях был добрым и щедрым. Видать, эта штука оказалась заразной. Вместо того чтобы обчистить ее до нитки, на что у меня было полное право, я накормил ее ужином. Угостил ее лапшой наполовину из сорго, наполовину из пшеницы.

За трапезой под моросящим дождем Кактус узнал, что девушку из-за уродства не взяли в проститутки и потому бо́льшую часть своего детства она провела с другими нищими.

– Ей было ни к чему отрубать руку или ногу. Она и без того выглядела достаточно жалкой. Следующие два года она ходила за мной как тень и при этом называла мужем. В какой-то момент я и сам начал называть ее женой, а затем Зайчишкой. Бывали дни, когда мне хотелось избавиться от нее, и, стыдно признаться, случалось так, что я ее поколачивал. – Кактус большим пальцем принимается ковырять мозоли на руке. – Но сейчас я вспоминаю то время и понимаю, что эти дни были лучшими в моей жизни. Я очень по ней скучаю.

Юн протягивает ему носовой платок. Сейчас гость напоминает ей ее отца, когда тот был трезвым, и при этом она видит себя в девушке, которую описывает Кактус. Ей хочется перенестись в те далекие дни, стать Зайчишкой, заботиться о Кактусе и повсюду следовать за ним.

– И что же с ней случилось? – подается вперед Пин.

Стоит ему задать этот вопрос, как губы Кактуса начинают дрожать. Вскоре он начинает сдавленно всхлипывать. Рот у него при этом остается закрыт. Глаза широко распахнуты, и из них катятся слезы. Калека неподвижен как статуя. День назад он плакал совсем иначе.

– Ну будет тебе, будет, – Пин треплет его по плечу. – Это ведь как-никак дело давнее.

Юн берет платок и вытирает нищему слезы.

– Вы такие хорошие, – выдавливает из себя Кактус. – Сегодня праздник, а я только и делаю, что рассказываю всякие грустные вещи.

– Да ты говори что хочешь, – пытается приободрить его Пин. – Мы с тетей Юн, когда вдвоем, по большей части вообще молчим.

Кактус пытается выдавить из себя улыбку. Он смотрит на новый календарь, висящий на стене. На нем изображена огненно-красная змея – зодиакальный знак наступающего года.

– Праздник весны ведь надо отмечать со своей родней, так? – спрашивает калека.

Супруги согласно кивают.

– Если б я был сильнее, храбрее и умнее, у меня была бы родня… – вздыхает Кактус. Он прижимает к лицу пустой рукав, сморкается в него, после чего вытирает нос платком.

– Ничего-ничего, – отвечает Пин. – Если что, можешь считать нас с тетушкой Юн своей родней.

– Их у меня забрали! – вдруг истошно кричит Кактус. – Забрали, а я ничего не смог поделать! – Он тут же успокаивается – столь же внезапно. – Может, они сами не захотели ко мне возвращаться. Может, они были только рады, что их отняли у меня.

– Кто кого забрал? – озадаченно спрашивает Юн.

– Зайчишку и сына. Моего сына! Я сам у нее роды принимал! Ему было всего три годика!

Юн с Пином смотрят на нищего разинув рты. До них доходит, что когда-то они, сами того не зная, успели побывать бабушкой и дедушкой. Юн прикрывает ладонью рот, у нее перехватывает дыхание. Пин чувствует, что его ноги внезапно сделались ватными.

– Так у тебя был сын? – спрашивает он.

– У меня есть сын, – отвечает ему Кактус. – Мне нравится думать, что он все еще жив.

– И кто его у тебя отнял? Другие нищие? Новый главарь шайки?

Кактус мотает головой. Громко хлюпая, он принимается втягивать в себя лапшу. Его лицо делается злым.

– Их забрали солдаты отступающей гоминьдановской армии. Празднования закончились, и снова началась война. Солдаты направлялись в Чэнду, а оттуда самолетами их перевозили на Тайвань. У ихнего генерала в последнем бою погибла семья, и ему зачем-то понадобилась моя. Увидел, как мы побираемся на улице с плошками, когда мимо нас шли войска, и приказал своим солдатам посадить Зайчишку и Сверчка себе в машину. Я кинулся за ними бегом, но отстал… У этого ублюдка еще совести хватило мне прокричать: «Не беспокойся, я о них позабочусь!»

Пин и Юн чувствуют, как их сердца рвутся на части. Супруги и сами начинают всхлипывать. Они смотрят друг на друга, и в их взглядах одно и то же. Они словно молча вопрошают друг друга, не пора ли сказать гостю, кто он такой. Примет ли он их или, наоборот, в страхе сбежит? Сможет ли его утешить осознание того, что, хоть он и потерял много лет назад сына и жену, сегодня обрел мать и отца? Кроме того, получается, их внук сейчас на Тайване. Поскольку внешняя государственная политика в последнее время меняется – может, у них получится его отыскать.

– Ты уверен, что этот генерал сбежал на Тайвань? – Юн подсаживается к Кактусу поближе. – Многие переходили на сторону красных. Может, он тоже сдался? Ты не знаешь, как его звали?

– Я спрашивал у солдат, но они только смеялись надо мной, – шмыгает носом Кактус. – Одна паскуда мне сказала, что, если я хочу снова свидеться с женой и сыном, мне надо обзавестись лодкой.

На кухне повисает молчание. Уже сгустились сумерки, и Пин с удивлением замечает, что больше не может различить черты лиц жены и гостя, сидящих с ним за столом. Лапша, к которой бывший оружейник едва прикоснулся, остыла и стала липкой. Неожиданно его кто-то пинает под столом, и он обнаруживает, что Юн пересела к нему.

– Нам надо показать ему ту самую фотографию, – говорит она.

Часто заморгав, Пин наклоняет к супруге голову.

– Помнишь? Ту самую, в Яньани. Когда нас сняли сразу после завершения Великого похода.

Ну конечно! Наконец до Пина доходит, о чем толкует его жена. В 1935 году, когда Первая полевая армия пробилась на север, Политбюро разрешило западному журналисту проехаться по лагерям и сфотографировать выживших участников Великого похода, в том числе и бойцов Третьего корпуса.

Пину вспомнилось, каким он был в тот день. Тощий, кожа да кости, совсем смуглый от загара. Под конец похода он так ослаб, что едва мог сидеть, но все же в тот день собрался с силами и простоял много часов на солнцепеке, дожидаясь, когда журналист закончит фотографировать другие подразделения. Лицо оружейника на фотографии получилось совсем маленьким, не говоря уже о том, что его отчасти скрывала тень от дерева.

Юн права. Надо показать фотографию Кактусу. Она много лет служила в дивизионной агитбригаде и потому понимает: фотокарточка – это дело серьезное. Зачем сообщать сыну в лоб, что они ему отец и мать? Проще показать ему фотографию. Она откроет ему истину. Ведь он увидит свою точную копию на фотокарточке, которой больше трех десятков лет.

8

Они ведут гостя в заднюю часть дома. Рядом с кладовкой, в которой хранится уголь, имеется еще одна дверь, узкая, покрытая черной пылью. Пин перебирает ключи на связке, пробует один, потом второй и с третьей попытки наконец открывает замок. Стоит двери распахнуться, как бывший оружейник заходится кашлем. Юн сдувает пыль и паутину, после чего ставит керосиновую лампу на стеклянный шкаф, в котором хранятся фарфоровые тарелки, столовое серебро и оловянные фигурки кошек, рыб и верблюдов. Шкаф переливается в свете лампы. В комнате стоит запах горелой бумаги, язычок пламени горит неровно, трепеща и мерцая.

– Добро здесь по большей части не наше, – поясняет Пин. – Оно принадлежит предыдущему владельцу дома.

– Он приходился дальним родственником самому Чан Кайши, – добавляет Юн. – Видать, сбежал на Тайвань, поджав хвост.

Кактус достает из шкафа фигуру лошадки размером с большой палец и принимается ее изучать в свете фонаря. Затем он ставит ее обратно на прежнее место рядом с игрушечной каруселью.

– У нас тут вроде чулана, – говорит Пин. – Когда мы переехали в этот дом, то перетащили сюда все ненужное. С тех пор мы сюда редко заглядываем. Последний раз мы заходили сюда… Когда ж это было, Юн? Лет восемь, а то и девять назад.

Он указывает на армейскую палатку, небрежно сваленную в другом углу чулана. Юн берет лампу, и они втроем подходят к ней. Палатка перед ними выцвела до такой степени, что невозможно угадать ее изначальный цвет. Пин приподнимает ее. Под палаткой обнаруживаются связки писем, ржавые ножи, штыки, значки с портретами Председателя Мао, два пустых патронташа, дюжина миниатюрных цитатников, кусок свинца и видавший виды котел. Пин становится на колени и начинает во всем этом копаться.

– Это наша палатка – еще со времен Великого похода, – говорит Юн. – Сама не знаю, зачем мы храним ее столько лет.

Она кривит душой, и понимает это сразу, стоит словам сорваться с ее губ. Ей почему-то не хочется признаться сыну, что отступление армии, растянувшееся на годы, внушило ей убеждение, что нужно быть готовым в любой момент сорваться с места. По сей день ей снятся кошмары, в которых звучат горны, трубящие сигнал к отходу, и она кидается в чулан. Почти во всех этих снах Пин уже ждет ее здесь. Он снова молод, стоит над палаткой, пытается взвалить котел на плечи и кричит: «Слишком много барахла! Слишком много барахла!»

– Надо было вставить фотографию в рамку, – говорит Пин. Просмотренные вещи он складывает в кучи, сортируя их по размерам. Поочередно поднимая края палатки, он вытаскивает то, что скрывается под ними: гильзы, сигареты, заколки для волос, гвозди, и пуговицы. Он не может поверить, что когда-то использовал некоторые из этих предметов для изготовления оружия. Будучи заведующим одним из крупнейших промышленных производств страны, он уже давно перестал мастерить вещи своими руками. Когда отгремела гражданская война, он во всем признался Юн, в подробностях рассказав, что стало подлинной причиной смерти его друга Ло. Она от души закатила ему три пощечины, после чего велела больше никогда и ни при каких обстоятельствах не произносить это имя. После этого чувство вины, мучившее Пина, постепенно притупилось, а потом исчезло окончательно. Вместе с этим он напрочь позабыл, как делать оружие.

– А что это за фотография, которую ты хочешь мне показать? – спрашивает Кактус, приседая на корточки рядом Пином. – Может, я чем могу помочь? Я не хочу, чтобы ты, дядюшка, потянул себе спину.

– Ты так много всего рассказал о себе, что мы хотим отплатить тебе тем же. Иначе будет как-то неправильно, – говорит Юн. – Хочешь верь, хочешь – нет, но нам с дядей Пином тоже изрядно досталось, так что мы с тобой в чем-то похожи. Мы оказались в Сычуани в самые черные для Красной армии дни, и мы тоже много-много лет назад потеряли ребенка.

«Может, сейчас настало время обо всем ему сказать?» – думает она, но Кактуса вроде бы куда больше занимают груды безделушек, лежащие вокруг Пина, нежели ее слова.

– Конечно, в те дни многие наши товарищи потеряли своих близких, в том числе и детей. Даже Председателю Мао пришлось расстаться с дочерью.

– Почему? – спрашивает нищий.

– Мы воевали. Нам надо было избавиться от обузы, чтобы взять с собой побольше оружия и победить.

Кактус тянется за патронташем, встает и набрасывает его на себя.

– Ну как? Я похож на революционера? Вы были такими? – с улыбкой спрашивает он.

Юн поправляет патронташ так, чтобы он висел по диагонали от плеча до талии.

– Ну прям вылитый, – отвечает она, с трудом сдерживая слезы.

– Вот! Нашел! – восклицает Пин. Он поднимается и протягивает ей небольшой кожаный альбом, который уместился бы в карман рубахи.

Когда Кактус и Пин встают справа и слева от Юн, она принимается листать альбом страницу за страницей. Странно, ей казалось, что фотографии размером были больше. Их совсем немного, альбом такой тонкий, чтобы его можно пропихнуть под дверью. Первая фотография – портрет Мао в профиль. Далее следуют изображения других видных членов Политбюро: Чжоу Эньлая, Дэн Сяопина, Хуа Гофэна. Пин и Юн не помнят, куда они сунули фотографию, которую показывали журналисту, и потому всякий раз, переворачивая очередную страницу, они в ожидании затаивают дыхание.

– Столько солдат, – качает головой Кактус. – Столько героев.

Наконец Юн добирается до фотографии своего взвода. Память – странная штука, многие события в ней запечатлелись иначе. Неужели Секира пережила Великий поход? Юн была уверена, что ее зарезали в предгорьях Тибета на мясо. Вот Хай-у опустился на колени, а за ним выстроились в ряд недавно завербованные «красные дьяволята». Удивительное дело, ей всегда казалось, что он стоял рядом с Пином и опирался на его руку. И все же, несмотря на то что память ее подводит, она видит свое юное лицо, худое, сердитое и насупленное, а рядом – мужа. Половина его лица в тени, но другая половина легко узнаваема. Они стоят вместе, хотя и не держатся за руки. И не скажешь, что они муж и жена. Судя по фото, Пин явно чувствует себя не в своей тарелке, его руки плотно прижаты к бокам, как будто он стоит по стойке смирно. Он выдавливает из себя улыбку, очень похожую на ту, что сейчас на лице Кактуса.

– Узнаешь кого-нибудь? – спрашивает она нищего.

Кактус берет альбом и принимается изучать фотографию, тогда как Юн держит над ней фонарь. Пин наклоняется поближе к альбому, пытаясь оказаться в поле зрения Кактуса.

– Тетя Юн, я тебя нашел, – улыбается Кактус. Он поднимает глаза, щурясь глядит на женщину, затем поворачивает голову и смотрит на Пина. – А это ты, дядя, аккурат рядом с ней?

– Да, это я. – Пин верит, что сын не подведет и заметит сходство. Еще секунда-другая – и он обнимет их и назовет матерью и отцом.

– Что-нибудь еще заметил? – спрашивает Юн, указывая на фото Пина. – Узнаешь?

Кактус приближает изображение к лицу. Теперь он едва не тычется в него носом. В его глазах отражается фотография молодого Пина.

– Да, мы про это! – хором говорят супруги. – Ты видишь?

Нищий наклоняет голову, пытаясь рассмотреть картинку под другим углом. Юн подносит фонарь так близко к его лицу, что он касается страницы альбома.

– Вы про это? – спрашивает Кактус, похлопывая себя по груди. – Дядюшка в той же рубашке, что сейчас и я?

9

Дом снова погружен во мрак. Ночь выдалась безлунной. В щелях оконной рамы свистит ветер. Когда выключают уличное освещение, тьма становится кромешной: хоть закрывай глаза, хоть держи их открытыми – результат один.

– Ему надо время, – говорит Пин.

– Ты прав. Лучше на него не давить.

На несколько минут воцаряется молчание. Они слышат, как батареи наполняются горячей водой, и в комнате постепенно становится тепло.

– Сверчок. Сишуай. Хорошее имя, – вздыхает Пин.

– Лучше было бы придумать что-нибудь еще скромнее, чтоб лишний раз не привлекать внимание духов, – ворчит Юн, хотя ей и становится тепло на душе при мысли о том, что она – бабушка.

– А как нам назвать внука Хай-у? – спрашивает Пин.

– Не знаю, – вздыхает Юн. – Вообще, зря мы в это ввязались. Я уже жалею. Имя должен придумывать отец. Ему и нести ответственность за судьбу малыша.

– А Хай-у переложил ее на наши плечи.

Супруги смеются. Пина все еще одолевает досада из-за того, что Кактус, несмотря на фотографию, не заметил между ними сходства. Оно ведь так очевидно! Ну как же он не разглядел? Прежде чем выйти из кладовой, супруги вручили гостю альбом в надежде, что он еще будет рассматривать фотографию и в какой-то момент увидит на ней свою копию. Впрочем, Пина тревожит не только это. У него не идет из головы гибель Ло. Он, пока шарил под палаткой, словно заново пережил Великий поход. Снова ощутил ту же усталость в ногах, ту же тяжесть на спине и ту же боль вины, стягивающую виски. Он хочет поговорить об этом с Юн, чтобы она еще раз простила его – или наказала, но понимает, что это будет с его стороны ошибкой.

– Надо отвезти Кактуса в детский дом, – внезапно говорит Юн. – Там мы официально заявим, что он наш сын.

– Что? – Пин поворачивается и различает во мраке очертания лица супруги. Она смотрит в потолок.

– Подумай сам, – говорит жена. – Отличный вариант. Народ там отзывчивый и понимающий. Сейчас Праздник весны – Новый год, когда вся родня собирается вместе. Приедем в приют, объявим там, что он наш сын, а затем расскажем ему все в подробностях, предоставим ему неопровержимые доказательства, которые мы собрали за последние два дня. Затем оформим все документы. Наши товарищи по партии будут в шоке, но они не откажут в нашей просьбе.

– А как насчет Кактуса? Почему ты так уверена, что он согласится?

– Ну, во-первых, у него появится крыша над головой. Во-вторых, он станет есть досыта. В-третьих, у него теперь будут родители. – Юн плотнее закутывается в одеяло из овечьей шерсти. – И если все это не сработает, мы скажем ему, что поможем найти его сына – нашего внука. Само собой, после такого он не станет спорить с тем, что мы его родители.

– Решено, так и сделаем, – хлопает в ладоши Пин.

– Тише, – шепчет Юн. – Забыл, что он в соседней комнате?

– Да если он и услышит – какая сейчас уже разница?

– Никакой. Просто мне не хочется, чтоб ты его будил.

В соседней комнате скрипит постель. Гость оглушительно чихает.

– Представляю лица чиновников, когда мы обратимся к ним, чтобы оформить документы, – продолжает Юн.

– Скептиков будет море.

– Плевать. Что они сделают? Давай вместо того, чтобы переживать о ерунде, лучше станем думать о том, как мы отметим возвращение сына.

– Было бы разумно прислушаться к Хай-у и не забывать, что Кактус не просто наш сын.

– Отвезем его в Сычуань, – продолжает Юн, – и попытаемся найти гору, на которой он рос. Затем мы вместе пройдемся по тому пути, что он проделал от детства к взрослой жизни. Если шайка нищих еще существует, мы ее разгоним. А еще позаботимся о том, чтобы генерал, похитивший его жену, получил по заслугам – ну, если он, конечно, сдался Красной армии.

Юн продолжает строить планы. Они с Пином помогут друзьям Кактуса, тем, кого он называет попутчиками. Им подыщут работу, которой они смогут заниматься, несмотря на свои увечья. Потом они откроют сеть приютов для бездомных по всей стране, чтобы обеспечить бедолаг крышей над головой.

– Если Кактус захочет, он может стать заведующим этой сетью приютов, – говорит Юн. – Ну, а если у него душа не лежит работать, ничего страшного, мы о нем позаботимся.

От всех этих планов ей становится тепло-тепло. Холод отступает. Она садится в постели и откидывает одеяло.

– Одновременно с этим, – продолжает Юн, – мы займемся поисками внука. Мы непременно его отыщем.

Пин расправляет скомканное одеяло и прикрывает им ноги Юн до колен. Он согласно кивнул, когда она завела речь о том, чтобы поехать с Кактусом в приют, где и объявить его своим сыном, но остальные планы кажутся ему слишком грандиозными и нереальными. Само собой, Пин ей этого не говорит. Еще слишком рано так далеко загадывать, однако он решает поддержать преисполненную энтузиазма жену.

– Не забывай, у нас, получается, есть и невестка, – говорит он. – Судя по всему, у них толком и свадьбы-то не было. Мы можем ее устроить. Наймем толковых поваров, позовем уважаемых членов партии и организуем им встречу с нашим сыном.

– Да, конечно, – говорит Юн. – Нам нужно убедиться, что о нем позаботятся, когда нас не станет. Как все-таки жаль, что мы так поздно его отыскали.

Эта фраза несколько остужает ее пыл, и Юн снова ложится. Укрывшись одеялом, она старается мерно дышать, пытаясь заснуть. Ее глаза быстро двигаются под закрытыми веками. В грезах перед ней снова предстают покрытые девственными лесами горы – родной край лоло. Кактус заходит в хижину, у двери висят связки перца чили. Все выглядит так, как десятки лет назад. Юн помнит все до малейших деталей, хотя и осознает, что этой хижины давно уже нет. Ее сын скрывается за украшенной бисером занавеской, и Юн следует за ним. Возле печи сидит молодая женщина с заячьей губой. На ней красное свадебное платье, она улыбается, а рядом с ней покачивается колыбель, вырезанная из цельного куска ствола. Кактус склоняется над колыбелью и подхватывает из нее мальчика. Юн подходит ближе, чтобы получше рассмотреть сына и внука. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, она, к своему изумлению, замечает, что Кактус теперь держит ребенка двумя руками: одна поддерживает тело, а другая – голову. Кактус одет в синюю рубаху – такую когда-то в Китае носили ученые мужи, а его волосы блестят, словно оперение морских птиц. Он опускает правую руку, будто предлагая получше рассмотреть ребенка. От младенца исходит свет, столь слепящий, что его сияние поглощает все вокруг. Юн берет малыша на руки и ощущает беспредельное счастье – она и не думала, что такое способен испытать человек.

10

К следующему утру подоконник успевает покрыться слоем снега. В воздухе порхают и кружатся пушистые снежинки, словно сотканные из хлопка. На улице дети, что вчера играли в городки, уже успели слепить снеговика. Глаза ему сделали из угольков, а на голову нацепили маоистскую кепи. Шарфом снеговику стал старый красный транспарант, призывающий, судя по первым двум иероглифам, к решительной борьбе с буржуазными пережитками, а пояс ему смастерили из старой велосипедной шины.

Пин и Юн просыпаются на час позже обычного. Они решают, что в этом нет ничего удивительного. Возраст берет свое, да и накануне у них никак не получалось уснуть. Преисполненные решимости супруги выбираются из постели. Теперь у них появилась в жизни цель. Не сказав друг другу даже полслова, они направляются в соседнюю спальню.

Пин стучит в дверь – сперва тихонько, а потом, не дождавшись ответа, уже посильнее.

– Есть хочешь? Как насчет завтрака? – громко спрашивает он.

Юн чуть приоткрывает дверь, заглядывает в образовавшуюся щелочку и, обнаружив, что внутри никого нет, распахивает ее настежь.

Кровать не застелена, как и вчера, но сегодня гость, судя по всему, встал резко: толстое шерстяное одеяло отброшено в сторону и касается уголком пола. Комод открыт: некоторые ящики выдвинуты, некоторые вытащены полностью и теперь лежат на подушке. Юн замечает, что пропала лишь одна-единственная вещь: пара кожаных ботинок, которые Пин надел только один раз, два года назад, когда осматривал недавно открывшийся сталелитейный завод. Она пытается найти какое-нибудь другое объяснение беспорядку, помимо самого очевидного, но в глубине души понимает, что Кактуса в доме больше нет.

– Зачем… зачем он так?.. Мы бы дали ему все, что он бы ни попросил, – говорит Пин.

Внизу на кухне шкафы нараспашку. Супруги обнаруживают, что пропали не только купленные для сирот угощения, вроде вяленого мяса, консервированных фруктов и орехов. Исчез и килограмм коричневого сахара, упакованный в газеты. При осмотре погреба выясняется, что пропала крупа вместе с остатками свежего мяса: свиными ушами, куриными сердечками и несколькими ломтиками свиной грудинки. Из гостиной испарилась ваза с фруктами и заграничными сластями. Шкаф, где супруги хранят радио и мелкие деньги, приоткрыт: ни талонов на еду, ни мелочи, что лежала там еще вчера. Само радио тоже отсутствует.

Ключ все еще торчит из замка на двери кладовки. Стеклянный шкаф, что ожидаемо, распахнут и опустошен, но палатка находится в том же положении, что и вчера, – во всяком случае, так кажется супругам. Есть и кое-что новенькое: на полу лежит зеленая армейская куртка – по всей видимости, один из слоев одежды, которую таскал на себе Кактус. А вот и пропавший коричневый сахар, рассыпанный по полу: его пришлось оставить: порвалась обертка из газет. Наконец, они видят раскрытый на портрете какого-то члена Политбюро фотоальбом, который они вчера отдали Кактусу. По всей видимости, в кладовке он пришел к выводу, что вещей слишком много, и решил избавиться от лишнего.

Пин опускается на корточки, берет в руки альбом и начинает плакать. Юн помогает ему встать.

Вернувшись в гостиную, они обнаруживают, что их теплая одежда – шинели, ватники, пуховики – висит нетронутой на вешалке. Надо полагать, Кактус предпочел остаться в своем.

– Какой же наш сынок глупенький, – шмыгает носом Пин и мнет в пальцах тяжелый рукав, – это же чистый гусиный пух. Взял бы себе хоть пальтишко. Надо ж о здоровье думать. А он все о деньгах.

– Ноги тоже надо держать в тепле, – качает головой Юн. – Он непременно простудится без ватных штанов.

Она поднимается наверх и приносит их целых две пары – самые толстые – и водружает на вешалку. Шанс, что сын вернется, чтобы прихватить себе еще добра, невелики, но пусть уж тогда заодно возьмет себе и обновку потеплее.

Неожиданно дверь распахивается. Супруги резко оборачиваются, но это лишь ветер: гость, уходя, лишь прикрыл ее за собой. В дом врывается вьюга, на тапки падают снежинки.

Супруги все равно подходят к порогу, высовывают головы наружу и смотрят по сторонам. На тротуаре – вереница следов. Кто их оставил? Их сын? Следы медленно засыпает снег. Через несколько часов они исчезнут.

На ближайшем столбе оживает громкоговоритель. После первых нескольких тактов «Интернационала» начинается программа ежедневных новостей:

«Доброе утро, товарищи. Сегодня вторник, седьмое февраля 1978 года. В нынешнем году ожидается увеличение производства пшеницы и кукурузы на пятьдесят процентов. Цены на овощи продолжают неуклонно снижаться. Труженики сельского хозяйства из Внутренней Монголии взяли на себя повышенные обязательства по производству молока, йогурта и баранины. В эти праздничные дни в стране не будет голодных! По такому радостному случаю руководство страны счастливо сообщить, что в Синьцзян-Уйгурском автономном районе началась промышленная добыча урана. Вне всякого сомнения, это поможет реализации курса на четыре модернизации.

Беспокоиться не о чем, товарищи. Наше будущее – светло и прекрасно. Оставайтесь с нами. Следующая передача начнется сразу после того, как прозвучит государственный гимн».

Примечания

1

Китайская Советская республика существовала в 1931–1934 годах в южной части Центрального Китая. – Здесь и далее прим. пер.

2

Чан-цюань – дословно «длинный кулак»; общее название стилей ушу, использующих «длинное усилие» – чан-цзин – с полным выпрямлением руки при ударе и дополнительным разворотом плеч для удлинения дистанции удара.

3

Богине луны Чанъэ посвящено несколько древнекитайских мифов, объединенных общим сюжетом: Чанъэ выпивает запретный эликсир бессмертия, предназначавшийся для ее мужа, и ее уносит на Луну, где с той поры она обречена жить в полном одиночестве, ее сопровождает лишь нефритовый зайчик.

4

«Речные заводи» – китайский классический роман XIV века, основанный на народных сказаниях о подвигах и приключениях 108 «благородных разбойников».

5

Начиная с конца эпохи Цин и вплоть до победы КПК в Китае большой популярностью пользовались мексиканские доллары, благодаря чистоте серебра, из которого они изготавливались.

6

Иероглифы эпохи Шан являются самыми древними образцами китайской письменности. Значение некоторых из них не расшифровано до сих пор.

7

Пан Ань – известный государственный деятель и литератор, живший в III в. н. э. Считался олицетвореним мужской красоты.

8

«Банда четырех» – идеологическое клише, используемое в официальной китайской пропаганде и историографии для обозначения группы высших руководителей Коммунистической партии Китая, выдвинувшихся в ходе «культурной революции» 1966–1976 годов, которые якобы хотели узурпировать власть после смерти Мао Цзэдуна.

9

Речь идет о дереве семейства рутовых, из плодов которых изготовляют приправу, известную под названием «сычуаньский перец». Никакого отношения этот вид растений к черному или красному перцу не имеет.

10

В Китае существует институт, аналогичный крестным в христианской культуре, но при этом не имеющий религиозной составляющей.

11

Гуань-ли – церемония совершеннолетия.

12

Куроганэ – японский внедорожник времен Второй мировой войны.

13

Битва ста полков – одна из крупнейших наступательных операций под руководством КПК против японских оккупационных войск.

14

Имеется в виду Новый год по китайскому лунному календарю, который называется Праздником весны.

Content

Майкл С. Ван
Потерянные в Великом походе

Часть I Ухаживания 1934 год

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть II Преданность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Часть III Рождение

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть IV Побег 1943 год

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть V Воссоединение 1978 год

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания