Мормилай. Грёзы проклятых

Глава 1

Смерть не забирает жизнь, она ставит точку. Тем горше судьба тех, для кого эта точка стала запятой.

Темнота. Она длилась вечность, тысячу вечностей, и не было даже мига проблеска надежды. Я тонул в бездонной пропасти естества, забыв, как дышать и мыслить. Моего тела не существовало. Был лишь вихрь, что танцевал под покровом великой ночи. Отчего-то я знал, что не существует ничего кроме неё. Мягкая ультрамариновая дымка окутывала меня, нежно шепча несуществующие слова. Разум угасал, растворяясь в ней, наслаждаясь вечностью, что давно ждала и манила.

Вдруг вспышка света озарила вселенную, рассеивая мрак. Я снова видел, но не был этому рад. Каменные стены, горящие факелы, и лицо, незнакомое и перекошенное от ужаса, или быть может, удивления. Над бездыханным телом склонилась какая-то тварь, у меня бы язык по повернулся назвать его человеком. Нутро кричало об опасности, чуя противоестественную природу этого существа. Я видел всё со стороны, будто моя душа наблюдала за омерзительной и в тоже время чарующей своей необратимостью картиной. Некромант склонился над кадавром. Грудь мертвеца распорота, а из её вытекает… Жизнь? Сила? Душа? Увиденное заставило мысленно сжаться.

«Нужно уходить, - подумал я. – Я не должен был этого видеть. Прочь, назад, на встречу бездне».

На какой-то миг показалось, что мне удалось сбежать. Каменные стены растворились в ультрамариновой дымке, а целительная темнота прогнала прочь тяжкие мысли. Можно было бы сказать, что я спал, но этот термин не способен отразить пребывание в бесконечной пустотной пропасти, будучи ничем и никогда. Здесь исчезал не только свет и мысль, но и само время. И когда уже казалось, что вечность приняла меня, я снова увидел проклятый свет. Я испытал разочарование и злость, первые чувства спустя… сколько? Не знаю. Я глядел, как свет поедает черноту мира, как он рисует очертания, заполняет их красками. Я ненавидел свет, а он ненавидел меня, возвращая туда, где вместо вечности поджидало нечто иное.

У меня зачесалось плечо. Не глядя, я поднял руку, и принялся истово терзать ногтями оголённую кожу. Никаких ощущений. Я сознавал, что касаюсь себя, но не чувствовал прикосновений. Вдруг свет пронзил меня, мои глаза, выжигая, испепеляя и уничтожая. Тяжёлый хрип, прорвал тишину склепа. Я рывком поднялся, силясь вздохнуть… Но никак не мог. Голова закружилась. Я потянулся рукой, ища опору и упал… С могильной плиты? Стола?

Боль, пульсировала во всём теле. Я обхватил руками голову, и мой крик показался колокольным звоном в полночной тишине. Перед глазами был только каменный пол, на который извергалось моё нутро с рвотой, окрашивая плитку кровавой мерзостью. Я завалился на бок и зарыдал. Но не было слёз, как и не было сил бороться. Только гортанный и хриплый стон, свистящим эхом отдавался от стен. Тогда я замер. Лежал так, не знаю, сколько, путаясь в мыслях и дрожа всем телом. Затем пошевелился и попытался встать. Первая попытка окончилась падением. Ноги не слушались, голова шла кругом. Я падал вновь и вновь, но не чувствовал боли, извиваясь, словно червь.

Полежав с минуту, а может и час, я осторожно перекатился на бок и сел. Перед глазами всё плыло. Меня мучал спазм, который по началу я принял за икоту. Это была судорога, которая пронзала моё тело, заставляя вновь и вновь обрушиваться на земь. Цепляясь непослушными пальцами за операционный стол, я встал. Вокруг всё было залито кровью. Я сделал шаг, затем ещё один. Шатаясь, словно пьяница, я вышел в коридор и замер, пронзённый непонятным и доселе неведомым чувством.

— Замри, — повелел властный голос.

И я повиновался, не смея даже вздохнуть, хотя я и не понимал, могу ли вообще дышать.

— Повернись, — отчеканил неизвестный.

Я хотел было воспротивиться, как вдруг почувствовал невероятное по своей силе жжение в затылке… Я не мог противиться этому голосу. ОН был словно всем в моей жизни. ОН мною правил. ОН повелевал. ОН не ждал протестов и компромиссов, а мог только указывать и принуждать.

— Повернись, — повторил ОН, и боль сломила волю.

Я послушно обернулся, уставившись на мужчину, застывшего посреди коридора.

— Вернись обратно, — спокойно велел он.

И я повиновался, вернувшись в комнату, где очнулся, не чувствуя ног, рук, и уж тем более забыв о гордости. Был лишь голос. И боль.

С потерей воли, я потерял счёт времени. Мне не хотелось ни есть, ни спать, справить нужду или размять мышцы. Тело послушно лежало в ожидании новой команды того, кто владел магнетическим голосом, малейший звук которого, резонировал в каждом уголке моего тела. Когда неизвестный вернулся, я не смел даже скосить глаза, чтобы увидеть его лицо снова.

— Встань, — скомандовал голос.

Я повиновался. К моему удивлению головокружение и слабость в теле ушли. Напротив, я словно бы даже обрадовался, что чуждый голос мною командует, пробуждая от забытья.

— Повернись, — велел мужчина.

Я снова безропотно повиновался. Передо мной стоял мужчина средних лет. В одной руке он держал клеть с горящей лучиной. Огонь должен был едва рассеивать мрак, но было необъяснимо светло.

«Я вижу в темноте? Странно. Почему так?».

Впрочем, из всего того, что происходило с моим организмом, данный факт вызвал наименьшее удивление.

«Ну вижу и вижу. Что это меняет?».

Чёрная борода и аккуратно подстриженные волосы, бледная кожа, высокие скулы и карие глаза… Глаза неизвестного полнились самодовольством и интересом. Он осматривал меня так, словно я был скульптурой, а он мастером, сотворившим очередной шедевр. На его шее висел чудной амулет. Камень, который я по началу принял за кварц, был черен, как ночь, а внутри него то и дело поблёскивали тусклые сполохи, сменяемые клубящимися дымчатыми разводами. Отчего-то мне тотчас захотелось схватить камень, руки успели дёрнуться вперёд, но замерли, услышав строгое:

— Нет!

Мужчина нахмурился. Перевёл взгляд на мои руки, затем заглянул в глаза и мерзко ухмыльнулся. Поставив клеть с лучиной, и протянув ладонь, он панибратски похлопал меня по щеке, как вдруг резко вцепился пальцами в лицо.

— Чуешь, да? — ехидно осведомился неизвестный, постучав ногтём по кристаллу. — Это твоё. Вернее, было твоим. Больше тебе это не понадобится.

Резко развернувшись, он зашагал прочь из камеры, бросив на ходу:

— Следуй за мной.

Я повиновался. Не мог не повиноваться. Огонь в голове управлял мною, диктуя то, что следует делать. Мы двинулись по длинному коридору. Каменная кладка была стара, местами её покрывал мох и плесень. С полотка капала вода, образуя под ногами небольшие лужи. Мужчина шёл уверенным быстрым шагом, поднимая сонмы брызг, летевших на его тёмный плащ. Его это, казалось, совершенно не волновало. Я покорно следовал за ним, временами косясь по сторонам. Это было что-то вроде заброшенной тюрьмы. Множество одинаковых камер с ржавыми решётками, ни одна из них не была заперта на замок. Почти все помещения пустовали, лишь в двух я заметил столы, похожие на тот, на котором я очнулся. Поверх столов лежали тела, накрытые серой тканью.

В конце коридора мужчина толкнул истлевшую от времени деревянную дверь и начал подниматься по лестнице. Он оглянулся на меня, смерив прищуренным взглядом, а затем продолжил свой путь, так ничего и не сказав. Лестница вывела нас в просторный амбар, ныне пустующий. Копны гнилого сена, поломанная телега, да развалившаяся от времени лавка. Выйдя на улицу, неизвестный флегматично отвязал поводья запряжённой в телегу лошади, мотнув мне головой.

— Забирайся в телегу и ложись.

Я повиновался.

Взяв вилы, мужчина забросал меня сеном. Вскоре мне уже ничего не было видно, но я его слышал и ощущал. Когда он куда-то удалялся, а затем приближался, я чувствовал покалывание в затылке. Телега качнулась и покатилась, то и дело подпрыгивая на ухабах. Лёжа под настилом сена, я, пожалуй, впервые с момента необъяснимого пробуждения успокоился. В тот же миг мысли, будто таран ворвались в сознание, разбивая то, что осталось от человеческой памяти, на мельчайшие осколки. Я помнил всё. Каждый миг своей жизни, но теперь она казалась неизмеримо далёкой, полуденной тенью, что исчезает по воле чего-то большего, чем я сам, и в тоже время мною уже не является.

«Что станет с моей женой и дочерями?».

Вопрос воспарил, будто пёрышко к пламени свечи и растворился в огне, который жаркой волной прокатился по затылку, отвергая его. Отчаяние и разочарование придало мне сил. Сконцентрировавшись на сколько мог, я попытался вызвать в памяти их лица и с ужасом понял, что не могу этого сделать. Они где-то были, это не вызывало сомнений, но образы при каждой попытке оставались миражами, размытыми чертами, не складывающимися в ясную картину.

Мы ехали долго, за это время я успел порядком себя истерзать до того, что, когда телега остановилась, а сено убрали с моего тела, даже этому не удивился. Полнейший и неописуемый ступор сковал мои мышцы, лишив интереса к… жизни? Я отчего-то точно знал, что расстался с этим даром навсегда.

«Он некромант. Один из тех выродков, что играет с чужими судьбами, поднимая из мёртвых. Так почему же я всё слышу и понимаю? Нужно моё тело? Забирай! Оно мне не без надобности! Что ты сделал с моей душей, ты проклятый психопат?».

— Вылезай наружу, — скомандовал мужчина.

Я повиновался. Телега стояла во дворе старинного особняка. Ему было не менее двух веков. Строители проектировали дом, возводя что-то напоминающее небольшую крепость. Узкие окна-бойницы, высокая башня, примыкающая к главному зданию, флигель для слуг, собственная конюшня и колодец внутри двора, окружённого трехметровой каменной стеной. Во дворе кроме нас был лишь один мужичок, видимо местный конюх. Раскланявшись перед некромантом, он поспешно удалился во флигель. Вскоре отворилась дверь, ведущая в особняк. На пологе застыла пожилая женщина. Она была одета в мешковатое чёрное платье, лишённое каких-либо кружевных украшений или изысков. В то же время на её шее сверкало колье, на стоимость которого, можно было бы купить несколько деревень с жителями в придачу. Дама чинно прошествовала к некроманту и остановившись напротив него, вальяжно протянула сморщенную кисть. Мужчина галантно припал к ней губами, однако от меня не укрылось, что он не испытывал в этом жесте никакого трепета. Я почти физически ощутил его отвращение.

— Это он? — коротко обронила женщина.

— Верно, так. — медленно проговорил некромант. — Как обещал. Одна из моих лучших работ.

— Родные не хватятся? — осведомилась дама, разглядывая меня. — Впрочем, этот разговор не для улицы. Прошу меня простить за бестактность, — добавила она, продолжая изучать «товар». — Следуйте за мной.

Я распознал в их диалоге сразу несколько весьма странных и одновременно говорящих за себя вещей.

«Они не поздоровались, хотя тому велел светский этикет. То есть знакомы, либо всё происходящее слишком интимно, чтобы расшаркиваться даже в собственном дворе. Нас видел конюх, который тотчас удалился, значит пребывание гостя не будет долгим. Никакие другие слуги не появились, хотя должны были, а значит им запретили покидать флигель. Скрытность? Им есть, чего опасаться?».

— Иди за мной, — сказал некромант, глянув на меня.

И прежде, чем я успел об этом подумать, ноги пришли в движение. Уже ставшее привычным жжение в затылке, на миг усилилось, но, когда я послушался, исчезло. Мы зашли в дом, миновали прихожую и остановились в зале с длинным столом, за которым сидел ещё один местный обитатель. Им был молодой человек лет шестнадцати. Увидев вошедших, юноша подскочил, и поспешно ринулся навстречу некроманту, протягивая на ходу чуть трясущуюся руку. Мой тюремщик сдержанно ей пожал и обернулся к хозяйке особняка.

— Присядем, — кивнула она. — Антони, поухаживай за нашим гостем.

Почти опустивший задницу на стул юноша, замер, тотчас разогнувшись. Ловко подхватив хрустальный кувшин с напитком благородного гранатового оттенка, он наполнил три бокала на длинной ножке, стоящих на серебряном подносе.

— За сделку, — провозгласила пожилая дама, выхватывая у мужчин инициативу.

Некромант отсалютовал, легонько коснувшись своим бокалом её бокала, а затем и юноши. Мужчина и дама едва пригубили, юноша же отпил значительно больше половины в один глоток.

— Начнём, — начал некромант.

— Мы слушаем, — откликнулась женщина.

— Я подготовил для вас прекрасный экземпляр, — проговорил некромант. — Возможно, лучшего мормилая из всех, что создавал за свою жизнь.

— Весьма высокая оценка своего ремесла. Но вы сказали «возможно». Вы не уверены или есть какие-либо изъяны?

— Пожалуй, изъян у него лишь один, — чуть улыбнувшись, ответил мужчина. — По происхождению он из Русарии.

— М-м-м, значит, рус мормилай. Это не опасно? Ах-ха-ха-ха! — женщина весьма едко рассмеялась, сверкнув глазами.

Юноша рядом с ней тотчас залился напускным хохотом. Некромант лишь сдержанно и вежливо улыбнулся.

— Да простит меня князь за то, что я скажу, но это не только не опасно, это даже хорошо. Всем известно, что русы чрезвычайно свирепый и дикий народ.

— Но им не ведома доблесть и отвага полянцев! — горячно и едва не крича, заявил юноша по имени Антони, который к тому времени успел налить себе второй бокал вина.

— Глуп тот, кто думает иначе, — в тон ему вежливо ответил некромант.

От меня не укрылось, что он лгал. Каждая фраза, каждое слово, что говорил мой пленитель отдавались у меня внутри. Я чувствовал его настроение, эмоции, считывал мельчайшие эманации голоса. Затылок то и дело пылал, когда он злился, а в солнечном сплетении появлялась щекотка, когда его что-то веселило.

— Довольно, Антони, — укорила молодого человека дама. — Ни к чему говорить восторженные, но прописные истины, мы не на приёме у князя.

Юноша недовольно закусил губу, но промолчал, бросив на меня неприязненный взгляд. В этом взгляде читалось многое и, возможно, я бы разозлился, или мне бы стало не по себе, если бы не абсолютный и всепоглощающий флёр отрешённости, что укрывал моё естество, ныне лишённое собственной воли.

— Перед вами пехотный капитан псковичей. Я изучил его, как следует, — продолжил некромант, говоря медленно, смакуя каждое слово, явно набивая себе цену. — Отменный, и говоря отменный, я безусловно имею ввиду отменный, применительно к русам, экземпляр для создания кадавра.

— Мастер, мы уже поняли, что вы патриот и не восхваляете этих варваров, — чуть раздражённо заметила пожилая дама. — Полно заострять на этом внимание, говорите, как думаете.

— Как будет угодно, — кивнул некромант. — Пехотный капитан псковичей, при жизни именовался Алексеем Яровицыным. Был убит неделю назад при неудачном штурме форта Корвник.

— Я бы предпочла полковника, а не какого-то там капитана, — брезгливо заметила дама.

— Рискну заметить, что для мормилая материал лучше именно капитан, — гадливо улыбнувшись, проговорил некромант.

— Это ещё почему? — ответив ему улыбкой, осведомилась хозяйка особняка.

— С точки зрения военного дела «живых», — некромант сделал акцент на этом слове. — Полковник, конечно же, имеет больший вес. Но в моем ремесле он материал похуже по ряду причин. Во-первых, чтобы честно дослужиться до полковника в Русарии, нужно тянуть лямку едва ли не два, а то и три десятка лет. Как вы понимаете, материал к тому времени естественным образом портится.

На лице дамы напряглись желваки, а взгляд, на миг стал подобен стали.

«Надо же, а он тебя зацепил, — подумал я. — Ты старая! Осознанно ли он это сделал? Нет? Но ты приняла это на свой счёт».

— Молодой полковник, ещё хуже, — продолжил некромант. — Он получил звание по блату, а значит, может быть лишён как физических дарований, так и умственных.

— Разве для нас имеет значение его интеллектуальные возможности? — осторожно спросил юноша, воспользовавшись заминкой пожилой дамы. — Он же кадавр! Зомби!

— Имеет, Антони, — тихо отозвалась мать.

Я почему-то заметил, что на её лице промелькнула тень. Будто отголосок подавленного воспоминания.

— Имеет и ещё как, — серьёзно подтвердил некромант. — Весь жизненный путь, что прошёл человек до смерти, определяет его суть в посмертии, которое даруют такие как я. Мормилай — это не гниющий монстр, как принято считать. Это отражение жизни. Он способен мыслить, рассчитывать, предугадывать. Тело помнит практические умения, например, такие как фехтование.

— Он может думать? — деланно ужаснулся Антони. — Может, вы ещё скажете, что он понимает наш разговор?

— Он его слышит, — выдержав паузу, ответил мужчина, улыбнувшись. — И понимает. Секрет создания мормилая заключается в том, что некромант работает с телом, ещё не лишённом души.

Повисла гнетущая тишина. Я видел, как лицо пожилой дамы натянулось. Осторожно глянув на сына, она взяла его за руку.

— Объясни, — чуть хрипло, подавляя подступивший к горлу ком, попросила хозяйка дома. — Для него, — добавила она, едва заметно качнув подбородком в сторону сына.

Я почувствовал жар в затылке, сменяющийся щекоткой в животе. Мой пленитель ликовал от осознания собственной силы и их страха!

— Что такое мормилай? — вальяжно откинувшись на спинку стула, вопросил некромант, окидывая взглядом зал, словно его слушали студенты в аудитории.

Не дожидаясь ответа, он продолжил, заполняя зал невидимым смыслом и властью.

— Мормилай, это не бездушный зомби. О-о-о, нет. Это особый, вернее сказать, особенный кадавр, подчинённый волей некроманта в течение трех дней с момента смерти. Видите ли, — он смолк, вглядываясь в лица потенциальных покупателей. — Душа покидает тело, пусть даже изрубленное в куски, лишь по истечению трех суток с момента смерти. Такой материал не просто лучше, он сильнее в силу того, что ещё не лишился божественной искры, что вверил ему создатель.

Тишина, властвующая в зале, стала тяжёлой и даже я, покорно стоящий подле стола, впитывал каждое его слово, боясь что-то упустить.

— Создавая мормилая некромант, то есть я, запирает душу умершего в медальон из особого камня. Я не буду вдаваться в подробности, что это такое. Оно для вас и не важно. Правда в том, что я… — он помедлил. — Мы… пленяем душу умершего, запечатывая в артефакт, которым и будем в дальнейшем им управлять. Мормилай умён, ведь он по сути, почти человек, но он слаб, поскольку не может перечить железной воли того, к кому привязан медальон. Но слаб лишь в сравнении с хозяином, но не его врагами.

От того, что я услышал, у меня… бы закружилась голова, ушла земля из-под ног, быть может, меня бы опять вырвало… Но я стоял, как вкопанный, и впитывал правду. Жестокую, нечестную, омерзительную, чудовищную правду о том, какой теперь стала моя… моё… нет, не жизнь, лишь существование.

«Я в ловушке, — устало и отрешённо подумал я. — В тюрьме, у которой нет решёток. Я даже не погиб… уже. Я пропал».

Что может быть хуже рабства? Лишь рабство, в котором ты заключен на веки вечные. Когда твоя душа продана… проклята? А мир вокруг, прежде прекрасный и желанный, стал лишь ареной осуществления чужих прихотей. Ты даже не можешь себя убить. Не способен. Не имеешь права. Разрешения.

— Перейдём к гарантиям, — откашлявшись спросила пожилая дама.

— Я готов заключим нерушимый контракт, — по-деловому заявил некромант.

Увы, я слышал о таких вещах. Раньше… В прошлом… Я никогда не думал, что стану участником такого соглашения. По правде сказать, я даже не верил в подобные вещи. Да, бытовали легенды о том, что в мире существуют некие чародеи, умения коих разнятся и, что они избегают афиширования собственных сил. Я слышал о ведьмах и колдунах, о шаманах, в конце концов… Но вера в их существование вызывала лишь снисходительную улыбку. Да, я знал, что на службе полянцев есть какие-то мифические некроманты, но я всегда считал их попросту не в меру ретивыми палачами… Теперь же, я стоял в зале чужого дома, слушая разговор о том, кто был и есть я… Не имея и малейшего шанса сопротивляться.

— Как именно он погиб? — нарушила тишину пожилая дама.

— Пять пулевых ранений, — небрежно ответил некромант. — Но ни одного в голову.

— Его тело получило повреждения, — весомо заметила дама. — Это не совсем качественный товар.

— Вынужден опровергнуть сие высказывание, — с раздражением сообщил некромант. — Все дырки в его теле, я заштопал. Плоть срастил. Сожалею, что вынужден повторять это вновь: Мормилай отменного качества, едва ли не лучший. Другого такого вы не найдёте в ближайшие годы.

— Вы сомневаетесь в успехах армии Поларнии? — тотчас осведомился Антони, даже встав.

Некромант перевел на него полный ярости взгляд.

— Довольно, сын, — рявкнула хозяйка особняка, явно предвидевшая конфликт. — Нас устраивает товар, мы готовы подписать договор.

— Очень рад, — процедил сквозь зубы некромант. — Я тоже готов. Кто будет повелителем?

— Последний вопрос, — нахмурившись спросила пожилая дама. — Сколько он будет… кхм… функционировать?

Некромант чуть помедлил, обратив свой взгляд на меня.

— Не менее пяти лет. Этот срок я могу гарантировать.

— А после, — не унималась хозяйка особняка. — Сбежит?

— Он не может сбежать. Во всяком случаем, при правильном использовании, — скупо ответил мужчина. — По истечении пяти лет начинает нарушаться связь между амулетом, в котором заключена душа и самим телом. Когда связь прервётся, тело умрёт.

— А душа?

— Останется в амулете, но она уже не будет представлять ценности.

— Мы поняли. Он сможет защитить моего сына от всех напастей? — продолжила гнуть свою линию покупательница.

— Смысл его существования в служении. Мормилай создан для того, чтобы служить господину. Он самый лучший слуга. Идеальный. Он отдаст за него себя без сомнений и размышлений.

— Что ж, я услышала то, что хотела. Начинайте.

Я ждал какого-то ритуала. Некоей инициации, но ничего такого не произошло. Некромант извлёк из-за пазухи сложенный вдвое лист бумаги и толкнул его по столу молодому Антони.

— Я буду говорить, а вы отвечать, — проговорил некромант, неожиданно достав из кармана длинную костяную иглу.

Медальон, что покоился на его шее, бряцнул по столу. Мужчина резко кольнул безымянный палец на правой руке, передав иглу юноше. Тот принял её, повторив его движение. Некромант опустил палец на медальон, оставив на нём алое пятнышко, мальчишка сделал так же.

— Я, Мирел Арджинтарий, снимаю с себя власть над мормилаем, — произнёс некромант. — Читайте, следом, — шепнул он.

— Я, Антони Веленский, принимаю власть над мормилаем, — зачитал дрожащий от возбуждения или страха юноша.

— Отныне он будет подчиняться, лишь вам, — продолжил некромант.

— Отныне он будет подчиняться, лишь мне, — ответил юноша.

— Я клянусь, что никто и никогда не узнает имени покупателя, — сообщил некромант.

— А я принимаю эту клятву, — запинаясь прочитал Антони.

— Я клянусь, что этот мормилай чист, и никогда не навредит хозяину.

— А я принимаю эту клятву, и объявляю его своей собственностью, — пискнул юноша.

— Скрепим же сие соглашения огнём, — демонически улыбаясь, закончил некромант.

— Скрепим! — прошептал окончательно перепуганный юноша.

Мать поднесла горящую свечу, поставив её между ними. Некромант простёр ладонь над пламенем и долго держал. Затем его примеру последовал молодой хозяин. Он едва не отдёрнул руку, но вытерпел, будто знал, сколько именно надо держать плоть в огне.

— Вот вам моя рука, — глухо заявил некромант, и я почувствовал, как пол под ногами зашевелился.

— Вот вам моя рука, — ответил юноша.

Когда их кисти соприкоснулись, я ощутил резкий угол в затылке. Головокружение, последовавшее следом, заставило меня упасть навзничь.

— Наденьте амулет, — услышал я слова, теряя сознание.

Глава 2

Самые низменные человеческие поступки свершаются от безнаказанности.

Я лежал в траве, наслаждаясь палящим зноем. Никогда не любил холод и всегда обожал жару. Тёплый ветер играл волосами. Я специально дышал медленно, смакуя ароматы трав клевера и василька, зверобоя и колокольчика.

— Па-а-ап, ну поиграй со мной, — канючил тоненький голосок.

А я притворялся, что сплю.

— Ну, па-а-а-а-ап, давай поиграем! — вторил другой детский голос.

Дочери дёргали меня за штанины, разжимали пальчиками закрытые веки.

— Хрррр, пфффф! — изображал я храп, еле сдерживая улыбку.

— Папа, а ты улыбаешься! Я видела, — пропищала девочка.

— Я первая! Я первая видела! — возразила ей другая.

— Нет, я первая!

— Нет, я!

— Я!

— Я!!!

— Всё, всё, всё, не ссорьтесь! — ласково сказал я, садясь. — Вы обе были первыми!

Злата вкрутилась мне подмышку, обхватив торс руками, и прижавшись, начала щекотать носом. Леська не отставала. Опустив ладони на щеки, она поцеловала меня в нос.

— Папочка, ты у меня самый любимый!

— Нет, у меня!

— Так, тихо вы! — вновь рассмеялся я. — Вы мои любимые, самые славные на свете девочки!

— Тогда поиграем? — лукаво заглядывая в глаза, пропела Злата.

— Вставай!

— Вставай, папочка!

— Встань, падаль!

В глазах потемнело. Запах луговых трав исчез. Я слепо шарил руками вокруг себя, силясь понять, что происходит. Но тело уже выполняло приказ. Руки оттолкнулись от пола, ноги распрямились. Я открыл глаза. На стенах висели масляные лампады, поигрывая пляской частичек огня и едва заметно чадя чёрным дымком. В комнате не было мебели, зато множество стоек с оружием. Рапиры, сабли, короткие мечи, длинные, гизарма, протазан, клевец, утренняя звезда, бердыш, аркебузы и пистолеты разной тяжести и модификаций.

«Приличная коллекция», — отметил я про себя, тотчас ощутив боль в затылке.

— На колени! — вскричал Антони.

Я безропотно повиновался. Он залепил мне хлёсткую пощёчину обратной стороной ладони, тотчас зашипев от боли. Хотел было ударить снова, но поймав мой взгляд, остановился.

«Сдрейфил молодой господин, — подумал я, рассматривая его раскрасневшееся от ярости лицо. — Зачем так пыжиться, я и так сделаю, всё, что придёт в твою маленькую и злобную голову».

— Маман отвалила некроманту такую сумму, что дешевле было бы нанять отряд ландскнехтов! — прошипел юноша, отворачиваясь. — Хочется верить, что ты и правда так хорош, как тебя расписывал этот фокусник Арджинтарий.

«Ты ещё заплачь, избалованная девочка. Мамочка купила подарок, а подарок не блестит бриллиантами. Если бы мне не было плевать, я бы расплакался».

Я вдруг понял, что способен хоть как-то ему противостоять. Пока юнец расхаживал вокруг, осыпая меня совершенно бессмысленными и ненужными угрозами и обвинениями, я думал о нём всё, что мне заблагорассудится. Если бы я мог смеяться или хотя бы улыбнуться, то клянусь, мой хохот услышали бы соседи. Однако, мой новоиспеченный господин распалялся, а следом за его яростью неотлучно следовала боль. Сперва появилась мигрень, сменившаяся такой мукой, что я иногда терял зрение. Наконец, он успокоился, всласть наигравшись в командира.

«Такому говну, как ты, я бы не то, что командовать десятком, даже нужник бы чистить не доверил», — мстительно подумал я.

— Так, надо тебя проверить, — почёсывая мальчишескую не особо презентабельную бородку, проговорил юноша. — Возьми рапиру.

Я повиновался. Едва ладонь легла на рукоять, у меня внутри, будто распустился бутон пламенного цветка. Я попытался шагнуть ему навстречу, но ноги даже не шевельнулись. Поднять руки тоже не удалось.

«Жаль, — подумал я. — Остаётся надеяться, что ты напортачишь с командами. Тогда я тебя заколю».

— Не эту рапиру, болван ты русавый, — раздражённо бросил Антони. — Бери учебную с пунтой на конце.

Я повиновался. Вернув на стойку боевую рапиру, я взял другую с петлей вместо острия. Такие использовались для тренировочных спаррингов.

— Так. Слушай внимательно, мормилай. Твоя задача меня атаковать и защищаться. Сильно не бить, за каждый синяк, будешь платить пальцем.

«Подумаешь, напугал».

Антони набросил стёганную куртку, надел фехтовальную маску и, встав в стойку, замер, метя в меня острием рапиры.

— Начали, — крикнул он, тотчас прыгнув на меня, стараясь уколоть в лицо.

«А мне, значит, маска не нужна? Ну, давай коли, лиши меня зрения. Посмотрим, что твоя маман скажет на это».

Не знаю уж, то выучка или гордость, но я не позволил ему ударить себя. В последний момент взяв защиту глубоким шагом назад, я отвел его клинок в сторону, и толкнувшись вперёд, выиграл соединение. Пунта моей рапиры упёрлась ему в горло. Мне очень хотелось нажать. До одури и зуда в затылке, но я попросту не смог. Тело не слушалось. Я знал, что способен убить его даже петлёй вместо острия, но рука сдержала укол.

— Я поскользнулся! — взвизгнул юнец и саданул меня по лицу гардой.

Я даже не покачнулся.

«Мои дочери бьют сильнее».

— Ещё раз! — прокричал Антони, вставая в стойку. — Нападай!

Я сделал два коротких шага вперёд, выбросил руку и тотчас шагнул назад. Юноша купился, попытавшись контратаковать. Я хладнокровно отвёл его клинок свободной рукой в сторону, и шагнул вперёд, приставив сильную часть лезвия к его горлу. Я смотрел прямо в его наглые и столь же глупые глаза. В них пылала ярость. В затылке вновь начал пульсировать пучок боли.

— Ещё раз! — взвизгнул Антони, отшагивая назад.

Я сделал шаг вперёд. Ещё шаг. А затем сразу два, медленно толкнув правую руку, метя ему в грудь. Я делал это нарочито топорно и открыто, чтобы господин мог взять защиту. Тот радостно сбил в сторону мой клинок и уколол в живот, пружинисто опустившись в низкую стойку. Его рапира изогнулась, встретившись с моей плотью, свидетельствуя о том, что хозяин провёл успешную атаку.

— Что и требовалось доказать, — победно заявил Антони. — Русы неспособны учиться, вас легко обмануть, а затем покарать. Неудивительно, что ты сдох, — добавил он, чуть запыхавшись.

«Уже трясётся. И это мы трижды сошлись, и я поддался. Ох, парень, желаю тебе почаще бросать вызовы на дуэли».

— Ладно, кое-что ты можешь, и это главное, — напыщенно сообщил Антони. — В настоящем бою, успеешь принять на себя несколько ударов, а уж я прикончу тех, кто останется.

«Какой же ты жалкий, — подумал я. — Неужели в твоей жизни нет ничего важного и значимого, что ты самоутверждаешься за счёт послушного зомби».

Антони подошёл к окну, сбросив тренировочный колет и маску, плеснул себе воды из хрустального графина в пузатый бокал и жадно его опустошил, проливая на белоснежную сорочку. Приоткрыв ставни, он посмотрел куда-то вниз, некоторое время всматриваясь.

— Ладно, на сегодня хватит, — бросил он, ни то мне, ни то сам себе, оставив оружие на глубоком подоконнике. — Иди за мной, мертвяк.

Я послушно зашагал следом.

— Господи, какой же ты тупой, — рявкнул Антони. — Рапиру поставь на стойку! Идиот…

«Эх, что ж… Попытаться всё равно стоило».

Особняк был построен в форме кольца. Мы прошли по длинному коридору, минуя проходные залы, затем спустились на этаж ниже, миновали ещё несколько коридоров, сворачивая, а затем спустились ещё этажом ниже. Антони толкнул ногой дверь, входя на кухню. Здесь хлопотали две кухарки, одна постарше, лет пятидесяти, другая помоложе. Я бы не дал ей не больше двадцати. Тугие каштановые локоны свивались в спирали, спадая на её хрупкие плечи. Аппетитная, явно незнавшая кормления грудь, натягивала запачканный мукой передник. Заметив господина, обе опустили головы, застыв, как статуи.

— Майя, ты на сегодня свободна, — ледяным тоном обронил Антони. — Ступай.

— Благодарю, господин, но у нас ещё много работы, — тихо прошептала та, что постарше.

— Я сказал, — процедил сквозь зубы юноша. — Ты. На сегодня. Свободна.

— Благодарю, господин, — дрогнувшим голосом ответила женщина, и отпустив неумелый реверанс, вышла.

Антони прошёл вдоль длинного стола, и подцепив носком стул, выдвинул его и сел. Он молчал, плотоядно разглядывая оставшуюся кухарку.

— Мой новый слуга, — самодовольно бросил он, кивнув на меня. — Он мертвец. Слышала о таких?

— Нет, господин, — ответила Анна, боязливо косясь на юношу. — Страх то какой.

— Не бойся, — рассмеялся он, натягивая мерзотнейшую улыбку. — Со мной тебе нечего бояться. Я только что, задал ему такую трёпку, что в пору нового заказывать.

— Вы храбры, как лев, мой господин, — прошептала кухарка.

— Да, что ты там стоишь, — продолжил Антони, закидывая ноги на стол. — Присядь, отдохни… А, впрочем, налейка мне вина!

Кухарка молча отправилась в кладовую, вскоре вернувшись с закупоренной и пыльной бутылкой из тёмного стекла. Достав из буфета хрустальный бокал, она срезала пробку и наполнила его.

— Плесни и себе, — улыбаясь проговорил Антони.

— Это вино слишком дорогое… господин, — прошептала Анна.

— Плесни, я сказал, — велел юноша и в его голосе зазвенело подкатывающее раздражение.

Она повиновалась. Достала из буфета ещё один бокал и наполнила его.

— За моего мормилая, — провозгласил тост Антони. — Пусть его посмертие будет ещё ужаснее, чем жизнь!

Он захохотал, и кухарка вежливо присоединилась, бросив на меня несчастный взгляд. Антони залпом выпил вино, затем встал и сам наполнил свой бокал вновь. Отпив половину, он смахнул алые капли манжетом белоснежной сорочки. Глянув на пятно, он деланно скривил губы.

— Какой же я неряха… Придётся выбросить… Впрочем, ладно. Может отстирают. Надо отдать прачке…

Он медленно расстегнул манжеты, затем пуговицы от шеи к животу. Сняв сорочку, Антони бросил её на стол, рядом с открытой бутылкой вина. Анна была бледна, как мел. Она старательно отводила глаза, но юноша от этого лишь раззадоривался.

— Раздевайся, — скомандовал он.

— Господин, прошу… Не надо.

— Раздевайся, Анна, раздевайся. Чего ты боишься? Я же не стесняюсь тебя, — заявил он, шутливо бросив взгляд на свой голый торс.

Кухарка обречённо сняла передник, а затем начала медленно распутывать завязки на платье. Вдруг Антони налетел на неё, как сумасшедший, схватив за воротник, он рывком порвал платье. Оголённая грудь девушки качнулась прямо перед его лицом, и он тотчас принялся её целовать, покусывая соски.

«Какая же ты тварь».

Анна тихо шептала, что-то вроде «пожалуйста, не надо».

«Молчи, дура! — думал я, бессильно наблюдая за изнасилованием. — Ему этого только и надо. Чтобы ты была маленькая, слабая, чтобы ты плакала».

Антони спустил штаны и принялся совершать известные поступательные движения. Однако, что-то у него не клеилось. Он то и дело останавливался, что-то делал рукой. Затем снова пытался свершить задуманное и, наконец, распсиховался.

— Что ты за баба такая?! — вскричал он. — Не баба, а бревно! А ты ещё! Чего уставился? — вскинулся он уже на меня. — Отвернись, падаль!

Я повиновался, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Мне хотелось кричать и бесноваться. Схватить его за груди и швырнуть о стену. Ледяное спокойствие мертвеца разрывало желание убить. Убить эту чёртову гниду, придушить, раздавить, разорвать на части. Но я не мог сделать ничего.

«Как жаль, что мать не видит, какое чудовище воспитала».

— Аннушка, ты же не хочешь, чтобы я рассердился? — прохрипел Антони, судя по голосу, окончательно рассвирепев.

— Нет, господин, — плача, ответила девушка.

— Тогда поработай губами, а то у нас с тобой не любовь, а непонятно что.

Она повиновалась. Встав на колени и примкнув к его паху. Вскоре Антони созрел, и швырнув кухарку на стол, овладел ею. Ритмично двигая бёдрами, он хрипел от вожделения, а Анна плакала, уже не сдерживаясь и не пытаясь изображать подобострастие.

— Даже не думай забеременеть, — охая на каждый такт, шептал ей Антони. — Если узнаю, что брюхатая, буду пинать твой проклятый живот, пока не выколочу ублюдка! Поняла?!

— Да, господин, — ответила Анна уже совсем тихо, то и дело сотрясаясь от его ударов.

«Я не знаю, как и когда… Но однажды я вырву твоё поганое сердце, — думал я, глядя в отражении окна, как он истязает кухарку. — Не потому, то ты гадкая тварь. Не потому, что позорный насильник. Я сделаю это ради одной лишь цели. Чтобы небо не видело такого гада. Берегись, Антони. Ведь ты глуп, и однажды совершишь ошибку».

Когда он закончил, Анна так и осталась лежать распростёртая на столе. Её глаза незряче смотрели в потолок, а по щекам стекали слёзы. Антони грубо толкнул девушку ногой.

— Вина, — тяжело дыша, велел он.

Она медленно поднялась, даже не пытаясь прикрыть поруганную наготу, наполнила бокал, который опустила перед ним, застыв прямо как я. Антони жадно глотал, а затем смачно рыгнув, рассмеялся.

— Будешь хорошей девочкой, быть может, однажды, я дам тебе выходной.

Анна не ответила, хотя и стоило. Впрочем, юнец пребывал в слишком хорошем настроении. Я осторожно согнул и разогнул пальцы. Рука слушалась.

«Интересно, как это работает, — думал я. — Каковы границы, за которые мне удастся выходить без приказа?».

Я шевельнул плечом, стараясь двигаться так, чтобы он ничего не заметил. Рука снова послушалась.

— Ладно, у тебя тут ещё работы на полночи, — сонно пробормотал Антони. — Сегодня закончишь одна.

Сказав это, он встал и накинул брошенную сорочку на плечо. Я понял, сейчас или будет поздно, пока Антони не сказал ещё что-то.

«Я не смог её защитить. Не смогу никогда, пока он мною владеет. Значит надо гадить. Исподтишка. Так, чтобы он ничего не понял… Ну же! Действуй».

Коротко шагнув к Анне, я с размаху ударил её кулаком в скулу. Девушка, не ожидавшая ничего подобного, рухнула на пол, ударившись плечом об стену. Антони аж подскочил от неожиданности. Я же снова замер, словно ничего не произошло.

— Это что ещё было?! — прошипел он, испуганно глядя на меня. — Замри! — крикнул юноша, для верности схватив амулет некроманта, висящий у него на шее.

Я действительно замер, стараясь изобразить абсолютный ступор, даже не двигая зрачками. Поняв, что мормилай полностью ему подчиняется, Антони выдохнул.

— Видишь, Анна, как мой слуга чувствует настроение хозяина, — протянул он, старательно скрывая дрожь в голосе. — Надо быть послушнее.

Лежащая на полу кухарка что-то тихо всхлипнула. Антони явно растерял уверенность, а потому поспешно ретировался.

— За мной, — бросил он, для верности глянув на меня через плечо.

Я послушно шагал следом. Он привёл меня в оружейную, где я очнулся ранее.

— Ложись, — скомандовал юноша. — Пока не приду, лежать!

Погасив масляные лампады, Антони ушёл. Остался только я, глядя в каменный потолок. У меня внутри зияла пустота, которую теперь робко заполняли мыслеобразы прошедшего вечера. Шли минуты и часы, за окном темень сменялась рассветом. А я думал. Думал о том, как его обмануть.

«Надо быть хитрее, покорнее. Притупить его бдительность».

Несмотря на ужас и подлость увиденного сегодня, я обрёл надежду. Осознал, что надо каждый день прощупывать границы дозволенного, и тогда однажды мне выпадет шанс.

«Надо действовать так, чтобы он был во мне уверен. Возможно, следует иногда подыгрывать, чтобы ему понравиться, настолько насколько можно понравиться, прожжённому негодяю. Тогда он расслабится и не будет формулировать приказы правильно, чётко и однажды ошибётся».

Наутро Антони явился по мою душу. Распахнув дверь привычным пинком, он остановился подле меня, с отвращением разглядывая.

— Надо тебя переодеть. Эта дырявая русарийская форма меня бесит. А то не ровен час, голову снесу!

«Снеси, снеси. Матушка тебе самому потом снесёт».

— Войцех! — крикнул он. — Войцех!

Спустя пару мгновений в оружейную зашёл пожилой мужчина. Седая шевелюра спадала до плеч. Многочисленные морщины тяжёлыми пластами будто давили на его лоб, отчего глаз почти не было видно.

— Войцех, когда ты уже наймёшь мне камердинера? — скрестив руки на груди вопросил юноша.

— Когда ваша матушка, о том распорядится, — ответил дворецкий. — И вы об этом прекрасно знаете.

Мальчишку явно разозлил укол со сторону слуги, но он не решился нагрубить ему, пробурчав:

— Войцех, сними мерки с этой падали, а затем закажи что-то… Подешевле, но не такое мерзкое. Чтоб не хотелось его убить!

— Как будет угодно моему господину, — поклонившись, ответил слуга.

Антони уже было собирался уйти, но Войцех заговорил.

— Мой господин… Матушка… Она просила вас привести на завтрак мормилая.

— Это ещё зачем? — опешил юноша.

— Мне велено лишь передать, господин, — чинно ответил лакей.

— Чёрт, он уже начинает мне надоедать, — с явной досадой обронил Антони. — Ладно, раз просит… Вставай, пугало!

Я поднялся.

— За мной.

Я повиновался. Мы пришли в тот самый зал, где хозяйка дома принимала некроманта в день сделки. Было накрыто на две персоны. Два отварных яйца в пашотницах, две тарелки овсяной каши, свежий хлеб и графин с морсом и чай.

— Госпожа Сабина… сын, — с поклоном доложил Войцех и удалился.

— Доброе утро, маман, — елейно улыбаясь, протянул Антони.

— Ты её трахнул? — вместо приветствия, язвительно процедила пожилая леди.

— Что, прости? — невинно изумился юноша.

— Ты её трахнул, — утвердительно заявила хозяйка дома.

— Да, кого? Матушка? В чём собственно дело?

Отложив только взятую в руки ложку, леди Сабина подняла испепеляющий взгляд на сына.

— Ты трахнул кухарку! Бастардов захотел?! — взревела она. — Я ищу ему невесту, он только морду воротит! А ему оказывается ничего не надо! Он и тут хорошо развлекается!

— Мама, что за тон… — тихо проговорил Антони.

— Решил обрюхатить кухарку? Наш род и так угасает! Тебе надо жениться и строгать наследников! А ты пьёшь и трахаешься с прислугой! — окончательно теряя лицо, прокричала хозяйка. — Не хочешь выбирать из того, что есть, значит, выберу я!

— Да в чём дело? — топнув ножкой, взвизгнул Антони. — Никого я не трахал!

— А кто разбил Анне лицо?

— Это он! — крикнул юноша, указав на меня, чем тотчас себя выдал.

— Вот за этим я и велела его привести. Ты всегда сваливаешь вину на других! С детства такой… Ты меня разочаровал, Антони… Ох, моё бедное сердце… Как мне вынести эту боль?

— Послушай, там не так всё было…

— Закрой свой рот, — прервала его пожилая леди, в голосе которой вибрировала сталь. — Ещё одна такая выходка, и твоей невестой станет самая жирная и прыщавая девка, какую я только найду.

— Маман…

— И слышать не хочу. Ещё хоть раз притронешься к прислуге, я лишу тебя наследства!

«Прости, Анна, но оно того стоило, — подумал я, чувствуя затылком ненависть моего повелителя. — Хотя бы так… Гематома пройдёт, но теперь эта мразь не тронет тебя… Какое-то время».

Глава 3

Одиночество — это когда ты живёшь в доме, полном людей, а тебе некому пожелать спокойной ночи.

Шли дни. Антони куражился от души. Видимо, некромант оставил ему некую инструкцию, как со мною обращаться, а мать заставляла привыкать к телохранителю и тренироваться. Что он и делал в свойственной обалдуйской манере. Антони мог среди ночи позвать меня, чтобы я вынес ночной горшок, заодно велев хорошенько его отмыть. Ему не требовалось даже вставать, чтобы позвать меня. Лишь мысленный приказ, и я повиновался, поднимаясь в его покои. Юноше нравилось меня донимать. Я же нашёл, как извлекать из этого пользу.

Дело в том, что не всегда перебравший с вином или попросту рассеянный господин формулировал свои приказы четко. Как-то раз, вызвав меня посреди ночи, для того чтобы я открыл окно, он лениво бросил:

— Проваливай, падаль!

Я развернулся и ушёл, внутренне ликуя. В его приказе не было конкретики, поэтому, едва я вышел за дверь, зуд в затылке унялся. На всякий случай, я вернулся обратно в оружейную и ждал часа два. Особняк был погружён во мрак и забытье. Никогда бы не подумал, что научусь разбираться в градациях тишины. Смогу постигать её глубину и использовать, как паук паутину. Хозяева и слуги спали. Я слышал их дыхания, слышал, как под полом скребётся мышь, как садится на крышу ночная птица, как по дымоходу карабкается муравей. Первой моей идеей было снять со стойки алебарду, а затем вернувшись в покои хозяина подбросить оружие над его постелью.

«Это же не попытка убийства в чистом виде? — подумал я, но всё же оставил эту затею. — Слишком грубо и мелко. Так поступил бы сам Антони. В случае провала, я навсегда потеряю доверие, и он уж точно не даст второго шанса».

Когда Антони вновь совершал подобную промашку, я выжидал, пока все заснут, и изучал особняк. Моё ночное зрение позволяло прекрасно обходиться без света. И я научился ждать, как никто другой. У меня была целая вселенная времени и полное отсутствие усталости. Уже скоро я узнал многое. Например, в каких комнатах спят слуги, какие двери можно заблокировать снаружи, где ещё помимо оружейной хранится оружие, в котором часу привозят свежее молоко и яйца фермеры, оставляя продукты рядом с крошечным окошком у калитки чёрного входа. Я наведывался в винный погреб, узнав где хранит ключи от него дворецкий, и был прекрасно осведомлён о вкусах моего господина, даже мог подгадать, какую из бутылок первой подадут ему на следующий день. Конечно же, мне в голову пришла мысль об отравлении. Но и её я отмёл, как через чур простую.

«Моя душа томится в амулете на его шее. Что, если, увидев, как он наливает себе отравленное вино, я против воли попытаюсь спасти хозяина, выбив бокал из его руки?».

К моему вящему облегчению Антони больше не обижал Анну. Он был груб и несносен, но инцидент с ночным посещением более не повторялся. Конечно, дело было в матери. Сабина Веленская не питала никаких иллюзий относительно будущего сына, а потому держала его в ежовых рукавицах. Она действительно искала для него подходящую партию, и основным критерием выбора была сильная семья.

«Мать боится, что её полудурок сынок будет немилостив к супруге, которую запугает и подавит, в результате чего им самим некому будет управлять. А ему нужна такая жена, которая не даст промотать всё состояние».

Поэтому Сабина искала сильную семью, чтобы у невесты была пара-тройка братьев, которых Антони будет бояться. Хозяйка часто принимала гостей, иногда мне удавалось подслушивать их разговоры.

— О-о-о, Вера, если бы ты знала, как я намучалась! — сетовала Сабина. — Иногда я предлагаю ему девиц, с родителями которых даже не говорила. Просто потому, что знаю, он откажется. На самом деле отказывает не он, а ему. Но как я могу об этом сказать? Какой ни есть, он мой единственный сын!

— Твоей вины тут нет, моя дорогая, — отвечала подруга хозяйки. — Он весь в отца. Дурная кровь, уж прости, если…

— Да, полно, кому, как не мне…

— Твоя правда. Эту кровь надо разбавить, быть может даже не раз. Глядишь в следующем поколении, выйдет что-то путное.

Антони, конечно знал, что мать от него не в восторге. Возможно, лишь заблуждался в истинных масштабах её разочарования. Так или иначе отношения сына с матерью были мягко говоря натянутыми. Антони был её единственным сыном. Его отец Арон Веленский умер пятнадцать лет назад. От первого брака Арон имел сына и дочь, сын погиб во младенчестве. Что сталось с дочерью узнать не удалось, о ней не упоминали в разговорах. Прочие же сведения я почерпнул из генеалогического древа, написанного на стене в кабинете покойного Арона.

Когда Антони ошибался, давая мне нечёткий приказ, я бродил ночами и искал малейшие ниточки и зацепки, что угодно, что помогло бы мне вырваться из плена. Приходилось осторожничать, порой, выжидать по несколько дней. Но я упорно шёл к цели, все лучше и лучше узнавая своего врага.

Вопреки чаяниям матери, Антони даже и не думал взяться за ум. Его не интересовала ни карьера военного, ни при дворе. О женитьбе парень «думал» лишь за разговорами, которые навязывала Сабина. И как только мать отступала, продолжал заниматься тем, что у него лучше всего получалось — проматывал фамильное состояние.

Антони любил играть. Он часто посещал заведения, в которых оставлял все взятые с собой деньги. Порой, он играл в долг, плодя позорные расписки. Я не видел, что это были за места. Хозяин брал меня с собой для охраны, но всегда оставлял дожидаться в кабине дилижанса. По началу меня это удивляло.

«На кой чёрт ему телохранитель, если я не могу быть рядом, когда он вне маменькиного «замка?»

И всё-таки кое о чём я догадывался. Меня привезли в их дом в телеге с сеном, то есть тайно. Ознакомиться с законами Поларнии я по понятным причинам не мог, но отчего-то думал, что деятельность некромантов здесь не под запретом. Вырисовывалось одно и весьма простое заключение о природе подобной скрытности:

«Однажды меня используют для убийства».

Это объясняло многое. Никто не должен был в быту увидеть ни лица мормилая, ни даже знать о том, что таковой куплен семьёй. Тогда в случае необходимости, можно использовать безвольного зомби для любой даже самой безрассудной миссии, пустить в расход, приказать самоустраниться после выполнения задачи. И комар носа не подточит. Кто этот мормилай, чей он? Да, кто ж его знает! Они же не могут разговаривать! А сам некромант, продавший кадавра, не выдаст, он заключил нерушимый контракт.

Как-то раз Антони сильно проигрался. Я ждал его несколько часов, изучая потолок дилижанса, рассматривая уже давно известные мне элементы рисунка внутренней обшивки. Вдруг в дилижанс буквально влетел растрёпанный, словно куст терновника Антони.

— Трогай! — крикнул он, едва его задница коснулась сидения.

Я привычно замер, дабы не смущать моего господина излишними проявлениями собственного существования.

— Бубновый туз на последней раздаче! — горячно бросил Антони, украдкой глянув за оконце в двери. — Не было у него туза! Он вышел!

«Мне то какая разница, — подумал я, — Им говори, не мне».

— И ещё эта ухмылочка! — не унимался Антони. — Долг платежом красен! Да что бы я был должен тебе?! — выкрикнул он, ткнув пальцем по направлению к заведению, кое мы уже оставили позади. — Держи карман шире, ловкач! Тебе тут ничего не светит! Я — Веленский! Это тебе что-то говорит?!

Мне это, конечно, ничего не говорило, кроме того, что данный род скоро пресечётся противоестественным образом. Я понял, что Антони попал меж молота и наковальни. Парень без сомнений встрял… был должен. И, похоже, на этот раз значительно больше, чем обычно. Однако, сообщить правду своей «маман» юнец не мог, и даже не в силу природной трусости.

«Похоже, вокруг него собралась компания шулеров, которые давно взяли дуралея в оборот. Но на этот раз, решили прищучить, как следует, — догадался я. — Шутки кончились, Антони. Пора тебе во взрослую жизнь. В твои шестнадцать я уже не просто разучил строевой шаг, а командовал отделением. Но тебе этот навык навряд ли пригодится… Ведь ты не умрёшь на поле боя. Тебя зарежут молодчики кредитора».

Видимо, юноша пришёл к такому же выводу. Когда мы вернулись в особняк, Антони прихватил из погреба две бутылки вина, после чего заперся в своей спальне, велев мне дожидаться указаний в оружейной. Я повиновался. За окнами загорались масляные фонари. Мне не было их видно, лишь размытые световые сферы, что расцветали над стеной. Особняк Веленских стоял на окраине города на очень короткой улице. Здесь было пять поместий по одну сторону дороги, с другой теснились здания частных мануфактур. Оружейная комната, в которой мне приходилось коротать долгие дни и часы, располагалась на втором этаже. Дожидаясь очередного зова, я подолгу стоял у окна, ни о чём не думая, а просто созерцая небо и звёзды.

Я понимал, что не просто изменился, а стоял по ту сторону бытия смертного, но лишь одной ногой, прицепившись к старому миру другой. Я чувствовал запахи, видел, слышал, правда не мог говорить. Мне не требовалось есть или пить. Мысли почти лишились эмоциональной окраски, и многое из того, что волновало меня, как человека при жизни, перестало быть важным. Я вспоминал семью, но это не вызывало трепета, на поверхности сознания отпечатался лишь сухой факт — она у меня когда-то была. Когда-то. При желании можно было подсчитать, сколько времени прошло. Но мне не хотелось этого делать. Зачем? Что это изменит? Точно так же меня совершенно перестала волновать обстановка на фронте. Я слышал отдельные обрывки разговоров и фраз, о том, что стороны склоняются к миру. Мне то от этого что? Сознание заполняла холодная, всепоглощающая тоска. Всё вокруг казалось блёклым и серым. Я просто замирал у окна и смотрел в даль невидящим взглядом, теряя счёт времени.

— В мою спальню, — в голове раздался мысленный приказ Антони. — Быстро!

«Ну, наконец-то. Я уже успел соскучиться, — мрачно подумал я и повиновался. — Что сегодня? Горшок, окно или комара убить?».

Однако, Антони удалось меня удивить. В спальне был ещё один человек — дворецкий Войцех. Тот сидел у окна за небольшим откидным столом секретера. Перед ним лежало ни что иное, как карта города. Когда я переступил порог спальни, Антони поспешно закрыл за мной дверь.

— Подойди к Войцеху. Слушай и запоминай всё, что он скажет.

Я повиновался.

— Это карта нашего славного Крампо́ра, — проскрипел старик. — Сейчас продаются и поновее, но мне нравится эта. Она составлена очень точно. — Он ласково погладил истёртую бумагу трясущейся, жилистой кистью. — Её просто читать. Посмотри, мормилай, мы здесь.

Он указал пальцем на схематическое изображение поместья, которое действительно внешне походило на оригинал.

— А вот здесь проживает один пренеприятный тип. Он обманул нашего господина, украл его деньги, и требует ещё. С ним надо разобраться.

— И забрать расписку! — добавил Антони.

— Да, и забрать расписку, — согласился дворецкий.

Повисла тишина. Антони хотел что-то ещё сказать и даже открыл рот, но поймав мой взгляд на себе, сделал вид, что зевает.

— Для того, чтобы попасть в эту часть города, тебе сначала необходимо добраться, вот сюда. — Он снова указал пальцем точку на карте. — Это Бронзовая площадь. Ты её легко узнаешь, там много скульптур вдоль канала… Если быть точным девятнадцать. Охотник и сокол, Мать… Впрочем, не важно. Тебе не нужно этого всего знать… Так вот, добраться до Бронзовой площади лучше всего через парк, там множество тропинок, пышная растительность, и если кто тебя и увидет, то ни за что не поймёт, откуда ты пришёл.

Я кивнул.

— На Бронзовой площади всегда дежурят извозчики. Найми двуколку до верхнего порта. Я напишу тебе записку, покажешь её извозчику. От порта до конечной точки, твоего пути надо миновать по прямой четыре переулка: Аптечный, Тупиковый, Кошачий и последний Угловой. На угловом повернёшь направо, а затем отсчитаешь одиннадцать домов. Двенадцатый, тот, где живёт нехороший человек.

Дворецкий замолчал, растирая виски и громко дыша.

— Я не знаю, как ты физически оснащён и что умеешь. Заходить в дом с фасада, полное безумие… Антони, — обратился он к хозяину, подняв на него усталый взгляд.

Юноша, всё это время, нервно вышагивающий по спальне из конца в конец, остановился подле дворецкого.

— Можешь, всё-таки не стоит? Я не умею планировать стратегически… такие дела. Мы можем сделать только хуже.

— Исключено, Войцех, — тихо, но твёрдо ответил Антони. — Если от него не избавиться, он не отстанет.

— Мормилай, тебе надо убить человека в этом доме. — Дворецкий постучал ногтём по карте. — Сделать это как можно более скрытно. Только его, остальных домочадцев не трогать, они ни в чём не виноваты. Ты способен выполнить такую задачу чисто?

Я кивнул.

«Нет смысла отказывать дворецкому. Если мальчишка решил, то он всё равно меня заставит. Старик, хотя бы способен снабдить информацией».

Оба смотрели на меня в нерешительности. Я показал им раскрытую ладонь, а затем изобразил, будто пишу на ней.

— Он хочет что-то написать. — Догадался Войцех. — Господин, не смею рыться в вашем секретере…

Антони подскочил к столу, открыл один из ящиков, достал чистый лист бумаги, затем перо, и налив чернила, замер, с интересом следя за мной. Я написал лишь четыре слова: мне нужен план дома. Дворецкий почесал в затылке.

— Точного плана я подготовить не смогу. Можно подкупить какую-нибудь из служанок… Но на это потребуется некоторое время.

Я перевёл взгляд на Антони.

— Времени нет, — прошипел он, вытаращив глаза. — Мне дали срок до конца недели. Сегодня среда!

— Уже за полночь, значит четверг, — сипло поправил его Войцех. — Хорошо, я попытаюсь что-нибудь раздобыть.

— Не попытаюсь, Войцех. Заклинаю тебя! Сделай! — взмолился Антони, заламывая руки. — Иначе всё… Я пропал!

— Сделаю, сделаю, — закивал дворецкий. — Постараюсь… Это всё? — осведомился он, глянув на меня.

Я снова принялся писать: Тёмный плащ с капюшоном. Сабля, ножны к ней и пояс. Два пистолета, порох, кастет без лезвий, верёвка, три куска по два метра, засапожный нож.

Антони придирчиво следил за тем, что я пишу, глядя из-за плеча. Дворецкий изучил список, задумчиво кивая головой.

— Понятно, — печально протянул он. — Что ж, тогда дело за мной.

Следующие два дня Антони вёл себя так, словно я, если не его друг, то по крайней мере гость. Он ни разу не позвал меня мысленно, да и вообще появился лишь трижды. На второй день прачка Агата принесла мне давно заказанную Войцехом новую одежду. Дверь распахнулась и в помещение вошла женщина лет сорока. Её руки от кисти до локтя были красными и сухими, а кожа на ладонях трескалась. Медленно и осторожно подойдя, она остановилась напротив, изучая моё лицо. Она редко высыпалась, это было видно по паутинке красных полопавшихся капилляров на её глазах. Женщина опустила стопку с одеждой рядом со мной. Разогнувшись, она оказалась совсем близко. Её ноздри расширялись, она принюхивалась, подавшись вперёд.

«Нет, мертвечиной не пахнет. По крайней мере, пока».

Её шершавая ладонь легла мне на щёку. Агата молчала, и только следила за моей реакцией, а я не двигался, изучая её. Чёрные волосы были убраны под чепец, чуть курносый нос то и дело подёргивался, она была простужена. Женщина не убирала руки и принялась тихонько и нежно поглаживать меня. С удивлением, я обнаружил, что чувствую тепло. Агата неотрывно смотрела мне в глаза, а потом вдруг прильнула и поцеловала в губы. Это было так странно и… дико. Женщина прекрасно знала, кто перед ней стоит. Но она не боялась, а наоборот жалась ко мне, в надежде получить хоть толику тепла. Даже от мертвеца.

«В каком же прекрасном мире живём мы — люди, — раздумывал я, запуская руку в её уже начавшие седеть волосы. — В нём счастье, лишь редкая привилегия, а одиночество — обыденность и приговор».

— Новая одежда… — прошептала Агата, продолжая меня целовать, опускаясь к подбородку, а затем к шее. — Я переодену тебя.

Она начала расстёгивать грязный, пропитанный давно свернувшейся кровью офицерский мундир, медленно и ловко подцепляя пуговицы. Затем стянула с меня штаны и исподнее. Отойдя на шаг, она осмотрела меня с ног до головы. Её щёки зарделись, а с губ сорвался томный вздох. Агата положила ладони мне на плечи, увлекая за собой. Её кисти опустились к низу моего живота. Она смотрела мне в глаза и распалялась всё сильнее и сильнее. Затем уложила спиной на пол и села сверху, не раздеваясь, лишь приподняв подол платья. Сначала Агата двигалась осторожно и неуверенно, но потом принялась страстно шептать на ухо какую-то чепуху, жадно скользя по мне вверх-вниз, чуть подрагивая. Её слова становились громче, а фразы короче. Потом её тело выгнулось дугой, она застыла и рухнула мне на грудь. Мы лежали так долго, я даже начал опасаться, что кто-то может нас застать.

«Мне-то всё равно, а ей наверняка влетит».

Но Агата пришла в себя. Оперевшись о мою грудь, она снова одарила меня долгим задумчивым взглядом. А затем снова поцеловала и принялась одевать. Собрав мою старую одежду, прачка ушла, так ничего и не сказав.

«И всё-таки я почти человек, — думал я будущей ночью, разглядывая через окно звёздное небо. — Пусть обречённый, срок которому жалкие пять лет, пусть безвольный и бесправный, но… Но. То, что сделала со мной Агата доказывало, что отчасти я жив. Я другой. Необычный. Переделанный. Но всё-таки человек».

Глава 4

Война — это когда вместо того, чтобы воспитывать своих детей, мы убиваем чужих.

В воздухе пахло серой и масляной гарью. Ночное небо то и дело окрашивалось мириадами огней фейерверков. Радужные сполохи, искрясь и шипя, разлетались и гасли, донося с запозданием эхо от взрывов. Город праздновал окончание войны. Улицы полнились как простым людом, так и знатью. Их всех в едином порыве радости, выгнало под горящее небо общая удача — война окончена!

— За Поларнию! — кричали с одной стороны улицы, бредущие навеселе рабочие сталелитейной фабрики.

— За князя! — салютовали им с другой, не менее подгулявшие мастеровые из печатной мануфактуры.

— Клянусь, в одном бою я завалил дюжину русов одним выстрелом из аркебузы! — хвалился собой, раскрасневшийся от самогона мужчина с красным нитяным мушкетёрским аксельбантом.

— Да, хорош заливать! Тебя послушать, у тебя была не аркебуза, а мортира! — смеясь отвечали ему друзья.

— Клянусь честью! — качаясь, возражал вояка. — В битве под Клушиной я положил две дюжины в отчаянной рубке!

— Ага, а потом проснулся и продолжил начищать шлем лейтенанта! — прыснул от хохота голос из толпы.

Вояка что-то кричал ему в ответ, размахивая кулаками, кто-то поддерживал мушкетёра, иные неизвестного шутника, может быть, даже его лучшего друга. Мне было на всё это наплевать. Я шёл по чужой земле, среди чужих мне людей. Серым незаметным призраком, двигался среди них, а они шумели и упивались свалившимся откуда не возьмись счастьем. Война была окончена. Для них. Меня же на эту шумную улицу в субботнюю ночь выгнал приказ хозяина — убить карточного шулера по имени Яцек Элиаш-Радзиковский.

Войцех не подкачал, он смог раздобыть план дома моей будущей жертвы. Старик оказался не промах. Он нашёл такого человека, который бывал в каждой комнате дома Яцека, но не состоял у него на службе. Такой охотнее продаст, что и вышло. Идеальная кандидатура для подкупа — истопничий инженер. Эти ребята каждую осень становились богаче, чем продавцы ледяного шербета в июле. Самих истопников дворяне содержали да жаловании, а вот инженера, который настраивал и проверял водяную систему и котёл, нанимали по необходимости. Обычно обращались к одним и тем же специалистам, кто строил отопительную систему дома, а затем ежегодно её обслуживал. И, конечно же, истопничьи инженеры имели схемы каждого дома, которому оказывали услуги. Судя по лицу Войцеха, тот отдал за вожделенную бумагу едва ли не все свои сбережения. И всё-таки дворецкий сиял, когда передавал мне план дома. Он угодил своему господину. Антони же сдержанно его поблагодарил.

«Ты должен ему руки целовать и компенсировать все затраты, — подумал я. — Впрочем, кого я обманываю? Ты забудешь об этом уже на следующей неделе, если выйдешь сухим из воды».

Дворецкий снабдил меня и остальным затребованным инвентарём, и теперь по томящейся в ночной дымке улице, скрывая лицо под капюшоном, шагал вооружённый до зубов мормилай. Я отмёл совет Войцеха о поездке на двуколке, как глупый и непрактичный.

«Передать извозчику записку… Эх, старина Войцех… Да, сколько же ты знаешь извозчиков, которые умеют читать? Ходить от одного кучера к другому по этой вашей Бронзовой площади… Меня так запомнит полгорода. А другая половина обязательно услышит на следующий день «по секрету», что на площади шатался подозрительный немой тип с запиской. Меня, конечно, вполне устроит, если ниточки расследования приведут в дом Антони, только вот, я сам скорее всего буду убит при аресте господина… Это решительным образом нарушало мои планы. Ещё слишком рано».

В этой связи и ещё по ряду причин добираться до дома шулера я решил пешком. Я не боялся заплутать, во мне просыпались новые, доселе спящие чувства. Нечто особое чем-то сродни незримому компасу. Когда Антони отдал приказ «Мормилай, убей Яцека Элиаш-Радзиковского!», внутри меня словно поселился демон, жаждущий крови. Я вдруг совершенно отчётливо представил лицо Яцека, хоть и не видел его ни разу. А ещё сквозь дома и улицы, передо мной плыл незримый для других шлейф воли господина.

Я двигался, словно гончая по следу, но всё же старался не спешить. Когда я замедлялся или останавливался, в затылке начинал нарастать комок жгучей боли. Приходилось бороться с этим, но терпеть. Первый самостоятельный выход в город был крайне важен. Я чувствовал себя узником, отпущенным на выходные домой, хоть данное сравнение и совершенно не к месту. А тем временем, гонимые шальным угаром жители Крампора распалялись всё сильнее и сильнее. Моего слуха донёсся звук колокола, а за ним свист и хлёсткие удары кнута. Разгоняя толпу по мостовой мчалась шестёрка лошадей, запряжённых в телегу с механической помпой, цистерной с водой и пожарной командой. Парни зычно вопили, от души долбя в рынду, которая со звоном возвещала публику о том, что где-то случился пожар. Перепившие горожане встречали их восторженными криками, сложно стали свидетелями не беды, а нового обязательно витка празднества.

«А вот и первые плоды фейерверков».

Я прижался к стене здания, протискиваясь мимо разгорячённой толпы зевак, бегущих следом за пожарной командой. То и дело меня касались чужие тела и руки, задевали плечами, наступали на ноги. Я вдруг понял, что не испытывал раздражения или страха быть обнаруженным. Единственным чувством, блекло витающим на поверхности моего получеловеческого естества было отвращение.

«Я — оживлённый мертвец брезгую их живых обществом. Впрочем, и они сейчас не совсем людьми. Это толпа».

В районе порта гуляние шло своим чередом. Положив руки на плечи, люди раскачивались в такт песни уличного артиста. Ему аккомпанировали две молодые девушки, очень на него похожие.

«Наверное, сёстры или дочери, — подумал я. — Семейный подряд».

Одна была лет пятнадцати от роду, веснушчатая, зеленоглазая кокетка. Она весело отбивала о бедро ритм деревянной трещоткой, а другой рукой бряцала бубном. Та, что помладше, совсем ещё кроха, весьма умело дула в глиняную свистульку, старательно исполняя свою партию. Их отец сидел, привалившись спиной к фонтану, на его бёдрах покоились гусли. Обе ноги ниже колен у него отсутствовали. Я почти миновал группу уличных музыкантов, как вдруг замер, против воли, заслушиваясь песней мужчины.

Мне ветер гневный выл в лицо,

Сжимали холода.

Когда покинул я крыльцо,

Родимого двора.

Шагал, как все, на князя зов,

Сжимай шальшион,

Меняя дымку городов на синеву снегов.

Какое счастье, наконец, помчаться на врага!

Встречай меня, мой враг, хе-хей! Из пуль встречай, пурга!

Сменила зимушку весна,

А следом лета сласть,

Мы бились в поле под дождём,

Боясь в грязи упасть.

Под знойным солнцем мы ползли,

По каменным зубцам,

Даря за каждый метр — жизнь любимейшим врагам.

Какое счастье, наконец, смотреть в его глаза!

Встречай меня, мой враг, хе-хей! Мортир встречай, гроза!

Сверкнула сталь, удар, удар!

Рази его, булат!

Мы грянули, как бесов хор, под мертвенный набат.

Он покачнулся и упал.

И запрокинул взор,

На неба синь, на тень лесов…

Закончим этот спор!

Мой враг смотрел в мои глаза,

Сжимал мою ладонь,

А я шептал ему слова,

Про дьявольский огонь,

Про кары, пытки и про смерть,

Под яростью творца…

А враг смеялся мне в лицо,

Уже простив слепца.

Какое счастье, наконец…

Но тело сводит боль. Очнулся, вижу… Ног как нет.

И неба нет, лишь смоль.

Встречай меня, мой милый князь, с победою твоей!

Десяток пепельных монет за ноги не жалей!

Лишь пять?

Ну, тоже хорошо. Спасибо, милый князь.

Но, слушай, раз уж так, изволь, одну ногу отдать!

Мужчина пел то весело и задорно, то делая многозначительные паузы. Толпа улюлюкала и смеялась, ревела и плакала. А я неотрывно глядел на него, пока он не поднял на меня красные от дыма или слёз глаза. Мы смотрели друг на друга, пытаясь ни то, признать, ни то понять. Безногий калека и мормилай. Моя правая рука против воли поднялась, два пальца легли на висок, салютуя безногому солдату. На его лице проступили желваки, но он медленно поднял кисть и ответил тем же, а после отвернулся и заиграл новую песню. Я же пошёл своей дорогой.

В затылке пылающим пожаром разрасталась пелена боли, но я её будто не замечал. Вместо того, чтобы следовать бардовой линии, что вела меня к цели, мне взбрело в голову пройтись по набережной.

«Какой бы болью не сулило сопротивление, она ничто в сравнении с тем, что я уже испытал».

Ноздри щекотал запах водорослей. Под ногами поскрипывал выброшенный на берег тростник. Я и сам не заметил, как оказался у воды. Холодные волны накатывали медленно и нежно, словно лаская. Тёмная вода сулила спокойствие и безмятежность.

«Может, ну его? — лениво подумал я. — Забраться в лодку, привязать к ногам камень потяжелее… Каким бы искусным не был проклятый некромант, он не может создать ни совершенное оружие, ни бессмертного убийцу. Не может и всё тут. Просто потому, что заигрывающий со смертью заблуждается, будто повелевает ею. Он не владеет смертью, а ворует её. Прячет до срока, но однажды она всё равно возьмёт верх. И над его творением, и над ним самим».

Затылок болел уже настолько сильно, что я опустился на колени, зачерпывая ладонями прибойные волны. Уже не помогало. Тогда скинув капюшон, я окунул в воду голову.

«Раз и всё… К чёрту, — подумал я, выныривая. — Я сделаю то, что приказано, а затем то, что хочется».

По берегу прогуливались парочки, пришедшие полюбоваться закатом и помиловаться. На меня искоса поглядывали, но никому не было дела. Мало ли, кто сегодня перебрал с выпивкой и решил освежиться? Вернувшись к площади с музыкантами, я заметил, что толпа заметно поредела, а пение смолкло. Не желая больше нигде задерживаться, я двинулся на север, вчитываясь в названия улиц. В этой части города было особенно много питейных заведений, которые по всей видимости закрывались лишь с рассветом, а то и не закрывались вообще. Под ногами хлюпало, а после свежести берега, даже мой непритязательный уже ни к чему нос беспокоила непередаваемая вонь от блевотины, мочи и испражнений. То тут, то там в переулках гремели хмельные голоса. Одни запугивали друг друга, а на следующей улице уже дрались. Сыпалась ругань и матерщина, визжали женщины, впрочем, скорее задорно, подбадривая своих «кавалеров».

Вдруг за моей спиной отчетливо послышались приближающиеся шаги. Их было пятеро, а может и больше, я предпочёл не оглядываться, ускоряя шаг.

— Эй, ты, обожди! — крикнули явно именно мне. — Дело есть!

Я откинул полу плаща, доставая из-за пояса пистолет.

— Я кому сказал, стой! — гаркнули за спиной. — А ну повернись!

Шаги были совсем близко… Пять метров… Четыре… Я оттянул курок, прижав тёрку к упору в положение боя. Резко развернувшись, не говоря ни слова прицелился в того, что был самым большим из них, и нажал на спуск. Бабах! С такого расстояния невозможно промахнуться, разве что со страху. Громила замер, не веря себе, глядя на грудь. На его светлой рубахе растекалось тёмное пятно. Не дожидаясь их реакции, я убрал пистолет за пояс, доставая второй. Правая рука нацелила оружие на мордоворотов, щёлкнула пружина взводимого куроку.

— Э-э-э-э, господин! Не надо! — промямлил один них.

Громила к тому времени уже завалился на плечи двух товарищей, на силу державших его тушу. Я мотнул дулом пистолета в направлении улицы за их спиной и снова замер, готовый в любой момент пустить её в ход. По счастью, у них начали работать мозги, а хмель моментально выветрился. Не заставляя просить себя дважды, забулдыги подхватили истекающего кровью товарища и поволокли его прочь. Я убрал неразряженный пистолет за пояс, подобрал первый и перезарядил оружие. Все действия я проделывал нарочито медленно, хладнокровно следя за опустевшей улицей.

«Сегодня праздник. Никого не привлечёт пальба. Фейерверки гремят то тут, то там. Нет смысла спешить».

Закончив с пистолетом, я двинулся дальше к цели. Дом, который отметил на карте Войцех был уже рядом. Прочитав на очередной табличке «Угловой переулок», я принялся считать дома. В этом не было необходимости, чутьё мормилая само вело к цели, но сказывалась военная дотошность. Дойдя до двенадцатого дома, я ненадолго замер, осматривая окна, сверяясь с планом дома в моей голове. Внутри не горело света, домочадцы, коих к счастью было не много, отдыхали. Я прошёл мимо.

«Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать».

Остановившись у шестнадцатого дома, я свернул, прячась в тени поломанной изгороди. Дом недавно пережил пожар, а от того был необитаем. Легко перебравшись в сад, я миновал участок и выбрался к чёрному проулку. Вход сюда имели лишь владельцы домов по улице. Пахло кошками и гнилью. Сюда, владельцы домов похоже сливали здесь помои и нечистоты. Пройдя вдоль стены назад, и отсчитав четыре дома, я снова оказался у искомого. Тлеющая призрачная ниточка, что указывала на близкую цель, натянулась, словно была реальна.

«Совсем рядом».

Я осторожно потянул на себя калитку. Она не поддалась. Присмотревшись, я понял, что на ней нет замка, лишь простая навесная щеколда. Подцепив её ножом, мне без труда удалось пройти внутрь. Калитка предательски скрипнула, но я даже не дрогнул.

«Это не респектабельный квартал. Дыра для тех, кто имеет какие-то деньги, но не имеет статуса. Тут всё на соплях. Построить, построили, а ухаживать…».

В саду была лишь одна скамейка, несколько яблонь, грядки с клубникой, а венчали всё это скудное хозяйство бельевые верёвки со свежепостиранной одеждой. Оказавшись у двери, я замер.

«Проклятие! Замочная скважина!».

Взлом замков не являлся моей сильной стороной, поэтому пройдя вдоль дома, я уставился на окно, расположенное на уровне груди. Оно не имело ставней, а запиралось на защёлку изнутри. Достав нож, я принялся ковырять раму, потихоньку расшатывая рейки, на которых держалось стекло, пока оно не поддалось. Просунув ладонь внутрь, мне удалось нащупать защёлку. За спиной мяукнула кошка. Я обернулся, выискивая её глазами.

«Нет, показалось. — подумал я, осматривая сад. — Неужто даже у мёртвых нервишки шалят?».

Это было одной из моих привычек, не утраченных даже после смерти. Задавать самому себе вопросы, и иногда даже отвечать на них. Удостоверившись, что снаружи никого кроме меня нет, я пролез в окно, тотчас свернув со стола, стоящего под ним железную миску. Она грохнула об пол с таким звоном, что первой идеей, было выскользнуть прочь, и бежать. Я замер, вслушиваясь в тишину, которая опустилась следом. Простояв так минуты три, мне почудились чьи-то шаги. Они были лёгкие и едва различимые. Босые ноги шлёпали по направлению ко мне. Рука метнулась в карман, пальцы сжали кастет. Я встал позади двери, которая через несколько мгновений отворилась. В помещение летней кухни вошла женщина, держа на вытянутой руке горящую свечу.

— Матеуш? — прошептала она, щурясь. — Матеуш, это ты? Опять самогонку воруешь? Матеуш? — взмолилась женщина, перепуганная от того, что не застала на месте преступления некоего известного ей Матеуша.

Убедившись, что на кухне никого нет, она развернулась и уже почти вышла, как вдруг вздрогнула, косясь в мою сторону.

«Глаза блеснули в свете свечи», — догадался я и ударил.

Она вздрогнула, и опала. Я подхватил тело, осторожно укладывая её на пол. Женщина была без сознания, но дышала. Быстро перешагнув тело, я скользнул внутрь дома, решив поскорее со всем разобраться. Узкий коридор вывел меня к скромной обеденной, не чета той, что была у Веленских. Пройдя через неё, я оказался у внутренней парадной лестницы. Ступени поскрипывали, но ковёр скрадывал звуки шагов. На втором этаже было пять комнат. В той, что была по левую руку последней на этаже спал батлер хозяина. Не смотря на сравнительную бедность, Яцек держал такого дорогого слугу.

«Потому и нечист на руку, — подумал я, медленно скользя по коридору. — Живёт не по средствам».

Ещё две комнаты пустовали, когда-то в них жил брат и сестра Яцека, затем кабинет его отца, и наконец, бывшая спальня родителей, которую теперь и занимал искомый шулер. Затылок едва не вскипел. Не было и малейших сомнений — он там, за дверью. Потянув ручку двери, я зашипел от негодования, заперто изнутри!

«Не только Войцех непривычен к таким задачам… Я и сам офицер, а не домушник!».

Развернувшись в обратном направлении, я скользнул к комнате, в которой жил слуга. Его дверь поддалась без труда. Не заперто. Молодой батлер, лежал в роскошной постели, разметав по подушкам нежные почти женские руки. На его голове был ночной колпак, на теле шелковая пижама.

«Даже не берусь представить, сколько он тебе платить и за что!» — хмыкнул я про себя, грубо ткнув батлера в грудь пальцем.

Тот захлопал глазами и едва не закричал, но я предусмотрительно зажал ему рот. Вторая рука приставила к горлу острие сабли. Его глаза расширились, мужчина мелко задрожал. Я медленно убрал от его рта ладонь, прижав указательный палец к своим губам, лезвие стали все ещё холодило кожу у подбородка батлера. Он с готовностью закивал. Я осторожно отодвинулся назад, увлекая слугу в коридор, а затем толкнул вперёд, ткнув острием клинка между лопаток. Батлер послушно шёл, не пикая. Когда мы оказались у двери его хозяина, я развернул слугу и показав на дверь, дважды постучал, а затем сделал реверанс. Кажется, до батлера, наконец, дошло, кто его разбудил среди ночи и зачем. Зрачки мужчины расширились, его лоб покрылся испариной, а руки, не находя себе места, то схватывались в замок, то тёрлись о бёрда, смахивая пот. С той стороны послышалась ругань.

— Если это не срочное письмо от князя или на худой конец графа, я велю тебе высечь себя самого!

Я резко указал пальцем на рот батлера и на дверь, придвинув лезвие сабли к его горлу.

— Господин…

— Каспер? Чего тебе?

— Господин…

— Ладно, ладно, сейчас, — пробурчал раздражённый голос.

Но тонкий слух, приобретённый мною в посмертии, говорил о том, что всё вновь идёт не по плану. Скрипнули петли комода или бюро, хозяин дома что-то поспешно искал.

«Голос батлера дрожал! Он догадался!».

Времени на раздумья не было. Я ударил батлера поддых, и как только он согнулся, добавил гардой сабли по затылку. Зажав саблю в зубы, я выхватил из-за пояса пистолет и взведя курок, нажал на спуск. Кремень вжикнул по тёрке, высекая сонм искр. Громыхнул выстрел! Дверной замок зазвенел и лопнул. Отбросив пистолет, ударом ноги я распахнул дверь, врываясь в комнату. Яцек спешно заряжал аркебузу, увидев меня он отбросил её, схватив лежащую на постели рапиру уже извлечённую из ножен.

«Быстро же ты», — успел подумать я, а затем росчерки стали заполнили мир.

Яцек хорошо фехтовал, но был напуган и действовал практически в темноте. Я сразу понял, что надо его загнать спиной в угол, где стояла свеча, таким образом ослепив. Он продержался четыре схода, на пятый я отбил его выпад и уколол сам в плечо вооружённой руки. Яцек выронил рапиру, вжимаясь в стену. Я полез в карман, а затем достал короткую записку, которую протянул ему. На первом этаже раздались тяжёлые шаги и бормотание.

«Ну, какого чёрта, все летит в тартарары?».

Не обращая внимания, на нового гостя, я внимательно следил за выражением лица Яцека, который читал записку. Её составил я сам: «Отдай расписку Антони Веленского!». Шулер прочёл, а затем поднял на меня глаза, нагло и презрительно заявив:

— Я не отдам её тебе. Эта записка залог того, что ты меня не прикончишь! Если её найдут после моей смерти, это будет отличным доказательством вины Антони.

В этот момент я понял, что он действительно не отдаст. Такие как он плавают в шантаже, словно рыбы. Он скорее умрёт, но не отдаст. Рука метнулась вперёд, поражая открытую шею. Яцек замер, и булькая, рухнул на пол. Тяжёлые шаги за спиной громыхнули у самой двери. Когда грузный мужчина ввалился внутрь, я выстрелил в упор. Лицо конюха окрасилось алым. Он покачнулся, и цепляясь за шкаф, упал вместе с ним. Для верности, я пронзил саблей его спину в области лёгких.

«Хватит уже сюрпризов на сегодня».

Подойдя к массивному бюро, я наугад открыл несколько ящиков. В нём было множество бумаг. Целые стопки, перетянутые бечёвкой.

«Так не пойдёт», — решил я, принявшись рвать и раскидывать бумаги по комнате.

Затем, подхватив свечу, я поджог несколько листков, шторы, балдахин постели и вышел в коридор. Пройдя по остальным комнатам, я повторил свои действия. На полу всё ещё лежал оглушённый слуга. Рядом лежала разряженный пистолет, я машинально подобрал его, заткнув за пояс. Подхватив батлера за ногу, я потащил тело вниз по лестнице. Его затылок стучал по ступенькам.

«Не слишком аккуратно, но скажешь спасибо и на том».

Дойдя до чёрного входа рядом с летней кухней, я отворил дверь и вытащил мужчину наружу. Затем вернулся за служанкой, которую уложил самой первой. На втором этаже уже заметно рассвело, пламя играло повсюду, жадно вгрызаясь в стены дома. Я снова вернулся внутрь и прошёлся со свечой по всему первому этажу, подпаливая всё, что хорошо горит.

«Вроде всё… Или нет?»

Подумав, я вытащил из-за пояса один из пистолетов, который только недавно подобрал.

«Хорошая работа, — сказал я себе, осматривая оружие. — На заказ делали».

Ещё не до конца отдавая себе отчёт в том, какую игру буду вести дальше, я улыбнулся своим мыслям и бросил пистолет на пол.

«Привет и только. Как же без привета?».

Пламя уже ревело на втором этаже, и следовало поскорее убираться прочь. Быстрым шагом, я покинул опустевший дом, теперь трясущийся от набирающего силу пожара. Стёкла уже начали дребезжать, а жар чувствовался даже на улице.

«Твоя воля выполнена, Антони. Только принесёт ли это тебе счастье?».

Глава 5

Для того, чтобы посмотреть на себя со стороны нужно всего ничего — умереть.

Агата медленно скользила по мне. Её горячее дыхание касалось моего уха. Она непрерывно шептала, скача с темы на тему, словно старалась выговориться не за весь прошедший день, а жизнь.

— Второй день не утихают пожары, — говорила она, чуть постанывая и ахая. — Сгорели двадцать девять человек… Шестеро детей… Четыре мальчика и две девочки… Бедные дети…

Агата на миг остановилась, прильнув щекой к моей груди, словно пытаясь поймать меня на лжи.

— Иногда мне кажется, что внутри тебя что-то стучит… — проговорила она, возвращаясь к движениям. — Точно стучит, не может не стучать… Ты почти как живой… — Прачка откинулась назад, опираясь о пол руками и выгибаясь, в так ударяя по мне бёдрами.

Её слова становились отрывистей, она выплёвывала их, едва не выкрикивала, то и дело содрогаясь.

— Хозяйка готовится… давать званый ужин… в следующую субботу… Ох… Аннушка сказала… список продуктов… и блюд такой… что в пору лишь догадываться… кто к нам пожалует…

Она, наконец, застыла, закусив губу, а затем опрокинулась на спину. Легла рядом со мной на пол, положив голову мне на плечо.

— Какого чёрта… — прошептала она, тяжело дыша. — Ему не купить тебе кровать? В день же спускают серебром… на десять кроватей… Хотя, есть же гостевые комнаты… Рискованно, конечно. — Она довольно улыбнулась, глядя на меня. — Ты любишь риск?

Я покачал головой, разглядывая её сияющее во мраке лицо. Это была очень странная, если не сказать противоестественная связь. Агата не была рабыней, но трудилась у Веленских, здесь и жила, состояла на довольствии.

«Как так сложилось, что столь интересная, ещё совсем не старая женщина оказалась здесь совсем одна?».

Я уже не раз и не два задавался этими вопросами. У Агаты были карие почти совсем чёрные глаза, волосы цвета воронова крыла, отдающие синевой, с редкими вкраплениями седины. Её в меру полные губы всегда были слегка бледными, но от того не менее желанными и чувственными. Сложнее всего мне было разобраться даже не в её истории, а в собственных к ней чувствах.

Какие эмоции и желания могут быть у мертвеца, кроме мести? На деле всё вышло намного сложнее. Я ежеминутно и ежесекундно ощущал тяготящую мой разум зависимость. Я знал, что был убит, что по сути мёртв. Но от этого… и быть может даже вопреки этому, мне очень хотелось жить. Пусть даже обманываться, запутываться, всё плотнее погружаясь в омут, из которого не разглядеть истины. Я настолько сильно тосковал по чувствам, что мне начинало казаться, что я их испытываю.

Ошибка некроманта, пробуждение разума, непреклонная воля… Не важно было, что именно сумело противостоять кромешной мгле. Я тянулся к жизни, как мог. И эта женщина, которая являлась в поисках почти того же самого, с каждым днём становилась разгорающимся факелом, который указывал путь наверх, даже не понимая этого.

С момента моего возвращения с задания прошло три дня, но Антони навестил меня лишь дважды. Первый раз наутро после роковой ночи. Мальчишка осторожно отворил дверь оружейной, и увидев меня, едва не подпрыгнул, словно увидел приведение. Медленно подойдя, он остановился метрах в двух и хрипло осведомился:

— Дело сделано?

Я кивнул.

— Тебя кто-нибудь видел?

Я небрежно тряхнул головой.

— Яцек мёртв?

Я провёл указательным пальцем по моему горлу.

Антони вздрогнул. Было не понятно, что сильнее его напугало, что шантажист действительно мёртв, или что парень теперь соучастник преступления. Юноша хотел было что-то сказать мне, то начал запинаться и, наконец, брякнув:

— Никуда не уходи! — Выбежал прочь.

«Если бы ты только знал, какой точный и главное неудобный для меня приказ сейчас отдал, — мысленно хмыкнул я. — Надо с ним помягче, а то у него от страха мозги начинают работать».

После Антони явился Войцех. Он задал мне тысячу вопросов, стараясь формулировать их так, чтобы можно было получить односложный ответ. Старик так мне наскучил, что, когда прозвучал очередной вопрос, я даже не сразу уловил его опасность.

— Ты уходил с двумя пистолетами. Я вижу в ящике лишь один, второй пропал. Это по твоей вине?

Я пожал плечами. Меня допрашивал не хозяин, у дворецкого не было власти меня заставить.

— Ты потерял его во время задания?

Я кивнул.

«Этот же не отстанет, — сумрачно подумал я. — Если не добьётся ответов, прибежит с мальчишкой и заставит меня писать. Зря я, конечно, показал им такую возможность общаться… Но они бы рано или поздно догадались. Надо отвечать так, чтобы дворецкий понял, но не всё, и чтобы не захотел бежать за мальчишкой».

— Ты потерял его в доме Яцека?

Я кивнул.

— У тебя его кто-то отнял?

Отрицательно помотал головой.

— Обронил во время пожара?

Я яростно закивал, думая про себя.

«Быстро же новости разносятся. Мальчишка только явился проверить, вернулся ли я вообще, а этот тип уже всё знает. Но он и сам не доложил хозяину. Ждал подтверждения информации. Ох, Войцех, тебя нельзя недооценивать! Ты ведёшь и свою игру!».

Было очень хорошо, что дворецкий, сам того не желая, подкинул мне рабочую версию — обронил «во время пожара». Выходило крайне удобно для меня. Антони вряд ли начнёт допытываться напрямую, он ещё в шоке и не догадывается, что я собираюсь его предать. Между тем, Войцех нахмурился. Так ничего и не спросив, и не сказав больше, он ушёл.

В следующий раз Антони явился ко мне вечером второго дня уже осмелевшим и подвыпившим. В его глазах плясали чертята. Парень явно гордился собой. По всей видимости, да, записав ликвидацию опасного недоброжелателя на свой личный счёт.

«Пусть куражится, — подумал я. — В конце концов именно этого он и хотел».

Правда сказать, мне было всё ещё интересно, как он будет из этого всего выпутываться. Безмозглый повеса ещё не представлял, какими проблемами может обернуться то, что произошло, ведь у Яцека были подельники, по крайней мере те, кто ему помогал облапошивать таких дурней. Тем вероятнее, что имелись и те, кто стоит выше. В игорном деле не бывает так, чтобы кто-то без ведома больших людей чистил карманы в приличном заведении. Я был уверен, что Яцек кому-то отстёгивал. Уже через пару дней мои догадки подтвердились. Снова пришёл старина Войцех. Как всегда, задумчивый, только мрачнее обычного.

— Сегодня вечером, вы с господином едете на прогулку.

Заметив мой скептический взгляд, дворецкий добавил:

— Играть.

Я натянул деланную улыбку.

— Твоя оплошность может стоит ему очень дорого. Поэтому Антони следует прийти самому, показав тем, самым, что он непричастен.

«Интересно, как он будет это всё отыгрывать, если тебя не будет рядом, — подумал я. — Если на него хоть чуть-чуть надавят, парень сдаст себя сам».

Словно подслушав мои мысли, дворецкий продолжил:

— Он будет играть, но не по-крупному. Так, будто бы действительно отдал ту сумму Яцеку. Мол, сам на мели, но пришёл показать, что фамилия не бедствует. Он даже мельком сообщит об этому кому следует.

Войцех говорил, расхаживая по оружейной, заложив руки за спину, как вдруг остановился и гневно уставился на меня, прошептав:

— Это будет сигналом всем и каждому! Кто обманул Веленского, сгорит в собственной постели с простреленным лбом.

«Проколотым горлом», — мысленно поправил его я.

— Ты, как всегда, будешь рядом, — вёл свою мысль дальше дворецкий, вновь принявшись расхаживать. — Сиди в дилижансе и жди сигнала. Если Антони будет угрожать опасность, он мысленно позовёт тебя. Ты сразу же явишься! Теперь на любой выезд в город с господином ты будешь при оружии, я смогу его в этом убедить. И главное… — Он замолчал, протягивая мне странную вещицу.

Я взял в руки причудливый предмет. Карнавальная маска, закрывающая всё лицо, с прорезями лишь для глаз.

— Когда будешь с ним в городе, никогда не снимай этого. Если господин позвал — ты явишься в маске. Я надеюсь, что этого не понадобится, но если… Если его прижмут, ты придёшь на выручку… Вот в этом!

Я спокойно кивнул, тотчас напялив на себя маску.

«Старик умён, — размышлял я. — Если на выручку юнцу придёт некто бледный и с саблей наперевес, народ, как пить дать, сложит дважды два. Мормилай! А так, останется малюсенькое, крошечное поле для неизвестности. Мало ли, кто там скрывается? Вдруг это какой-нибудь знатный повеса, вроде Антони, но действительно имеющий вес? Может даже его любовник, прости господи! Злоумышленники сперва опешат, прежде, чем наделают глупостей. А ты хорош, Войцех. Жаль, что служишь такой дряни».

И мы действительно отправились на вечерний «променад». Войцех убеждал Антони, что и сам он должен быть при нём, но малец отверг его помощь, чем несказанно обидел и расстроил старика.

— Да, что может случиться? — возражал он, смеясь ему в лицо. — Со мной личный убийца! Он выпустит им кишки, стоит мне только об этом подумать.

— Никогда так не говорите, — заламывая руки, взмолился дворецкий. — Никогда, слышите! Такими вещами не бросаются! Даже у стен есть уши! Даже в родовом поместье может найтись соглядатай!

— Ты кого это имеешь ввиду? — храбрясь, осведомился Антони.

«Если из-за тебя пострадают женщины, — подумал я, мысленно отрывая Войцеху голову. — Ты в тот же день случайно упадёшь с лестницы».

— Никого! — поспешно заверил его дворецкий, видимо сообразив, что слишком напрямую говорит вещи, до которых юноше ещё лишь предстоит дойти самому. — В вашем положении нужно привыкать к непрестанной бдительности! Чем чаще вы будете себе это говорить, тем быстрее вознесётесь, как ваш отец!

Сказав это, Войцех немного сник. Было видно, что на него упал пласт давно отодвинутых в чулан воспоминаний о господине, куда лучшем, чем никудышный сын.

— Я всё понял, Войцех, правда! — ответил чуть растроганный Антони. — Всё получится, ведь я его сын, как ты и сказал!

«Этого и боится твоя маман, — подумал я, припоминая её откровения с подругами. — Интересный был мужчина этот Арон. Войцех от него без ума, а жена совсем наоборот».

Когда мы отбыли, я мельком глянул в окно дилижанса, удалявшегося от поместья. Войцех стоял у ворот. Старый, сгорбленный, брошенный и напуганный. Ну, точно верный пёс, которого вдруг перестал жаловать хозяин и посадил на цепь, хотя раньше держал в доме.

Когда мы прибыли к игорному дому, Антони бросил на меня перепуганный взгляд. Ему очень хотелось, чтобы я сразу пошёл следом. К счастью, у парня хватило разумения не отдавать такого приказа.

— Жди меня здесь, — цедя каждое слово, нахмурив лоб, приказал он. — Если позову, явись немедленно! И убивай любого, кто будет мне угрожать или на кого я покажу.

«А парень-то явно поднаторел в приказах, — заметил про себя я. — Войцех, не иначе, учит. Ох, и стоит же мне неприятностей этот идейный дворецкий».

Я лишь кивнул и надел карнавальную маску. Часы лениво потянулись, заставляя меня погрузиться в себя. За окном дилижанса журчал привычной вечерней жизнью Крампор. С пожарищами разобрались, а значит можно жить дальше. Даже лучше прежнего, война же закончилась. Меня иногда всё же терзал вопрос, чем же именно она закончилась. Почему заключили мир? На чьих условиях? Мне не у кого было это узнать. Семья Веленских не интересовалась государственными делами. Хотя, вернее было бы сказать, не интересовался Антони. Сабина наверняка была в курсе во всех подробностях, но она меня никогда не вызывала к себе, а подслушать разговор, я мог только когда он велся в обеденной. Я был игрушкой её сына, которую она лишь купила, и как все прочие благополучно забыла.

«Наверняка, Поларния крупно потеряла на переговорах, после того, как целая стена форта Корвник была взорвана! Бьюсь об заклад, что отвод войск был исключительно тактическим. Я просто не вижу всей картины, генерального плана! Наверняка!!! Наверняка…».

Я не знал, что именно было наверняка. Даже будучи мёртвым гомункулом, мне хотелось верить, что мир — это наша победа, победа Русарии. Что отвод войск, был тактическим маневром, что нас не бросили, а вынуждены были оставить… Ещё много чего мне хотелось думать, во многое хотелось верить. Я вдруг поймал себя на мысли, что перестал вспоминать о семье. Быть может, мне даже стало бы стыдно, ведь по сути… ну, с пусть и с натяжкой, но можно было констатировать, что я изменял жене. Тут правда имелся один нюанс. Клятва, которую говорят во время венчания, звучит следующим образом:

«Бла-бла-бла, и пока смерть не разлучит нас».

Не то, чтобы я очень гордился тем, что нашёл лазейку для собственной совести, куда её же и вытолкнул по добру по здорову… Я понимал простую и от этого очень горькую истину:

«Мы никогда не будем вместе. Мир живых уже не для меня. Да и нет меня. Есть тень прежнего Алексея. Алексея? Алек-сей… Да, это моё имя… Меня уже и не зовут так… Некому… Они же не знают… У меня не осталось даже имени… Лена… Родная, я верю ты найдёшь себе кого-нибудь. Ох, хоть бы он тебя не бил, да не отдал наших девочек за каких-нибудь говнюков».

Я вдруг почувствовал боль. Неизменимую и необъяснимую, пронизывающую всё моё изуродованное естество боль.

«Каким же ленивым и чёрствым бывает человек, когда у него всё хорошо. Когда мы молоды, то в тайне от всего мира верим, что не умрём никогда. Мы даже не выдумываем, как так случится, просто верим, что мы, я — первый на свете феномен человека, который никогда не умрёт, но будет вечно счастлив, — думал я, сползая с сидения на пол дилижанса, трясясь, словно меня и вправду бил озноб. — И что рядом будут все те, кого я захочу видеть. Что всё и всегда будет хорошо. А потом суровым роком на голову падает реальность. Она ломает защитные барьеры юношеских иллюзий, крушит хребет опыту и знанию, она хватает за волосы и макает в яму с испражнениями. И это последнее, что ты помнишь. Запах дерьма и страха».

В ладонь скользнула холодная рукоять пистолета, я взвёл курок, направляя дуло себе в висок и нажал на спуск. Кремень чиркнул, но вместо выстрела не последовало. Лишь облачко дымка взвилось над моей головой.

«Осечка!»

Изо рта рвался нечеловеческий ни то хрип, не то вой.

«Давай же! — клял я себя, извиваясь, словно пиявка. — Соберись, тряпка! Сделай это! Вышиби свои сраные мозги!».

Я достал из-за пазухи проволочный ёршик и принялся хладнокровно чистить ствол оружия. Извлёк пулю, пыжи, перезарядил. Снова приставил дуло к виску. Закрыл глаза. И тут моё тело пронзила жгучая волна, заставившая вскочить, глухо рыча.

«Мормилай, ко мне! Скорее! Меня убьют! Мормилай, сюда, будь ты проклят!»

Распахнув дверцу дилижанса, я выскочил на улицу, пугая случайных прохожих. Перед глазами вновь пролегала алая нить. Арка входа в особняк. По обе стороны лакеи в дорогих ливрея. Мимо. В переулок. В темноту блошиного конца, к чёрному входу. Ноги несли меня с такой скоростью, что прежний я бы диву дался способностям человеческого тела!

«Мормилай! Сюда! Быстрее!».

Я выскочил в узкий переулок, заваленный коробками из-под вин, помоями и вездесущими крысами, что копошились среди объедков. Перед глазами горели красным три фигуры, стоящие напротив Антони. Юноша стоял, прижавшись к стене, выставив перед собой рапиру. У всех оружие наголо. Пистолет уже был в моей руке, я нацелился в того, кто был ближе всего к Антони, мужчину с тяжёлой и непомерно длинной шпагой, и спустил курок. Грянул выстрел, огласив округу, распугивая крыс и без сомнения, сообщая тем, кому есть до этого дело, что здесь кого-то убивают. Неизвестный попытался увернуться, словно знал, что я бил именно в него, но поймал пулю чуть ниже рёбер. Завалившись на бок, стуча ногами по камням, мужчина тихо стонал, захлёбываясь кровью. Пистолет брякнула, выпав из моей руки. Я снова бежал, выхватив саблю и ведомый простым желанием:

«Я хочу лишь одного. Убить. Не себя, так вас».

Один из нападавших, метнулся ко мне, другой же напал на Антони. Я налетел на второго, как берсеркер из северных сказок. Атаковав во флэше, я отбил клинок противника в сторону, кровожадно коля прямо в грудь немыслимым по силе ударом. Он нырнул в сторону проходящим шагом, и попытался достать меня по затылку, когда я пролетел мимо. Я крутанулся вокруг своей оси, ловя клинок врага в пятую защиту. Мы были слишком близко. Свободной рукой я схватил его вооружённую руку и сжал, выворачивая наружу. Ударом колена, я пробил ему в пах. Он упал, выронив оружие. Я вскинул саблю и трижды ударил сверху вниз, метя в голову. Можно было просто заколоть, но это был не Алексей. Это был мормилай, который опьянел от ярости и ненависти. Голова нападавшего в мгновение ока превратилась в кровавое месиво.

Я ринулся к следующему. Антони, к моему удивлению, весьма успешно отбивался. В одной его руке была рапира, а во второй парень сжимал дагу. Его противник, до этого запугивавший парня, вовремя не успел достать свой кинжал, а потому теперь защищался. Он понял, что ему конец, в последний момент, попытавшись броситься к спасительной двери чёрного входа. Но мой выпад опередил его. Рука мужчины на пару сантиметров не успела коснуться дверной ручки, когда я ударом сверху перерубил его кисть. Он взвыл от боли, но укол Антони, заставил несостоявшегося убийцу исходить кровавыми пузырями. Мой господин выдернул клинок, а я, схватив несчастного за отрубленную конечность, вонзив острие сабли ему под подбородок. За спиной хрипел раненный, а развернулся и направился к нему. Заслышав приближающиеся шаги, он замер, притворяясь мёртвым. Но это уже не помогло.

Глава 6

Для тех, кто был по ту сторону отчаяния уже нет законов, полярностей и границ.

Подвальный мрак был тягуч и непроницаем. Я прекрасно видел в темноте, но здесь мои чувства словно слегка притуплялись. Каменный мешок без окон с массивной глухой дверью. От камней тянуло холодом и сыростью. А ещё было очень тихо. Так тихо, словно весь проклятый мир, окружавший темницу, растворился, исчез, и не осталось ничего кроме каменных стен, покрытых плесенью, да тусклого огонька, умирающей души заточённого мормилая.

Я пробыл в подвале так долго, что давно потерял счет времени. Меня скрывали, прятали. На следующий день после инцидента у игорного дома к Веленским пришли. Явился никто иной, как прокурор. С ним было с десять человек из городской стражи, решительно застывших во дворе особняка. Пока хозяйка расшаркивалась перед визитёром, охая и ахая, дворецкий едва ли не волоком потащил меня на кухню. Открыв погреб, он провёл меня к дальней стене. Войцех щурился, обшаривая стену, что-то выискивая, а затем надавил на один из выступающих кирпичей. Послышался скрип механизма, который давно не смазывали. Пол под ногами едва заметно подрагивал, я ощущал вибрации от того, что где-то внизу под землёй распрямлялись уставшие от времени пружины.

Нам открылся узкий лаз, пройти по нему можно было лишь боком. Дворецкий шёл первым, освежая себе путь дрожащим огоньком свечи. Мы протискивались всё дальше и дальше, следуя по длинному коридору, идущему под уклоном вниз. Дойдя до развилки, повернули налево. Я мельком глянул в другой проход.

«Интересно. Наверняка тут есть секретный выход за пределы усадьбы. Уж не туда ли мы идём?».

Однако, когда мы остановились, я понял, что ошибся. Проход оканчивался тяжёлой дубовой дверью. Войцех снял с петель навесной замок, и кряхтя сдвинул дверь в сторону. Чтобы разминуться со мной, ему пришлось первым зайти в камеру.

«Может, свернуть тебе шею, да закрыть здесь?» — подумал я.

Но решив, оставить бессмысленную расправу на потом, я проследовал за дворецким. Войцех вышел из камеры. В последний момент, перед тем, как окончательно задвинуть дверь на место, он тихо прошипел:

— Это на время. Тебя надо спрятать. Они перевернут вверх дном всё, но этого места не найдут.

Я уже и так догадался, что происходит. Лениво потянулись минуты, а затем и часы. Я долгое время стоял, как истукан. Затем начал расхаживать и не на долго садиться.

«Организм-то не казённый, — хмыкнул я про себя. — Есть масса минусов в снижении порога чувствительности. Можно запросто что-нибудь себе отморозить, даже не заметив. Нужно быть аккуратнее. Сомневаюсь, что, в случае чего, это тело возможно исцелить обычными человеческими методами».

В кладке стены, что напротив двери, торчали ржавые, но всё ещё прочные кандалы. Опустившись на колени, я изучил цепи и потемневшие от времени браслеты для рук и ног. Внутри браслетов металл был темнее, чем снаружи.

«Это можеть означать лишь одно, — сумрачно подумал я, с отвращением отбросив кандалы. — Железо окислилось от контакта с человеческим жиром и потом… Кого же тут держали? Впрочем, какая разница? Ведь это даже не главное… Они выстроили дом с личной тайной темницей, сокрытой так глубоко, чтобы никто в особняке не услышал крики и стоны. Скольких несчастных тут держали в неволе, пытали, насиловали, убивали?».

Я почувствовал, что у меня кружится голова и лёг на бок, подтянув колени к груди. Темнота и тишина вокруг, закручивались в спираль. Чудились шорохи, чьи-то шаги, зловещий шёпот.

«Этого нет, — твердил я себе. — Я тут один. Здесь никого больше нет».

— Помоги мне, — раздалось у самого уха.

Я вздрогнул, но не повернулся, продолжая прижимать колени к груди.

— Помоги мне, пожалуйста, — повторил за спиной слабый и тихий мужской голос.

Я зажмурил глаза, досчитал до тридцати и обернулся. У стены сидел мёртвенно бледный человек. Его исхудавшее тело, казалось крохотным, и таким хрупким, что подуй, и он упадёт. Впалые щёки были покрыты язвами и струпьями, иссохшие губы лопались, когда он говорил, но у него не текла кровь. Мутные глаза, глядели перед собой, не видя ничего. Мужчина был ослеплён.

— Умоляю, помоги мне… — медленно шептал он. — Пожалуйста… умоляю тебя… По-мо-ги-и-и-и…

Я отвернулся, снова зажмурившись, для верности зажав уши ладонями. Но это было бесполезно. Его тягостный стон звучал прямо в моей голове.

— Пожалуйста… умоляю тебя… помоги мне…

«Как тебе помочь? — мысленно спросил я, оборачиваясь. — Что тебе от меня надо?».

— Пожалуйста… умоляю тебя… убей меня...

Я обернулся, вглядываясь в исхудалое лицо.

— Прошу… убей меня… — шептал он снова и снова.

Я подошёл к нему, взяв за руку. На кости почти не чувствовалось мышц, кожа натянулась, непомерно отросшие ногти почернели. Он мог бы без труда высвободиться из кандалов, если бы захотел, настолько человек отощал.

«Но ты уже не в силах даже сам поднять руку».

Звякнула цепь, оплетая горло узника. Я потянул в разные стороны, уперев взгляд в потолок. Он не затрясся, а лишь свисал, подобно безвольной кукле. Пришлось держать его так долго. Намного дольше, чем надо. Для верности. Потому, что я не вынес бы снова услышать этот голос. Но когда я, наконец, решился, опустить глаза, передо мной никого не было. Руки сжимали лишь ржавую цепь. Я снова лёг на пол и закрыл глаза.

«Как жаль, что я больше не могу спать, — подумал я. — Даже потеря голоса была не столь тягостной. Уснуть. Провалиться. Исчезнуть из бытия хотя бы на час. Но нет…».

За спиной раздалось гаденькое хихиканье. По коже пробежали мурашки.

«Какого чёрта?».

Я оглянулся. В углу камеры на корточках сидела девушка, глядя на меня безумным взглядом. Когда я обернулся, она вытаращилась так, словно видела перед собой князя собственной персоной, а затем надув щёки с шумом выпустила воздух, высунув язык, и снова расхохоталась. Я отвернулся, но эта узница оказалась попроворнее, истлевшего от голода мужчины. Девушка трижды прошлась вдоль стен камеры, посрёбывая кладку ногтями, а потом опустилась передо мной, скрестив под собой ноги.

— Чем займёмся, солдатик?

Я промолчал.

— Какие мы серьёзные! Будем в молчанку играть? Ну, тоже нормально, давай вместе.

Она действительно замолчала, и выпучив глаза уставилась на меня. Шли минуты. Её лицо становилось ближе и ближе к моему, она медленно наклонялась, пока не нависла надо мной. Я почувствовал её дыхание. Молодое и в общем-то достаточно красивое лицо исказила ни то злобная, ни то безумная гримаса. Губы растянулись в широкой улыбке, и девушка расхохоталась, визгливо и противно.

— Как думаешь, он сегодня придёт?

Я не ответил, но ей этого и не требовалось.

— Даю зуб, что да. Но если нет, — она смолкла, нахмурив брови, а затем снова заговорила нарочито серьёзно. — Выбирай какой зуб ты хочешь забрать?

Пленница снова растянула рот в широкой ухмылке, демонстрируя мне два ряда жёлтых зубов.

— Выбирай, — процедила она, не разжимая челюстей. — Только не резцы, я их каждый день камнями подтачиваю, чтобы однажды отгрызть его вонючий хер!

Мне стало не по себе. Я уже совершенно не понимал, где нахожусь, и что со мной происходит. Будто прочитав мои мысли, безумная сокамерница вновь заливисто расхохоталась. Вдруг её тело пронзила дрожь. Девушка даже оступилась, застыв, словно кошка, готовая к прыжку. Затем она подскочила, выпрямилась, и неотрывно глядя перед собой попятилась, пока не упёрлась лопатками в стену.

— Я буду хорошей, господин, — шептала она, трясущимися руками, расстёгивая завязки на платье. — Я буду самой хорошей, мой господин… мой повелитель!

Она вскрикнула, схватившись обеими руками за живот и упала на бок. То, что происходило потом, без сомнения свело бы меня с ума, будь я живым. Незримая сила встрянула её тело, подняв над полом. Тоненькие ножки застучали по стенке, а из горла вырвался глухой хрип. Глаза девушки и до того навыкате, теперь рисковали вырваться из орбит. Она шарила перед собою руками, будто цеплялась за кого-то, кого я не видел. Затем её швырнуло в стену напротив. Раздался омерзительный чавкающий звук. Бедняжка со стоном отняла лицо от каменной кладки. Челюсть сместилась на бок, три зуба выпали, а над правой бровью бил алый фонтанчик. Я пытался отвернуться, зажмуриться, но не мог. Не в силах был, даже пошевелиться. Что-то сжало маленькое тельце, а затем пять глухих ударов сбили её дыхание, раздался непередаваемый и жуткий хруст. Пленница медленно сползла на пол. Ноги девушки разъехались в стороны, а из-под платья потекла кровь.

Я вскочил, заметался по камере, то и дело оборачиваясь, бросаясь то в одну, то в другую сторону, нанося беспорядочные удары кулаками, пока, наконец, не замер, глядя на место, где только что сидела несчастная. Камера вновь была пуста. Я быстро подошёл к кандалам, вставив в них ноги и руки. Ключа у меня, естественно, не было.

«Я один в этой камере. Я единственный в ней заключённый. Я один в этой камере. Я единственный в ней заключённый».

— Как бы не так, — сообщил твёрдый мужской голос. — Ты такой же, как я пленник. Однако тебе не хватает храбрости, это признать, — надменно добавил он.

Я поднял глаза. Передо мной стоял, сложив на груди руки молодой мужчина, судя по выправке офицер. Его правая нога стояла чуть впереди.

«Опыт. Всё время в стойке под ведущую руку».

— Посмотри на себя, — продолжал он, нервозно накручивая ус на указательный палец. — Ты жалок! Во что они тебя превратили? Что это за обноски? Что за выражение лица? Ты даже не смеешь возразить мне.

Он принялся расхаживать по камере, опираясь на трость, которая до этого стояла у стены, а я молча взирал на него. То и дело мужчина останавливался и обрушивал на меня поток оскорблений и язвительностей. Затем снова ходил, снова выдавал монолог.

«Он спустится! Будь уверен! Он спустится и будет валяться у меня в ногах, когда поймёт, что сотворил! О-о-о, он поймёт и заплатит сполна!».

Я молчал. Мужчина ходил из стороны в сторону, безостановочно чеканя шаг. Вдруг я понял, что его движения неуловимо для глаз замедляются. Каждый шаг и вдох, каждый такт ударов сердца. Его плечи медленно опускались, походка становится шаркающей, дыхание тяжёлым, голос хриплым. Он останавливался реже, а когда останавливался тупо смотрел на меня, будто забывал, что хотел сказать.

— Этого не может быть, — прошептал мужчина, неожиданно сев на пол. — Этого не может быть… Не может быть. Не может быть. Не может быть. Не может быть? Не… может… быть…

Его лицо застыло молочно-белой гипсовой маской: рот раскрыт, глаза изумлённо распахнуты. Мужчина вздрогнул и обмочился под себя. Он посмотрел вниз, словно, не веря в то, что произошло. Затем закрыл руками лицо и заплакал.

«Я один в этой камере. Я единственный в ней заключённый. Я один в этой камере. Я единственный в ней заключённый», — шептал я, словно заклинание, пока слуха не донёсся тихий всхлипывающий шёпот.

— Мамочка, я так хочу кушать.

«Только не это».

— Я тоже, — пропищал другой голосок. — Животик так болит. Мамочка…

— Мамочка, когда нас отпустят? Почему нас не отпускают, мамочка?

«Только не это! Умоляю! Только не это».

Но не кому было услышать мои мольбы в этом пропитанном болью и отчаянием месте.

— Мамочка!

— Тише деточка…

— Мамочка!

— Всё будет хорошо, засыпай…

— Мамочка!

— Тише, моя сладкая…

— Мамочка!!!

— Так больно…

— Так есть хочется…

— Ма-м-о-о-о-о-чка-а-а!

Мать только сильнее прижимала к себе дочерей, медленно покачиваясь.

— Тише-тише-тише-тише… — бормотала она, глядя перед собой отрешённым и сломленным взглядом. — Надо поспать… поспать… поспа-а-а-ать… Тише-тише-тише-тише… За окном скребутся мы-ы-ы-ши… Шепчет ветер у дороги… Ставни заперты… А боги… Спят на небе…

Когда девочки забылись тревожным сном, то и дело подёргивая ручками или ножками, женщина закрыла глаза. Из-под её век покатились слёзы, но она сжала зубы, чтобы не зареветь. Осторожно, чтобы не разбудить детей, она прижала к себе девочек, которым было едва ли по три годика, к своей груди. Её ладони накрыли их лица, зажимая рты и носы.

«Только не это, — прошептал я в собственной голове, силясь провалиться сквозь землю, исчезнуть! — Только не это, умоляю!».

И вновь мне было не зажмуриться и не отвернуться.

«Только не это! — взмолился я, метаясь по камере. — Только не это, умоляю!».

Но не было слышно ничего, ни моих шагов, ни голоса, только заунывный стон женщины, перетекающий в яростный и полный боли и отчаяния рёв. Я налетел на стену и принялся биться об неё лбом, как вдруг мои руки и ноги стали ватными. Упав на спину, я почувствовал, что задыхаюсь, а темнота надо мной скрывает потолок, стены… пол камеры.

— Мормилай… Мормилай… Мормилай, — повторял старческий смутно знакомый голос.

Я открыл глаза. На меня смотрел встревоженный Войцех.

— Слава богу, живой, — пробормотал он, тотчас поправив себя. — В смысле… Мда. Опасность миновала, ты можешь выходить. Пойдём.

Иной раз, да и не раз, в общем-то, мне хотелось его ослушаться. Но теперь я едва не подпрыгнул, тотчас метнувшись к выходу. Задерживаться хоть на секунду в этом месте, мне не захотелось бы даже, посули кто, оживить меня. Оставшаяся за спиной камера, злорадно взирала в затылок. Я чувствовал её дыхание и злобу, будто бы это помещение было одушевлённым и совершенно безумным чудовищем. Мои плечи то и дело сводила судорога, когда я касался стен в узком проходе. От них исходил холод, который теперь казался кусачим и злым. Мне чудились руки каменных горгулий, затаскивающие меня обратно в камеру. Когда мы оказались в погребе, я не поверил себе. Всё то, что происходило со мной до попадания в этот подвал, теперь казалось неважным, незначительным.

Дворецкий поднялся со мной в оружейную, где меня и оставил. Антони пришёл чуть позже, и лишь для того, чтобы отдать весьма краткий приказ, а затем удалиться:

— Будь здесь и жди мой зов.

«Кажется, дворецкий натаскивает его, как со мной обращаться».

Я вдруг понял, что, если раньше эта мысль меня бы ранила или заставила раздумывать, как бы помещать Войцеху, теперь это не казалось чем-то опасным. Я даже покосился под ноги.

«Где-то там…».

Когда над городом простёрлась живительная ночь, я подошёл к окну, вглядываясь в далёкие звёзды. Осторожно отворив ставни, я подставил лицо тёплому ветру. С улицы доносились ставшие близкими и какими-то родными звуки. Голоса гуляющих простолюдинов, стук лошадиных копыт, задорная песня. Я глядел на небо, яростно и жадно втягивая ноздрями чистый воздух, словно силясь выгнать гнилую сырость темницы из лёгких.

Послышались уже знакомые мне осторожные шаги. Агата вошла в оружейную, ловко прикрыв за собой дверь. Она была встревожена, но в тоже время не могла сдержать улыбку. Её глаза снова светились в темноте, при виде меня.

«Что же ты с собой и со мной делаешь, — подумал я, чувствуя, как страх отступает. — Кто ты такая, Агата? Что за сила сокрыта в твоём тепле?».

Она подошла ко мне сзади, обвив руками, и уткнулась лицом мне в спину. Мы простояли так довольно долго. Я вслушивался в её дыхание, ощущая, как вздымается её грудь. Агата молчала, крепко прижавшись ко мне. Затем её ладонь скользнула в мою. Я запер ставни. Мы опустились на пол. Я лёг на спину, Агата положила голову мне на грудь.

— Аннушка подслушала разговор хозяйки и стражи, а потом рассказала мне… Прокурор приходил допросить Антони. Хозяин вроде бы сносно продержался. Они ищут неизвестного мужчину, который убил троих в центре. Свидетели видели, как Антони и три его приятеля направились к чёрному входу освежиться. Говорят, молодые люди, которые ходят поиграть, часто выходят через ту дверь… Говорят, там курят опиум, и бог знает, что ещё… Молодых людей убили… Антони чудом спасся… Весь в крови он ворвался обратно в игорный дом, зовя на помощь. Убийца скрылся… Говорят…

Агата замолчала, и я почувствовал, как её сердце застучало чаще.

— Говорят… Убитые получили ужасные раны… Их словно терзало безумное животное… Голову одного человека убийца разбил так, что тело с трудом опознали.

Она замолчала, а затем придвинув лицо к моему, заглянула мне в глаза.

— Это… был ты?

Я не кивнул, не помотал головой, а лишь смотрел ей в глаза, понимая, что Агата и так прекрасно знает ответ.

— Ну и пусть, — тихо шепнула она, смахнув упавшую на лицо прядь.

Глава 7

Как раб не выбирает господина, так страсть не выбирает цель.

Я ещё никогда не слышал в доме Веленских столько чужих голосов. Сабина организовала бал, на который пригласила едва ли не половину Крампора. Внутреннего двора не хватило для размещения всех прибывших дилижансов, поэтому часть, естественно из наименее именитых гостей, были вынуждены оставить свои экипажи прямо на улице. Конюх только и успевал отводить в конюшни лошадей, когда прибывали новые визитёры. У Веленских было немного прислуги, дворецкий Войцех, кухарка Майя, её ученица и посудомойка Анна, прачка Агата, да конюх Якоб. Для субботнего бала наняли ещё дюжину лакеев мужчин.

Поскольку бал был костюмированный, едва прибывающие раскланявшись с хозяевами, они облачались в вычурные карнавальные маски. Меня тоже приодели. Войцех за каким-то чёртом притащил древнюю кирасу, в которой, весьма вероятно, воевал ещё прадед Антони. Заметив мой скептический взгляд, дворецкий недовольно заворчал, но всё же унёс железку. Позже он вернулся в сопровождении Агаты с очередным сюрпризом, я лишь равнодушно пожал плечами.

«Да одевайте во что хотите, в конце концов».

Уже ставший привычным неброский костюм, скроенный из однотонной бурой ткани, да плащ с глубоким капюшоном заменили на бардовую ливрею: пиджак с накрахмаленным атласным воротничком, элегантные бриджи и белоснежные чулки. Моим переодеванием занималась Агата. Когда она закончила, то отошла на четыре шага назад, чтобы оценить преображение мормилая. Секунду задержавшись на мне взглядом, она прыснула от смеха, но тотчас поборов этот позыв, серьёзно кивнула Войцеху и удалилась, напоследок метнув на меня кокетливый взгляд. Последний штрих довершил сам дворецкий. На меня снова надели маску. Конечно же, другую. На этот раз моё лицо прикрывала изящная маска паяца, одна половина которой смеялась, а другая плакала.

«Символично, Войцех, — подумал я. — Такое и нарочно не придумаешь».

Вскоре явился сам Антони, заметив на мне ливрею, он нагло и грубо расхохотался.

— Вот дьявол, как тебе идёт! — воскликнул он. — Да, хм, неплохо-неплохо! Ладно, это всё шутки. Сегодня к тебе особое задание, будешь моим постельничим. Ну, не совсем им… В общем, потом объясню. Иди в мою спальню и стой там, если кто, кроме меня сунется, выпроваживай. Только не бей, в доме не будет врагов.

«Дурак. У тебя теперь их уйма».

Я стоял в спальне Антони, битый час изучая устройство его секретера. Поскольку приказ был весьма чёткий, приходилось именно «стоять», в противном случае, я бы не преминул хорошенько тут всё обшарить в поисках хозяйских тайн. За окном давно стемнело, часть гуляющих переместилась за дом. Там в недрах парка они принялись пускать фейерверки, заливаясь восторженными криками при каждом взрыве.

Раздался осторожный стук в дверь. Я продолжал молча ожидать. Стук повторился. Я снова не подал вида, что внутри кто-то есть. Дверь медленно приоткрылась. Сначала внутрь просунулась рука, затем голова. Неизвестный приподнял свечу повыше, осматриваясь. На нём была точно такая же как на мне лакейская ливрея. Заметив меня, тот опешил, но не попытался убежать, а напротив вошёл в спальню, самоуверенно произнеся:

— Господин велел тебе сопровождать его на прогулке. Гости изволили, покуражиться с шутихами в парке.

Я кивнул, постаравшись улыбнуться, и шагнул к нему навстречу. Лакей отошёл в сторону, думая, что я собираюсь пройти мимо. Мой кулак врезался ему поддых. Мужчина захрипел, согнувшись. Выведя его прочь, я снова занял место возле постели Антони.

«Кто-то купил одного из лакеев, либо заменил на своего человека, — рассуждал я. — Знал ли шпион, что перед ним мормилай? Весьма вероятно, что и нет. Но он должен был проверить. Я тоже имел весьма определённый приказ. Жалеть о том, что кто-то узнает, о покупке Веленскими мормилая, я, конечно не стану, как и сообщать Антони об инциденте. Я мог бы написать ему записку, только зачем? Пускай остаётся в неведении. Зато кое-что теперь известно мне самому. Под Веленских начали копать и это явно не городская стража и происки прокурора».

Прошёл ещё час или около того. Дверь спальни снова распахнулась, но я уже знал, кто это. Приближение Антони всегда вызывало во мне отклик нарастающим жаром в затылке. И действительно, в спальню вошёл хозяин собственной персоной, а при нём хихикающая особа. Её каштановые кудри, подрагивали на бегу, а лицо, как и у Антони, было скрыто под карнавальной маской.

— Мормилай, встань за дверью и никого не впускай, — бросил Антони, осыпая поцелуями свою спутницу. — Живее!

Я повиновался.

— А может, пусть останется? — хихикая, предложила ему девушка. — Ты можешь заставить его смотреть?

«Ещё не хватало».

К счастью, у Антони хотя бы в этом отношении было всё в порядке с головой, кроме того, он уже имел неприятный опыт в амурных делах при мне, и не изменил приказа. Я занял пост у двери, застыв, словно статуя. За спиной вскоре раздались томные охи-вздохи, а спинка кровати начала постукивать по стене. Минут пятнадцать спустя, они выскочили в коридор, довольные и чуть растрёпанные.

— Ты у меня на очереди, — хихикая, заявила любовница Антони, ткнув меня пальцем в грудь.

— Да прекрати же ты… — зашипел на неё Антони. — Это мой слуга!

— Вот именно! Слуги — самые…

Я не услышал, что она говорила дальше, потому, что девушка зашептала Антони на ухо, увлекая за собой. Он только и успел, что бросить мне на ходу:

— Жди в спальне!

«Молодец, — ликуя, подумал я. — И хозяина позабавила, и мне помогла».

Полумрак спальни Антони снова окутал меня. Я выждал некоторое время, затем подошёл к секретеру, открыл его. Бумаг было немного. Антони почти не вёл никаких дел. Мать заставляла его номинально управлять некоей мануфактурой, купив её для того, чтобы сын хоть чему-то учился во взрослой жизни. Но взрослая жизнь манила его лишь вином и половыми сношениями, совершенно исключая любой вид трудовой занятости. Поэтому он тайком от матери нанял управляющего. Собственно, здесь хранились в основном его отчёты о ходе дел и движении средств. Я мельком пробежался глазами по записям. Предприятие приносило доход, пусть и небольшой. Помимо открытых ящиков, имелось и несколько поменьше закрытых. Осмотрев замочные скважины, я понял, что все они отпираются одним и тем же ключом. Увы, но где Антони хранит этот ключ мне не было известно. Закрыв секретер, я вернулся к постели и застыл.

Гости разъехались глубоко за полночь. Антони явился чуть пошатываясь, пребывая в состоянии возбуждённом, а расположении духа весьма благостном. Увидев меня, он даже не брякнул какую-нибудь гадость, а упал на кровать, рассеянно улыбаясь собственным мыслям. Полежав с минуту-другую, он подскочил к секретеру, распахнул его, схватил чистый лист бумаги, чернила и принялся строчить послание.

«Он пишет женщине, — без труда догадался я. — Наверное, той, что была сегодня в этой спальне».

Антони то и дело задумчиво прерывался, затем подносил бумагу к пламени свечи, и дождавшись, пока та почти прогорит, кидал на пол. Пару раз он вскакивал, подходя к окну и вглядываясь куда-то в ночную мглу. А то расхаживал по комнате, заложив руки за спину и что-то бормоча себе под нос.

«Неужели он пишет стихи? — даже не знаю, ужаснулся или восхитился я. — До чего же велика сила страсти. Даже из такого пропащего подлеца, она способна сделать поэта, пускай и ненадолго».

Он извёл восемь листов, прежде, чем содержание письма показалось ему удовлетворительным. Поставив размашистую подпись, Антони бросил на листок горсть песка. Дождавшись, когда чернила высохнут, он сложил письмо, затем растопил в небольшом ковшике кусок сургуча. Оставив оттиск перстнем печаткой, надетым на безымянный палец левой руки, Антони торжественно вручил мне послание.

— Отнеси его… дьявол! Тебе же нужно показать место на карте!

Юноша задумался. Звать дворецкого с его старой, но очень наглядной картой Антони не хотел.

«Не уж то ты не можешь доверить дела сердечные старику Войцеху? — думал я. — Интересно почему? Он не одобрит выбора? Какое ему до этого дело? Войцеха всегда и во всём прежде всего волнует безопасность хозяина. Значит, с девочкой что-то не так. Весьма вероятно, что даже не с ней самой, а с её семьёй».

Поразмыслив, барабаня пальцами по столешнице секретера, Антони решился.

— Иди за мной, мормилай, — обронил он, решительно зашагав из комнаты.

Пока мы шли по дому, я догадался, куда направляется Антони. Туда, куда он до сих пор побаивался заходить, хоть отец и был мёртв уже многие годы, в кабинет покойного Арона. Так и случилось. Однако с приближением к конечной точке маршрута, Антони, будто сгорбливался. Его походка становилась неуверенной, он начинал коситься по сторонам. Однажды даже остановился, словно изменил своё решение или вовсе от него отказался. Но шальная стрела амура ещё прочно сидела в сердце, толкая вперёд. Антони решительно повернуть ручку отцовского кабинета, отворяя дверь.

Мы вошли внутрь. Антони зажёг ещё две свечи, прошёлся вдоль длинного стеллажа с книгами, свитками и папками с документами. Он знал, где лежит то, что нам нужно, но отчего-то дёргался, все время то что-то задевая, то замирая в необъяснимом ступоре.

«Да он боится! — догадался я. — И боится не Войцеха, и даже не матери. Парень боится отца, которого застал, будучи младенцем».

Вдруг Антони овладел собой. Он явно на что-то решился. Обернувшись, юноша глянул на меня, словно желая посоветоваться, а затем подошёл к картине, изображавшей отца. Арон был на охоте. Одна его нога стояла поверх туши огромного лося, в руке была тяжёлая аркебуза, дуло которой ещё дымилось после недавнего выстрела. Подойдя к картине, Антони снял её со стены, и тут я увидел такое, что непременно бы потерял дар речи, если бы ещё мог говорить. На гвозде, на котором висела картина, был ещё один предмет. Амулет на цепочке, потемневшей от времени. Антони дрожащими руками снял со стены амулет и благоговейно припал к нему губами.

— Отец… — прошептал он. — Отец, я полюбил девушку. Она самая прекрасная на свете… Красива, учтива, у неё отличное чувство юмора и острый ум!

Вдруг в помещении стало темнее. Антони и дальше бормотал какую-то чушь, но я не слышал его. В ушах шелестели невидимые крылья, перед глазами мелькали дымчатые росчерки, клубящиеся в сердце амулета. Они силились вырваться наружу, отбрасывая на стены жуткие тени, а в груди у меня… разрастался целый пожар отчаяния и безумия, но это не было моей болью. Я почувствовал другого, такого же как я. Мормилая. Он кричал и угрожал, сулил быстрой, а затем медленной смертью, он рыдал и умолял, стенал и рычал, проклинал и клялся в вечной милости. Стол задрожал, пошли ходуном шкафы и бюро, задрожали стулья. Антони зажмурил глаза, продолжая нести влюблённый бред. А запечатанный в колдовской камень призрак клокотал в неистовом желании уничтожить всё вокруг. Я слышал сломленную, ослеплённую, оглушённую, лишённую голоса и тела душу Арона.

«Они сделали из тебя мормилая… Они — ненормальные!!! Ты умер пятнадцать лет назад! Сколько же ты пробыл с ними после? Два года, три, пять?! А после… ты десять лет сидишь здесь, запечатанный, как джин в амфоре… У них в доме… Под носом?!».

У меня закружилась голова. Я просто не мог поверить в то, что вижу. Сабина Веленская сделала мормилаем собственного мужа.

«Как же она его ненавидела… — думал я. — И если даже Арон, отец рода, после распада тела оказался заперт в амулете, и его никто не выпустил… Что ждёт меня? Десятки, а может сотни лет тюрьмы… плена… безумия».

Я вспомнил подвал Веленских и ужас, который там испытал.

«Когда всё кончится, будет ещё хуже. Будет так плохо, как не было никогда прежде. Надо что-то сделать… Придумать… Я не позволю им… Чёрт побери, так же нельзя!».

Не обращая внимания, на впавшего в подобие религиозного транса Антони, я открыл стеллаж, пробежался пальцами по обложкам. Передо мной были атласы. Найдя нужный с картами городов Поларнии, я шумно опустил карту Крампора перед юношей, тотчас замирая, словно статуя. Парень вздрогнул от неожиданности, выронив амулет. Поспешно поднял его, как вдруг заметил на столе раскрытый атлас с картой Крампора.

— Ты меня поддерживаешь, отец? — радостно возликовал он, снова целуя амулет. — Это так?!

По счастью, ослеплённый ложной догадкой юноша не стал дожидаться ответа, который Арон всё равно не мог ему дать. Бережно повесив амулет на гроздь, Антони водрузил на место и картину.

— Значит, смотри, — деловито заговорил юноша, не обращая внимания на слёзы, которые всё ещё стекали по его щекам. — Вот нужный тебе дом. Мы договорились, что я оставлю записку под большим камнем в их саду, за беседкой рядом с фонтаном с лебедями. Дорожка в сад ночью освещена, подумай сам, как туда лучше попасть. Мормилай, — сказал Антони, делая голос твёрдым и властным. — Доставь моё письмо по этому адресу. Обитатели дома не должны тебя видеть, поэтому не спеши! Как закончишь, возвращайся ко мне с докладом.

Я кивнул, убрал записку за пазуху и вышел прочь. Найти нужный дом не составило труда. Это был огромный особняк, в хорошем месте, недалеко от центра города. Я вальяжно прогуливался вокруг, изучая дом.

«Не удивительно, что Антони скрывает от Войцеха имя своей любовницы, — думал я, разглядывая монументальное четырёхэтажное строение. — Её семья несравнимо богаче. Антони, может и дурак, но даже он понимает, что девчонка ему не пара. Их интрижка, похоже, началась лишь сегодня, раз они ещё не проработали способы связи и тому подобное… Что ж, ты замахнулся на хорошую партию, Антони, мамочка будет тобой довольна. Вот только нужен ли ты отцу своей избранницы? Что-то мне подсказывает, что ответ отрицательный».

Выждав, когда я разминусь с прохожими, так чтобы никто не смотрел на меня и оказавшись в затемнении между светом двух фонарей, я нырнул к кованной ограде сада. Подпрыгнув, я подтянулся и перемахнул на ту сторону.

«Кажется, никто не заметил».

В саду дорожки формировались бортиками живой изгороди, и я скользнул внутрь зелёного лабиринта, выискивая нужный мне ориентир. Журчала вода в искусственных запрудах, куда попадала по глиняным желобам. Там поблёскивали жёлтые бока карпов, охотившихся на мотыльков однодневок, кружащихся в свете масляных фонарей неподалёку и падавших прямо на водную гладь. Наконец, я вышел к фонтану. Три лебедя образовывали треугольник и были повёрнуты в его центр. Из их клювов били струи воды, стекая по множеству блюдец разного размера вниз. Я подошёл к беседке, обошёл её кругом, где действительно обнаружил плоский булыжник. Камень лежал в центре круга из камней поменьше. Это было похоже ни то на импровизированную крепость, ни то на алтарь.

«Наверное, она в детстве это сложила, а затем запретила слугам даже приближаться, не то, что касаться. Отличное место для секретов».

Подняв камень, я оставил письмо Антони, и уже собирался убираться прочь, как вдруг заметил силуэт собаки. Она подошла неслышно, но не залаяла, а изучала чужака. Я разогнулся, собака чуть дрогнула. Тогда я развернулся к ней спиной и пошёл к ограде, двигаясь мягко и неспешно. Не нужно было оглядываться. Мне казалось, что теплое пятно, её учащённо бьющегося сердца следует по пятам, не смея приблизиться дальше незримой черты. Оказавшись подле ограды, я обернулся. Собака смотрела на меня в нерешительности. Огромный мохнатый волкодав мялся, словно щенок, не понимая, кто перед ним.

«Собаки очень чувствительны. Они понимают множество слов, улавливают эмоции, страхи… Не удивительно, что у неё ступор. Когда встречаешь то, что не можешь понять или объяснить это не столько пугает, сколько ошеломляет».

Подпрыгнув, я уцепился за верхушку ограды, и перемахнул обратно на улицу. Собака просунула мордву между прутьями и долго смотрела мне вслед.

«Надо будет что-нибудь взять для неё в следующий раз», — думал я, не сомневаясь, что следующий раз будет и очень скоро.

По возвращении в особняк Веленских, я заметил огонёк света на кухне. Он появился всего на миг, свозь запертые ставни, но мои обострявшиеся к ночи чувства успели уловить этот миг. Зайдя в дом через черный вход, который я оставил незапертым, хоть Антони и снабдил меня ключом от неё, я начал вслушиваться. Долгое время не было слышно ничего, кроме тихого попискивания мышей, да поскрипыванием деревянных перекрытий, которые точили короеды. Наконец, я услышал голоса. Говорили негромко, едва шептали. Звуки доносились со стороны кухни. Мне не составило труда подкрасться неслышно, как призрак. Когда тебе некуда спешить, ты можешь простоять на одной ноге десяток минут, лишь бы опустить её ровно тогда, когда скрипнет на улице камень под колесом дилижанса. За дверью кухни были трое женщин. Я мог бы подслушать, о чем они говорят, но отчего-то не захотел за ними шпионить. Дважды стукнув костяшкой указательного пальца, я толкнул дверь. Анна, Майя и Агата сидели за столом, пируя остатками еды с бала. Их бокалы были наполнены вином, а лица раскраснелись от недавнего смеха.

Завидев меня, женщины замерли, выпучив глаза. Пока никто не упал в обморок, я отсалютовал им двумя пальцами, прижав их к виску, выдвинул из-за стола свободный табурет и сел. Стояла гнетущая тишина. Они молчали, ошеломлённо глядя на меня. Первой отошла от потрясения Агата. Она улыбнулась мне, встала, обогнула стол и опустила кисти на мои плечи, поглаживая. Затем наклонилась и поцеловала в темя.

— Не бойтесь, он не обидет и не выдаст, — мягко сказала Агата.

— Пока не прикажет Антони, — холодно заметила Майя, но по ней было видно, что она заинтересована происходящим.

— Как же не обидит… — прошептала Анна.

Я покачал головой, глядя на неё. Не обращая внимания на посудомойку, Агата наполнила ещё один кубок вином, придвинув ко мне. Я с интересом поднял его и понюхал. С наступлением ночи все мои чувства обострялись. Я различал тончайшие сплетения запахов, шагов за сто чуял, как кто-то курит трубку, при должной концентрации, я мог расслышать поступь кошки во дворе. Задумчиво подняв бокал, я пригубил напиток, буквально коснувшись его языком. Это было прекрасно. Изысканный вкус сначала обжог мою ротовую полость, а затем устремился к груди, горяча, будто парная.

«Надо с этим поаккуратнее, — думал я, смакуя уже забытые ощущения употребления напитков. — Но… чёрт, побери… Я могу больше, чем знаю. Интересно».

Я отставил бокал и долго сидел, глядя в одну точку. Женщины некоторое время мялись, но поняв, что мормилай не собирается никуда уходить, а драгоценные часы празднования тикают, снова начали, хихикая, общаться, то и дело тихонько сталкиваясь стенками фужеров. Агата села ко мне на колени, победно глянув на кухарок. Ей явно доставляла удовольствие демонстрация. Я же тихонько подался вперёд, вдыхая аромат её волос. Она заметила это. Её плечи чуть заметно сошлись, а спина выгнулась. Выдержав паузу минут в пять, я, поклонившись, ушёл. Остановившись у спальни Антони, я тихонько постучал. Послышались торопливые шаги, дверь распахнулась. Антони ждал, явно даже не сомкнув глаз.

— Ты всё сделал, как я сказал? — прошептал он.

Я кивнул.

— Записка под камнем за беседкой у фонтана с лебедями?

Я кивнул.

— Отлично… — Его глаза мечтательно блеснули. — Иди в оружейную, — шепнул Антони и запер дверь.

Я отправился восвояси. Толкнув дверь, я почувствовал аромат мыла. Шагнул внутрь, закрывая за собой. На мои веки легли шершавые ладошки, а шеи коснулся горячий поцелуй.

Глава 8

Хочешь убить раба? Убей. Но не загоняй его в угол. Там он забудет о страхе.

Почти каждую ночь Антони вызывал меня в свою спальню и отправлял с очередной любовной запиской. Шальная страсть лишила его разума. Я не переставал удивляться тому, как он дожил до своего возраста. Шутка ли, его мормилай доставлял сообщение в одно и то же место, при том столь часто! Ответы приходили значительно реже. Их приносил мальчишка башмачник, пробегая мимо особняка Веленских. Парнишка подбрасывал записку под калитку по средам и субботам. Вскоре я догадался почему именно в эти дни. Марианна — так звали любовницу Антони, по вторникам и пятницам посещала городской рынок. Прогуливаясь по рядам с товарами, она ненавязчиво роняла послание, а мальчишка башмачник относил конверт на утро следующего дня.

Веленский как-то раз решился проявить инициативу, и отправился в моём сопровождении в город, задумав, как бы невзначай встретить возлюбленную на рынке, но после пожалел о своём поступке. Марианна была с матерю в сопровождении дюжины слуг. Подойти на людях и сказать «привет, как дела» было бы худшим из возможных вариантов скомпрометировать себя и её. В итоге, он как попрошайка мялся неподалёку, срывая испуганные взгляды Марианны.

Однако Антони был напорист. С неиссякаемым энтузиазмом он строчил послания, и наконец снискал успех. Это был воскресный вечер. Антони вырядился так, будто участвовал в очередном бале-маскараде, но как выяснилось позднее, Веленский отправился в театр. Я ехал с ним в дилижансе, как вдруг мы остановились. Юноша вышел из экипажа, вскоре вернувшись в сопровождении дамы, чье лицо скрывал капюшон. Я без труда догадался, кто это. Выбившийся из-под накидки каштановый локон и духи с оттенком пиона и жасмина выдали Марианну.

— Мормилай, выйди из экипажа, и садить в тот, что стоит, напротив. Там жди моего сигнала.

Я повиновался. Как только дверь за мной захлопнулась, мы поехали. Дилижанс Хшановских был неизмеримо богаче того, что принадлежал Веленским. В каюте могли бы разместиться шесть человек, не касаясь друг друга. Мягкие сидения с обивкой из красного шёлка, резные позолоченные рамы, откидной столик, подставки для бутылок и фужеров. На одном из сидений лежал небольшой дамский саквояж. Не испытывая и малейших угрызений совести, я раскрыл его и принялся изучать содержимое. Пять видов расчёсок, духи, шпильки для волос и прочие женские аксессуары меня не интересовали. Внимание привлекли склянки, обмотанные тонкими полосками ткани. Я готов был обнаружить что угодно от яда до дурманного зелья, но из интересного нашёл лишь снотворное. Повертев в руках бутылёк с белым порошком, я убрал его за пазуху, вернул саквояж на место и принялся ждать.

Вскоре голос Антони в моей голове позвал. Я вернулся в дилижанс Веленских, отметив про себя, что он стоит на том же месте, где и прежде.

«Наверное, кружили по окрестностям».

Антони чуть вспотел. Его глаза довольно щурились, он слегка позёвывал. На шее юноши красовались свежие царапины от ногтей, а судя по его фривольной позе, свидание прошло на отлично.

«Ну, в таком виде теперь только в театр», — подумал я, разглядывая его.

Увы, но искусство этим вечером потеряло столь одухотворённого зрителя. Антони получил, что хотел от поездки, а потому продолжать за пьесой не захотел. Он отправился в игорный дом. С учётом того, чем всё закончилось в прошлый раз, по моему мнению, это было не самой лучшей затеей, впрочем, иными Антони редко нас радовал. Я уже принялся ждать часа два, а то и три, как вдруг вернулся Веленский. Юноша вскочил в дилижанс так стремительно, словно спасался от пожара. Я хотел было выглянуть за окно, но вовремя одёрнул себя.

«Не стоит проявлять излишнюю самостоятельность. И никогда не стоит недооценивать глупца. На мою хитрость и выдержку Антони мог в любой момент ответить какой-нибудь омерзительной выходкой».

В этом отношении я давно в нём не сомневался. Тем временем, дилижанс покатил прочь. Когда мы въехали во двор фамильной усадьбы Веленских, Антони едва ли не выпрыгнул из экипажа, на ходу бросив мне:

— Мормилай, за мной!

Я послушно двинулся следом.

— Войцех! — рявкнул Антони, едва переступил порог дома. — Войцех! Где тебя черти носят?

— Я здесь, мой господин, — степенно произнёс дворецкий, спускаясь по лестнице в холле. — Антони, мать…

— Ну, что опять? — закатывая глаза, прошипел Веленский.

— Ей не здоровится вторую неделю. Госпожа распорядилась не подавать ужин, когда узнала, что вы отбыли.

— Хорошо… — буркнул Антони. — В смысле, очень жаль, конечно, но у меня сейчас своих проблем хватает!

Дворецкий едва заметно покачал головой, но всё же послушно застыл, в ожидании распоряжений.

— Это не для коридора, — сообщил Веленский. — Поднимемся в кабинет.

«Ого! — подумал я. — Как всё серьёзно. Решил, наконец, стать главой дома и занять его кабинет?».

Когда мы вошли в последнюю обитель Арона, я тотчас почувствовал его присутствие. Между нами, словно была некая связь, недоступная живым. Быть может, я даже хотел бы вступить с ним в контакт, но не знал, как. Наша аура соприкасалась, как две незримые тучи. Воздух будто электризовался и вибрировал. Едва дворецкий закрыл дверь, Антони занял отцовское кресло перед письменным столом, и сложив руки домиком, объявил:

— Меня не пустили в клуб Воговской. Четыре амбала на входе развернули меня… при всех! Эти подонки дали мне вот это!

Антони бросил на стол небольшую записку, сложенную вчетверо. Войцех степенно подошёл к столу, и взяв записку, зачитал вслух:

— Дорогой Антони Веленский! С прискорбием вынуждена сообщить, что я закрываю для тебя двери моего клуба до разрешения расследования о тройном убийстве. С наилучшими пожеланиями, Виктория Воговская. Подпись.

— Старая карга! — вскричал Антони, хлопнув кулаками по столу. — Да плевать я хотел на её клуб! Она унизила меня! Специально!

— Господин, я не думаю….

— А я думаю, — прервал его Антони. — Я уверен это она нарочно!

— Возможно, на неё кто-то надавил… — спокойно заметил дворецкий. — До окончания расследования, а такие дела редко раскрывают, если не смогли поймать душегуба по горячим следам, вас хотят отрезать от возможности посещать любимый клуб. Давайте сначала зададимся вопросом, почему?

— Откуда мне знать? — раздражённо огрызнулся Антони. — Я же сказал, она просто хочет меня унизить!

— Господин, — терпеливо заметил Войцех. — В высшем обществе очень опасно кого-то «просто унижать».

Последние слова он выделил, глянув на Антони из-под кустистых бровей.

— Но она могла направить это почтой? — Веленский потряс перед дворецким конвертом. — Могла! Тогда я бы избежал позора!

Войцех призадумался. Он долго молчал, а потом изрёк то, что уже приходило мне в голову.

— Допустим, у вас есть недруг, который считает, что обязан отомстить… за что-то… гм…

— Да, я понял-понял, продолжай, — нетерпеливо бросил Антони.

— Как застать вас врасплох? Заставить переменить привычки, например, посетить место, куда вы ранее не ходили. Ваше увлечение азартными играми, увы, известно многим.

— А если я не пойду в другой клуб?

На лице Войцеха на мгновение отразилась горькая улыбка.

— Тогда они найдут другой способ выманить вас из дома.

— Выманить? Но зачем?

«Как же он с тобой намучался».

— Затем, чтобы убить, — холодно обронил Войцех. — На ваших руках убийство четырех человек, Антони.

— Но нет никаких…

— Доказательств? — опередил его дворецкий. — Их предостаточно! Например, ваш пистолет в сгоревшем доме! Если его нашли?

— Какой ещё пистолет? — ошарашенно, протянул Антони.

— Который обронил он, — грозно выпалил Войцех. — На месте убийства человека, которому ты вы были должны деньги.

Повисла тишина. Антони вскочил и хотел было броситься на меня с кулаками, но голос дворецкого зазвучал вновь.

— Убийство из-за карточного долга. Проходит немного времени и тройное убийство! Из-за чего? Может тоже карточный долг? Трупы-то как назло лежат у входа в игорный клуб! И вы… вы опять где-то рядом, но снова ни в чём не виноваты! — запыхавшись от негодования Войцех, опёрся о высокую спинку стула и добавил. — Мадам Воговская имела полный карт-бланш, для отлучения вас от собственного клуба! И вот мы подходим к главному вопросу. Почему письмо?

— Почему? — мёртвым голосом протянул Антони.

— Ей сказали так сделать, — заявил дворецкий. — Чтобы как можно больше людей увидели это своими глазами, чтобы начали шептаться, чтобы пересуды клубились в обществе, и подозрения в отношении вас лишь крепли!

— Но почему им просто со мной не поквитаться?

— Ваша мать в девичестве Трубецкая. Это известная фамилия. Если она попросит, многие окажут помощь. Поэтому вас никогда не тронут на территории особняка. Нет. Не при матери. Но вашу репутацию в обществе им надо подорвать… чтобы, когда наступит время, вы были в их лапах беспомощный и всеми покинутый.

«А сейчас он не беспомощный? — лениво подумал я, косясь на Антони. — Только получив игрушку-убийцу, он тотчас наломал дров на повешенье, как минимум. А если докажу умысел, а он очевиден – колесование. Нет, такого захотят остановить, иначе будет только хуже».

— Ладно, я понял, что дела не очень, — вздохнув, сказал Антони. — Что конкретно ты предлагаешь?

— Сперва нужно уехать, — обрадованный тем, что господин готов слушать, забормотал Войцех. — Нанять дополнительную охрану… Молмилай хорош, но даже он может не справиться. Нужные ещё люди, хотя бы пяток. Затем вам следует отправиться гостить к вашему кузену. Сабина обрадуется, я уверен. К тому же ей уже давно нездоровится, чем не повод сменить городскую суету на лесную тишину.

— Нет, — ответил Антони, отрицательно покачав головой. — Не могу, Войцех. У меня дела…

— Какие у вас дела? — взорвался дворецкий, наплевав на привычное раболепие и спокойствие. — Вас убьют, Антони, слышите? Какие дела могут быть важнее жизни?!

— Мне надо подумать, — медленно проговорил Веленский, закусив губу. — И не смей говорить со мной в таком тоне.

— Как будет угодно, мой господин. Прошу лишь об одном. Не отталкивайте руку старого Войцеха. Я служу этой семье пятьдесят лет. Я пожил и знаю, как решить многие проблемы.

Антони встал, прошёлся по кабинету, рассеянно шаркая.

— Иди спать, Войцех. Спасибо тебе за заботу, я правда подумаю, — переведя на меня взгляд, он добавил. — Мормилай, иди в оружейную.

Я повиновался. Однако долго ждать нового зова не пришлось. Антони явился сам. Его лицо было перекошено от злобы. Громыхнув подсвечником, он подошёл ко мне, крадучись, словно рассерженный кот.

— Ты… — прошептал он, указывая на меня пальцем. — Это всё твоя оплошность! Ты выронил тот проклятый пистолет! Бьюсь об заклад, его кто-то нашёл! Затем осталось лишь обойти оружейников! Это очень дорогая вещь, сделанная на заказ! Но за мной не пришёл прокурор… Почему?! А? Молчишь? Так, я тебе скажу. Он попал в руки к тем, кто натравил на меня подонков в клубе! А потом их убил… ты! Проклятое чудовище! Ты! Во всем этом виноват ты!

Антони с криком подскочил ко мне и залепил пощёчину.

— Плевать на деньги, долго ты не протянешь, так и знай. Я использую тебя, чтобы разобраться с проблемами, а потом отволоку… — Он засмеялся. — Нет, ты сам пойдёшь… В подвал… Там камеры, ты уже в курсе, Войцех тебя водил… Я закую тебя в кандалы и буду резать, пока не выпотрошу, как чёртову рыбу!

Я равнодушно глядел в его пустые, озлобленные глаза.

— А сейчас, марш работать, проклятая падаль! — рявкнул он, тыкая меня в грудь. — Отнеси эту записку и положи под камень за беседкой возле фонтана с лебедями у дома Хшанских!

«Горбатого могила исправит».

— Выполнять, — взвизгнул Антони, толкая меня в спину, когда я уже прошёл мимо.

Я вынырнул в объятия ночи, довольный тем, что хоть некоторое время не буду находиться рядом с Веленскими.

«Плевать на обвинения и угрозы, — думал я. — Меня уже не ранить таким. Мне противно от одной мысли, что я служу такому ничтожеству».

Добравшись до дома Хшанских, я перемахнул ограду, входя на территорию сада, как к себе домой. Мне уже был знаком каждый камешек и поворот. Миновав настороженный взгляд волкодава, я опустил записку на условленное место.

«Дело сделано».

Я развернулся и пошёл прочь, перелез через ограду и двинулся вниз по улице. Вдруг послышался собачий лай. Я уже отошёл довольно далеко, дом Хшанских давно скрылся за поворотом. Лай доносился оттуда. Повинуясь неясному предчувствию, я быстро перебежал через улицу и рванул обратно. Мне удалось успеть разглядеть две фигуры. Одна перемахивает через забор, по пятам несётся волкодав, оглашая округу утробным рёвом. Вторая фигура, дождавшись первую, увязалась следом, то и дело оглядываясь.

«Они вместе и похоже украли то, что я оставил».

Их следовало бы догнать, отнять украденное, в крайнем случае проследить, куда неизвестные отправятся, если бы… я и правда служил дому Веленских. Понимая, какой компромат и сведения сегодня попали в руки заговорщиков, старающихся избавиться от Антони, я, наверное, впервые за многие дни улыбнулся.

«Чёрт, жаль, я не знаю, что было в письме, — размышлял я, бредя обратно в дом Веленских. — Но то, что я знаю о случившемся перехвате послания уже не мало. Скоро всё случится. Нужно ждать знака… Не знаю, что это будет, но следует держать ухо в остро… Вот-вот случится что-то очень важное для всех нас!».

По возвращении я явился к спальне Антони и осторожно постучал. Дверь тотчас отворилась. Веленский был в ночной сорочке. В правой руке он сжимал нацеленный на меня пистолет, а в левой свечу.

«Хоть что-то в голове зашевелилось, — мысленно хмыкнул я. — Только слишком поздно».

— Ты отнёс письмо? — спросил уставший, но всё ещё злой Антони.

Я кивнул.

— Тебя кто-нибудь видел?

Я хотел отрицательно помотать головой, как вдруг понял, что не могу. Шею будто свело судорогой, и я послушно кивнул ему.

— Как видел? — опешил Антони, чуть не выронив пистолет. — Кто тебя видел? — спросил он. — А, чёрт возьми… Тебя видел кто-то из дома Хшанских?

Я покачал головой в стороны.

— Кто-то с улицы видел, что ты к ним лазил?

Я кивнул. Антони задумчиво почесал затылок.

— Плевать, мало ли воры, — буркнул он, но подняв на меня взгляд, вдруг злобно сообщил. — Ты стал ошибаться, мормилай. Так не пойдёт, я накажу тебя, только придумаю, как!

Я не пошевелился, лишь глядел юноше в глаза отрешённо, словно не замечал ненависти, струящейся от его чёрного сердца.

— На место, падаль! — рявкнул он, захлопнув дверь перед моим носом.

«Очень унизительно, но не слишком конкретно. То, что надо».

Я вернулся в оружейную и принялся ждать. Дом медленно засыпал. Я слышал, как закончили работу кухарки, как конюх закрыл конюшню, как похрапывает в своей постели старая Сабина. Не слышно было только Антони. Он часто говорил во сне, но сейчас из его спальни не доносилось ни звука. Я ждал, не двигаясь, не спеша, зная, что должен ещё кое-что сделать сегодня. Дверь тихонько скрипнула. Агата протиснулась внутрь, поблёскивая глазами. В руке она несла огарок свечи, который бережно прикрывала ладонью, чтобы света едва хватало. Когда она подошла ко мне, я прижал указательный палец к губам. Она вопросительно уставилась на меня, чуть напугавшись. Лунный свет ложился на её нагие плечи. Я вдруг понял, что Агата надела новое платье.

«Ты прихорошилась… для свидания!».

В груди что-то ухнуло, будто бы пол уходил из-под ног, а я падал в бездну. Кажется, я даже покачнулся.

«Не время».

Агата непонимающе смотрела на меня, но выжидала продолжения. Вряд ли она умела читать, нужно было как-то передать ей, сообщить нечто важное. Взяв её за руку, я повёл женщину за собой. Мы медленно шли по дому, то замирая, то крадясь на цыпочках. Спустились на первый этаж, а затем дальше на кухню. Остановившись у входа в винный погреб, я обернулся к Агате. Она застыла, вглядываясь в моё лицо, в надежде понять. Я указал на замочную скважину, а затем изобразил, будто открываю дверцу.

— Ты хочешь открыть? — тихо спросила она. — Соскучился по вину? — Она улыбнулась.

Я замотал головой и снова повторил движение, будто поворачиваю ключ в замке, а затем указал на свою ладонь, подняв двумя пальцами невидимый предмет.

— Ключ? — догадалась Агата. — Тебе нужен ключ отсюда?

Я яростно закивал.

— Но зачем? — спросила она. — Ой… прости… Ах… Да как же это?

Она замялась, не зная, как задать вопрос.

— Ты хочешь завладеть ключом? — наконец прошептала Агата.

Я снова кивнул.

— Его носит при себе Войцех, он отпирает дверь днём, оставляя его Майе. А та запирает вечером, и возвращает ему.

Я указал на невидимый ключ, лежащий у меня на ладони, а затем на Агату, а после перевел палец на себя.

— Ты хочешь, чтобы я выкрала ключ и передала тебе, — поникшим голосом прошептала женщина.

«Умничка!».

— Майе очень попадёт, если она потеряет ключ, — подумав, сказала Агата. — Её могут лишить недельного жалования.

Я молчал, глядя на неё.

— Это же… очень надо, так? — тихо проговорила она, придвигаясь ближе ко мне.

Я кивнул и поцеловал её. Мои пальцы проникли в волосы Агаты, а губы принялись ласкать её шею и мочку уха.

— Достать… ключ… нужно завтра? — с придыханием шептала Агата.

Я снова кивнул.

— Я постараюсь, — пообещала она.

Мы поднялись обратно в оружейную. Лунный свет заливал зал мягким и холодным светом. Я сел, привалившись спиной к стене, так чтобы было видно небо. Агата встала передо мной и медленно стянула с себя платье. Она томно глядела на меня, а её глаза, как и всегда искрились озорными огоньками. Ей доставляло удовольствие стоять передо мной нагой. Такой, какой её не видел никто днём. Не прачкой. Желанной женщиной, свободной от замызганной одежонки и обязанностей. Агата бросилась в мои объятия, быстро дыша, словно хищная рысь, атаковавшая желанную добычу. Её движения были властными и даже немного грубыми. Она неотрывно смотрела в мои глаза и смеялась.

Затылок обожгло жаром, но я вовремя не придал этому значения. Я купался в нежности Агаты, отбросив весь проклятый мир прочь. Дверь распахнулась. На пороге стоял Антони, всё так же сжимая в одной руке пистолет, а в другой свечу. Увидев нас, он на миг остолбенел, не веря собственным глазам. Агата вскрикнула и принялась судорожно одеваться, безостановочно бубня:

— Простите, господин… Я уже ухожу, господин… Простите, господин…

— Подумать только, — злобно улыбаясь, медленно проговорил Антони. — Какая же ты шлюха, что додумалась трахаться с моим мертвецом! Даже и не знаю, смогу ли я носить одежду, которую ты стихаешь этими руками…

— Простите, господин… Прошу! Молю… Этого никогда не повторится!

— Заткнись, — хладнокровно прервал её Веленский. — Мне плевать на твои извинения.

Антони медленно шёл ко мне, поигрывая пистолетом.

— Одень это, — сказал он Агате, махнув оружием в мою сторону. — Не хочу смотреть на голую падаль, боюсь заснуть не смогу!

Агата тотчас повиновалась, одевая меня, боясь поднять взгляд. Когда она закончила, Антони мотнул подбородком на дверь.

— Прочь, — процедил он.

— Слушаюсь, господин, — тихо прошептала Агата.

— Хотя, подожди-ка… — вдруг сказал Антони, очень нехорошо улыбаясь. — Она тебе нравится? — спросил он, переведя взгляд на меня.

Я мысленно сжался, приготовившись к ужасной боли в затылке, но так и не смог противостоять его приказу. Я должен был отвечать. Я давно заметил такое свойство: чем ближе Антони — тем сложнее мне противиться приказу. И я кивнул.

— Понятно, — ответил он. — Подойди к ней.

Я обреченно повиновался.

— Ударь её по лицу, — приказал Веленский.

Я посмотрел в глаза Агаты и ударил её ладонью.

— Не так, — недовольно бросил он. — Ударь как следует. Кулаком.

Я сжал кулак и ударил. Агата упала.

— Подними её.

Я повиновался.

— Ударь в её в живот, — шептал озлобленный голос доморощенного садиста. — Теперь ногой! Ещё!

Я выполнял всё, что он говорил. А то, что происходило внутри меня… Можно было бы описать одним словом — взрыв. Я физически ощущал, как что-то натягивается, а затем рвётся, лопается. Как вместо эмоций и чувств, которых я был почти лишён, в груди растекается океан ненависти. Он всепоглощающей пропастью заполнил моё естество, и я словно ослеп, безропотно выполняя приказы Антони. Лишь на границе между явью и чёрной пеленой забытья, мой голос внутри головы шептал:

— Я прикончу тебя. Прикончу. Прикончу. Прикончу.

Глава 9

Освобождение не всегда дарует избавление.

Кромешная мгла нарушалась лишь редкими росчерками молний. Они почти не давали света. Я шарил руками, но не мог нащупать ни стен, ни потолка, ни пола. Я падал целую вечность. Уносился в даль, прочь от мира, позабыв о дыхании, об усталости, то и дело неловко взмахивая руками, словно птица, разучившаяся летать.

«Что со мной? Новая тюрьма? На этот раз даже без стен?».

Я тянулся, силясь достать хоть что-то.

«Нет, только пустота».

Взглянув на свою руку, я вздрогнул. Плоть выцветала, словно краска на солнце. А затем песчинками отслаивалась, сметаемые ветром. Тело стремительно превращалось в прах. Я закричал, но не услышал голоса. Как не было и боли. Только сухое осознание.

«Теперь всё. Уже навсегда».

«Навсегда».

«Навсегда?».

Эта мысль вызвала у меня ощущение безграничного восторга.

«Как может думать то, чего нет? Как может желать и быть уверенным в постоянстве того, чего нет?».

Я снова вытянул руку. Пустота. Я не чувствовал тела, но мог посылать импульсы. Вспышки молний участились. Падение ускорилось, вокруг бушевала буря. В пляске призрачных теней, исполинской воронки, в которую меня затягивало, мне чудились глаза и руки, что тянулись ко мне. Хотелось оттолкнуть их, сбросить с плечей. Но не бы ни плечей, ни рук, чтобы оттолкнуть. Сознание медленно меркло, а несуществующее тело бил озноб. Затем всё залил яркий и холодный свет.

«Если бы у меня были глаза, я бы ослеп».

Вспышка… и мир накрыла тишина. Я растворился в ней, словно капля воды в море. Исчезли мысли и желания, тревоги и страхи. Само человеческое «я» перестало существовать, утратив связь с прошлым. Буря стихла, осыпавшись пеплом. Частички гари медленно оседали на землю.

«Земля? Поверхность?».

Я вдруг осознал, что стою на ногах. Руки скользнули к лицу.

«Голова… Руки… Я снова есть?».

Слуха донеслись тяжёлые и тягучие удары барабана. Ритм тотчас вскипятил мою кровь. Первой же мыслью было сломя голову броситься туда…

«Зачем? Что происходит?».

Я стоял посреди пирамидального строения. У него не было потолка, своды стен сходились в точку в вышине, затянутой… дымом? К горлу подкатил ком, я тотчас закашлялся, а затем оглянулся. Вокруг меня были саркофаги. Сотни, может тысячи. Чем дальше двигался мой взор, тем дальше становились стены.

«Как такое возможно?».

Ближайший ко мне саркофаг был пуст, плита, укрывавшая его, сброшена. Слуха донёсся скрежет. Я одернулся. На моих глазах из каменной могилы восстал человек. Его кожа была иссиня-чёрной, вместо глаз клубились дымчатые провалы. Он посмотрел на меня, а затем указал куда-то вдаль. В ушах снова застучал барабан. Я испытал непреодолимое желание вторить ему. Ноги сами понесли меня следом за призывным боем. Я шёл среди других, таких же как я. Все были облеплены пеплом и сажей. Никто не переговаривался, мы просто шли на зов, будто зная — там нас ждёт нечто. Цель, смысл, вечность. В то же время, я понимал, мы все — узки и осуждённые. Но не было надсмотрщиков и тюремщиков, никто не помышлял бежать. Как мотыльки, несущиеся к пламени свечи, мы бесстрашно и безвольно шагали в пекло. В ушах пропал барабанный бой, он сменился шёпотом.

«Какой-то древний… дикий язык. Отрывистый, рычащий… Почти одни согласные».

Бормотание то нарастало, то становилось едва различимо, но неуклонно преследовало, подгоняя вперёд. И тогда я увидел Его. Первым желанием было закрыться, как от удара. Я так и сделал, вскинув перед собой руку. Его голос проникал в меня, как шило. Одно Его слово и тело пронзало болью. Один Его взгляд и боль становилась нестерпимой, растекалась пульсирующей волной. Колонна безликих, измазанных в саже людей с чёрными провалами вместо глаз тянулась к Его ногам.

Я никогда прежде не видел существа более омерзительного и пугающего. Он походил на гигантского змея с тысячей рук, каждая из которых поигрывая пальцами тянула призрачные нити, идущие от нас. Голова чудовища венчалась закрученными в спираль рогами. По ним то и дело струились молнии. Его неимоверно огромные глаза не имели зрачков, от чего казалось, что Он смотрит всюду. Когда человек, идущий по нити подходил к Нему, тело несчастного вспыхивало синим пламенем. Люди падали на колени, извивались, словно черви, но ползли дальше к Его ногам… а затем исчезали. А на Его теле отрастала новая рука.

Нить, идущая из моей груди, натянулась. Меня потащило вперёд, как рыбу, которую подсёк ловкий рыбак.

«Как рыбу, — с ужасом подумал я. — На крючок».

Одновременно с этим пришло ужасное осознание.

«Это не вечность. Не смерть. Что-то намного хуже… Надо бежать!».

Он тотчас вперил в меня полный плотоядного желания и уверенности взгляд. Дрожа и захлёбываясь от сковавшего тело ужаса, я упал ничком, пытаясь зарыться в землю. Мимо шагали десятки и сотни голых, измазанных сажей ступней. Я полз прочь, подвывая от сжигающего душу отчаяния. Нить тянула обратно. Я изо всех сих работал руками и ногами, но с каждым вздохом был ближе и ближе к Нему. Нить натянулась сильнее… и лопнула. Не веря себе, я вскочил на ноги и побежал прочь, расталкивая безликую толпу. В ушах прозвучал спокойный и лишённый чувств голос.

— Вошедший в Амбраморкс принадлежит мне.

Я замер, словно парализованный и упал лицом вниз. В голове прозвучали слова, выжигающие остатки воли.

— Так сказал я — Великий Дулкруд.

Сердце сжалось и остановилось. Веки захлопнулись. Боль ушла. Вокруг была лишь чернильная темнота.

— Что с ним? — прозвучавший неподалёку голос, принадлежал Антони. — А ну поднимайся, проклятый мертвяк.

Нерушимая сила приказал хозяина вздёрнула меня словно петля виселицы. Руки оттолкнулись от холодного пола, я встал. Открыв глаза, я увидел злобную физиономию Антони.

— Наконец-то! — заорал он, брызнув слюной мне в лицо. — Господи, как же я тебя ненавижу! Тупой гомункул! Разлёгся он тут! Вооружайся, кретин!

Я повиновался, отрешённо нацепляя пояс с саблей. Руки делали, что мне велели, а мысли испуганно метались. Я вдруг понял, что всё ещё испытываю страх. Это чувство, казалось, позабытое навсегда, заставляло меня едва заметно дрожать.

«Великий Дулкруд. Кто это? Что я видел? Я спал? Это сон? Я могу спать?».

Пока я заряжал пистолеты, стоящий рядом Войцех, возился вокруг своего ненаглядного господина, чтобы успокоить хозяина. Сам Антони тоже был занят подбором оружия.

«Мы что, собираемся кого-то убивать?».

— Господин, так и правда будет лучше. Крампор никуда от вас не денется. Но сейчас… случилось слишком много… гм… событий… И все они против вас!

— Ишь ты! Событий, — зло бурчал Антони. — Я не боюсь её папаши и готов хоть сейчас пойти к нему и требовать руки Марианны.

По лицу Войцеха было видно, какого он на самом деле мнения о способности юного господина чего-то у кого-то требовать. Однако его слова всегда расходились с тем, что он на самом деле думал. А я не считал дворецкого глупцом и знал — Войцех будет из кожи вон лезть, чтобы спасти эту никчёмную жизнь.

— Я одного не понимаю, как он узнал про нас, — продолжал Антони, рассеянно расхаживая по зале. — Наверняка, эту тварь кто-то видел, — добавил он, глянув на меня.

— Это сейчас не имеет абсолютно никакого значения, господин. Михаил Хшанский известен своим крутым нравом. Он до сих пор не штурмует наши ворота по одной лишь причине, супруга удерживает его, дабы не раздувать пламя скандала. Она знает, что гнев мужа может стоит дочери репутации.

Вдруг дверь распахнулась. На пороге стояла Сабина. Я давно её не видел. Хозяйка долго болела, хотя, возможно, название у этой болезни было весьма простое — старость. С момента моего первого появления в их доме, она сильно сдала и похудела. Щёки ввалились, спина согнулась. Старушка стояла, опираясь на трость. Её руки ходили ходуном, будто бы у Сабины была лихорадка. Войцех тотчас бросился к ней, но женщина жестом остановила его.

— Ты никуда не едешь, — севшим голосом объявила она. — Только что принёс посыльный.

Дрожащими руками старушка показала сыну письмо.

— София умерла.

Сказав это Сабина всхлипнула, промакивая глаза бумагой.

— Моя милая, милая Софи… Какое горе, о, боже мой… Моя любимая сестрёнка…

— Мама, мне так жаль, — довольно-таки фальшиво протянул Антони.

Я видел, как вспыхнули от радости его глаза.

— Но госпожа… — начал было Войцех, однако Антони его тотчас прервал.

— Ты хочешь, чтобы я распорядился похоронами? — старательно кривляясь, осведомился Антони. — Одно твоё слово, маман…

— Нет… — тихо, но твёрдо ответила Сабина. — У неё есть свои дети. Но я должна прямо сейчас отправиться туда. Быть рядом с семьёй. Они моя кровь… Как и ты Антони.

— Но госпожа, — не унимался Войцех. — Позвольте…

— Что ты хотел? — устало проговорила Сабина.

— Быть может, Антони следует поехать с вами? Мы же… то есть…

— Да говори, как есть, бога ради, — чуть раздражённо сказала старушка.

— Возьмите Антони с собой в поездку, это куда, как безопаснее, чем оставлять его одного здесь. — быстро пробормотал дворецкий, осторожно косясь на юного хозяина.

— Мне написал Марек, — нехотя призналась Сабина. — Он попросил приехать без Антони. Говорит, что Александр до сих пор не простил ему перстня с пальца бедняжки Томаша…

— Да я уже тысячу раз говорил, что не крал его! — взревел Антони.

— Давай не сейчас, ладно? — скривившись, будто раскусила лимон, сказала Сабина. — Тебя не хочет видеть родня… О, боже, когда ты и меня приберёшь, чтобы моё сердце перестало рваться от боли?

— Мама…

— Антони… Ох… Антони…

— Но, госпожа… — снова забормотал Войцех. — Может разумно будет, взять его хотя бы…

— Я что по-твоему ребёнок? — тотчас вскипел юноша, чувствуя, что мать колеблется. — Как ты смеешь говорить обо мне в моём же присутствии?!

— Господин, я прошу прощения, но…

— Никаких но! — рявкнул Антони. — Если меня не хотят видеть в том доме, то и не увидят. Я остаюсь здесь. Не гоже, чтобы все Веленские покидали родовое гнездо. У меня полно дел в Крампоре.

— В общем, ты остаёшься… — резюмировала Сабина. — Только повремени с этими твоими… делами. — Грозно глянув на сына, добавила она.

Сабина уехала спустя несколько часов. Я привычно торчал в оружейной, разглядывая серое небо за окном. С утра шёл дождь, а потому с улицы тянуло зябкой сыростью. Прошло уже три дня, как я по приказу Антони избил Агату. Она больше не приходила, что и немудрено. Что будет с нами дальше, оставалось загадкой, и вскоре я для себя решил, что даже если однажды она снова сюда войдет, отношения следует прекратить.

«Что взбредёт в голову этому больному ублюдку в другой раз, если он снова нас застанет, я даже представлять не хочу».

Хотя теперь, когда Агата перестала появляться в оружейной по ночам, во мне проснулось ещё одно отодвинутое в тёмный угол чувство. Тихое, робкое, почти немое. Я понял, что скучаю по ней. Это не было полноценной эмоцией… скорее тень. Но даже тень, как выяснилось, могла причинять боль.

Близилась ночь. Я слышал переругивание Антони с Войцехом. Кажется, юнец, едва мать покинула дом, собрался в город. Дворецкий лёг костьми, но, видимо, всё же убедил непутёвого хозяина не рисковать. Во всяком случае, Антони меня не вызывал, а значит он в коем-то веке послушался старика. Серая хмарь небес сменилась чёрными грозовыми тучами. В отдалении громыхало, иногда снова шёл дождь.

— Ожидай приказаний, тварь, — сказал мне Антони, после беседы с матерью.

И я покорно ждал. На меня снова накатывала чёрная и мрачная пустота, снедающая внутренности. Всё казалось бессмысленным и тщетным. Запах гнили и разложения то и дело призрачным шлейфом витал в воздухе. Даже ненависть, что проснулась в отношении Антони, теперь вспоминалась мне ненастоящей и лишь пригрезившейся. А от того, я неподвижно стоял подле окна, глядя немигающим взором на небо. С крыши срывались капли воды и шлёпали по каменной мостовой во дворе. Вдруг мне послышался шорох.

«Наверное, кошка пришла, укрыться от непогоды».

Но тут и с другой стороны двора я заметил движение. Было уже темно, просыпались мои ночные силы. Я пригляделся. Там был человек. Он выглядывал из-за стены, что окружала особняк. Неизвестный не спешил, ни перелезать, ни уходить. Наконец я заметил ещё одного. А затем ещё! А потом сразу двух. Будто муравьи, люди в неприметной черной одежде, перелезали через стену, тихо спрыгивая во двор и прячась. И тут, как гром, среди ясного неба, что снова донёсся издалека, меня пронзило осознание происходящего.

«Письмо о смерти сестры Сабины — фальшивка! Сабину выманили из особняка! Войцех говорил, что при ней не будут убивать сына, а вот без неё… Они пришли его прикончить!».

Я быстро метнулся к стойке с оружием, второй раз за день надел пояс с саблей. Пистолеты оставались заряжены, я прихватил и их.

«Только бы успеть! — шептало сознание. — Лишь бы успеть!».

Задержавшись у двери, я отогнул плинтус и достал из-за него то, что украл у Марианны, пока она кувыркалась с Антони в дилижансе, — пузырёк со снотворным порошком. Всё, что происходило потом, казалось мне размытым маревом, в котором я скользил, будто бестелесный фантом. Пройдя по коридору на цыпочках, я спустился на первый этаж, а затем юркнул во флигель слуг. Майя и Анна не спали, я слышал их голоса за одной из дверей. Якоб тоже бодрствовал, из-под его двери несло кислятиной.

«Пьёт».

Обострившиеся к ночи чувства, подсказывали мне всё, что нужно. Я чувствовал себя пауком, чутко следящем за малейшим колебанием на его паутине. Комната Агаты. Я толкнул дверь, входя без стука. Она была там. Завидев меня, Агата вскочила с постели, глядя забитым зверьком. Один её глаз заплыл от гематомы, на щеке была глубокая ссадина. Я поднёс палец к губам. А затем упал на колени и обхватил женщину за талию, прижимаясь лицом к её животу. Мгновение она стояла, замерев… а потом её ласковые пальцы опустились мне на голову, зарываясь в волосы. Агата тихо всхлипнула. Поднявшись, я показал ей ладонь, поднимая с неё невидимый ключ. И… она кивнула. Если бы я мог кричать… Она порылась в подушке, а затем извлекла блеснувший в свете лучины на стене ключ. Я снова прижал палец к губам, увлекая Агату за собой. Её шершавая ладонь легла в мою. Агата дрожала от страха. Послышался приглушённый звон стекла.

«Началось! Они в доме».

Короткими перебежками, мы прошли весь первый этаж. Едва я потянулся к дверной ручке на кухню, как кто-то толкнул её, с другой стороны.

«Только не Антони!»

Выхватив саблю из ножен, я замер. Тёмный силуэт шагнул мне навстречу. Его левая рука касалась стены, а правая сжимала стилет. Но неизвестный душегуб не видел в темноте так, как я. Рука метнулась вперёд, разя убийцу в шею. Подхватив, начавшее заваливаться тело, я осторожно опустил его на пол. Позади испуганно пискнула Агата и потеряла сознание, с шумом упав, опрокидывая стоящую на столике вазу с цветами. Прозвучавший звон показался мне выстрелом из пушки! Я отбросил саблю, подхватил Агату на плечо и кинулся к двери погреба.

«Всё пропало! Всё пропало!».

Я явственно услышал, полный ненависти голос Антони.

— Ну, тварь, если это опять ты…

Руки действовали, я отпер погреб, зашёл с Агатой на руках внутрь, запер замок… И, миг подумав, подсунул ключ под дверь, вытолкнув его наружу. Сбежав по лестнице вниз, я принялся шарить в поисках нужного кирпича. Наверху скрипнула дверь комнаты Антони, послышались его шаги в коридоре. Времени почти не оставалось.

«Я не успеваю открыть подвал! Проклятый кирпич! Где же ты был?!».

Время вышло. Я схватил первую попавшуюся бутылку вина, ударом об стену сбил горлышко, и всыпав себе в рот всю склянку снотворного, запил его в несколько глотков.

«Мормилай! Ко мне!» — взревел в голове голос хозяина.

Я сжался, падая на пол, обхватил колени и замер.

«Ко мне, проклятая тварь!»

Меня словно плетью хлестнула боль. Я выгнулся, едва не сломав спину, и шатаясь, рванулся к двери. Дверь была заперта, и я принялся бросаться на неё, пытаясь выбить. То ли дверь была хорошо сработана, то ли всему виной лестница, идущая вниз, из-за которой мне было не разогнаться для удара… Дверь не поддавалась. Послышался выстрел. Затем крик. Антони звал Войцеха и меня. Он вопил, как резанный… В сущности, так и было. Его убивали, загоняя, как дичь, в собственном доме. А я, сходя с ума от раздирающей тело боли, бился в дверь. Мои движения становились медленнее, в ногах почудился холод и тяжесть. Я занёс окровавленный кулак для очередного удара, как вдруг почувствовал, что падаю назад. Сознание покидало меня. Последним, что я помнил было странное ощущение… Будто мне на голову упала тяжёлая плита, а затем лёгкость и тепло.

Глава 10

От многого можно человека уберечь. Но никого не спасти от собственной глупости и жадности.

Мысли кружились, слово ворох осенних листьев, разноцветные, выцветшие, отмершие. Очень сильно мутило, в груди то и дело саднило от боли, а желудок непрестанно сжимался от рвотных позывов.

— Опять захрипел, — произнёс надо мной чей-то голос. — Живучий-то какой…

Лица коснулись шершавые ладони, ко рту поднесли чашку с водой. Пахло травяным отваром. Не открывая глаз, я принялся пить маленькими глотками.

— Убирай-убирай, — снова заговорил голос, я признал, что он принадлежат Майе. — Сейчас опять всё заблюёт.

Открыв глаза, я тотчас зажмурился. Из окна лился яркий свет. Ночная гроза давно прошла, стоял светлый и солнечный день. Рядом кто-то ахнул. Мы были на кухне, дверь в винный погреб открыта. Агата, склонилась надо мной, напуганная, бледная. За столом сидели Майя, Анна и Якоб. У конюха было сильно разбито лицо.

«Легко отделался, — подумал я. — Могли и убить. Но не стали… Женщин, я так понимаю, тоже не тронули».

— Где тебя черти носили? — донёсся моего слуха слабый, прерывистый голос.

Я повернулся на него. Войцех был здесь же, сидел на полу привалившись к стене, прямо как я. Его грудь медленно вздымалась и опускалась, с сиплым свистом выгоняя воздух. Старик был ранен в правое плечо и, кажется, лёгкое. Перекатившись на бок, я встал на колени, опёрся о стул и осторожно поднялся. Пол под ногами качало, как палубу фрегата.

— Я спросил, где тебя носило, ублюдок?! — визгливо крикнул мне в спину Войцех. — Это ты во всём виноват! Ты подвёл его! Подвёл…

Я не слушал бессмысленные проклятия умирающего, а шёл в поисках трупа. Я хотел его видеть, убедиться, что Антони мёртв. Стены дома ходили ходуном, то и дело ударяя меня в плечи. Иногда я падал, но вставал, упрямо бредя к цели.

«Зов исчез. Жар в затылке не просыпается. Неужели… Я не верю».

Дойдя до спальни Антони, я заметил на полу кровавые разводы.

«Кого-то тащили сюда, но горничные ещё не приходили, некому было вызвать».

Толкнув дверь, я зашёл в комнату, куда меня многие дни, недели и месяцы призывал мерзкий и злобный голос распущенного мальчишки, которому не суждено было стать мужчиной. Антони лежал на своей роскошной постели иссиня-бледный. Шёлковая, некогда белоснежная пижама напиталась кровью и теперь топорщилась твёрдыми складками. Я подошёл ближе. У парня было перерезано горло. Глаза навыкате, распахнуты в удивлении.

«Да уж было чему удивляться, Антони. Те люди, которых я по твоему приказу убивал, тоже были крайне удивлены. Теперь у вас ещё больше общего».

Бестрепетно и спокойно я расстегнул пижаму у его на груди. Амулет был на месте. Дымчатый кристалл, в котором клубилась тьма. Подняв голову Антони за волосы, я стащил с него цепочку с амулетом. Едва пальцы коснулись камня, в груди растеклось живительное тепло, а ноги задрожали от нетерпения

«Надень! Поскорее надеть его!» — шептало сознание.

Я так и сделал. Чуда не случилось. Амулет не раскололся, возвращая мне украденное. Небеса не разверзлись, принимая, мою изувеченную душу. Не изменилось ничего, кроме одного — был убит тот единственный, что мог мне приказывать.

«С тобой покончено, Антони. Ни жалости, ни сожалений, ни раскаяния. Я обещал это себе. Но остался ещё один. Тот, кто сделал это со мной».

Развернувшись, я вышел прочь, оставив в покое мертвеца. Слабость мало-помалу отпускала. Но не пустота занимала её место… Азарт, просыпался внутри меня, заставляя мысль работать. Войдя на кухню, я принял из рук изумлённой Агаты чашу с травяным отваром, и сев за стол, принялся мелкими глотками пить.

— Как ты посмел… — едва слышно прохрипел Войцех. — Проклятый стервятник… Как ты смел… касаться его тела?! Немедленно сними… то, что забрал!

Я обернулся на голос и впервые понял, что дворецкий ничуть не лучше собственного мёртвого хозяина. То, что раньше я списывал на достойную уважения верность, теперь мне казалось вопиющей глупостью.

— Кого ты оплакиваешь, старый дурак? — сказал я, ещё не понимая происходящего. — Он был транжирой, пьяницей, насильником, убийцей.

В повисшей тишине, тихо вскрикнула Агата, а Войцех уставился на меня полными ужаса и смятения глазами.

— Ты… ты… ты! — дрожащими губами прошептал дворецкий. — Якоб… отправляйся за…

Договорить Войцех не успел. В горле заклокотало, старик сжался и завалился на бок, перестав дышать. Его тело ещё с минуту дёргалось, а потом всё закончилось. Я поднял глаза на мертвенно бледного конюха. Он, как и все, изумлённо смотрел на меня, не спеша совершать необдуманные поступки.

— Как скоро вернётся Сабина, узнав, что её обманули на счёт смерти сестры? — проговорил я, обводя слуг взглядом.

Они молчали. Мой глухой с хрипотцой, совершенно утративший эмоции голос, казалось, лишал их воли. Я же наслаждался производимым эффектом, ещё не успев, как следует удивиться и обрадоваться нежданному возвращению ещё одной частицы себя.

— Дня через четыре, — ответил, наконец, конюх.

— Род Веленских пресёкся, — громыхнул я, заставляя их вжиматься в стулья. — Сабина стара, она не выйдет замуж снова, не родит, ваша хозяйка одной ногой в могиле.

Никто не отвечал, все с ужасом смотрели на мормилая. Я знал, что сейчас очень важно подбирать слова, чтобы достучаться до каждого из них, чтобы ничего не сорвалось…

— Не думаю, что вам удастся найти новую работу в этом городе, — продолжил я. — Слуги, при которых убит господин, а сами они остались живы… Это, скажем так, плохая примета. Для одних вы будете проклятыми, для других сообщниками душегубов, что сделали это.

На меня смотрели молчаливые и напуганные лица.

— Вы не найдёте новую работу, придётся уехать… Очень далеко… Но это в том случае, если вас не запытают в казематах во время прокурорского допроса. Когда Сабина отойдёт от горя, она обрушит на вас весь свой гнев… Всю бессильную ярость… Всё отчаяние. Она не станет слушать. Вы все для неё будете виновными.

— Но мы же ничего не знали… — прошептала Майя.

— А это даже хуже, — я кивнул ей. — Значит, тебе будет нечего сказать на допросе. Придётся придумывать. Потом от боли ты обязательно собьёшься, и пытка продолжится, только с самого начала.

— Зачем ты это говоришь? — подала голос Агата, выступая вперёд. — Я знаю, что ты не такой. Зачем пугаешь нас?

— Прямо сейчас нам надо принять правильный выбор, как быть, — ответил я.

— Что ты предлагаешь? — спросила она.

— Оставайтесь на службе в этом доме. Будьте и дальше верны своему господину — Антони.

— Но ты же сам сказал… — начала было Анна, но смолкла, глядя на амулет на моей шее.

— Да, — кивнул я. — Было покушение, но Антони выжил. Теперь вы будете называть этим именем меня.

— Вы и правда одного роста, — протянула Агата, растирая плечи, словно её бил озноб. — Но лицо, голос… Ты не сможешь обмануть мать!

— Смогу. Полуправда зачастую звучит правдивее самой правды.

— Ну, дык… это…чего ты хочешь от нас? — вопросил конюх, поняв, наконец, что убивать никого, пока что, не будут.

— Верность. Я буду платить больше, а работы у вас станет меньше. Сабина стара и больна, она всё равно скоро помрёт. После её смерти в вашем распоряжении останется целый дом, которым формально будет владеть Антони, то есть я. Поживёте, как господа…

Я попытался улыбнуться. Не знаю, насколько жутко это вышло, но никто не ответил тем же.

— Может это… драгоценности ихние… ну, поделим сейчас, да и концы в воду… — вдруг предложил, необычайно оживившийся Якоб.

«Вот и первое слабое звено моего плана. Жадный идиот, который может всё обрушить».

— И что ты с ними сделаешь? — спокойно осведомился я, и не дожидаясь пока тот ответит, продолжил. — Пойдёшь сбывать, сначала, конечно, какую-нибудь безделушку, ты же не дурак. — Я издевательски выделил последнее слово. — Потом пойдёшь обмывать, а кто пьёт один? Лёгкие деньги карман жгут, нагуляешься так, что сболтнешь чего лишнего. А если даже и не сболтнёшь, то в любом трактире сидят люди, которые пасут таких как ты, богачей в драных портках. В лучшем случае, ты проходишь с ворованным на кармане неделю, максимум две, а потом тебя отметелял и оберут. В худшем, попадёшь в лапы городской страже и, как я говорил в самом начале: допрос, пытки, лживые признания, новые пытки, кутузка. Заодно и всех тут потянешь за собой. Хорошая перспектива?

Конюх насупился, но молчал.

— Иди возьми, — сказал я, мотнув подбородком на дверь. — В её комнате пошарь. Чего встал? Иди!

— Ладно, понял я, — недовольно отозвался Якоб. — Делать то, что?

— Я уже сказал. Тоже, что и до этого, только унижать никто не будет.

— А как ты обманешь Сабину? — спросила Агата.

— Это предоставьте мне. Итак, кто против?

Анна, Майя, Агата и Якоб переглянулись.

— Мы согласны, — сказала Майя за обеих поварих.

— Я тож это… ну, согласен. Токмо ещё бы накинуть за молчание…

«Как он завёлся! Ещё не слышал, сколько будет получать, но на всякий случай просит побольше».

— Ты получишь достойную плату за молчание.

Конюх даже заулыбался.

— Агата? — спросил я.

Прачка молчала. Встретившись со мной глазами, она по обыкновению долго всматривалась, будто привыкла читать все ответы именно там, без слов.

— Согласна, — сказала она, наконец.

— Якоб, подготовь дилижанс, — начал распоряжаться я. — Майя, нужен лекарь, самый продажный, с сомнительной репутацией, какого ты знаешь, но, чтобы дело знал.

— Ох, ну и задачку, ты задал… то есть вы… — растерянно, протянула она. — А просто хороший не подойдёт?

— Нет, нужен такой, чтобы сам был вне закона. Может, толкает дурман или ещё что-то незаконное. Чтобы не болтун, в общем.

— Поняла, — закивала Майя. — Когда он должен прийти?

— Завтра утром, часам к десяти.

— Займусь, — ответила женщина. — А как вернусь, подавать обед, как обычно?

— Мы вернёмся поздно, к ужину. Подавай без изысков, на всех, здесь, — отчеканил я.

— Как будет угодно… — растерянно ответила Майя.

— Анна, — продолжил я, переводя взгляд. — Нужно убрать все следы крови в доме, сделать это придётся тебе. Сейчас опасно вызывать горничных со стороны, по дому не должны шататься чужаки.

— Как скажете, господин, я сделаю.

— Агата, у Войцеха есть родня в городе?

— Был сын, то он не говорил о нём очень давно.

— Он сидит, — уверенно заявил Якоб. — Что-то там с деньжатами… Парнишка отучился на ентого… ну, как его… Короче, сидит. А матушка того, уже давно.

— Похороним сами. — Решил я. — Агата, нам понадобится охрана. Где Войцех нанимал людей, которые должны были сопровождать Антони в отменённую поездку?

— Вроде бы это были ребята из Гарнизона, — задумчиво ответила она.

— Откуда?

— Из Гарнизона… Трактир такой. Там ошивается много ветеранов в поисках работы. Я припоминаю, Войцех хвастался перед Антони, что нанял… Как же его звали?

— Мешко? — предположила Анна.

— Нет… — протянула Агата.

— Милош! — расцвела Майя. — Милош Древоступ.

— Точно, Милош, — согласилась Агата.

— Ладно, его разыщу я, — сказал я, вставая. — Агата, нужно будет сменить бельё в комнате Антони. Старое я выброшу. Попробуй отмыть матрац, если не спасти… закажем новый. Теперь все делайте, что велено. Якоб, помоги мне со Войцехом, а потом я жду дилижанс.

Мы подхватили старика и отнесли во двор. Слуги отправились исполнять распоряжения. Я же снова поднялся в спальню Антони. Секретер был вскрыт, как и те самые ящики с замочными скважинами, ключ от которых, интересовал меня некоторое время назад. Подойдя к столу, я неспешно ознакомился с бумагами. Писем от Марианны не было.

«Он наверняка хранил их здесь. Нападавшие забрали. Вот и убийца… Быстро же папаша девчонки сработал. Серьёзный противник».

Завернув тело Антони в пропитанное кровью постельное бельё, я перенёс его в холл. Там меня уже ждал Якоб, пребывавший в приподнятом настроении. Завидев свёрток с трупом, он ничуть не удивился, напротив, весело мне подмигнул, помогая спускать по лестнице и выносить во двор. Погрузив тело Антони в дилижанс, я вернулся в дом, поднялся в оружейную. Скользнув взглядом по внушительному арсеналу Веленских, я взял один лишь кастет, спрятав его за пазуху. Я уже собрался было выйти, как услышал знакомые по долгим ночам тихие шаги за спиной. На пороге стояла Агата. Я подошёл.

— Мне не верится, что всё это случилось… — тихо обронила она. — Антони мучил всех, но теперь, когда его нет, мне по-прежнему страшно… Что будет со всеми нами? Удастся ли тебе выкрутиться и провернуть то, что обещал?

— Верь мне, Агата.

— Верь… — повторила она. — А я ведь не могу поверить даже в то, что говорю с тобой. А что будет теперь с нами? С нами двумя?

— Разве что-то изменилось?

— Изменилось, — серьёзно, кивнула она. — И многое. Если тебе удастся всё это… Ты станешь господином Веленским, а я останусь просто Агатой.

— Я никогда не стану настоящим Веленским, — твердо ответил я, беря её за руку. — А изменилось лишь то, что больше никто не сможет, приказать мне тебя избить.

— Пусть у тебя получится, — шепнула она и поцеловала.

Я спустился во двор. Якоб заматывал тело Войцеха в мешковину, перетягивая верёвкой. Мы погрузили и его. Конюх взгромоздился на ко́злы, я сел рядом с ним.

— Куда? — спросил он.

— В лес, подальше, да потише чтоб, — ответил я, постучав по кабине дилижанса.

— Найдём, — кивнул конюх, успевший нацепить выходную ливрею.

Когда мы выехали из ворот особняка, я накинул на лицо капюшон, стараясь высмотреть, не следит ли кто за домом. Наверняка следили, но мне так и не удалось, понять кто и где. Поскольку дом Веленских располагался на отшибе, мы довольно быстро выехали на просёлочную дорогу. Стоял август. Выжженные солнцем листья уже начинали желтеть. Якоб весело болтал о всякой чепухе.

«Втирается в доверие. Прощупывает, на сколько я лёгкий в общении. Очень ненадёжный тип. Только сегодня он узнал, что в доме два покойника, а третий, который до этого молчаливо следовал за убиенным господином, теперь сам господин и может говорить, и что? Уже травит мне байки».

— Я вот чего думаю, — тем временем проговорил Якоб, поцокивая на лошадей. — Антони, значится, что? Никогда не знал деньжатам цену — вот что! Спускал на картишки, да на шлюх!

— Что-то имеешь против шлюх? — равнодушно осведомился я.

— Ха-ха! Да не! Не в том смысле. Я об чем бишь. Деньжата у них водятся, но лежат на месте. Мамашка подарила Антони какую-то там ентую… мануфахтуру, да? А там начальником хрен какой-то не из наших!

— Продолжай, — кивнул я.

— Я бы туда сам сел…

— Можешь управлять делом? А справишься?

— С конюшней я как-то уж справляюсь, — хохотнул он. — А это, между нами, хлопотное дельце. Это тебе не помой, напои. На мне всё. Сбрую закажи, отнеси отремонтировать, корм купи, привези, к кузнецу не проморгай, вовремя сведи, ливрею опять же, следи за чистотой, ну и туда-сюда, в общем зашиваюсь.

— А вместо место тебя кого на конюшню?

— Есть у меня на примете один паренёк. Он моего корешка сын. Робертом зовут. Живут они на Гераневой улице. Малец — сущий дьявол, лошадей понимает, чуть ли не лучше людей. Он немного того, — Яком постучал пальцем по лбу. — Но дело осваивает, сам видел. Вот хоть его и можно бы взять.

— Мне нравится, твоё предложение, — кивнул я. — Так и сделаем.

— Хе-хе! Вот и сговорилися, значится, — весело громыхнул Якоб, протягивая мне огромную мозолистую ладонь.

— Сговорились, — ответил я, хлопнув рука об руку.

«Ты не успокоишься. Теперь я точно знаю».

Когда дилижанс остановился, и Якоб вырыл яму, я велел копать ещё одну.

— Зачем, она ж глубокая? Обои влезут.

— Двоих в одну нельзя, кем бы они ни были. Нужно уважать смерть, поверь мормилаю.

— А, ну, тогда ладно, — ответил он, тотчас вспомнив, кто в действительности перед ним.

Якоб был очень простым человеком, который быстро забывал страшное, да и вообще всё на свете, если перед носом маячила возможность схалтурить или что-нибудь стырить. Я знал это давно. Его неоднократно ловили на недостаче по тратам на содержание конюшни.

«Он будет сосать кошелька из Веленских, наглея с каждым днём. Аргумент всегда будет одним — я помог спрятать трупы, и знаю, где они закопаны».

— Готово, господин Веленский, — охая, проговорил Якоб, когда закончил копать ещё одну яму.

И тотчас получил тяжёлый удар кастетом в затылок.

«Я не позволю тебе всё испортить. Пусть я и мормилай, но свободный. А значит, снова на войне… против вас».

Глава 11

После смерти тела, остаётся любовь. После смерти любви, остаётся тело.

Я вернулся в «свой» особняк за полночь. Закрыв ворота, я распряг коней и отвёл их в стойла, снабдив водой и овсом. В воздухе витал запах дыма, мануфактуры ещё работали, но стука многочисленных молотков почти не было слышно. Особняк, конечно же, не спал. На кухне горел свет, мелькали силуэты взволнованных женщин. Они слышали, что дилижанс вернулся, но выходить на улицу не рисковали. Я видел, что кто-то украдкой выглядывал наружу, стараясь не привлекать внимания.

«Всё ещё ждут новых ночных убийц. В общем-то, правильно».

Двор был тёмен, фонари никто не зажёг. Некому.

«Царство тьмы, которое захватил мормилай, — хмыкнул я про себя. — Ладно, добавим этому миру чуточку красок».

Отнеся лопату в амбар, я отыскал бочку с маслом. Набрал полный кувшин, накрутил и промаслил шесть фитилей, после чего вышел во двор. Я приставлял лестницу к стене, снимал фонарь, спускался, заправлял его маслом, менял фитиль, поднимался обратно и вешал. Заправив все фонари, я вернулся в амбар за длинной жердью, на конце которой было крепление с лучиной. Поочередно поднося её пламя к смоченным в масле фитилям, я зажёг их все. На какой-то краткий миг на душе стало спокойно и тепло. Рутинная работа, показалось на удивление умиротворяющей.

«Словно всего этого кошмара со мной не было. А я — простой человек, зажигающий свет в своём доме».

Сначала приятная, эта же мысль стальной и при том ржавой иглой пронзила моё сердце.

«Не забывай, кто ты есть, мормилай. Не обманывайся, не пытайся жить, как все. Не пытайся жить».

Было глупо и больно это принимать, но осознание свободы пьянило похлеще вина. В окне кухни снова появилось лицо. Агата смотрела на меня через стекло и улыбалась. Я попытался ответить ей тем же, но не смог. Рабство сменилось убийственной гонкой, в которой допустить малейшую ошибку равносильно поражению. В небесах раздался вороний крик. Птицы кружили над крышей особняка, хлопая чёрными крыльями. Не желая больше упиваться мрачными образами, которые будто нарочно преследовали меня, я прошёл в дом. В холле неловко мялась Майя, теребя передник.

— Там откушать… это, вот. Накрыто всё. Проходи…те… Гм… господин, — пробормотала она, тотчас прыснув на кухню, прошептав на ходу: — Если ты… ох, то есть вы… вообще едите…

На кухне дымились пять тарелок с похлёбкой. Пахло тушёной курицей и овощами. Майя приготовила по-простому, как любила сама, со множеством трав и специй, отчего приятный аромат, тотчас достиг моего носа, заставив сглотнуть.

«Не знаю, чем это кончится, но я попробую, — подумал я. — Во мне действительно произошли некие изменения. Надо попытаться поесть. Немного. Самую малость».

Анна и Агата стояли подле стола, выжидающе глядя на меня.

— Садитесь, — кивнул я им, отодвигая стул. — Можете прочесть молитву, если хотите.

Женщины уселись, а Майя сложив руки в замок, тихо заговорила:

— Милостивый вседержитель, отец наш небесный Лот! Да услышат имя твоё в неисчислимых мирах и судьбах! Да сияет слава твоя, да не угаснет она в бесконечности эпох! Да будет воля твоя тверда, как плоть земная, что несёт ноги наши к великому счастью! Да не рушима будет власть твоя на земле, под землёй, на небе и за его пределами!

Женщины склонили головы, принимая благословление, и взялись за вилки. Я же некоторое время сидел, будто в забытье, прокручивая в голове сказанное кухаркой.

«Вошедший в Амбраморкс принадлежит мне. — Пылающими буквами на границе памяти проявились слова. — Так сказал я — Великий Дулкруд».

Рассеянно притянув к себе миску, я принялся размешивать варево ложкой. Мрачные мысли не отпускали, а сказанное кухаркой только усилило тревогу.

«Интересно… Уж не его ли я видел… «Милостивого», чья слава не угаснет… Неужели, всех нас ждёт это? Жадная прожорливая тварь, перед которой нет людей и судеб, есть подкопчённая плоть, лишённая воли».

— Майя, ты в это веришь или говоришь, потому, что тебя так научили? — спросил вдруг я.

Кухарка едва не подавилась от удивления, но всё же чуть помедлив, ответила.

— Верю. А как не верить? — с вызовом вопросила она. — Человек — творение божье и по божьему промыслу живущее.

— Как же тогда выходит, — спокойно проговорил я. — что душу божьего творения оскверняет и ворует другой человек? Откуда некроманты берут свою силу, если вся сила… там? — Я указал пальцем вверх.

Майя ничего не ответила, и смотрела на меня застыв, недонеся ложку до рта.

— Я не пытаюсь смутить тебя или осмеять веру, — сказал я, понимая, что, видимо, зря коснулся этой темы.

«Ещё не хватало, чтобы кухарка внушила себе, что служит воплощению зла, и сдала меня церковникам, а те инквизиции».

— Я хочу понять, почему так произошло со мной, и кто в этом виноват, — продолжил я, не отпуская её взглядом. — А задаю этот вопрос тебе, потому, что больше некому. Я и говорить-то снова начал только сегодня.

— У меня нет ответа на такие вопросы, — побледнев прошептала Майя.

«А я их и не ждал. Человеку просто необходимо говорить. Особенно, когда он очень долго молчал».

Встав, я прошёл к винному погребу. Дверь была не заперта. Я спустился вниз, выбрал две хорошие десятилетние бутылки и вернулся на кухню. Анна подскочила, чтобы достать бокалы, но я опустил ладонь ей на плечо, останавливая. Едва пробка слетела с горлышка, мне в нос ударил восхитительный букет, насыщенный и дорогой.

«Кажется, обоняние усилилось. Или это к ночи? Или вообще?».

Я разлил вино в четыре бокала, расставив их напротив мисок с похлёбкой. Пятая миска оставалась нетронутой.

— Где Якоб? — спросила Агата.

Её глаза сверкнули в полумраке кухни, и я тотчас понял, что она обо всём догадалась.

— Я отправил его с письмом к Сабине Веленской. Она должна знать, что на дом совершено нападение. «Мы» обязаны действовать так, как повел бы себя Антони.

Я специально сделал акцент на слове мы, чтобы они грешным дело не забывали, что, согласившись врать, стали соучастниками преступления.

— Понятно, — ответила она, пряча глаза, и принялась есть.

Подняв бокал, я поиграл им, разглядывая напиток сквозь хрустальные стенки на свет.

— За воздаяние! Всем. Всегда и за всё.

Женщины подняли бокалы. Мы чокнулись. Раздался благородный звон.

«Настоящий, — подумал я. — В этом доме фальшивые только люди, вещи — настоящие».

Я сделал жадный глоток.

«Боже правый, если бы я мог забыть это наслаждение, только лишь ради того, чтобы испытать его вновь!».

Приятное и живительное тепло растеклось по моей груди. Я глотнул ещё, а затем подхватив ложку, принялся есть. Забытое ощущение вкусовых оттенков, да ещё в исполнении Майи «как для себя», было таким сильным, что у меня на миг свело скулы. Со стороны же могло показаться, что я поморщился от отвращения.

«Не ешь много, пробуй, следи за эффектом, который пища оказывает на тело. Исследуй себя».

Когда миска опустела, я понял, что провалил первый эксперимент. Голодавший несколько месяцев с трудом мог себя удержать.

— Ты вызвала лекаря?

Кухарка тотчас закивала. Вскочив, она быстро заговорила:

— Я нашла самого ужасного пройдоху из всех, кто когда-либо имел знахарскую лицензию. Его зовут Игорь Щербацкий, работает под фамилией Лентяев.

— Что натворил? — осведомился я.

— Да сущие пустяки, мой господин! Подсунул одному осуждённому бедолаге ложный эликсир и тот не копыта отбросил, а погрузился в глубокий сон, а ночью очнулся и сбежал.

— Отличный выбор, — ухмыльнувшись, похвалил я. — Такой не побежит к прокурору.

— Он будет в десять, как вы велели, господин.

— Спасибо.

— Анна, как дом?

— Мы всё отчистили, господин, — тихо ответила она, глядя в миску.

— Хорошо, — кивнул я. — Было очень вкусно, Майя. Доброй ночи.

Прежде, чем уйти. Я откупорил вторую бутылку вина, пригласительно оставив её на столе. Когда дверь кухни за мной затворилась, тотчас послышался их шёпот. Мне не надо было даже специально вслушиваться, чтобы разобрать о чём шла речь, но совершенно не хотелось этого делать.

«Они ещё не скоро поборют страх, если это вообще когда-то произойдёт. Возможно, оно и к лучшему».

Я медленно вышагивал по коридорам особняка, осматривая полотна на стенах, канделябры, резные перила лестниц, как в первый раз. По дому шёл не изуродованный раб, а новый, пусть самозваный, хозяин. Сам того не желая, я остановился у кабинета покойного отца семейство — Арона. Дёрнул ручку. Дверь скрипнула. В лицо ударил затхлый воздух, а следом искрящийся поток ненависти. Поток был незрим и практические не осязаем. Я ощущал его кончиками пальцев, которые покалывало. Вдыхал ноздрями, от чего моё дыхание замедлялось. Во мраке кабинета Веленского сияло, едва не прожигая холст, синее пламя. Я снял картину, уставившись на амулет, очень похожий на тот, которым теперь владел сам.

«Я убил твоего сына, — сказал я мысленно. — И мне интересно… Кто убил тебя? Кто владел тобой после смерти?».

Пламя вспыхнуло ярче, словно собираясь броситься на меня. Но я не отвел взгляд, и протянув руку, снял с гвоздя цепочку. В отличие от моей, эта показалась мне неимоверно тяжёлой.

«Будто достаю ведро воды из колодца».

Повертев вещицу в руках, я разглядел гравировку. Крошечные буковки внутри кольца, которым крепилась цепочка к амулету: Ф. К. Поразмыслив, я решил не оставлять кристалл с душой Арона на прежнем месте. В идеале, стоило спрятать его где-нибудь в катакомбах, но мне не хотелось лишний раз пугать слуг.

«Они и так натерпелись жути, чтобы лишний раз лицезреть мормилая среди ночи».

Тогда я отправился в спальню Антони. Секретер всё ещё был открыт, а ключ торчал в замочной скважине.

«Там, где нашли, дважды не ищут», — подумал я и положил амулет в один из ящиков, заперев на замок.

Постель Антони была заправлена. Я подошёл, проведя пальцами по ароматному, пахнущему свежестью белью. Оно было мягким и манящим. Более не раздумывая, я сбросил одежду и нырнул в объятия прохладной неги. Было очень странно вновь оказаться в этой комнате, не по зову, а ради собственного удовольствия. Я долго лежал, всматриваясь в потолок.

«Нужно найти надёжного дворецкого. Нанять конюха. Охрану, не менее двух человек. А потом разобраться с мамашей убитого. Душить старушку, я, конечно же, не стану. Это не в моём стиле. Но с ней придётся попотеть. Мать признает обманку, даже с завязанными глазами. Значит нужно минимизировать их контакты. Но как?».

В дверь постучали.

— Входи, открыто, — бросил я.

Агата вошла в спальню, боязливо поглядывая по сторонам. Ей явно было не по себе от этого места, и я думаю, по разным причинам. Раньше доступ сюда она имела лишь по долгу службы, и наверняка, каждый раз боялась пропустить складку или не ровно положить подушку, не вызвав гнева. Женщина неловко застыла посреди спальни, глядя на меня. Я так и не привык зажигать свечей, довольствуясь прекрасным ночным зрением. Агата же, скорее всего, видела лишь силуэт на белом.

— Подойди, — как можно тише, чтобы не пугать её хриплым и тяжёлым голосом, которым теперь располагал, попросил я.

Она подошла, застыв у моего изголовья, ничего не говоря.

— Раньше ты была намного решительнее.

— Раньше ты не лежал в постели, которую я весь день отмывала от крови.

— Это всего лишь вещь, Агата. Вещь можно сломать, выбросить, но не осквернить. Это попросту невозможно. Осквернить можно человеческое тело, душу…

— Хватит, — попросила она. — Я сама пришла. Ты хочешь, чтобы я осталась?

— Хочу.

Агата села на постель и медленно расплела завязки на платье. Затем скользнула под одеяло, и я почувствовал её тепло. Она обняла меня, уткнувшись носом в подбородок и закинув ногу мне на живот.

— Ты ненормальный, — заявила она, ничего более не комментируя.

— Похоже, для тебя это любимое качество в мужчинах, — парировал я.

— Похоже.

В её голосе, наконец, послышался озорной тон.

— Чего бы тебе хотелось?

Агата чуть помолчала, а затем сказала то, что я уже и так знал.

— Свой дом, достаток, вылечить кожу на руках. Мужа и ребёнка.

— Девочку или мальчика?

— Не важно, — ответила она, тотчас поправив саму себя. — Девочку.

— У меня две дочери Олеся и Злата.

Агата молчала, переваривая услышанное. Похоже, она никак не ожидала нарваться на подобную откровенность.

«Привыкла, что я — мормилай. Оно. То, что уже не может иметь прошлого и настоящего».

— Где они сейчас? — спросила женщина, когда я уже решил, что Агата сегодня не проронит ни слова.

— Дома в Русарии. Во Пскове.

— Далеко, — невпопад брякнула Агата.

— Далеко, — согласился я.

— Жена?

— И жена, — кивнул я.

— У меня был муж. На войне с вами убили…

— На этой?

— Нет, прошлой. Ещё был сын. Умер от чахотки.

— Мне жаль.

— Уверен?

— Наверное, да. Я может и убийца, но не злодей. Во всяком случае, пока нет.

— Я уже почти забыли их лица. Осталась только пустота, которая болит. Говорят, у калек болят отрезанные руки или ноги… Это правда?

— Да, так говорят. Я тебя понимаю. Я тоже скучаю по своим и тоже не помню их лиц.

— Это не одно и тоже… Твоя семья жива.

— Да. Зато я умер.

Мы снова замолчали. В какой-то момент, я подумал, что это конец наших отношений, и Агата уйдёт навсегда, как вдруг она заговорила:

— Ты знаешь… Я только сейчас поняла, — Она вдруг забралась ко мне на грудь, заглядывая в лицо. — Я же не знаю, как тебя зовут!

— И правда, — криво рассмеялся я. — Зови меня теперь Антони.

— Нет, — решительно заявила Агата, замотав головой. — Это при матери или гостях. Я хочу знать, как называть тебя здесь!

— Алексей.

— Алёша, — мягко проговорила Агата, испуская глазами игривый блеск.

Я обхватил её бёрда ладонями и сжал. Она ахнула, прильнув ближе. Губы коснулись губ. Тела горячили друг друга. Агата стонала, то извиваясь, то замирая, то хватаясь за спинку кровати, прижимаясь грудью к стене, то нависала надо мной. Её горячее дыхание слилось с моим, а наглый и полный вызова крик пронзил тишину особняка.

Когда я проснулся, она уже ушла. Меня это несколько смутило, но я тотчас мысленно похвалил её.

«Нельзя расхолаживаться. Не известно, как дальше пойдет дело с Сабиной. Мы должны быть аккуратны».

Я распахнул ставни. Светило солнце. Было ещё раннее утро, от чего оконная рама была влажная от росы. Собрав капельки ладонью, я провел ею по щеке, радуясь холодной неге и замер.

«Я спал… Впервые за всё время, я… не забылся… не был выброшен в чёрную бесконечность отчаяния… Я спал. Мне ничего не снилось, но я совершенно точно спал».

Это открытие, едва не заставило меня закричать. Я вроде бы даже почувствовал, как бьётся моё сердце. Окно кухни было открыто нараспашку, и оттуда тянуло овсяной кашей. Обернувшись, я не нашёл на полу своей одежды. Агата её унесла, оставив на прикроватном столике благоухающий костюм прежнего хозяина. Просторные тёмно-зелёные бриджи с белыми чулками, кафтан из красного сукна с золотой строчкой, и наконец, белоснежная сорочка с вышитым вензелем «В» справа на груди. Одежда оказалась почти впору, разве что чуть узка в талии и плечах. Я спустился на кухню, там уже вовсю хлопотали женщины. Майя, увидев меня осеклась, а затем заметив одежду Антони, надула щёки, если сдерживаясь.

— Валяйте, — улыбнувшись, сказал я.

Они прыснули звонким заливистым смехом. Мне не было обидно, и уж тем более я не рассердился. Этот смех казался настолько живым, что пробуждал в черствеющей и леденеющей душе что-то, давно забытое и потерянное. Отсмеявшись, я резко сделал суровое выражение лица. Служанки в мгновение ока смолкли, хотя по их переглядыванию я понял, что они догадались — это лишь игра. Почти не смеялась только Анна, она поглядывала на меня смущённо, будто стесняясь. Агата же, цвела, словно вечерняя примула. Она вела себя подчёркнуто официально, не позволяя себе лишнего. Но мне было достаточно одного взгляда, чтобы заметить разительные изменения даже в её походке. То, что было между нами прошлой ночью, впервые выразилось в чистом и нескрываемом чувстве, а нашу страсть не было нужды прятать, её никто не мог прервать или украсть. Я смотрел на её лицо, ещё опухшее от недавних побоев, но такое притягательное и… родное, понимая, что, возможно, допускаю тяжелейшую и ужаснейшую из ошибок. Влюбляюсь, будучи мертвецом.

Глава 12

Деньги мешают всем. И тем, у кого они есть, и тем, у кого их нет, и тем, кто к ним привык.

— Очень рад знакомству, — хитро улыбаясь, заявил мужчина, пожимая мою руку.

— Взаимно, — кивнул я. — Как добрались?

— Благодарю, затруднений не возникло. Этот дом легко найти, каждый знает, где особняк рода Веленских.

— К дьяволу лесть, — без улыбки проговорил я. — Я пригласил вас для дела.

— Как будет угодно. Итак…

— Итак.

Игорь Щербацкий, он же Лентяев был мужчиной лет пятидесяти с небольшим. Чёрные с проседью усы его были закручены вверх и аккуратно подстрижены. Зеленоватые глаза смотрели с прищуром, цепко и внимательно. Он явился к десяти утра, оказавшись у калитки точно в назначенное время, ни минутой раньше, ни минутой позже. Я высоко оценил подобную педантичность.

«Он привык работать с людьми, которые дорожат репутацией и которым есть, что скрывать. Пришедшего раньше и стоящего у калитки лишние десять минут обязательно заметят».

— Мне нужна операция, довольно несложная. Основной вопрос в конфиденциальности.

— Среди моих добродетелей, господин Веленский, главная состоит в том, что я не сую носа в дела пациентов. Я делаю то, за что платят, продаю то, что пользуется спросом, и в тот же миг об этом забываю. Это свойство памяти я вырабатывал годами, поэтому смею заверить, любая тайна ставшая мне известной в этом кабинете, в нём и останется.

— Прекрасно, — сказал я, кивая. — Именно это я и хотел услышать. В свою очередь, отмечу, что как человек деликатный, я ужасно не люблю угрожать. Я считаю, что говорить человеку, который будет тебя оперировать, что за болтливым языком, он лишится и пальцев, грубо и как-то даже не этично.

— Полностью согласен, — серьёзно заметил Лентяев.

— Мне нужен шрам на шее, — сказал я, проведя указательным пальцем по своей шее. — От сих до сих.

— Насколько глубокий? — холодно осведомился лекарь.

— Он должен смотреться правдоподобно, вот, что важно. Не выглядеть аккуратной работой хирурга. Такой рваный, кривой и уродливый шрам.

— Это можно устроить. В принципе, даже прямо сейчас, весь инструмент у меня с собой.

— Тогда приступайте, Игорь, — сказал я, откинувшись на спинку кресла и запрокинул голову.

Лентяев раскрыл пузатый саквояж, и принялся раскрадывать на столе скальпели, зажимы, иглы, тампоны.

— Наверное, господин Веленский хочет впечатлить какую-нибудь женщину, — с ухмылкой бросил он, хитро сверкнув глазами.

— И не одну, — хохотнув, ответил я. — На войне побывать не удалось, а сейчас чуть ли не мода на шрамы после недавней кампании. Вот, навёрстываю, так сказать.

— Понимаю-понимаю, — будничным тоном вторил моему вранью лекарь. — Шрамы украшают мужчину.

Работал он быстро и профессионально. Краем глаза я наблюдал за ним, в руках лекаря инструменты лежали легко, а его движения были ловкими и выверенными. Я нарочно сел таким образом, чтобы видеть всё происходящее в зеркале, которое предварительно водрузил на стол.

— У вас удивительная свёртываемость крови, — обронил лекарь, зашивая рану. — Я специально делал надрезы по одному сантиметру, тотчас зашивая. Переживал, как бы не замарать вашу белоснежную сорочку. Однако же, крови вышла буквально пара капель.

— Это от того, что я очень жадный, — осторожно процедил я, стараясь не дёргать челюстью, чтобы не помешать ему. — Ни капли за даром.

— Весьма полезное жизненное кредо, — тотчас согласился Лентяев. — В общем-то я закончил, да вы и сами то видите.

Я действительно видел. На моём горле теперь красовался длинный зашитый порез.

«Весьма натурально, — хмыкнул я про себя. — Надеюсь, они оценят».

— Прежде, чем вы уйдёте, я хотел задать ещё пару вопросов.

— Я весь внимание, — ответил лекарь, убирая инструменты.

— Время от времени, я буду обращаться к вам на предмет покупки различных аптечных препаратов и гм… предметов.

— Я не держу лавки с готовой продукцией, но вполне могу изготавливать на заказ. Что-то конкретное нужно уже сейчас?

— Да. Мне нужно зелье, порошок… не важно. Его действие должно иметь снотворный и дурманный эффекты.

— Иными словами мощное успокоительное, которое рассеивает мысли, а заканчивается глубоким сном.

— В точку.

— С собой у меня подобного нет, но могу поставить, скажем, к послезавтра.

— К завтра.

— Тогда выйдет несколько дороже, я буду вынужден перетасовать свой график.

— Мы сойдёмся в цене.

— Тогда завтра в то же время, мой помощник доставит препарат.

— К калитке на задний двор.

— Как будет угодно.

Лентяев получил увесистый мешочек с монетами и раскланявшись покинул особняк. Поднявшись в спальню Антони, я ещё раз оглядел себя в зеркале. Кожа на горле выглядела так, словно разрез делали на теле мертвеца.

«Но есть я всё-таки могу. Даже в отхожее место сходил по-человечески».

Я глухо засмеялся.

«Кто бы мог подумать, что доживу до такого. Радоваться, что опорожнился… И всё-таки… заживёт ли кожа? Если нет, надо будет что-то придумывать, чтобы придать разрезу вид шрама, причем уже самому. Полностью доверять свои тайны Лентяеву не стоит».

Укрыв шею лёгким шарфом, позаимствованным из гардероба покойного, я дополнил образ широкополой чёрной фетровой шляпой. Предстояло ещё много дел в городе. В спальне Сабины под кроватью стоял сундук с серебром, ключик к нему был позаимствован у покойного Войцеха. Поразмыслив, я забрал оттуда сумму достаточную, чтобы на первое время хватило.

«У Антони как-никак есть собственная мануфактура. Значит, постоянный доход обеспечен. Кстати, было бы неплохо туда наведаться, но это потом…».

Надев пояс с саблей, я почувствовал себя уверенно, решив больше ничего из оружия не брать. Чтобы не светиться у главных ворот, я вышел через калитку для слуг. Улица шумела, по мостовой катили телеги с товарами в сторону рынка, в цехах натужно громыхали станки. Оглядевшись и не заметив слежки, я слился с толпой. В животе холодило от волнения. Впервые за многие месяцы, мне удалось выбраться из заточения, будучи свободным человеком. Ну или почти человеком. Но то, что ничья кроме собственной воли не вела по улицам кипящего жизнью Крампора… о-о-о, как же это было в новинку.

Взяв двуколку до центра, я с наслаждением ехал по незнакомым улицам, осматривая дома и людей. Чужой народ, чуждая культура, теперь не вызывали у меня первоначального отторжения. Конечно же, я не считал себя их соотечественником, да и не собирался становиться таковым. Мне предстояло понять, какова новая роль в этом странном и полном тайн мире. Вопросы один за другим восставали в сознании, не давая покоя.

«Вошедший в Амбраморкс принадлежит мне. Так сказал я — Великий Дулкруд».

Я ни минуты не сомневался, что увиденное было реальностью. Пускай страшной и безумной, но существующей в каком-то тёмном уголке бытия, где никогда не восходит солнце. Ещё при жизни, не будучи склонным к мистицизму, я подозревал, что многие из догм, внушаемых человеку духовенством и помазанной властью, сомнительны. Теперь же, я это знал. И весьма трезво отдавал себе отчёт — устройство мира очень сильно отличается от той картины, которой всех нас учили в детстве. Мифическая загробная жизнь существует, но несколько в ином виде. Я должен был во всем этом разобраться и отомстить. Прежде всего тому, кто нарушил естественный порядок вещей в судьбе одного конкретного человека — пехотного капитана Алексея Яровицына. Но до этого было всё ещё очень далеко.

Оставив извозчика, я отправился в заведение, о котором рассказывала Майя. Трактир Гарнизон представлял собой место, походящее на некую сторожевую заставу. Первый этаж был отделан камнем и не имел окон, терем сложен из массивных брёвен. Въезд во внутренний двор перегораживали тяжёлые, окованные железом ворота. Входная дверь то и дело хлопала. Поток людей был буквально нескончаемым.

Когда я вошёл внутрь, в меня едва врезалась официантка, несущая поднос с дюжиной кружек с медовухой. Ловко увернувшись от столкновения, девушка обворожительно улыбнулась мне, демонстрируя премилую щербинку между верхними резцами, которая вкупе с веснушками и рыжими волосами дополняла весьма очаровательный и игривый образ. Я мягко улыбнулся в ответ и двинулся вглубь зала, выискивая свободное место. К сожалению, одиночных столиков на один-два места здесь не оказалось. Помещение было заставлено длинными столами и такими же длинными лавками. Разношёрстная публика весело гудела, смешиваясь компаниями. Подойдя к стойке, у которой стоял хозяин заведения, я напустил на себя флёр аристократичной скуки, и постучав фамильной печаткой Веленских, надетой палец, замер. Грузный трактирщик заметил меня, но не спешил подходить. Его явно зацепило моё поведение.

«Не удивлюсь, если он зарабатывает в день столько, что мог бы купить особняк Веленских вместе с прислугой и старухой».

Однако стоило его позлить. Мне надо было привыкать общаться иначе, чем я привык, теперь играя роль Антони. Кроме того, я хотел выглядеть со стороны именно так — вечно невыспавшийся, скучающий, наглый и до одури самовлюблённый тип, околодворянского происхождения, из рода, давно утратившего титул, но всё ещё претендующего на уважение. К таким люди привычны. Простолюдины их терпеть не могут, старательно отводя взгляд, а действительно знатные, делают то же самое, из отвращения. Как следствие, я мог быть на людях, но оставаться невидимым. Ещё одна скучная и наглая тень среди людей.

Наконец, он подошёл. Трактирщик остановил на мне большие маслянистые глаза, едва заметно наклонив голову в приветствии.

— Слушаю.

— Я разыскиваю одного человека. Его имя Милош. Кажется, у него есть ещё какая-то странная кличка. Вроде Древоступ.

— Это не кличка, а фамилия, — холодно заметил трактирщик.

— Прекрасно, значит, ты его знаешь.

— Отнюдь. Мы с ним не знакомы. Так… слышал тут пару раз. Заходит со своими ребятами выпить.

— А как ведут себя? Не безобразничают?

Трактирщик помолчал, подчёркнуто нагло отвлекаясь от нашего разговора. Найдя взглядом в зале одну из своих официанток, он жестом указал ей на стол, из-за которого как раз поднималась большая компания.

— У меня никто не безобразничает. А вам какой резон спрашивать? Чай не из городовых?

— Да нет, конечно, — ответил я, деланно хохотнув.

— А то я-то не догадался, — хмуро буркнул мужчина.

— Как мне его найти? — продолжил я, игнорируя вызывающий тон трактирщика.

— Ну когда-то он сюда придёт.

— Можешь передать ему записку? Я хочу нанять его людей. Строго говоря, они уже были наняты, но кое-что переигралось.

Трактирщик нырнул под стойку, а затем выудил оттуда засаленный обрывок бумаги, чернильницу и жутко замаранное и растрёпанное перо. Моё послание было лаконично и кратко: «Милош, договор об охране в силе. Жду твоих людей. Антони В.». Отдав записку, я приложил к ней две монеты. Трактирщик в мгновение ока смахнул их в ладонь, со значением мне кивнув. На этом можно было бы и откланяться, но мне захотелось немного послушать сплетни. Нет лучше источника информации, чем трактир. Пьющий человек охоч до историй и последних новостей, готов их как внимать, так и рассказывать.

Найдя местечко на одной из лавок за наиболее шумным столом, я уселся и дождавшись официантку, заказал выпить. Вскоре передо мной поставили пузатый жбан с элем и кусок подсохшего сыра. Я пригубил, смакуя вкус.

«В целом не дурно, хотя до вина из погреба Веленских этой кислятине далеко».

— Кадынку то продали, — еле шевеля языком и поикивая, бормотал один тип. — Удерживали, удерживали, етить твою! А теперь враз и русакам, едрёна кочерыжка. Будто ничего поскромнее не могли выменять.

— Зато Смоле́нина за нами, — возражал ему собутыльник. — А там народ-то знаешь какой?

— Какой?

— А такой, что еже ли опять какая заварушка начнётся, хер бы мы эту Смоленину сами когда взяли! А так уже в кармане, ставь гарнизон, да всех пинками под замок.

— Ага, а они им ночью вжык, и почикают твой гарнизон!

— Да кого ты слушаешь? — вмешался третий. — Этот только брехать и может. Смоленину нам отдали, потому, что стены на ладан дышат и кремль ушатан. Ихний князь нашего по деньгам, выходит, что кинул! Кадынка-то только отстроена!

— Ой, нужны кому твои стены, крыса ты, тыловая, — пробасил ещё один мужик, здоровенный как медведь, в истёртом солдатском мундире. — Ща така война, что мортиры енти стены по кирпичику разберут за полдня.

— А хрена лысого! Корвник разобрали? А? Нет, ты скажи мне, — пьяно возмутился первый.

Я не стал слушать дальше, переключившись на другой диалог.

— Говорят, опять господа уважаемые режуть друг друженьку, — заговорщически улыбаясь, говорил мужичонка, посасывая из кружки.

— Опять кого-то подстрелили?

— Да тут не то, что опять, а что ни день. За полгода восемнадцать домов спалили.

— А то сами дома не горят, только, значится, дворяне их жгут? — загоготал собеседник.

— Сами не сами, а некоторые из выживших слуг, болтают разное.

— Например.

— Вон, видишь сидит, хмырь, такой сладенький.

— Ну.

— Вот он болтал, что за его господином пришла сама смерть.

— Че?

— Короче. Пьёт он давно, видать деньжат за время службы успел подшибить знатно. Но болтает редко. Как-то раз, он надрался до состояния «на допросе». Сидел и сам себе бурчал под нос.

— Пускай, наговорил с пьяну, с кем не бывало?

— Ну, коли тебе не интересно… — пожал плечами мужик.

— Да ладно-ладно, не дуйся! — примирительно подмигивая проговорил собутыльник. — Че говорил то?

— А говорил он интересное! — тотчас оживившись продолжил первый. — Смерть, грит. Смерть с белым лицом. Я по началу думал, у него кукушка того, ну, запела. А он нет, вдруг выпрямился, на меня глянул через стол, и как сектант какой-то зашипел: Радзиковского не пожар забрал, а сама смерть! Какого Радзиковского, дружище, грю. Моего, грит, Радзиковского, господина тобишь покойного. Я, грит, спал, тут он. Лицо белое и жуткое. Смотрит, будто из самой преисподней. И глаза такие — написано в них, убивать вас пришёл. Я, грит, не жив, не мёртв, делал всё, чё он велел.

— Так это… как его… Смерть эта. Она с ним говорила, что ль?

— А вот тут самое интересное, я ж его об том же и спросил. Нет, грит, не говорила смерть, только указывала пальцами. Сечёшь?

— Чего?

— А того, дурья твоя башка! — самодовольно ухмыляясь, победоносно заявил мужик. — Кто ликом бледен, убивать приходит, а болтать не умеет?

— Мормилай, етить твою! — зашипел его приятель, выпучив глаза.

— От оно че, допетрил! Потому я тебе и сказываю, режут господа уважаемые друг друженьку. Опять мормилаи по городу кружат, аки вороны.

Я слушал его в полуха, наблюдая за человеком, на которого в самом начале своего рассказа указал местный выпивоха. В трактире действительно сидел, понурив голову, батлер убитого мною Яцека Элиаш-Радзиковского. Выглядел он не важно, я бы его, пожалуй, и не узнал, если бы не подсказка неизвестного гуляки. Его лицо заросло бородой, одежда явно была давно не стирана, а кожа на лице приобрела нездоровый желтоватый оттенок. Весь оставшийся день и вечер я приглядывал за ним, не забывая вслушиваться в разговоры окружающих. Наконец, он пошатываясь встал и направился к выходу. Выждав с полминуты, я встал и направился следом. Батлер медленно брёл по улицам, словно заблудившись, иногда останавливаясь и оглядывая дома вокруг.

«Он никуда не спешит, потому, что безработный. Яцек хорошо ему платил, сам будучи едва вхожим в приличное общество. Яцек был шулером и процветал за счёт выбивания долгов из дуралеев вроде Антони. А поскольку имел с этого неплохой доход, мог себе позволить дорогих слуг. Но после смерти хозяина батлер оказался не у дел. Никто не возьмёт к себе прислугу из сгоревшего дома, побрезгуют. Суеверие намного сильнее репутации хорошего человека. И теперь он медленно опускается на дно. То, что мне нужно».

Когда бывший батлер свернул в пустынный переулок, я нагнал его, окликнув. Он тотчас перетрухал, едва не бросившись прочь, но завидев на мне дорогую одежду, передумал, поняв, что его не собираются грабить.

— Чем имею… — начал было мужчина, да так и застыл с раскрытым ртом, разглядев моё лицо.

— Узнал? — бросил я, подойдя вплотную.

— Я… Я… Я…

— Тихо-тихо. Выдохни, — сказал я, более не двигаясь.

— Я ничего… никому не скажу…

— Это хорошо, — кивнул я. — Работа нужна?

— Работа…

— Мне в дом нужен дворецкий. Сколько ты получал у Радзиковского?

Мужчина смотрел на меня в полном ступоре. Хмель моментально выветрился из его головы. Он глядел на меня, подрагивая от страха.

— Восемьдесят пепельных в год, — пробормотал он, наконец.

— Я буду платить тебе сто сорок, если перестанешь дрожать и возьмешь себя в руки. Мне нужен дворецкий.

— Мне надо подумать, — осторожно протянул мужчина.

— Подумай, только не долго. Человек нужен срочно, я зашиваюсь. Если к завтрашнему вечеру не ответишь, буду предлагать другому.

— Хорошо, — покорно ответил он.

— И дёргаться перестань. То, что было между мной и им, — сказал я, мотнув головой в сторону. — Это было межу нами двумя. Ясно?

— Ясно.

— Тебя из дома вытащил я, если ты не догадался.

— Э-э-э, спасибо…

— Пожалуйста, — кивнул я. — Да, забыл представиться — Антони Веленский.

Глава 13

Каждый способен творить чудеса. Мы можем переноситься в прошлое через воспоминания, смотреть в будущее сквозь мечты, и управлять настоящим — следуя цели.

— Зачем ты сделал это с собой?

— Потому, что так надо.

— Всё равно не понимаю, — Агата шептала, а её пальцы осторожно касались шрама на моей шее. — Сабина может поверить в шрам, но не твоему лицу.

— Поэтому лицо будет сокрыто, — задумчиво проговорил я, поглаживая её волосы. — Перепуганная мать, которая смоталась хоронить родственницу, узнала, что ложь. Она мчится в родовое гнездо, и узнаёт, что на сыночка совершено покушение. Старушку едва ли не удар хватит. А сын был ранен, ему перерезали горло. Парень чудом выжил, но у него до неузнаваемости изменился голос. Такое возможно.

Агата тихо вздохнула, плотнее прижимаясь ко мне.

— Но лицо, глаза…

— Я скрою лицо под маской. Зачем? Есть парочка вариантов, как это объяснить.

— Тогда я вдвойне не понимаю, зачем ты нанял этого мясника и порезал себе горло! — прошипела раздосадованная Агата.

— Шрам не для матери. Однажды я выйду в свет. В высший свет. И буду играть роль Антони. Я хочу, чтобы те, кто это сделал с ним, были в ужасе и верили, что перед ними переживший покушение Веленский.

Агата больше ничего не спросила, а лишь скользила ладонями по моему телу. Она уже хорошо меня знала, изучила каждую неровность на коже и каждый шрам, включая пять пулевых. Агата никогда не была навязчива. Она всегда вовремя останавливалась, вот и теперь, поняв, что заходит на зыбкий лёд, отступила, мирно заснув у меня на груди. Я осторожно выскользнул из постели, аккуратно укладывая её голову на подушку. Подошёл к окну и распахнул его. Ночной воздух, как и всегда, стал для меня стократно чище. Я вдыхал полной грудью, наслаждаясь приятной прохладой ветра, который щекотал моё нагое тело. Рука машинально коснулась шеи, а затем ран от пуль, которые помнила плоть.

«Пять пуль за один день. Это слишком».

Мой взгляд вперился в ночные небеса, а мысли летели далеко-далеко, в прошлое, в тот самый злосчастный день.

«Как давно это было? — подумал я. — А всё свежо, будто случилось вчера. Я помню всё. Помню всех. Помню».

Ядро со свистом пролетело в метре от меня, ухнув в земляной вал за спиной. Оттуда послышалась ругань, но высовываться никто не спешил.

— Плотно кладут, твари! — донёсся весёлый голос сержанта, скрывавшегося по ту сторону укрепления. — Нас так распашут быстрее, чем проходчики дороются под стену.

— У меня приказ засесть и ждать! — крикнул в ответ я. — Спокойно ждём усиления! На огонь со стен не отвечать! Других вариантов нет.

Это было чистейшей правдой. Утром минувшего дня мы поднялись в атаку и под покровом тумана сумели взять первые две линии обороны форта практически без потерь. Двое убитых и четверо раненных — сущие пустяки в сравнении с тем, что могла и должна была устроить нам бардожийская пехота. Сработали как на учениях. Артиллерия подкатила замаскированные под стоги сена мортиры и начала плотный обстрел участка стены. Пока заспанные обороняющиеся прятались, ожидая перегрева наших орудий, мы совершили отчаянный рывок.

Новый удар уже по валу, за которым скрывался я, обсыпал меня и находящихся рядом аркебузиров пылью, но укрепление снова выдержало. Горло першило который час, пороховая гарь и земля, казалось, навсегда забили нос и рот, скрепя на зубах. Я наощупь достал платок, и смочив его водой из фляги, осторожно протёр веки.

— Арсений, — буркнул я, махнув рукой сержанту, раздувавшему намотанный на рукав фитиль. — Узнай, как скоро закончат проходчики!

— Есть!

— Гриша, — продолжил я, переведя взгляд на другого сержанта, — Отправь кого половчее из ребят, чтоб не подстрелили сразу, к Аперпагу в ставку.

— Писать что? — откликнулся тот.

— Всё на словах… А то ещё перехватят. И вели, чтоб не уходил, пока не дадут ответ. Когда подойдёт усиление? Нам надо закрыть правый фланг. Я уже дважды видел там всадника.

— Эт, да, — протянул стоящий рядом солдат, который непрестанно шарил дулом заряженной аркебузы в поисках цели. — Вынырнет из-за оврага, да обратно. Опять вынырнет на пару секунд и опять обратно. Я его давно пасу. Снять бы, да далековато, а напугать не хочется.

Снова глухо ухнуло орудие, подняв новый сонм пыли и матюгов, уставших от длительного стояния в грязи воинов. Я сплюнул и выглянул из укрытия. Метров в семидесяти впереди возвышалась крепостная стена, венчавшаяся зубцами с узкими бойницами. Солнце то и дело срывало блики многочисленных шлемов. Пока мы задыхались пылью, от непрестанных ударов из пушек, они выжидали, понимая, что время работает на них. Конечно, узнай ребята, что проходчики тащат под землёй бомбу, которая при должной удаче, переломит ход противостояния, они молотили по нам куда как активнее.

— Ещё час точно, капитан! — прокричал вынырнувший из лаза аркебузир. — К обеду управятся.

— К чьему обеду? — с интересом спросил я.

— Ну… — сержант замялся, оглянувшись на стену. — К нашему, я надеюсь.

— Это правильно, — хохотнул я, подмигнув ему.

«Нас не ровен час размажут, как муху по столу, а всё об одном думает, как бы поесть, поспать… ну, и про баб, наверняка».

Со стороны форта прилетело очередное ядро, с чавкающим звуком вмявшееся в насыпь. Вдруг в стороне протрубил горн. Было далеко, чтобы понять чей он, наш или их. Дудка она везде дудка. Это тебе не музыка, а боевая речь. И из этой речи я понял, что кто-то трубил построение для атаки.

— Пикинёры, — крикнул я, догадываясь, что этот горн нам сулит. — Вжаться в вал, но быть наготове!

И верно, угадал. С той стороны, где то и дело маячил всадник показались остроконечные шлемы и золочёные нагрудники. Я нервно сглотнул.

«Досиделись, мать вашу. Кирасиры».

— Пики на пле-е-е-е-чо! — не дожидаясь дополнительных команд, взревел Григорий Бестужский. — Стро-о-о-йся!

Со стороны форта снова прилетело ядро, а сразу за ним ещё одно. Мы стояли между двумя валами, прикрываемые одним от обстрела, но не могли полностью перегородить расстояние между ними. Крайние правые ряды оказывались в зоне поражения пушек форта.

— Арсений! — крикнул я. — Двадцать аркебуз на мой вал.

— Есть!

Топот копыт возвестил меня о том, что кирасиры хлынули в бой. Я старался не смотреть в их сторону, продолжая отдавать команды.

— Построение в терцию четыре шеренги, стан-о-о-о-вись! Аркебузы заря-я-я-жай! Без команды не стрелять!

— Как бы не помяли, — тихо заметил завсегда хмурый лейтенант Иляс. — Нам четверть пик со стены снимут, прежде, чем они вступят в бой.

— Кирасиры не ударят в нас, — быстро ответил я. — Первый заход будет на соседний вал! Верь мне. — И не обращая внимания, проникся он моим предположением или нет, я снова закричал. — Первая шеренга на колено! Вторая в рост!

Топот копыт становился всё громче. За спиной словно град по стеклу долбили снаряды, наши палили в ответ из аркебуз и малюток (мелкокалиберная безоткатная пушка). Можно было бы зарядить их картечью, но я решил продолжать нервировать вражеские расчёты на стене. Вдали послышалась стрельба и множественные гулкие залпы.

«Кажется, началось. — Радостно подумал я. — Общее наступление? Хорошо бы».

Кирасиры были совсем близко.

— Терция! Стро-о-о-о-ся! Занять оборону! Арсений, по стенам свободный огонь!

Наш вал окутало облако сизого дыма. Аркебузиры палили, как заведённые. Шомпол в ствол, три такта, порох на пол ногтя, утрамбовать, войлочный пыж, утрамбовать, пуля, войлочный пыж, утрамбовать, порох на полку, взвести курок, тёрку прижать к упору, прицелиться… выстрел!

— Дым на кромку вала! — вопил я, срывая голос. — Запалить, к чертям собачим!

И солдаты кидали пучки травы, вымоченные в смоле, на вершину земляного вала, кашляя, растирая красные от гари глаза, но делали своё дело. Прошло секунд тридцать, если не меньше, когда стена едкого чёрного дыма окутала огрызающееся выстрелами укрепление. Защитников стен это, без сомнения, нервировало, но они продолжали палить по нам вслепую, благо орудия уже были пристрелены. Ну, хоть так…

— Пора, — прохрипел лейтенант Иляс Гатчевский, глядя на меня.

— Давай, — тихо ответил я.

В терцию пикинёров уже трижды прилетало пушечное ядро. У первого вала лежало с десяток изуродованных тел. Сабли кирасиров сверкали в лучах полуденного солнца.

— Огонь! — крикнул я, когда от всадников до терции оставалось не более тридцати метров.

Оглушительным раскатом многоголосной канонады, аркебузы выплюнули рой свинцовой смерти навстречу кирасирам. В этот момент их ударный кулак как раз разделялся на два, чтобы нанести одновременный удар за оба вала. Я этого не ожидал, однако к моему вящему удивлению, маневр сыграл против самого противника. Первые десять, а то и пятнадцать кирасиров вылетели из сёдел, или схватив пулю, завалились на круп лошади. Из-за ограниченного пространства, их манёвр едва не сорвался. Отряд правой руки, покатился на наш вал прямиком на пики. Аркебузиры не могли успеть зарядиться по новой, хоть все и имели выучку делать это за пятьдесят секунд. Терция не дрогнула. И когда врезаясь друг другу в спину, кирасиры застопорились, с вала ударили во второй раз в стоящие мишени, почти в упор.

Я перевел взгляд на первый вал, и моё сердце замерло. Блестящие шлемы кирасиров мелькнули над насыпью, проносясь мимо. Это могло значить лишь одно. Мы потеряли… половину? Мышцы свело судорогой. Я машинально вскинул аркебузу и навёл на ближайшего ко мне кирасира с вычурной кокардой в виде черепа. Оттянул курок и выстрелил. В последний момент, он посмотрел на меня, буквально за долю секунды до того, как упасть. В глазах офицера я не видел страха, в них было превосходство. Он словно знал, что-то недоступное мне. В следующий миг, пуля пробила его шею, выбивая из седла. Я знал, что внизу мои ребята приняли его с распростёртыми объятиями.

— Шепсов! — завопил я, силясь перекричать гвалт сражения. — Шепсов!

Лейтенант, что командовал второй терцией по ту сторону вала не мог меня услышать, либо уже был убит. Вновь протрубил боевой рог, кирасиры строились для новой атаки. Отряд, что пришёлся на наш вал, как мог отступал, потеряв добрую половину бойцов.

«А сколько убито наших? — гадал я, осматривая землю. — Чёрт возьми, не менее сорока. И это при том, что мы успешно отбились… Пушки на стенах, не дадут нам пощады. Где подкрепление, разорви меня снаряд?».

— Арсений, — прокричал я. — Арсений!

— Он ранен, — ответил кто-то.

Я не мог различить лица, солдата, его уже венчала свежая окровавленная повязка.

— Первый вал, — завопил я, едва не разрывая голосовые связки. — Кто командует? Кто уцелел?

К счастью, меня услышали.

— Никифоров!

— Никифоров! Санька! — едва не приплясывая от радости, что хоть кто-то из толковых ещё в строю, прокричал я. — Вместе со всеми, кто выжил! Ко мне на вал! Без команды! Выполнять!

И не дожидаясь ответа, я снова заорал.

— Аркебузы! Свободный огонь по стене! Терция! Четвёртая шеренга пять шагов назад! И-и-и-и! Ра-а-а-аз!

Я уже успел зарядиться снова, и вынырнув над валом, саданул по сверкающему вдалеке шлему, надеясь, раскроить ему череп. Рядом свистнули две пули, уже привычно в вал ухнуло ядро. На этот раз очень близко, и я, потеряв равновесие упал, едва не напоровшись на пику. Ребята с первого вала разрозненной гурьбой, перепрыгивали на нашу сторону. Кто-то успевал проскочить, иные падали, сражённые выстрелами. Но всё же большинство миновало опасный участок. Слишком далеко для прицельного выстрела. Терция вновь сомкнула ряды, пропустив выживших.

Над полем снова грянул горнист кирасиров, и я с удивлением понял, что они уходят. Второй атаки не будет. Мы выдержали. Я начал считать, сколько осталось в строю наших, и сердце сжималось. Семьдесят девять человек из четырёхсот, которые вчерашним утром атаковали первый вал. И с каждым мгновением это число таяло.

— Алексей, — тяжело дыша процедил сержант Никифоров, хватая меня за рукав и указывая вдаль. — Драгуны!

«Этих ещё не хватало, — подумал я, глядя, как к замершим после отступления кирасирам, примкнул строй конных стрелков. — Ладно, ещё пободаемся».

— Алексей Андреевич, можно взрывать! — отрапортовал вынырнувший из-под дыры в земляном вале, чумазый проходчик.

— Взрывайте, вашу мать! — резко крикнул я, перепугав того сапёра. — Взрывайте! — и уже не глядя на него, завопил, надрываясь, как умалишённый. — К штурму приготовиться! Как рухнет стена, аркебузиры за мной! Лезем в любую дыру, что останется в стене и двигаемся внутри к ближайшей башне. Во двор не соваться! Не паниковать! Арсений!

— Я, — с готовностью выкрикнул, как оказалось стоящий рядом со мной сержант.

— Пикинёры на тебе! Не дай ударить нам в спину, когда пойдём. Костьми ложитесь, но заходите только когда мы будем внутри! Задача ясна?

— Есть, — хмуро, но решительно ответил он.

«Прости, Тихий, но вы поляжете, — подумал я, глядя ему в глаза. — Но не печалься, следом поляжем и мы».

— Малюток развернуть! — ревел я, купаясь в боевом раже, что охватил меня. — По драгунам бить без команды! Расчёт на месте, от пик ни на шаг, как они двинуться, орудия бросить!

— А что нам? — вставил появившийся из провала в земле командир проходчиков.

— Выживай, Фёдор, — честно ответил ему я. — Сидите под землёй, когда кавалерия пройдёт мимо вас, попытайтесь добраться до наших.

Я оглянулся, вдалеке творился какой-то хаос. Беспорядочная пальба стала настолько привычной, что я даже успел о ней забыть, свыкнуться, как с шёпотом ветра.

— Почему не взрыва… — начал было я, как вдруг из-под земли пахнуло жаром.

В следующую секунду я уже лежал ничком, сбитый с ног тяжелейшим ударом, что сотряс окрестности. Жахнуло так, что наш вал осыпало каменной крошкой, оставившей несколько раненых. Я выглянул из-за вала и увидал огромный пролом в стене, все ещё осыпавшейся в облаке пыли.

— Вперё-ё-ёд! — прокричал я, отбросив аркебузу и выхватил из ножен саблю. — Покажем засранцам, что такое пехота псковичан!

Мы хлынули вперёд, заливаясь яростными криками, успев пробежать половину расстояния до стены, прежде чем с форта снова заговорили очнувшиеся от потрясения стрелки противника. Это было уже неважно. Ничего уже не было важно, кроме того пролома, в который вперился мой взгляд. Я не смотрел назад, не глядел по сторонам, а только бежал, толкая землю под себя, на пределе возможностей, не думая о выдержке и усталости.

Нырнув во всё ещё опускающийся на землю каменный туман, я метнулся к разорванной стене, выискивая лаз. Мимо вжикнула пуля.

— Гранаты! — откуда-то сбоку глухо прокричал сержант Бестужский.

«Ещё живой? — успел подумать я. — Молодец!».

В пролом полетели гранаты, а я глядел на чёрный провал, уходящий в глубь стены.

— Прекратить! Прекратить! — вопил я, и выждав секунд пять, и бросился вперёд, в темноту укрепления. — За мно-о-о-й!

Я оказался под стеной. Первая дверь. Не закрыта! Помещение. Караулка входа в башню. Пустая. Снова дверь. Никого. Ещё одна. Дёрнув дверную ручку на себя, я едва не лишился головы. Сразу две пули просвистели мимо, одна лишь сорвала кожу с моего виска. Я действовал по наитию, не думая, и не рассуждая. Выпад, тело распростёрлось в немыслимом прыжке, правая нога впереди, колено согнуто, левая толкнулась вперёд. Рука уже колола, прежде, чем я вновь ощутил опору. Солдат застыл, тщетно хватая воздух с пробитой насквозь грудью. Я рывком высвободил саблю, тотчас принимая удар второго противника в шестую защиту. Он оказался слишком близко, и мне удалось садануть его по зубам чашей гарды. Тот зашатался. Снова укол, не разгибаясь после выпада, в пах. И мулинет снизу-вверх, разрубая ему лицо.

«Это псковская пехота, твою мать!» — хищно прорычал я, ни то в голове, ни то наяву.

За спиной топали десятки башмаков, рвущихся в рукопашную солдат. Я мчался, не помня себя, забыв о заправленном за пояс пистолете, выпрыгивая за каждую дверь, будто голодный или даже бешеный зверь, снова и снова разя ошеломлённого врага.

— Алексей! — кричал взмыленный словно конь Арсений. — Алексей!

— Тихий? — удивлённо спросил я, оглядывая его с ног до головы. — Живой?

— Не ждал, да? — спросил он, и я почувствовал в его голосе разочарование.

— Да не в этом смысле…

— Так точно, — сухо ответил он, продолжив доклад. — Башня занята. Мы блокировали три яруса. Доступа на верхнюю площадку нет, там уже человек пятьдесят стрелков, носа не высунуть.

Только после его слов, я осознал, что не помнил последних минут боя.

«Что я делал? Где был? Какие приказы отдавал? Всё как пеленой затянуто».

— Так… Организовать дозоры…

— Сделано.

— Что видно? Подкрепление скоро здесь?

— Похоже, не будет подкрепления, — устало ответил Арсений, садясь прямо на пол, отбросив субординацию.

— Как это понимать? Объяснись, — отрывисто отчеканил я.

— Вон бойница… — зло прошипел он. — Можешь сам полюбоваться… Они уходят.

Оставив на потом воспитательную работу, я прильнул к бойнице. Валы, что мы с таким трудом сдерживали уже были в руках кирасиров и драгунов. А на горизонте… далеко-далеко… клубилась пыль… отступающих порядков нашей армии.

— Мы же взяли стену, — ошеломлённо прошептал я.

— Я тоже ничего не понимаю, — признался Тихий. — Видно хорошо им там… дали…

— Ждем, — бросил я, совладав с волнением.

— Чего ж ещё остаётся, — хохотнул Арсений.

— Отставить истерику! — прикрикнул я. — Расставить посты! Доложить сколько пороха осталось!

— Нисколько, — ответил сержант, совершенно не проникнувшись моим командным тоном.

— Лёша, всё… — тихо добавил он, подняв на меня взгляд. — Отвоевались.

— Разберёмся, — процедил я, с ненавистью глядя на сержанта.

Время шло, а нас не спешили штурмовать. Противник медлил, сознавая своё превосходство. На исходе второго часа, меня позвали на нижний ярус.

— Там парламентёр, Алексей Андреевич, — отрапортовал запыхавшийся солдат. — Спрашивают вас… ну, то есть главного.

— Ну, пойдём, — буркнул я, увлекаемый стрелком за собой.

Мы шли вниз. Очень долго шли. Я словно впервые видел помещения, которые сам и прошёл ранее, притом первым. Приходилось то и дело перешагивать, а иногда и перепрыгивать через трупы. Я так и не свыкся с мыслью, что можно наступить ногой человеку на грудь, даже мёртвому, хотя служил вот уже пятнадцать лет. Лежали и наши и чужие. Чужих было больше, чему я не мог не радоваться, пускай и сознавая, что теперь это не имеет ровным счётом никакого значения. Мы остановились в караулке первого этажа. Здесь было тесно. Десяток аркебузиров держали на прицеле изрешечённую многочисленными залпами, ставшую ветхой дверь. Я остановился радом с ней, возле стены, держа саблю наготове.

— Капитан Алексей Яровицын, готов слушать.

— Хорошего дня, капитан, — ответил вкрадчивый голос. — Ваши люди верно голодны?

— Мои люди полны решимости и задора, — деланно хохотнув, заявил я. — Вас их чаяния не касаются.

— Ну, почему же… — прозвучало после небольшой паузы. — Вы же в моём форте, капитан. А как гостеприимный хозяин, я должен проявить участие. К чему страдать солдатам? Они храбро сражались, их судьба ничем не омрачена, ведь они исполняли приказы… тех, кто вас бросил.

Он замолчал. Я хотел было сказать что-то дерзкое, о том, что это тактический маневр, и мы скоро всех тут размажем, но язык не повернулся так глупо врать. И он, и я понимали суть сложившегося положения.

«Нас не будут штурмовать. Они будут держать нас взаперти неделю, максимум две, а потом мы выйдем сами без единого выстрела. Подкрепления не будет. Обоза нет. Мы — мертвецы».

— Я не услышал вашего имени, — заговорил я, приготовившись к, вероятно, самой сложной шахматной партии в жизни.

Он помолчал и это молчание было красноречивее любых угроз.

— Дементий Лапиньский. Командор форта Корвник.

— Дементий, о чем конкретно вы хотели поговорить?

— О вашей сдаче, разумеется, — ответствовал голос за дверью. — Вы окружены. Шансов нет. Но я уважаю солдатскую доблесть. Вам удалось меня удивить. Я предлагаю почётную сдачу.

— На каких условиях?

— Жизнь, — коротко ответил Лапиньский. — Очень выгодные условия, так?

— Гарантии? — сухо осведомился я.

— Давайте не будем играть, Яровицын? Вы же всё понимаете… С каждым часом предложение будет хуже.

Я это действительно понимал. Как и то, что живыми, мы из этого форта не выйдем никогда. Поларния славилась на весь мир искуснейшими кузнецами, гибкими дипломатами, великолепной конницей, а также некромантами. Проклятыми чернокнижниками, что черпали своё могущество из материи, которую любой здравомыслящий человек считал неприкосновенной. Они оживляли мёртвых. Назвать это жизнью было нельзя… Но что и как именно они делали… То знание находилось в области тёмного… Очень тёмного знания, о котором до наших краёв доходили лишь обрывочные сведения и сказки.

— И всё же, каковы условия почётной сдачи? Не хотите играть, так не будем, — взял быка за рога я. — Что вы можете гарантировать моим людям?

Я буквально затылком чувствовал на себе полные отчаяния и злости взгляды, и ничего не мог с этим поделать.

«Сейчас вы меня ненавидите. Ваше право. Но я лишь прощупываю почву. Почву, который под нашими с вами ногами уже нет. Её выбили».

— Сохранение всего личного состава в живых. Содержание на казарменном режиме, а не в тюрьме. Медицинская помощь раненным и погребение убитых.

— Мне нужно время, чтобы обсудить это с офицерами, — уклончиво ответил я.

— Десять минут, — выдержав паузу ответил мне собеседник.

Я отошёл от двери. Поднялся на этаж выше и вызвал к себе всех сержантов и офицеров. Явилось пятеро. Из двенадцати, что были со мной ещё вчера. На меня смотрели измождённые, перепуганные, уставшие, полные ярости и… какие только лица на меня не смотрели. Я отчётливо понимал, что никто из них не готов принять произошедшее. И почти никто не готов сдаваться в плен.

— У нас ситуация, — начал я. — Предложили почётный плен. Чем это чревато, я думаю никому объяснять не надо.

Я затих, вглядываясь в их лица. Мы молчали. Молчание затянулось.

— Ждёте, что будет дальше? — продолжил я. — Всё. Всё уже закончилось. Всё, Арсений, как ты и сказал.

Они молчали.

— Мы знали, что так может случиться. Мы были к этому готовы, — резюмировал я.

Они молчали.

— Псковская пехота, — тихо прошептал я. — Вы готовы к последнему бою?

У меня закружилась голова, едва я это сказал вслух. Едва я сам осознал суть того, что будет дальше.

— Готовы.

— Готовы!

— Готовы.

— Готовы!

— Так я и думал, — сообщил я, дослушав последний из десятка признаний. — Весь личный состав на нижний ярус. Выходим и сразу строимся. Без приказов и команд. Как учили. Я поведу вас.

Помолчав я добавил.

— Спасибо, братья. Для меня была честь служить с вами.

— Не грусти, Лёха, — прохрипел замотанный в окровавленные бинты Иляс Гатчевой. — Скоро вечер. Отдохнём!

Он попытался подмигнуть мне, но из-за рассечения лишь вызвал повторное кровотечение, на которое стоически не отреагировал. Я спустился вниз и трижды отрывисто постучал в дверь.

— Лапиньский, мы выходим. Уберите людей, драки не будет.

— Рад иметь дело с умным человеком, Яровицын, — ответил голос из-за двери. — Вы приняли правильный выбор.

Я стоял, как вкопанный, слушая, как за стенами хлопают двери и стучат солдатские сапоги. За спиной полнилась толпа. Скоро стало жарко от количества людей, столпившихся в крошечном помещении караулки. Я толкнул дверь, прошёл по коридору, нырнул под поднятую решётку и вышел на площадь перед крепостными воротами. Нас встречала армада.

«Как же вы нас так близко подпустили, — хмыкнул про себя я, оглядывая ощерившийся пиками и аркебузами строй. — Вас же только тут добрая тысяча!».

Выйдя из караулки, я перешёл на парадный шаг. Чеканя каждый удар ноги, словно представал перед царём или князем. Сабля, извлечённая из ножен, легла на правое плечо. Высоко выбрасывая ноги, я маршировал всё вперёд и вперёд, а за мной, повторяя движения шли мои воины. Мои люди. Покалеченные, раненные, несломленные. Мы остановились в центре площади, сразу за большими воротами, к которым так и не смогли пробиться в первый день.

«Ну, хоть так, — хмыкнул про себя я. — Встречайте».

От вражеского войска навстречу мне выдвинулся мужчина лет сорока. Брюнет, длинные усы и нос с горбинкой. Цепкие карие глаза и надменная улыбка. Когда он поравнялся со мной, я отсалютовал ему саблей, коротко кивнув.

— Дементий Лапиньский, если я не ошибаюсь, — сообщил я.

— И Алексей Яровицын, — ухмыляясь, заявил он.

— Что ж, вот мы, перед вами, — спокойно сказал я, вытянувшись, как на смотре войск.

— Сложите оружие, — холодно заметил мой оппонент.

— Почётная сдача не предполагает изъятия оружия, согласно Пулспаскорской конвенции, — невозмутимо заметил я, глядя мимо него ледяным взглядом.

— Алексей, зачем всё усложнять? Мы не в суде… Не глупите…

— Сдача капитаном оружия, трактуется, как сдача подразделения! — игнорируя его слова, заявил я. — Примите мою саблю и поклон.

Не дожидаясь ответа, я направился вперёд, всё так же чеканя парадный шаг. Командор явно не ожидал подобного развития событий, но стоя перед строем собственных солдат, был вынужден играть по моим правилам. Когда между нами осталось два метра, я остановился.

— Это была хорошая битва, — сказал я. — Вот вам моя сабля, командор!

Сказав последнее слово, я прыгнул в выпаде, какой стал венцом моей жизни. Я знал, что у меня всего одна попытка, а потому подошёл так близко, что верил… Достану… Чёрт, меня подери, достану! И клинок дрогнул, пронзая грудь моего заклятого врага. Я успел увидеть ярость в его глазах… Как бок обожгло болью… Затем плечо… Был, кажется, ещё один выстрел. Может, дюжина… Время, словно, остановилось. Мир потерял краски, и я начал заваливаться набок. Я видел лишь колени сотен бойцов, что бегут на меня. Темнота.

Тело бил озноб. Я стоял у окна в спальне Антони Веленского, зябко переставляя мёрзнувшие босые ступни.

«Как вчера, — подумал я, закрывая ставни. — Нельзя забывать это. Моя война всё ближе и ближе. Ещё ничего не было. Всё только начинается».

Глава 14

Люди верят в чудеса. Особенно, когда дело касается чужого нежданного несчастья.

Я проснулся от очень настойчивого стука в дверь. Похоже, меня пытались дозваться довольно давно.

«Опять спал. Наваждение какое-то!».

Самое странное заключалось в том, что, как и в прошлый раз, я совершенно не помнил того, как засыпал. Не помнил чувства сонливости. Мой разум просто в какой-то момент отключался, и это нервировало.

«Что, если мне нужно будет бдеть, а я вот так выпаду из сознания на несколько часов?».

Вздрогнув, как от удара, я бросился прочь из-под одеяла, готовый к бою. Сабля теперь никогда не покидала мои покои, как и заряженный пистолет, лежавший под подушкой.

— Кто там? — спросил я, извлекая клинок из ножен.

— Господин... Гм… Антони, — несколько смутившись, проговорила Майя. — От этого прохиндея лекаря Лентяева приходил мальчишка. Он принёс какое-то лекарство, видимо, для тебя.

— Что-нибудь ещё?

— Прибыл Милош Древоступ и двое его людей. Они у ворот. Что прикажете делать?

— Я сам их встречу, — ответил я. — Скажи, пускай, ждут.

Глянув на прикроватную тумбу, я нашёл свежий костюм, приготовленный для меня Агатой. На этот раз меня ждал красный дублет с широкими рукавами, обшитый тесьмой и разноцветными лентами, просторные шаровары до колен, белоснежные чулки и тонкие тканевые перчатки. В дополнение ко всему этому безобразию был мягкий чёрный плащ.

«На сколько я помню, даже сам Антони не одевался так броско, — подумал я, ухмыляясь. — Развлекается моя зазноба. Ладно, пускай!».

Облачившись в оставленный прачкой костюм, я спустился на первый этаж по парадной лестнице. Во дворе было пустынно. Без Якоба, который каждое утро выгонял лошадей, гоняя их по кругу, здесь стало тихо.

«Надо срочно нанять того мальчишку, о котором он рассказывал, пока животины не захворали».

Подойдя к воротам, я отодвинул задвижку, выглядывая наружу. На меня смотрели трое хмурых мужчин, одетых под стать хозяину дома. Это показалось мне забавным. Однако, скользнув взглядом по их нарядам, я понял, что эти ребята разодеты столь броско не просто так. Это было визитной карточкой, таких как они.

«Это же ландскнехты, разрази меня гром, — думал я, играя с ними в гляделки. — А моя мамаша не промах. Наняла людей, что надо. Эти драться умеют. Правда, верны ли?».

Захлопнув задвижку на крошечном окошке, я снял засов, отворяя ворота. Наёмники всё так же хмуро глядели на меня, не говоря ни слова.

— Вы опоздали, — бросил я, не спеша, пристально следя за их реакцией. — Вас ждали намного раньше.

Тот из них, что был старше прочих, лет сорока, нехорошо улыбнулся. Как и я он был одет в цветастые шарованы до колен, поверх торса мужчина носил пышный кафтан со множеством прорезей, через которые виднелась его рубашка. На голове наёмника красовался многослойный щегольской берет со множеством крашенных перьев разной длинны.

— Ни-ет. Вы сами отменили пи-ервоначальную сделку, — хмыкнув, заявил он, нагло глядя поверх моей головы, изучая внутренний двор особняка.

— Кто отменил? — осведомился я. — Как?

— Милош, я чего-то не понимаю? — подал голос второй наёмник, чуть по моложе. — Что это он такое говорит?

— Спокойно, Сепп, — буркнул главный. — Леди Сабина прислала записку, — добавил он, переведя взгляд на меня.

— В следующий раз, если он, конечно, будет, перепроверяй подобные сообщения. Мы придумаем условный сигнал, может быть, какой-то знак, — ответил я, изображая глубокое раздумье. — Кажется, нас всех обманули. Её специально выманили из особняка, чтобы я остался один.

— Что-то стряслось? — протянул мужчина, изучающе глядя мне в глаза. — Нади-еюсь, никто ни-е пострадал.

Он говорил с сильным акцентом, гортанно выплёвывая слова, а некоторые растягивая, словно не был уверен в их правильном произношении и смысле. Я медленно поднял руку, отгибая край воротника, демонстрируя ужасный, свежезашитый разрез на шее.

— На меня совершили покушение, — ледяным тоном сообщил я.

Наёмники переглянулись.

— Мы здесь никак ни-е зами-ешаны, — чуть нервозно заявил Милош. — Я так понимаю, пи-еред нами господин Антони?

«Слава богу, он не видел его при жизни, — внутренне выдохнул я. — Всё делала мать».

— Он самый, — кивнул я. — Прошу в дом. Предложение в силе, но охранять меня нужно не в дороге, а здесь. Обсудим детали.

— Обсудим, — согласился Милош, поправляя огромный меч, всё это время лежавший на его плече.

Закрыв за ландскнехтами ворота, я проводил их к парадному входу. Все трое были вооружены длинными мечами. Мне хорошо были известны нравы этой братии, как и то, что в городах, где они наёмничали, это оружие провоцировало частые проблемы с городовой стражей. Ношение холодного оружия в мирное время не было под запретом, но, когда неподготовленный человек видел сомнительно типа, несущего на плече полтора метра стали… Возникали известные опасения и вопросы. Прятать длинный меч в ножнах, из-за размеров можно лишь за спиной, а извлечь его оттуда без посторонней помощи проблематично. Ландскнехты подходили к вопросу практично, нося чудовищные железки на плечах, постоянно готовые к бою. Вот и тогда, глядя на бредущих через «мой», Веленских двор, я думал о том, что реши ребята изрубить меня в капусту, я вряд ли успею пронзить хотя бы одного. Полуторный меч в умелых руках — грозное, очень быстрое и смертоносное оружие, не уступающее ни сабле, ни рапире.

Я отвёл наёмников в обеденную залу, крикнув Майю.

— Бутылку вина, — бросил я.

— Какого изволит мой господин? — уточнила Майя, но понял, что я вряд ли хорошо в этом разбираюсь, добавила. — Быть может, любимого? — Она улыбнулась.

— Его, — кивнул я, тоже натянув приятную улыбку.

Вскоре она вернулась, с подносом, на котором стояла пыльная бутылка и четыре бокала.

«Нужно срочно нанять дворецкого и ещё пару слуг, — думал я, следя за тем, как неловко Майя развивала вино. — Уж на что я непритязателен, но не понимаю, как Веленские обходились таким ужатым штатом. Неужто, деньги и драгоценности, что прячет у себя в спальне Сабина — это всё их состояние? Не мог же Антони промотать почти всё? Или мог? Тогда они на грани разорения… Вот почему за него никто не хочет выдать дочь… Ну, кроме того, что он был несносным кретином и садистом».

После освобождения из-под власти Веленского, мои мысли стали намного свободнее и, порой, даже мешали. Я анализировал всё и вся, непрестанно выискивая ловушки и придумывая собственные. Иногда это мешало тем, что я выпадал для окружающих, внезапно погружаясь в раздумья.

— Лучше поздно, чем никогда, — произнёс я, поднимая бокал. — За знакомство!

— Будем знакомы, — кивнул Милош, чуть прихлёбывая.

— Будем, — громыхнул тот, которого звали Сепп.

— Будем, — добавил третий.

— Мне нужна круглосуточная охрана. Здесь в доме, даже когда я отсутствую должен быть человек. Скоро вернётся моя мать. Она стара, больна и редко покидает дом. В поездки и выходы в свет мне так же понадобится охрана до двух человек.

— Итого трое, — пробасил Милош.

— Верно.

— Мы пробудем в Крампоре до конца мая, — задумчиво проговорил Милош.

Я поразмыслил. Мои планы были весьма амбициозны, но по времени, я не ожидал их исполнения позднее середины лета следующего года.

— Меня устраивает это, — согласился я.

— Нужны выходные, — продолжил Милош. — Один в неделю для двоих из нас. Кто идёт решаем мы сами, будем меняться.

— Согласен, — кинул я, тотчас добавив. — Но всегда в разные дни недели. Я сам буду назначать в какие, накануне… Чтобы никто не мог вычислить, когда в доме на двух мужчин меньше.

— Справи-едливо, — буркнул Милош, почёсывая щетину.

— В доме не напиваться. После заката не шуметь. Жить будете во флигеле для слуг. Там три женщины. Скоро будет новый дворецкий. Старого убили во время покушения на меня. Возможно, найму ещё кого-то. Женщин и пальцем не трогать! Кто ослушается, застрелю на месте.

— Не надо нам угрожать, — подал голос до этого молчавший наёмник.

— Как тебя звать? — осведомился я.

— Мартин, — с вызовом ответил самый молодой из троицы.

— Это не угроза, Мартин, а правила моего дома. Ты либо клянёшься выполнять их, либо уходишь прямо сейчас.

— Это тоже справи-едливо, — грозно заявил Милош, метнув испепеляющий взгляд на своего человека.

— Завтрак готов, господин, — вставила Майя, робко вошедшая в залу.

— Вы голодны? — осведомился я.

— Ни-ет, благодарю, — ответил за всех Милош. — Нам подходят условия, но мы не поговорили об оплате. Прежнее соглашение предполагало сопровождение.

— По сто пепельных до конца мая каждому.

— Итого триста двадцать, — ответил Милош, с улыбкой протягивая мне руку.

— Идёт, — ответил я, хлопнув по его ладони. — Когда готовы приступить?

— Сепп прямо сейчас. Мы с Мартином к завтрашнему утру.

— Договорились, — сказал я, вставая. — К завтрашнему утру жду вас двоих, подпишем контракт.

— Подпишем, — согласился Милош уже менее весело.

«Не любят наёмники бумажки, да прописные условия».

Когда Милош с Мартином ушли, я не придумал ничего лучше, чем отвести Сеппа в оружейную. Многие месяцы моё тело застаивалось, тратя остатки хлипкого здоровья на бесцельные и бесполезные стояния по четырнадцать часов к ряду. Пришло время навёрстывать упущенное. К тому же, без регулярных тренировок по фехтованию нельзя быть уверенным в том, что в случае опасности успеешь среагировать так, как должно. Опыт это, конечно, хорошо, но практика в таком деле нужна и желательно ежедневная.

Сепп оказался очень умным фехтовальщиком. Я почему-то ждал от него бешенного напора и размашистых ударов, а вместо этого получил сдержанного и коварного соперника. Когда мы фехтовали на рапирах, он не спешил атаковать, раздразнивая меня, провоцируя напороться. С саблей в руках Сепп становился смертоносно быстр, и всё время норовил атаковать меня в вооруженную руку, вместо того, чтобы пытаться закончить поединок ударом в маску или уколом в корпус. Но его истинной страстью был длинный меч. Сепп вращал мечом, выписывая в воздухе смертоносные кружева, он то замирал в одной из стоек, провоцируя меня, то атаковал столь стремительно, что я едва успевал брать защиту дистанцией, а один раз чуть не лишился пальцев. В конце концов, запыхавшись, мы взяли паузу, и готов биться об заклад, я заметил в его глазах уважение. Он тоже остался доволен нашим спаррингом. В дверь постучали.

— Войди, — крикнул я.

— Господин, прибыл ещё один человек, — доложила Майя. — Говорит, вы изволили пригласить его на должность дворецкого.

— Как он назвался? Каспер?

— Точно так, господин. Каспер Рудкович.

— Пусть поднимется сюда, — велел я.

Майя отправилась встречать нового слугу, а я прильнул к окну, чтобы понаблюдать. Каспер вошёл во двор чинно и подчёркнуто независимо, но увидав огромный дом, немного перетрухал. Его прежний хозяин был менее состоятелен, к тому же первым человеком, которого будущий дворецкий увидел после Майи был Сепп. Я специально послал его следом за кухаркой, наказав устроиться у колодца, и демонстративно править его громадный меч. Каспер явился готовый на всё, как я и предполагал. Он старательно набивал себе цену, однако, был согласен и на компромиссы. Узнав о том, насколько значителен предполагаемый фронт работ, бывший батлер Радзиковского запросил ещё десять пепельных сверх оговоренной суммы. Я согласился при условии, что на эти деньги он наймёт помощника, какого-нибудь мальчишку из небогатой семьи и будет его обучать.

«Никогда не стоит переплачивать тем, кто уже освоил ремесло. Их доходы в любом случае будут расти. Но инвестировав в будущее даже одного человека, ты сделаешь мир чуточку справедливее».

Мысли о будущем и справедливости, не зря все чаще тревожили мой разум. Когда ты подневольный раб, очень легко определять, где правда. Она всегда за тобой. Но всё становится сложнее потом, когда господином становишься ты сам. Особенно, если для этого нужно идти по головам, плести интриги, лгать и убирать с пути неугодных. Возможно мне бы удалость заткнуть совесть, внушив себе, что все они мои враги. Что я военнопленный, которого лишили судьбы… если бы не Агата. Агата стало лучом света в царстве кошмара, который не позволил сломаться, освещая путь, заряжая волей, а затем и яростью. И теперь, когда я начинал лгать даже ей, хотя бы даже про судьбу Якоба, мне было стыдно. Прежде всего перед самим собой.

«Чем я лучше Антони, если решаю свои проблемы убирая ненужных людей? Тем, что не насилую и не избиваю прислугу? Увы, это не достижение».

К вечеру я вызвал Каспера в свою спальню. За день новоиспеченный дворецкий успел освоиться. Войдя в покои Антони, он кратко, но с достоинством поклонился, застыв, не хуже, чем я неделей ранее. Невзирая на весь тот багаж, с которым Рудкович попал в этот дом, по его лицу было видно, что он доволен переменами.

— Мне не здоровится, — протянул я, лёжа в постели. — Доставь ко мне лекаря. Немедленно. Майя в курсе, кто меня обслуживает.

Каспер снова со значением поклонился, ответив:

— Как будет угодно, господин. — И отправился выполнять поручение.

Я немного волновался. Это чувство, как и многие другие, до срока было забыто, но теперь вновь проявлялось, хоть и значительно ослабленное.

«Это только первый этап. Его не просчитать, я знал это изначально, — говорил я себе. — Главное не проколоться, не паниковать».

К счастью, Касперу удалось разыскать лекаря. Дворецкий явно хотел расстараться, повысив свою ценность и почёт на новом месте. Он привёл Лентяева в сумерках, доставив на нанятой двуколке. Визитёра встретил Сепп, сопроводив лекаря до моей спальни. Ландскнехт тоже проявил инициативу, обыскав Игоря с таким пристрастием, что перепугал беднягу до полусмерти.

— С момента нашей последней встречи миновал лишь день, а в вашем доме разительные перемены, — посетовал лекарь.

— Всё течёт, всё меняется, — рассеянно заметил я. — Иногда столь быстро, что мы это замечаем, лишь осознав, что не можем справиться с течением.

— Я полагаю, вы позвали меня не для того, чтобы обмениваться философскими пассажами.

— Верно, — кивнул я. — Осмотрите мою шею, Игорь.

Игорь поставил саквояж на секретер, и подхватив стул, присел в изголовье у постели. Приподняв над головой подсвечник, он осторожно касался шва подушечками пальцев. Хмурясь, лекарь рассматривал собственную работу, что-то бормоча под нос. Наконец, стихнув, он поставил подсвечник на прикроватную тумбу.

— Чем вы обработали разрез?

— Ничем, — невинно ответил я. — Что-то не так? Нет следов заживления? Загноился?

Игорь промолчал. Вернувшись к саквояжу, он раскрыл его, на миг замер, обернувшись ко мне. Порывшись, достал крошечные ножницы и пинцет. Лекарь вновь опустился на стул, а затем принялся совершать некие действия, которые не были мне видны.

— Вот, полюбуйтесь, — наконец сказал лекарь, поднимая передо мной связку ниток. — Они вам больше не нужны. Шов крепок, словно ему месяц, а то и два.

— Готов поклясться, ещё утром это был свежий разрез, — заявил я, ощупывая шею.

— Так, чем вы его обработали?

— Я уже ответил, ничем.

— В таком случае, вам вряд ли когда-либо ещё понадобятся мои услуги. Такая регенерация свойственна, разве что... — Он замолчал.

— Кому?

— Никому, — уклончиво ответил Игорь. — Доказательной медицине не ведомы подобные прецеденты.

— Хотите сказать, что тут поработал алхимик?

— Возможно, хотя я до сих пор не понимаю, зачем меня вызвали, — тон лекаря становился нервозным. — Мы не на экзамене. Или это у вас игра такая?

Открыв дверцу прикроватной тумбы, я извлёк оттуда увесистый кошель с монетами.

— Это ваш гонорар за отличную работу, — проговорил я. — Излечить такую рану, нанесённую душегубами, что вторглись в мой дом! И всего за день! Похвально, весьма похвально.

— Я не совсем понимаю, — процедил Игорь, не спеша взять деньги.

— А всё очень просто. Вы самостоятельно покупаете ингредиенты для снадобий и лекарств, которые изготавливаете?

— Допустим, — кивнул он.

— Где именно?

— Да по-разному, что попроще на рынке можно раздобыть, что посложнее заказываю. А что?

— Завтра по утру вы отправитесь на рынок, пополнить свои запасы. И там, как можно чаще, вы будете говорить случайным собеседникам или просто греющим уши торгашам, что врачуете Антони Веленского.

— Вот как, — с интересом сообщил лекарь.

— Да так, — хмыкнул я. — Не забудьте упомянуть, что не успели вы снять швы с жуткой раны на шее, как заметили у бедняги Антони первые симптомы чёрной оспы.

— Чёрной оспы? — эхом отозвался Игорь.

— Совершенно верно, именно её. Поражение началось с лица Антони. Выкарабкается или нет, одному богу известно. И после каждого посещения особняка, будете добавлять новые подробности того, как изменилось лицо больного, как оно обезображено, сетуя на несправедливость судьбы к столь юному дарованию.

— Простите мою бестактность, — смеясь, заметил Лентяев. – Это вы-то юны?

— Вот, видите, проклятая зараза уже меня меняет.

Глава 15

Как слабый ветерок, может раздуть пламя пожара, так и тихое слово, может заставить сильные плечи опасть.

Небеса за окном были окутаны серой хмарью. Изредка накрапывал дождь, отчего камни во дворе оставались влажными весь хмурый день. Я рассеянно коснулся шрама на шее.

— Почему господь не прибрал меня к себе, а вновь и вновь мучает? О, горе мне! Горе! Антони-и-и! Умоляю, открой! Я твоя мать! Я должна встретить эту заразу вместе с тобой!

Битый час я слушал под дверью стенания Сабины. По началу мне было стыдно и жаль её, но чем дольше Веленская надрывалась, тем крепла в моей голове антипатия. Сабина вернулась с несостоявшихся похорон в ярости, она ещё не знала, каких новостей ожидать в родовом гнезде. Само собой, что никакой Якоб не мог её известить о произошедшем покушении, от чего вся тяжесть удара настигла пожилую Веленскую в одночасье. Встретил хозяйку молодой дворецкий, которого я детально проинструктировал, что говорить. Узнав о попытке убийства её кровиночки, Сабина прогнозируемо лишилась сознания. Майя поднесла старухе стакан воды.

— Будешь добавлять это лекарство в её воду сейчас, а затем утром и вечером. Две капли утром, две капли вечером каждого дня. Запомнила?

Майя клялась, что запомнила и никогда не забудет. При этом по глазам я видел, что она сомневается, но перечить кухарка не решилась. После первого же употребления зелья Игоря, Сабина успокоилась едва ли не на полдня. Слуги помогли ей добраться до спальни и раздеться, старуха благополучно уснула. Конечно, по пробуждению, первым вопросом Сабины было, не пригрезилась ли ей жуткая новость про сына. Получив отрицательный ответ, она снова заняла осадную позицию под дверью.

— Антони, открой, я — мать.

— Нет, — монотонно твердил я. — Я всё ещё заразный.

— Молю, Антони, приоткрой дверь хоть на секунду, — не унималась Сабина. — Я лишь хочу увидеть своё дитя!

— Мы говорим, маман. Разве этого тебе мало?

— Этот голос… — растерянно причитала старушка. — Я не могу его слышать! Отказываюсь к этому привыкать! О-о-о, твой милый звонкий голосок, неужели я никогда его не услышу вновь?!

— Доктор говорит, что мне вредно его напрягать, мам. Мне порезали горло. Чем дольше ты настаиваешь, тем хуже мне делаешь!

Играть роль Антони в разговорах с его матерью было очень трудно. Сперва я думал, что Сабина тотчас заподозрит неладное, но шли дни, а она меня так и не раскусила. Хозяйка особняка Веленских знала немного: что у сына проблемы сразу с несколькими домами Крампора, что на него было совершено покушение, что он тяжело болен и страдает от чёрной оспы. Эти сведения в совокупности из властной и твёрдой аристократки превратили её в старую и немощную старуху. Время от времени Сабина предпринимала попытки, связаться с родней, но они пресекались по моему приказу. Всю почту Каспер носил мне, прежде чем, отправить. За две недели штурма спальни Антони, Сабина трижды писала своему брату с просьбой приехать «с мальчиками». Я не знал, кого именно так называли, лишь догадывался, что это сулит большие проблемы для моей игры.

Августовская жара сошла на нет, и всё чаще шли дожди. Лето закончилось внезапно, когда холодный сентябрь постучал в двери. Каспер нанял истопняка и заказал полдюжины телег дров. Теперь, когда я подходил к окну, все чаще видел, как новый слуга размахивает колуном. Его выверенные годами движения успокаивали и позволяли сосредоточиться. Сабина со временем перестала безуспешно биться о дверь покойного сына, ослабев настолько, что время её бодрствования сократилось едва ли не до пары часов в сутки.

«Пора, — наконец, решился я, понимая, что и без того затянул выход в свет. — Встречай, проклятый Крампор».

За время моего вынужденного пребывания в плену «ужасной болезни», ландскнехты не теряли времени даром. Уж не знаю, было то их профессиональное рвение или же банальная борьба со скукой. Моим ребятам удалось вычислить одного соглядатая, который постоянно крутился неподалёку от особняка.

— Милош, наш друг сегодня трётся на улице?

— На месте, — оскалившись в усы, сообщил начальник моей охраны. — Ошивается на углу у бульвара Ткачей.

— Пустите ему кровь.

— Убить?

— Нет, — ответил я. — Ранить, не смертельно. В руку, например. Можете по морде надавать в довесок, но, чтобы не потерял сознания.

— Послание будет? — с пониманием отозвался Милош.

— Да. Скажи так: Передай хозяину, что каждый следующий шпион будет возвращаться живым, но либо без языка, либо без глаз.

— Красиво, — похвалил ландскнехт. — Мне такое по нраву.

— Не сомневаюсь, — кивнул я. — И передай Роберту, чтобы подготовил дилижанс. Мы прокатимся в город.

Роберта я нанял сразу по возвращении Сабины, когда отгремели первые стенания по бедному Антони. Я решил взять на службу именно этого паренька, поскольку каким бы жадным паскудой не был покойный Якоб, в лошадях он понимал хорошо.

«Уж если он сам отметил мальчишку, значит, из того и правда выйдет толк».

Дилижанс с грохотом выкатился на мостовую. Сепп, сидящий на козлах, залихватски гикал на лошадей, а я с Милошем и Мартином тряслись внутри. Наёмники от души радовались предстоящей феерии, засидевшись, как, впрочем, и их наниматель. Я то и дело нетерпеливо отдёргивал занавесь на дверном окошке, выглядывая наружу. Примерно с час мы колесили по подёрнутым туманом улицам Крампора. Сумерки лишь опускались на город, но предчувствие того, какой горячей будет эта ночь, уже лихорадило моё нутро. Когда дилижанс проезжал мимо особняка Хшанских, я внимательно вгляделся в пролетающий мимо пейзаж. Листья уже начали опадать, а потому мне удалось кое-что разглядеть. Изящные кованные ворота были заперты, но в конце аллеи у парадного входа в дом уже стояла роскошная карета, запряжённая двойкой лошадей. Я был осведомлён о том, куда именно собирается нынешним вечером Михаил Хшанский.

Эти сведения добыл для меня Каспер. Новый дворецкий с лихвой оправдывал своё жалование, пока я находился в вынужденном заточении. В то время как, по городу расползались слухи о том, что на Веленского было совершено покушение, а тот остался жив, Каспер ходил по трактирам и игорным клубам, где собирал слухи и сплетни. Он спустил целое состояние на заведомые проигрыши в преферанс и подкуп выпивкой подгулявших или оказавшихся на мели болтунов.

«Собирается. Отлично».

Дилижанс проехал мимо особняка Хшанских, скрывшись за поворотом. Промозглый вечерний сумрак разгоняли круги от фонарей. Редкие прохожие спешили домой, прочь от непогоды. Глядя на их укутанные в промокшие плащи силуэты, я думал о своём сне, пожалуй, самом страшном за всю жизнь и не жизнь тоже. Было что-то схожее в движении продрогших людей и обугленных душ. Стихия, с которой не справиться, которой невозможно противостоять, гнала их. Повинуясь внезапному порыву, я приоткрыл дверное оконце и подставил ладонь, под холодные капли, срывающиеся с небес. Кожу холодило, но я чувствовал фальшь в этом чувстве. Иногда мне казалось, что ничего не было, словно прежний Яровицын вернулся, а то и вовсе никуда не исчезал. Особенно ярко это чудилось, рядом с Агатой.

«Тело моё, пускай, душа не на месте, но хотя бы при мне».

И всё-таки я ощущал разницу. Запахи, вкусы, прикосновения. Часто мне мерещился вкус пепла на губах или тяжёлый взгляд, преследующий, куда бы я не пошёл.

— Приехали, милсдарь Антони.

Дилижанс остановился.

— Сепп, давай к нам, — крикнул я.

Экипаж качнулся, на мостовую хлопнулись две тяжёлые подошвы. Сепп отворил дверь, то и дело оглядываясь, прошипел:

— Место хорошее, по эту сторону переулка вообще нет окон.

— Поэтому он тут и ездит, — заметил Милош. — Не любит эту часть города, боится, что из окон плеснут чем-нибудь не слишком благоухающим, а объезжать до следующего моста долго.

— Проверить оружие, — скомандовал я.

При свете крошечной свечи, упрятанной в стеклянную колбу, ландскнехты в который раз осмотрели три тяжелые аркебузы. Всё было готово к стрельбе. Три полуторных меча стояли здесь же, хищно поблёскивая в отблесках пламени на стали. Я вышел из дилижанса, место и вправду было отличное. Сепп ловко перегородил проезд, поставив экипаж наискось.

— Ждать сигнала, — сказал я в пустоту и лёг на мостовую.

Мне было совершенно не жаль, дорогого камзола, куда больше волновал риск подцепить простуду.

«Чёрт его знает, что происходит у меня внутри. Надо бы этим заняться, но не всё сразу».

Не опасался я и случайных прохожих. Каспер хорошенько заплатил одной компашке любителей выпить, так что по оба конца переулка теперь тёрлись одурманенные спиртным гуляки. Они задирали любого прохожего, имевшего неосторожность приблизиться к тёмному переулку. Фонари я нарочно оставил, решив, что, переусердствовав, могу спровоцировать осторожность кучера Хшанских.

Мокрый камень холодил спину, а капли дождя барабанили по карнавальной маске на моём лице. Я улыбнулся, когда услышал приближающийся стук копыт и колёс. Сколько дней и ночей мне пришлось провести, лёжа на полу, в ожидании. И я научился ждать. Цоканье копыт становилось ближе и ближе, и наконец, стихло.

— Почему остановились? — низкий и хриплый голос раздражённо прогремел в переулке.

— Господин, здесь брошенный экипаж и тело.

— Какое ещё тело? А, дьявол!

Я услышал, как грузный и не слишком ловкий человек выбрался из кареты. За ним последовали ещё двое. Они шагали намного легче.

«Охрана».

Чертыхаясь, мужчина стремительно приближался ко мне, а ещё двое двигались рядом с ним, словно тени.

— Эй, ты! — крикнул Михаил Хшанский, остановившись в паре шагов от меня. — Живой?

Я приподнял голову, коротко козырнув ему двумя пальцами.

— Живой… Это как сказать…

— Какого чёрта?! — взревел мужчина. — Проверить экипаж!

— Не стоит, — ответил я, рывком поднявшись.

Охрана Хшанского отреагировала мгновенно. Послышался шелест извлекаемого оружия, на меня нацелились две рапиры.

— Прикажите убрать оружие, — холодно проговорил я.

— Кто ты такой, чтобы меня просить?

— Это не просьба, а совет.

— Кто ты такой? — крикнул Михаил, багровея от злости. — Отвечай, немедленно!

— Вы допустили ошибку, — сказал я.

Последнее слово было сигналом. За моей спиной в полумраке кабины дилижанса, скрипнули взводимые курки аркебуз. Громыхнули два выстрела, сливаясь в один. Охранники Хшанского, попадали, так и не успев пустить в ход оружие.

— Да ты понимаешь, кто я… — уже чуть менее грозно прохрипел Михаил. — Да я…

— А вы знаете, какого получить такую рану в собственном доме? — парировал я, шагнув к нему навстречу и оттягивая ворот камзола, демонстрируя ужасный белёсый шрам.

Хшанский открыл рот, но тотчас закрыл, играя желваками.

— Не понимаю, о чём ты, — проговорил он, бегая глазами.

— Я думаю очень хорошо понимаете. — Я покачал головой, а затем резко выхватил собственную рапиру из ножен. — Вам и того показалось мало, подослали ко мне шлюху, заражённую оспой.

— Не знаю, я никакой… — начал говорить Михаил, но осёкся, получив удар.

Я шагнул к нему, одновременно нанося удар клинком плашмя по щеке. Хшанский отшатнулся, схватившись за лицо. Из широкого пореза хлестала кровь, заливая его грудь и живот.

— Дочке моё почтение, — бросил я, разворачиваясь. — Мы квиты, Михаил. Если решите иначе, вы — покойник.

Хшанскому хватило ума промолчать. Его до смерти перепуганный кучер уже хлопотал подле господина. Я запрыгнул в экипаж, скомандовав:

— На козлы, и трогай через порт.

Сепп ринулся исполнять. Переведя взгляд на Милоша, который всё ещё держал толстяка Хшанского на прицеле заряженной аркебузы, я бросил:

— По фонарю у дилижанса. Давай!

Громыхнул третий выстрел. Лампа лопнула, исторгая поток горящего масла на каменную стену и дорогу. Хшанский от неожиданности шлёпнулся задом на мостовую, закрываясь руками. Ландскнехты довольно загоготали, но я тотчас шикнул на них.

«Нельзя совсем лишать его достоинства. Мы и так неплохо постарались».

Дилижанс тронулся, а я откинулся на мягкую спинку, переводя дыхание. Кажется, у меня даже немного дрожали руки. Правда я не понимал от чего, то ли от холода мостовой, то ли от волнения, то ли от плотоядной радости, которую я испытал, возвращая должок Антони. Конечно, мне не было никакого дела до чести покойного Веленского. Напротив, именно Хшанскому я обязан освобождением. Однако начинать следующий этап военной кампании капитана Яровицына я решил именно с него.

По возвращении домой, я строго-настрого запретил ландскнехтам пить. Ответ мог и не последовать вовсе, а мог прилететь следующей же ночью. Я знал, что прежде, чем что-то предпринять Хшанский посоветуется с союзниками, кои у него имелись в лице пяти знатных домов. Не оставь я ему автографа на лице, быть может, Михаил бы и проглотил обиду, с учётом того, как дерзко с ним обошлись. Душегуб знал, что виновен, но отметина на щеке многое меняла.

«Не пройдёт и недели, а половина Крампора всё узнает. Вопрос лишь в том, как поведут себя друзья и враги толстяка».

Это был холодный расчёт — заявить о себе. Для осуществления моих планов требовались связи и знакомства. Я не боялся ни мести, ни проблем с законом. Такими вещами не запугать мертвеца. Что меня действительно заботило, так это безопасность Агаты. Каждый день я затевал разговор о том, чтобы переселить её на съёмную квартиру в доходный дом, но Агата неизменно отвечала отказом.

— Хочешь сделать из меня любовницу, которую изредка посещаешь, когда нет других дел? Я не собираюсь жить в таком качестве.

— Но ты можешь пострадать, — безуспешно твердил я.

— Тогда это будет очень странный и необычный конец, — сухо отвечала Агата. — Умереть рядом с мертвецом, в которого влюблена.

Когда она это сказала, я испытал чувство, сродни тому, будто меня плетью по спине ударили. Агата любила меня не за что-то, а вопреки. Вопреки судьбе, здравому смыслу. С момента, когда она впервые вошла в оружейную, она что-то для себя решила, и, казалось, никакой силе её не переубедить. Она всегда приходила сама, и похоже, это тоже было особой частью наших отношений. Так и в тот день, Агата пришла глубоко за полночь, без стука отворив дверь в спальню Антони, и тихо впорхнула под одеяло. Она прижалась ко мне всем телом и обвила руками и ногами.

— От тебя пахнет порохом, — шепнула Агата, спустя долгие томительные минуты молчания. — В кого ты стрелял?

— Стрелял не я. Моя охрана.

— В кого?

— В людей Михаила Хшанского.

— Кто это?

— Отец Марианны Хшанской, бывшей любовницы Антони.

— Зачем?

— Хочу на ней жениться.

— Глупо и оскорбительно.

— Прости, — шепнул я и поцеловал её в лоб.

— Госпожа Сабина сегодня совсем плоха, — сказала Агата, чуть погодя. — У неё жар. Бредит.

— Тебе её жаль?

— Конечно. Она старая и несчастная женщина, которая даже не представляет, кем окружена.

— И кем же она окружена? — осведомился я. — Прислугой, их заботой и раболепием. А сын такой, каким она его воспитала.

— Она не воспитывала мертвеца, который гниёт где-то за лесом.

— Ты и его жалеешь?

— Конечно, — проговорила Агата, снова немного помолчав. — Какой бы дрянью он не был при жизни, теперь он уже никогда не изменится к лучшему.

— Поверь, он бы и так не изменился, — покачал головой я.

— Ты не знаешь. Никто не знает, — возразила Агата.

— Почему ты так упрямо защищаешь всех, кто бы без сомнений вытер бы об тебя ноги?

— Алёша, — тихо обронила она, то и дело сглатывая.

«Да она сейчас заплачет!».

— Алёша… Я плачу не по ним, а по тебе… — роняя слёзы, прошептала Агата. — Что бы не натворил Антони, он уже мёртв. Мёртв Якоб, и я даже слушать не хочу ничего. Просто не надо, прошу тебя. Мертвы люди этого Михаила… А ты что ни день уговариваешь меня переехать. Я понимаю, что ты хочешь меня защитить этим… Как понимаю и то, что на этом ты не остановишься. В твоей голове зреет, какой-то чудовищный план. А за этими глазами, которые я так полюбила, клубится тьма, что теперь выползает наружу. Не дай ей тебя подчинить! Слышишь? Умоляю, не дай…

И я промолчал, пожалуй, впервые разбив её сердце, попросту потому, что она была права во всём.

Глава 16

Нет смысла жалеть о мёртвых, жалеть нужно живых, мёртвых стоит лишь отпускать.

Солнце безжалостно выжигало и без того пожухлые стебли полевых трав. Дорожная пыль почти не оседала, взметаемая колёсами повозок и десятками ступней. Мне безумно хотелось хоть какой-то прохлады, но не было даже намёка на ветер, а раскалённое светило сводило с ума. Мокрые от пота волосы липли к лицу, от чего голова непрестанно чесалась, но я не рисковал стянуть соломенную шляпу, которая хоть как-то спасала от удушающей жары. К счастью, не было нужды идти пешком. Я сидел на мягком сидении брички, которой правил бородатый мужчина. Его кудрявые тёмно-русые волосы уже посеребрила седина, но могучие кулаки, каждый размером с пивной жбан, позволяли лишь догадываться об его истинной богатырской силе. Возникло странное ощущение, будто бы его лицо мне знакомо, но в то же время сознание говорило об обратном. Заметив мой взгляд, мужчина покосился, а затем подмигнул.

— Что, малец, задурел, поди?

— Угу, — ответил я тоненьким мальчишеским голосом.

— Я тоже, — хмыкнул он, сплюнув на дорогу. — Надо ещё чуток потерпеть. На ярмарке первым делом охладимся крюшоном.

— Его правда делают изо льда? — спросил я.

— Ну, почти, — ответил мужчина. — Из сброженного сока, который замораживают зимой, а потом хранят в погребах. Поэтому такой дорогой зараза, — мечтательно протянул он, и подмигнув мне добавил, — но вкусный!

Мне почудилось, как во рту разливается сладкий ледяной напиток. Слива, яблоко, груша, кислая вишня и… кажется, смородина. Слюна полнила рот, а голова зачесалась ещё сильнее. Надвинув шляпу так, чтобы она полностью скрывала лицо, я откинулся на спинку сидения, и закрыл глаза, стараясь выкинуть все мысли прочь.

«Вот бы заснуть, так и время скоротается».

Разноцветное мерцание, проникающее в глаза даже через шляпу и сомкнутые веки, померкло, обволакивая рассудок прохладной пеленой тьмы. Но забытье было недолгим, образы и звуки снова надвигались на меня. Я сидел на трибуне среди нескольких сотен людей, с придыханием что-то, глядя на ещё нераспаханное конскими копытами ристалище. Песок лежал так ровно, будто это был мрамор.

— Встречайте, — громогласно объявил герольд. — Бартоз Акенкурский!

— Бартоз! Бартоз! Бартоз! — скандировали разгорячённые солнцем и выпивкой глотки.

Публике отсалютовал копьём, овитым белыми и алыми лентами рыцарь в полном доспехе. Поверх его нагрудника был надет табард с изображением вепря. Конь под ним то и дело ржал, взрывая копытом горячий песок. Его укрывала двуцветная попона из красных и белых квадратов, расположенных в шахматном порядке. Но красивее всего было украшение шлема рыцаря. Поверх топфхельма красовалась фигурка из папье-маше, изображавшая летящего орла — крылья раскрыты, а когтистые лапы готовы схватить добычу.

— Встречайте, — надрываясь, чтобы перекричать толпу вопил герольд. — Сэр Конрад фон Балк из Рейвенсбурга!

И снова послышались многочисленные овации, однако, я отметил, что кричали намного тише, и помимо восторженных «У-у-у!», звучали и низкие «Фу-у-у!», которые, впрочем, потонули во всеобщем восторге и буйстве.

Рыцарь Конрад фон Балк появился на ристалище в сопровождении двух пажей, несущих чёрные стяги с жёлтым львом. Его шлем венчали раскрашенные в жёлтый и чёрный перья, длинною едва ли не в один метр!

— Смотри внимательно, сына, — не отрывая глаз от ристалища, бормотал отец, разворачивая мою голову в сторону рыцаря с вепрем на гербе. — Может, когда постарше станешь, такого и не увидишь больше… Уходящая эпоха! Таких людей уже не делают! Не те времена, эх, не те!

— Прошу судей подойди! — продолжал надрываться герольд.

На центральную трибуну чинно прошествовали пять мужчин и две дамы. Все они были одеты под стать событию. Я услышал довольный хохот какого-то незнакомого мальчишки неподалёку.

— Смотри-смотри, у этого в зелёном штаны, ну, прям точь-в-точь, как манжеты у леди справа! Ха-ха-ха! Спорим, они бы легко могли махнуться, никто бы и не заметил!

Тем временем, судьи и герольд уже что-то обсуждали, то и дело обмениваясь поклонами и, видимо, шутками. Они тоже смеялись, а затем высокая леди передала герольду венок из гвоздик.

— Почётным судьёй турнира назначается Станислав Вощакович из Авашры! — прокричал герольд, вручая одному из мужчин венок.

Пепельный блондин с длинным загнутым носом и хмурым выражением лица, коротко поклонившись, принял венок, взяв его двумя пальцами, словно это было что-то, вызывающее у него отвращение.

— Прошу оруженосцев и пажей покинуть ристалище! — проревел герольд. — Мы начинаем!

Толпа встретила это сообщение ликующими криками, и долго не могла уняться, как вдруг резко, словно по команде смолкла. Рыцари медленно и почти одновременно пустили коней шагом к разделительному барьеру. Я поднял глаза на высшее ложе, туда, где замерли две дамы, герольд и судьи турнира.

— Боец готов? — прокричал в оглушительной тишине герольд.

Рыцарь с вепрем на гербе кивнул, отсалютовав ему копьём.

— Боев готов? — вновь прокричал герольд и рыцарь с гербом льва кивнул, хлопнув себя копьём по щиту.

Почётный судья турнира поднял вверх руку, а затем резко взмахнул ею, одновременно с чем, герольд вскричал:

— Бой!

Рыцари почти одновременно качнулись вперёд, шпоры впились в конские бока. Поединщики стремительно ринулись навстречу судьбе, поблёскивая сталью доспехов. Толпа дружно ахнула, и тотчас последовал удар! Оба усидели в седлах, но копьё Бартоза надломилось и разлетелось в мелкие щепки. Я почувствовал, как в животе разливается холод.

— Давай, Бартоз! — кричал мой отец, потрясая кулаками. — Давай, родимый! Вмажь ему!

По сторонам раздавались одобрительные возгласы других мужчин. А я, затаив дыхание следил за ним. Вернувшись на исходную позицию Бартоз Акенкурский замер, ожидая, когда оруженосец поднесёт ему второе копье.

— Боец готов?

— Боец готов?

— Бой!

Всадники вновь понеслись навстречу друг другу. Я аж вцепился ногтями в скамейку и затаил дыхание. Когда до удара оставались какие-то доли секунды, Бартоз подобрался, и мне показалось, будто он немного развернулся в седле, одновременно нанося удар так, чтобы толкнуть Конрада не назад, а вбок. Раздался страшный грохот. Копьё Бартоза ударило в щит Конрада, застав того припасть на круп лошади. Несколько ударов сердца тот скакал, откинувшись назад, толпа ошеломлённо гудела, а я уж думал, что сэр рыцарь потерял сознание, однако, ещё не миновав окончание разделительного барьера, он резко натянул поводья, и вновь сел прямо. А между тем, к Бартозу со всех ног неслись оруженосцы и пажи.

— Что стряслось? — вскричал отец, вскакивая со скамьи. — Он же отбил удар!

— Копьё со щита соскочило под рондель! — крикнул кто-то.

— Да он ранен! — сокрушённо и одновременно будто не веря себе протянул отец.

И действительно, Бартоза уже вытаскивали из седла. Он что-то кричал своим людям, отталкивая их.

— Хочет дальше драться! — прорычал отец, от возбуждения так сжав моё плечо, что я сам едва не заорал. — Давай, Бартоз!

— Мне сообщают, что поединок будет продолжен! — громогласно объявил герольд, чем вызвал неистовое одобрение ликующей толпы. — Прошу оруженосцев вынести мечи и баклеры на ристалище!

Конрад фон Балк наблюдал за тем, как его соперника вытаскивают из седла, уже спешившись. Когда ему вынесли щит баклер и меч, он принял оружие и застыл, словно статуя, повернувшись к судейской ложе. Зрители поддержали его овациями. Бартоз, дождавшись от оруженосца собственного вооружения двинулся к нему навстречу, словно совершенно оправившись от удара. Поравнявшись с судейской ложей, он так же замер.

— Боец готов?

— Боец готов?

— Бой!

Конрад стремительно рванул вперёд, нанося удар в шлем, затем в ногу, затем снова в шлем, и едва Бартоз открылся, саданул того ребром баклера в шею. Рыцарь с гербом вепря, от полученного удара, отшатнулся назад, как вдруг «лев» резко шагнул следом, нанося удар ногой в живот.

— Что за грязь?! — кричал отец, обращаясь к судьям, которые его конечно не слышали. — Кто так бьётся?

Бартоз снова не упал, но тотчас перешёл к обороне. Оппонент забрасывал его ударами в разные секторы, не давая и мига, чтобы опомниться. Сойдясь в клинче, рыцари сцепились, словно дерущиеся коты, а затем рухнули на песок. Конрад оказался сверху, тремя мощными и звучными ударами ребром баклера он буквально вколотил шлем соперника в грунт, и тут с судейской ложи бросили заветный венок.

— Да не нужна ему дамская милость! — остервенело вопил отец. — Вставай, Бартоз! Вставай! Ну же!

Конрад же молотил его, будто заведённый. Вдруг я понял, что «лев» попросту не видит венка. Он упал метрах в двух от дерущихся рыцарей, и из-за плохого обзора в шлеме и всеобщего рёва фон Балк продолжает бой. Мечи уже валялись поодаль, рыцари молотили друг друга кулаками, но Бартоз двигался замедленно, постоянно пропуская удары. В руках «льва» сверкнул рондельный кинжал. На миг я оцепенел, а затем, не понимая, что творю, бросился на ристалище, перепрыгивая скамейки. Толпа ревела и требовала крови, в ушах стучало от ударов сердца, которые казались мне громче и оглушительнее, даже ударов копий о щиты. Я перелез через ограждение и рухнул на ристалище, тотчас растеряв решительность. Мне что-то кричали вслед, но я ничего не мог разобрать. Метнувшись к возящимся в пыли рыцарям, я подхватил венок и трясущимися руками сунул под нос фон Балка, который к тому времени, словно консервным ножом, пытался вскрыть Бартоза, уже успев затолкать кинжал под рондель под мышкой соперника. Конрад поднял на меня раздражённый взгляд, затем перевёл его на венок, и клянусь, мне показалось, я увидел в его глазах облегчение. Он тотчас окончил избиение, поднявшись над поверженным соперником. Приняв венок из моих рук, он бросил его на грудь Бартоза и поднял вверх кулак, сжимающий кинжал. Толпа взорвалась восторженными воплями и кричали от радости даже те, кто болел за Бартоза Акенкурского.

Фон Балк хлопнул меня по плечу латной рукавицей, от чего наверняка оставил мне синяк. А я смотрел во все глаза на девочку лет четырнадцати, сидевшую неподалёку от судейской ложи. Её белоснежной кожи совсем не касалось солнце, не оставив даже тени загара. Губы чуть улыбались, золотистые локоны были заплетены в толстую косу, которая спадала на грудь, а голубые, подобные небесной вышине глаза смотрели на меня в восхищении. Я почувствовал, как заливаюсь краской, но продолжил неотрывно смотреть на неё, а затем послал девушке воздушный поцелуй. Толпа прыснула хохотом, девушка тоже засмеялась, но я весело подмигнул ей и помчался к отцу.

Иллюзия сменилась следующей. Я сидел в кресле за письменным столом в кабинете, который казался до боли знакомым. Посреди комнаты стояли двое. Один — мужчина лет тридцати, опиравшийся на трость. Его волосы были точь-в-точь, как мои, кудрявые и пружинистые, словно металлические спирали. Откуда я это знал, не важно. Я нутром чуял наше сходство во всём, только он оказался намного моложе меня. Рядом с мужчиной стояла женщина, укрывая ладонями живот, будто стараясь защитить ещё не родившееся у неё дитя. Она смотрела на меня со страхом и мольбой, а слёзы стекали по её блестящей и натянутой коже.

— Я потерял дочь, — обронил я, буравя женщину взглядом. — А теперь потерял жену и брата.

— Арон… — начал было мужчина.

— Молчать, — рявкнул я, с силой ударив кулаком по столу. — То, что растёт в её животе не может быть моим. Я отсутствовал почти год!

— Но бывают же случаи…

— Заткнись, хромоножка! — взревел я, вскакивая и опрокидывая кресло. — У тебя не хватило храбрости отправиться на войну, а я отработал за нас обоих. Два осколочных, за себя и за брата. Три колотые раны! А ты сидел в моём доме! Жрал с моего стола! И трахал мою жену!

С каждым словом я надвигался на него, толкая ладонью в грудь.

— Арон, прошу тебя… — взмолилась молчавшая до этого женщина, моя жена.

Я посмотрел на неё. Толстая коса всё так же спадает на грудь, всё те же глаза, как много лет назад на ристалище… Вот только они не смотрели на меня как раньше, как и я не смотрел в них с прежним восхищением. Я ударил её тыльной стороной ладони по щеке. Сабина ахнула и повалилась на пол. Брат бросился на меня с кулаками, но старая рана подвела его.

«Кроме того, я всегда был сильнее тебя, червяк!».

Перехватив его руку, я крутанул её, заламывая за спину. Мужчина вскрикнул, пытаясь достать меня локтём свободной руки, но я ударил его под колено, схватил за волосы и несколько раз приложил лицом об стол.

— Отец тебя плохо воспитал, Ярослав, — прорычал я, переводя дух.

У меня всё клокотало внутри от ненависти, от чего сердце стучало так, что грозило пробить грудную клетку.

— Но я это исправлю. Я научу тебя уважать родную кровь. Ну-ка, пройдём!

Схватив его за грудки, я ударил его кулаком в лицо. Он упал, попытался встать, но не успел. Я ударил его ногой в живот, Ярослав снова упал. Из разбитого носа и губ брата хлестала кровь. На его старом офицерском мундире багровели пятна, но я вне себя от ненависти снова и снова лупил его, выкрикивая проклятия.

— Как ты смеешь носить этот мундир?

Удар.

— Ты никогда не воевал толком!

Снова удар.

— Тыловая крыса! Проклятый калека, пьющий мою кровь.

Подведя Ярослава, который уже даже не пытался защищаться к лестнице, я поставил его лицом к себе.

— Я презираю тебя, братец. И я тебя накажу!

С этими словами я ударил его ногой в живот. Брат от удара согнулся и покатился по ступеням. Мне даже не пришло в голову, проверить, дышит ли он. Схватив его за руки, я потащил тело на кухню, затем в винный погреб, а затем в дальше, по потаённому коридору в темницу. К тому моменту, как я пристегнул его к стене, надев на руки и на ноги кандалы, Ярослав пришёл в себя.

— Арон… — прошептал он, сплёвывая кровь. — Я виноват… Я достоин твоего гнева… Прошу об одном... Пощади её… Это я виноват… Я! Слышишь?! Я её изнасиловал!

— Думаешь, я в это поверю? — злобно прошипел я, сжимая его лицо. — До скорой встречи, сказал бы я, но нет. Её не будет. Я приду сюда, скажем, через месяц. Как думаешь, сколько ты протянешь? Я застану гниющее мясо или обезумившего от жажды раба? Не знаю, но очень хочу узнать!

Поднимаясь вверх по лестницу, я безумно хохотал, то и дело спотыкаясь от головокружения. Ярость снедала меня, застилала взор. А потом тьма окутала всё вокруг, и мой разум покорился сну. Где-то на границе сознания, слышался плачь. Я шёл на звук, пытался шарить руками в поисках невидимой двери, но не видел ничего. Затем яркой вспышкой мир озарило новое воспоминание.

Я пришёл в себя от собачьего лая. Возле моих ног лоснились две борзые, а я рассеянно трепал их за холки. За моей спиной скрипнула дверца дилижанса. Сабина с непомерно огромным животом, с трудом пыталась выбраться. К ней тотчас подпрыгнул лакей, но я, едва это заметил, взревел:

— Пошёл прочь! Пусть сама выползает!

Сабина посмотрела на меня… нет, не с ненавистью и даже не с обидой. В её глазах отпечаталась усталость. На краткий миг, меня кольнула в сердце мысль, чудовищная и удивительная, одновременно.

«Как она постарела. Ей же едва сорок. Неужто я так постарался?».

Но это был очень краткий миг просветления, которой тотчас вышвырнула из моей души всепоглощающая ненависть.

«Поделом тебе, вонючая шлюха!».

Мысль эта, была будто материальна, и ударила жену, робко шагнувшую из дилижанса. Сабина упала, но никто из слуг уже не решился попытаться помочь ей без моей команды. Они робко топтались, отводя взгляды.

— Вина, — бросил я, пинком отгоняя собак. — Пошли прочь! Одни дармоеды…

Я метал полные бессильной злобы взгляды, не зная на ком бы ещё сорваться. В груди не осталось ничего. Ни радости, ни любви, ни счастья. Только пустота, которую заполняла всепоглощающая ненависть и боль.

— Кстати, он сдох, — как бы невзначай обронил я, гадливо улыбнувшись супруге.

— Ярослав, — ахнула Сабина, хватаясь за сердце.

— Яросла-а-ав, — передразнил я. — Посмотреть хочешь? Это можно. Когда родится ублюдок, я положу его рядом с ним. А ты зайдёшь ещё через недельку. Тебе же нужно будет оклематься после родов? Всё для тебя дорогая! — притворно улыбаясь прорычал я.

Сабина побледнела и рухнула в обморок.

— Тьфу, дура! — бросил я, сплюнув под ноги. — Нужно очень возиться с вами… — Войцех, заряжай! С охотой не вышло, дай, хоть по бутылкам попалю… Где они там? О-о-о, Сабина, а поставь-ка одну себе на голову! Ха-ха-ха!

Дворецкий поклонился, а затем зарядил аркебузу, двигаясь, словно заводная кукла. Его лицо было мертвецки бледным, а губы слегка подрагивали, но Войцех делал всё, что я приказывал. Он двинулся ко мне, но проходя мимо Сабины споткнулся, от чего покачнулся и упал. Жена как раз почти встала, она сидела, тяжело опираясь руками о землю, и натужно дышала. Увидев перед собой готовую к бою аркебузу, Сабина вцепилась в неё пальцами и направила на меня. Из её рта вырвался отчаянный вопль.

— А-а-а-а-а-а-а! — прокричала она, заливаясь слезами, а затем смолкла.

— И это всё? — уточнил я, хмыкнув. — Нужно нажать вон на ту штучку, спусковой крючок называ…

Грянул выстрел и мир снова затянула тьма. Когда зрение вернулось, я увидел своё отражение в зеркале. Вернее, не моё. Арона. У него была снесена нижняя челюсть, но врач уже успел залечить рану. Я пялился на отражение, и не чувствовал ничего, внутри была привычная пустота, только ярость не ушла, но она ослабла и казалась чем-то малосущественным, сродни зуду.

— Повернись, — раздался резкий и звучный приказ за спиной.

Я тотчас ощутил жжение в затылке и повиновался. Сабина смотрела на меня тяжёлым, испытующим взглядом.

— Понравилось? — спросила она, впрочем, не ожидая ответа. — Так ты теперь выглядишь. Не стыдно будет показать тебя твоему старику отцу, а заодно объяснить, почему ты больше не говоришь. Пьяный на охоте выстрелил себе в лицо из аркебузы.

Мои руки и ноги затряслись, безумно выпучив глаза, я заклокотал, повреждённой глоткой, попытавшись шагнуть к ней. Но властный приказ, сковал мышцы и волю.

— Стоять. В темницу, шагом марш! И не смей оттуда вылезать, пока не позову!

Я развернулся и зашагал. Мир вновь погрузился во мрак. Открыв глаза, я боялся даже предположить, что увижу теперь, но проморгавшись понял, что лежу в спальне Антони, а рядом мирно посапывает Агата. Мне сразу стало так легко и тепло на душе, словно все те чёрные чувства и мысли смыло мыльной водой. Но всё же я себя обманывал, чтобы больше не чувствовать этого яда. Прогнать его из своих мыслей. Осторожно встав, я подошёл к секретеру и отпер заветный ящик с амулетом души Арона. Он мелко вибрировал, отбрасывая разноцветные сполохи на стены. Амулет говорил со мной. По какой-то до поры неизвестной причине, он слышал меня, а я его. Мы понимали друг друга, как никто другой бы не смог.

Глава 17

Мы непрестанно носим маски. Счастья, благополучия, порядочности. Свободен лишь тот, навсегда сорвал хотя бы одну.

В обеденной зале раздавалось тихое позвякивание столовых приборов. Приблизившись к двери, я натянул на лицо карнавальную маску и вошёл. Сабина Веленская была бледна, как никогда прежде. К тому же она так высохла, что у нее даже немного разгладились морщины. Заметив меня, старуха вздрогнула и едва заметно кивнула головой.

«Сколько же тебе лет, — думал я, разглядывая водянистые измождённые глаза. — Ведь по всему выходит, что нет и пятидесяти? И ведь даже теперь я не знаю о тебе всё».

— Доброе утро, мамам, — проговорил я, садясь за стол.

Майя шагнула было ко мне, чтобы положить кашу, но я жестом остановил её.

— Спасибо, я не голоден.

Я тотчас себя одёрнул.

«Антони бы никогда не сказал спасибо прислуге».

— А я вот решила поесть… — едва слышно прошептала Сабина, рассеянно перебирая кашу ложкой, но так и не отправляя её в рот. — Хотя тоже совершенно не голодна.

Помолчав, она подняла на меня усталый взгляд и заговорила снова:

— Открой мне своё лицо, сынок… Я — мать… Я должна…

Я отчётливо понимал, что чем дольше уклоняюсь от этой темы, тем быстрее у Сабины начнут крепнуть обоснованные подозрения. Убивать же несчастную старуху совершенно не входило в мои планы. Нужно было как-то выбить почву у неё из-под ног, сказав такое, что напрочь переменит тему разговора.

— Почему ты сделала отца мормилаем? — спросил я наугад, не думая, что она ответит.

Звякнула упавшая ложка, но Сабина мгновенно совладала с собой.

— Твой несчастный папочка хотел заботиться о нас даже после своей кончины. Таково было его желание на смертном одре.

«Надо отдать тебе должное, Сабина, — думал я, выметая из души последние капли сочувствия. — Даже умирая сама ты продолжаешь лгать. Бессмысленно и неуклюже. Хотя… Войцех уже мёртв, как знать, жив ли ещё хоть кто-то, кто знает правду?».

— А что было после?

— После чего, сынок?

— После того, как отец стал им, — продолжил допрос я. — Как долго он «защищал» нас? Я очень смутно помню его, а порой кажется, что не помню вовсе.

— Ты не можешь его помнить, — неожиданно резко отрезала Сабина. — Он погиб, когда тебе стукнуло лишь два года. О, мой бедный Арон… Он утонул. Но ты ведь и сам об этом прекрасно знаешь, я много раз тебе рассказывала ту печальную историю.

— Я думал, что помню, — быстро сказал я, увиливая с опасного поворота. — Но теперь мне кажется, всё было не так. Он приснился мне нынче. Представляешь?

Мне показалось, что старуха вздрогнула. Это могла быть и слабость, от которой Сабина страдала уже не первую неделю, но её выдал взгляд. Взгляд затравленного зверька, который смотрит в пасть хищника.

— И что же тебе приснилось, сын мой?

— Турнир, на котором вы познакомились.

На миг Сабина застыла, будто копаясь в памяти. Её глаза подёрнулись пеленой, веки опустились. И готов биться об заклад, она на миг улыбнулась. Но момент слабости прошёл быстро, губы снова обмерли.

— Я всегда говорила, что ты очень проницательный мальчик. Ты даже себе не представляешь на сколько.

— Что происходит после второй, конечной смерти мормилая? — резко спросил я, чуть меняя тему.

— Откуда же мне знать, — рассеянно протянула Сабина. — Я не некромант, мой мальчик.

— Но ты как минимум дважды к ним обращалась. Неужто ты не поинтересовалась, что потом… После гибели тела. Что некромант сказал, сделать с амулетом, в котором запечатана его душа?

— Это было так давно, мой милый Антони. Я давно забыла, что там советовал этот жуткий человек…

Сабина замотала головой, словно отмахиваясь от призраков прошлого, но я понял, что она темнит.

— Некроманта, который привёз мормилая руса ты видела совсем недавно. Прошло… сколько? Пять месяцев?

— Почему ты спрашиваешь, Антони? — старуха не собиралась так быстро сдаваться и продолжала юлить. — Что-то случилось с твоим мормилаем? Он был убит во время нападения? Я должна была догадаться… Эта новая охрана… И ты давно его не приводил.

— Да, он геройски погиб, защищая господина, — хмыкнув, ответил я. — Однако ты так и не ответила, маман. Что некромант велел сделать с амулетом, в котором томится душа мормилая, после его конечной смерти?

— Я же сказала, что запамятовала, сынок… Да и какое это теперь имеет значение? Сгинул и поделом ему… Не уберёг моего любимого… Мое нежного и ласкового Антони.

Я понял, что её не пронять. Давить дальше было бессмысленно, она всё равно не скажет, пока мы играем.

— Знаешь, что мать? Я думаю, ничего ты не забыла. Ты намерено мне не говоришь. И чем дальше я думаю о том, в чем твой мотив скрывать от меня правду, тем яснее мне становится — ты боишься. Боишься, что я сделаю что-то, что не должен.

Её усталые глаза вдруг остекленели. Взгляд стал жёстким и злым.

— Ты забываешься, мой дорогой сын… — проговорила она тоном, в котором задребезжал металл. — С какой стати ты допрашиваешь меня — твою мать в родном доме? Может, ты забыл, что пока я жива, ты здесь не главный? Тогда я напомню. — Старуха сжала ложку так, что и без того бледная старческая кожа натянулась, рискуя надорваться. — И сними эту чёртову маску, когда говоришь со мной!

Её дыхание участилось, кровь прилила к лицу, окрашивая румянцем.

— Я сниму маску, как только ты ответишь на простой вопрос.

— Если ты опять…

— На другой вопрос, — перебил я. — Кто-то ещё знает, что ты застрелила моего дядю?

— Кто… что? — пробубнила она, дрожащими губами.

— Кто-то ещё знает, что ты застрелила своего мужа Арона, а понесла от его младшего брата Ярослава?

Сабина опёрлась обеими руками о стол и попыталась встать, но силы покинули её. Дыхание со свистом выталкивало из её лёгких воздух, но каждый новый вдох не приносил облегчения. Она задыхалась, быть может от возмущения, страха, потери самообладания. Старость в одночасье сразила её, забирая остатки сил. Майя метнулась к хозяйке, но я остановил её, рявкнув:

— Стоять!

Поднявшись, я отшвырнул прочь стул, и подошёл к задыхающейся Сабине Веленской.

— Не важно, каким чудовищем он был при жизни. Не важно, что он тебя мучил и сам сгноил собственного брата в тюрьме. Вы все хороши! Ты расквиталась с ним, прикончила! Но тебе показалось этого мало. Ты заставила его себя убить вновь, так? Или нет? А затем сохранила амулет, не сделав что-то, что было должно, верно? Ты годами хранишь проклятый камень здесь, наслаждаясь страданиями Арона! Я ничего не забыл, мама?!

— Воды… — шептала Сабина, запрокинув голову. — Воды…

— Боюсь, если я дам тебе воды, мамочка, ты захлебнёшься, — прорычал я. — Отвечай. Что тебе велел сделать некромант, когда мормилай погибнет?

— Его надо отпустить…

— Как?! Как отпустить, мама?!

— Нужно… нужно…

— Нужно, что?! Говори же!

— Нужно окропить его кровью из пальца… хозяина… А затем сказать…

— Что сказать, Сабина, чёрт тебя побери?!

— Сказать… Покойся с миром и назвать его по имени…

— Не давай ей ничего, — рявкнул я, ткнув пальцем в сторону Майи. — Я мигом!

Я бросился бежать, на ходу вышибая двери, едва не сбив с ног Каспера. Передо мной мелькали комнаты и коридоры, лестница, наконец, дверь спальни. Влетев туда, я выхватил из кармана заветный ключ, отпер секретер и заветный крошечный ящик, ставший тюрьмой для такого же как я. Схватив амулет, тотчас бросился назад. Камень был горяч настолько, что едва не дымился. Арон словно чувствовал и слышал, всё, что происходило. Он бессильно звал меня и умолял, поторопиться. Но я и без того мчался назад, как умалишённый, перепрыгивая через три ступеньки, скачками словно дикий зверь. Вернувшись в обеденную, я бросился к Сабине, но едва увидев её, замер. Поза старухи была слишком красноречива. Голова запрокинулась назад, руки повисли плетью, рот раскрыт, глаза застыли.

«Опоздал. Забери меня тьма. Всего на какой-то миг. Я был так близко и опоздал».

Мне почудилось, что амулет в моей руке вздрогнул, а затем стих, так же, как и его хозяйка. Словно, приняв страшный рок, Арон, давно лишённый тела и вообще всего, что делало его человеком безмолвно взирал в бездну бесконечности, которая теперь стала его будущим и настоящим. Вечная тюрьма.

«Такая участь ждёт и меня, — подумал я, убирая амулет с душой Арона за пазуху. — Если я не нащупаю другой путь, а он теперь лишь один… Надо искать некроманта. Но если раньше я мечтал о мести, теперь мне придётся молить его о спасении. Вряд ли он внемлет. И всё-таки, как глупо получилось! Ведь я мог спасти хотя бы его. Что бы Арон не сотворил при жизни, никто не заслуживает подобной участи».

— Майя, я обо всём позабочусь. Ступай, да и позови Каспера.

Стянув маску, я дождался, когда явится дворецкий и распорядился относительно похорон. Устраивать церемонию и приглашать кого-то, было бы опасно. Беспокоиться же о внезапно нагрянувших родственниках я даже не собирался.

«Если слуги будут держать рот на замке, смерть Сабины только облегчит мою задачу».

Похоронить Сабину я решил во внутреннем дворе за домом. Чтобы рассеять всеобщие сомнения и страхи, мне пришлось самолично вырыть для неё могилу и даже произнести речь. Только кухарки и Агата знали правду о том, что я ненастоящий сын покойной. Конюх Роберт никогда не видел нас вместе, как и наёмный истопник Иаков. Единственным человеком, который теперь был для меня опасен оставался Каспер. Каспер не раз видел моё лицо и знал, что никакой оспой я не болен. Он не задавал вопросов, получая солидное жалование.

«Но такая верность недолговечна, — думал я. — Однажды кто-то, кто будет копать под меня предложит ему больше, и тогда он меня сдаст».

Майя настаивала на том, чтобы вызвать священника, но я запретил ей, разрешив прочитать молитву самой, если того велит её сердце.

— Ты всё слышала, Майя, — сказал я ей после того, как закопал тело покойной. — И теперь знаешь, каким человеком была Сабина Веленская. Не стоит беспокоиться о душе старухи. Её хотя бы никто не пленял.

Кухарка пожала плечами, но ничего не ответила.

«Всю ночь будет молиться».

— Господин, письмо.

Каспер стремительно подошёл ко мне, как только и без того ужатая церемония подошла к концу.

— Кто доставил?

— Неизвестно.

— Что даже Милош с ребятами не видели?

— Точно так, господин, — ответил Каспер, чуть более нервозно, чем обычно. — Я слышал, как Милош обругал двух других, — добавил он совсем тихо. — Мол, куда смотрели, и всё такое в этом духе.

— Понятно, — кивнул я, принимая послание.

У меня в руках оказался конверт. Первое, что бросилось в глаза это дорогая бумага. Тот, кто написал это письмо не пользовался второсортным сырьём. Сургучная клякса не была скреплена печатью.

«Интересно, — подумал я, разламывая её. — Опять тайны».

Моя догадка подтвердилась. Письмо было очень коротким, всего пара фраз:

«С вами поступили бесчестно, а вы безрассудно. Нужно встретиться. Приходите завтра к полудню на кладбище за монастырём Святой Эвт Перерождённой». И подпись «друг».

После подписи была начертана странная эмблема, раньше я её нигде в документах Веленских не встречал — перекрещенные перо и месяц.

— Каспер, у кого в городе такой герб? — спросил я, показывая ему письмо, но закрыв ладонью часть с текстом.

— Кхм. — Дворецкий задумался. — Да, пожалуй, ни у кого. Прошу простить бестактность, отправитель не известен, я полагаю?

— Нет.

— Может, отправитель из другого города?

— Возможно… Возможно… — протянул я, не желая посвящать его в детали.

С приходом ночи погода испортилась. Затянул несильный, но непрекращающийся дождь. Капли барабанили в стекло, а я лежал во тьме, ожидая прихода Агаты. Дом скрипел и стенал, словно старый пёс, который жаловался на непогоду. Хотя, быть может, он провожал последнюю живую наследницу? Конечно же, это был вздор, но обостряющееся к ночи чутьё и воображение было не удержать. Я лежал и думал о них, о том, какая тяжёлая судьба обрушилась на этот род. В моих размышлениях относительно Веленских не находилось и толики жалости, для меня они были виновны, хотя бы и в том, что дважды Сабина платила деньги за создание мормилая.

Агата явилась много позднее обычного, когда мне уже начало мерещиться, что её никогда не существовало. Тьма растекалась по потолку, лоснясь и мерцая, маня и затягивая. Я глядел в омут, вращающейся над головой воротки и размышлял над тем, что будет если я подчинюсь. За стенами чудились голоса, они шептали и уговаривали принять себя и великую участь. Какую? Тени не говорили об этом, но я сам знал, что там, где обугленные души находят последний приют, ждёт Он. И будет ждать всегда, сколько бы лет не прошло.

«Однажды я явлюсь на зов, и мы станем едины».

Эта мысль не давала мне покоя, она требовательно вкручивалась в память, замещая любой образ, который в ней возникал. Но, наконец, скрипнула дверь, и мрак рассеялся. Я услышал осторожную поступь босых ног. Скрипнула кровать. Тело обожгло жаром, что исходил от её горячего и страстного тела. В лицо пахнул терпкий аромат вина, и в ту же секунду её губы коснулись моих. Пальцы Агаты скользили по моему телу. Она щипала меня, впивалась ногтями и покусывала, распаляясь с каждым движением. Вскоре я ощутил жар внутри неё. Агата раскачивалась вперёд и назад, касаясь грудью моего лица. Она чуть слышно смеялась, дразня меня, то отстраняясь, то прижимаясь с жадностью и страстью. Я вдруг ощутил, что нахожусь на грани, что возможно, впервые за долгие месяцы почувствую то, чего был лишён, казалось навсегда. Как вдруг Агата развернулась, ложась спиной мне на грудь. Её бёдра обхватывали мои, а ягодицы продолжали ритмично ласкать. У меня закружилась голова. Я сжал её грудь и выгнулся дугой, а Агата билась об меня, находясь на грани истерики, тяжело дыша и постанывая. Живительное тепло пронзило моё тело от паха, поднимаясь всё выше и выше, до самой макушки. Со стоном я рухнул на подушки. Кажется, я улыбался.

«Это просто невероятно. Кто ты, Агата? Неужели всё это взаправду? Меня оживляет прачка? Каждую ночь, ты заставляешь меня пробуждаться. Кто ты такая?».

— Это не жизнь, Алёша. Но и не смерть. Мы где-то посередине. Взаправду ли? Разве ты не чувствуешь?

— Чувствую, — согласился я. — Я не понял, что говорю вслух.

— Ты и не говорил. Это и так понятно. Я вижу в твоих глазах намного больше, чем ты говоришь. А ещё счастье, которые ты сегодня испытал. Тебе было хорошо?

Агата всё ещё лежала на спине, а я продолжал сжимать её грудь. Она говорила, глядя на меня в пол-оборота, лукаво и заговорщически стреляя глазами. Я снова улыбнулся.

«Нет такого слова, чтобы описать, насколько это было хорошо. Язык не поворачивается оскорбить то наслаждение терминами».

Она поцеловала меня, и перевернувшись, устроилась рядом, как всегда оплетая ногами и руками.

— Я давно не жалею себя, — сообщила Агата, словно продолжая внутренний монолог. — Не завидую никому. Сегодня, когда мы хоронили Сабину, я провожала её жизнь и думала. Они не были бедны, хоть и не купались в роскоши. У них было всё для счастья. Но что стало с этой семьёй? Сгинули все, друг друга в могилу и созвав. Я сегодня вспомнила одну сказку, её рассказывала мне моя мать. Очень давно. Теперь кажется, что в другой жизни, будто сотни лет назад. Это была печальная история об одном рыцаре, который настолько верно служил своему народу и родной земле, что, погибнув на поле боя, вернулся из мёртвых. Иноземные захватчики топтали сёла и веси, а рыцарь шёл по следу, каждую ночь забирая их жизни и выпивая их кровь. Но когда он почти победил, пришёл священник, который укорил рыцаря. Ты жил сообразно вере и умер ради неё. Но что стало с твоей душой после? — спросил священник. — Ты опозорил собственное посмертие, решив, что выше смерти и воли великой Эвт. И ты предал своё прошлое, заявив, что не хочешь умереть, как задумал про тебя великий Лот. И тогда разверзлась земная твердь, и открылся тёмный портал, куда ушёл рыцарь. Из истории было стёрто даже имя его, лишь тень его памяти витала над миром, вселяя ужас и страх в падших, довлея над ними. Душа рыцаря померкла во власти тьмы, что поглотила его, лишь тусклые тени разлетелись на все стороны света. И видели эти тени лишь самые чёрные души и злые умы. Они и стали первыми некромантами, что насилуют плоть, и сжигают чужие судьбы.

— Хорошенькие сказки на ночь рассказывала твоя мать, — буркнул я.

— Я смотрела, как ты закапываешь тело Сабины и думала. Узнай, моя бедная мать, какая судьба ждала её дочь, кому я дарю своё тепло по ночам… Она бы спятила от горя и сострадания ко мне. Ты отдаёшься про́клятому! — сказала бы она. А я глядела сегодня как ты хоронишь последнюю Веленскую и думала: это он-то проклятый? А может всё наоборот?

Глава 18

Ничего не боится лишь тот, кто не знает лишнего про других, а главное про себя.

Монастырь Святой Эвт Перерождённой стоял на отшибе. Полоса леса осталась далеко позади, а мы ехали через бескрайнее чёрное поле. То и дело попадались послушницы, урожай уже собрали и теперь землю готовили для засевания озимыми. Завидев дилижанс, они поднимали головы, а затем кланялись и продолжали работу.

«Наверное, тут редко кто-то проезжает, — подумал я. — Целый день так прыгать, никакую работу не закончишь».

Ландскнехты тоже с интересом поглядывали наружу, через запылённое дверное окно. Сепп остался охранять особняк, а двое других поехали со мной. Мало-помалу я начал привыкать к их компании. Гемранские наёмники оказались разговорчивы в меру, что без сомнений выгодно сказывалось на нашем соседстве. Я не перегружал их обязанностями, редко покидая особняк, а они при мне вели себя сдержанно, не приставали к горожанам, не задирали стражу и никогда не напивались на службе. Учитывая, какая слава ходила за ландскнехтами, это поведение без лукавства можно было бы назвать образцовым.

С самого утра светило солнце, отчего ранняя осень очень походила на позднюю весну. Особенно ярко это наблюдалось теперь, когда до ближайших деревьев было очень далеко. По мере того, как дилижанс приближался к обители служения Эвт, стены монастыря вырастали, грозя достать сами небеса. Монастырь напоминал добротную крепость, со всеми причитающимися атрибутами. Высокие зубчатые стены, подвесной мост, опущенный по случаю тихих времён, и, конечно же, донжон, над которым развевалось огромное знамя: две ладони сведены вместе и смотрят вверх, словно лепестки цветка, над ними парит сердце, рассечённое молнией.

— Милош, откуда ты родом? — спросил я.

— Из ди-еревни под Ханденбергом.

— Как она называется?

— Никак. — Весело оскалился наёмник. — Она очи-ень мали-енькая.

— Кому у вас поклоняются?

— Вседержителю небесному, — пожав плечами ответил Милош.

— Это понятно, — устало протянул я, вглядываясь в тёмные провалы бойниц монастыря. — В Поларнии застольную молитву возносят именно ему, но всё больше храмов и монастырей чтят его сестру Эвт.

— Эвт была ему не сестрой, а женой, — вдруг подал голос до этого молчавший Мартин.

— Вот как? А кем же тогда была Атраша? — осведомился я, с интересом изучая младшего из ландскнехтов.

— Предательницей, что вонзила нож в спину мёртвому богу.

— Мёртвому богу? Это как?

— Ну, у нас говорят, что Лот — вседержитель, но он мёртв, потому мир такое дерьмо, — пожав плечами, как на духу выдал Мартин.

— Ты не си-ердись, господин, еже ли чи-его, — примирительно улыбаясь, ответил за подчинённого Милош. — У нас на родине Атрашу называют пи-ервой женой Лот, а Эвт второй, что ути-ешила его после того, как первая при-едала.

— Очень удобная система, — хмыкнул я. — Для бога заранее существует запасная жена, которая после того, как предаст первая, утешит. Наверное, потому она и зовётся здесь Богиней утешения.

— Ну, дык, так и есть, — лукаво улыбаясь обронил Милош.

Я понял, что вызвал у него весёлость неспроста. Дворянин Поларнии, едва научившись ходить, должен был время от времени посещать храмы, и как следствие, на зубок знать ту часть истории древнего мира, которая касалась богини, ставшей титульной для его народа. Проблема заключалась в том, что я не был полянцем. Родившийся в Псковской губернии Алексей Яровицын обучался в иной системе координат. Бог вседержитель для меня был всё тот же Лот, но его женой у нас значилась Атраша, а предательницей, затеявшей войну древних — Эвт, сестра.

— В Русарии считают иначе, — сказал я, понимая, что делаю это зря, но уже решив, что не промолчу из принципа. — Лот — вседержитель не мёртв, а спит. Эвт его младшая сестра, и она сумела отравить его, спутав в грёзах дорогу обратно. А Атраша — единственная жена, которая после помутнения разума мужа, парит в астрале разыскивая его проекцию. Однажды, она найдёт его, и тогда Лот очнётся и убьёт Эвт.

— Признаюсь чи-естно, судя по гравюрам, обе дамочки — горячие штучки! Я бы пи-ереспал и с той, и с другой, — проговорил Милош, положа руку на сердце. — А потому мни-е всё равно, кто победит.

Мы дружно расхохотались. У ворот монастыря дорога расходилась в стороны, направо она шла под уклон в сторону залива. С ветром доносился запах тины и гниющего тростника, а вдалеке мерещились крики чаек. Но наш дилижанс повернул налево, по дороге, огибающей монастырские стены, все дальше и дальше в сторону ивовой рощи.

— Приехали, господин, — крикнул снаружи Роберт.

— Готовы? — Я окинул взглядом ландскнехтов, которые взялись за оружие, едва услыхав голос мальчишки.

Милош кивнул. Мы вышли из дилижанса, тотчас увидав ещё два экипажа карету и ландо. Возничий одного из них, заметив нас, склонил голову в приветствии. Рядом на козлах коляски ландо сидел кучер в столь вычурной ливрее, что я даже не удивился, когда тот не поздоровался. На нём был кафтан из фиолетового батиста, отороченный сливочного цвета кружевами, и чёрная треуголка с золотой каймой. Оставив их позади, мы вошли под сень ивовых крон. Роща явно была высажена искусственно, деревья росли идеальными рядами, геометрически образуя равные квадраты, внутри которых находились многочисленные надгробия. Дорожки были отсыпаны песком, отчего после недавних дождей повсюду стояла сырость, а бесчисленные лужи заставляли то и дело прыгать, преодолевая водные препятствия. Дважды нам повстречались послушницы монастыря в неизменных серых робах. Завидев мужчин, они склоняли головы, провожая процессию, замерев, словно статуи. В дальнем конце кладбища располагались богатые захоронения. Нам начали встречаться склепы с немалой территорией, ограждённой кованными заборчиками. Вдруг послышались голоса. Говорили двое мужчин, но прежде, чем я попытался прислушаться к их разговору, они смолкли. Вскоре я их увидел.

Мужчины сидели на скамье подле памятника, который, как оказалось, не принадлежал ни к одной из могил. Это была скульптура, без сомнения богини. Женщина простирала руки, будто маня к себе в объятия. При этом несмотря на то, что памятник располагался на кладбище при монастыре, она была нага. Пленительные округлые формы груди и ягодиц, подчёркнуто узкая линия талии, длинные и прямые ноги, струящиеся по плечам локоны, словом, само совершенство. Из деталей одежды на женщине была лишь узкая полоска ткани, спадавшей на бёдра и едва прикрывавшей наиболее пикантные части тела.

Заметив нашу процессию, мужчины встали, коротко поклонившись. Я ответил тем же, но прежде чем успел что-то сказать, один из них заговорил. На вид я дал бы ему лет пятьдесят, может быть пятьдесят пять. На нём был плотный бардовый плащ до земли, но от меня не укрылось, ткань чуть топорщилась на боку слева, вероятно от какого-то длинного клинка, скорее всего рапиры. Широкополая шляпа венчалась целым букетом из разноцветных перьев. Седые кудрявые локоны, спадали на плечи мужчины. Острый нос с горбинкой, смотрелся на его лице, как клюв ястреба, который отлично дополняла узкая полоска бледных губ и хищнический взгляд светло-голубых глаз. Его спутник был помладше, скорее всего мой ровесник, лет тридцати. На нём был одет поношенный офицерский мундир с золотым аксельбантом и шапка мегерка. Веснушчатое лицо вкупе с курносым носом казалось немного детским, если бы не глаза. Как и у спутника, глаза были недобрыми, а взгляд донельзя серьёзным. Он был вооружен фальшионом и пистолетом.

— Прежде, чем мы начнём разговор, я прошу вас отослать наёмников, — медленно проговорил тот, что постарше.

— Вас двое, а я один, будет разумным, если я отошлю только одного наёмника, — парировал я.

— Мы позвали вас для того, чтобы поговорить о будущем, а не для дуэли, — спокойно продолжил седой мужчина. — Я настоятельно прошу удалить отсюда охрану, нам не нужны лишние уши, особенно уши наёмников.

— Милош, — буркнул я.

— Слушаю.

— Возвращайтесь к дилижансу и ждите меня там. Если услышите, что я зову, то явитесь, предварительно убив их кучеров и тех, кто может скрываться в карете.

Милош натянул одну из своих фирменных ухмылок и был таков, прихватив с собой молчаливого Мартина.

— Итак, с кем имею честь? — осведомился я.

— Меня зовут Адам Костиль. А это мой спутник, Станислав Обнорский.

Поочерёдно они подали мне руки, и я их пожал.

— Антони Веленский, — проговорил я. — Впрочем, это вы и так знаете.

— Увы, я не имею удовольствия лицезреть вашего лица, — заметил седовласый.

— Оно обезображено, как и некоторые места моего тела, — сказал я, приотодвигая ворот, демонстрируя белёсый шрам. — Один подлец ударил меня в самое сердце, а затем и в спину.

— Об этом в том числе мы и хотели побеседовать, — медленно проговорил седовласый. — Хотя, после вашего приказа этим головорезам ландскнехтам, этого разговора могло бы и не быть.

— За последние полгода меня пытались убить трижды. На меня напали в переулке за игорным домом Воговской, меня атаковали в собственном доме и перерезали горло, затем мне в постель подослали шлюху, заражённую чёрной оспой. Я трижды разминулся с верной гибелью и имею намерение продолжать.

— Справедливости ради, я должен заметить, что в ваших словах есть правота. Не каждому из нас доводилось попадать в такой водоворот покушений. Однако, я смею заметить так же и то, что кровавая длань, застывшая над ваши, во многом ваши же и навлечена.

— Не без этого, — кивнув, согласился я. — Но с этим покончено. Юность прошла, а я совсем другой человек.

— И чего же хочет новый Антони Веленский? — поинтересовался Адам.

— Выжить.

— Достойная цель. Вы не находите, Станислав?

— Достойная и ясная, — криво улыбнувшись, заметил Обнорский.

— Вы хотите мне что-то предложить? — пошёл ва-банк я.

— Возможно. Возможно, — всё так же медленно протянул Адам. — Как вы находите эту даму? — спросил он вдруг.

Я обернулся, вновь обратив взор на статую.

— Хорошая работа. Богиня Эвт получилась весьма удачно и уместно для монастырского кладбища.

Мои спутники негромко рассмеялись.

— Да, многим кажется, что данная работа через чур фривольна, — согласился Адам. — Но, представьте себе, это вовсе не Эвт.

— А кто же? — деланно изумился я.

— Это Атраша, собственной персоной. Скульптуру изготовили не для этого кладбища. Бездарности и фанатики, водрузившие её сюда, даже не подозревали, какую шутку подстроили.

— Как этот факт соотносится с истинной темой нашего разговора? — спросил я, переводя взгляд со статуи на Адама.

— В нашем мире многое не является тем, чем кажется, — холодно улыбнувшись, заметил он. — Мы представляем организацию, силу которой, вы и представить себе не можете. Но став её частью, вы будете ограждёны от посягательств всякого сброда.

— Хшанский весьма богат и влиятелен. Для вашего круга он — сброд?

Адам скривился так, словно раскусил гнилую ягоду.

— Хшанский — торгаш, который сколотил состояние, но его кровь жидка. Один щелчок пальцев, и он в грязи.

— А чем я лучше?

— Старая фамилия, хорошие семейные узы, древняя кровь. До недавнего времени единственным твоим изъяном было отсутствие мозгов. Но мы наблюдаем. Твои поступки стали опасны, прозвучали громко, но ты жив и на свободе. У тебя проявился стержень истинного Веленского. А потому, мы готовы дать тебе шанс.

Я нагло рассмеялся ему в лицо.

— Вы говорите о шансе вступить в некое общество. Прекрасно! А кто сказал, что я этого хочу? Что за общество? Как оно называется? Чем занимается? В чём его сила? Я сходу назвал четыре очевидных вопроса, ответ на которые обычно получают до того, как соглашаются воспользоваться, как вы выразились, шансом.

— Ну, что ж, ваши слова отчасти справедливы. Дабы рассеять некоторые сомнения, скажу так. Мы представляем организацию, сила который превышает возможности многих правителей. Так сказать, официальной власти.

— Докажите.

— Вы зарезали Яцека Элиаш-Радзиковского в его собственной постели, подкупив батлера. Его подельников, которые собирались вас шантажировать, вы при помощи телохранителя заманили в ловушку за игорным домом мадам Воговской, где с ними разделались. Ну, и, наконец, старый дурак Хшанский. Вы совратили его дочь, а после того, как папаша поквитался за поруганную честь, вы вернули должок, убив его людей и изувечив его самого.

Меня впечатлила осведомлённость Адама, однако столь же порадовало и то, что он знал лишь полуправду. Решив, однако это использовать в своих целях, я постарался изобразить изумление, смешанное со страхом.

— У вас нет доказательств, — прохрипел я, старательно коверкая голос, словно он дрожал от волнения.

— Вообще-то есть, но это не имеет значения, — сообщил Адам. — Я привёл эти факты в подтверждение слов о могуществе нашего ордена.

— Перо и нарождающаяся луна.

— Верно, — кивнул Адам, улыбнувшись. — И именно молодая луна, а не убывающая. Вы видите истину, а может и просто угадали.

— Что же значит этот герб?

— Мы пишем историю в новом мире, который возрождается прямо сейчас.

— Оставаясь в тени? — спросил я, наугад и попал.

Они переглянулись.

— Оставаясь в тени, — согласился Адам.

— Мне интересно, — сказал я твёрдо.

— Думаю, что нам теперь тоже. Мы свяжемся с ваши в ближайшее время.

Мы вместе ввернулись к экипажам, уже не разговаривая, и коротко распрощались. Пока я ехал домой, мои мысли не покидали слова Адама: «Хшанский — торгаш, который сколотил состояние, но его кровь жидка».

«Что он имел ввиду, сказав «жидка»? Не для красного же словца была эта фраза. Жидка… Он недостаточно родовит? Расцвет ремесленных мануфактур многих возвысил. Деньги, вот, что сейчас правит в Крампоре».

Вызывало вопросы и другое. Говоря о религии, а точнее о статуе на кладбище, Адам делал намёки на некую теневую составляющую их общества.

«Даром, что ли они переглянулись, когда я употребил словосочетание «оставаться в тени» применительно к ним? Так знают они про мормилая или нет? По всему выходит, что нет, что странно, учитывая, как эта организация осведомлена об остальном…».

Я гадал, строил гипотезы, но по всему выходило, что сведений слишком мало. Моей главной целью было найти некроманта, но с чего начинать этот поиск, я не знал. Вступление в некий могущественный орден сулило возможности. «Став её частью, ты будешь ограждён от посягательств всякого сброда», — сказал Адам, и это было немаловажно. Спектакль с нападением на Михаила, преследовал ровно одну цель, заявить о себе. В городе узнали, что Антони жив, и что он может огрызаться.

«И получилось даже лучше, чем я предполагал. Я рассчитывал найти друзей среди его врагов, а подцепил рыбу покрупнее. Опять же, этот налёт мистицизма… Если уж кто-то и знает, как разыскать некроманта, то именно такие люди. Когда со мной свяжутся, я сделаю, всё чего они пожелают, — решил я. — Дорога в этот орден первая ступень большого пути, в конце которого… Впрочем, не стоит так далеко загадывать».

Долгая дорога и длительные размышления вскоре сморили меня, и я заснул.

Туман струился над самой землёй, белёсыми змеями обвивая мои ноги. Мрачные облепленные лишайником стволы елей топорщились шипастыми юбками острых и сухих сучков. Деревья стояли так плотно, что, петляя между ними, я то и дело норовил напороться на ветку. Туман мутным ковром обволакивал землю, от чего не было слышно звука шагов. Кроме того, ноги мягко утопали ни то в рыхлой почве, ни то во мху.

«Не провалиться бы в болото», — подумал я, но так и не замедлил шага.

Я совершенно не думал о том, куда иду. Меня то ли что-то влекло, то ли дорога была столь знакома, что не требовалось ориентироваться, чтобы не заблудиться. Над головой раздалось склочное воронье карканье. Я поднял взгляд, но услышал лишь удаляющиеся хлопки крыльев. Передо мной медленно скользило вниз чёрное, как смоль вороное перо. Я попытался схватить его, но никак не мог поймать. Все попытки оказались тщетны, и перо миновало мои кисти, так и растворившись в тумане. Вдалеке послышался плач кукушки. Монотонным эхом он разносился по лесу, то стихая, то вновь возобновляясь.

«Сыграть что ли? — подумал я. — Когда, как не сейчас. Идеальная забава. Рулетка, в которой можно выиграть, только проиграв».

Вдруг впереди забрезжил свет. Я вышел к добротной бревенчатой избушке. Лес вокруг был вырублен, участок вокруг дома обнесён плетнём, за которым расположился небольшой сад с десятком яблоней. Толкнув ветхую калитку, я прошел к дому и постучал.

— Алёша? — раздался голос Агаты.

Я очень обрадовался, будто заранее знал, что она меня там ждёт. Потянув дверь, я вошёл в сени, где сбросил сапоги. Уже босиком я толкнул следующую дверь и оказался в горнице. От печи тянуло приятным теплом и выпечкой, но я не чувствовал голода. Я глядел на стройный силуэт женщины, застывшей у окна. На ней была тонкая полупрозрачная сорочка, через которую просвечивали контуры тела. Я ощутил невероятное по своей силе влечение. Мгновенно оказавшись рядом, я обнял её за талию, зарываясь лицом в волосы.

— Смотри, снег выпал, — проговорила Агата, неотрывно глядя в окно.

— Это не снег, — сказал я, улыбаясь. — Яблони зацвели.

Агата обернулась, глядя мне в глаза, а затем взяла за руку, сжимая ладонь.

— Чувствуешь? — тихо спросила она.

— Чувствую, — ответил я.

— Ты не можешь чувствовать, у меня тела нет, — вдруг резко и зло прокричала Агата.

Вместо её таинственных карих глаз, с любимого лица смотрели два чёрных провала. У меня закружилась голова и отнялись ноги. Едва я попытался сделать шаг назад, то упал, больно ударившись затылком. Столь милое и родное лицо Агаты, превратилось в омерзительную и чудовищную бледную маску. Оно надвигалось на меня, гипнотически пожирая пространство чёрными провалами глаз, в которых вращались воронки.

Я вдруг очнулся, ощущая жуткий холод, сковавший руки от кончиков пальцев до плечей.

— Приехали, говорю, — проговорил Милош, удивлённо заглядывая мне в глаза. — Дома, значится.

— Спасибо, — ответил я севшим голосом.

«Этого не было, нет и не будет, — твердил я про себя. — Не было, нет, не будет».

Глава 19

Предательство — есть следствие глупости или малодушия. Шпионы и соглядатаи не являются предателями, это такая же профессия, как плотник, лишь с той разницей, что плотников реже убивают.

Сонливые осенние дни тянулись один за другим, а общество пера и восходящей луны не присылало вестей. Я старался без нужды не высовывать носа из особняка, ожидая реванша со стороны Хшанского. Мои опасения были вполне обоснованы. Михаил получил урок, как и оскорбление, которое требовало ответа. Тем не менее, после случившегося в переулке, он не подсылал убийц ко мне в дом. Наши отношения перешли на уровень позиционной войны.

Как-то раз, возвращаясь из сукновальной мануфактуры Антони, которую я теперь регулярно посещал с частными проверками, мне посчастливилось чудом разминуться со смертью. Дилижанс покачивался, стуча колёсами по мостовой, как вдруг окно лопнуло, осыпая меня сонмом осколков. Повинуясь чутью, я выпрыгнул через противоположную дверь. Раздались ещё два выстрела, пули прошили кабину экипажа, так и не найдя цели. Перепуганный Роберт сделал то, что и подобало, не получив дополнительных указаний. Взвизгнув, словно чёрт, он хлестнул лошадей, уводя дилижанс прочь от опасного участка. Удача благоволила мне, я вывалился из экипажа как раз в том месте, где владелец бакалейной лавки свалил пустые ящики из-под товара. С другой стороны улицы тянулся ряд двухэтажных жилых домов, стоящих впритык друг к другу. Я замер, не рискуя высовываться.

«С пологой крыши удобно стрелять, а стрелков минимум трое, — думал я. — Теперь они перезарядились и ждут. Могли меня видеть? Скорее всего нет. Сделав залп, они уходили на перезарядку, прячась в укрытии. Тогда ждать?».

Вдалеке слышался женский плач и встревоженные возгласы, звук удаляющихся шагов. Груда ящиков не позволяла осмотреться. Бакалейщик запер дверь лавки изнутри, едва поднялся шум. Я слышал шепот его и поневоле запертых внутри покупателей. Наконец над улицей повисла тишина. Выждав ещё немного, я выглянул из укрытия. Над крышей дома напротив виднелись только безмятежные небеса. Стащив с лица маску и спрятав её за пазуху, я негромко произнёс:

— Кажется, всё закончилось! Кто-нибудь ранен?

Дверь бакалеи приоткрылась.

— У нас все целы, — крикнули оттуда.

— У нас тоже, — последовал ответ из другого здания ниже по улице.

— Вроде пронесло, — сообщили из цирюльни.

— Какого дьявола стреляли? — недовольно осведомилась пожилая дама в кружевном чепце, выглядывая с окна второго этажа здания, на крыше которого скрывались стрелки.

— Это у тебя надо спросить, старая хрычовка! — раздался дребезжащий женский голос из другого окна, недалеко от моего укрытия. — Палили с твоей крыши! Ох, вот я сейчас доложу городовым.

— А и доложи! — с вызовом ответила дама в чепце. — А я тоже доложу! Что твой пердун самогонку на рынке толкает!

— Кто толкает? Кто толкает?! Что ты там брешешь, как собака подзаборная?!

— Это я-то собака? На себя посмотри, кобыла хромоногая.

— Нет, ну, гляньте! Орёт-то как! У тебя-то мужа нет, вот ты и взъелась, потому, как полвека, поди, нетоптаная ходишь, уж бурьяном всё поросло!

Под задорную ругань соседок, улица начала оживать. Люди выходили из домов, весело делясь впечатлениями от пережитого. Ведь страшно, оно только в начале, когда гремят выстрелы, а потом это отличный повод для сплетен, оплетаемых всё новыми и новыми подробностями на ближайшую неделю, а то и две. Ещё раз оглядевшись, я выскользнул из укрытия, и как ни в чём ни бывало зашагал по мостовой.

Во избежание подобных инцидентов, я лично планировал маршруты дальнейших поездок, порой закладывая такие петли и круги, которые было бы трудно предвидеть. Мне пришлось досконально изучить карту Крампора, и постоянно держать в уме возможные пути отступления. Долгое время ничего не происходило, но я уже догадывался, каким может быть следующий шаг Хшанского.

«Он попытается отравить продукты, которые мне поставляют. Могут пострадать невинные домочадцы. Чёрт возьми, нельзя поставить под удар Агату… Хотя, находясь рядом со мной, даже в одном доме, она всегда в зоне риска».

Я строго настрого запретил Майе и Анне в дальнейшем заказывать у фермеров продукты, как это было заведено раньше. Теперь им приходилось каждый день ходить на рынок и покупать еду у разных торговцев. Анна клялась и божилась, что всё поняла, но я переживал за способность критического мышления Майи. В силу возраста, кухарка могла попросту полениться исполнять мои предписания в точности, а потому, я отдельно поговорил с Анной, походя повысив ей жалование за тем, чтобы она лично следила за исполнением.

Однако, уже скоро выяснилось, что я недооценивал Михаила и степень его обидчивости. Одним прекрасным утром, мы с Агатой отправились на конную прогулку. Это было всецело моей инициативой. Приходы Агаты в спальню по ночам прекрасно разбавляли томительное существование неживого, но и не мёртвого существа, но в какой-то момент я понял, что хочу большего.

«Какого чёрта? — размышлял я, волнуясь и не зная, как к ней подступиться. — Если я самозванец и могу с этим жить, почему не может она?».

Я начал учить её езде верхом, водя лошадь под уздцы по аллеям сада за домом. Агата очень стеснялась и долго отказывалась осваивать новое умение, но в конце концов сдалась. Затем мы начали выезжать на луг неподалёку, и, наконец, перешли к полноценным прогулкам. Я знал, что за особняком следят, а потому всегда брал кого-то из ландскнехтов с собой. Мы переодевались, заменяя броские камзолы и платья простой одеждой. Дабы не создавать привычек, которые можно проследить, совершали выезды в случайные дни. И всё же однажды едва не попались.

В тот день я взял с собой Сеппа и Мартина, оставив при доме Милоша, который накануне брал выходной, и явился на службу не вполне здоровым. Впереди скакали ландскнехты, сзади мы с Агатой, держась рядом друг с другом. Все были одеты в одинаковые плащи с капюшонами, я принципиально настоял, чтобы Агата убрала волосы, так чтобы они не выбивались наружу. Она делала всё, как я говорил, но то и дело улыбалась, словно всё это было лишь шуткой. Моя черноглазая спасительница захотела к фонтанам на Бронзовой площади, и мы направились туда. Выдался солнечный день, быть может, последний тёплый в этом сезоне. Его действительно не хотелось проводить в четырёх стенах. Привычно меняя маршрут, и петляя мы отправились в путь. На Васильковой улице мы повернули в сторону Красильной, однако наткнулись на неожиданное препятствие. Проезд был перегорожен несколькими телегами, из которых выгружали бочки со смолой для мануфактуры. Естественно, мы развернулись, как вдруг на перекрёстке остановилась коляска ландо. В ней было двое мужчин, кучер и пассажир. Я успел заметить, что в руках одного из них что-то искрит, цедя белёсым дымком.

— Назад! — взревел Сепп.

Я натянул поводья, а пассажир ландо вскочил на сидение и метнул в нашу сторону какой-то мешок. Агата застыла, с ужасом взирая на дымящийся предмет. Я хотел было прыгнуть к ней, но не успел. Прогремел взрыв, осыпая нас жужжащими ядрами самодельной бомбы. Ржание лошадей, крики, едкий дым! Конь встал на дыбы, и я рухнул на мостовую. Сепп лежал рядом, тряся головой. Мартин исчез из виду, кажется, пустившись в погоню. Я оглушённый и дезориентированный стоял на четвереньках, слепо шаря перед собой. Агата! Моей Агаты нигде не было. Её лошадь стонала от боли, лёжа на боку. Из разорванной брюшины хлестала кровь и вываливались внутренности. Обезумившее от боли животное стучало копытами, пытаясь подняться. Агата лежала под кобылицей, её придавило. После падения она ударилась головой и потеряла сознание. Я выхватил саблю и принялся рубить утопающее в агонии животное. Кровь заливала мои руки, я изо всех сил дёргал огромную лошадиную тушу, превратившуюся в располосованное месиво, но никак не мог сдвинуть с места.

— Кто-нибудь, — взмолился я. — помогите! Кто-нибудь! Сюда!

К счастью, от красильни прибежали четверо рабочих. Ребята и не такое видали, перевозя тяжеленные бочки со смолой, им довелось не раз вытаскивать придавленных грузчиков. Вместе с ними, мы споро оттащили тушу, высвободив Агату. Она была без сознания. К тому времени, Сепп пришёл в себя и поймал свою лошадь, которую я тотчас забрал. Мой конь был ранен, и разбираться с тем, сможет ли он нести седока было не к месту. Я запрыгнул в седло, и принял от наёмника, замаранную лошадиной кровью, всё ещё бесчувственную Агату и пришпорил перепуганное животное. Никогда я не скакал ещё так быстро. У меня немели руки и кружилась голова.

«Если она умрёт… Если она умрёт, Михаил… Я вырежу всю твою семью, не щадя ни жены, ни дочерей! — зло кричал я в глубине души. — Я сожгу твой дом, а засыплю пепелище солью! Я утащу тебя в подвал Веленских и буду пытать, скармливая тебе собственные конечности!».

Она выжила, отделавшись сломанными рёбрами. Мартин вернулся ни с чем, рассказав, что нападавшие на ландо были не одни.

— Мне не дали преследовать, — посетовал наёмник. — Только я сел и им на хвост, появились двое верхом. Не стреляли, убить не пытались. Один давай меня хлыстом потчевать, а второй на коняку аркан набросил и потащил… Я за меч хотел взяться… Да там народу было… Ушли, короче… Привет тебе передавали… Сказали, мол, должок ещё не выплачен.

— Это мы ещё посмотрим, — сквозь зубы процедил я.

Хшанский опасно подобрался ко мне и следовало пересмотреть и без того серьёзные меры безопасности.

«Проклятое общество пера и чёртовой луны… — думал я, сжимая кулаки в бессильной ярости, сидя у постели, в которой спала израненная Агата. — Почему вы не связываетесь со мной? Чего вы ждёте?».

Просто сидеть в особняке и ждать, пускай и будучи готовым к отражению штурма, я тоже не собирался. В любом городе на любой улице есть те, кто лучше прочих знает всё и обо всех. Мальчишки. Голодные и ободранные, как бродячие коты, они способны проникать в любые щели, знают все тайные закоулки и, конечно, лица тех, кто на их территории живёт, а кому тут не место. Я послал Мартина, как самого молодого из всех, нанять этих котов. Я платил каждый день, требуя информацию: кто заходил на улицу из чужих, кто что-то выведывал, кто проезжал мимо, словном всё, что могло попасться на глаза, которые умеют наблюдать и подсматривать.

Прошло две недели. Агата вставала с постели и свободно перемещалась по дому, но ещё была очень слаба. А я вычислил четверых вероятных агентов Михаила. Вопреки моей давней угрозе лишить зрения и языков новых агентов, их пристали. Первым был один неприметный тип, который каждое утро покупал сдобу в булочной неподалёку. Приобретя выпечку, он некоторое время болтался, то тут, то там, а затем к полудню исчезал. Коты проследили за ним. По пути от своего дома до моего, он проходил как минимум две лавки с выпечкой. Конечно, можно было предположить, что парень предпочитал именно эту продукцию, но я не собирался рассыпаться в допущениях.

Другого соглядатая нашли не сразу. Им был извозчик, привозивший к кирпичному цеху глину. Он приезжал каждый день, и до самого вечера ждал загрузки готового товара. Проводить свободное время можно было по-разному, но извозчик предпочитал не сводить глаз с особняка.

Третьего отыскал Сепп. Им был один выпивоха, который частенько оказывался неподалёку, искусно изображая крайнюю степень опьянения. Сепп заметил, что тот шатается и поёт заунывные песни заплетающимся языком, только когда поблизости кто-то есть. И якобы пьёт этот тип почти каждый день, при этом явно нигде не работая.

Наконец, четвёртый шпион подобрался ближе всех. Его заприметил я сам. Сидеть взаперти всё время я уже не мог, а всецело доверять даже тем, кто был нанят с таким трудом, не хотел. Я знал, что если хоть немного усыплю собственную бдительность, то открою спину для удара. Нетерпение требовало правосудия, но рассудок осаживал жажду поквитаться. Я стал выбираться из особняка в одиночку, как вор, тайком перелезая через стену. Ландскнехтам, увы, пришлось об этом сообщить. Мне совершенно не улыбалось получить железяку под рёбра по возвращению домой. А Милош, после покушения с бомбой, во время которого он сам маялся от похмелья, стращал своих подчинённых не на шутку.

Я выходил из особняка и бороздил улицы, вдыхая ароматы спящего города. Я не знал, кого и что именно ищу, а просто отдавался чутью, повинуясь просыпавшимся в ночи новым инстинктам. Так я и нашёл последнего. Им оказался молодой парень, который ухлёстывал за Анной. Одним ранним утром, я возвращался из ночного рейда по окрестностям, как вдруг увидел свою прислугу в компании кавалера. Они явно провели ночь вместе, и ухажёр провожал спутницу.

«Молодая, красивая девушка. Ничего удивительного, что у неё завёлся любовник, — подумал я. — Подозревать каждого, значит быть болваном. Ничего удивительного, если не учесть одного. Эта самая молодая и красивая девушка имеет доступ к еде, которая идёт на мой стол. Если он вскружит ей голову, а потом заставит сделать какую-нибудь глупость, которую он, без сомнения, сможет объяснить так, что она поверит и согласится, я окажусь болваном двойне».

Спустя ещё две недели, Агата окончательно оправилась, кости срослись, а румянец вернулся на её лицо. Всё это время я был с ней, покуда мог, не пропадая в ночных бдениях. Она пыталась дознаться у меня, сердцем чувствуя напряжение любимого, но каждый раз натыкалась на стену молчания.

— Алёша, я ведь не дура и не слепая, — шептала она по ночам, когда я оставался в постели. — Что ты задумал?

— Я всё решу, — твердил я. — Нам больше никто не навредит.

— А хуже не будет от этого твоего решения? — не унималась она. — Зачем мы остаёмся в этом проклятом доме? Сабина мертва, состояние Веленских в твоих руках. Мы можем исчезнуть. Раствориться! Твоего лица никто не знает, ты можешь сбросить личину Антони навсегда и больше не прятаться за этой чёртовой маской. Мы можем быть счастливы, вдвоём, там, где нас никто не найдёт!

Я внимал её словам и чувствовал себя распоследней дрянью. Многое из того, что говорила Агата было чистейшей правдой, истиной, которой следовало покориться.

«Вдумайся, что и зачем ты ищешь? — иногда говорил себе я. — Поквитаться с некромантом? Как далеко ты готов пойти ради этого? Снова подставить под удар её? Ради мести? Ты готов рискнуть жизнью Агаты, ради утоления жажды убить?».

У меня не было ответов на эти вопросы. Возможно, во многом по тому, что я боялся их давать. Боялся признаться себе, что так и не принял страшную участь мормилая — умереть на исходе пяти лет, год из которых уже подходил к концу. Каким-то далёким и запрятанным в самый тёмный угол души чувством, я надеялся спастись. Одна мысль о том, что я вновь окажусь в веренице обугленных душ, сводила меня с ума, лишала сна и покоя.

«Я не могу вернуться туда, Агата. Я просто не могу. Мне стыдно, но это сильнее меня. Это страшно. Страшно настолько, что невыносимо вдвойне. Это страх, от которого не может спасти даже смерть. Это нечто выше и сильнее даже самой смерти. А потому я буду идти до конца здесь, на земле, пока она меня держит, не разверзаясь под ногами».

Но прежде следовало разобраться с Михаилом. Я дал ему шанс одуматься, отступиться, но не привыкший получать отказ, как и отпор, Хшанский сам поставил точку в собственной судьбе. Он подбирался ко мне старательно и выверено, заполняя игровое поле подконтрольными фигурами.

«Его не удалось запугать, а значит следует устранить вовсе».

В один день, я велел Роберту отправиться на конный рынок и присмотреть мне лошадей, а заодно поболтать с местными. Оставив задаток, мой конюх сообщил, что его господин явится лично через два дня. А уже вечером мои ландскнехты переломали кости одному пьянице, который болтался без дела, да пел дурным голосом в окрестностях особняка Веленских.

«Ты будешь думать, что у тебя осталось ещё трое. И прокляни меня тьма, если я где-то недоглядел и их больше. Как бы то ни было, мы начинаем».

Глава 20

Иногда вместо того, чтобы планировать и выжидать, стоит делать.

По мостовой весело шлёпал пузатый мужчина, насвистывая под нос замысловатый мотивчик. Порой, он хмурился, будто ему доставляло мучительных страданий непопадание в ноты, но свистеть он умел так себе. Одет он был простецки, можно даже сказать бедно. Засаленные шаровары, залатанные на левом колене, старый разношенный сюртук, явно не по размеру, да видавшая виды фетровая шляпа. Мужчина явно шёл привычным маршрутом, поскольку не глазел по сторонам. Он не заметил, как из переулка вынырнула фигура в сером плаще. Поравнявшись со свистуном, неизвестный доброжелательно хлопнул того по плечу, крепкой и грубой ладонью. Мужчина вздрогнул и хотел было броситься бежать, когда увидел второго. Милош возник перед ним, как призрак из бездны. Одного взгляда хватило, чтобы свистун всё понял. Все трое исчезли в переулке. Послышался удар и сдавленный стон, сопровождающийся звуком падения. Вскоре из переулка выехала телега, запряжённая пегой кобылой. В повозке сидели дворе, один правил, второй, привалившись к борту, рассеянно жевал травинку.

В тот день случилось не мало удивительных вещей. Например, глину к кирпичному цеху привёз совершенно другой извозчик. Совсем молодой парень, неловко улыбаясь, посетовал, что подменяет товарища, который приболел.

Сложности возникли лишь с последним шпионом. Ухажёр Анны дал дёру, едва заметив, как к нему приближаются фигуры моих наёмников. Кажется, он знал их в лицо и успел опознать. Парень соображал по истине быстро. Только почуяв опасность, он молча, не поднимая шума бросился наутёк.

«Значит, зря я сомневался. Невинный не станет убегать от незнакомцев».

На свою беду, молодой любовник моей кухарки думал, что заметил всех, отчего лишится сознания и передних зубов, выскочив аккурат на меня. Тем временем, по округе колесила телега, собирая всё новых и новых пассажиров, трое из которых ехали, будучи связанными и не по своей воле. Я вернулся в особняк уже ставшими родными окольными путями, перелезая через стену. Спустя полчаса к воротам подъехала телега. Ею правил мой конюх, в телеге была внушительная копна сена.

— Молодец, Роберт, — кинул я ему, когда он соскочил с козлов. — Иди пока к себе, лошадями займёшься после.

Стог сена зашевелился и мои верные ландскнехты, отряхиваясь повылезали наружу. Трое пленников, лежащих на дне телеги, были связаны по рукам и ногам, во рту кляпы, на головах мешки из плотной ткани.

— Забирайте и за мной, — скомандовал я, направляясь в дом.

Отперев винный погреб, я спустился вниз, а затем активировал потайной механизм подвального этажа. Нырять в черноту подземелья, поглотившего столько несчастных душ, мне не хотелось. Но я шёл твёрдой походкой, гоня прочь мрачные мысли.

«Теперь я хозяин этого места. Мне нечего здесь бояться. Боль этих призраков на совести Веленских, а во мне не течёт их крови».

И все же, шероховатые стены давили, словно норовя вцепиться, схватить, сминать и душить. Но факел в руке разгонял мрак, возвращая на сердце уверенность, и я шёл вперёд, пока не достиг той самой двери.

— Повязки не снимать, путы тоже. Дверь держать на замке, ни еды, ни воды не давать. Они здесь ненадолго, — проговорил я, заглядывая в жуткую камеру, из которой однажды едва вышел, сохранив разум. — Что бы не кричали, не отвечать, не поддаваться на уговоры… Да и вообще… Подежурь-ка ты в погребе. Там лишнего не слышать не придётся. Разрешаю взять одну любую бутылку.

Мартин довольно просиял.

— Одну, — повторил я, направив на него указательный палец.

— Всё понял, господин. Будет в чистом виде!

— Не сомневаюсь, — буркнул я. — А теперь все наверх. Я сейчас подойду.

Когда ландскнехты ушли, я запер дверь камеры повесив на петли новенький замок. Постояв с минуту, я пошёл обратно, но дойдя до развилки, задержался. Глянув, на тёмный проход, ведущий направо, мне вздумалось пойти туда. Не знаю, почему я решил это сделать именно тогда. Меня словно потянуло, наконец, выяснить, что там находится. Тайна второго прохода терзала мой разум уже очень давно, но я не решался вернуться. Слишком много мрачных грёз посещало меня, слишком много чёрной силы пропускала через себя моя душа. Я ощущал неосознанный животный ужас от одной мысли, что мне придётся когда-нибудь вернуться в это подземелье. А потому, даже сознавая, что там может быть потайной выход из особняка, мне не хватало духу снова ступить под затхлые каменные своды. Но судьба распорядилась так, что я вернулся. И страхи, тревоги и коварные фантомы, словно, отошли назад, почтительно уступая дорогу.

Я шёл, уверенно ступая по старым камням. Факел трепетал от капель воды, что срывались с потолка. Тени, отбрасываемые на стены языками пламени, плясали в ужасающем танце, но я их не замечал. Проход петлял, то поднимаясь, то уходя вниз. По мере продвижения, становилось холоднее, всё громче и громче журчал ещё невидимый ручей. Наконец, я упёрся в тупик. Грунтовые воды размыли кладку, вызвав обрушение. Тонкая струйка воды, бежала по груде камней, поверх которой лежало истлевшее тело. Во влажной среде его плоть очень быстро и почти польностью сгнила, но одежда ещё не успела превратиться в прах, не выцвела. Некогда дорогой бардовый камзол, щегольские кавалерийские чикчиры, остроносые туфли, с загнутыми носами. Распластавшись, словно морская звезда, скелет лежал вверх лицом. Его нижняя челюсть была раздроблена и пересобрана, стянутая проржавевшими металлическими скобами.

«Она не решилась тебя спрятать, — мысленно обратился я к мертвецу, который, конечно же, ничего не слышал. — Боялась даже после смерти? Быть может. Но от чего-то, мне думается, тут другое… Духу не хватило, посмотреть на тебя в последний раз. Потому, что знала, что виновата. А ты пытался уйти, против её воли, царапал камни и так и подох, в собственной тюрьме. Всё-таки вы друг друга стоили».

Развернувшись, я зашагал прочь, чувствуя, как на затылок холодит взгляд из прошлого. По коже пробежали мурашки. Это уже, казалось бы, забытое чувство вернуло меня к реальности. Тряхнув головой, отгоняя прочь тяжкие мысли, я едва ли не вприпрыжку побежал наверх. У меня не было времени предаваться размышлениям о бренности бытия, как и ослаблять себя сомнениями.

— Мартин, ты всё понял? — прорычал я, выныривая из темноты провала словно демон из ада.

— Да, — твёрдо ответил наёмник.

— Милош, Сепп, в дилижанс!

Колёса застучали по мостовой, мимо мелькали дома и мануфактуры, киоски и уличные лавки. Милош уткнулся затылком в угол и дремал. Сепп сосредоточенно и придирчиво изучал на половину извлечённую из ножен рапиру, ловя металлом блики солнечных лучей. Мы молчали. Когда дилижанс остановился, я заметил, как загорелись их глаза. Ребята впервые участвовали в операции, где риск был минимален, зато кураж обещал быть отменным.

Выйдя из дилижанса, мы зашли в заведение, на вывеске которого красовался зонтик и карнавальная маска. Трактир мадам Ля Гров — элитный бордель для особых клиентов, которые ценят уют и конфиденциальность. В фойе нас встретила облачённая в строгое чёрное платье женщина. Ей было глубоко за сорок, но живые и полные девчачьего азарта и самодовольства глаза, оглядели нас, едва ли не заставив покраснеть.

— Добро пожаловать, — сдержанно проговорила она, что не слишком вязалось с наглостью её же взора. — В эту дверь, далее во двор. Дом с зеленой крышей, пятый по правую руку. На двери изображение лилии. Всё подготовлено. Хорошего отдыха, господа!

Я кивнул ей, ничего не говоря, устремившись к указанной двери. Оказавшись во дворе, я едва не присвистнул. Мадам Ля Гров скупила чуть ли не целый квартал, подчистую снеся прежние строения. Вместо них здесь было порядка двадцати однотипных домиков без окон. Найдя искомый коттедж, мы зашли внутрь. В прихожей стояли два мягких пуфа, стойка для одежды и три пары сандалий. Переобувшись, мы прошли в следующее помещение. Оно представляло собой просторный зал с купелью, от которой поднимался пар. В воде нас ожидали три молодые девушки, которые приветливо заулыбались, увидев посетителей. Вдоль стен стояли парчовые диваны, столики с фруктами и вином, а разгоняли тьму многочисленные свечи, горящие в настенных канделябрах.

— Здравствуйте, девочки, — елейным голосом пропел Милош.

Мы расселись по разным диванам. Девушки подносили нам вино, поочерёдно меняя партнёров, позволяя как следует рассмотреть их каждому, чтобы мы могли сделать выбор. Впрочем, меня не сильно интересовала дальнейшая процедура, а потому я ухватил за бёдра первую же, приблизившуюся ко мне, и посадил к себе на колени.

— Софи, — прошептала она, касаясь губами моего уха.

— Антони, — ответил я, снимая карнавальную маску и поцеловал её в губы.

В полумраке сложно было разглядеть что-либо даже на расстоянии вытянутой руки, мир полнился лишь очертаниями. А потому, я не переживал, что кто-то запомнил моё лицо. К тому же девушка была опытной и не мешкая приступила к делу, стягивая с меня штаны. Она была нежна и ловка, и даже невзирая на то, что изначальная цель визита была далека от поиска удовольствий, на какой-то момент я едва не забыл, зачем здесь. Софи была белокурой блондинкой с маленькой аккуратной грудью и осиной талией. Её крошечные ладошки, ловко скользили по моему телу, разгоняя кровь и усиливая растущее вожделение. Когда её волосы коснулись моего живота, а сладкие губы прильнули ко мне, клянусь, я едва не простил чёртова Михаила с его страстью ко мщению. Когда Софи закончила, я мягко увлёк её на диван, а сам, встав, подошёл к столику с вином. Налив три бокала, я незаметно, пользуясь прикрытием полумрака, добавил в вино снотворное.

— Хватит пыхтеть, воины, — нарочито весело сказал я. — Дайте дамам передохнуть.

Отвешивая шутливые реверансы, я раздал девушкам бокалы с вином. Довольные подобной обходительностью, они с готовностью пригубили по немногу.

— Нет нужды растягивать удовольствие, когда оно так близко, — строго сказал я.— Пейте вдоволь, дорогуши. Сегодня я угощаю.

Минуло не более получаса, как девушки мирно спали. Я вернулся в прихожую, где оставил принесённый с собой свёрток. Достав новый карнавальный наряд, я переоделся. С зеркала на стене на меня взирал офицер городового полка.

«Ну, с богом или ещё с кем, пора!».

Выглянув за дверь, я удостоверился, что двор пуст и вышел. С неба летели мелкие крупицы первого снега. Повинуясь внезапному порыву, я вытянул ладонь, ловя снежинки.

«Снег выпал», — всплыли в памяти слова Агаты.

Я вздрогнул. Дойдя до калитки чёрного входа, я откину в сторонул скрипнувшую в тишине щеколду. Из сторожки, стоящей неподалёку, тотчас высунулся хмурый бугай. Я сделал вид, будто весьма смущён, шутливо отсалютовав ему. Тот хмыкнул, и ничего не сказав прошёл за мной, закрывая калитку. Дойдя до конца переулка, я вышел на оживлённую улицу, где меня уже ожидал экипаж с Робертом. Парень заметил хозяина, но никак не подал вида, пока я не забрался в экипаж.

— Трогаем? — тихо проговорил он снаружи.

— Да, — кратко ответил я.

Пока дилижанс двигался к следующей точке грядущего дня, я приводил мысли в порядок.

«Соглядатаи выведены из игры. Сообщить о том, что мой дилижанс отправился не к лошадиному рынку некому. Михаил должен послать туда своих людей, едва ли не всех, в коем то веке зная точное место, где меня поджидать. Я же обеспечен алиби, в соответствии с которым веселился с девочками у мадам Ля Гров. Это подтвердит и хозяйка заведения и её труженицы. Осталось главное, сам Михаил».

Дилижанс остановился у ворот особняка Хшанских. Я отпустил Роберта, который тотчас направил экипаж к условленному месту. Передо мной нависали высоченные кованные ворота. У парадного входа не было видно ни кареты, ни ландо.

«Неужто сработало?».

Я незаметно коснулся пояса.

«Пистолет на месте, заряжен. Сабля в ножнах. Спокойно. Вдохни, выдохни и вперёд».

Я толкнул калитку ворот, входя на территорию особняка. Дорожки были начисто выметены от листьев. Многолетние цветы уже укрыты тканевыми муфтами. Парадная дверь распахнулась и мне навстречу выбежал слуга, судя по одежде и выправке дворецкий.

— Доброго дня, сударь, — сдержанно проговорил он, чуть склонив голову. — Кого я имею честь приветствовать в доме господина Хшанского?

— Игорь Метельский, первый помощник прокурора Крампора по особым поручениям, — холодно бросил я, не останавливаясь.

— Прошу простить, но должен узнать, назначал ли мой господин аудиенцию на сегодняшний день?

Я продолжил идти к парадной двери не отвечая.

— Я вынужден настаивать. Уважаемый первый помощник, извольте ответить на вопрос! — задыхаясь от негодования допытывался дворецкий.

Я резко остановился, разворачиваясь к нему.

— Моё ведомство само назначает свидания, тогда, когда это необходимо княжеской полиции сыска. Ты всё понял?

— Да… — растерянно промямлил дворецкий. — Я распоряжусь… Я доложу… Прошу меня простить.

Не договорив, он опрометью бросился к особняку, едва не выбивая дверь на ходу. Я шёл следом быстрым шагом, стараясь не отставать. Оказавшись в холле, я тотчас услышал знакомый голос.

— Что там стряслось? — рыкнул со второго этажа Михаил, застыв подле позолоченных перил лестницы.

— Господин… первый помощник прокурора… — промямлил дворецкий.

— Михаил Хшанский, — зычно громыхнул я. — Очень рад встрече. У меня деликатное дело к вам… да, впрочем, ко всему семейству. Ваша супруга дома? Дочь?

— Не услышал вашего имени помощник прокурора, — угрюмо бросил Михаил.

— Игорь Метельский, — тотчас доложил дворецкий.

— Метельский… — протянул Михаил. — Что-то не припоминаю. Что за дело ко мне и моим близким?

— Я не стану говорить на лестнице, — отрезал я.

— Тогда разговора не будет, — нагло заявил Михаил. — Вон отсюда!

Что-то подобное я предполагал, но не ожидал, что всё пойдёт наперекосяк сразу.

— Как тебе будет угодно, жирный кретин, — бросил я, разворачиваясь.

— Что ты сказал?! — взревел Михаил.

За спиной раздался топот, бегущего по лестнице разъярённого медведя.

— Оскорблять меня в моём же доме! — вопил Хшанский, едва ли, не свалившись на последних ступеньках.

— По-другому ты не понимаешь, — ответил я, пожав плечами. — Привык плевать на закон, не жди и уважения.

— Да как ты смеешь?! — закричал Михаил, протягивая ко мне огромные ручищи.

— Михаил, полно, — высокий и полный достоинства голос, заставил Хшанского чуть сбавить пыл.

— Душа моя, это тип… Этот хлыщ в мундире! — задыхаясь, начал было Михаил.

— Пройдемте в каминный зал, — вежливо, но крайне холодно улыбаясь, предложила его жена, госпожа Хшанская.

— Папа? — тоненько пропищал ещё один голосок.

Подняв глаза, я увидел встревоженную и бледную Марианну.

— Как я и просил, — заключил я, улыбаясь Михаилу гадливой улыбкой. — Вся семья в сборе.

— Прошу за мной, — проговорила Хшанская, и обернувшись, медленно зашагала прочь.

Я последовал за ней, игнорируя желания и хмурые взгляды Михаила. В каминной горел огонь, разгонявший промозглую хмарь октября. Подле чайного столика стояли пять кресел.

— Гостей принимали? — осведомился я, ожидая приглашения сесть.

— Верно, — согласилась Хшанская. — Но вы же пришли говорить не о гостях. Меня зовут Ольга, это моя дочь Марианна. Прошу располагаться, где тебе удобно. Напитки не предлагаю.

Я мельком глянул на Марианну. Она меня не узнала, да мы и виделись лишь кратно и один раз.

— Ну, раз без напитков, то и я не буду тянуть, — сказал я, проигнорировав предложение сесть.

Михаил же самодовольно бухнулся в кресло, демонстративно закинув ногу на ногу и отведя взгляд в сторону огня, будто не замечая меня.

«Здесь главная Ольга. А потому она поймёт».

— Ольга, я начну с вас, поскольку вижу, что вы дама прагматичная.

— Будьте так любезны, помощник прокурора, — медленно протянула Хшанская.

— Вам известно, что муж вопреки вашей воле продолжает войну против Веленских?

Ольга метнула короткий взгляд на Михаила.

— Я не понимаю, о чем идёт речь.

— Да что ты его слушаешь?! — начал было Хшанский, но жена едва заметно, махнула на него рукой и тот тотчас умолк.

— Рана на его лице — след дуэли с Антони Веленским, на которой Михаил был посрамлён.

— Вздор! Провокация! Ты кто такой? — взревел Михаил.

— Я не могу говорить в такой обстановке, — сказал я, покачивая головой. — Прошу меня простить, но…

— Я очень прошу вас остаться, — цедя слова сквозь зубы и очень мило, но в то же время жутко улыбаясь проговорила Ольга. — А ты, мой дорогой, умерь пыль. Прошу ещё раз.

Кажется, мы с Михаилом оба услышали вместо «ещё раз» «в последний раз» в интонации её голоса.

— После неудачной для себя дуэли, где Михаил был посрамлён, он мстит Антони. За последние два месяца, совершено два покушения. В дилижанс Веленского стреляли наёмные убийцы, его пытались взорвать бомбой, ранив прислугу.

— Продолжайте, — сосредоточенно сказала Ольга, подавшись вперёд.

— Вы же умная женщина, и понимаете, что точка невозврата пройдена.

— Мне не нравится ваш тон, помощник прокурора.

— Никакой я не помощник прокурора, — парировал я, глядя ей в глаза. — Я длань правосудия, но более высшего, чем чинуший суд.

Сказав это, я выхватил из ножен саблю. Михаил попытался встать, но фривольная поза и грузное тело ему помешали. Острие клинка вошло в его грудь, заставив опасть обратно. Марианна сдавленно вскрикнула, прижав ладони к лицу. Ольга же застыла, словно статуя, глядя на умирающего супруга.

— К вам претензий нет, — сообщил я, вытирая саблю от крови белоснежной салфеткой со столика. — Кстати, у Марианны с Антони был роман, который прервал Михаил. Девочка лишена невинности. Следует задуматься об их браке.

— Возможно, — дрогнувшим голосом ответила Ольга.

— Тогда не смею тратить драгоценное время столь очаровательных особ, — сказал я, поклонившись. — Хорошего дня.

В этот момент тело Михаила сползло с кресла, обрушившись на пол, переворачивая чайный столик. Хшанский завалился вниз лицом, перестав дышать. У дверей из каминного зала я остановился, и обернувшись, бросил напоследок:

— Я передам Антони, чтобы он ожидал приглашения на смотрины.

Глава 21

Есть вещи похуже суда людей – суд божий. Но кто есть боги? Те, что нас создали или те, что пленили?

Я брёл по пустынной улице. Холодный осенний ветер подхватывал редкие листки, волоча по мостовой. Было так тихо, что я различал шёпот сухих листьев, наблюдая за их последним танцем. Глядя на них мне почему-то пришли на ум весьма странные мысли.

«Ничто и никогда не исчезает бесследно. Даже эти листья, лежащие, как мусор, станут частью чего-то большего. Неизмеримо малой, но частью. Растворяясь в прах, они предадутся земле. И никто и никогда не вспомнит о них, даже маленькая девочка, которая собирала осенний букет».

Я огляделся вокруг. Тяжёлые каменные стены домов нависали надо мной, словно крепостные бастионы. Плотная городская застройка и монолитные строения, грозящие попереть, казалось бы, саму власть небес, устремляясь к ним остроконечными шпилями крыш. Я никогда не был здесь прежде, но отчего-то точно знал, где нахожусь.

«Это столица Поларнии, — сказал я себе. – Авашра. Город купцов и имперских амбиций. Как я здесь очутился? Когда это было?».

Вдруг где-то впереди послышался человеческий крик. Мужской голос бессмысленно завывал от ужаса, а потом принялся звать на помощь. У меня мурашки пошли от его звука.

«Он понимает, что помощи ждать не от куда. Никто не поможет, а сам он обречён. Это просто инстинкт. Ему надо что-то кричать, вот он и кричит, потому, что ещё страшнее не кричать ничего. Так он спасает свой разум, которому тоже несдобровать. Никто не сбежит. Никто».

Я ужаснулся собственным мыслям и откровениям.

«Откуда я это знаю?».

Ноги сами понесли меня вперёд на звук. Я миновал квартал, другой, пару раз свернул, преследуя душераздирающие крики. Преследовать неизвестного не составило труда, он рыдал навзрыд, жалея себя и коря суровое и несправедливое провидение. Я преследовал звук, не думая о том, что увижу.

«Я должен быть там!».

Наконец, стал различим шум возни, кто-то сучил ногами по мостовой, бессильно трепыхаясь, даже не пытаясь высвободиться, а скорее в истерике колошматя башмаками о камни. Сабля вышла из ножен без единого звука, сверкнув в лунном свечении. Я прижался к холодному камню на стене дома и медленно шаг за шагом двинулся вперёд. Возня была совсем близко в какой-то паре метров за углом. Мужчина вопил уже совершенно нечленораздельно, похоже, находясь на грани умственного помешательства. Моё сердце застучало с неистовой силой, заставляя кровь бурлить, а мышцы наливаться железом. Я выпрыгнул из-за угла, держа вооружённую руку позади себя. Картина, представшая моим глазам, едва не заставила меня отпрянуть назад.

Я увидел двух прямоходящих существ. Пожалуй, это было единственное человеческое в них. Внешне они напоминали гигантских муравьёв. Их спины были изогнуты под прямым углом. Четыре лапы стоят на мостовой, а ещё две используются в качестве рук. Мужчина, который не переставая кричал, свисал между ними, в полусидячей позе. Его ноги безвольно вытянулись, барабаня по камням ни то от судороги, ни то от ужаса. В свободных «руках» существа сжимали гизармы со множество крюков. Острые жвала на мордах поблёскивали отточенными серпами в полумраке.

Муравьи уставились на меня тёмными глазами, словно не ожидавшие появления кого бы то ни было вообще. Я шагнул вперёд, опережая движение ноги, ударом, метя в шею ближайшего ко мне существа. Муравей проворно отбил укол, перехватив гизарму двумя руками, тотчас попытавшись ударить меня в лицо. Я взял защиту над головой, отшагивая в сторону, и контратаковал, нанося удар с вращением, прямёхонько подмышку твари. Второй муравей взвился в воздух, запрыгивая мне за спину. Мне едва удалось увернуться от его удара, кувырком уходя между растопыренных ног первого существа. Тяжёлый удар гизармой, предназначавшийся мне, вошёл в тело этой твари. Та взвыла столь громко, что мне на заложило уши. На силу разминувшись с многочисленными ударами острых лап, умирающего чудовища, я откатился в бок, вскочив на ноги. Гизарма вновь устремилась ко мне. Движения существа были настолько точны и быстры, что я не успевал подобраться к нему для новой атаки. Сабля мелькала в ночи, отражая удары. Мужчина, лежащий на мостовой, продолжал истошно кричать, будто не замечая происходящего.

— Беги, дурак! – выкрикнул я, отражая очередную атаку.

Отскочив назад, я почувствовал, как некий предмет уткнулся мне в живот, мешая двигаться.

«Пистолет!» – шепнуло сознание.

Я оказался на улицах этого города так внезапно, что даже не задумывался о том, как одет и что имею при себе. Скользнув под полу плаща к поясу, моя ладонь нащупала рукоять пистолета.

«Заряжен? Если нет, это не кошмар, это бред!».

Муравей снова прыгнул, норовя затоптать меня. Я поднырнул под него, разворачиваясь и вскинул руку, взводя курок, в тот же миг нажимая на спусковой крючок. Раздался выстрел, пуля ударила в правый глаз чудовища, от чего он лопнул. Существо взвыло, нанося перед собой истеричные, но от того не мене смертоносные удары гизармой. Улучив момент, я взял защиту на удар в правую руку и атаковал сам. Закрученный снизу-вверх мулинет подрубил переднюю ножку твари. Молниеносным зашагом, я скользнул за спину муравью и снова ударил, перерубая вторую ногу. Гизарма взвилась в воздух, хищно свистя, но мне удалось вовремя отскочить назад. На половину парализованная и ослеплённая тварь, судорожно шарила оружием вокруг себя. Выждав момент, когда она, заваливаясь на бок, попытается развернуться, я проскочил мимо, с той стороны, где был повреждённый глаз, кольнув на бегу в шею. Существо заклокотало, разбрызгивая по мостовой парящую зеленоватую слизь. Несколькими мгновениями спустя оно издохло.

Я достал из внутреннего кармана камзола платок, с отвращением вытирая клинок сабли. Затем, убрав в ножны оружие, я перезарядил пистолет. Спасённый мною мужчина продолжал вопить, лёжа на том же самом месте, где его бросили муравьи.

— Сударь, — обратился я, коснувшись его плеча.

— А-а-а-а-а! – было ответом.

Он даже не смотрел на меня, заливаясь воем и размазывая слёзы по щекам.

— Сударь, вы свободны, – неловко пробормотал я, встряхивая его. – Вы можете идти! Скорее! Нужно бежать отсюда!

— Не-е-е-ет! – завизжал он в ответ. – Уйди! Уйди, прочь! Сволочь! Негодяй! Ненавижу!

— Беги, дурак! – крикнул я, для верности залепив ему пощёчину. – Хочешь, чтобы вернулись такие же?!

— Оставь меня! — взмолился мужчина, закрывая лицо руками. – Я не просил! Я не просил! Слышите меня! Я не просил его! Он сам! Он сам! Он сам! Сам!

«Да пропади ты пропадом, — подумал я, с отвращением глядя на него. – Умом тронулся или сдался?».

Вдруг где-то неподалёку послышался грохот взрыва, аж земля под ногами дрогнула. Я инстинктивно пригнулся, и чуть не расстался с жизнью. Рядом упало несколько камней, вышибая искры из стены дома и мостовой.

«Будто взорвалось что-то под землёй».

Мужчина на миг смолк, с ужасом глядя на лежащие вокруг камни, а потом вцепился в собственное лицо, будто собирался разорвать его на части. Я уже не понимал и слова того, что он говорил, только сплошные «нет», то и дело проскакивающие в бреде.

И тут сквозь его вой и бормотание, мой чуткий к ночи слух, уловил ещё один звук. Что-то вроде шелеста, частный и ловкий перестук множества… ороговелых ног. Я уставился на конечности убитых муравьев, затем во тьму переулка. Звук приближался. Мужчина бессильно опал на спину, стуча ногами. Он уже не кричал, его глаза закатились, а изо рта шла пена.

— Быстрее сюда! – раздался чей-то шёпот.

Сначала я не понял откуда меня позвали. Словно прочитав мои мысли неизвестный снова шепнул:

— Сюда! Наверх! Я здесь!

Я увидел сброшенную из окна второго этажа верёвку и чьи-то глаза, сверкнувшие во мраке.

«Друг? Но кто?».

Времени гадать не было. Не раздумывая, я ухватился за свободный конец верёвки и пополз вверх, упираясь в стену ногами. Когда до окна оставалось не более пары метров, с того конца улицы, откуда ещё недавно появился я сам, послышались многочисленные шаги.

— Быстрее же, тебя заметят! – шипел неизвестный из тёмного провала окна. – Что ты копаешься?!

Двумя сильными рывками, я подтянулся, и уцепившись за оконную раму, вполз внутрь помещения. Ставни за мной тотчас бесшумно затворили. Повисла тишина, нарушаемая только редкими всхлипываниями и бормотанием снаружи.

— Не шевелись, — прошипел всё тот же голос.

Я хорошо видел говорящего. Вернее, было бы сказать, то как он предстал передо мной. Неизвестный был одет в плотную стёганную куртку. Поверх головы намотана ткань, образующая тюрбан и прячущая лицо. Только узкая прорезь для глаз, оставалась открытой. Он неотрывно глядел на меня, прижав указательный палец туда, где, видимо, под тканью скрывались губы. На улице раздался полный отчаяния и ужаса вопль. Затем чавкающий удар и звук, от которого у меня встали дыбом волосы.

«Словно плоть разорвали».

Незнакомцу не пришлось убеждать меня быть благоразумным. Я замер, не смея даже глубоко дышать от страха. На улице некоторое время кто-то топтался, множественный перестук острых ороговелых конечностей, щёлканье жвал и ещё более диковинные звуки. Пощёлкивание с разным темпом и… интонацией.

«Они разговаривают».

Наконец, звук шагов существ за окном начал удаляться, и вскоре наступила чарующая и столь долгожданная тишина.

— Ты был неосмотрителен, — посетовал неизвестный, говоря очень тихо.

Он не двигался, будто ожидал подвоха.

— Там человек звал на помощь.

— Никого он не звал! – прошипели в ответ. – Ты сам сунулся! Теперь вот, можешь поглядеть, если нервы позволяют.

— Что-то не хочется, — отозвался я.

— А следовало бы. В другой раз не будешь соваться, куда не следует! Ох и попали мы с тобой, Лёха!

— Постой, как ты меня назвал?

— Что не узнал? – с усмешкой прошептал незнакомец.

Он размотал часть тюрбана, скрывавшего голову и лицо, являя мне себя.

— Гатчевой! – вскричал я, забыв об опасности.

— Да тише ты, умоляю! – зашипел Иляс, лейтенант, мой друг и бывший однополчанин.

— Иляс, дружище! – не унимался я, всё же понизив голос. – Ты как тут?

— Да как… Вон сам видишь, как.

— Давно здесь?

— Не знаю. И на все остальные вопросы тот же ответ. Я ничего не знаю, ума не приложу, что тут творится.

— А зачем тебе это? – спросил я, указав пальцем вокруг головы.

— Как зачем? Чтобы не ранили. У них все оружие отравлено. Ты что с луны свалился? Что за вопросы такие?

— Иляс, я ничего не понимаю.

— Я тоже не понимаю, я же сказал.

— Погоди, — устало пробормотал я. – Не тараторь. Давай сначала. Где мы?

— Не знаю, на какой-то город похоже, я думал, что это Авашра.

— Я тоже так подумал, когда тут оказался. А почему ты сказал «думал»? Что-то изменилось?

— Алексей, это не… Господи, да как сказать-то… В общем это не совсем что бы тот мир, где мы были… Ну, это и так понятно. Это… гм… как бы сказать… Его изнанка, что ль, отражение… Ну, в общем, вроде того.

— И давно ты тут?

— Скажем так, эпизодически оказываюсь… — прошептал Иляс, и подкравшись к окну, приотодвинул ставни, выглядывая наружу. – Хозяин не часто меня вызывает, поэтому, когда удаётся заснуть, я проваливаюсь сюда. Тут по-другому течёт время! Час там равен дню здесь.

— Погоди… — сказал я, задыхаясь от волнения. – Ты что… тоже… мормилай?

— Да, — прошипел Иляс, закрывая ставни. – Мне кажется, из наших есть ещё несколько таких же. Я пару раз видел Шепсова, но он не поверил, что это я и скрылся. Тихого встретил однажды, перекинулись парой слов, а потом его утащило.

— Утащило?

— Угу. Обратно. Хозяин позвал.

— Ладно. Так. Ничего яснее не стало, но это потом. Что за насекомые убийцы на улицах.

Лицо Иляса словно окаменело. Он явно не хотел об этом говорить, но был вынужден.

— Это слуги кое-кого. Они ловят здесь души. Я так и не понял, кто попадает в город. Тут только с виду тихо! На самом деле народу полно, просто никто не высовывается.

— Кое-кого? Это ты о ком? – медленно проговорил я.

— Раз ты здесь, я думаю, ты и сам знаешь, — упрямо ответил лейтенант Гатчевой. – Я не хочу произносить его имя. И тебе не советую. И думать про него не пытайся. Это… ну, что-то вроде маячка для тех. – Он кивнул за окно. – Они как-то чуют сбежавших по нашему страху.

— Ты тоже сбежал от той рогатой твари с тысячей рук? – вскричал я, хватая друга за плечи.

— Алексей, возьми себя в руки, — ледяным тоном проговорил Иляс, отталкивая меня. – Думал, ты один такой прыткий?

Иляс огляделся по сторонам, хотя мы и были одни в комнате, и схватив меня за шею, зашептал в ухо:

— От него можно сбежать, но оказываешься здесь. Это что-то вроде мира, который он разрушил, но не до конца подчинил. Тут тоже можно жить! Больше всего я боюсь, что очередной раз проснусь по зову хозяина мормилая, а потом вернусь обратно сюда, но окажусь не там, где прятался, а на виду. Если схватят это точно… всё. Не спрашивай, откуда знаю. Я не знаю, но уверен. Чувствую!

— Иляс, дружище, можешь не отвечать, если это опасно, но я не могу не спросить… Он… Кто он вообще такой?

Было видно, что даже выслушать такой вопрос оказалось для него в тягость. Запредельным усилием, Гатчевой подавил взметнувшийся в душе суеверный страх и проговорил:

— Лёша это и есть бог. Только не наш. Какой-то очень древний и тёмный. Мы не принадлежим ему… Не можем… Не может быть так. – Он вдруг заплакал, и я увидел в его глазах давно сдерживаемое отчаяние. – Не может это быть взаправду… чтобы всё… вся наша жизнь… для вот этой твари!

Последнее, что я видел это полные слёз и боли глаза старого друга, сослуживца, с которым мы прошли огонь и воду. Мир подёрнулся тьмой, а затем луч света пронзил его, возвращая меня к реальности. В дверь стучали.

— Господин, — раздался настойчивый голос дворецкого. – У ворот городовая стража.

— Какого чёрта им надо? – спросил я, зевая.

— С ними прокурор. Они изволили предупредить, что если вы не впустите, то будут штурмовать дом.

— Мы впустим, — крикнул я, вскакивая с постели. – Скажи, что я немедленно его приму. Вели Майе накрыть в обеденной на две персоны.

— Слушаюсь.

Я схватил подготовленный Агатой наряд. Её, как и всегда, уже след простыл. Одевшись, подошёл к секретеру и извлёк на свет невзрачный свёрток. Ещё один заказ, сделанный для особого случая Игорем Лентяевым. Развернув, я увидел нечто, отдалённо напоминающее жабью кожу, тюбик с клеем и кисть. Времени было немного, поскольку прокурор и так, одни боги знают сколько, ждал меня у ворот, словно посыльный какой. Потому я действовал решительно и максимально быстро. Отбросив в сторону кисть, я выдавил клей на ладони и принялся наносить на лицо, закрыв глаза. Затем, сняв слой с век, подхватил восковую маску, и прижал к коже. С отражения в зеркале на меня смотрел жуткий тип. Изуродованное оспой лицо, с огромными волдырями и нарывами.

— Блестящая работа, Игорь, — пробормотал я, разглядывая себя.

Поверх восковой я надел уже ставшей привычной карнавальную маску и направился к обеденной. Идя по коридору, я слышал, как в дом входят люди. Их было много, что заранее нервировало. Мне навстречу выбежал взволнованный Каспер.

— Они уже там, — прошептал он, кивнув в сторону обеденной.

Постаравшись взять себя в руки, я трижды вздохнул и толкнул дверь. По обе стороны от входа стояли городовые при аркебузах и шпагах. Я сделал вид, что не замечаю их, проходя внутрь. За столом спиной ко входу сидел мужчина глубоко за пятьдесят. Поверх его головы был надет нелепый парик, с белёсыми кудрями. Услышав шаги, он лишь едва повернул голову по направлению к двери.

— Рад приветствовать вас в моём доме, — сказал я, проходя мимо него к пустующему стулу.

На столе уже дымился завтрак. Две порции яичницы, овсянки, тарелка с яблоками и грушами, две чашечки, заварочный чайник и сахарница.

— Не могу ответить тем же, Веленский, — заявил прокурор скрипучим старческим голосом. – Впрочем, это не так важно. Садитесь.

Я сел в пол-оборота к гостю, закинув ногу на ногу.

— Где ваша мать? Почему она не явилась?

— Матушка умерла.

— Хм. Горе-то какое, — без тени сочувствия проговорил прокурор.

Его глаза не двигались, словно были стеклянными. Дряблая кожа трепыхалась при каждом слове. Натянувшиеся жилы, проступали на шее, тугими канатами, а губы, бледные, как у рыбы, в уголках рта гноились. Даже на расстоянии я чувствовал смрад, исходящий из его рта.

— Скорблю вместе с вами, — в том ему ответил я. – Для меня это такой удар.

— Ну, полноте поясничать, Веленский, — злобно выпалил он. – Похоже, на этот раз вы доигрались! Вам бы в коленях у меня валяться, а не ёрничать.

— Коль вы имеете намерение угрожать мне в моём доме, то и я не желаю вашего пребывания здесь сверх меры необходимого, — процедил я, нагло глядя ему в глаза. – Объяснитесь, зачем вы здесь?

— Ах ты щенок, — прохрипел старик, выпучив глаза. – Я тебе скажу… Я тебе такое сейчас скажу! И сними эту чёртову маску! – прокричал он, сорвавшись окончательно.

Я немедленно повиновался, являя ему восковое чудо Игоря. Прокурор явно не ожидал узреть подобное. Было видно, что ему очень не по себе.

— У вас это… гм… не в стадии…

— Нет, — всё так же холодно ответил я. – Я уже не заразен, но рубцы залечивать очень долго. Полного исцеления кожного покрова ждать не приходится.

— Мда… гм… дела… Что ж, как говорится, бог шельму метит…

— Вы собираетесь сказать мне, по какому праву заявились и оскорбляете меня?

У старика задрожали губы, но он совладал с собой и извлёк из папки, лежащей подле него на столе бумагу.

— Антони Веленский, вы обвиняетесь в убийстве Михаила Хшанского в его доме.

— Я этого не совершал.

— Ничего другого я и не ожидал услышать от вас, Веленский, — пожал плечами прокурор.

Однако, показания свидетелей и улики указывают на вас.

— Это невозможно, — парировал я, продолжая спокойно смотреть на него.

— Ну, что же, давайте разбираться, — гадливо улыбнувшись, заявил прокурор.

Я знал, как зовут этого типа. Уже давно навёл справки. Анджей Сапуловский был известен на весь Крампор, да и за его пределы фанатичной верностью своему делу. Он отправил на плаху и в темницы столько дворян, что князю бы в пору лишить головы его самого. Однако все знали, что Анджей неподкупен, а потому крайне полезен. Он костью в горле стоял у многочисленных не чистых на руку чинуш. Его боялись и ненавидели. Я знал, что Веленские уже имели контакты с этим типом, а потому предусмотрительно не спрашивал, как его зовут. Весьма вероятно, что Антони уже лично беседовал с ним когда-то.

— Вчера в каминном зале собственного дома был убил Михаил Хшанский. Свидетели его дочь и жена указывают на вас, Веленский. Что вы на это скажете?

— Навет, — безразлично отозвался я. – Я никого не убивал. Скажу больше, у меня имеется алиби. Вчера я со своей личной охраной отдыхал в борделе. Трактир мадам Ля Гров – отличное место. Бывали когда-нибудь? Впрочем, неважно. Можете проверить, мы веселились там с самого утра и до глубокой ночи, а потом отбыли домой.

— Проверим, будьте покойны, — кивнул старик, даже пропустив мою остроту мимо ушей.

Он жестом поманил к себе одного из стоящих за спиной городовых, коротко бросив:

— Пошли человека к Ля Гров немедленно. Надави на неё, как следует. Пусть старая шлюха изложит показания письменно, потом сразу сюда.

Переведя на меня взгляд, он снова недобро ухмыльнулся.

— Допустим, это даже подтвердится. Но это никакое не алиби, Веленский. Убить вы могли и не своими руками.

— Как же я мог ещё это сделать?

Прокурор подозвал второго стоящего у дверей городового.

— Приведите девчонку.

Снова обратив на меня взор Анджей изо всех сил искал на моём лице испуг или что-то ещё. Но бутафорская оспа лишала меня эмоций, а глаза глядели подчёркнуто нагло. Вскоре за дверью раздались шаги. В залу вошли двое городовых, один занял прежнее место подле двери, а другой вёл под руку саму Марианну Хшанскую. Она была бледна и двигалась неловко, словно находилась под действием дурмана. Бросив на меня робкий взгляд, Марианна вскрикнула.

— Садитесь, голубушка, прошу, — прохрипел Анджей Сапуловский. – Садитесь и поведайте нам то, что рассказали вчера.

Марианна долго молчала, глядя себе на руки, которые безостановочно теребили чёрное траурное платье. Наконец, не откидывая с лица вуали, она заговорила.

— К нам в дом пришёл человек в форме… Он представился помощником прокурора… А потом этот человек убил моего папу.

— Ужасные, по истине ужасные события! – кривляясь словно паяц, проговорил прокурор. – Кем же был этот ужасный человек?

— Его слугой, — прошептала Марианна.

— Кого его, милочка? – деланно нахмурился Анджей.

— Антони Веленского, — обронила Марианна и заплакала, закрывая лицо руками.

— Марианна, ты не должна говорить так, если они тебя заставили, — быстро сказал я, не дожидаясь пока прокурор опомнится. – Я любил тебя и люблю, даже после того, что сделал со мной твой отец! – прокричал я, рыком разрывая воротник и являя всем присутствующим вид ужасающего шрама на шее.

— Веленский! – вскричал прокурор. – Не смейте давить на потерпевшую!

— Меня перерезали горло, меня заразили, в меня стреляли, пытались взорвать! – вопил я, не обращая на него внимания. – Я знаю, что ты не причём, Марианна! Что это всё он! Я тебя не виню, я люблю тебя и готов…

— Довольно, — рявкнул Анджей, хлопнув кулаком по столу. – Немедленно замолчите!

— А я тебя ненавижу! – отняв руки от лица, крикнула Марианна. – Будь ты проклят, негодяй! Это был твой слуга! Твой мормилай! Я узнала его!

— Что вы скажете теперь, Веленский? – тотчас перехватывая инициативу, вернулся к допросу прокурор. – У вас есть мормилай? Где он?

— У меня нет никакого мормилая, — проговорил я, старательно изображая обиду и глядя на Марианну.

— Лжёшь! – снова вскричала она.

— Помимо шрама, я вижу на вашей шее любопытную вещицу, — медленно протянул прокурор. – Не изволите ли явить её на обозрение.

Я бесстрастно снял амулет с собственной душой, небрежно бросив его на стол перед Анджеем.

— Это действительно амулет с душой мормилая, — сказал я. – Только он мёртв уже многие годы. Я храню эту вещь, как память об одном человеке.

— Весьма трогательно, — отозвался прокурор, рассматривая амулет. – Но коль так, ради моего успокоения, позовите его.

— Кого? – спросил я, прикидываясь дурачком.

— Мормилая, конечно же. Только не вздумайте юлить, Веленский. Я знаю, что мормилай способен отзываться и на мысленной зов. Берите в руки амулет, и быстро повторяйте: «мормилай, явись ко мне».

— Как долго мне повторять это?

— Пока я не скажу «хватит».

— Ивольте, — сухо ответил и затараторил. — Мормилай, явись ко мне. Мормилай, явись ко мне. Мормилай, явись ко мне.

Я говорил снова и снова, глядя в глаза прокурору. Прошла минута, три, пять, я потерял счёт времени. Лицо прокурора становился всё мрачнее и мрачнее. Наконец, нахмурившись, он проговорил:

— Довольно.

— Что-нибудь ещё? – осведомился я. – Может станцевать?

— Ещё одно слово, Веленский, и я упеку тебя в кутузку за неуважение к властям.

— Прошу меня простить, — покорно отозвался я. – Что вы изволите со мной делать дальше?

— Будем ждать показания Ля Гров.

— Ещё раз прошу меня простить, но я голоден. Могу я позавтракать?

— Завтракайте, — устало бросил прокурор.

Я видел, что он разочарован.

— Милостивый государь и вы, Марианна. Могу ли я что-то предложить вам? Изволите разделить трапезу со мной? Быть может, вина?

Марианна лишь замотала головой, вновь пряча глаза. Прокурор ответил мне пристальным, полным неприязни взглядом.

— Как будет угодно, — сообщил я, пожав плечами. – Тогда и я не буду.

Мы просидели так ещё четверть дня, пока, наконец, не прибыл курьер с показаниями Ля Гров. Анджей долго изучал написанное, кажется, перечитав не один раз.

— Следствие будет продолжено, Веленский, — заявил прокурор, поднимаясь из-за стола. – Пока вы свободны.

— Марианна, меня подставили, — сказал я, когда молодая Хшанская встала следом за Сапуловским. – Я буду и дальше добиваться тебя, слышишь? Я приду на смотрины, передай матушке.

Она не рискнула смотреть на меня, и всхлипывая, ушла.

Глава 22

Страх и неизвестность — хуже любого наказания. А вечность и есть неизвестность в силу непостижимости.

Я сидел в обеденном зале, рассеянно помешивая чайной ложкой, уже давно растворившийся сахар. Передо мной лежало письмо, содержание которого, я изучал уже второй день, хотя, как и у прошлого, оно было весьма кратким: «Послезавтра. Таверна Проходимец. Комната №12» и вместо подписи знакомый символ – скрещенные перо и нарождающаяся луна. Время не было указано и это мне сразу не понравилось.

«Меня будут ждать в течение всего дня? Сомнительно. Кто-то живёт там, не покидая комнаты? Снова мимо. За таверной наверняка следят, а комната, когда я явлюсь, будет пустой. Я приду и просижу там полдня, а потом, когда бдительность притупится, они явятся… Чтобы что? Убить? И опять сомнительно. Хотели бы убить, сделали бы это давно. Тогда зачем эта игра? В чём она? Чёрт, придётся идти».

Не давал покоя и другой вопрос: почему через именно послезавтра? Орден Пера и луны долго меня выдерживал, как хорошее вино, словно забыв о проявленном интересе. Теперь их активность подозрительно совпала с развязкой наших отношений с Хшанскими...

«Так может, развязка ещё впереди? Что если, меня намерено хотят на двое суток приковать к месту, чтобы точно знать, где искать и нанести удар?».

Подобный довод нельзя было сразу отметать. Я призадумался.

«Допустим, Ольге Хшанской каким-то образом удалось прознать, о моей встрече с таинственными личностями. Могла ли она подделать письмо, чтобы заманить меня в ловушку? Подделать, да, могла. Но только если бы каким-то непостижимым образом узнала о том, что я готовлюсь ко вступлению в орден. Это не проверить».

Я быстро встал из-за стола и зашагал по коридору, на ходу подзывая дворецкого. Каспер явился незамедлительно, подобострастно склонившись, едва оказался передо мной. За время службы у меня он сильно изменился. Запуганный и ошеломлённый своей судьбой батлер на глазах вырос в уверенного и хладнокровного дворецкого, доверенного в ужасные тайны хозяина. Он знал обо мне столько, что в любой момент мог сдать с потрохами властям, доставив уйму удовольствия покойному Михаилу. Однако, по каким-то причинам Каспер до сих пор этого не сделал. В его глазах я видел многое, в том числе неприкрытый юношеский восторг. Ему нравилось служить негодяю, коим он, без сомнения, считал меня. Ему нравились шальные деньги и должность. И, что наверняка, ему очень нравилось то, что он мог вести себя в особняке Веленских почти как хозяин. Я не муштровал за шаркающую походку, я не закатывал истерики по остывшему чаю, я не требовал ничего… кроме интересного. Увлекательного и мистического! Дворецкий Каспер из сомнительной репутации батлера превратился в первое доверенное лицо в полной опасности и риска жизни единственного в своём роду аристократа, который таковым и не являлся. Он знал, что я самозванец. Он знал, что я покрыт враньём. И ему это нравилось.

— Каспер, что Хшанские?

— Пока затишье, господин, — доверительно улыбаясь, сообщил он. – Но есть подозрение, что мать с дочкой собираются уехать.

— Продолжай, — сказал я, видя, что тот специально взял паузу, выискивая в моих глазах интерес.

— Я говорил кое с кем. Так… быть может, и порожние сплетни. Но от особняка отбыли два нанятых экипажа.

— Нанятых? – уточнил я.

— Именно так, господин. Нанятых, ошибки быть не может. Дорожная компания «Солыцкий и сыновья», их герб красуется на каждом дилижансе, принадлежащем компании.

— И что в этом необычного?

— Вещи, господин. Дилижансы были до верху загружены ящиками, тюками и прочим.

— И куда же направлялись эти дилижансы?

— А вот этого я узнать не смог. Но перевозка явно не внутригородская.

— А дамы? – с усиливающимся интересом спросил я. — Они-то сами не отбыли тем же маршрутом?

— Дамы в родовом гнёздышке, — ухмыляясь, пропел Каспер. – Руководила погрузкой лично Ольга, но осталась в доме. Дочь тоже видели, уже позднее.

— Хорошо, — проговорил я, обдумывая услышанное. – Молодец, Каспер. Ступай.

— Господин, прошу простить…

— Да?

— Не изволите ли послать им весточку?

Я вопросительно поднял бровь.

— На сколько я понял, господин, вы изъявляли желание со свататься. Я могу всё организовать!

— Не сейчас, — хмыкнул я, одобрительно кивнув дворецкому. – Пусть отойдут немного от потрясения. У них же траур. Пусть оплачут главу дома, как подобает. Ступай-ступай!

— Слушаюсь, — ответил Каспер, поклонившись, но явно раздосадованный тем фактом, что инициатива не была оценена и принята.

Я рассеянно прошёлся по дому и вышел во двор. Мои ландскнехты занимались излюбленным делом, мутузили друг друга фередшвертами. Тренировочные полуторные мечи выписывали умопомрачительные пируэты, то и дело находя цель. Спарринговались поочерёдно, но чаще двух других бился Милош. Заметив меня, наёмники прервались, я лишь махнул рукой, мол, не обращайте внимания, и сел в тени, наблюдая за ними. Сепп встал в позицию быка, медленно, но неуклонно наступая на Милоша. Тот пятился, а потом застыл на месте. Мгновение, и мне показалось, что Сепп атакует, но Милош опередил и его и мой взгляд. Сделав быстрый зашаг вправо, он атаковал батманом, нанося удар в слабую часть клинка соперника, сбивая оружие наискось влево-вниз, а затем, резко выкрутив кисти, нанёс рубящий удар в горло, в последний момент, придержав удар. Сепп недовольно заворчал, но тотчас отошёл на три шага назад, снова садясь в стойку.

«Ольга Хшанская знала о действиях мужа, — размышлял я. – Возможно, даже руководила. Но теперь, оказавшись в дураках, решила бежать? В принципе, это было похоже на правду. Мне удалось обвести вас вокруг пальца. Анджей Сапуловский – цепной пёс, снабжённый информацией, которая должна была меня погубить и непременно бы погубила, если бы вы не соврали. Маленькая ложь во спасение своей семьи, в итоге её же и подвела. Ольга сказала, что человек Веленского убил её мужа. Марианна подтвердила, что это был мормилай Антони. Как всё складно. Кроме одного. Довольный собой Сапуловский примчался ко мне в дом, ожидая по горячим следам взять заказчика, заставив призвать мормилая, которого бы тотчас и опознала потерпевшая дама. Но ему не сказали главного… Того, что мормилай говорил в их доме. Могли ли Марианна и Ольга не знать, что мормилаи не могут разговаривать? Однозначно, нет. Не могли. Сплетни, домыслы, этого много клубится над загадочными проклятыми, которыми способны управлять богатые и власть имущие. Ставшие свидетелями убийства Михаила, дамы были обескуражены. Ольга, конечно же, знала, что за особняком Веленских ведётся непрестанная слежка. Ольга знала, что Антони убрал одного соглядатая и скоро должен лично отбыть на покупку лошадей. Нашёл одного шпиона, найдёт и других, нужно действовать пока мы его опережаем! — думала она. Ольга и муж сдёрнули всех людей, чтобы прихлопнуть меня, но просчитались. И тогда в их собственный дом явилась смерть, которая на их же глазах заколола мужа и отца. Что было потом? Истерика. Обескураженные и побитые на своём поле, они лишись разума и осторожности. Они бросились за помощью и защитой к последней инстанции, способной помочь, к законной власти. Михаила убил мормилай! – кричали они, рыдая в кабинете Сапуловского. Но не сказали, о том, что говорил я. Об обвинениях, которые из убийцы сделали бы меня обороняющимся. Да, был бы суд. Да, Антони, вероятно, бы посадили. Но это не было бы смертной казнью. Потому, что после трёх, а, по моим словам, и всех четырёх покушений, я был в праве на кровную месть. Этот обычай, пускай и находящийся вне закона, уважается дворянами на уровне чести. Рано или поздно, Антони бы помиловали, отпустив на свободу. Они не могли этого допустить. Никакого заключения, только казнь! За использование мормилая власти бы обязательно упрятали Антони за решётку на всё время следствия. Там бы его и убили доверенные люди Хшанских, вот чего они добивались. Поэтому, они молчали, а Сапуловский не узнал подробностей, как и того, что таинственный мормилай мог говорить, а значит, таковым уже не является. Он пришёл взять меня штурмом, уверенный, что у него на руках все карты, но остался ни с чем».

Раздался металлический звон. Федершверт Мартина вылетел у того из рук, после мастерски выполненного Сеппом обезоруживания. Мартин рассерженно зашипел, растирая вывернутое запястье, а Милош одобрительно похлопал. Прежде чем, самый молодой из наёмников снова схватился за меч, я окликнул его.

— Мартин, отправляйся к оружейнику. Не к тому болвану, что продал вам этот мусор. – Я кивнул на лежащие в ряд пистолеты, которые были выложены на просушку после обслуживания. – Кто в городе лучший?

— Сти-епан Скоробогатов, — ответил за него Милош. – Говорят, потомстви-енный. Из династии новгородских оружи-ейников.

— Вот к нему и ступай, — сказал я, переводя взгляд на Мартина. – Купи два самых лучших пистолета. Желательно поменьше, для скрытого ношения. Если скажет, что только на заказ, говори, что заплатишь двойную цену.

Милош присвистнул.

— У нас нами-ечается выход в сви-ет?

— Намечается, намечается, — согласился я. – И очень скоро, поэтому оружие нужно, как можно скорее.

Старые пистолеты в оружейной Веленских ни на что не годились. Громоздкое и архаичное оружие, едва отражало моим притязаниям.

— А ты, Милош, сопроводи Роберта до конного рынка. Шутки-шутками, но Хшанские подуспокоились, а восполнять пустые стойла надо. Покупайте сегодня же, что скажет парень. А ты на хозяйстве, — бросил я, остановившись взглядом на Сеппе. – Охраняй дом.

Я жутко разнервничался, изнуряя себя размышлениями и не знал куда приткнуться. Хотел было найти Агату, но её в особняке не оказалось.

«Наверное, пошла на рынок… или ещё куда-нибудь».

С момента освобождения от зависимости от Веленских, она, словно, начала жить заново, с каждым днём возвращая упущенное. Она могла бы больше не работать, но Агата настаивала, что будет, как и прежде трудиться прачкой.

«Не хочет из одной зависимости попадать в другую, пусть и более приятную. К тому же гордая. И правильно. Это только добавляет тебе благородства в моих глазах».

И всё же, я не хотел, чтобы она была просто любовницей, но не мог и сделать её женой. Мысль о браке живой и мертвеца, к тому же выдававшего себя за другого, сама по себе казалась полнейшим абсурдом. Чего хочет Агата, я знал, она сама мне как-то сказала. В итоге мы больше это не обсуждали. Ночью мы были вместе и любили друг друга, а днём наши души застывали в ожидании следующей ночи. Уже и не помню, как мне пришло это в голову, но на той же прикроватной тумбе, на которой Агата оставляла свежие костюмы, а начал оставлять для неё подарки, чтобы она находила их утром. Это были драгоценности из семейного фонда Веленских. Иногда она их надевала, радуя глаз при свете свечей, за бокалом вина, глубокой ночью. Иные побрякушки, я никогда больше не видел, зато потом замечал у Агаты новые платья.

«Всё-таки ни какая она не прачка, — думал я. – У неё есть гордость, выдержка, острый ум, достоинство и вкус. Что попало надевать не станет, даже если вещь безумно дорога. Носит куда-то, продаёт, а затем берёт то, что самой нравится».

Пока я разыскивал Агату, мне на пути попалась Анна. Увидев меня, девушка привычно расшаркалась, и потупив глазки, хотела проскочить мимо, но я поймал её за локоть.

— Анна, слышал, у тебя появился поклонник, – рассеянно обронил я, стараясь не напугать её. – Стоящий парень? Если достойный и позовёт замуж, я оплачу вашу свадьбу, — добавил я, чтобы окончательно развеять возможные опасения с её стороны.

— Вы так добры, господин, — ответила Анна, улыбаясь, но тотчас отвела взгляд. – Спасибо вам! Он хороший… Только вот…

— Только вот, что, Анна?

— Запропал куда-то… Я уж и думать боюсь, не случилось ли чего.

«Сидит небось дома, да трясётся, как канарейка на ветру. Нечего было за мной следить. Впрочем, ему грех жаловаться, как и двум другим. Мы их даже пальцем не тронули, отпустив по завершении дела».

— Может, приболел, – участливо предположил я. – Даю тебе завтра выходной. Найди его и помоги, если потребуется.

— Благодарю снова, господин! – просияла Анна.

Вдруг я почувствовал на груди странное жжение и вибрацию. Поднявшись в спальню и оставшись наедине с самим с собой, я расстегнул сорочку, глядя на отражение в зеркале. Амулет с душой, что я теперь носил при себе, не расставаясь с ним даже во сне… светился и подрагивал. Я снял с шеи камень, вглядываясь в его дымчатые грани. Внутри клубились многочисленные тени. Одна перетекала в другую, но едва приняв новое очертание, начиналась новая метаморфоза. Я видел Иляса Гатчевого, затем какую-то полуразвалившуюся часовню, потом смутно знакомого человека, и слова Иляса. Видения сменялись, моим глазам представали марширующие строем исполинские чудовища, напоминающие муравьёв. Снова Иляс.

«Он зовёт меня, — догадался я. – Но как ответить через эту штуку?».

Я повертел амулет, разглядывая его. Камень был как две капли воды похож на тот, в котором хранилась душа Арона. Перевернув его, я вгляделся в гравировку: две крошечные буквы «М.А.». Как ответить на зов, было решительно непонятно. Амулет продолжал мерцать, но его блеск заметно тускнел, а такт подрагивания замедлялся. Подойдя к кровати, я лёг, прижав его к груди. Закрыл глаза, старательно прогоняя все мысли прочь. То ли волнение, то ли дневной свет, звуки улицы, а может и всё сразу… я не то, что не мог заснуть, мне даже очистить разум не удавалось.

«Так не пойдёт… Чёрт подери, что же делать?».

Решение пришло в голову само по себе, оно лежало на поверхности, но от того не было для меня лёгким.

«Надо идти в подвал. К дьяволу сомнения, амулет почти успокоился. Быстрее!».

Я бросился бежать, сломя голову. Действовать, решительно, бескомпромиссно и жёстко. Только так, можно было заставить себя, если не забыть, то хотя бы не думать ежечасно о призраках, обитавших в подземелье.

Винный погреб. Тайный лаз. Чёртова дверь в преисподнюю.

Страх ворвался в камеру, словно степной ветер, неистовый, не знающий границ и преград. Я тотчас содрогнулся, едва не упав. Схватился за стену, но сумев совладать с собой, сел на пол.

— Можете пугать сколько угодно, — бросил я в пустоту. – Ваша ярость мне понятна, но я не один из них. Я был пленником, как и вы!

В ответ тишина. Я воспринял её, как немое согласие с последним доводом. Снова достав амулет, я сжал его в ладонях, всматриваясь в едва светящиеся грани тёмного камня. Сознание подёрнулось дымкой. Неимоверно потяжелевшие веки опустились, словно шторы. Я выпорхнул из тела, уносясь далеко прочь, растворяясь во тьме, становясь самой тьмой.

По ушам стегнуло болью, рядом что-то ухнуло, да столь громко, будто рядом со взорвалась бомба. Я машинально прикрыл голову, откатываясь в сторону.

— Наконец-то! – прокричал знакомый голос. – Быстрее, Лёша, я тебя умоляю!

Я раскрыл глаза, тряся головой. Увиденное поразило меня, как и в первый раз. Но теперь я едва не выпал из новой реальности, не в силах поверить самому себе. Мы были внутри просторного молельного зала, своды которого терялись в вышине. Скамейки для прихожан перевёрнуты, образуя многочисленные баррикады. Двери часовни завалены изнутри, но их уже пытались открыть снаружи. Через пока ещё узкий проём, то и дело просовывались ороговелые отростки, сжимающие оружие. Иляс от души палил по ним из аркебузы. Я вдруг понял, что он не заряжает её, а просто снова и снова взводит курок, а затем нажимает на спусковой крючок, однако, выстрел всё равно происходит. Он заметил мой взгляд.

— Как такое возможно? – оторопело пробормотал я.

— Лёха, всё потом! – прокричал он. – Помогай! – И бросил мне ружьё.

Я схватил аркебузу, тотчас прижав ложе к щеке и принялся палить, вслед за старым другом. Пули вылетали из ствола, словно волшебным образом оказываясь там, а затем поражали цели. Вдвоем вести огонь по осаждающим стало намного сподручнее. Не прошло и минуты, как напор жутких тварей ослаб, а потом и вовсе прекратился. Иляс перевёл дыхание, прижавшись спиной к стене. Затем, выглянув из укрытия, и удостоверившись, что всё стихло, глянул на меня.

— Я уж думал, ты не найдёшь способа, — пробормотал он, смахивая пот со лба. – Обычно нас сюда забрасывает самих по себе. Остаются только лишённые тел.

— И много вас таких?

— Каких?

— Да, любых… — ответил я, улыбаясь. – Рад снова тебя видеть.

— Я тоже, — быстро ответил Иляс, снова выглядывая из укрытия. – Слушай внимательно, времени у нас не много.

— Иляс, я слушаю!

— Не меня, его!

В этот момент за моей спиной скрипнула дверь. Только тогда я понял, что пока мы вели бой на этом рубеже, выстрелы были слышны и где-то со стороны алтаря. Я обернулся и чуть не остолбенел второй раз за десять минут. На меня глядел ни кто иной, как Арон. Прикрыв за собой небольшую дверцу, ко мне подошёл погибший многие годы назад Веленский. Он протянул мне сухую, морщинистую кисть. Я пожал ему руку.

— Сабина мертва? – вместо приветствия, хрипло осведомился он.

— Мертва.

— Ты убил?

Я покачал головой.

— Её хватил удар.

— Скверно, лучше бы помучалась, прося о пощаде, — проговорил Арон, глядя на меня безучастным взглядом. Ублюдок тоже мёртв?

— Да.

— Значит, ты свободен. Редкая удача.

— Это не удача, я всё сам подстроил.

— Хвалю, — надменно заявил Арон.

— Мы потому тебя и позвали. Мормилаи могут общаться друг с другом и в этом и в том мире.

— И в том? – протянул я, ошарашенный подобной новостью.

— Слушай и не перебивай, тебе же сказали! – взревел Арон. – Нет времени! Ты освободившийся мормилай, а значит угроза и главная цель для некроманта, который тебя сделал. Он будет тебя искать! Возможно уже ищет! Ни в коем случае не отдавай ему свой амулет. Он же при тебе, так?

Я быстро кивнул.

Спрячь его как можно надёжнее. А на шее носи мой, я знаю, что ты его забрал. Некромант обязательно на тебя выйдет, потому, что он нарушил нерушимый обет перед заказчиком. Хозяин убит, а мормилай жив. С момента смерти хозяина мормилая, некромант тоже про́клятый, как ты, я или он! Но по-другому! Он… в общем он очень виноват кое перед кем, кого ты, как мне сказал Иляс, уже видел.

— Виноват? – тупо протянул я.

— Некромантам даёт силу чудовище с тысячей рук. Они несут ему рабов. Наши души! В обмен на силу. Мормилаев создают вовсе не для служения, это так… земное дополнение. Богатство, помноженное на власть. Но они сами обмануты и не знают, что творят с нами. Они никогда не видели ни этого мира, ни проклятого Амбраморкс!

— Значит, некромант, который меня создал после смерти Антони тоже проклят и окажется здесь?

— Не сразу! Какое-то время он останется там! Но нарушение клятвы будет мучить его. Сила будет менять человеческую сущность, превращая в ночного монстра. Он больше не сможет увидеть лика солнца и есть обычную пищу. Его будет влечь только кровь, и рано или поздно тварь окончательно спятит. Их называют по-разному, но чаще всего вампирами.

— А за что его наказывает тварь с тысячей рук?

— Не каждый может стать некромантом. Он ищет особые души десятилетиями, чтобы потом шаг за шагом толкать на постижение тёмного знания, а потому их немного. Каждый, который ошибся, это оплеуха ему.

— Но почему некромант будет искать меня?

— Ты свободный мормилай. Ты вхож в оба мира. Ты угроза для твари. Он очень боится разоблачения. Некромант будет тебя искать, чтобы укокошить. Так он может вернуть милость и снять с себя порчу.

— Не могу себе представить, чтобы «оно» чего-то боялось.

— А ты меня послушай, щенок! – снова вскричал Арон.

— И почему ты так хорошо осведомлён о его делах, кстати? – и глазом не моргнув, парировал я.

— Я был убит одиннадцать лет назад.

— Лёша, тут по-другому течёт время, — подал голос Иляс. – Я же говорил тебе. День тут равен часу там.

— Одиннадцать лет назад, — снова проговорил Арон, надвигаясь на меня, глядя безумными глазами.

Только теперь я понял.

— Двести шестьдесят лет… — пробормотал я, чувствуя, как мурашки бегут по коже. – Но как ты…

— Столько продержался? Я и сам не знаю, — ответил Арон, остановившись вплотную. – Наверное, это и есть мой ад. Спрячь амулет! И убей первым.

Глава 23

Везение случайно лишь для глупца. Для умного это плод труда и подготовки.

— Ты сегодня особенно молчалив, — прошептала Агата, заглядывая мне в глаза, словно желая прочитать там ответ на незаданный вопрос.

— Столько навалилось, — ответил я, старательно выдерживая её взгляд. – Но мы всё ещё не плаву.

— Думаешь, прокурор вернётся?

— Нет. Если бы у него что-то было, меня бы уже увели.

— А что Хшанские?

Я улыбнулся.

— Ты прямо, как я. Задаёшься теми же вопросами.

— Не совсем, — улыбнулась в ответ Агата. – Я только спрашиваю.

— Я слышу укор?

— Нет. Хочу знать, что будет дальше.

— И жили они счастливо! – сказал я, целуя её в мочку уха.

— И умерли в один день, потому, что им подкинули бомбу в дилижанс.

— Да не подкинут уже, наверное, — хмыкнул я. – Я вырвал у Ольги жало.

— То есть ты не отрицаешь, что вся история с убийством Михаила — это твоя работа?

— Зачем мне отрицать? Ты же не прокурор.

Агата повернулась спиной, забрасывая мою руку себе на талию так, чтобы ладонь легла ей на живот.

— Всё равно опасно, — прошептала она.

— По-другому не будет.

— Я хочу, чтобы ты мне рассказал.

— Что, любимая?

Она некоторое время молчала. И это молчание было сонмом вопросов, многие из которых, задавались бы крича. Я знал, что она хочет спросить. Она знала, что я отвечу. Она хотела правды, сознавая, что я её не озвучу, просто потому, что не определил сам. Она просто хотела. Хотела того, чего нет и, вероятно, не будет никогда. Но хотела, не могла не хотеть.

— Я не знаю, сколько смогу так.

— Сможешь?

— Да.

— А что потом? Уйдёшь от меня?

— Не надо меня обижать.

— Прости, — сказал я и снова поцеловал её, теперь в шею.

— Я счастлива с тобой, — вдруг проговорила Агата, и её голос дрогнул. – Мне очень хорошо.

Она всхлипнула. У меня язык не повернулся спросить: «Почему же тогда ты плачешь?». Это было и так понятно. И это было больнее всего.

— Засыпай, — прошептал я. – Завтра новый день.

— Почему так говорят? Новый. Мы же не знаем, что случится. Будет он новым или таким же точно, как все предыдущие. Намного вероятнее, что он будет старым. Завтра старый день! И это куда как убедительнее. Потому, что старый день пройден. Ты не ждёшь от него сюрпризов.

— Ты права, — согласился я. – Отдыхай, любимая. Завтра будет старый день.

«И снова соврал».

В ту ночь я не сомкнул глаз. Мне не было нужды высыпаться, чтобы оставаться свежим. Мормилай может сутками бодрствовать, а сон — это скорее аномалия. И хоть я к этой аномалии привык, теперь кое-что изменилось. Во-первых, я знал, что могу оказаться не в объятиях целительной дрёмы, а в «грёзах», которые видят лишь проклятые. И лишний раз попадать туда, мне совершенно не хотелось. Во-вторых, новый день должен был расставить все точки над и. Когда я только получил письмо от ордена моих вероятных покровителей под знаком пера и луны, я ожидал свершений, знаний, доступа к определённой власти и знакомствам. Но теперь… Теперь. Я ни на секунду не сомневался в том, что это тоже раунд некоей игры. Всё было не случайно. Мозаика, многие части которой, отсутствовали начинала складываться.

«В городе действуют силы, которые не просто выше законной власти мелких чинуш, они превыше даже баронов и герцогов. Повсюду кишмя кишат шпионы и информаторы. Каждый ненавидит каждого. Но главное! За мной идёт охота. Меня выслеживает некромант. Но ведь он знает, где живёт покупатель. Знает, как выглядит Веленский и мормилай. Почему же этот ублюдок не явился сам?».

Ответ на этот вопрос был лишь один.

«Он знает, что я убил Антони и занял его место. Он видит во мне опасность. Он наблюдает и направляет игру. Так почему же Мирел Арджинтарий до сих пор не сделал ход? Отчего не явился по мою душу? Сделал. И не один. Некромант приготовил ловушку, и ждёт, когда я наступлю в неё».

Я лежал, в который раз уставившись в потолок невидящим взглядом, а в сознании проплывали дни, события, лица.

«Перо и луна появились после смерти Антони. Они призвали меня на разговор. Пришли двое. Они были аккуратны, не слишком пытливы, сдержаны. Не говорили ни о какой конкретике, размазывая палитру полуправды, размеренными мазками, затуманивая мой разум. Тайны, загадки – это всегда сладко. Это пропуск к истине, которую может желать горящий от осознания нежданного спасения из плена проклятый. И я клюнул. Поверил. И если бы не Арон... Господи, если бы не чёртов Арон!.. Я бы точно попался. Некромант всё время за мной наблюдал. Возможно, шпионы, которых вычислили мои люди вовсе и не принадлежали Хшанским. Или по крайней мере, были не все из них были подконтрольны именно им. Некромант наблюдал за продолжением спектакля, в котором маска играла роль Антони. Он терпеливо выжидал, когда мы с Михаилом пожрём друг друга. Ведь это так удобно, поманить менять некоей защитой, которую я вот-вот получу, а самому смотреть, как мы уничтожаем друг друга, чтобы потом явиться под занавес и забрать награду. Но я победил в противостоянии с Хшанскими, переиграл и их, и его. И тогда он пошёл ва-банк, назначая встречу. Это точно он. Теперь я уверен, я знаю».

— Агата, ты спишь?

— Да… — ответила она тихо и мило посапывая в подушку.

— Приготовь мне на завтра самый мешковатый костюм, какой только есть в гардеробе Антони.

— То есть? – спросила Агата, тотчас просыпаясь. – Что-то случится?

Она тяжело выдохнула, и не давая мне заговорить, продолжила:

— В общем, понятно. Можешь не отвечать. Говори конкретнее, что именно нужно.

— Нужен кафтан, под которым можно спрятать стальной нагрудник. И какие-нибудь штаны… очень широкие… с рюшечками, кружевами, хоть бахромой! Чтобы они были широкими, и там можно было что-нибудь спрятать.

— Ты меня пугаешь.

— Прости.

— Хватит этих бесконечным прости, лучше пообещай!

Я задумался, подбирая слова.

— Агата, завтра кое-что произойдёт. Если всё удастся, мы уедем отсюда, я обещаю.

— А если не удастся?

— Ты не сгинешь в нищете никогда, я оставлю…

— Не смей! – вскричала Агата, резко оборачиваясь и хватая меня за горло. – Не смей сулить мне сытую жизнь! Я не хочу быть сытой дважды вдовой!

Её пальцы ослабли, а глаза наполнились слезами.

— Пожалуйста…

— Агата…

— Пожалуйста, милый…

— Агата, ты же умная… Ты знаешь…

— Да к чёртям собачим этот ум и знание… — прошептала она, бессильно опадая на подушки. – Всё. Алёшенька… Хватит. Давай закончим на этом… Мы поняли друг друга. Пойдём.

— Куда?

— Выбирать тебе это треклятый костюм!

Мне оставалось лишь робко согласиться, очередной раз про себя отметив, что Агата не просто красивая, умная и благородная женщина. Она недостойна той судьбы, что ей выпала. Она была настолько выше и чище всей той грязи и лицемерия, витавшей вокруг, что мне не хватало совести даже благодарить её за понимание. Просто потому, что эта благодарность стала бы очередной иглой, воткнутой в её сердце.

Я стоял в оружейной и мерил один за другим многочисленные наряды покойного Веленского. Агата придирчиво их изучала, давая комментарии и ремарки.

— Мне будет проще, если ты скажешь, что конкретно будешь прятать, — наконец, обронила она, когда я отмёл очередной костюм.

Я подошёл к стойке с оружием. Оглядел мой арсенал. Затем остановился у шкафа с пистолетами, извлекая на свет обновку. Мартин отработал как нельзя лучше. Я снабдил его умопомрачительной суммой, прежде, чем отправить к новгородскому мастеру, и парень не подкачал. В ладони легли два пистолета, которые бы стали венцом многим коллекциям. Миниатюрные, едва ли не вдвое меньше обычных. Короткий ствол, расширенная, но закрытая наружная пороховая камера, препятствующая попадаю воды и высыпанию пороха. Надёжный, компактный, убойный.

— Нужно спрятать это, — сказал я. – А поверху нацепить пояс с этим. – Я показал Агате на два других пистолета, старых, приобретённых ещё Веленскими, длинноствольными и громоздкими.

— Поняла, — ответила Агата, покусывая губу. – Сейчас.

Мы вернулись в спальню спустя час или около того. Она старалась. Старалась так, как быть может не старалась никогда в жизни, одевая своего «господина». Мы замерли, лёжа под одеялом. Её ладонь скользнула в мою.

— Спать? – шепнул я.

— Нет, — ответила Агата, набрасываясь на меня.

Словно рысь, ловко и бескомпромиссно нападающая на добычу, Агата накинулась на меня. Оказавшись сверху, она принялась осыпать меня поцелуями. Её тело дрожало каждой клеточкой, её мысли были материальны. Она шептала о том, как меня любит, кричала о том, как ей хорошо, и молчала про то, о чём боится говорить. Жар тела Агаты будоражил моё сознание, воскрешал плоть, сковывал мысли и парализовала страхи.

— Алёша, — мурлыкала она. – Алёша!

А мой истерзанный разум вторил ей, отдаваясь без остатка. Мы полюбили друг друга. По-настоящему полюбили, как две души, которые были рождены, чтобы быть вместе. И всё, что случалось до и будет после, растворялось в текучей страсти двух горячих тел.

— Ещё, — требовала Агата, едва мы замирали.

— Ещё, — упрямо твердила она, когда мы снова останавливались, чтобы отдышаться.

— Ещё, — шептала она под утро, когда солнечные лучи коснулись задёрнутых штор.

— Пора, — сказал я, обрушивая на нас реальность, словно высший приговор, когда за окном на улице по мостовой задребезжала бочка молочника.

Агата выскользнула из-под одеяла, быстро накинула одежду и выбежала прочь, ничего не сказав.

— Я тоже люблю тебя, — глухо прохрипел я, когда хлопнула дверь.

Перво-наперво я проинструктировал Роберта. Возможно, следовало сделать это заранее, но мне показалось логичным действовать нахрапом. На всякий случай. Парнишка только встал и насыпал корм коням, когда я в исподнем ворвался конюшню, до смерти его перепугав.

— Сегодня везёшь меня в трактир Проходимец. Где он знаешь?

— Да, господин, — ответил Роберт, едва не икая от удивления.

— Будешь ждать меня там до заката. Время от времени тебе надо будет отходить. Куда хочешь. Пописать, покакать, поесть, посчитать ворон. Не менее, чем раз в час-два слезай с козлов и уходи, так, чтобы ты не видел дилижанса. Усёк?

— Да, господин.

— Вопросы есть?

— Но… Нет, господин.

— Давай, задавай, — нетерпеливо проговорил я, видя, что он сомневается.

— Я… ну, это… как бы…

Парнишка едва ли не плакал, силясь осознать, что за странную просьбу формулирует его наниматель.

— Тебе и не надо понимать, — спокойно, стараясь говорить медленней, сообщил я. — Сегодня ты не отвечаешь за лошадей и дилижанс. Ты должен иногда уходить, чтобы кто-то… Ну, вот, кто угодно… Мог заглянуть внутрь нашего экипажа.

— Заглянуть? – тупо протянул опешивший мальчишка.

— Да. Я так хочу. Мне нужно. Задача ясна?

— Ясна! – просияв, ответил он.

Ландскнехты выстроились во дворе, словно армия. Трое, но какие.

«И откуда вам знать, что будет?».

Каким-то внутренним чутьём, мои наёмники предвосхитили вероятную драку, явившись, едва я их созвал, во всеоружии, и, будто бы даже при параде. Все нацепили береты с цветастыми перьями, а их заношенные похожие на шутовские шоссы, раздуваемые ветром, смотрелись не иначе, как походные шатры.

— Милош, сегодня будет бой, — без прикрас начал я. – Как и когда он начнётся, я не знаю. Сколько будет нападающих и кто они, тоже.

— Скви-ерно, — сурово ответствовал он. – Задачи?

— Кто из вас лучший в слежке и преследовании?

— Я, — не задумываясь и не дожидаясь ответа командира, заявил Сепп.

Я глянул на Милоша, тот согласно кивнул.

— Переоденься во что-то неприметное. Чем глупее будешь выглядеть, тем лучше.

Наёмник нахмурился.

— У меня нет другой одежды.

— Подберём, — бросил я, смеряя его взглядом. – У тебя будет самая сложная задача. Одежда – ерунда.

— Что я должен делать?

— Не ты, вы все. Задача общая, но по ролям, — сообщил я, осматривая своё скромное воинство. — Мы поедем в трактир Проходимец. Милош и Мартин будут со мной. Я поднимусь в комнаты наверху, а вы останетесь в зале у входа, где будете весь день балагурить. Ваша задача планомерно надираться, чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, что вы пьяны, и постепенно лишаетесь боеготовности? Вопросы?

— Пока понятно, — хмуро доложил Милош. – А потом?

— У вас двоих скорее всего не будет потом. Целый день изображайте скучающих наёмников. Но без фанатизма. Без драк. Вас должны видеть, но не более. Не приведи, Вседержитель Лот, вас выдворят за какую-нибудь грязную свару…

— А я? – вступился Сепп.

— Ты сегодня будешь моей тенью. Для этого тебя и переоденут. Ты выдвигаешься один, прямо сейчас. Прикинь на месте, где будешь околачиваться. Потом прибудем мы. В какой-то момент, скорее всего будет именно так, я выйду из трактира с неизвестными тебе людьми. Ты пойдёшь следом.

— Пешим? А если они увезут вас?

— Это проблема, — согласился я. – Возьми лошадь. Неприметность от этого пострадает, но тут уж, как ты сам отыграешь.

— Но делать-то что?

— Сегодня меня попытаются убить. Очень может быть, что убьют. Может статься, что попытаются зарезать прямо в Проходимце, тогда на мой крик должны прибежать Милош и Мартин.

— Мы будем слушать, — тотчас отозвался Милош.

— Но, ко ли меня выведут наружу и увезут куда-то ещё, вмешаться сможешь только ты, Сепп. — продолжил я. — Если охраны будет больше, они не посмеют, а мой шанс сделать задуманное, канет в лету. Ты будешь меня подстраховывать один.

— Как я пойму, что пора?

— Боюсь, что тут не будет инструкций… Ты просто поймёшь.

— Скажити-е, что ими-ено и-ему ди-елайт? – проговорил Милош.

Я никогда ещё не видел главу моей охраны столь сосредоточенным. Его акцент стал особенно явным, будто бы он и правда переживал о судьбе нанимателя.

— Следить. Смотреть. Если меня увезут, следовать. А там… куда бы меня не доставили, ждать, выискивая позицию.

— Так можи-ет и ни-е получиться. Что и-если, вас доставят на закрытую ти-ериторию?

— Сепп, ты же лучший в слежке и преследовании? – спросил я, глядя ему в глаза.

— Всё так, — кивнул он, и я увидел в его взгляде железную уверенность. — Я сделаю, — коротко ответил мужчина.

— Будет успех, я озолочу вас. Больше работать не понадобится.

— А дом? – не унимался Милош. – Вы вси-егда оставляли одного из нас на защите особняка.

— Да. Я думаю об этом известно моим врагам. Поэтому двое будут изображать сопровождение, а третий, который обычно охраняет дом, переодетый последует за мной. Надо усыпить их бдительность.

Мы прибыли в Пройдоху к полудню. Заведение располагалось в стареньком двухэтажном деревянном доме. Вместо вывески с названием, над дверью красовался резной башмак с дыркой на пятке. Не смотря на раннее время, вокруг уже крутились завсегдатаи и местные забулдыги. Они цеплялись к прохожим, клянча на выпивку. Когда подле входа остановился дилижанс из которого вышел некий благородный в карнавальной маске, а за ним последовали ряженные наёмники, мы привлекли внимание едва ли не всей улицы. Ландскнехты разместились в общем зале не первом этаже, как и условились, а я отправился в крыло с помещениями под аренду. Остановившись напротив комнаты с табличкой «12», я коротко постучал. Ответа не последовало. Я постучал снова. По ту сторону двери господствовала тишина.

Тогда я достал из-за пояса пистолет и легонько толкнул дулом дверь. Комната была пуста. Узкая кровать, ночной горшок, стул у окна, полуразвалившийся огарок свечи, вот и весь скудный интерьер. Я вошёл, прикрыв за собой, и выглянул в окно. Оно выходило на другую улицу, не ту с который мы зашли. Даже не улицу, переулок, залитый помоями и хламом, который выбрасывали прямо из окон. Подхватив стул, я поставил его в центр комнаты и сел лицом к двери, взяв по пистолету в каждую руку. Ждать пришлось долго. Часы тянулись мучительно, превращаясь в бесконечность, но никто не являлся. Я оставался собран и неподвижен.

Стемнело, из-за окна потянуло дымком от зажигаемых масляных фонарей. Я ждал. То и дело в коридоре развались чьи-то шаги, но каждый раз невидимые мне гости миновали дверь комнаты с номером двенадцать. Я уже начал думать, что всё сорвалось и где-то просчитался, как вдруг шум очередных шагов прервался за дверью. Раздался стук.

— Входите, — проговорил я.

В помещение вошёл Адам Костиль, тот самый седой мужчина, с которым мы уже однажды встречались. Следом за ним пришёл и второй – Станислав Обнорский. Заметив оружие в моих руках, они переглянулись.

— Вот видишь, Станислав, — сказал Адам, едва заметно улыбнувшись уголком рта. – Поэтому всегда нужно стучать. Вежливость и предусмотрительность не раз избавляли меня от случайной пули.

— Добрый вечер, — сказал я, вставая.

— Добрый вечер, — хором ответили гости.

Я потянулся было, убрать пистолеты за пояс, но Адам меня опередил.

— Не трудитесь, сударь, прошу. Вам не понадобятся пистолеты до конца вечера, просто оставьте их здесь, вот хотя бы на постели. Потом заберёте.

— Оставить? Вы куда-то собираетесь меня пригласить?

— Предлагаю, — кивнул Адам. Сейчас мы немного прогуляемся и кое с кем вас познакомим.

— Ну, что ж вы меня заинтриговали, — проговорил я. – Но саблю я оставлю на поясе, даже не просите об обратном.

— Как можно, как можно? – добродушно отозвался Адам. – Я прекрасно вас понимаю. Холодное оружие — это не только средство убийства, но лацкан на платье дворянина.

— Истинно верно, — согласился я, поправляя маску. – Тогда, раз мы всё выяснили, прошу, ведите.

Станислав вышел из комнаты первым, а Адам взяв меня под руку пошёл рядом. Для того чтобы спуститься на первый этаж мы воспользовались другой лестницей, не той, по которой я поднимался днём. Оказавшись на первом этаже, я едва не застонал от разочарования. Станислав вывел нас на другую сторону дома в узкий и тёмный переулок, где уже поджидал закрытый дилижанс.

«Вот и посыпался мой план, — думал я, забираясь внутрь просторной кареты с занавешенными изнутри окнами. – Ладно, отступать уже поздно».

Глава 24

Злость – самая бесполезная, но и самая сильная эмоция. Она не способна созидать, и каждый кто воспользуется её силой, заплатит.

Карета покачивалась, то наезжая на камни, то проваливаясь колёсами в распаханную грязь на тракте. Ехали долго, почти не переговариваясь. Мои спутники молчали. Я обратил внимание на то, что Станислав немного нервничал. В карете было темно, но для меня это не было помехой. Не взирая на то, что на улице становилось прохладно, он потел, то и дело промакивая лоб платком. А когда в руках не было платка, пальцы всё время норовили что-то теребить, будь то край сидения или завязки на манжете. Наконец, карета остановилась. Станислав выскочил наружу, как ужаленный, и замер, придерживая для нас дверь. Выйдя на улицу, я с интересом огляделся. Карета стояла в закрытом могучими стенами дворе, а над нами возвышалось колоссальное строение, которое язык не поворачивался назвать особняком. Узкие башни с окнами-бойницами без остекления, казались стрелами, метящими во мрачные небеса у нас над головами. Стены из серого камня, такого древнего, что я невольно задумался о дате постройки.

— Что это за дворец? – спросил я с неподдельным интересом.

— О-о-о, нет. Это, конечно же, никакой не дворец, но небольшой замок, — ответил Адам. – Это моё родовое гнездо. Тугпайд.

— Тугпайд, — повторил за ним я, смакуя название. – Что это значит?

— Каменный шалаш. Мой предок, который его построил, был человеком скромным, но и не лишённым юмора.

— Оригинально, — согласился я.

— Прошу за мной, — проговорил Адам, широким жестом приглашая меня к парадной двери.

Внутри замок выглядел весьма скромно. Никой роскоши, никаких полотен на стенах, не было ковров, от чего даже мне стало неуютно и холодно. Я тотчас подумал о том, что здесь скорее всего никто не живёт.

«Возможно это место сбора ордена, если он вообще существует».

Мы шли, минуя залы, поднимались по лестницам, сворачивали. На пути не встречалось ни души.

— Где ваша прислуга? – осведомился я, не собираясь идти, словно послушный кролик. – Почему нет и намёка на протапливание?

— Сколько у вас появилось вопросов, — не оборачиваясь проговорил Адам.

Я почувствовал в его голосе совершенно иные нотки, нежели ещё час назад. Приветливость, как испарилась, а её место заняло раздражение и холод. Такой же колючий и пустой, как замок.

— Не собираетесь отвечать? – осведомился я, останавливаясь.

Мои спутники замерли. Станислав уже едва сдерживался. Его глаза бегали, а рука откровенно тянулась к поясу с рапирой.

— Мы почти пришли. Сейчас вы получите ответы на все ваши вопросы, — медленно проговорил Адам, глядя на меня остеклевшими и, словно, потухшими глазами.

В руке он держал канделябр с тремя зажжёнными свечами. В их свете его глаза казались демонически злобными, он смотрел на меня как на человека, которого уже не существовало.

— Ну, что ж, ведите, раз уж мы пришли, — так же медленно произнёс я.

Мы вошли в просторный зал, единственный во всём замке украшенный. На стенах висели стяги с гербами, их было так много, что я против желания начал изучать каждый. Некоторые оказались знакомыми. Я не сразу, но вспомнил, где их встречал – на войне, на стороне противника, разумеется.

— Что символизирует эта коллекция? – осведомился я.

— Побеждённые дома, подвластные нам, — ответил рычащий и издевательски самодовольный голос за моей спиной.

Я обернулся и увидел существо, которое не заметил, войдя в зал. Уж не знаю, пряталось оно, спрыгнуло с потолка или материализовалось из воздуха. В тот момент, мне бы не показался безумным ни один из вариантов. На меня смотрело жуткое, омерзительное нечто. Бледная кожа, широкий рот, полный острейших клыков, торчащих наружу, сутулые плечи, вместо волос, какие-то редкие и засаленные, совершенно седые патлы, растущие островками по неимоверно распухшему черепу. Длинные руки доставали почти до колен, а вместо ногтей росли когти по длине больше похожие на ножи. Я замер, говорясь к, возможно, последнему бою.

— Сними маску, — велело существо.

Я отчего-то почувствовал, что это не просто слова. От них «тянуло» сверхестественной силой и сутью. Решив пока не делать резких движений, я подчинился.

— Не очень ты похож на Антони Веленского, — посетовал вампир.

— Ты тоже не очень похож на Мирела Арджинтария, — отозвался я.

— Значит, узнал? – прошипела тварь, растягивая омерзительный рот в жуткой гримасе, которую язык бы не повернулся назвать улыбкой.

— Нет, догадался.

— Ты заставил меня страдать, — продолжил вампир. – Тех, кто мне перечит я вешаю. Но ты зашёл куда как дальше…

— Ты тоже заставил меня страдать, — парировал я, как ни в чём ни бывало. – Думаю, мы квиты.

— Ты мне не ровня, кусок гнилого мяса! – вскричал вампир. – Подойди!

Я повиновался, двигаясь так, чтобы ничем не выдать волнения. Выказывая послушность и спокойствие.

— Амулет, — рявкнула тварь, втягивая ноздрями воздух. – Быстро!

Я снова повиновался, безропотно сняв с шеи амулет и передал его вампиру.

— Да-а-а-а… — протянул монстр. – Ты был той ещё занозой, но мясо не может противостоять волку.

Вампир протёр ладонь над амулетом и его губы пришли в движение. Он бормотал слова, смыл и значение которых я понимал, а над амулетом возникло призрачное голубоватое свечение. За моей спиной безропотно переминались с ноги на ногу Адам и Станислав. Вампир был так занят ворожбой, что не заметил, как я сделал шаг в сторону, разворачиваясь к людям, что привели меня сюда.

— Дьявол… — прохрипел Мирел. – Невозможно… Где ты это взял?! – взревел он, отрывая взгляд от амулета.

— Не твоё дело, — ответил я, скользнув пальцами к поясу за спиной.

Рукояти миниатюрных пистолетов легли в ладони. Я вскинул руки и поочерёдно выстрелил с каждого в провожатых. Стоявшие в немом потрясении Адам и Станислав даже не пытались уворачиваться и сопротивляться. Каждый послушно встретил по пуле. Я же тотчас получил тяжелейший удар в висок. Сила вампира была такой, что меня швырнуло в сторону метра на три. Но сразу же поднимаясь, я обнажил саблю. Мы замерли друг напротив друга, напряжённо переглядываясь.

— Тебе конец, ублюдок, — крикнул вампир и прыгнул.

Я успел увернуться чудом, в последний момент разминувшись с жуткими когтями. Увы, времени на удар у меня попросту не осталось. Вампир снова замер, припав к полу, встав на четыре конечности, словно гепард, готовящийся к новому прыжку. Я же отчётливо понимал, что нельзя ни бежать, ни продолжать танцевать. Он быстрее. Нужно идти на риск.

Вампир снова взвился в воздух целя мне в грудь. Я шагнул к нему навстречу, в последний момент подныривая под него, нанося удар за спину. Клинок вошёл в плоть, я это почувствовал, однако тварь никак не отреагировала, снова атаковав. Мощный удар в спину сбил меня с ног, я упал на четвереньки, чудом не разбив оба колена, но выронил саблю. Едва рука потянулась к ней, Мирел схватил меня сзади, разворачивая. Но он поторопился, движение к сабле было обманным. Моя левая рука уже сжимала нож, который я выхватил из-за голенища сапога при падении. Вампир потянулся зубами к моей шее, и я вонзил нож ему в глаз.

Чудовище наконец-то почувствовало боль. Его истошный вопль едва не стоил мне слуха. Подхватив с пола саблю, я обернулся, как раз в тот момент, когда он протянул ко мне когтистые лапы, безумно ревя. Двойной мулинет крест-накрест, перерубил Мирелу обе кисти. Он в изумлении уставился оставшимся глазом на белёсые культи. В то время, я скользнул в бок и рубанул его под колено. Ещё два рубящих удара и вампир лишился ноги. Шипя от боли и заходясь нечленораздельными проклятиями, Мирел корчился, исходясь в истовом припадке ярости, которую сменял страх. Не обращая на него внимая, я направился к телам Адама и Станислава. Адам умер на месте, а Станислав успел выползти в коридор. Там я его и застал. Услышав мои шаги, он попытался достать из-за пояса пистолет, но укол сабли под рёбра пресёк его движение. Высвободив клинок, я уколол ещё дважды в область лёгких и вернулся в зал. Вампир пытался доползти до отрубленных конечностей, извиваясь, словно змея.

— Ну, что Мирел, может, всё-таки поговорим?

В ответ лишь вой и бормотание.

— Я подожду. Благодаря тебе, я научился этому.

Тянулись часы, а вампир продолжал себя вести так, словно не был у меня в руках. Он хрипел, злословил и непрестанно пытался добраться до отрубленных рук. Я раз за разом пинком отправлял их в сторону, пронзая его тело саблей. Мирел вопил от боли, но не умирал, как и не собирался со мной говорить. Я же не спешил его убивать. Во-первых, я не знал, как. Живучесть чудовища впечатляла. Во-вторых, мне нужны были ответы. Стало заметно светлее, и вскоре через узкие бойницы появились первые лучи встающего солнца. От этого зрелища Мирел пришёл в неописуемый ужас. Он уставился на дорожки света, тянущиеся через зал, а затем на меня. Тут то я и припомнил слова Арона: «Он больше не сможет увидеть лика солнца и есть обычную пищу».

— Свет не любишь? – осведомился я. – А давай-ка проверим, любит ли он тебя!

С этими словами, я схватил его за единственную оставшуюся на теле ногу и потащил к ближайшей световой дорожке на полу. Мирел возопил так, что снова едва меня не оглушил. Но теперь в голосе совсем не осталось ярости и злобы, был ужас. Первородный и сжигающий.

— Что ты хочешь? – взмолился он.

— Ответы, — сказал я и выволок его на дорожку света.

Тело вампира мгновенно задымилось, его начало трясти, будто от лихорадки. Я поспешно убрал его от света, боясь перестараться, и клянусь, впервые за всё время пребывания в замке мне почудилась неподдельная мольба в его крике.

— Я сделаю всё, что ты скажешь!

— Вот и славно, — устало сообщил я. – Поговорим.

Обойдя его так, чтобы видеть лицо вампира, я застыл, глядя на него.

— Что ты собирался сделать с моим амулетом?

— Закрыть проход в Амбраморкс, — хрипя пробормотал Мирел. – Амулет нельзя сломать оружием или разбить молотом, только снять чары, удерживающие душу.

— Мою душу внутри амулета? – уточнил я. – Значит, её возможно вернуть обратно в моё тело?

Он вдруг рассмеялся, а в глазах вампира на миг проглянуло прежнее властное и самодовольное торжество.

— Амулет — это не вместилище души, мормилай. Твоя душа в Амбраморксе. Амулет – портал, твоя связь с тем миром. Через него ты видишь себя там. Если связь прервать, твоё тело здесь умрёт.

— А душа там? Достанется Дулкруду?

Улыбка сползла с его жуткого лица.

— Да, я знаю, как его зовут. Я его даже видел, — сообщил я, придвигаясь ближе. – И я смог от него сбежать.

— Он всесилен…

— Только над такими подонками и мразями, как вы, — сказал я, покачав головой. – Ты не ответил. Можно ли вернуть мою душу в тело?

Он медлил, я видел, что в глазах вампира метается мысль.

«Темнит. Что-то не так. Почему он скрывает от меня ответ?».

— Понятно, — сказал я и выволок тело на свет.

Ор снова заорал, но я не спешил возвращать вампира в тень. Дымящаяся кожа начала покрываться волдырями и лопаться. Лихорадка принимать такую форму, что даже без рук и ног тело двигалось буквально подпрыгивая. Схватив его за уцелевшую ногу, я оттащил вампира в сторону.

— Что ты скрываешь, тварь? Говори!

— Я скажу… — хрипел вампир. – Я скажу… Скажу… Скажу… Поклянись… Поклянись, что не станешь вновь.

— Я не собираюсь тебе ни в чём клясться.

— Я знаю кое-что такое… что не скажет тебе никто больше… Секрет… Твоей силы…

— О чём ты?

— В ту ночь… — прошептал он, облизывая обгоревшие губы. – Когда я тебя сделал… Я допустил ошибку… Я знаю, что ты меня видел…

И я действительно вспомнил. Каменные стены, горящие факелы, и лицо, перекошенное от ужаса и удивления. И я, смотрящий на всё со стороны, будто моя душа наблюдала за работой повелителя кадавров. Некромант склонился над мертвецом.

— Говори, — нетерпеливо потребовал я.

— Клянись, что не будешь меня жечь.

— Слово офицера, я не буду тебя жечь, — сквозь зубы пробормотал я.

— Хорошо… хорошо… — прохрипел вампир. – В ту ночь, когда я тебя оперировал и почти всё было готово… ты очнулся.

— Что?!

— Я уже начал ритуал… Твоя душа уходила в Амбраморкс через амулет… И вдруг ты очнулся… Ты не был мёртв.

— Что было потом? – проговорил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я попытался запечатать тебя силой, но ты начал сопротивляться. Чары не воздействовали на тебя. Твоя душа… все дело в ней…

Он вдруг гадливо ухмыльнулся и захихикал.

— Ты такой же как я! Ты – некромант!

— Не неси чушь! – вскричал я.

— Не понимаешь… Я верю, что ты не учился… Может, даже не знал… В тебе течёт тёмная сила… Искра от чёрного солнца над Амбрамоксом… Поэтому ты и смог противостоять мне… Даже не сознавая этого и будучи при смерти.

— Что ты со мной сделал?

— Я прервал ритуал… — выпалил вампир, тяжело дыша. – Портал закрылся… Твою душу разорвало надвое. Часть там, а часть тут… в твоём теле.

— Я что… живой?

— Ты не живой, но и не мёртвый. Это уникально! Это величайший дар!

— Дар? – проговорил я, чувствуя, как глаза застилает кровавая пелена. – Дар?! По-твоему, это дар?! Ты отнял не только мою душу, но ещё и жизнь!

Я схватил вампира, снова выволакивая на солнце. Он ревел и плакал, кричал и завывал, но я не двигался с места, прижимая его к полу.

— Ты поклялся! – визжал он, занимаясь пламенем. – Ты дал слово офицера!

— Так я и не офицер больше! – завопил я, заглядывая в его безумные глаза, лишь крепче прижимая бьющее в конвульсиях тело к полу. – Я – мормилай! Мормилай! Мормила-а-а-ай!

Прошло минут пять, а может и меньше. Тело вампира в конце концов вспыхнуло, словно слог сена, и я отдёрнул руки не в силах терпеть жар. Он больше не кричал, вскоре превратившись в кучку пепла на каменных плитах. Я долго смотрел на то, что осталось от вампира, чувствуя опустошение, пребывая во всепоглощающей апатии. Что делать дальше, куда идти? Я ничего не понимал.

«Агата… — наконец, подсказал, снедаемый отвращением разум. – Я обещал… Мы уедем…».

Попетляв по многочисленным залам и переходам, я вышел из замка. Кареты не было. Только теперь, я понял, что упустил.

«Был же ещё извозчик! Черт меня подери… Ладно… С этим уже ничего не поделать».

Я побрёл по дороге, благо она была лишь в одну сторону. Ориентиром для меня стала узкая колея от колёс экипажа. До Крампора пришлось идти очень долго, и когда мне уже начало казаться, что заблудился, появились первые постройки пригорода. Встречающиеся люди, косились на меня со страхом. Шутка ли, мимо них шёл бледный, как смерть человек. Взгляд способен гвозди загибать, сам в грязи, саже, крови. В душе клокотала буря эмоций, но не было в них утешения и радости.

«Я победил его, но ничего не получил взамен. Спасение? Разве это спасение? Я получеловек, полумертвец. А ещё я некромант… пусть и не раскрывшийся во всей красе… Мда… Вот уж не знаешь, что найдёшь… Куда укажет путь шальной звезды по имени месть».

Дойдя до особняка Веленских, я немного успокоился. Уже смеркалось, и на улицах зажигались масляные фонари. Мысли начинали приходить в порядок. Толкнув калитку, я ступил во двор и замер. Сжимая в руках верный меч, на камнях лежал Милош. Застывшие и остеклевшие глаза устремились в небеса. У него был распорот живот, а внутренности выпотрошены наружу. Я бросился к двери в дом. Ещё тело. Сепп. Отрублена голова. Я медленно побрёл во флигель слуг, не чувствуя ни ног, ни рук. Мартин. Роберт. Убит в своей комнате Каспер. Майя лежит лицом вниз в луже крови. Я застыл у двери в комнату Агаты. Дверь открыта, но не было сил, сделать шаг и заглянуть туда.

«Возьми мой амулет, — сказал я ей, уходя в то злополучное утро. – Сбереги его. Спрячь!».

Я не знаю, сколько стоял так. Наконец, сделал шаг. Ещё один. И ещё. Агата сидела на постели, глядя перед собой.

«Жива! – вскричало сердце. – Агата!».

Я бросился к ней, падая на колени. Обхватил её ладони, принялся целовать. Агата глядела на меня, словно не узнавая. Затем медленно подняла руку, сбрасывая с плеча рукав платья. На груди была рана, судя по виду очень глубокая, нанесённая кинжалом.

«Почему нет крови? Что с тобой?».

И тут я услышал её голос… в собственной голове.

«Они забрали твой амулет. И сделали ещё один… мой».

«Агата, любимая! Кто это был?».

«Какая разница?».

«Разница есть! Я отомщу!».

«Мне нет дела до твоей новой мести, Алёша».

«Агата, любимая, мне так жаль! Я не знаю, что… как… я спасу тебя».

«Да. Ты спасёшь меня».

Её руки потянулись ко мне за пазуху, доставая пистолет.

«Убей меня».

«Агата, что ты такое говоришь».

«Алёша, я ждала тебя… Я так тебя ждала… Даже после того, как они это сделали… Но я не выдержу и минуты больше. Я не хочу так. Я не стану. Я не могу быть этим!».

Я обхватил её за плечи и зарыдал. Не было слёз, лишь крик, полный боли и отчаяния вопль, пронзающий звенящую тишину.

«Алёша, ты меня любишь?».

«Люблю».

«Умоляю тебя, выстрели, прямо сейчас».

«Скажи, кто это сделал?».

«Не скажу. Это надо остановить. Хватит смертей. Давай просто уйдём».

Она прижала дуло пистолета под нижнюю челюсть, и взяла меня за руку.

«Прощай, Алёша».

— Прощай, — прошептал я, оттянул курок и выстрелил.

За спиной раздался шорох. Я услышал чьи-то шаги. Опережая мысль, моё тело бросилось в погоню. Анна застыла на пороге, как вкопанная, увидев меня.

«Точно, я же дал тебе выходной».

— Господин… — прошептала она.

— Аннушка… — проговорил я. – Ты уволена.

Она дрожала, не в силах говорить.

— В спальне Сабины сундук, он не заперт. Иди и возьми столько, сколько тебе надо на жизнь, а потом уходи прочь. Бегом!

Она скользнула мимо меня, а потом застыла, обернулась и рыдая бросилась ко мне в ноги:

— Это Хшанские! Мне сказал жених! Он сказал, что слышал, будто они придут убивать вас! Я хотела сказать! Клянусь! Я хотела! Но он не дал мне… Не пустил!

Она целовала мне сапоги и молила о снисхождении. Но я уже не видел и не слышал её голоса.

— Умоляю, уйди, — процедил я сквозь зубы, трясясь, словно сумасшедший.

Не ярость, не злоба, а само первородное зло проникло ко мне в кровь, заполняя тело и разум. Ушла Анна, вечер сменила ночь, а следом пришёл день.

Я стоял во дворе, глядя на проклятый особняк. На моих глазах его уничтожал огонь пожара. Лопались стёкла, обрушивались перекрытия. Пламя пожирало и переваривало дом, казалось, стирая саму его историю. Грянул взрыв. Это в оружейной огонь достиг пороха. На мои плечи медленно оседал пепел, так похожий на первый снег.

«Смотри, снег выпал», — проговорила Агата в моей памяти.

— Это не снег, — прошептал я и зашагал прочь.

Content

Мормилай. Грёзы проклятых

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24