Ничипурук Евгений Валерьевич

Тракт

Предисловие

Самые опасные ветра – в феврале.

Море окрашивается в цвет темноты.

На нашей засекреченной широте

Готовятся выть в марте коты.

И то ли камешки, то ли ледышки

Футболю дальше по дороге прямой.

Раскладываю мысли, мечтаю о передышке

Перед решающей встречей с весной.

Стекло было покрыто толстым слоем пыли. Таким, что с одного касания палец не мог пробиться к гладкой поверхности. Приходилось несколько раз водить по одному месту, чтобы обнажить хотя бы незначительное мутно-прозрачное пространство, а потом, прислонившись грязным колючим мхом щеки к этой застарелой плесени, сщурив правый глаз до щипоты, борясь с чахоточными спазмами, подступающими к гайморовым полостям, пытаться разглядеть МИР за пределами этой странной комнаты. А МИРА никакого на самом деле не было. Была такая же темная, покрытая толстенным слоем паутины и пыли комната, и такой же обросший, небритый человек с испуганными глазами, отчаянно пытающийся разглядеть что-то в запачканном окошке. И что-то давало мне уверенность, что я знаю, что именно открывается ему в прокорябанной ногтем маленькой щелочке. И так до бесконечности. Маленькие черные комнаты, замкнутые в кольцо. Гигантское кольцо. Кольцо сделано из белого золота и украшено черным квадратным бриллиантом. Кольцо летит в пространстве, оборачивается вокруг своей оси, будто планета Сатурн, медленно и беззвучно. Оборачивается еще раз и тут же падает мне на ладонь, обнаруживая свой вес. Я беру его, зажав двумя пальцами, большим и указательным. Поднимаю его к солнцу и наблюдаю за тем, как лучи света навсегда исчезают, дробясь на бесконечность в гранях идеального черного кристалла. Я улыбаюсь и смотрю по сторонам. А вокруг снег. Черный бриллиант и ослепительно белый снег. И низкое светило, такое яркое, что в жизни не видел. Я чувствую, что мне холодно и жарко одновременно. По щеке течет что-то теплое. Тоненькой струйкой огибает мой подбородок и стекает по покрытой инеем бороде. Я опускаю взгляд и вижу, как в снег падают красные бусинки крови. Будто кто-то рассыпал чашку с клюквой, и ягоды выстрелом из дробовика пробили в насте брешь. И тут я просыпаюсь с мечтательной улыбкой на губах. Мне хорошо в этот момент. Хотя, наверное, все же мне приснился кошмар.

Часть I

Глава 1

Карта сокровищ

– И что, она прям настоящая? – спросил толстый мальчишка Леха, склонившись над нашей картой.

Вида он был важного, хотя по вытаращенным глазам я легко разгадал, что вещица произвела на него впечатление.

– А то. Мы с Васильком ее на старом чердаке нашли, – врал я. – Самая что ни на есть настоящая.

Играть в «клад» я придумал еще весной, да все никак не получалось сложить вместе все составляющие. После прочтения «Острова сокровищ» клады будоражили мое детское воображение. Но какие клады в нашем городе? Откуда взяться пиратам, заговорам или тайным обществам? На дворе восемьдесят восьмой год. Круглолицый дядя по шипящему телеку провозглашает перестройку, дед умер год назад, мама с папой скандалят почти каждый день, так что мы с Васильком прячемся с фонариком и книжками в сооруженном из стульев и одеяла шалаше. «Любимое» блюдо на обед – макароны с майонезом. Еще эти ненавистные сандалии на носки. Пальцы «врастопырку» больно бьются о всякие предметы. Мечты о настоящих кроссовках, мечты о короткой стрижке, чтоб с девочкой никто никогда не путал. Книга Владислава Крапивина «Трое с площади Коронад» да «Остров сокровищ» Стивенсона зачитаны до дыр. На днях взял из дедушкиной библиотеки «Последнего из могикан». Василек все больше атласы читает в нашем штабе. Его фонарик освещает красочные картинки всяких механических устройств. Ему нравится техника. Самолеты, корабли, экскаваторы и краны. А мне – истории. Истории про настоящих героев, про настоящие приключения. И вот я подбиваю Василька на эту игру в «клад».

– Вообще, конечно, похожа на настоящую. Ей лет сто, наверное, или около того. Смотри, бумага как пожелтела! – продолжает важничать Леха.

Все остальные мальчишки, затаив дыхание, слушают его. Леха – мальчик крупный, рассудительный, авторитетный. С ним спорить сложно. Он больше любого из нас и ему даже драться не надо: толкнет, и ты летишь, потом ходи с разбитыми коленками.

– Да и подчерк, видишь, какой? Буквы вроде такие, как раньше писали, все с завитушками, – добавляет другой мальчик, Витя, в очках, он живет в соседнем подъезде от нас.

Его мама все время громко кричит из окна, когда его зовет, бесит это ужасно.

Чтобы играть в «клад», конечно же, нужна карта. Это отправная точка. Начало начал. Иначе никакой игры. Но откуда ее взять? Карту нужно сделать самому. Или никак. Мне повезло. Мой прадедушка Саша писал моей бабушке с войны письма. И письма все эти бабушка хранила, разумеется, как память об отце и о войне. Прадедушка обладал невероятным почерком. Был он потомственный дворянин, и писать его учили еще в дореволюционной гимназии. Писал он виртуозно. Каждая буква – произведение искусства. Учил он писать и мою маленькую бабушку. Писал ей с фронта письма, а еще алфавит свой красивый и задания давал: вот, мол, напиши такие-то слова, и пример, как их надо выводить, и чистые листы вкладывал в письмо для этих упражнений. Письма с фронта ходили долго. Пара писем вообще затерялась, и пришли они уже после войны, когда семья вернулась из эвакуации в город. Прадедушка уже год был дома, а его догнало письмо с алфавитом, заданием да чистыми листами. «Ох уж эта почта! – смеялся дед. – Так ты, дочь, красиво писать и не научилась из-за нее!» Дед преувеличивал, конечно. Благодаря его заданиям и письмам у бабушки тоже был невероятный почерк. Другой, но тоже очень аккуратный и красивый. Не было в нем той филигранности, но было что-то свое, особенное. Сейчас так не пишут…

Один из этих так и не использованных листков с фронта лег в основу создания нашей карты с кладом. Еще пришлось стащить у бабушки перьевую ручку. Карту рисовали чернилами. Василек чертил схемы, а я делал всякие пометки, изо всех сил стараясь писать на манер прадеда. Потом бумагу долго просушивали над свечкой, чтобы она окончательно зажелтела, терли, мяли сгибы до дыр, опять сушили, и вот карта лежит на лавочке во дворе перед изумленными мальчишками.

– И как же понять, где тут клад? Мне бабушка рассказала, что в войну немцы тут все-все разбомбили, а потом сами эти же немцы все обратно строили, но не так, как было, уже, конечно…

– А можно пойти в краеведческий музей и там сравнить со старой картой города! – предложил я, прекрасно помня, что именно легло в основу нашего схематичного плана.

И вот мы с трудом дожидаемся субботы и вшестером идем в музей. Тетенька на входе узнает нас с братом и здоровается. Мальчишки переглядываются, а я краснею и вру, что у нас дачи рядом. Карту дореволюционного города я даю им возможность найти самим. Мы с Васильком переглядываемся. Игра все больше и больше затягивает нас. Еще чуть-чуть, и мы сами поверим, что карта – настоящая.

– Нашел! – кричит кудрявый мальчик Костик. – Это же наш район! Смотри! Вот Царица, вот Волга! А вот этот дом, где на плане крест, – это же дом того купца, Тихонова!

Все тут аж присвистнули. Дом купца Тихонова был легендарным местом. Если уж есть клад где-то, то именно там! Стоял он когда-то на холме, в месте, где речка Царица впадала в могучую Волгу. Это сейчас реки, можно сказать, и нет. Так, ручей в овраге да под землей в трубах, а тогда это была полноводная река. Заходили суда с Волги, пристань была, торговля. Ну и купец богатый тут жил на холме. Дом был как замок, стены толстенные, кладка прочная, на века. И стоял бы он еще много сотен лет, наверное, если бы не война и немцы с бомбами. Дом разбомбили до основания, остались лишь обширные подвалы с красивой сводчатой кирпичной кладкой. Мы с мальчишками уже пару раз лазали туда с фонариками, но ненадолго. Серьезно их не исследовали. Было всем там немного боязно. Лучшего места для поиска клада и не придумать.

У мальчишек глаза горят. Горят и у нас с Васильком. «Игра в клад» получается самой настоящей. Мы готовим настоящий поход. Планируем, что нужно взять, собираем инвентарь – фонарики, кто-то нашел настоящую кирку и зачем-то ледоруб; обсуждаем, что подобрать в сухой паек, ведь поиск клада может затянуться на весь день. Ну и самое главное – придумать, что сказать родителям, чтобы нас не бросились искать слишком рано. Мальчишеские фантазии, детские игры… Василек только косится на меня иногда, будто спрашивает – а ты уверен? Да, а почему нет. Клад мы не найдем, зато будет настоящее приключение. Развалины старинного дома манят. Может, там действительно что-то есть. Да. Там наверняка что-то должно быть. И есть ведь карта! Я уже сам забываю, как мы рисовали старательно ее, как выводили план и как я писал старинным каллиграфическим почерком прадеда: «Монеты золотые царские тысяча штук, облигации казначейские на двести тысяч рублей, браслет золотой с бриллиантом…». Неделю мы жили окутанные тайной, говорили шепотом, видели в снах предстоящее приключение. Наша маленькая компания откололась от других детей во дворе. Мы не играли со всеми, у нас была большая цель, нас объединяла наша собственная игра… Смог бы я тогда признаться всем, что карта липовая, что все это – просто попытка создать настоящее приключение, раскрасить наши детские будни? Нет, конечно. Я бы струсил. И как ни смотрел на меня с укором Василек, будто знал наперед, что будет, мы все уже, словно желто-красный трамвай, неслись по рельсам своей судьбы, в темные катакомбы руин заброшенного дома на холме.

На дворе стоял жаркий, душный и ветреный август. С дальних степей, окружавших город с севера и запада, летел серый песок, словно вестник чего-то. Как перед нашествием гунов на старое городище, стоявшее здесь же тысячу лет назад…

В оговоренный день мы все, предварительно выдумав вполне себе реальные причины (мы с Васильком сказали бабушке, что записались на экскурсию в «Школу юных моряков», о которой мы оба давно твердили целыми днями и куда действительно планировали записаться в начале учебного года), покинули наш уютный старый двор, прихватив с собой заранее припрятанные котомки с вещами. Наша бравая команда из шести мальчишек практически незамеченной миновала соседние дворы и добралась до оврага в пойме реки Царицы. По реке можно было спокойно дойти до пункта нашего назначения, не привлекая внимания взрослых. В овраге я больно поцарапал ногу о какую-то торчащую проволоку и прихрамывал. Но все равно был впереди всех, стараясь не уступать лидерство Лехе. Так мы и шли – впереди я, потом Леха, потом Василек, за ним Костик, еще Максим, тихий мальчик-шахматист из дома напротив, и Никита, отец его работал в какой-то внешнеторговой организации и часто бывал за границей, поэтому Никиту всегда брали во все интересные игры, так как все хотели ходить к нему в гости и смотреть видеофильмы по «видаку», которого тогда больше ни у кого не было.

Часам к десяти утра (у Никиты, конечно же, на руке красовались часы, и мы все время спрашивали у него, «сколько времени?», что добавляло серьезности нашей экспедиции) мы прибыли на место. На первый взгляд, это был обычный пустырь, поросший жесткой колючей травой, успевшей выгореть за лето, да кустарниками с пожелтевшей и частично утраченной листвой. По пустырю были разбросаны какие-то валуны и мусор, оставленный алкашами. Но стоило присмотреться, и открывалась совсем иная картина – валуны были не дикими камнями, а кусками стен, разбросанными взрывами бомб по всей территории, окружавшей некогда большой и красивый дом, а как раз у кустарника в земле открывались провалы, ведущие в темные, сырые и прохладные подвалы таинственного дома. По всему периметру пустырь был огорожен предупреждающей бело-красной лентой. Видимо, власти таким образом пытались удержать юных искателей приключений от проникновений в заброшенные, полуразвалившиеся подвалы.

Глава 2

Тишина

Вода в пруду походила на блестящий черный осколок застывшей смолы. Вроде той, чем в детстве ремонтировали крыши. Рабочие плавили ее в ведрах и замазывали трещины в рубероиде. А мы с пацанами пробирались на крышу, тыкали в ведро с кипящей смолой палку и, медленно вращая, смотрели, как черный шарик на конце нашего орудия становился все больше и больше, пока, наконец, не начинал походить на древнерусскую палицу. Чтобы сходство было еще большим, пока смола не успевала застыть, в нее необходимо было воткнуть длинные иглы акации. Выходила самая настоящая палица, страшная на вид, но опасная разве что для глаз. Наши игровые столкновения нередко заканчивались тем, что, ударяясь друг о друга, палицы разлетались на пластинообразные осколки. И осколки эти были похожи на бутылочные, с той лишь разницей, что обладали идеальным черным цветом и были очень хрупкие. Если крутить такой кусочек в руках, то можно было увидеть в нем отражение – свое или кого-то еще, но очень странное: отражаемая в смоле действительность преображалась. Там всегда была ночь. Вот и сейчас я смотрел, как на отражаемый в воде набросок монастыря опустилась ночь. Загустели сумерки, и стены, обычно такие пронзительно белые, вдруг вобрали в себя ночную тяжесть и стали темно-серого цвета. Я уже знал, что это значит. Я опустил капюшон, застегнул молнию на вороте, втянул в рукава ладони. Тут же пошел дождь, и поверхность воды расцвела множеством мелких узоров. Как будто живущая в воде рыба вдруг вся разом всплыла и давай играть. Начинался дождь. Я посмотрел вверх. Небо было темно-синего цвета. Тут же мне на лицо попало несколько капель. Я опустил голову вниз и втянул шею в плечи. Опять уставился на воду. Звук ударов капель по куртке звучал почти как музыка.

– Промокнешь совсем. Что сидишь тут под дождем? – раздался у меня за спиной чуть хриплый мужской голос.

– Да не должен промокнуть. Куртка непромокаемая, – ответил я не оборачиваясь.

– Волшебная, что ль? – усмехнулся голос за спиной.

– Нет. Просто для парусного спорта. Должна выдержать. И не такое выдерживала, – ответил я спокойно.

– Ну смотри. А то простынешь. Тут простуда подкрадывается незаметно, зато берет так берет – болота! – мужичок, видимо, жестом указал на все, что окружало нас, но мне этого было не видно.

– Да я уже почувствовал на себе, – сказал я. – По приезде сразу слег на пару дней. Но сейчас вроде привык.

Захлюпали шаги, и передо мной вырос обладатель голоса. Видеть его я мог только по пояс, так как сидел на лавочке, а поднимать голову не хотелось. Мужчина повернулся к пруду, и мы долго молчали. Дождь усилился. Теперь не разобрать уже ударов капель. Вместо музыки – белый шум. Как в сломанном радиоприемнике.

– А ты как? Не промокнешь? – спросил я у незваного гостя.

– Я-то? Да нет… я уже свое отпромокал, – мужик усмехнулся.

– Интересно… – сказал я почти беззвучно.

– Да со мной уже ничего не станет. Столько всего в жизни этой было… Отдыхаешь?

– Да.

– А не хочешь со мной на источник купаться?

– Хм… Так, я думаю, точно заболею. Сейчас в ледяную воду мне только не хватало.

Мужичок присел ко мне на лавочку. Я чуть повернулся к нему и попытался разглядеть собеседника. В отличие от меня он не прятался от дождя под капюшоном. Капли свободно текли по его обветренному загорелому лицу. Они огибали глубокие морщины, словно по руслу реки, бежали потоком по углублению в щеке – тонкому длинному шраму, который ровной линией расчертил лицо от виска до правой ноздри. Мужчина был очень коротко и неровно стрижен. Длина волос и бороды была одинакова, и там и там виднелись характерные для ручной машинки неровности. Пеньки его волос и щетины были седы. Из-за дождя я не мог разглядеть его глаза. Зато мог разглядеть его руки – мой визави то и дело проводил правой рукой по лицу, стряхивая с него толстый слой водяной пленки. Все пальцы были разукрашены наколками, а на внешней стороне ладони выбито какое-то имя и корабль с парусами.

– Не бойся. Не заболеешь. Тут вода, и там вода. Самое то. Пошли, а то мне одному как-то не так. Еще понравится, и будем вместе ходить. Знаешь, как бодрит, – сказал мне мужчина и встал, призывая последовать за ним.

– Ну ладно, – смирился я. – В конце концов, надо же попробовать. А с компаньоном все как-то веселее. У нас в комнате никто не отважится.

– Да ладно! Во хлюпики… Так тем более пошли. Потом расскажешь им. Пример подашь, – мужчина зашагал от меня вдоль пруда.

Пройдя метров двадцать, он остановился подождать. Оставаться теперь на лавочке было как-то неловко, и я нехотя поднялся и побрел за ним.

Мы обогнули пруд и подошли к маленькому деревянному домику-купели. Я каждый день проходил мимо него по нескольку раз, но зайти не решался. Я знал, что вода в источнике была не больше четырех градусов. Сама мысль о купании в таком холоде заставляла меня зябнуть. Сейчас же я довольно уверенно подошел к деревянной, украшенной православным крестом двери и, отворив ее, первым ступил за порог. Мужчина зашел следом и закрыл за собой дверь.

– Тут теперь главное – не думать. Решил – делай, – сказал мне мужик деловито и начал снимать одежду.

Внутри купели были две лавки и крючки-вешалочки на стенах. Мужчина стянул с себя черную промокшую куртку, влажный черный вязаный свитер. Разулся. Задвинул резиновые сапоги под лавку. Снял носки. Остался в одних лишь серых, сильно застиранных кальсонах. На вид ему было немногим за пятьдесят. Сухого, крепкого сложения. Среднего роста. На теле – несколько длинных шрамов, на животе и на груди. По плечам, рукам и груди разбежались потертые лагерные наколки. На шее на обычной тонкой веревке – простой нательный православный крестик.

– Ну а ты чего? Я сейчас окунусь и пойду сразу. Мерзнуть тут потом зачем? Чифирить пойду.

Я осторожно стал раздеваться, потихоньку ощущая, как к телу моему все ближе и ближе подступает холодный, мокрый воздух источника. Последовав примеру мужичка, я разделся догола. Пока он читал какую-то молитву и крестился, я, стараясь не ступать на деревянный пол купели, на цыпочках, словно цапля, замер на собственных ботинках.

– Ну, с Богом! – сказал уверенно мой компаньон и побрел к находящейся в углу комнаты лесенке.

Он решительно шагнул вниз, и в то же мгновение я услышал, как он, громко фыркая, окунулся в воду. Раз. Потом второй. И потом третий. Окунался в воду мужичок, не торопясь, со знанием дела. Будто процесс доставлял ему удовольствие.

– Фух! Хорошо! – сказал он, поднимаясь из купели. – Давай теперь ты.

Я аккуратно, на носочках ступая по ледяному полу, допрыгал до границы лестницы и посмотрел вниз. Пять ступеней отделяли меня от поверхности воды. Она была прозрачна и чиста, как водка в поминальной рюмке. Стало немного страшно. Но отступать было поздно. Я собрал всю свою волю и пошел вниз. Как только пальцы коснулись пленки воды, меня обуял настоящий ужас – она была в сто крат холоднее, чем я себе представлял. Что-то совершенно запредельное. Мне даже показалось, что кончики пальцев, коснувшись ее, тут же посинели и утратили всякое кровоснабжение. Сердце заколотилось в груди со скоростью ударов капель дождя о стекло.

«Ну же, тряпка… – сказал я самому себе сквозь зубы. – Давай! Ты же не девчонка. Ты можешь. Вон мужик как плескался…» Я еще что-то хотел сказать приободряющее, но оборвал себя на полуслове и быстро шагнул в воду. Я буквально скатился вниз по ступенькам и оказался по грудь в этом обжигающем ледяном колодце.

– Мама! – заорал я и окунулся в воду с головой.

– Бл…! Ху…! В пи…ду! – вынырнув, я тут же окунулся на одном дыхании второй и третий раз.

Выныривая в третий раз из источника, я почувствовал, что у меня темнеет в глазах. Сознание куда-то повело. Я на автомате сделал большой шаг через две ступеньки и, ухватившись за протянутую мужиком руку, выскочил наружу.

– Ох! – продолжал я причитать и материться. – Ох! Не могу прям…

Ни рук, ни ног я не чувствовал. Глаза готовы были выскочить из глазниц от шока. Сердце вот-вот наружу вылезет, прорвав реберную решетку.

– Ну ничего, ничего. Бывает… Давай успокаивайся. Дыши. Дыши, – затараторил мужичок где-то слева от меня.

Я замахал руками, пытаясь вернуть им кровоснабжение. Сделал несколько больших вдохов и выдохов. Сознание вроде возвращалось. Голова кружилась. Тело все горело. Удивительное дело – я был почти совсем сухой. Правда, тело все покрылось пупырышками, член вообще, можно сказать, исчез. Яйца поджались к телу.

– Фух, – выдохнул я. – Простите меня за мат. Я просто не мог себя контролировать… Я не думал, что это так… так холодно.

– Ничего, в первый раз так у многих. Бесы выходят. А они молча не могут покидать обжитое место.

Я посмотрел на мужика, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно. Но по его глазам понять это было невозможно. Он был сам как бес. Вроде бы глаза добрые, но с таким прищуром хитрым, что закрадывается что-то в душу не то. Взгляд цепкий, но усталый. Глаза человека, который очень много повидал в жизни. Такой шутит, как не шутит, а скажет правду, так улыбнется, а ты думай.

– Меня Гриня зовут, – сказал мужчина и протянул руку.

Я представился и протянул руку в ответ. Рукопожатие было крепким, но в меру. В последний раз мне так жал руку отец, когда поздравлял на свадьбе. Так мужчины жмут друг другу руки, когда ставится какая-то точка. Такие рукопожатия подводят черту. Закрепляют достигнутое.

– Ну что? Одеваемся и пошли?! – сказал Гриня.

Он перекрестился и стал надевать одежду. Я последовал его примеру. Одеваясь, я почувствовал, как по всему телу разливается тепло. Холод окончательно отступил. Было даже немного жарко. Застегнув куртку, я вышел на улицу. Гриня последовал за мной. Дождь кончился, но воздух был такой влажный, что казалось, будто я не иду, а плыву сквозь него. Каждый раз, делая вдох, я прям ощущал, как легкие мои, словно губка, наполняются этой тяжелой влажностью.

– Сейчас надо чайку горячего. И все сухое надень, – деловито советовал Гриня.

Мы прошли мимо большого храма, потом шагнули на расплывшуюся от дождя грунтовую окружную дорогу, которая вела от главных ворот к храмам поменьше и монашеским кельям. Перешагивать лужи было просто невозможно. Дорога превратилась в одно сплошное месиво. Аккуратно, чтобы не зачерпнуть лишнего, мы почапали к воротам. Пройдя полпути, Гриня остановился.

– Ну что? Будешь со мной ходить иногда? – спросил он и улыбнулся очень доброй и светлой улыбкой.

– Буду, конечно, – не задумываясь ответил я.

– Ну, мне сюда, – сказал Гриня и указал на один из домиков, где жили «послушники» и «трудники».

– А я «на ворота». Меня там разместили, – я рукой указал на белую башенку монастырских ворот, в которой укрывалась комната для постоя приезжих.

– Ну тогда до встречи, – сказал мужчина и пошел к своему домику.

Я смотрел ему вслед несколько секунд, а потом продолжил свой путь. Проходя мимо монастырского кладбища, я остановился. Обернулся и посмотрел на смотрящие куда-то далеко за небо ракеты-купола монастырских церквей. Я зажмурился и сделал глубокий-глубокий вдох, закрыл глаза. Весь этот монастырь, этот болотистый лес за оградой, эти маленькие, аккуратные, нелепо разбросанные по территории домики, эти белоснежные церкви, эта дорога, разбитая колесами грузовых машин, и я – замерзший, согревшийся, потерянный и нашедший себя одновременно, – все это растворилось, смешалось и потеряло всякий собственный отдельный смысл, ибо было одним целым, и, в свою очередь, было лишь частью чего-то большего. Чего-то огромного, что, несмотря на свои невероятные размеры, могло сжаться до размеров моего сердца, войти в него с этим глубоким вдохом и отозваться в нем самой пронзительной и чистой тишиной.

Глава 3

Без сна

В первую ночь здесь я не мог заснуть. Будто что-то держало меня за руку и дергало каждый раз, когда я начинал проваливаться в забытье. Я ворочался и ворочался на своей скрипучей раскладушке, стараясь не вдыхать носом запах, исходящий от влажной, «задохнувшейся» постели. Я очень хотел спать. Но, увы. Как только я начинал видеть сон, он сразу же обрывался видением моего собственного лица. Будто я опускал голову к поверхности озера и видел в ней свое отражение. Такого странного сна я никогда не видел раньше. Было в этом что-то пугающее. Мое собственное лицо замирало от меня лишь в нескольких сантиметрах. Близко-близко. Я мог разглядеть все морщинки, все трещинки, поры, неровности кожи. Гиперреализм. И глаза. Я даже видел, как чуть колышется, реагируя на нервные сигналы, радужка зрачка. Было жутко, и это заставляло меня сразу же просыпаться. Я открывал глаза и стискивал зубы. Переворачивался на другой бок, надеясь, что сумею все же как-то приспособиться и заснуть. Но все повторялось. Опять я приближался к заветной черте, за которой, по идее, меня поджидало спасительное безмолвие. Но вновь – странное видение и мое нервное пробуждение даже не в страхе, а, скорее, в недоумении. Заснуть я хотел очень сильно не только потому, что устал, как бездомный пес, после долгого поезда и пешего похода на двадцать три километра. Но и потому еще, что был опустошен бесконечным диалогом с самим собой, который в последнее время перешел в форму спора на повышенных тонах. Мои внутренние голоса вконец распоясались. Темы, поднимаемые ими, были болезненны и неприятны. Но я ничего не мог с ними сделать. Где-то прямо под сердцем у меня бурлило и раздражение, и сожаление, и досада, и отрицание, и жалость к самому себе. Все это перемешалось, словно в блендере, и било прямо в мозг, рождая все новые и новые бредовые мысли. Я был готов уже заорать сам на себя: «Заткнись, гад! Заткнись! Я спать хочу!» Но какой смысл? К тому же я не хотел в первый же день здесь прослыть человеком со странностями. Кричать среди ночи на самого себя, на мой взгляд, было слишком даже для монастыря. И потому я отчаянно концентрировался на своей усталости. Я, как жук-скарабей, катил грязный ком своего сознания в черное небытие, но, увы, там меня опять поджидало мое собственное лицо, молчаливое и укоризненное, одним своим взглядом возвращающее меня обратно.

Спавший на кровати в правом углу комнаты белорус Микола, уже встал, покряхтел, собираясь, и побрел в коровник, а я так и не мог уснуть. Где-то закричал петух. Ему ответил второй. И началось. Заржала лошадь, замычали коровы. Я положил подушку сверху на голову и, не обращая внимания на окутавший меня запах сырости, порадовался, что внешние звуки стали несколько тише. Но тут же в голове зашумели внутренние голоса. Было ясно, что еще чуть-чуть, и я сойду с ума.

Лежащий справа от меня дед Антон, пожилой бородатый мужчина, носящий очки с толстыми стеклами в круглой широкой оправе, тоже проснулся и начал собираться на утреннюю службу в церковь.

– Не спится? – спросил он меня, видя мою страшную борьбу на раскладушке.

– Не… Ничего не выходит, – пробурчал я из-под подушки.

– Это ангел-хранитель тебе спать не дает. Дергает тебя. Видимо, мысли твои не тем заняты…

– Это точно, – тихо ответил я.

– А здесь монастырь. Здесь мысли светлые должны быть. Вот он и дергает тебя. Не дает заснуть с ними.

Не знаю, понимал ли старик, насколько он был прав, или просто нес мне какую-то заученную стандартную проповедь. Но я почему-то нисколько не сомневался в правдивости его слов. Даже это лицо. Мое уставшее лицо. Преследующее меня всю мою первую ночь в монастыре… Как же оно могло походить на образ отчаявшегося спасти меня ангела-хранителя?

– Ну что? Может, пойдешь со мной на службу? Тебе надо бы, – сказал дед Антон, надевая шерстяные носки.

– Пойду. Все равно я спать не могу.

Я выполз из-под влажного одеяла и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить других пятерых обитателей комнаты, надел свои болоньевые сноубордические штаны, спортивную кофту с капюшоном, куртку, термоноски и вязаную шапочку. Допрыгал в носках до прихожей и, усевшись на ступеньки лестницы, ведущей вниз из комнаты, зашнуровал на ногах кроссовки.

– Вон как ты вырядился… – усмехнулся дед. – А рабочее у тебя что-то есть? Ну если нет, то отец Михаил тебе что-нибудь сообразит.

– Это и есть рабочее… – пробурчал я.

Хотя было уже понятно, что мои наспех закупленные в спортивном супермаркете «походные» шмотки выглядят здесь как наряды «от кутюр».

– По коровнику в таких кроссовках не попрыгаешь, – продолжал бурчать дед, надевая свои высокие кирзачи.

– Ну… что-нибудь придумаем, – прошептал я, скорее, самому себе. А внутренний голос тут же заорал: «Какой еще на фиг коровник, не нужен мне никакой коровник!» Но я сделал над собой усилие и сумел его чуток сделать тише. Так что никто его не услышал.

Мы вышли из комнаты, спустились вниз по лестнице и, отворив прерывисто и жалобно поскрипывающую дверь, оказались на улице. Воздух был, как вчерашний кисель, – темный, плотный и до хрипоты холодный. До рассвета было еще далеко, а луна уже ушла. Идти приходилось почти на ощупь. Я старался светить себе под ноги, включив экран мобильного телефона, но света он давал так ничтожно мало, что я то и дело ошибался и оказывался в луже. Пару раз я серьезно оступился, и правый кроссовок наполнился ледяной водой. Я подумал было сразу вернуться, но тут же обозвал себя «неженкой» и решил терпеть. Дорога сначала шла вдоль монастырских стен, а потом перпендикулярно соединялась с главной дорогой от центральных ворот к храму. На ночь ворота запирались. Оставалась открытой только калитка, проходя мимо которой я увидел чей-то силуэт и слабое мерцание огонька сигареты: в монастыре курить запрещалось, а потому все курящие трудники выходили подымить за территорию через эту дверь.

Я шел гораздо медленнее деда Антона. Я что-то бурчал себе под нос и боязливо поглядывал на кресты кладбища, раскинувшегося по правую сторону от дороги. Двадцать–тридцать аккуратненьких могил с деревянными крестами. Почему-то в то первое монастырское утро мне казалось, что за мной сейчас наблюдают все эти неизвестные покойники. Наблюдают и осуждают. Все было каким-то чужим и враждебным. И дед Антон неслучайно ускорился, совершенно не собираясь дожидаться, пока я допрыгаю до него. Я отстал и шел в тишине и темноте совершенно один. Дорога была грунтовая с хилыми проплешинами щебня. Идти от моего жилища до храма было никак не меньше восьмисот метров. В то первое утро эти восемьсот метров мне показались длинными до бесконечности. Не знаю, сколько занял у меня этот путь. Но, пока я шел, я успел вспомнить почти всю свою жизнь. И все, прожитое мной за тридцать лет, вполне могло при определенных обстоятельствах потянуть на определение вечности.

Неожиданно грунтовка превратилась в плиты, и ноги радостно загудели по камням, сухим от постоянно дующего здесь колючего ветра. Еще метров пятьдесят пути, и из липкого мрака вырос монолит храма – две каменные глыбы с башнями, украшенными синими куполами, тонущими сейчас в еще совсем ночном небе. Я подошел к нижнему храму, из окон которого сочился боязливый свет от горящих церковных свечей, вытер грязь с кроссовок о края дорожных плит и, сняв шапку, открыл тяжелую дверь и шагнул внутрь.

В храме было много людей – мужчин и женщин. Шла служба. Один из монахов, уже знакомый мне отец Михаил, читал нараспев какую-то молитву. Голос у него был сильный, красивый, уверенный. Я проскользнул между людьми в самый дальний уголок и затаился. Пока шла служба, я стоял и продолжал думать о своем. Точнее, мой внутренний голос вел разговор с Богом. Как будто Бог был где-то рядом, и обладал невиданным терпением, и готов был меня слушать. Я оправдывался перед Богом как мог. Я объяснял, что на самом деле я вовсе не такой уж и плохой, и, в конце концов, я живой человек, сотканный из слабостей и всяких там сложностей. И я точно есть. А вот стопроцентного доказательства того, что Он есть, нет. Так что, Бог, прости меня. В этой ситуации, когда ни в чем нельзя быть уверенным, кроме собственной слабости и беззащитности, я еще неплохо проживаю свою долбаную жизнь. Бог ничего не отвечал мне. Он просто слушал. А, может, и не слушал меня вовсе. А слушал прекрасный голос отца Михаила. Наверняка, то, что говорил Ему он, было в стократ приятнее. А еще я стоял и причитал: ну как же так? Ну почему? Чем я заслужил? Почему у меня не «все, как у людей»? И так далее и тому подобное. Почему я здесь? Что я тут ищу? Ведь очевидно, что я не создан для этого места.

Периодически мой внутренний разговор с Богом прерывался на то, чтобы оценить происходящее вокруг. Я поглядывал на женщин в черных платках и думал, что женщины «во Христе» – это самое нелепое, что может быть. Меня раздражала их неухоженность. Я подумал, что даже если они решили, что теперь их единственным мужем будет Господь, то почему же они не считают, что ему приятнее было бы иметь в женах красавиц? Почему они так странно одеваются, почему такие лица? Я поглядывал на мужчин, окружавших меня. Это были монахи и простые трудники. И во всех находил что-то раздражающее. Я прям сходу видел все их недостатки. Я в секунду давал оценку и клеил «ярлыки». Постояв в храме меньше часа, я решил выйти, так как никакого успокоения для себя я там так и не нашел.

На улице тем временем рассвело, и воздух резали быстрые птицы. Я побрел по дороге обратно к своему жилищу, надеясь, что вот сейчас наконец-то забудусь таким долгожданным сном. Мне вспомнилось, что я ничего не ел со вчерашнего обеда, и удивился, что есть мне не хотелось. Однако ощущение было очень странное. Я понимал, что есть мне не хочется от бессилия. Я чувствовал такую противную зябкую усталость, что мне не хотелось вообще ничего. Ни есть, ни пить, ни разговаривать, ни слушать кого-то. Все, чего я хотел, – это завернуться в одеяло и лежать так часами в темноте и тепле. Мне уже было даже плевать на преследующий везде запах сырости. Я хотел просто ощутить покой. Я чувствовал себя так, будто меня долго-долго терли о мелкую терку. И вот я весь покарябанный, в миллионах кровоточащих ран, малейшее касание которых вызывает нестерпимую боль. Я готов был заорать на вдруг заголосившего где-то совсем рядом петуха матом. Лишь бы меня оставили в покое. Все. Все. Все. И чтобы я сам оставил себя в покое, наконец. Я не выдержал и сначала ускорил шаг, а потом, преодолев усталость, и вовсе побежал. Пробегая мимо идущего по направлению к трапезной монаха, я услышал что-то вроде осуждающего «по монастырю не бегают» и чуть было не ответил посылом куда подальше. Я долетел до нашей жилой «башенки», поднялся бегом по лестнице. Быстро сорвал с себя верхнюю одежду и, не отвечая на какие-то вполне дружелюбные вопросы соседей по комнате, забрался под одеяло и затаился. Сначала я просто лежал тихо-тихо, стараясь не дышать. А потом почувствовал, как начинаю поскуливать, а по щекам катятся предательские горькие грязные слезы. Я пытался сдерживаться, но ничего не получалось. Я засунул кулак в рот и беззвучно рыдал под пахнущим болотом одеялом. Рыдал долго, пока не кончились все слезы, пока мозг не стал похож на крошеный скрипучий пенопласт без каких-либо мыслей и сигналов. Пустой, белый, гранулированный мусор. Я поджал ноги к груди, закрыл глаза ладонями и наконец-то уснул.

Глава 4

День первый

Дорога от монастыря шла через болота. Грунтовая, насыпная, построенная на пожертвования богатых прихожан, замаливающих грехи девяностых. Они, возможно, как и я, однажды сбежали сюда от своих душевных болей. Сбежали, нашли себя или Бога, а, вернувшись обратно в мир, выделили достаточную сумму, чтобы у каждого желающего появилась возможность добраться до этого глухого места. Когда-то путникам приходилось идти по еле заметной тропинке через болота. Сейчас через эти непроходимые топи и вечно гниющий лес вела более-менее сносная грунтовка, по которой возможно было проехать на легковом автомобиле.

Я застегнул куртку до самого верха, натянул поглубже капюшон и зашагал от монастыря. После нескольких часов очень больного тревожного сна мне хотелось пройтись, побыть одному, так, чтобы никто не мешал разобраться в себе. Время было около трех дня. Я так ничего и не ел. В голове был некий барьер, мешавший мне пойти вместе со всеми в трапезную и подкрепиться монашеской едой. К тому же постоянное бурчание в животе меня мало беспокоило. Гораздо больше меня интересовал ответ на вопрос, почему я здесь. Но ответ пока не находился. Я просто скрылся, убежал. От самого себя и проблем. От груза потерь, накопленных за тридцать лет какой-то пустой жизни. От ошибок, совершаемых раз за разом, комом катящихся за мной, грозящих раздавить меня в лепешку, стоит мне только остановить свой бег. От долгов, от очередной денежной катастрофы, как мне казалось тогда, раздавившей мою волю и мое эго навсегда. Я нигде не мог укрыться от всего этого. Но мне показалось, что здесь, за стенами монастыря, я хотя бы дам себе передышку.

Я не сообщил никому, куда еду. Даже жене. Хотя кому сообщать… С женой мы уже практически развелись, и то, что осталось между нами, было лишь осколками наших общих мечтаний и надежд. Разрушенных надежд. Я просто купил билет на поезд, доехал до Пскова, и дальше – на «попутке» и пешком по этой грунтовке. Как идти, я посмотрел в интернете. Про монастырь этот я знал давно. И даже пару раз думал сюда съездить. Только все не понимал – зачем. А тут как-то вся картинка сложилась, и одним похмельным утром, когда из зеркала на меня посмотрел особенно неприятный, жалкий, слабый, но все же родной персонаж, я вдруг спросил себя, ну как так? Где эта грань, эта черта, когда вдруг из меня, такого чудесного когда-то мальчика, такого тонкого, храброго, ранимого, мечтательного, светлого, черт побери, выросло это дерьмо? Слабое, безвольное, ноющее, раздавленное и безнадежное. Этот вопрос застрял у меня в горле, и я молча собрал вещи и побрел на вокзал.

Года два назад я последний раз был в церкви. Мы с женой заезжали в церковь Николая Угодника на Новокузнецкой. Тихая, светлая, не пропитанная духом коммерции, как многие другие, эта церквушка была нам очень близка, и жена часто посещала ее. Изредка к ней присоединялся и я. Заходил внутрь. Ставил свечки к нескольким иконам, которые казались мне «своими», стоял, слушал томную церковную тишину, или, если шла служба, красивые голоса служителей. Однажды один из священников, проходя мимо меня, почему-то сказал: «Всех по-разному Бог призывает к себе. Для большинства людей нет другого пути, кроме как через страдания. Лишь когда совсем плохо, люди идут к Богу». Неужели даже тогда, когда я был на вершине своего надуманного успеха, он разглядел на моем лице печать страдания? Или, может, заглянул в мое будущее… Или ему с первого взгляда было понятно, что кроется за всем эти моим спокойным благополучием, застывшим восковой маской на лице…

Как человек из ребенка превращается во взрослого, по крупицам теряя все самое лучшее, что дала ему эта жизнь? Как на пути к успехам он теряет самого себя, и как, выпустив из рук кубок победителя, обнаруживает, что у него ничего больше и не осталось, кроме потного следа на ладонях? А ведь есть кто-то, кто знает все наперед, кто не спешит за призрачным счастьем, кто остановился в моменте и понимает истинную ценность вещей. Мне тогда подумалось, что если есть такие люди, то они должны быть здесь. Вдали от всей суетной жизни, в монастыре, спрятанном от реальности за десятками километров болот.

Перед отъездом я набрал номер настоятеля и просто спросил: можно я поживу у вас немного?

– На сколько вы хотите приехать? – спросил в ответ настоятель.

– На недельку-две, – ответил я, прикинув, что больше я навряд ли выдержу.

– Приезжайте хотя бы на месяц, – ответил настоятель. – Приезжайте и оставайтесь столько, сколько вам нужно.

Меня немного удивило, как запросто меня приняли. Будто ждали.

Я доехал на поезде до Пскова. Потом на попутках добрался до деревеньки Крыпицы. А дальше пошагал пешком. Вот по этой же дороге, по которой я теперь иду в обратную сторону. Мимо этих бесконечных одинаковых кривых елей, мимо поваленных ветром, подточенных болотным духом сосен. Несколько часов спокойного шага, и передо мной вырос белый, будто сделанный из сахарной глазури, монастырь. Окруженный высокой стеной храм и несколько хозяйственных построек. Башня с часами без стрелок и колокольня. Меня сразу поразило, насколько здесь низкое небо. Вчера, когда я, сняв с плеча спортивную сумку, ожидал настоятеля у его маленького деревянного домика, редкие низкие облака то и дело задевали крест на главном синем куполе. Настоятеля я ждал с некоторой робостью. Я думал, что меня ждут расспросы, и хотел этих расспросов, хотел разговоров. Я хотел, чтобы кто-то объяснил мне, зачем я здесь и что должен делать, чтобы моя поездка сюда обрела какой-то смысл. Но ничего подобного не случилось. Настоятель принял меня, спросил еще раз, сколько я планирую у них побыть, сказал, что отец Михаил поможет мне разместиться, благословил и сказал идти. Больше ничего. Ни вопросов, ни ответов. Меня поселили в этой странной комнате «на воротах». В ней четыре кровати и три раскладушки. Сырые одеяла и странные люди в соседях. Из тех, с кем бы я никогда не пересекся в жизни, не забрось меня сюда судьба. Самые низы общества. Многие сидели. Видно по пальцам и по лицам.

Начался дождь. Тихо, обреченно, зло. Дорога под ногами тут же начала расклеиваться. Меня обогнала машина. «Странное дело, – подумал я. – Люди едут из монастыря. Видимо, верующие. Приехали, чтобы поклониться святыням, наверное. И вот они едут обратно, получив нужную им духовную пищу. Идет дождь, и по дороге из монастыря идет путник. До ближайшего населенного пункта двадцать с лишним километров. И понятно, что ни им, ни мне некуда свернуть. Так что выходит, что мы, скорее всего, попутчики. Что же это за христиане такие, что даже не остановятся и не предложат подвезти? А? И что же это за вера такая, если она не научила своих адептов таким простым вещам?»

Вот о чем я подумал, когда меня обогнала машина. Потом вторая. Потом третья. Я решил загадать, что если я дойду до столба «восемь километров» и никто так и не остановится, то ну его, этот монастырь, и все, что с ним связано. Вернусь-ка я лучше домой. Нет в этой поездке никакого смысла.

Я шел и шел. Сквозь мелкий противный дождь. Сквозь ватную, плотную тишину, которую не могли разрушить ни звук разбивающихся о капюшон куртки капель, ни звук моих шагов. Мне даже показалось в какой-то момент, что я космонавт на Луне. И моя куртка, застегнутая до предела, как скафандр. И грязь под ногами, как лунная поверхность… и одиночество. Пронзительное, острое, безысходное одиночество, когда ты понимаешь, что никто к тебе не придет и не поможет. Именно такое одиночество, наверное, должен испытывать покоритель Луны…

Вот уже вдали показался примеченный мною верстовой столб с цифрой «8». Он немного завалился на бок. На нем были вмятины от ружейной дроби – следы чьей-то пьяной забавы. Выходит, что я прошел восемь километров, мимо меня проехали семь машин из храма, и ни одна не притормозила. Проехало несколько джипов и несколько разбитых советских «тазиков». И никому не захотелось подбросить одиноко шагающего под дождем человека… Я остановился возле верстового столба. Три аккуратные дырки в нем и две вмятинки, которые не сумели стать отверстиями. По идее, если поискать, то можно найти и саму дробь где-то рядом. Стрелять по дорожным знакам – вообще любимое пьяное развлечение в глубинке.

– Вас подвести? – раздался голос старичка у меня за спиной.

Я повернулся и увидел белую проржавелую «копейку» и седого мужчину лет семидесяти за рулем. Я очень обрадовался этому дедку. Выходило, что вроде как это знак. Хотя, скорее всего, никакой это не знак, а просто вот так вышло, что кому-то все же было не все равно.

– Нет. Но спасибо огромное. Храни Вас Бог. Я просто гуляю. Спасибо, что предложили, – ответил я, широко улыбаясь.

– Гуляешь? Хм… Ну ладно, – старик явно не видел смысла в этой прогулке под дождем.

Я поблагодарил его еще раз и развернулся обратно к монастырю. Шел, шел и шел. И стал замечать, что колючих мыслей в голове становится как-то меньше. Да и дождь начал стихать. Когда до монастыря оставалось уже около двух километров, так он вообще прекратился. Метров через триста–пятьсот мне встретился точно так же прогуливающийся отец Михаил. Он шел уверенным, спокойным шагом по другой стороне дороги. Я остановился и поприветствовал его. Он ответил мне кивком.

– Я вот решил гулять. Хорошо думается, – пояснил я ему зачем-то.

– Да… здесь тихо, – ответил отец Михаил. А потом добавил очень по-отечески: – Ты, я знаю, на обед и на завтрак не ходил. Приходи на ужин обязательно. А то тут без сил совсем нельзя. Сегодня гуляй, а завтра приходи ко мне. Мы тебе послушание дадим. Здесь принято всем работать.

– Хорошо, – ответил я.

Постоял несколько секунд, думая, что отец Михаил скажет мне что-то еще. Мне почему-то казалось, что он должен что-то сказать. Но монах повернулся и пошел дальше. А я зашагал к монастырю.

Подойдя к воротам, я увидел курящих Миколу и Лешу, моих соседей по комнате. Я махнул им в знак приветствия рукой. Они замахали мне в ответ, предлагая покурить.

– Да я не курю, – прокричал я и, пройдя через главные ворота, направился к трапезной.

После трехчасовой прогулки у меня разыгрался зверский аппетит, и я почувствовал, что готов съесть все, что мне предложат.

В трапезной пахло хлебом и квашеной капустой. До ужина было еще далеко, а обед я прогулял. В окошечке раздачи виднелась голова Саньки, моего соседа по комнате. Саньке было за пятьдесят, он был высок и строен. Глаза авантюриста, нос алкоголика. Я подошел к окошку и подозвал его. Тот, ничего не спрашивая, положил мне в тарелку гречневой каши, плюхнул на края два соленых огурца и ложку капусты. Налил в алюминиевую чашку компот из сухофруктов.

– Пост, – немного раздраженно буркнул он.

– Понимаю, – ответил я. – Ну и отлично, что пост. Похудею.

– Ага… – проворчал Санька.

Видно было, что идея худеть ему не очень нравилась.

Я присел на длинную скамью за стол. В трапезной стояли шесть длинных деревянных столов, за каждым из которых можно было разместить по восемь человек. Столы были накрыты клеенчатыми белыми в мелкий цветочек скатертями. В углу висела огромная, почти в пол человеческого роста, икона с изображением Спасителя. В противоположном от нее углу стоял массивный деревянный аналой с лежащей на нем толстенной церковной книгой. Стены были окрашены в светло-зеленый цвет. Потолок низкий. Одна из ламп дневного света, видимо, готовилась перегореть и теперь время от времени невротично помигивала.

Я посидел пару минут, задумчиво разглядывая сваренную вкрутую на воде гречневую кашу. Вспомнил, что Вика очень любит гречку, а я нет. Мне захотелось вдруг позвонить ей и просто сказать, что я в порядке, что я жив и скоро вернусь. Но потом подумал, что так вот лучше для нас обоих, прогнал это желание прочь. Вздохнув, я стал поедать скудный монастырский обед. После почти двух суток голодания еда показалась мне какой-то божественно вкусной. Я умял всю кашу, а потом долго, стараясь смаковать, ел капусту и огурцы. Они были просто потрясающие. Чуть островатые, хрустящие, в меру соленые. Я откусывал их по чуть-чуть и медленно разжевывал. Мне хотелось еще чего-нибудь выпросить из еды, но Санька прогремел прощально кастрюлями и ушел, закрыв свое окошко.

– Ну, как есть… – сказал я сам себе тихо.

С колокольни раздался звон, призывающий всех на вечернюю службу. Я решил, что мне стоит пойти в церковь, постоять, послушать. Я сразу из трапезной отправился в верхний большой храм монастыря. Пока шла служба, я старался вообще ни о чем не думать. Просто стоял и на автомате повторял то же самое, что говорили монахи. Не всегда мне удавалось угадывать, что именно они говорят, так как церковный старославянский был для моего уха совсем чужим. Но я повторял за ними молитвы, и мне показалось, что внутри меня постепенно, по капле, образуется столь нужное мне сейчас спокойствие. Служба шла больше четырех часов. Стоять с непривычки было очень тяжело. Вскоре ноги затекли, и я постоянно переминался с ноги на ногу. Заныла спина. Но сесть на скамью я не решался, так как там расположилось лишь несколько совсем немощных старушек. Я, конечно, мог уйти, не дождавшись конца службы, но решил достоять из принципа. К тому же я хотел поймать на выходе настоятеля и задать ему несколько вопросов. Так что я терпел как мог. С усталостью внимание к службе почти сразу улетучилось, и я сам не заметил, как опять начал гонять в голове свои мысли. Я размышлял о том, что, наверное, Бог, если он и правда есть, то действительно Един. Моих поверхностных, но все же достаточно объемных знаний о мировых религиях вполне хватало, чтобы разглядеть много общего между ними. По сути, все религии обладают одним и тем же инструментарием для осуществления главной своей миссии – обращения к этому вот Высшему существу. Разные только обертки, подачи. А смысл один и тот же. У всех есть молитвы или мантры. Везде есть некое «колесо кармы» или грехи, за которые надо терпеть муки, и есть методики «искупления грехов». Какое-то время назад я, следуя общей модной тенденции, увлекся Азией и восточными философиями. Провел пару зим в Гоа и на Бали. Практиковал йогу и медитации. Прочитал несколько книг по буддизму. Но, когда вдруг почувствовал свою незащищенность и пустоту внутри, когда я понял, что жизнь зашла в тупик и самому мне никак из него не выбраться, я почему-то оказался не в буддистском, а в православном монастыре. Почему так, если Бог един и все мы обращаемся в своих мыслях к Нему? Может, потому что я русский… Может, потому что на каком-то глубоком уровне мне в итоге оказалось это ближе. Вот о чем я задумался, переминаясь с ноги на ногу на каменном полу большого светлого сводчатого храма. Среди еще тридцати совершенно чужих людей. Почти в тысяче километров от своего дома. С острейшим ощущением одиночества внутри. Я стоял и смотрел на ход службы, на яркие золотые одеяния священников, на их театральные, красивые, выверенные тысячелетиями служб жесты. Я слушал их отлично поставленные, певучие голоса. А время, словно сметана, тягуче переливалось из сосуда в сосуд. И вдруг, наконец, время вышло. Служба закончилась.

Монахи стали расходиться. Прихожане подходили к ним, протягивали руки и просили благословения. Последним шел настоятель, отец Владимир. Это был подтянутый бородатый мужчина лет сорока. Невысокий, худощавый, с тихим приятным голосом, со светлыми добрыми глазами. Я подошел к нему и спросил, может ли он уделить мне время. Он решил сначала, что я тоже прошу у него благословения, но я уточнил, что хочу с ним поговорить.

– Скажите, зачем я здесь? – спросил я у него.

Настоятель взял меня за руку и отвел чуть в сторону.

– Каждый человек рано или поздно приходит к Богу. Тебе повезло, и ты пришел к Богу сейчас. Довольно рано. Все, что тебе надо, это понять Бога, понять его закон, покаяться, исповедоваться, совершить таинство причастия. Без Бога человек – как одинокое дерево на ветру. Нет у него защиты. Потому и рвут его на части бесы и силы злые. Но, как только ты обретаешь Бога, мир меняется вокруг тебя, и ты видишь это. Ибо ты уже под защитой его, – ответил мне он.

– Я никогда в жизни не исповедовался… – почти прошептал я.

– Тогда тем более… Понимаешь, грехи твои – как маленькие крючки. Впились в тело и идти не дают. Даже если ты и решишь оставить прошлое и что-то поменять в своей жизни, идти дальше будет тебе тяжело, ибо на каждом из этих крючков висят грузики, тянущие тебя вниз. Потому и дали нам священное чудо исповеди, чтобы мог человек покаяться и, получив прощение, снять с себя груз прошлого. И идти дальше новым человеком. Возьми в библиотеке книгу о таинстве исповеди. Прочитай. Подготовься и исповедуйся. А потом я допущу тебя к причастию. А там, думаю, ты и сам поймешь, зачем ты здесь.

Настоятель перекрестил меня, приблизил руку свою, показывая, что я должен поцеловать ее. Я коснулся внешней стороны его руки губами и услышал над своей склоненной головой, что он благословляет меня. Я вышел вслед за ним на улицу. Посмотрел в небо. Удивительно, но туч уже не было. Небо все украсилось мелкими мерцающими звездами. Воздух был холодный и мокрый. И звезды казались от этого тоже мокрыми, словно это не небесные светила, а капли росы, блестящие в черной траве. Я закашлялся. Почувствовал, как в груди, в бронхах, заклокотала появившаяся за день от этого болотного воздуха предательская мокрота. Выдыхая воздух, услышал тихие свисты в груди, будто игрушку резиновую проколол, и не крякает теперь детский утенок, а лишь болезненно свистит.

«Только заболеть мне не хватало…» – подумал я и пошел в свою комнату над воротами.

Пока шел по дороге мимо кладбища, то и дело поглядывал вверх. Небо было совсем не похоже на московское. Как будто я смотрел на него с другой планеты. Проходя мимо главных ворот, я почувствовал, что меня начинает бросать в жар. Я понял, что все-таки заболеваю, и мне ужасно захотелось домой. Но я прогнал от себя эту мысль о доме и молча, с каменным лицом дошел до своей комнаты. Так же молча снял верхнюю одежду и залез под одеяло на свою раскладушку. В комнате был только один дед Андрей. Остальные, видимо, ушли на ужин.

– Ну что? Отпустил тебя ангел-хранитель? – спросил меня он.

Я ничего не ответил. Повернулся на бок и притворился, что сплю.

Глава 5

Запретный проход

Перед спуском вниз мы все остановились. Замерли в нерешительности. Так явно в тот момент ощущалось, что из залитого светом дня мы спускаемся в нечто совершенно иное. Холодок пробежал у меня по спине. Но вида подавать, конечно же, я не стал. Хотя почему-то стало страшно. Солнце палило почти перпендикулярно в макушку, зеркальная гладь Волги искрила тысячами солнечных зайчиков, ласточки гоняли низко над землей, хватая на лету разморенную солнцем мошкару и быстрых стрекоз, а мы вшестером стояли у темной дыры в земле и чувствовали что-то… Что-то нехорошее там. Но клад манил нас. Только я и Василек знали, что он «невсамделишный», и оттого мне особенно было страшно… Василек хлопнул меня по плечу. Я посмотрел в его лицо, как в свое отражение. Голубые глаза и светлые волосы крупными кудрями, редкие веснушки по носу и щекам, узкие скулы и характерный подбородок. Василек улыбнулся и первым шагнул по узкой тропинке между разломанными чудовищным взрывом бомбы кусками стен из сросшегося красного кирпича в холодную темноту. Мы последовали за ним.

Спуск занял несколько минут. Мы пролезли в разлом и оказались в старой, заваленной мусором комнате. Здесь мы уже бывали раньше, но дальше ходить не осмеливались. Тонкие лучи света проникали в комнату из провалов и дыр, освещая ее слабым светом, выхватывая из темноты танец повисшей в воздухе пыли. Было тихо и прохладно. Стены сложены из красного мелкого кирпича, кое-где сохранились остатки белой штукатурки. В нескольких местах на ней кто-то вывел мелом неприличные слова.

Когда-то это было центральным складским помещением, возможно, здесь хранился особенно ценный купеческий товар, а, может, просто запасы продовольствия на всю большую семью, вино на праздники и всякая домашняя утварь. Зал был площадью около восьмидесяти метров, и из него (или, скорее всего, в него) вели три заваленных всяким строительным мусором и вековым хламом коридора.

– Направо пойдешь – коня потеряешь… – хмуро пошутил Леша, намекая на сложность предстоящего выбора.

Решили голосовать, в какой коридор идти. И я, и Василек выбрали самый дальний, но остальные мальчишки, все, как один, проголосовали, что начать исследование надо с ближнего, а там и будем прочесывать по порядку. Спорить не хотелось, и мы с Васильком подчинились. Однако ближний проход оказался самым заваленным. Он был буквально замурован камнями и всякой гадостью. Тут были и пустые бутылки, и строительные капроновые мешки, и какая-то переломанная мебель. Создалось даже ощущение, что кто-то специально завалил этот вход понадежней. Стало еще больше не по себе, но мальчишки почему-то, наоборот, воодушевились – мол, раз завалено так, значит, неспроста, и клад должен быть именно там.

Мы аккуратно разбирали завал. Встав в шеренгу, передавали друг другу куски камня. Включенный фонарик повесили на торчащую из стены железку, чтобы пятно света освещало нам зону работ. Периодически, также по очереди, передавалась взятая кем-то походная фляга с водой. В подвале было душно. Мы все вспотели и изрядно выпачкались. Но авантюрный дух был на высоте. Минут через тридцать мы разгребли достаточный проход, чтобы в него могли протиснуться десяти–двенадцатилетние мальчики.

На этот раз первым решил быть Леха. С фонариком в зубах он полез в щель, бурча, что надо было чуть пошире разобрать проход. В ответ ему крикнули цитату из «Винни Пуха»: «Просто кто-то слишком много ест!»

Все засмеялись. Леха обиженно замолчал и исчез в проеме. За ним последовал Василек, потом я, следом остальные. Костик чуть было фонарь с железяки снять не забыл. Его окрикнули, и он лазал обратно. В общем, все оказались в этом старом проходе. Сразу стало ясно, что это не вход на склад, а как раз нечто противоположное. Проход был прямой как стрела и, насколько можно было проследить фонариком, вел куда-то далеко. Он был узок, сложен арочным сводом из некрупного красного кирпича. На каменном полу были проложены узкие рельсы. Видимо, по ним катали нечто вроде тележки с грузами, подвозя или отвозя таким образом тяжелые вещи сразу на склад.

– Думаю, этот проход в сторону оврага ведет. К реке, где, наверное, пристань была. Так там разгружали, на тележку, и по этим рельсам сразу на склад. Умно, – высказался я.

– Скорее всего. Но давайте все же пройдем. Вдруг что интересное есть, – сказал кто-то из мальчишек.

Мы пошли вдоль узкой, почти игрушечной железной дороги. Ощущение было странное. Будто мы вдруг резко выросли, стали огромными и теперь идем по тоннелю метро. А под нами маленькие рельсы, да и сам тоннель даже для нас маловат. Наши фонарики хаотично выхватывали все подряд. Лучи и пятна света освещали то пол, то стены, но ничего интересного мы не видели. Проход был ровный, прямой. С идеальной кладкой, идеальным каменным полом и прямыми черными рельсами, положенными прямо на камни. Мы молча шли, окруженные лучами фонариков. Каждый, наверное, думал о своем. Я вот почему-то подумал про маму. Вспомнилась их вчерашняя ссора с папой. Стало грустно.

– Классно было бы их тележку найти! – прервал молчание Василек.

– Да наверняка стоит в конце пути. Она же, небось, тяжеленная, куда она могла отсюда деться.

– Да могли на металлолом утащить, – предположил Леха. – Помнишь, старшеклассники в прошлом году собирали? Так они чуть ли не гаражи соседские на металлолом разобрали. Тележку б эту точно уперли.

– Смотрите! – вдруг воскликнул Костик. Его фонарик, шарящий по одной из стен, вдруг прощупал какой-то боковой проход.

Это было узкое ответвление от тоннеля шириной сантиметров семьдесят. По нему мог пройти максимум один взрослый. Проход был закрыт стальной решеткой. Расстояния между прутьями были довольно большие. При желании ребенок мог протиснуться между ними, а вот взрослый, конечно, нет. Замка никакого не было. Решетка была крепко приварена, а на одном из черных металлических прутьев красовалась полуистлевшая жестяная табличка с надписью «Проходъ закрыт!».

– Надо посмотреть, что там! – сказал я и тут же без особого труда протиснулся между прутьями.

За мной последовал Василек.

– Ну вы идите, а я тут подожду, на шухере постою, – Леха прекрасно понимал, что между прутьями ему не пролезть.

Однако последовать за нами не смог не только крупный Леха, но и остальные. Костику мешали его торчащие уши, а у Максима в принципе была огромная голова, которая между прутьями не пролезала. Мы сначала смеялись над их тщетными попытками преодолеть эту преграду, но потом нам стало не очень смешно, так как было очевидно, что исследовать запретный проход предстоит нам вдвоем.

– Ждите нас тут. Мы быстро, – сказал Василек и, направив фонарик в темноту, пошел дальше.

Я лишь вздохнул и побрел следом, обыскивая лучиком своего фонарика старую кирпичную кладку запретного тоннеля.

Сколько мы шли по этому узкому коридору, сложно сказать. Время вдруг остановилось. Воздух здесь был плотный, спрессованный вековым бездвиженьем, затхлый, влажный, лишенный всяких запахов обычной жизни. Настоящий воздух подземелья. «Как в могиле», – вдруг пронеслось у меня в голове. Мы робко шагали вперед, подгоняемые любопытством и странным чувством долга перед остальными оставленными позади товарищами. Я уже хотел было предложить повернуть назад, как луч фонарика Василька нашел на стене нечто странное. Мы остановились и высветили фонарями кусок стены, весь покрытый еле заметными, изведенными временем и сыростью рисунками. Без всяких сомнений, много десятилетий назад их нарисовал неизвестный ребенок. Вот кораблик, с трудом сохранивший голубой цвет треугольного паруса, вот домик с башнями, похожий на средневековый замок, но с трубой и лихо закрученным дымом из нее. Вот человечки – мужчины в широких штанах, женщины в красных платьях и маленькие фигурки детей. Вот желтое солнце, намалеванное круговыми движениями слабой руки. Мы водили фонарями по рисункам и чувствовали себя археологами, нашедшими древние письмена. Кем был этот ребенок, пришедший сюда, далеко под землю, и нарисовавший все это цветными мелками? Возможно, он тоже играл, как и мы, что-то искал в этих подвалах, может, это было его потайное место, куда он приходил побыть наедине со своими детскими мечтами. Фонарик Василька скользил по рисункам облаков, реки, зеленых деревьев. Неизвестный маленький художник нарисовал целый мир, свой мир, когда-то окружавший его. По реке шел пароход с трубами, на палубе стоял усатый капитан. Может, этот малыш мечтал вырасти и стать таким вот капитаном, чтобы по реке однажды выйти в море, а там идти дальше и дальше, навстречу неизведанному, гонимый своей судьбой и жаждой приключений. Вдруг мой фонарик шарахнулся немного в сторону и выхватил из темноты еще один рисунок. В отличие от остальных он был начертан гораздо грубее, возможно, его нарисовал кто-то другой, а возможно, гораздо позже. И он был выведен черным углем. В более взрослой реалистичной манере, я бы даже сказал, весьма талантливо. Мне вдруг подумалось, что этот ребенок вырос, спустился сюда много лет спустя и дописал еще один эпизод к своей картине. Чуть правее от детских рисунков был старательно прорисован человек в черном. Шляпа, плащ, узкое вытянутое лицо с крючковатым носом, в руке у него была трость, он шел куда-то по черточками обозначенной дороге, и было не ясно, идет ли он к этим рисункам или просто вдаль, за горизонт, который тоже был выписан неизвестным художником. Следом за фигурой надвигался то ли черный дым, то ли туман, то ли гроза, которая, иди этот человек в детские рисунки, поглотила бы и их, и все стало бы объято черным плотным дымом. И было в этом рисунке столько печали, и так он контрастировал с яркими, наивными, неумелыми картинками, что становилось как-то не по себе. Стало вдруг резко холодно. Будто сквозняк какой прошел по ногам. Но это было лишь воображение. Воздух, как и прежде, стоял плотной массой без какого либо движения.

– Пойдем отсюда, – прошептал Василек.

И мы, не сговариваясь, повернули обратно.

Но не успели мы пройти и нескольких шагов, как остановились. Будь я один, я бы решил, что мне послышалось. Но я посмотрел на брата и мы оба поняли, что слышим одно и то же. Шарк, шарк, тук. Шарк, шарк, тук. Это совершенно точно был звук шагов. И раздавался он оттуда, откуда пришли мы сами. Шарк, шарк, тук. Это звучало где-то вдалеке. Но было совершенно ясно, кем бы ни был тот, кто издавал эти звуки, он шел по направлению к нам. Непреодолимый животный страх выпрыгнул из темной пустоты и мертвой хваткой сдавил со всех сторон наши детские тела. Стало трудно дышать. Шарк. Шарк. Тук. Мы переглянулись в темноте. Попятились назад к рисункам. Шарк. Шарк. Тук. Шаги становились ближе. Кто-то старый тяжело шагал по каменному полу, опираясь на трость. В голове ветром пролетели какие-то мысли: решетка, мальчишки, черный человек… Но тут же все они были выдавлены запредельным страхом, который может только испытать ребенок в темном тоннеле заброшенного подземелья. Мы выключили фонарики, боясь, что их свет выдаст нас, и, стараясь шуметь как можно меньше, рванули в противоположную от шагов сторону. Мы старались бежать близко-близко друг к другу, боясь потеряться. Иногда я налетал на Василька, а иногда он чуть было не сбивал меня с ног. Но мы хотя бы бежали в этой кромешной темноте рядом. Однако, сколько бы мы ни мчались, как быстро бы мы ни неслись подгоняемые страхом, позади нас на том же удалении звучало «шарк, шарк, тук». И тут что-то сделалось со всем пространством вокруг, все затряслось, затрещало оглушительно, и я, споткнувшись о кусок кладки, вдруг выпавшей из стены, упал, потеряв на мгновение ощущение рядом Василька. Я тут же вскочил и рванул за ним. Я закричал: «Василе-е-е-к» и мне показалось, что почему-то позади я услышал его крик: «Подожди!» Мне было так страшно, что я понял, что реву. С невидимого потолка клубами валила едкая пыль, засыпая глаза, слезы катились без остановки, а я стоял, прикованный к месту, и орал: «Василе-е-е-е-ек!» А в ответ не было ничего… Только страшный скрежет ломающихся сводчатых стен. Но вдруг на мгновение тоннель осветила полоска света, и мне почудилось, что я вижу Василька, бегущего ко мне со всех ног от наступающей на него темноты, и черного человека с тростью, чьи шаги «шарк-шарк-тук» потонули в грохоте разрушаемого старого здания. Что-то больно ударило меня по голове, и я провалился в болото темноты и одиночества. Падая в какую-то закручивающуюся спиралью воронку, я все слышал этот «шарк-шарк-тук»…

Глава 6

Санька

На следующий день своей монастырской жизни я слег с тяжелой болотной лихорадкой. С утра зашел к нам в комнату отец Михаил и сразу понял, что тревожить меня не имеет смысла. Я лежал, постанывая, под тремя одеялами, завернутый еще и в толстый шарф деда Андрея. Нос красный, из глаз слезы, из носа сопли, из горла клокотания, сравнимые разве что с предсмертными хрипами сказочного дракона. Ночью меня мучили обычные для такого болезненного состояния кошмары. Мне снилось, что за мной гонятся убийцы, а я убегаю по каким-то лабиринтам и понимаю, что спастись мне не удастся. Проснулся я в холодном поту. Зуб на зуб не попадал, холод адский. Соседи по комнате, Алексей и Микола, видя, что дело плохо, отдали мне свои одеяла, а ворчливый дед Андрей пошурудил в своих котомках и извлек старый, вязаный крючком, черный шарф. Такие носили геологи-разведчики из фильма с участием Высоцкого. Я замотал шарф в три круга вокруг шеи, укрылся тремя шерстяными одеялами и пил настоянный на травах крепкий-крепкий черный чай. Соседи мои разбрелись по трудовым обязанностям, называемым здесь послушаниями. Две соседние раскладушки еще с вечера исчезли. Так что в комнате нас теперь было пятеро. Оказалось, что двое соседей, разместившиеся на временных кроватях, угрюмые мужчины из Белоруссии, были паломниками и приезжали в монастырь на выходные, лишь случайно застав понедельник. Другие соседи – Микола, Леша, Саня и дед Андрей – жили в монастыре постоянно уже некоторое время. Микола был из Белоруссии, хотя последние годы жил в Питере, Леша из Москвы, с «Кантемировской», дед Андрей также из Москвы, причем сосед мой по Сокольникам, а Саня – из Иван-города. Леше было около тридцати, а Миколе – тридцать пятье – тридцать шесть. Сане и деду Андрею – за пятьдесят. В первый свой день пребывания я не особо с ними общался, так что толком ничего про них не знал. У Леши и Сани были характерные для бывших зеков наколки на пальцах, а у Миколы – взгляд как у побитой собаки. Дед Андрей носил здоровенную седую бороду и немного смахивал на Деда Мороза. Вот и все наблюдения за моими соседями на тот момент.

Оставшись один, я почти половину дня провалялся-проспал. Это даже не сон был, просто какое-то заторможенное состояние. Будто батарейки почти сели в груди у робота-игрушки. Вроде лампочка мигает, что «работает», но ни вперед, ни назад не едет. Я то выключался, проваливаясь в забытье, то открывал глаза и тупил, уставившись на тумбочку со всяким съестным, хотя аппетита у меня не было.

Тумбочка была единственной мебелью в комнате, помимо кроватей. На ней стояла банка с черным байховым развесным чаем, целлофановый пакет с сахаром, открытая двухсотграммовая банка «Нескафе», две большие грязные чайные чашки, надорванная упаковка с печеньем. На поверхности тумбочки имелось множество крошек, кристалликов сахара и крупинок кофе. Еще из-за кофейной банки виднелся хвостик походного кипятильника, шнур которого вел к ближайшей стенной розетке. В комнате было абсолютно тихо. И в этой тишине мои грудные свисты и всхлипы звучали словно раскаты грома. В теле была страшная слабость. Сил не было даже на то, чтобы встать и сделать себе горячий чай. И вот я лежал, дышал со свистами, уставившись на тумбочку, потом выключался минут на двадцать, потом просыпался вновь – и так долгие несколько часов. Ощущение одиночества я не испытывал. Скорее, я чувствовал тотальную пустоту вокруг и внутри. Будто я шел по болоту, попал в трясину и теперь медленно опускаюсь на дно, и сил бороться нет. Я просто смиряюсь с судьбой и погружаюсь в холодную черную грязь.

Ближе к обеду в комнату пришел Саня. Он плюхнулся на свою кровать, что-то пробурчал себе под нос, потом достал из-под матраца потрепанную книжку, надел на нос скрепленные проволокой старые развалившиеся очки и принялся за чтение. Я понаблюдал за ним несколько минут, а затем опять вырубился, поддавшись нахлынувшей на меня слабости. Проснулся я от Санькиного голоса. Видимо, он разговаривал со мной уже несколько минут. Я сделал над собой усилие и постарался вникнуть в его гундение.

– Я вот не уверен, что в этом есть какой-то смысл, – вещал Санька. – Я вот смотрю, думаю и не понимаю, зачем все это. Никогда в Бога не верил и думаю, что правильно делал. Я, конечно, не до конца во всем разобрался, чего-то не хватает мне еще. Но вот еще чуть-чуть – и пойму. И тогда закончу книгу.

– Какую книгу? – заинтересовавшись, подал я голос из своего укрытия.

– Я книгу пишу. Почти всю жизнь пишу. Книгу про устройство мира. Я, конечно, еще не в конце пути, но скоро, думаю, все-таки закончу, – говоря это, Санька чуть приподнялся на локтях на кровати и гордо поднял подбородок.

Видно было, что он очень гордился своей недописанной книгой. А еще было очевидно, что он очень обрадовался «свежим ушам», в которые можно было выговориться. Я был не против. Да и как я мог быть против? У меня сил хватало лишь на то, чтобы переворачиваться иногда на другой бок.

Усевшись на кровати поудобней, Санька рассказывал мне про свою жизнь. Я слушал молча. Подозреваю, что иногда я на несколько минут выключался, так как в голове моей его история уложилась немного урывками. Санька был родом из Иван-города, что на границе с Эстонией. Вот Иван-город, а вот мост и уже их Нарва (Санька расставил ладони, показывая мизерное расстояние между этими городами). По сути, это один город, и граница идет прямо по реке, которая его делит почти напополам. Разумеется, у многих родня живет в разных частях города, так что мотаться «за границу» многим приходится по нескольку раз на день. У жителей этого пограничного района особый статус, так что они почти беспрепятственно ездят туда-сюда, хотя, конечно же, приходится проходить пограничный и таможенный контроль, даже если идешь к тетке на блины. В начале девяностых Эстония, желая прибрать себе эти пограничные территории, которые когда-то, в общем-то, ей и принадлежали, устроила сомнительную акцию – раздала всем желающим жителям Иван-города и ближайших деревень эстонские паспорта. Предполагалось потом инициировать референдум за присоединение земель к Эстонии, и по задумке новые граждане Эстонии должны были дружно проголосовать «за». Но никаких референдумов не случилось, зато у большинства жителей приграничья оказалось по два паспорта. Среди новых граждан Эстонии оказался и Санька. Недолго думая, он свалил в Нарву, а потом и в Таллинн (вообще, «недолго думая» – очень характерное выражение для этого героя). Там встретил бабу-эстонку (женщины тоже носили определенный роковой смысл в его судьбе – женщин было много в жизни Саньки, и он всю жизнь мыкался от одной к другой), набрал в банках кредитов, открыл лавку по торговле запчастями. Года два жил на широкую ногу, но потом взятые в кредит деньги закончились, а бизнес так и не пошел. Баба-эстонка надоела, банк начал наседать, угрожая тюрьмой, и Санька, опять же недолго думая, вернулся в Нарву, а потом и вовсе сбежал от долгов, тюрьмы и личных проблем. Ночью переплыл пограничную речку, прихватив с собой в пластиковом пакете лишь российский паспорт и немного взятых из накоплений бывшей любовницы денег. На российском берегу его схватили пограничники. Санька сказал им, что живет в Иван-городе (и показал им свой русский паспорт без каких-либо отметок о выезде) и что полез купаться в речку по пьянке. Пограничники почесали репы, обыскали бедолагу, забрали пару сотен евро в качестве символической «контрибуции» и приняли «диссидента» обратно в родные пенаты. На этом месте рассказа я не удержался и захихикал из-под своей кучи одеял.

Санька был классический лох, из тех, что постоянно влипают во всякие истории и никак не могут научиться даже на своих собственных ошибках. Он «прогорал» на жвачках в конце восьмидесятых (в результате чего продал свою, оставшуюся от матери, квартиру), его разводили на лохотронах в девяностых (тогда пара разводок стоила ему купленной вскладчину с товарищем машины), он попадал на недобросовестных партнеров, которые начинали с ним какие-то строительные бригады, а потом выпихивали его из дела, он сам нередко «кидал» друзей, занимая у них денег и почти никогда не отдавая. В итоге ему стукнуло пятьдесят пять, и он оказался на иждивении у очередной любовницы. На это раз в Санкт-Петербурге.

– Это все долбаный хер! – в сердцах говорил Санька. – Сколько я из-за него натерпелся! Уж больно бабы его любят! Он у меня здоровый. Да и это дело я люблю и умею. А вот взять бы лет тридцать назад, засунуть в ящик стола и прищемить на хрен! Другая бы жизнь была! Жил бы с той Галькой и в ус не дул. Родила б она мне детей да в руках держала. Галька у меня клевая была. Я на ней женился, а потом бросил. Повелся на одну бедовую певичку из кабака. Ух, как она трахалась! Она ради меня от мужа своего тоже ушла. Мы с ней год кружились, а потом она и от меня ушла. А Галька меня уже обратно не приняла. На развод подала и больше на порог не пускала. Точно тебе говорю, все из-за хера этого… столько бед!

В Санкт-Петербурге Санька устроился работать на стройку. Шли жирные годы, и деньги в строительство лились рекой. Любой, кто мало-мальски мог класть камень или лить бетон, мог неплохо устроиться. Так что первое время жил Санька со своей сожительницей Тамарой хорошо. Даже в Лазаревское отдыхать съездил. Но потом грянул кризис, и стройки встали. Краны застыли без движения, и тысячи людей оказались без работы. Среди них был и Санька. Проходил месяц, второй, третий, а он все никак не мог найти себе работу. Как и полагается человеку творческому (а он считал себя именно творческим, ведь никогда не оставлял свою мечту написать книгу), Санька стал пить. Тамара его как-то не выдержала и в сердцах сказала: «Что ж ты за мужик такой?! Ни денег от тебя, ни пользы. Пьешь да жрешь!»

Санька подумал, и правда – мужик он непутевый, и вся жизнь его какая-то непутевая. И решил Санька умереть.

Тамара тогда принимала таблетки от головы. Что-то от давления. На упаковке Санька прочитал предостерегающее «передозировка может быть опасна для жизни», пошел в ближайшую аптеку да и купил десять пачек. Взял бутылку водки. Выпил все таблетки, запил их «казенкой» и лег на берегу Невы умирать. Очнулся через сутки. Жив-здоров. Только башка трещит. Вернулся домой. Там скандал – типа где шлялся, пьяница. «Ну, – думает Санька, – водка-сука спасла!» Пошел опять в аптеку и купил еще двадцать упаковок. Сожрал их все и рухнул в кусты в парке. Очнулся промокший под дождем часов через пятнадцать. Грязный, весь в листве осенней, еще и собака какая-то, дура, нассала на спину ему. В общем, в бешенстве возвращается он домой и устраивает скандал.

– Тамара, вот ты таблетки эти пьешь, а они-то ненастоящие! – с порога заявляет он.

– Как ненастоящие?! – офигевает Тамара.

– Да так! Очень просто! Вот смотри, написано – «передозировка может быть смертельна», а никто и не проверяет! – Санька ткнул Тамаре в лицо грязную коробку ее лекарства от давления.

– Что ты несешь?! – растерялась Тамара, совершенно не понимая, о чем говорит ее опять не вернувшийся ночевать неугомонный сожитель.

– Да то и несу. Что обманывают ОНИ нас всех! Я выпил двадцать штук и не умер!

– Чего это ты выпил?! Что ты несешь? Нажрался опять, что ли?

– Вот смотри, если не веришь! – Санька достал заготовленные для большего эффекта упаковки. – Я их сейчас прям при тебе выпью!

– Не дури, дебил! – успела сказать Тамара, но «диссидент» уже опрокинул горсть в рот и, истерично разжевав их, быстренько проглотил.

Стоит ли говорить, что Санька не умер и на этот раз. Отец Тамары, совсем уже пожилой дедуля-ветеран, сжалился над непутевым и навестил его в больнице. Принес связку мандаринов и пачку чая со слоном. Дал две тысячи рублей и сказал, чтобы ехал сюда, в этот монастырь.

– Поживи там несколько месяцев, в себе разберись. Пережди. Тут и кризис пройдет, и авось все в твоей жизни наладится, – сказал отставной майор-пограничник.

Санька ему никогда не нравился, но по-человечески его было жаль. Тамара же к нему так и не зашла.

На следующий день Санька сбежал из больнички и на попутках – сюда, на Псковщину.

В Бога Санька не верил и относился к той части местной публики, которая «пережидала». Вообще, как оказалось, «пережидать в монастыре» было делом обычным для целой прослойки людей. Многие зеки, освободившись, имея на руках только справку и не имея возможности по ней трудоустроиться, ехали сюда, чтобы работать за еду и ночлег. Также частыми гостями местных стен были запойные алкоголики и бомжи. Зимой их становилось особенно много. Летом они срывались, уходили в запой, разбредались кто куда. Но в холода терпели – и пост, и суровый уклад. Хотя нередки были случаи, когда кто-то из этой прослойки ходил по двадцать три километра до Крыпец за водкой, там напивался и под утро возвращался обратно. Если кто-то из монахов ловил трудника за этим делом, его, как правило, выгоняли.

– Люди – сволочи, – сетовал Санька. – Тут полно стукачей! Так что надо быть аккуратнее. Каждый второй с гнильцой!

Устав от трескотни своего соседа, я укрылся одеялом с головой и заснул минут на тридцать. Когда я проснулся, то понял, что Санька свой монолог так и не прекратил.

– Ну что я не так в жизни сделал?! – бурчал уже больше себе под нос «диссидент». – Вот вроде никого не убил, никого не ограбил. И зла никому никогда не желал. Ну что я не так сделал?!

Глава 7

Леха

Открываю глаза и понимаю, что «диссидента» уже в комнате нет. Ушел, видать, на свое послушание. У Саньки – послушание по кухне, мытье посуды. Не самая приятная работенка. Я вот посуду терпеть не могу мыть. Про себя я порадовался даже, что заболел, так как очень не хотелось отправиться вместе с ним в моечную.

Я прокашлялся, сплюнув в бумажную салфетку немного мокроты. Болото выходило из меня серыми плотными комками.

– И я третий день болею. Не так уже, но эта болотная лихорадка мучает, с…, – раздался голос у меня за спиной.

Я повернулся на другой бок и увидел, что в комнате на своей кровати лежит другой мой сосед, Леха. Лежит на спине, с каменным лицом. Уставился в потолок, будто там что-то стоящее.

– Вроде выздоровел уже. Дай, думаю, на послушание схожу. Тележку с дровами покатаю. А она, тележка, такая дура, ты даже не представляешь. Хотя скоро узнаешь, наверное. Кто ее такую сварил? Ума не приложу. Как так можно было… она сама полтонны весит. Ну не полтонны, но килограммов двести точно. А когда на нее дров наложишь, так вообще с места не сдвинуть. И вот пытаешься ее катить по грязи. Одному вообще не под силу. Там Микола кряхтит-тужится. Решил я ему помочь сходить. Откатал вместе с ним три тележки и, чувствую, опять мне плохеет. Видимо, рано я встал. Отлежаться еще надо. А ты совсем себя фигово ощущаешь, брат?

– Да так… Терпимо, – отозвался я со своей раскладушки.

– Ну ты лечись, не шути с этим. А то в легкие уйдет с бронхов, и все. Больничка, – Леха сказал это таким тоном, что меня передернуло.

Представилась сразу разбитая деревенская «больничка» и толстая беcполая медсестра в сером халате. В «больничку» мне не хотелось.

Леха замолчал. Минут двадцать мы лежали в полнейшей тишине. Он все так же разглядывал потолок, а я – банку с заваркой на тумбочке.

– А ты как тут оказался? – полюбопытствовал я.

– По-разному тут все оказываются. По-разному. Тут у всех такие истории… Даже говорить не хочется, – ответил Леха и отвернулся к стенке.

Леха был моим ровесником. Щупленький. Черненький. С редкими пеньками щетины на щеках. Лицо осунувшееся. Глаза маленькие, колкие. Как угольки черные. На белом-белом лице. Когда мы представлялись друг другу, он сказал, что из Москвы. С «Кантемировской». Леха всегда был очень собранным. Такой, как сжатая пружина. Будто ждал подвоха какого-то. Как кот бездомный, готовый в любой момент или оцарапать, или убежать за гаражи. Видно было, что это качество приобретенное. Плечи напряженные и локти чуть в стороны. Так удобнее, если что, зарядить в рожу. Сходу, без разговоров. В рожу я не хотел и потому довольно долго молчал, понимая, что мой сосед не в настроении делиться своей историей. Но жар мой спал, и мне было скучно. Так что скоро любопытство меня одолело, и я решил Леху вывести на разговор. Я задавал какие-то непрямые вопросы и выяснил, что в клубах ночных Леха пару лет не был, что с женой он года два как развелся (или бросила она его), что жену свою он до сих пор любит и очень сожалеет, что потерял ее. Проскользнула фраза, что глупостей наделал и что творил много плохого. В общем, по чуть-чуть я вытянул из моего соседа кусками почти всю его историю. Сначала это были просто осколки мозаики из разных частей, но вскоре его напряжение чуть прошло, и я получил недостающие фрагменты. Картинка сложилась. Правда, пришлось немного рассказать и про себя. Тоже кусочками, тоже из серии «фиг поймешь о чем», но тем не менее.

– А я жене своей даже не сказал, что я здесь. Просто уехал с утра и все. Даже записки не оставил. Представляешь? Должен был с утра ее встретить в аэропорту на машине. Так машину оставил у дома, ключи и документы от нее на столе. А сам сюда. Но так лучше, поверь мне, – поделился с Лехой я.

– А моей по херу, что я здесь, – отозвался Леха. – Мать мне сказала, что она еще до объявления приговора заявила, что если меня посадят, то ждать не будет и подаст на развод. Знаешь, как с заключенным разводятся?

– Как? – не понял я.

– Быстро, – усмехнулся Леха и повернулся опять на спину.

– Я, честно говоря, и не думал, что меня закроют за такую глупость, – продолжал немного погодя Леха. – Мы по молодости и не такое чудили, и все с рук сходило. А тут бац! И меня раскрутили по полной. Шли пьяные из клуба «Зона» на «Автозаводской», и парень какой-то навстречу идет, по телефону говорит. Ну мы с приятелями с какого-то перепугу до него докопались. В общем, забрал я у него телефон. Ему цена пара тысяч от силы. Мы в тот вечер в клубе тысяч пятнадцать пропили. Зачем мне он понадобился, сам не знаю. Вообще головой не думал. Ну и пошли дальше. До метро дойти не успели, как нас уложили менты. У меня в кармане трубка эта дурацкая. «Самсунг» двухлетний. Раскладушка… Ну нас в отделение, и потом все как-то быстренько, раз-раз и все. Суд. Думал, условно дадут. А нет. Отправили в лагерь. Очень плохое это место, я тебе скажу. Не должны люди туда вот так попадать, – голос у Лехи был очень спокойный.

Но было видно, что это спокойствие – лишь следствие долгих двухлетних тренировок, цель которых была научиться никогда не показывать, что у тебя внутри. Потому что ТАМ нельзя расслабляться и проявлять слабость. Чуть сопли пустишь, и все. Тебе конец.

– Мда… – прокряхтел я сочувственно со своего места.

– Да ничего. Сам виноват. Думать надо было, что делаешь. Жизнь такая была… Хорошо еще за телефон, в итоге лишь два года. Мать машину мою, «рено» сраную, продала и деньги – начальнику лагеря. Тот писал на меня характеристики. Чтоб досрочно выпустили. Чтоб не пять лет хотя бы. Это реально. Берут деньги, и если ты не лажаешь, то «досрочку» можно получить. Но вот даже не представляешь, какая измена была, когда осталось два месяца. Вот-вот должно письмо прийти на досрочное освобождение. А ты в постоянном стрессе. В любой момент любая провокация – и все. Карцер и прощай свобода. Три года еще будешь мотать. И выйдет, что деньги впустую ушли. Я два месяца почти не спал. Ходил как зомби. На работу и к себе. Боялся слово лишнее сказать. Чтоб не дай бог ни с кем не зацепиться. А там народ разный. Кто-то знает, что ты ждешь и что тебе выходить. А ему еще трубить лет восемь и ему по приколу тебя тут оставить. Просто приятно ему будет тебе западло сделать. И вот он дергает тебя, дергает. Подстраивает херню всякую. А ты все время на чеку. Одна ошибка маленькая, и еще три года с ним же сидеть, сукой.

Леха закашлялся. Долго и хрипло. Было ясно, что внутри у него болота не меньше, чем у меня. Только оно сидит уже вечным комком. Мое, может, выйдет. Болото монастырское. А его – навсегда. Вонючее, лагерное.

– Знал бы ты, брат, как я сожалею о многом. Но уж что случилось, то случилось. Мне этот проклятый «самсунг» каждую вторую ночь снится… А Катька, жена, по ней сразу было видно, что ждать не будет. Мы с ней еще до посадки ссорились. Она пыталась меня как-то переделать, изменить, а я ее не слушал. Да и как изменишься тут. Ты ж как баран, прешь и не думаешь. Живешь, как живется… а как вышел, уже что-то сломалось во мне. Хожу, работы найти не могу, друзей бывших видеть не хочу. Такая депра. Жить не хочется. Я думал вены себе вскрыть, да мать жалко. Она, бедная, настрадалась со мной. Все глаза выплакала. Это бы ее совсем убило. Вот я пошел в церковь как-то в Коломне. А там мне батюшка сказал съездить пожить здесь. Думаю, что год здесь поживу, не меньше. А там, может, все и наладится. Может, отойду я.

Мне вдруг захотелось сделать что-то приятное Лехе, и я спросил, можно ли послать кого-то на большую землю. Может, ездит кто и можно заказ сделать.

– Может, к чайку чего купим, а? Зефирчика или печенья? Что-то у нас совсем ничего к чаю нет, – предложил я.

– Так ведь пост же, брат. Нельзя ничего такого.

– Зефир, наверное, можно, – возразил я.

– Да… зефир – это тема… – мечтательно отозвался Леха и опять отвернулся к стенке.

Снова наступила длительная пауза. Леха заснул, а я стал вынашивать планы по закупке к нам в комнату всевозможных сладостей для поднятия всем боевого духа.

Часы на стене показывали пятнадцать тридцать. Спать я уже не мог. Чувствовал себя на удивление хорошо. Лишь время от времени плевал в салфеточку комки мокроты, а так более или менее мог жить. Небольшая слабость, но я решил, что это уже остаточное. Пройдет. Я встал, надел спортивные штаны, на них сверху штаны сноубордические. Надел свитер, спортивную кофту с капюшоном, и, наконец, куртку. Достал из сумки шапку-«балаклаву», которую я надевал в горах, когда катался на доске. В ней была только прорезь для глаз, как у японских ниндзя или спецназовцев. Получалось, что она защищала и горло, как шарф, и воздух, холодный, влажный, в рот не пускала. Надел свои походные ботинки и взаправду стал похож на космонавта в скафандре.

– Ты куда собрался? Сляжешь же потом вообще, – забеспокоился обо мне Леха.

– Пойду пройдусь, – ответил я. – Мне лучше. Много лучше. Поверь мне.

Глава 8

Ницца в огне

Теплый ветер приятно ласкал щеки. Соленый, нежный, очень аристократичный. Такой вот вежливый галантный французский ветер. Такой бывает только здесь. Я стоял на Английской набережной и смотрел, как небо наполняется красным – постепенно, даже слишком нерешительно. Стоишь и вдыхаешь самую вкусную соль на свете, как заколдованный. Будто дальше уже ничего не будет. Это конечная точка пути. Добрался. Молодец. Хеппи энд!

Вика обняла меня и положила голову на плечо. Закат над Ниццей не имел над ней такой же силы. Ее больше заводил город, точно так же медленно выплывающий всеми своими миллионами огней из сумерек. Мы стояли обнявшись. Я – лицом к морю, она – к городу. Говорить ничего не хотелось. Шуршали о гальку волны, где-то позади лениво сигналили машины. Небо, раскалившись докрасна, стало гаснуть. Сначала так же – по чуть-чуть лишалось своего свечения, а потом вдруг, будто вспомнив что-то важное, ускорилось, заторопилось, засобиралось, и свет ушел. С моей стороны стало темно. Зато город со стороны Вики, как павлин – расправил хвост.

– Пойдем? – спросила она.

Я ничего не ответил. Просто взял ее за руку, и мы пошли с пляжа. Выбрались по лесенке на пешеходную дорожку и побрели вдоль набережной.

– Было бы здорово здесь встретить старость, – тихо сказал я.

– Не говори мне о старости. В последнее время у меня загон. Я смотрю на людей, которым уже около тридцати, и видно, что молодость уходит из них, будто разрезанный лимон на столе сохнет… Понимаешь, о чем я? Так вот, смотрю на их лица и представляю себе, как они будут выглядеть через двадцать или тридцать лет. Страшное дело. Просто кошмар. Никак не могу от этого избавиться.

– Боишься старости? – спросил я. – Тебе до нее еще далеко.

– Нет, не старости. А неизбежности.

Вика всегда умела говорить такие вещи, которые заставляли меня задуматься. Как скажет что-нибудь, а ты потом полдня гоняешь. Неизбежность… да, пожалуй, это очень страшное слово. Она права. Меня передернуло. Захотелось выпить вина. Засесть в кафешку и взять сразу пару бутылок. Под мясо и салатик какой-нибудь. Сразу ощутилась потребность в небольшом и вкусном позитиве. Мы, не сговариваясь, свернули с набережной. Перебежали дорогу и нырнули с залитой светом диодов набережной в темный переулок. Прошлись по узким улочкам старого центра и вышли на площадь к колесу обозрения. Вчера, когда была на удивление жаркая погода, мы прокатились на нем и два долгих круга щелкали на фотоаппарат Ниццу с высоты птичьего полета. Зачем люди все время снимают что-то на фотоаппарат? Вот раньше, когда фотики были пленочные, люди привозили из отпуска максимум две пленки по тридцать шесть кадров. Из них лишь треть удачных, из удачных – лишь треть действительно стоящих. В итоге пять–

десять лучших снимков распечатывали, ставили в рамочку или клеили в альбом. Сейчас же из каждого путешествия все привозят по две тысячи снимков. Большей частью одно и то же. Бесконечное повторение. И каждый из них в итоге абсолютно обесценивается. Все они кладутся в папочку в компьютере с названием точки на карте, где они были сделаны, пару раз показываются друзьям, и все. На этом их жизнь заканчивается. Они просто занимают место на жестком диске. До тех пор, пока диск не «летит». А тогда и вовсе уходят в небытие. И, когда они исчезают, ты пытаешься вспомнить ту поездку, тот город, тот воздух, те улыбки… а перед глазами встают лишь воспоминания об этих снимках. Будто на самом деле ты не был ТАМ никогда, а просто просмотрел чей-то чужой фотоальбом.

Сейчас колесо обозрения замерло. Ни огонька. Весь город горит, а оно такое огромное, нелепое, темное.

Мы прошли вдоль трамвайных путей и свернули на улицу. Там нашли уже полюбившееся нам кафе. Официант сразу приметил нас. Вчерашние чаевые заставили его принимать нас сегодня как старых друзей. Он проводил за лучший столик, и я сходу заказал бутылку вина за пятьдесят евро. Пока несли вино, хлеб и воду, мы изучали меню и определились с выбором. Вика заказала карпаччо и салат «капрезе», а я – мясной тар-тар и «нисуаз». Пришел официант, открыл вино и налил мне на пробу немного в бокал.

– Можете налить сразу. Мы же его вчера пили, – фамильярно бросил ему я на своем плохом английском.

Официант что-то буркнул по-французски. Состроил широкую улыбку и наполнил бокалы почти до краев.

– Ну, за Ниццу! – добродушно и улыбчиво произнес я, поднимая бокал.

– Ага, – ответила Вика, и мы тихонечко стукнулись краями бокалов.

– Насчет старости… Прости, но я все же договорю ту мысль, – я в три глотка выпил половину содержимого, и мне мгновенно захотелось поговорить. – Мне кажется, этот город идеален для пожилых людей. Ну… для успешных пожилых людей. Тут ты не так будешь ощущать свою дряхлость. Ничего тебе о ней не напомнит. Напротив. Все просто заряжает энергией. Но не как Барселона, где жизнь бьет ключом, а иначе. Здесь все зрелое, успешное. Самодостаточное. И ты на этом фоне ощущаешь себя таким же. Я бы хотел стареть в Ницце.

– Ну если отбросить факт, что тема старости мне неприятна, то ок. Будем стареть в Ницце, – Вика сделала большой глоток вина и посмотрела в задумчивости куда-то в сторону.

– Только для этого нам нужно много денег. Старость в Ницце – не самый бюджетный вариант старости. Придется разбогатеть. Мне почему-то кажется, что я буду весьма богатым, – у меня было прекрасное настроение.

Этот город, вино, Вика и ощущения прекрасного будущего сводили с ума.

– Так всем кажется. Особенно в молодости. Период, когда тебе вдруг так перестает казаться, называют кризисом среднего возраста. Видимо, тебе еще до него далеко, – Вика улыбнулась.

Ей всегда доставляло удовольствие подкалывать меня.

– Нет, правда! – не унимался я. – Не хочу говорить обо всех. Но я вот точно счастливчик. Говорю тебе. Я везунчик и счастливчик. И я тебе это докажу! Прям здесь, сегодня вечером!

– Давай, мой герой. Вперед! Только без перегибов, а то ты можешь, – Вика не скрывала своего сарказма.

В последнее время в наших отношениях иногда были заметны микротрещины.

Я допил бокал, сам долил себе еще и сразу же выпил половину. Заказал еще бутылку. Настроение было прекрасным. И Вика не могла мне его испортить своей холодностью. Понять, на что именно она сейчас дуется, я не мог, поэтому проще было игнорировать ее мелкие обиды.

После пары бокалов вина она чуть-чуть подобрела. Протянула мне руку. И мы молча играли в «переглядки», каждый думал о своем. Вообще, удивительное дело. Когда люди долго вместе, они все меньше и меньше разговаривают. Не потому, что не о чем, а потому, что все, что можно сказать в этот момент, можно передать как-то иначе. И то, на что ты по первости тратишь кучу времени, спустя годы передается лишь при помощи приподнятого уголка брови. Не знаю, хорошо это или плохо. Иногда, конечно, тоскуешь о тех трехчасовых беседах взахлеб. Хотя, если вспомнить, то они кажутся такими наивными, все эти бесконечные перетирания одного и того же. Все эти искренние заявления, со временем обесцененные новыми горизонтами. Все эти несбыточные планы, все эти обсуждения «друзей», о которых сейчас и вспомнить не сможешь. Жизнь, как игла, толстая в начале, но крайне тонкая в конце. И чем дальше, тем меньше слов, меньше спешки, меньше лишних движений. Это особенно понятно на примере отношений. Вот ваши пять лет вместе, и ты встречаешь их в Ницце, за вином и многозначительным молчанием.

– Сегодня мы пойдем в казино, – решительно заявил я. – И я покажу тебе, что я не один из всех. Я исключительный везунчик, и ты не зря тратишь на меня свое время.

– Думаешь, спуская в казино наш бюджет на отпуск, ты сможешь доказать мне, что ты – тот, о ком я всегда мечтала? – Вика, как матерый киллер, била промеж глаз, холодно и безжалостно.

Годы тренировок и изучения психологии близкого человека не прошли даром.

– Я выиграю. Точно тебе говорю. Мы будем ставить на наше счастливое число. На наше сегодняшнее счастливое число. На цифру «5». У меня есть четкий план и заказ туда, «наверх». У нас сегодня пять лет, и я буду ставить на пятерку и обязательно выиграю! Мы разменяем тысячу евро и планомерно будем ставить на пятерку. Раз за разом. Не сворачивая идти к цели. Так, как должны делать уверенные в себе люди, которые знают, что им нужно от жизни.

– Хорошо. Только пообещай, что, если тебе не повезет, ты не расстроишься сильно и не напьешься. И пообещай, что ты не будешь менять больше денег на фишки. Обещаешь?

Я пообещал. С чего мне проигрывать. А потому – с чего мне расстраиваться.

Мы расплатились и вышли из кафе. Пошли по улице, держась за руки. Я вдруг почувствовал, что мне передался Викин «загон», только в обратную сторону, – когда нам на улице попадались милые пожилые люди, я почему-то сразу пытался представить себе, какими они были в молодости. Такая игра с воображением казалась мне гораздо более позитивной.

Мы зашли к нам в отель, переоделись в более подходящие для казино вещи. Вместо легкого свитера-водолазки я надел рубашку и пиджак, Вика сняла боди и кофточку, нарядившись в дизайнерскую рубашку навыпуск и короткий пиджачок. Мы встали перед зеркалом, довольные своей красотой и молодостью. Достали из минибара маленькую бутылочку шампанского и, разлив на два бокала, залпом выпили их, не чокаясь. Я ощущал, что мы вполне готовы к головокружительному успеху. Мы просто обязаны сегодня покорить Ниццу.

Ближайшее красивое казино находилось в соседнем отеле на Английской набережной. Мы чуть ли не вприпрыжку дошли до него и, веселые, улыбчивые, молодые и почти счастливые, вошли в его широкие двери.

…

«Биииип!» – раздалось у меня за спиной. Потом еще один сигнал и ругань. Я метнулся вправо, еле-еле успев избежать попадания под колеса автомобиля. Машина притормозила, и из водительского окна раздалось что-то вроде «Совсем, что ли, е..нулся?!».

Я тихо-тихо извинился. Так, что и сам не расслышал себя. «Тойота» поехала дальше. А я остался стоять на обочине лесной дороги. Да… Это, наверное, очень нелепо идти вдоль болота и вспоминать Ниццу. Я усмехнулся. Просто это последнее счастливое воспоминание с Викой. Последнее. Потом все как-то стирается. Будто больше и не было ничего хорошего.

Я сел на корточки у обочины. Поднес замерзшие пальцы к губам и долго дышал на них. Смотрел, как пар, вылетающий круглым шаром изо рта, разбивается о мои кулаки и застывает росой на рукавах куртки.

«Прорвемся, – сказал я зло. – Нет ничего такого, чего бы я не смог преодолеть».

Такая установка, прозвучавшая вдруг у меня в голове, придала мне сил: будто я был пустой стакан, и вот в меня налили что-то. Мне показалось, что все правильно.

Глава 9

Выключатель

На пятый день моей жизни в монастыре случилось маленькое чудо. До этого я только и делал, что гулял по дороге до восьмикилометровой отметки и обратно, ел постную пищу отдельно от всех, не решаясь зайти в общепринятое время завтрака и ужина, спал, ходил на службы, читал книги, взятые для меня отцом Михаилом в церковной библиотеке. И все. Больше ничего. Работу мне так и не поручили. Видимо, боялись, что я опять слягу, не долечившись. Хотя болотная лихорадка отпустила меня так же быстро, как и свалила с ног. В первый же день болезни я продолжил свои прогулки, а на второй чувствовал себя совершенно здоровым. Я просыпался в семь утра, умывался, шел на службу. Там отстаивал ровно столько, сколько мне удавалось пребывать в сосредоточенном состоянии, и, как только из-за усталости спины и ног не мог больше слушать монахов, я уходил из церкви. Шел в трапезную. Дежурный по кухне (а это почти всегда был Санька) накладывал мне чего-нибудь перекусить (обычно это была каша на воде). Я быстро съедал все и отправлялся на пешую прогулку. Неторопливо брел по дороге к своему заветному столбу с цифрой восемь. Восемь. Знак бесконечности. Как раз столб наклонился, и восьмерка превратилась из цифры в символ. Пока шел, думал, думал, думал. Обо всем. Перебирал в голове события своей жизни. Все свои поступки и ошибки. Я никому в монастыре не рассказывал о проблемах, приведших меня сюда, даже не потому что боялся, что на общем фоне они покажутся такими мелочными и ничтожными, но, скорее, потому что, произнеси я их вслух, они мне самому покажутся мелочными и ничтожными, и какой же тогда мелкий и ничтожный я, если меня удалось свалить с ног такой ерундой. Я даже иногда произносил это шепотом – рухнул бизнес, ушла жена. И тут же лицо кривила ухмылка. Хотелось сказать: «Ну и что?» Ну и что, твою мать?! Однако я вдруг оказался на коленях, и кто-то ведет счет, и он уже приближается к концу, а я так и не вскочил на ноги. И вот я шел по дороге и вел с собой бесконечный диалог, иногда мысленно обращался к жене, иногда говорил сам с собой, иногда даже кричал на себя. Иногда в голове была просто какая-то околесица, когда десять мыслей сразу, и все они бегут наперегонки друг с другом. А потом БАЦ – и будто кто-то выключил их. Нажал кнопку, повернул тумблер. Мысли кончились. Голос в голове затих. Наступила тишина. Полнейшая тишина и спокойствие разума. Я шел под этим бесконечным дождем по знакомой до мелочей дороге и вдруг понял, что иду в абсолютнейшей тишине. Нет никаких голосов, споров, размышлений. Будто я – зеркальная поверхность озера без ряби или круга от игры рыбы. Меня это так поразило, что я остановился. И я понял, как же мне было больно раньше. Долго-долго. Все эти годы, пока сидел и дергался под разрядами тока. А тут вдруг тишина и нет этой боли. И я стал частью этого леса и этих болот, и меня отпустило все то, частью чего я был до этого.

Я добрел до завалившегося дырявого верстового столба и долго сидел на боку старой упавшей березы. Смотрел на готовящуюся к зиме пожухлую траву и чувствовал ветер, разбивающийся о мои нос и щеки. И не знаю почему, но я заплакал. Я плакал долго и тихо. И мне не было стыдно за свои слезы. Это были не слезы обиды или сожаления. Это были не слезы от боли. Это было что-то совсем другое, мне ранее неведомое. Мне вдруг стало очень хорошо. Вытерев рукавом соль со щек, я вдохнул и пошагал обратно.

Мне захотелось посидеть у монастырского пруда. Вид этого маленького спокойного озерца как ничто сейчас гармонировал с моими внутренними ощущениями. Именно в этот день я встретил у пруда Гриню и искупался впервые на источнике. В этот день что-то навсегда изменилось внутри меня. Я впервые пошел на общий ужин. Сел вместе со всеми монахами и трудниками на лавочку за один из длинных столов. Стоя вместе со всеми, выслушал молитву и по команде утрескал тарелку тушеной капусты.

На еду отводилось минут пятнадцать. Пока все ели, один из монахов читал житие святых. Помню, в тот свой первый ужин я заслушался отрывком из жизни апостола Павла. Жизнь его шла к концу, и ему вот-вот предстояло умереть мученической смертью по приказу императора Нерона. Павел мог укрыться и спастись, но предпочел не ударяться в бега, а с честью встретить свою страшную смерть. До гибели на арене от зубов хищников молодой бородатый монах дочитать не успел. Зазвенел колокольчик, и все сразу же встали на благодарственную молитву. Пока отец Михаил читал молитву, у меня в голове проносились картины жизни апостола Павла. Я прочувствовал, что он испытывал в ту последнюю ночь перед арестом, как он колебался и прогонял свои трусость и малодушие. Как он не мог заснуть, хотя понимал, что это его последний сон в жизни.

После ужина я побрел к себе в комнату и, сделав в прихожей упражнения на пресс и отжавшись тридцать раз, улегся спать. Закрывая глаза, я уже не мог толком вспомнить о проблемах, приведших меня сюда. Все это казалось таким далеким и нереальным. Будто все это было с другим мной в другой параллельной Вселенной. Я взбил подушку поудобнее и, повернувшись на бок, заснул самым спокойным и самым добрым сном в своей жизни.

Глава 10

Колокольня

Колокольня была вся загажена птицами. Куда уж от этого денешься. Голуби, сойки, галки, вороны. Пока я поднимался по винтовой лестнице, все время боялся, что какая-нибудь из облюбовавших это место птиц сделает свое грязное дело мне прямо на голову. Я аккуратно переступал через засохший птичий помет, карабкался по узкому проходу вверх, чтобы, наконец, выбраться на площадку, где висел большой медный колокол. Следом за мной наверх вскарабкался Гриня.

– Ох, заругают нас, – пробурчал он себе под нос. Хотя было видно, что эта небольшая шалость доставляет ему некоторое удовольствие. – Нельзя без благословения. Это же монастырь. Здесь на все надо спрашивать благословение настоятеля. Ты уже должен это знать.

– Не знал. Но теперь буду. А ты чего за мной полез, если знаешь, что нельзя?

– Да… мне-то чего бояться?! – засмеялся Гриня. – Я свое отбоялся.

– Ну а мне просто интересно, что тут вокруг. Я гуляю все в одну и ту же сторону. А хочется посмотреть, может, куда еще можно пройтись.

С погодой повезло. На небе ни облачка. Стояли редкие для этих мест и этого времени года прозрачные светлые солнечные дни. Я огляделся по сторонам. Весь монастырь был как на ладони. Хозяйственные постройки, домики-кельи, коровник, дровяной склад, озеро, купель и домик настоятеля. Впереди полукругом потихоньку росла и монастырская стена. Сверкающая, белая посередине, она заканчивалась серыми, неровными, постоянно пристраивающимися кирпичными краями. Строили стену платные рабочие, живущие в бытовке за пределами монастыря. С одной стороны стена уже почти уперлась в лес, а с другой – в канаву-ручей, вытекающий из бескрайнего болота. Вокруг ничего, кроме болот и леса, не было. Я немного разочаровался. Я надеялся увидеть какую-то поляну, или реку, или еще что-то, до чего мне захотелось бы дойти пешком.

– Мда… – вздохнул я.

– А чего ты хотел увидеть? Тут, кроме монастыря, ничего и нет, – ответил Гриня, с интересом разглядывающий колокол. И добавил: – Мне всегда было интересно, как он звонит. Звонарь же сюда не поднимается. Сейчас, видишь, все автоматизировано. Он сидит там у себя, нажимает на кнопку, и тут срабатывает механизм. Видишь?

Гриня указал пальцем на какую-то штуковину с лампочками и идущий от нее к языку колокола трос. Меня наличие автоматизации в монастыре ничуть не удивило. Все-таки на дворе уже давно двадцать первый век. И монахи – тоже люди. Ездят на машинах, пилят крупные дрова электрической пилой, да и мобильные телефоны у них есть. Почему бы не быть какой-то хитрой штуковине, позволяющей не карабкаться в дождь и мороз на продуваемую всеми ветрами колокольню?

– Не знаю. Мне кажется, что звон, если дернуть рукой, и звон от такой штуковины должен отличаться, – не унимался Гриня. – Хотя, наверное, я неправильно мыслю. Просто мне все хотелось как-нибудь спросить благословения и самому позвонить. А выходит, это невозможно.

Гриня надул губы, как будто ребенок какой. Вид пятидесятипятилетнего обиженного на технический прогресс бывшего зека меня очень позабавил. Я улыбнулся.

– Смешно тебе? – тут же среагировал проницательный Гриня. – А у меня, может, мечта была… Ладно. Сколько я мечт своих за жизнь в сортир спустил… Одной больше, одной меньше.

– Да ладно тебе. Будет тебе еще колокол, – примирительно сказал я и отвернулся к озерцу с православным крестом, сооруженным на островке посередине. – Спокойно тут. Даже уезжать не хочется.

– А зачем тебе уезжать? Оставайся. Я вон вообще решил в послушники уйти. А там и монахом стану. Меня за стеной ничего не ждет. Всю жизнь я свою просрал, чего только не творил. Теперь вон хоть умру в молитве. Тут спокойно. И это спокойствие дорогого стоит.

– Да. Спокойно, – я вздохнул.

К нам на площадку залетела галка. Уселась в метре и стала таращиться на меня, склонив голову на бок. Черные глазенки-бусинки бегали туда-сюда, пытаясь оценить, опасен я или нет. Решив все же, что я не представляю угрозы, галка отвернулась. Но стоило мне пошевелиться, как она с испуганным криком спикировала с колокольни вниз и уселась на флюгер часовой башни. Башня эта очень нравилась мне. Я нередко подолгу рассматривал ее. На синей пластине, украшенной чудными золотыми узорами и цифрами для отсчета времени, явно не хватало золотых стрелок. Точнее, с другого бока стрелки были, а с того, который сейчас был обращен ко мне, они отсутствовали. И именно эта странность делала башню особенно загадочной и привлекательной. Будто кто-то более мудрый специально оторвал ненужные стрелки, понимая, что, по сути, мерить ими нечего, ибо никакого времени нет.

– Просто мне кажется, что я должен что-то в жизни своей исправить. Здесь хорошо, но это пока не для меня. Я должен совершить какой-то поступок. Пока еще могу. Понимаешь?

– Понимаю, наверное. А ты знаешь, какой это поступок? – спросил меня Гриня и хитро прищурился.

– Нет. Не знаю.

– Может, тогда и не время еще ехать отсюда? Пошли вниз. В источнике искупнемся, – сказал старый зек и, не дожидаясь моего согласия, стал спускаться по ступенькам вниз.

Я постоял еще какое-то время, посмотрел на озеро, на башню с часами и решил для себя, что буду тайком сюда наведываться еще не раз. Уж больно здесь хорошо. И Гриню брать не буду. Шумит он.

Глава 11

Мешок с песком

Однажды ночью у нас случилось ЧП. Я пришел с ужина к нам в комнату «на воротах». И, как только открыл дверь, понял, что меня сейчас стошнит. Смердило так, что аж щипало в глазах. В прихожей сидел мужик лет под пятьдесят абсолютно бомжового вида и ковырялся в своих распухших босых ногах. К тому моменту я уже переместился с раскладушки на кровать деда Андрея, уехавшего в Москву к заболевшей дочери. Жили мы в комнате вчетвером. Никаких раскладушек. Порядок и чистота. Чай, кофе. Пару раз я заказывал через строителей из города постных сухарей и мармелад. Все мы – я, Леха, Саня, Микола – между собой довольно сдружились. И никого впускать к себе мы не хотели. Тем более такого персонажа. Особенно остро на появление бомжа в нашей прихожей среагировал я. Мою «просветленность» как ветром сдуло. Я совершенно искренне возненавидел этого чужого, крайне вонючего человека. От одной мысли, что его сейчас определят к нам в комнату и уложат рядом на раскладушке, меня охватил ужас.

– Мужик, ты б помылся сходил! Нереально же! – сморщившись, бросил я ему.

– Да я бы с радостью, – ответил мужик. – Да поздно уже. Баню для меня никто топить сейчас не будет. Отец Михаил сказал.

– Мда… – прорычал я и отправился наверх в комнату, понимая, что сбываются мои самые худшие ожидания.

– Я сейчас ноги в умывальнике помою и тут в прихожей лягу. Ничего, я привыкший…

«Он привыкший… а я не привыкший… да-а-а…»

В комнате я взял кусочек черного хлеба и поднес его к носу, стараясь вдыхать воздух таким образом, чтобы чувствовать только его аромат. Хотя мужик расположился за дверью, но в комнате воняло очень сильно. Страшное дело, но ни одно живое существо не издает такого запаха, как человек, если он не моется пару месяцев и не соблюдает норм гигиены. Кисло-горький запах дерьма и пота вперемешку с гнилью и тухлятиной. Любой североамериканский скунс курит за углом.

Со своих послушаний вернулись Леха и Микола. Реакция их была чуть более сдержанная, но тоже негативная.

– Блин, ну это невыносимо, – в сердцах высказался Леха. – Ну почему бы ему баню не растопить?

– Отец Михаил сказал, что уже поздно. Все с работ, уставшие. Никто не будет этого делать, да и день сегодня не банный.

Леша поднялся ко мне в комнату, походил, как пантера в клетке, по кругу. Как и многие бывшие заключенные, он был страшным чистюлей. Привычка к порядку, выработанная за два года зоны, граничила с маниакальностью. Я подумал, что вот сейчас он просто вытолкает мужика на улицу и скажет ему идти ночевать куда-нибудь в другое место. Лично я был уже готов сделать именно это. Но Леха меня удивил.

– Пошли ему баню растопим, – бросил мне он. – Вставай. Пошли. Ну нереал же так.

С тем, что это был действительно нереал, спорить не приходилось. Однако решение топить баню тоже казалось крайне абсурдным. Баня была большая, общая. Чтобы нагреть воду и растопить ее, нужно было притащить несколько неподъемных тележек с дровами и убить на топку часа три-четыре. Однако спать в такой вони все равно было невозможно. Мужика отправлять на ночевку было некуда. Так что нам надо было идти топить баню. Мы позвали с собой Миколу, но тот отказался, сказав, что устал как собака, да и к тому же ему приходилось спать в распределителе, так что он не видит ничего такого особенного в нашей ситуации с новым постояльцем.

Попросив мужика не ходить с нами и ни при каких обстоятельствах не заходить в комнату, мы отправились топить баню. К несчастью, опять начался мелкий дождь. Я натянул резиновые сапоги, надел Санькину байку и поплелся вслед за Лехой. В кромешной темноте и безмолвии мы дошли по грязи до дровяного склада, и я наконец-то увидел вблизи ту самую легендарную тележку, сваренную из запчастей автомобиля.

– Вот она, сука… – прохрипел Леха. – Уж как я ее ненавижу. Вот все бы хорошо, если бы не она. И меня все время «на дрова» ставят. Мне она уже во сне снится. Может, если бы не грязь, то ладно… но по грязи и с грузом дров она вообще не катится…

Леха вздохнул и стал накладывать на железного монстра поленья. Я помог ему и вскоре мы нагрузили тачку-переросток полностью. Взяв за ручку, я попытался сдвинуть ее с места, но ничего не вышло.

– А я что говорил? То-то, – Леха почему-то был доволен тем, что я убедился в его правоте, хотя я и так верил ему. – Сначала надо вдвоем упереться плечами и вытолкать ее на дорожку.

Мы уперлись плечами и почти ползком стали толкать ее по направлению к дороге. Чертова каталка была просто несдвигаема. Мне почему-то вспомнились кадры из советских фильмов про войну, на которых пехотинцы катили огромные железные пушки. Подумалось, что пушки наверняка тяжелее этой телеги, и раз пехотинцы смогли, то и мы сможем. Мы налегали изо всех сил и по чуть-чуть, сантиметр за сантиметром, выкатили ее на дорогу.

– Сейчас полегче пойдет. Тут небольшой наклон есть, слава богу. Туда с грузом катишь по наклону, а обратно пустую чуть в гору. Выходит, одинаково тяжело. – Леха хорошо знал нашего врага.

Обливаясь потом, тут же смешивающимся с мелкими каплями дождя, стиснув зубы, мы толкали груженую телегу к бане. Чтобы преодолеть расстояние в двести метров, нам понадобилось минут двадцать, а то и полчаса. Потом мы зашли в предбанник, пробрались в печное отделение. И очень обрадовались наличию у печи всякого «сушняка» на растопку. Однако развели огонь не сразу – зажигалка от влажности барахлила, а спички были промокшие. Мы перевели почти полпачки, прежде чем вспыхнул долгожданный огонек. Пламя нехотя перекинулось на кусок старой упаковочной бумаги, а потом потихоньку начало поедать мелкие сухие щепки, чтобы, наконец, разгореться и подчинить себе даже наши слегка намокшие крупные поленья. В печной стало тепло и уютно, и меньше всего хотелось выходить на улицу к нашей телеге. Но одной загрузки было недостаточно, чтобы нагреть здоровенный водяной котел. Мы потянули каталку обратно. Наложили там дров и вернулись. Потом еще раз. Когда мы катили третью порцию дров, дождь закончился и на небе нарисовалась огромная ярко-желтая луна. Время было далеко за полночь. Весь монастырь спал крепким сном. Мы посмотрели с Лехой друг на друга и поняли, что баня нужна не только нашему гостю, но и нам. Как, впрочем, и капитальная стирка. Катить телегу в темноте по грязи, не запачкавшись, было просто невозможно. Я порадовался, что взял у «диссидента» куртку и резиновые сапоги.

Пока печь топилась, мы сидели в печной и ждали молча. Я разглядывал свою правую ладонь, на которой под пальцем с обручальным кольцом расцвел кровавый мозоль, а Леха прислонился к стене и дремал, опустив капюшон. Так прошел еще час или полтора. Потом мы вдруг оба поняли, что баня готова, и решили сначала попариться сами, а лишь потом позвать на «мойку» мужика. Мы разделись догола и зашли в просторную помывочную.

– Ого… что это у тебя? Я раньше что-то не замечал… – сказал Леха, указывая на кольцо с черным камнем, висящее у меня на шее на цепочке рядом с православным крестом из белого золота.

– Так… безделушка… талисман.

– Красивый. Не будь камень черным, я бы решил, что он настоящий. Сверкает так.

– Ага… Бижутерия, горный хрусталь. Круто сделан. Подарок…

Я снял цепочку с камнем и крестом с шеи, зажал ее в кулаке и отправился в парилку. Там долго грелся, потел, хотел, чтобы из меня вышла вся усталость этой тяжелой ночной работы. Потом я долго старательно мылся. Леха фыркал в соседней душевой кабине.

– Правильно мы все же сделали. В итоге и сами помылись лишний раз. И этого мужика вонючего сейчас отмоем, – довольный собой, рассуждал Леха.

Потом мы обсохли слегка у печи, не вытираясь оделись и пошли обратно к нам в комнату «на ворота».

Мужик покорно дремал, ожидая нас в прихожей на ступеньках. Мы окликнули его.

– Эй… Иди давай мыться. Баня прямо по дороге. Отмойся как следует и вещи чистые возьми. Свое говно не надевай. Там в предбаннике валяется куртка чья-то чистая. Накинь ее и сюда в ней иди. А мы тебе тут щас насобираем одежду. Главное, свою всю одежду в мусорку сразу чтоб, понял? В баню даже не заноси, – командовал мужику Леха. – И не забудь убрать там все за собой. Чтоб порядок и чистота были!

Мужичок безропотно подчинился и побрел по дороге приводить себя в порядок.

Мы поднялись в комнату и, разбудив Миколу и Саньку, насобирали бедолаге вещей. Я дал свитер, Микола – кальсоны, Леха – старые спортивные штаны, Санька – шерстяные носки и заношенную майку. В общем, полный комплект. Через полчаса прискакал бедолага в телогрейке. Дохлый, бледный, лохматый, но хоть чистый. Мы ему все это дело выдали. Он оделся и сразу на человека стал похож. Леша налил ему чая. Мужик, довольный до безумия, чай пьет, фыркает, пыхтит.

Тут каждый старается вначале держаться, сколько может, и ничего не рассказывать про себя. Некоторые типа меня так и молчат о своих бедах. Но это был не тот случай. Мужик чай допил, и прорвало его. Выпалил нам всю свою историю сходу. Мы оторопели. У Миколы аж сон прошел. Не думал никто, что так резко нашего гостя прорвет на откровения. А я думаю, что не выдержал он потому, что с ним впервые за много лет поступили по-доброму. Разревелся, как пацан. Волосы всклочены, пальцы короткие по щербатому лицу слезы растирают. Смотреть сложно на это. Такая внутри буря сразу. Хочется и обнять, и убить на хрен одновременно. Что ты ревешь, дурень?! Тебе уж за сорок лет! А ты в слезы. Но как запретишь человеку, если он два месяца назад только из плена сбежал. Почти полгода в рабстве был у каких-то «чеченов» под Вологдой. Плитку клал, коттедж строил.

– Я из Питера сам. По объявлению обратился. Еще дипломы свои принес. А у меня дипломы по плитке. Я даже звание «Золотые руки» получал. В общем, меня на работу взяли сразу. По башке дали и в КамАЗ с двойным дном, – рассказывал, всхлипывая, бедолага, которого, оказалось, звали Колей. – Вывезли куда-то на коттеджи. Там били сначала долго. Потом бить перестали. Стали кормить и работу дали. Сказали, если попытаюсь сбежать, убьют совсем.

Коля вытер очередной поток слез кулаком и продолжил свою историю. Вышло так, что работал там он не один. Еще таких вот «рабов» было человека четыре. Дом охранялся людьми с дубинками и оружием. Жили невольники в подвале. Спал Коля на картоне из-под коробки какой-то. Пару раз пытался косить под больного. Думал – сжалятся, отпустят. Но его быстро «лечили» дубинками. И он опять клал кирпич и плитку. И вот в октябре выпал первый снег, и ворота автоматические не закрылись плотно. Коля не упустил свой, возможно, единственный шанс. Оттянул край еще сильнее и пролез наружу.

– Собака-кавказец там была. Она ко мне уже привыкла и не тронула. Я мимо нее прополз тихонько и на дорогу. И бегом. Босяком. Шел очень долго. Месяц почти до Питера добирался. Бомжевал, конечно. Ехал на поезде, пока не ссадят. Ссаживают, в отделение сажают, потом отпускают… и я дальше иду. В общем, добрался домой. А дочь моя с сыном, пока меня не было, меня из квартиры выписали и на порог не пустили. В общем, я помыкался-помыкался и сюда… думаю, переживу как-нибудь зиму.

– Слушай, а что же ты заявление не написал? А? Это же похищение человека! Уголовка жесткая! – затараторил совершенно ошарашенный историей я. – И как? Ничего не понимаю, дети что, даже заявление о пропаже не написали? И как так выписали?

– Да… так… вот… какое заявление. Там у них все схвачено… Да и не найду я те дома… И кто меня слушать станет. А дети… ну вот так вот… – Коля опустил глаза в пол и нервно заковырял на кургузых пальцах распаренные заусенцы.

Я посмотрел на него и вдруг все понял. Или подумал, что понял. Что же должен в жизни такого натворить человек, чтобы с ним так дети поступили? А на самом деле… может и ничего особенного. Ведь ненависть… она, как любовь, вспыхивает из-за множества мелочей. Вот смотришь на любимое лицо и думаешь, ну вот за что ты его любишь? И не можешь найти какую-то главную причину. Но найдешь миллион мелких. Так и ненависть. Мне тут подумалось, что, выходит, чтобы оказаться в настоящем аду, необязательно совершить один большой страшный грех. Например, убить. Вполне достаточно насобирать кузов мелких дерьмовых ошибок. Вон сидит такой Леха, Саня… и этот вот Коля. Ведь не важно, как ты пойдешь ко дну – от привязанной к шее гири или мешка с песком, который ты насобирал по крупинке. Результат один. Ты потонешь, твою мать… Потонешь. А еще вдруг понял, что хоть и скрываю свою причину и свою историю и не говорю им всем, почему оказался здесь, я абсолютно такой же, как они. Со своим мешком песка. Просто он у всех свой. И топит по-своему. Не зря мы все здесь в одной комнате. Не зря мы все здесь пытаемся отмыться, натаскав дров. И не зря, совсем не зря, эта чертова тележка такая тяжелая.

Глава 12

Искупление и новая жизнь

Утром я проснулся, и мысль засела – на исповедь сходить. Рыдающий Николай перед глазами стоит. Трет руками щеки небритые. А я моргаю, тоже глаза тру, чтобы исчезло это видение. А вижу, вижу все равно. Даже с закрытыми веками. Потому что образ этот где-то глубоко засел внутри. Видно было, как боль из него со слезами наружу выходила, как отпускало его. И мне тоже захотелось так же. Чтоб отпустило навсегда. Как там настоятель говорил – снять с себя гири, на крючках висящие. И идти дальше. Уж не знаю пока куда, но идти. Начать все сначала. И чтобы ничего уже не мешало в пути новом, выбранном. Я знать не знал, что такое исповедь, никогда на нее не ходил до этого. А потому, по совету отца Михаила, взял в храмовой библиотеке книгу о таинстве исповеди и серьезно подошел к вопросу.

К тому времени мне уже дали послушание – поставили колоть дрова. Чему я был очень даже рад. Раньше рубить дрова мне не приходилось, но с детства засел в голову образ Адриано Челентано, как он лихо с ними расправлялся в кино. Поначалу у меня не очень выходило, но я скоро понял принцип, и все пошло как по маслу. В колке дров на самом деле важна не сила. Тут важен анализ. Берешь здоровенное полено, смотришь на него некоторое время, понимаешь его устройство и слабые места. Видишь, где оно суше, где влажнее. Где сучья, а где гниль. И вот ты намечаешь место для удара. Прицеливаешься, заносишь колун повыше и ударяешь, придав максимум ускорения всеми мышцами плеча и спины. И бац! Если попал в нужно место, палено либо расколется пополам, либо почти расколется, и останется только добить еще одним ударом. Раньше я и представить себе не мог, что поленья диаметром по сорок сантиметров могут разлетаться на части от одного четкого удара колуном! Однако легко. Все дело именно в анализе. Так что колка дров – это крайне интеллектуальное занятие. И мне оно очень нравилось. Помахав несколько часов топором, я шел обедать. После обеда было свободное время, и я мог читать книгу про исповедь.

На самом деле исповедь не требовала каких-то особых приготовлений, как, например, причастие. Единственное, в чем мне хотелось разобраться, так это в самом понятии греха. В книге, которую мне дал монах-библиотекарь отец Борис, эта тема подробно раскрывалась. Я решил подойти к процессу системно и выписать все свои грехи за тридцать лет жизни в блокнот, сверяя поступки с определениями греха из книги. Точнее, сначала я записал туда то, что меня действительно беспокоило, и то, за что я хотел бы по-настоящему попросить у кого-то прощения, если бы знал только у кого. Открыв блокнот, я долго смотрел на чистую страницу. Было это ощущение черты. Ведь то, что я сейчас сюда выведу, будет нечто самое страшное, то, в чем я сам себя виню больше всего, то, что держит меня годы и не отпускает… и я вывел этот грех. Ком подступил к горлу, и я на мгновение перенесся в тот день. Вспомнилось все. Как вытаскивали меня из завала, как кричала мать, как она с отцом руками разгребала камни, даже когда один ноготь отлетел и кровь хлынула у нее, она все равно руками пыталась разрыть этот треклятый проход, вспомнил лицо водителя бульдозера, он серого цвета весь был, стоял с каменным лицом, курил и, кажется, вообще не мог ничего сказать. Помню крики матерей на других мальчишек, которые, услышав шум строительной техники, выбежали из подвалов и потому спаслись… Помню все-все-все… И помню похороны Василька… И пустой гроб. Потому что, сколько ни искали там, ни разбирали завалы, ни копали, ни рыскали, так и не нашли его… Будто он сквозь землю провалился тогда… Или черный человек нагнал его тогда и забрал к себе в черный туман. Шарк, шарк, тук… Убийство. Я закрыл блокнот. Сразу продолжить не было сил. Пошел на улицу. По пути встретил Миколу и стрельнул у него покурить. Тот удивился, дал сигарету – что-то дешевое и едкое. Я кашлял, когда вдыхал этот дым. А он поднимался вверх по плотному влажному воздуху, как по ледяной горе, и вливался в низкое облако, зависшее над монастырем. Докурил, вздохнул. Пошел обратно, из прихожей вверх по лестнице к себе на кровать. Залез с ногами. Смотрел на блокнот минут пять, не решаясь открыть его. Но все же пересилил себя и, раскрыв сразу на следующей странице, продолжил…

Сидя уже как в тумане, я выводил все прочие грехи. После тех слов, выведенных размашисто на первой странице, писать остальное было легко. Все эти многочисленные сексуальные грехи, блуд, измена, потом ложь, всех эпизодов которой и вспомнить в жизни было сложно, но все это было какой-то просто грязью, я шел, шел через эту жизнь, был неаккуратен, выпачкался весь, но никому ведь не навредил, но то первое слово и та ошибка моя… Никогда не сравнится со всем этим. Стало тоскливо и так одиноко, будто потерял я Василька не тогда, много лет назад, а будто он прямо сейчас посмотрел на меня, словно из зеркала, только не такой, как я, а в разы лучше, добрее, сильнее, и вот посмотрел прямо так, с разочарованием, а потом развернулся и ушел. Я закрыл блокнот, убрал его подальше в тумбочку и пошел колоть дрова. Потом служба, потом на следующее утро прогулка, опять дрова… К списку грехов я смог вернуться только дня через три. Открыв сразу на чистых страницах, я начал быстро писать – алкоголь, наркотики, зависть, воровство… Я писал и писал, вспоминая какие-то эпизоды, сверяя их с понятием греха… и вышло тридцать восемь грехов серьезных. За тридцать лет жизни я умудрился насобирать, как ни странно, почти все смертные грехи и огромное количество чуть менее серьезных проступков.

Я вырвал листочки из блокнота и перечитал их несколько раз. Если читать только заголовки (а у меня там значились «Убийство», «Ложь», «Измена» и так далее и тому подобное), то выходило, что я ничуть не лучше любого злостного преступника, а то, может быть, и хуже. Пункт «Ложь» я даже не смог до конца раскрыть, так как сбился на сто тридцать каком-то эпизоде. Подозреваю, что, как бы я ни старался, не смог бы вспомнить, сколько раз в своей жизни вообще врал. Да и никто не вспомнил бы. Особенно удивительным для меня было осознать, что у меня-то как раз в виде груза вовсе не мешок с песком, а нормальные такие пушечные ядра. Просто они не так заметны, по сумкам и карманам распиханы, но ко дну с ними пойду при случае натуральным камнем. Впервые я посмотрел на свою жизнь под таким углом. Мне сразу же захотелось сжечь эти чертовы листки. И я решил, что обязательно сделаю это, как только схожу на исповедь. Сожгу все прошлое и стану хорошим человеком. Совсем другим.

В тот же день я подошел к настоятелю и сказал, что готов к исповеди и хотел бы просить его меня исповедовать и допустить к причастию. Настоятель не возражал и пригласил меня на раннее утро, через день. Перед этим только попросил прочитать, как надо готовиться к причастию. Перед причастием следовало с вечера ничего не есть и прочитать на ночь несколько молитв из молитвенника. Я видел тесную связь между православными молитвами и мантрами. И был уверен, что мое состояние спокойствия разума наступило именно из-за того, что я повторял на службах вслед за монахами все эти древнеславянские слова как заклинания. Потому к требованию потратить час перед сном на чтение молитв из книги я отнесся совершенно спокойно.

Наутро, голодный, я пошел на службу и, отстояв внушительную двухчасовую очередь из прихожан (оказалось, что в этот день почти все жители монастыря записались к настоятелю на исповедь и последующее причастие), я впервые в жизни склонил колено и, запинаясь, прочитал с листка священнику чуть ли не всю историю своей жизни. Услышав над своей головой слова прощения, я встал и действительно понял, что что-то изменилось, стало легче дышать будто. Настоятель порвал мои листочки и дал мне их обратно. Я сунул их в карман, пообещав себе их подпалить при первой же возможности. Потом отстоял еще раз в очереди, и меня впервые в жизни причастили. Я съел монастырский хлеб, выпил маленькую чарку особого вина. Вышел из храма часов в одиннадцать. На дворе декабрь, температура минус один. Солнце светит. Пар изо рта. И настроение какое-то просто фантастическое. То ли ритуал и правда имеет какую-то магическую силу, то ли все дело в настрое. Но я действительно почувствовал, что никаких крючков на мне больше нет. И что я действительно могу идти дальше. И еще мне на мгновение показалось, что бояться мне в принципе нечего, так как я под защитой. Вот с такими ощущениями я вышел со своих первых в жизни исповеди и причастия. Каменные плиты под ногами пели в такт моим шагам, а на душе пели птицы. Я решил пройтись по территории монастыря к своему любимому пруду. Сел на лавочку напротив креста и уставился на водяное зеркало. Тут же ко мне рядом присел Гриня.

– Ну что, как ты? – спросил он, имея в виду мои ощущения после исповеди.

– Отлично. Даже и не думал, что может быть такой эффект. Это в сто раз круче, чем к психоаналитику сходить! – искренне ответил я.

– К психоаналитику! – засмеялся мой монастырский товарищ. – Ну ты скажешь!

– Ну а что… просто мне больше и сравнить-то не с чем. Я, правда, у психоаналитика был лишь один раз. С женой ходил. Проблемы брака разбирали. Там выскажешься – и чуть легче становится. А тут высказался – и вообще ощущения, что вот-вот взлетишь.

– Ну, главное – не нахватай теперь камней в карманы слишком быстро. А так да, летай, почему бы и нет, – Гриня прищурился своим фирменным прищуром и стал похож на настоящего беса.

Ну реальный бес, только что делать бесу в монастыре?

Потом мы сидели минут двадцать в полнейшей тишине. Не знаю, о чем думал в это время Гриня, но лично я ни о чем не думал. Я просто разглядывал белоснежное отражение монастыря в озере. Мне было как-то так легко и хорошо, как никогда еще в жизни. А Гриня, видимо, о чем-то все же думал.

– Ну что, искупнемся напоследок? – спросил Гриня и сразу же встал с лавочки.

– Ну искупнемся, конечно. Только почему напоследок-то?

– Да мне кажется, что ты скоро уедешь. Да и нечего тебе здесь делать. Ты это и сам понимаешь, – ответил Гриня, удаляясь.

Я встал и побежал за ним. Мы зашли в купель на источнике. Разделись и молча, по очереди, по три раза окунулись в ледяную воду. Не могу сказать, что купаться мне стало проще. Напротив, теперь даже было сложнее, так как я знал, какой именно шок ждет меня в воде. Потому внутри меня все сжималось от одной мысли об этом адском холоде. Но удивительное дело – тело как-то послушнее преодолевало эти несколько ступенек и погружалось в воду. Да и в глазах не темнело уже. Видимо, срабатывал эффект закалки.

Вода в этот день была особенно холодная. Я выскочил из источника как ошпаренный. Долго прыгал, махал руками. Но уже без матюков и причитаний. Потом мы оделись, и я пригласил Гриню попить у нас чаю с мармеладом. В нашей комнате «на воротах» никого не было. Я заварил в литровой банке крепкий черный чай, распаковал коробку мармеладных долек. Мы сели на мою кровать, ели мармелад и пили чай.

– Наверное, ты прав. Мне действительно надо уезжать. Сколько я могу здесь прятаться. Я вот ощущаю, что уже готов к тому, чтобы встретиться со своими проблемами и разобраться с ними. Наверное, пришло время пути. Что-то я тут нашел, что-то понял… или мне кажется, что нашел. Только не знаю я пока, с чего начать. А ведь так часто бывает, что не знаешь. Нужно делать шаг вперед, а там уж разберусь. Да? – рассуждал я, запивая лимонную мармеладную дольку крепким сладким чаем.

Гриня ответил не сразу. Он сделал несколько глотков горячего напитка (он все время дул на чашку, как когда-то делала моя бабушка). А потом сказал:

– А с чего ты взял, что, говоря, что ты уедешь, я имел в виду, что тебе пора вернуться обратно? А может, у тебя есть вариант поехать дальше? А? Мне кажется, ты хочешь начать новую жизнь. Другую совсем. Но что у тебя есть для этого? А если бы я сказал тебе, что кое-где лежат, просто лежат, спрятанные очень большие деньги – настоящий клад, как в авантюрном романе? Лежат и ждут, что кто-то приедет и заберет их? И, кроме меня, никто не знает, где они. А я вот знаю, но они мне без надобности… Так вот, если бы я тебе сказал, где эти деньги, разве не лучше бы тебе было сначала поехать за ними, а уж потом возвращаться к себе разгребать все то дерьмо, о котором ты даже стесняешься мне рассказать? А?

Я застыл с маской удивления на лице. А мой собеседник спокойно допил чай, достал из пакета вишневую мармеладку, завернул ее в бумажечку и сунул в карман.

– Вкусно очень. Вечером дома чай попью, – пояснил он и, встав с кровати, пошагал к выходу. У самой двери остановился, обернулся и продолжил: – Почти пятнадцать лимонов долларов американских воровского общака. Я расскажу тебе, где они. Я сам лично их туда упрятал. Только ты выполнишь одну мою маленькую просьбу.

Глава 13

Отъезд

– И как там в Токио? Правда, что уже все, как в будущем, или нет? – спросил меня Леха, когда я случайно не выдержал и в разговоре к слову упомянул, что жил одно время в японской столице.

– Ну… – растерялся я. – В чем-то правда, в чем-то нет. Смотря с чем сравнивать. У каждого большого мегаполиса свой колорит.

– А я нигде не был. Вообще нигде, – вздохнул Леха. – Только в Москве и на зоне. Нет, вру. В детстве выезжали с родителями на море несколько раз. Но это не в счет. Я про заграницу. Я даже загранпаспорт не сделал себе. Но вот знаешь, я хотел бы в Индию поехать. В Гоа. Мне один тип рассказывал, что там все дешево и можно жить припеваючи и ничего не делать, если, например, квартиру в Москве сдать. То есть тысячи долларов в месяц хватит на то, чтобы жить в раю. А там море, джунгли, обезьяны.

Леха мечтательно потянулся на своей раскладушке. Мы были в комнате одни. Я уже поколол дрова, сдал книги в библиотеку, и у меня оставалось несколько часов до отправления машины, которая бы могла довезти меня до города. В свой последний день я что-то подрасслабился и начал болтать лишнего. Мне казалось, что ничего нет страшного, если перед отъездом я буду чуть-чуть искренним со своим товарищем по комнате.

– Есть много мест на земле, где жить недорого и комфортно. Куба, например. Там ром вкусный дешевый, мулатки-красотки и сигары… мм… знаешь, какие сигары…

– А я сигар никогда не курил. Правда. Как-то не довелось. А ты на Кубе тоже был?

– Да был. Пару раз…

– Интересная у тебя жизнь, – сказал Леха без грамма зависти.

Мне вдруг стало его очень жалко. Вот парень молодой, а не фига в жизни не видел. И лежит здесь на кровати в монастыре, раскисший совсем. И не знает, как жить дальше. Просто спрятал голову в нору и не собирается высовывать. Хотя, с другой стороны, еще несколько дней назад таким же был и я. Только я вот как-то собрался, а он нет.

– Лех, а ты тут долго еще жить планируешь, ну, в монастыре? – спросил я его, привстав на кровати.

– Может, полгода, может, год, может, дольше… Да мне здесь хорошо. Как-то спокойно. А там… что там? Вернусь, и опять все заново. Я же здесь, по сути, от себя самого прячусь.

– Неужели нельзя с самим собой договориться? А? Ты же можешь еще все в жизни поменять. Устроишься на работу. Хочешь, я тебя к себе в компанию на работу возьму? – сказав это, я осекся, вспомнив, что компании у меня уже почти вроде как и нет.

– Кем? – оживился Леха.

– Ну… Менеджером каким-нибудь. Вот сейчас отвоюю компанию обратно или новую открою и возьму тебя. Пойдешь?

– Пойду, конечно. А пока я лучше здесь побуду. От греха… Правда, боюсь я. Не уверен я в себе. Опять попаду в нехорошую историю и сяду. А я не хочу туда больше.

– А как же Гоа? – не унимался я. – Ты же хочешь там побывать? А?

– Хочу, наверное. Но знаешь, пока я сейчас с тобой не начал говорить про него, я о нем и не помнил. Ты вот уедешь, и я забуду Гоа. У меня опять будет только моя ненавистная тележка, наша монастырская еда да курево за воротами. И мне этого вполне сейчас достаточно, – Леха заулыбался.

Мы замолчали. Я стал собирать свою сумку. Сумка выходила совсем пустая. Большую часть вещей я решил оставить ребятам в монастыре. Для моего нового путешествия они все равно были слабоваты. Необходимо было по пути навестить серьезный магазин. Сложив ненужные мне кофты и спортивные штаны горкой на краю кровати, я поставил кипятиться воду, чтобы в последний раз заварить монастырского чаю. Я накромсал тупым ножом лимон, вскрыл пачку «Юбилейного». Позвал Леху. Тот сходил в предбанник и помыл две кружки. Мы разлили черный-черный крепкий чай и долго дули на него, стараясь чуть-чуть охладить, чтобы не обжечь язык и губы.

– Так что, брат, не знаю. Может, я здесь навсегда останусь. А ты еще приезжай. Тебе же понравилось здесь? Да? – спросил Леха, глядя мне прямо в глаза.

Мне вдруг захотелось ему рассказать про сокровища Грини и предложить ему поехать со мной. Но я не решился. Ведь, если бы Гриня хотел бы поведать эту историю еще кому-то, он бы мог сделать это сам. А раз он не рассказал ее Лехе, так значит, не считал нужным. И не мне было решать, кого посвящать в тайну. Да и вообще… Сокровища… Клад… В сердце сразу кольнуло… Мне вдруг подумалось тогда, что это только мой путь. Будто я однажды открыл одну дверь, плохую, и только я ее могу закрыть. Чтоб кольцо сомкнулось. Даже надежда в сердце возникла какая-то… Такая… чуть теплая… Не знаю даже на что, но точно не про деньги это все. Да и не поехал бы со мной Леха. Я и сам бы не поехал ни за что при других обстоятельствах. Мало ли что старый зек может рассказать. Может, он уже из ума выжил. Выдумал все. И нет никакого клада. Но как же хорошо Гриня разбирается в людях. Он ведь точно знал, что именно я поеду. Брошу все и поеду. Поверю ему, потому что поверить ему – это поверить самому себе. Я готов был рискнуть. Для меня в этом путешествии был свой смысл. В конце концов, это настоящее приключение. Как в любимых с детства книжках «Остров сокровищ» и «Одиссея капитана Блада»… Клад… Разбойники. Старый пират, поведавший тайну… Старая история из прошлого, нагнавшая меня тут, где я этого совсем не ожидал.

Я набросил Санькину парку и сходил попрощаться с отцом Михаилом.

– Отец Михаил… Миша… Я хотел бы сказать вам спасибо за все. Если получится, то я обязательно вернусь к вам. Приеду как-нибудь летом.

– Приезжай, конечно. Только лучше звони заранее, – сказал монах.

Я встретил его возле коровника. На всю жизнь запомню этого крепкого, сильного, удивительно доброго человека. Мне всегда хотелось быть с ним чуточку ближе, и, наверное, я буду всю жизнь сожалеть, что так по-настоящему мы ни разу и не поговорили.

Далее по плану я хотел попрощаться с Гриней. Но не обнаружил его в комнате, где, как я думал, он живет. За весь месяц нашего общения я ни разу не заходил к нему в гости. И, наверное, неправильно понял, в какой именно келье он живет. В той, на которую, как мне показалось, указывал он пальцем, попивал чай бородатый малознакомый мне трудник. Гриню он не знал, а его соседом с недавних пор был тот самый сбежавший из плена Николай. Я сунулся в соседние кельи, но и там Гриню не нашел. Прошелся по территории, но его нигде не было. Было как-то не по-человечески уезжать не попрощавшись. Хотя в любом случае мне предстояло исполнить условие Грини, а, значит, наверняка еще раз вернуться сюда.

Я зашел в домик настоятеля. Поблагодарил его за все. Сказал, что обязательно приеду еще и что мне очень мне тут понравилось.

– Приезжай, конечно… – сказал настоятель задумчиво.

Я впервые был в его комнате, очень простой по убранству. В ней не было ничего лишнего: кровать, посудный шкаф, стол, на столе чайный набор и книги. Диван у стенки. И фотография женщины и ребенка на стене. Я вдруг задумался, что должно было в жизни случиться у него, если в сорок с небольшим лет он вдруг оставил всю мирскую жизнь и ушел в далекий монастырь. В прошлой, совсем уже нереальной, жизни настоятель был профессиональным футболистом и, видимо, у него были семья, люди, которых он очень любил.

– Куда торопишься? Я завтра поеду прям до Пскова. Подвезли бы тебя, – сказал тихо он. – Я в Москву еду.

– Спасибо. Но я, пожалуй, сам. Тут не так уж и далеко. Прогуляюсь. Я привык.

Мне было очень неловко и грустно. Я не мог объяснить всего словами, но понимал, что мне здесь больше не место. Я должен еще попытаться жить. Жить настоящей жизнью. Той, которой у меня до сих пор не было. И я вдруг захотел вырваться в эту жизнь как можно быстрее. Я поклонился и пошел прочь.

Проходя мимо монастырского кладбища, я остановился посмотреть на удивительную картину: монастырские кошки, штук пятьдесят, сидели на сухой прогретой солнцем бетонной плите, образуя гигантский разноцветный меховой ком. Так они грелись друг о друга. Когда я подошел чуть ближе, ком зашевелился, и наиболее трусливые стали выбираться из центра, прямо по головам ничего не понимающих и более уравновешенных сородичей. Не желая мешать им греться, я отошел от них на несколько шагов.

Я огляделся по сторонам – странное ощущение, будто стоял я внутри стеклянной игрушки с прозрачным гелем. Такие сувениры продают почти во всех городах мира. Прозрачный гель, домик и белесые хлопья, имитация снега. И вот я стою внутри этой колбы недалеко от совсем игрушечного белого монастыря и жду, что вот-вот кто-то встряхнет памятную вещицу и пойдет снег. И вдруг снег пошел. Воздух мгновенно потерял свою прозрачность, и вокруг меня закружились здоровенные белые мухи. Я стоял в самом центре игрушки-монастыря с открытым ртом и боялся даже шелохнуться. Настолько сказочной и хрупкой казалась мне картина вокруг. Я размазал соль по лицу рукавом Санькиной куртки. Куртка пахла дешевым табаком и коровником.

– Ээх… – вздохнул я, и побрел в свою комнату «на ворота». Пока я шел по дороге, земля вокруг прикрылась тонкой снежной пленкой и за мной тянулась цепочка черных следов.

– Куда же ты пойдешь? Вон снег какой пошел! – посетовал, не вставая со своей кровати, Леха.

– Ну что ж мне теперь, до весны что ли ждать?! – улыбнулся я. – Все. Привет всем, с кем не успел лично попрощаться. Грине особенно.

Я пожал Лехе руку, взял свою полупустую сумку и вышел из домика.

Глава 14

Клад и загадочная избушка

Идти до Крыпец было часа четыре, не меньше. А темнело уже совсем рано. Так что темп я сразу взял бодрый. Дорога была уже знакома до мелочей. За месяц прогулок я знал наизусть каждую поваленную старостью и гнилью березу, каждый кривой ельник, каждую причудливо скрюченную осину. Было лишь одно темное пятно на моей карте. В трех-четырех километрах от монастыря под дорогой текла небольшая речка. Моста через речку не было. В нее просто кинули огромные бетонные трубы и, поставив каменные укрепления, засыпали песком и щебнем, и река продолжала свой путь под дорогой по трубам. Это была даже не река, а ручей, каких в этих болотистых краях было множество. Я часто останавливался и смотрел вдоль его русла вдаль, в лес. Ручей был прямой как стрела, и это было чуть ли не единственное место, где лес просматривался достаточно далеко. Так вот, справа от дороги, метрах в пятистах, стояла полуразваленная постройка. Точнее, если очень долго смотреть (а я иногда проводил по получасу у этого ручья), то можно было различить край деревянной крыши и предположить, что там, наверное, стоит какой-то дом. Не знаю почему, но ни разу за месяц моих регулярных прогулок я не решился пройти проверить, что там. Было в этом куске крыши, выглядывающем из черно-зеленого ельника, что-то пугающее. Ну сами посудите, кому в голову могло прийти построить дом в глухом лесу среди непроходимых болот, где нет ни электричества, ни воды, да вообще ничего нет? Где до ближайшего населенного пункта почти двадцать километров и единственным соседом является мужской православный монастырь?! Я сначала предположил, что, может, это бытовка строителей, которые прокладывали дорогу, но зачем им она в таком удалении от нее? Да и до монастыря слишком близко. Проще уж туда дойти и в нормальных условиях расположиться. В общем, логического объяснения существования этого домика у меня не было. Но и желания острого пойти разузнать о нем побольше – тоже. Так что я просто притормаживал все время у ручья, поглядывал в его сторону, кидал в ручей камешки и шел дальше. А в этот раз мне и тормозить у него не следовало бы. Мне ж еще до Пскова добираться. А там стемнеет. Правильнее было бы пройти мимо ручья быстрым шагом и забыть навсегда о странной постройке в лесу. Но разве я мог? Подойдя к острым, правленным бетонными блоками берегам, я смело свернул с дороги и пошел по направлению к избушке. Сам себе я объяснил этот странный импульсивный поступок тем, что неправильно уходить, оставив здесь тайну. «Это не займет много времени, – успокаивал я себя. – Я только посмотрю, что там, и сразу обратно. Могу потом бегом пару километров дать, чтобы время нагнать».

Идти до дома оказалось не так близко и уж точно совсем не просто. Тропинки к нему не было. А идти по берегу ручья очень нелегко – приходилось перелезать через поваленные деревья, карабкаться через гранитные валуны, оставленные сотни тысяч лет назад отступающим ледником. На деле расстояние было вовсе не пятьсот метров, а несколько больше. Пока я шел, несколько раз пожалел о своем поступке, понимая, что трачу на домик никак не меньше часа драгоценного времени. Но поворачивать обратно было уже глупо. Раз я оступился и провалился по лодыжку в черную болотную грязь и один мой походный кроссовок вымок и запачкался. Я в сердцах выругался и постарался идти аккуратнее, но не прошло и трех минут, как кочка, казавшаяся мне абсолютно надежной, на деле оказалась лишь тонкой мшистой пленкой поверх черной жижи, и я вновь черпанул вонючей воды.

Наконец, я добрался до края дома и, ухватившись за пушистую еловую лапу, выбрался с берега наверх. По виду дом был очень старый и довольно большой. Лес вплотную обступил его со всех сторон. Причем возраст деревьев указывал, что заброшен он был лет тридцать назад. Монастырь возродили в девяностом году, так что избушка, видно, не имела к нему никакого отношения. Дом был весь кривой и косой от возраста и влаги. Видно, что сложен был на совесть, но время, климат и отсутствие какого-либо ухода делали свое дело, и строение неумолимо разрушалось. Тем не менее в большинстве окон сохранились целые стекла, хоть и были они непроглядно грязны. Я продирался сквозь деревья и кустарник и обошел дом, пытаясь найти входную дверь. Это оказалось совсем не просто – почти вплотную перед ней разрослась кривая сосна, и,  чтобы зайти в дверь, мне пришлось сломать пару веток и потом, толкнув дверь ногой, буквально протиснуться между ее стволом и дверным косяком вовнутрь.

В доме было темно и сыро. Я включил дисплей телефона, пытаясь им освещать себе путь. Света от него было крайне мало, но глаза мои уже давно приспособились к здешним постоянным потемкам, и я вполне мог что-то видеть. Маленькая пустая грязная прихожая вела в одну-единственную, но очень просторную комнату. В трех из четырех стен было по три грязных окна. Два окна были разбиты частично и заколочены изнутри досками, остальные целехоньки и хоть и нехотя, но пропускали немного света. У стены, лишенной окон, стояла большая каменная печь. Она, видимо, служила и кроватью – сверху на ней лежали остатки давно истлевшего полосатого матраца. Напротив печи у стены стоял грубо сколоченный из досок стол и старый грязный деревянный стул. Еще один такой же стул, только без седушки, валялся на боку в углу за печью. Несмотря на полное запустенье, видно было, что в доме кто-то периодически бывал – в печи виднелись остатки обуглившихся дров, а на столе стояли закоптившийся железный чайник, граненый стакан и двухлитровая банка с заплесневелой заваркой. На полу валялись обрывки каких-то старых газет. Я поднял один – оказалось, что он из газеты «Правда» от 30 марта 1987 года. На потемневшей странице публиковался приказ Министерства транспорта о введении внутренней инструкции и рекомендации по работе общественного транспорта, далее – маленькая заметка о том, что американский «Оскар» получил фильм «Взвод» и делегация советских кинематографистов присутствовала на вручении. Потом шли несколько статей о каких-то глобальных горбачевских реформах, еще статья о продолжающемся визите в Москву премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер. Разглядывая изгнившие газеты под ногами, я вдруг заметил какой-то странный, светлый, на удивление чистый маленький бумажный ком. Поднял его и оторопел – у меня в руках была салфетка с нашего стола из комнаты «на воротах». Она была вся в сахарных крошках. Та самая, в которую Гриня завернул вишневую мармеладку. Выходило, что старый лис бывал здесь. И выходило, что здесь был еще вход, который я никак не мог обнаружить. Я поставил свою сумку на пол и сел на стул. Зачем Грине надо было приходить сюда? Видно, что позавчера он пил здесь чай и ел мармелад. Идти за несколько километров в заброшенный дом, чтобы чифирить? Странность или шиза? На душе стало очень нехорошо. А вдруг Гриня давно сошел с ума? Вдруг он все выдумал про свои проклятые сокровища? А я сейчас отправляюсь на крайние севера в полную неизвестность ради пустышки, бреда больного человека… Я обхватил голову руками. В висках запульсировала кровь. Нужно было принимать какое-то решение. Дело было нешуточным.

– Езжай в Усинск. Город такой на Севере. Это рядом с Воркутой. Но только это совсем другой город… Его нефтяники построили. Устройся там куда-нибудь. Водилой на «зимник», например. Чуть осмотрись недельку-другую. Найди человека, которого все зовут Папой. И к нему как-то аккуратно подкати. Он человек опасный, но живет по понятиям. С ним аккуратнее надо, но если юлить не будешь, то он тебя не тронет. Устройся к нему. У него там автобизнес. КамАЗы “индейские” по зимнику на Варандей ходят. Сходи разок сам, а то и пару раз. Своим стань. А потом к Папе подойди, так, чтоб он один был совсем, и скажи, что Гриня Серый ему привет передает. Он тут может разозлиться, и тебе надо дух иметь, чтоб не струхнуть. Но ты стой на своем. Главное, чтоб разговор один на один был. Без свидетелей. Так он возьмет тебя на испуг, а ты не ведись. Скажи ему, что знал меня и говорил со мной. И скажи, что я на него не в сильной обиде. И что сказал тебе, где сумка лежит. И что если он привезет тебя на то самое место, то ты ее с легкостью найдешь…

Мы стояли с Гриней на колокольне. Шел дождь со снегом, и было не на шутку холодно. Я надел капюшон, застегнул куртку доверху, и все равно было зябко. Гриня же был в своей обычной «фуфайке» без шапки, и его ничего не брало. На вечерней службе он подошел ко мне сзади и шепнул, что с утра встречаемся здесь, и убежал сразу куда-то. Место, конечно, для секретов идеальное было, не спорю, но уж больно холодно.

– А если он мне не поверит? – сказал нерешительно я, пока совершенно не понимая, как можно втереться в доверие к северному преступному авторитету.

– Поверит, – ответил Гриня и сплюнул. – Я тебе два пароля скажу. Сразу поверит.

Гриня засмеялся каким-то сухим и очень неестественным смехом.

– Скажи ему, что бабки лежат в клеенчатой сумке, «челночной», и что упакованы они в коробку из-под магнитофона «Санни», а этот «мафон» до сих пор у него дома на кухне стоит. А если и тут не до конца поверит, то скажи, что знаешь, что у него есть ножик лагерный, который я ему подарил, я сам его сделал, и скажи, что знаешь, что он ножик этот прячет под полом. И скажи ему еще, что это глупо. Нет никакого смысла в этом. Никто его не ищет. Пусть живет в покое и мире. Ну и главное, скажи, что в тот день, на той стоянке нас вовсе не двое было, а трое. И про третьего только он знает. Ну и я…

Мы замолчали на несколько минут. Гриня уставился в только ему видимую точку на горизонте, а я пытался намертво запомнить все его слова, так как с каждой секундой миссия путешествия за сокровищами мне казалась все более опасной и менее выполнимой.

– В общем, поверит он тебе, – продолжил Гриня. – А если и не поверит, то любопытно станет ему. Скажи ему, чтоб отвез тебя на то место, где мы с ним виделись в последний раз. Сам ты его не найдешь. Там времянка охотничья. Зимой там вообще люто. Но на снегоходе доедете. Так вот, деньги не там прям. Нужно стать спиной к окну и идти прямо от домика метров пятьдесят до берега Черной речки. Потом вдоль устья на север ровно сорок метров. А уж тут в снегу копать надо. Там должна быть старая бочка ржавая из-под бензина. А в ней лежит сумка. В сумке те самые воровские деньги, пропавшие в девяносто четвертом году… Упакованные в целлофан, готовые к отправке, – Гриня усмехнулся: – Тогда собирали со всех денег генпрокурора нового подкупить. Большой вопрос решался. В итоге из-за этой пропажи большая война вышла. Много людей погибло. Так что нужно эти деньги найти, чтоб они хоть немного делу хорошему послужили. Сам он без тебя никогда ее не найдет. Так что ты ему, чтобы ни случилось, не выдавай, где она. Что бы он ни говорил, настаивай на том, что поведешь его туда одного и только при условии, что деньги поделите в твою пользу. Ему две части, а три части нам. Возьми с него слово. Этого достаточно будет. Но слово возьми железное. Две части денег возьмешь себе. А одну часть разделишь пополам. Половину пустишь на содержание дочки «комяка» одного, который при Папе служит. За хозяйством его смотрит. Сделай все, чтоб у нее жизнь была как у человека. Арина ее зовут. Виноват я перед ней. А полчасти сюда, в монастырь, привезешь и отдашь настоятелю на стройку. Про меня никому, кроме Папы, не говори. Пожертвуешь как от себя. Мне этого достаточно будет. И будь там осторожен. Не просто будет, но справишься. Я в тебя верю. Давно тут смотрю, кого можно подрядить, но не было никого. А вот ты тут появился.

Гриня опять сплюнул на пол и носком изношенного сапога растер слюну по загаженному птицами полу. Потом выпрямился вдруг. Стоит на ветру. Смотрит вдаль. Словно из камня высечен. Весь прямой, жилистый, колючий. Лицо темное, со всей жизнью в линиях. Таких лиц и не встретишь больше. Настоящее лицо человека, которого нельзя согнуть. Такие лица, наверное, были у настоящих мужиков во Второй мировой… Или вот у таких последних неизвестных героев, заканчивающих свой жизненный путь в далеких монастырях. Наша глянцевая современная жизнь не принимает этих суровых лиц. Они чужды ей и враждебны. А я вот стою и любуюсь этим человеком. И даже чуть-чуть мечтаю стать хоть немного похожим на него.

– И мои грехи искупишь, и себе поможешь. Выходит, что все по-честному у нас с тобой, – прервал мои мысли Гриня.

Постоял с полминуты, слегка раскачиваясь взад-вперед, как маятник, глубоко погруженный в свои мысли. А потом резко протянул мне свою сухую ладонь, пожал мне руку крепко, вложил в руку мне какую-то странную тряпочку, посмотрел внимательно в глаза, так, что мне не по себе стало на мгновение, а потом отвернулся и пошел вниз с колокольни. И больше я его никогда не видел.

Я пробыл еще минут пять наверху, глядел на черное озеро и домик купели, куда мы с Гриней несколько раз ходили окунаться, потом развернул странный клочок, что вручил мне на прощание Гриня, и обомлел. У меня в руках была карта-схема, выцарапанная на тонкой коже. А может, и не схема это… А линии руки… Да… Только в определенном месте был выведен похожий на пулевой шрам крестик. Я стоял с открытым ртом и держал в руках самую удивительную карту, какую можно было только себе представить, – сделанную из человеческой кожи, вырезанной с ладони.

И тут зазвонил колокол. Да так громко, что я чуть не свалился вниз за перила колокольни от испуга. В ушах зазвенело, в глазах потемнело, и я почти кубарем скатился по лестнице на улицу. Снег прекратился. Птицы запели. Такой тут климат. Будто испытывает тебя природа постоянно. Думает, что бы такого зарядить, чтобы ты удивился, испугался или в замешательство пришел. Но я за месяц уже привык…

Я покрутил в руках банку с чаем. Банка была довольно чистая. Только чай пропал совсем. Врал мне Гриня или не врал – вот в чем вопрос… А может, и не врал, но все равно, кто знает, вдруг это лишь игра его воображения, не более. Однако карта при мне, в нагрудном кармане, и, судя по всему, мне судьба ехать на Север, к черту на кулички. К какому-то Папе, которого, может, и нет на самом деле… Верить или не верить старому зеку, ходящему из монастыря тайком чифирить в заброшенную избушку? Я решил, что, с одной стороны, терять мне нечего. А с другой стороны, ухудшить свое положение тоже будет глупо. Я пошарил по столу в поисках предмета, который бы мог помочь мне интуитивно принять правильное решение. И предмет такой нашелся – маленький черный блокнотик с аккуратными карандашными рисунками внутри и какая-то загогулина из каленой проволоки, по виду похожая на отмычку из фильмов про воров. Да это, видимо, и была отмычка. На рисунках в блокноте были суровые северные пейзажи. В интересной, очень реалистичной форме изображались простые рабочие люди, машины, сцены из их жизни. Вот мужчина в огромной куртке с капюшоном держит в руках здоровенного зверя, убитого на охоте. Зверь – то ли волк, то ли барсук, то ли енот, то ли медведь. Нарисовано очень уж схематично. Понятно лишь, что хищник. У зверя огромные когти и зубы. Мужчина явно гордится добытым экземпляром. А вот два мужика сошлись в драке. Один зарядил другому в челюсть, и тот летит через низкий столик, судя по всему, в нокаут, сметая на своем пути немногочисленную посуду. Рисунки были выполнены весьма талантливо, напоминали чем-то комиксы Генри Миллера, если бы Генри Миллер вырос в России. Что-то похожее я видел в иллюстрациях старых советских изданий книг Джека Лондона. Я покрутил в руках блокнот, повертел отмычку и сунул все это в карман. Кем бы ни был Гриня, проверить его слова, пусть даже и с риском для жизни, имело смысл. Если дело выгорит, я получу почти восемь миллионов долларов и свалю от всех к чертям на край света и начну новую жизнь. Совсем новую, с чистого листа. А это стоит любых рисков. Я встал со стула и пошел из дома-призрака.

Понимая, что потерял слишком много времени, я рванул по дороге бегом и бежал до тех пор, пока не закололо в боку. В итоге до Крыпец все равно добрался уже часам к шести вечера, когда было темно. Там зарядил бомбилу за пятьсот рублей до Пскова. Нашел на окраине города гостиницу за восемьсот рублей. И, не раздеваясь, еле живой от нервов и усталости, заснул на кровати в своем убогом номере прямо в одежде.

Часть II

Глава 1

Марс

Когда я был маленьким, то, как и многие советские дети, зачитывался повестями Владислава Крапивина. В одном из своих романов он писал про воинов-иттов – марсианских аборигенов. Их выдумал мальчик – главный герой книги. Войны-итты овладели в совершенстве искусством аутотренинга и могли часами лежать в засаде на раскаленном песке или в тени оранжевого каменного гиганта. При минус восьмидесяти и при плюс восьмидесяти. Никто бы не выдержал. Только они, войны-итты. Ведь то, что нас окружает, на самом деле существует только у нас в мозгу. Это поняли войны-итты. Понял мальчик – герой повести. Понял такой не детский и одновременно очень детский писатель Крапивин. И, конечно же, понял маленький я. Аутотренинг. Очень крутая штука. Овладеть бы ею, и тогда тебе все нипочем. Как сейчас помню, что не раз обжигал ладонь до мяса, пытаясь овладеть этим секретным искусством. Мы с моим другом Ромой, таким же страстным поклонником творчества Крапивина, на спор брали в ладони раскаленные угольки – кто дольше продержится… Оба держались лишь секунды по три. Но и этого было достаточно, чтобы бабушка была в шоке. Огромный водяной пузырь на ладони одиннадцатилетнего мальчишки мазался подсолнечным маслом. Масло было противным, а пузырь хотелось прокусить (и не раз я так и делал, и из него вытекала жидкость и обнажалась совсем молодая, по цвету больше походившая на свежее мясо, кожа). Самые болезненные мальчишеские мечты. Стать таким же непрошибаемым и крутым, как марсианский воин. Еще точно помню, что я абсолютно искренне верил в истории про Марс. И у меня не было никаких сомнений в том, что там существует жизнь. Просто эта жизнь не хочет, чтобы ее заметили. Как в романах Фенимора Купера, когда бледнолицые могли днями идти по прериям, даже не подозревая, что за ними неустанно следят войны Сиу, которые до поры до времени не желали обнаруживать себя. Точно помню, что я мечтал оказаться на Марсе. Долго-долго брести по безлюдной пустыне, а потом, спустя несколько ночевок в адском холоде и дневных переходов по нестерпимому пеклу, быть принятым вождем иттов как свой. И тогда бы Марс открылся мне, и я узнал бы его таким, каким знают его только они – инопланетные индейцы. Я любил Марс заочно. Я точно знал, что он богаче и интереснее, чем может показаться с первого взгляда. Я точно знал, что он прячет в себе миллионы тайн и загадочных историй.

– Ну вот я и на Марсе, – сказал я сам себе тихо-тихо. Так, чтобы нечаянно не вдохнуть лишнего воздуха. Я отошел от машины отлить на белый сугроб и был поражен тому, что моча не пробивала его. Она превращалась в желтоватые ледяные ломаные кораллы, застывая еще в полете на воздухе, и просто рассыпалась крошкой по склону ледяного поребрика дороги.

Я быстро застегнул ширинку и надел толстые альпинистские перчатки. Вырывающийся изо рта пар мгновенно превращался в ледяную пыль и оседал на краях ворота куртки, которая была застегнута на манер космического скафандра: мир вокруг я мог видеть лишь через небольшую щелку, открывающую лишь частично нос и глаза. Мне вдруг показалось, что вокруг вовсе не тундра, а древний марсианский океан, который однажды мгновенно замерз, сохранив свой волнообразный рельеф. В тот день на Марсе был легкий шторм, и волны в два-три человеческих роста будоражили его поверхность. А потом бац – что-то случилось. В Марс врезался астероид или вечно конфликтующие с иттами более развитые марсиане запустили свой адронный коллайдер или какую-то другую машину… и климат мгновенно изменился. Навсегда. Океан встал льдом. Пошел снег, присыпав многие его метры плотным непроницаемым покрывалом. И наступило ледяное безмолвие. На тысячи километров вокруг. Куда ни брось взгляд – волны льда и снега. А над ними – черная, как перо убитого ворона, ночь. И звезды – глаза погибших в боях иттов – над тобой. Словно рассыпанная бриллиантовая крошка – не горят. Мерцают.

Я повертел головой. Любые движения рождали множество оглушительных шорохов – куртка, какой бы теплой она ни была, начинала промерзать и деревенеть. Дольше пяти минут на улице было невозможно находиться. Я, невольно подражая космонавтам, неуклюже, медленно, аккуратно ступая на жесткий снег, пошагал к объятой клубами пара машине. КамАЗ сейчас больше походил на космический челнок, готовящийся к срочной эвакуации. Я ухватился за поручни, с трудом вскарабкался на ступеньку и, отворив дверь, быстренько впрыгнул в теплое нутро кабины.

– Ну чего? Прочувствовал? – спросил меня водитель-напарник Женя. – Минус пятьдесят два. Жесткач.

– Да. Круто… Как на Марсе, – тихо ответил я.

Пальцы у меня замерзли, и я теперь дышал на них теплым воздухом и интенсивно сгибал и разгибал, стараясь разогнать кровь.

– Какой, в жопу, Марс?! Вот ты романтик… Это Север, проклятый Север. Хер не отморозил?

– Да нет вроде…

– Я в такую погоду лучше в бутылку отолью, чем туда вылезу с голым членом. И тебе не советую.

– Угу… – пробурчал я, соглашаясь с Женей.

– Ну что, поехали? – спросил водитель и, не дожидаясь моего ответа, переключил передачу.

КамАЗ, дернувшись, пополз вверх по зимнику.

«Зимником», или северным трактом, называлась дорога, которую строили в тундре изо льда и снега. Лишь несколько месяцев в году по ней возились все необходимые грузы к отдаленным поселениям, базам нефтяников и буровым вышкам. Когда вставали конкретные морозы и насыпало достаточно снега, его заливали водой, выравнивали, и через ледяное безмолвие тундры пролегало нечто, отдаленно напоминающее трассу. Комфортно проехать по ней можно было только на машине с очень сильно повышенной проходимостью – дорога состояла из огромных ледяных кочек, до метра высотой. И потому поездка по ней на КамАЗе больше походила на движение на катере по бурному морю, чем на езду на автомашине. Я сидел на соседнем с водительским кресле. Коленом я упирался в переднюю панель, а правой рукой держался за грязный дырявый потолок. Только так – в раскоряку – я мог удерживать равновесие и не улетать то в потолок, то в лобовое стекло, то в боковую дверь. По первости я набил достаточно шишек, чтобы теперь понимать, что малейшая иллюзия спокойного движения автомобиля – лишь ловушка. Потому как за секундами спокойствия ждал резкий бросок вверх, вбок или назад, и вот ты, лишь на секунду ослабивший мышцы, застигнутый врасплох, больно бьешься башкой о лобовое стекло. Материшься и смешишь бывалого Женю, который ведет КамАЗ, вцепившись в руль так, будто это и не КамАЗ вовсе, а сказочный дракон с крайне скверным характером.

Когда КамАЗ плавно заскользил по боку гигантской ледяной волны, Женя одной рукой быстро достал из кармана куртки сигарету и, мгновенно прикурив от автомобильной зажигалки, ухватился за руль снова. Кабина наполнилась едким дешевым табачным дымом. Открывать окна никто и не планировал.

– Еще часов шесть ползти, – не отрываясь от дороги, произнес водитель. – А ты в первый раз тут? Да? И в первый раз пойдешь?

– Да, в первый… Степанов отправил. Сказал, что справлюсь.

– Справишься. Куда тебе деваться-то?! – Женя засмеялся. – Ну, конечно, впечатлений у тебя будет масса. Я, когда в первый раз на Варандей ездил, прифигел по полной. Вот уж жопа мира. Если б деньги нормальные не платили, я б никогда сюда. Ни ногой. Тут все за деньги. Просто так дураков нет в ад нос совать. Тебя-то как сюда занесло?

– Да тоже… денег подзаработать. С кредитами расплатиться. Работы нет нормальной, проценты бегут. А тут, может, за зиму закрою все вопросы, – соврал я.

– Я уж не знаю, какие у тебя вопросы, но денег тут получаешь всегда меньше, чем рассчитываешь. Так что дели доход запланированный на двое, а напряги на три умножай. И получай на выходе наши русские севера, – Женя засмеялся, явно довольный своей фразой.

Жене под сорок. Он из Пятигорска. На зимник, на заработки, ездит уже четвертый сезон. В Пятигорске – своя пасека. Летом пасекой живет, а зимой, когда она в консервации, трудится за баранкой, возит грузы для «Лукойла». Женя здоров, широкоплеч, крепок. Говорит громко. Много курит. Лицо простое, черты правильные, русские. Нос прямой, крепкая челюсть, серые глаза, русые волосы. Вызывает доверие. Когда я его увидел, то сразу подумал, что мне крупно повезло с таким напарником в свой первый рейс. Женя много красиво матерится, травит байки про севера да про жизнь. Двадцать часов пути по ледяным волнам как-то становятся чуть короче.

– А ты в мистику веришь? – вдруг спрашивает у меня Женя.

– В какую еще мистику? – удивляюсь я.

– Ну, в черта, бога, приведений и так далее, – уточняет Женя, делая очень серьезное лицо.

– Ну… честно говоря, пока никак не определюсь. Знаешь, из серии, тут верю, а тут нет, – уклончиво ответил я.

– Тогда на вот тебе доказательство. Я всем показываю, – Женя протянул мне свой телефон с фотографией на экране.

На снимке была спина человека, вся исполосованная глубокими царапинами, будто это следы от когтей зверя или от ударов кнутом.

– Моя спина, – гордо сказал Женя.

– Да ладно?! – удивился я, не понимая, зачем Женя подверг себя подобной экзекуции.

– В общем, сплю я однажды, и снится мне сон, будто в церкви я стою. Церковь темная вся, свечки только кое-где горят вяло. И священник в черном стоит передо мной и что-то говорит. А я его толком не слушаю, а может, и слушаю, но, как проснулся, забыл, что он там говорил… В общем, не важно. А потом я отчетливо слышу его голос: «Грешен ты». А я в ответ, мол, да, каюсь, грешен. И говорю: «Пори меня, батюшка». И священник достает кнут и как начинает меня пороть. Боль адская. Херачит меня по спине со всей силы. А я терплю. Потом уж совсем сильно он меня прикладывает, я не выдерживаю и просыпаюсь. А майка у меня вся в крови! Я к зеркалу, а у меня вся спина в мясо! Этот снимок я сделал через день уже. Когда заживать начало. Я к врачу сходил, врач руками развел. А жена моя сказала никому не говорить, а то решат, что я чокнулся и не будут со мной дела иметь. Но как про такое смолчишь? У меня вон и фото есть. Чудо какое-то, а? Скажи, что бы это, по-твоему, значило?

– Фиг его знает, – растерянно пробормотал я. – Стигматы это у тебя, как в кино прям. Бывает у людей такое. Необъяснимо это. Что-то наверняка да значит. Но, кроме тебя самого, никто уж точно про это не поймет.

– Стигматы… Слышал такое слово. Надо запомнить, – сказал Женя и убрал телефон обратно во внутренний карман куртки.

В кабине воцарилась тишина. Женя, видно, задумался о природе произошедшего с ним странного чуда. А я задумался о том, что в мире вообще в принципе полно чудес, необъяснимых наукой. И они все время происходят где-то совсем рядом. Но так как их нельзя никак объяснить, то мозг их как бы и не воспринимает, пропускает мимо. Ведь подумать только – вот едет человек, у которого чудесным образом появились раны на спине. Его должны исследовать и попытаться докопаться до истины. Может, это ключ к чему-то крайне важному – дверь в параллельный мир или канал общения с Богом… в общем, что угодно, но так как любому ясно, что, копай не копай, объяснения не найдешь, то чудо превращается в байку. И мир катится дальше. Ему не нужны открытия, к которым он еще не готов морально. Мне почему-то вспомнился немецкий ученый, который математически доказал, что Бог есть. Он получил за это научную премию, и новость эта облетела интернет и газеты. Ну, как облетела – заняла свое место в новостях между ограблением инкассаторов и глупой выходкой Тимошенко. Я тогда подумал – коль есть доказательство, что Бог есть, то мир должен измениться окончательно и бесповоротно. Должны прекратиться войны, убийства, насилие. Ведь получено научное доказательство того, что за все придется ответить. Но ничего в мире не изменилось. Мир к Богу не готов. Мир не готов жить без войн и без воровства, без убийств и лжи. Миру крайне неудобны такие открытия. А потому они, какими бы ни были серьезными, станут просто байками для рассказов в дороге.

– Через час примерно будет Черная речка и дежурка. Можно будет чаек попить. Там подъем большой. Трактор цепляют, и он на гору затягивает. Минут двадцать будет у нас на чай, пока цеплять будут.

Черная речка – словосочетание вернуло меня в реальность. Где-то на ее берегу в старой бочке – то, ради чего я сюда приехал.

– А она большая, речка эта? – спросил я.

– Да так… ручей по сути… но длинный очень. Километров триста, наверное, тянется, вьется по тундре. Тут он метров пятнадцать шириной. Когда зимник строят, сверху метра три воды еще намораживают, чтоб техника тяжелая могла пройти.

– Обыскивать больше нигде не будут? – спохватился я, вспомнив, что уже вытащил из внутренних карманов и собрал свой фотоаппарат.

– Нет. Не бойся. Это только на въезде на зимник такое.

На зимник можно было попасть только через КПП. У всех проверяли паспорта. У всех должны быть наряды, заказы и разрешения на движение по зимнику. Дорога, по сути, была частная, хоть и пролегала по ничейным землям. И ее хозяин, «Лукойл», устанавливал свои правила движения по ней. Запрещался провоз алкоголя, охотничьего оружия, рыболовных снастей, фото– и видеотехники. Вывозить запрещалось рыбу, мясо, меха, а также любые железки. Чтобы вывести хоть что-то с собой, какой-то инструмент или запчасть, нужно было разрешение. В общем, понятно, что так «Лукойл» боролся с воровством, пьянством и браконьерством. Насчет видео и фото мне было не совсем понятно, но, видимо, до кучи боролись и с промышленным шпионажем. На въезде на зимник все машины досматривали. Людей не обыскивали, но могли попросить расстегнуть куртку или вывернуть карманы. Фотоаппарат мне пришлось разобрать на части и распихать по внутренним карманам своей гигантской куртки. Фотоаппарат я купил в Усинске. Уж больно хотелось в случае удачи запечатлеть северное сияние. Теперь вот ехал и переживал, что конфискуют.

Когда мы проезжали КПП, меня поразили песцы – эти белые пушистики, пользуясь запретом на охоту, вели себя почти как собаки. Совершенно ничего не боясь, лазили по местной мусорке, а самые отважные даже подходили к людям и клянчили что-нибудь съестное.

– Зимой песец – наимилейший зверь, – деловито разъяснил мне Женя. – А летом – ну чисто кошка драная. Маленький, тощий, облезлый.

Один из зверьков подошел к нашей машине и, остановившись от нее в паре метров, стал принюхиваться, надеясь почуять что-нибудь вкусное. Я порылся в бардачке и достал заготовленный мною в дорогу бутерброд. Снял с хлеба колбасу и, тихонько приоткрыв дверь кабины, кинул два пятнистых кругляша голодному зверю. Песец подбежал к угощению и не раздумывая проглотил оба куска колбасы.

– Слушай, совсем не боятся. А если отрава? – удивился я.

– Да, травят их, бывает. Да и стреляют. Когда слишком много разводится. От них же вся зараза. Бешенство. В прошлом году, помню, одного комяка песец укусил, так подумали, что бешенство у них, и зачистку устроили. Повалили тут, наверное, несколько кузовов. Пару месяцев их видать не было, а потом раз – и все как было. Много их тут. Не счесть.

– А волки?

– Что волки?

– Ну, волки есть?

– Есть, конечно. В основном тундровые, мелкие. Но встречается и полярный волк. Тот зверь мощный, страшный. С дога хорошего размером. За стадами они ходят. Болеет или отстанет теленок – так сожрут. У тундровых мех никакой. То ли дело – полярный волк. Вот это зверь, да. Если встретишь такого в лесу, то все – стреляй сразу. Чудовищная сила у них и страха нет совсем. Жуткий зверь, вообще. Упертый, как танк. Страшнее медведя будет. Вот у них мех классный. Я себе давно одному ненцу-охотнику на шапку заказал. Так он мне что-то никак изловить не может. Ставит капканы, а все впустую.

Я потом долго ехал и думал о страшном полярном волке. В голове рисовались картинки из фильмов про волков-оборотней. Мне даже показалось, что в завывании ветра за окнами машины вдруг раздался далекий и пронзительно тоскливый волчий вой.

Машина медленно вползла на очередную небольшую горку и, перевалив через ее верх, поползла вниз. Впереди в низине пыхтел здоровенный желтый трактор-тягач. В нескольких метрах от него светилась маленькими окнами бытовка.

– Вот она – Черная речка, – указал Женя. – Сейчас чайку попьем. С мужиками поболтаем.

Речку видно не было. Пейзаж ничем не отличался от всего виденного ранее. Вообще в тундре зимой, как в пустыне, ориентироваться было крайне сложно – все выглядело абсолютно одинаковым. Единственный здесь ориентир – особенно высокий подъем вверх, который груженый грузовик сам никак не мог преодолеть. Потому его подцепляли к трактору-тягачу, и тот помогал въезжать на гору. Мы остановились у трактора, застегнули свои куртки-скафандры и вышли из кабины.

На улице было за минус пятьдесят. Щеки сразу же начинало щипать. Мы, молча, быстрым шагом дошли до бытовки и, отворив незапертую дверь, вошли внутрь. В бытовке было тепло. Стояли два масляных обогревателя, стол, двухъярусная кровать, тумбочка и старенький телевизор. На кровати сидел мужичок лет пятидесяти и размешивал ложкой сахар в большой белой, полной черного чая кружке. Мы поздоровались. Мужичок кивнул нам.

– Мороз-то какой, а?! – сказал Женя.

– Да… Пи..ц, – тихо буркнул мужичок. – Хорошо, ветра нет. На прошлой неделе еще и ветерок дул, так обмораживаешь рожу мгновенно. Пяти минут нельзя на улице находиться – сразу белеешь. Морда болит потом вся. Так можно и носа лишиться. Чай себе вон делайте. Пряники есть там в пакете.

Женя, не стесняясь, направился к тумбочке и налил себе в одну из стоящих на ней кружек кипятка и бросил пакетик «Липтона». Взял из огромного пакета горсть пряников и сел на кровать рядом с мужичком. Они тут же заговорили о каких-то общих знакомых да о недостатках этой модели бытовки. Мужичок причитал, что давно обещают поставить какую-то другую, «евростандарт», но все никак. Женя соглашался, что в такой дежурить сложновато. Ни чая, ни пряников мне почему-то не хотелось. Я постоял-постоял, послушал их треп и решил выйти на улицу. Меня влекла Черная речка. Я сказал, что подожду на улице и сопровождаемый удивленными взглядами вышел наружу. Что-то завораживало меня в этом фантастическом ночном северном воздухе. Что-то было в нем не так. Возможно – эта вот его непрошибаемая ватная тишина. Не такая, как в монастыре, где все живое боялось издавать звуки и нарушать идеальное монастырское спокойствие. Здесь работал трактор, пыхтел движок КамАЗа и постукивал генератор за бытовкой, но то ли от мороза, то ли еще по каким-то причинам звуки от них не распространялись широко. И не смешивались. Поэтому на фоне этой идеальной полярной тишины они звучали как различные инструменты в студийных наушниках звукорежиссера. Каждый сам по себе. И, перемещаясь в пространстве, можно было регулировать их громкость. А стоило отойти лишь на несколько метров, как они и вообще исчезали. Будто звук не мог преодолевать пространство в таком морозе, замерзал и обсыпался невидимым стеклом льда на жесткий хрустящий снег. Я прошелся по предполагаемому берегу реки. С первого взгляда было ясно, что как бы я ни старался, то не смог бы найти то самое место, где лежит клад. Как ни крути, но все-таки надо было знакомиться с этим загадочным Папой.

Через несколько минут на улице я почувствовал, что у меня промерзают ноги и начинают нестерпимо щипать щеки. Я постоял, посмотрел на звездное небо, пытаясь вспомнить школьную программу по астрономии и угадать, где тут север, а где юг, но ничего не вышло. Звезды казались совершенно чужими. Уж больно много их было, и это сбивало с толку. Воображение насчитало никак не меньше пяти «ковшей» каких-то медведиц, а за Полярную звезду могла сойти любая более-менее яркая. Я вздохнул и вернулся греться в бытовку.

– Эх… смотри, рожа побелела вся, – воскликнул мужичок, увидев меня. – Догулялся?! Это ж не шутки!

– Да… щипет, – пробурчал я себе под нос.

– Да не трогай его. Он тут в первый раз. Интересно ему все, – вступился за меня Женя.

– Интересно ему будет, когда полморды облезет. На вот, помажь, – сказал мужик и протянул какой-то тюбик с кремом. – Это же, как ожог солнечный, только наоборот. Но смысл почти такой же. Будет болеть и облезет вся.

Я поблагодарил и, взяв тюбик, растер по щекам белый жирный крем. Щипать стало чуть меньше. Женя допил чай. Они встали и пошли цеплять тягач к КамАЗу. А я присел на кровать и откинулся назад, прислонившись к стенке. Мне вдруг очень сильно захотелось хотя бы на несколько минут закрыть глаза. И как только я это сделал, сам того не заметив, провалился в сон. Видимо, сказалась усталость – почти двадцать часов езды в постоянном напряжении выматывали невыносимо. Как бы мне ни было неудобно, все равно сидеть в этой бытовке в тысячу раз комфортнее, чем ехать в КамАЗе. И мне очень не хотелось никуда отсюда уходить. Снов я не видел. Я дремал и наслаждался отсутствием каких-либо толчков и бросков из стороны в сторону.

– Соня, вставай давай! – Женя толкнул меня в плечо. – Поехали. На Варандее поспишь чуток. Тебе, конечно, в первый раз без сна за баранку лучше не садиться. Поехали. Немного еще осталось. А там пожрем нормально и вздремнешь пару часов.

– Да я не сплю. Так, глаза закрыл, – соврал я.

Мы вернулись в машину, и я в полусонном состоянии наблюдал через лобовое стекло, как трактор, словно луноход, уверенно тянул нас по мертвому белому склону вверх. На вершине холма нас отцепили, мы попрощались с гостеприимным дежурным и поехали дальше. Через несколько часов особенно жестких кочек дорога вдруг стала более ровной. Пейзаж за окном выровнялся. Куда ни глянь – бесконечная пустота. Ни огонька, ничего. Ледяное безмолвие и ночь. Дорогу можно было отличать лишь по вбитым по ее краю редким колышкам со светоотражающими полосками краски. Додумайся кто-то спереть на дрова эти хилые указатели – все. Заблудиться и увязнуть в снегу – дело элементарное. Так мы ехали и ехали. В полнейшей тишине. Видно было, что Женя тоже очень устал и его тоже начинает клонить в сон. Время от времени он тряс головой или легонько хлопал себя по щекам. Через пару часов дорога резко взяла влево.

– Смотри. Там море. Справа, – сказал Женя, указывая в темноту за окном.

Но замерзшее море из кабины ночью ничем не отличалось от тундры. Однако стало понятно, что мы близки к концу пути. Дорога стала более укатанной и ровной. Трясти почти перестало. Я положил под голову руку и, прислонясь к окну, опять провалился в сон. Следующее, что я услышал, было шипение тормозящего КамАЗа и Женин возглас:

– Все. Приехали! Варандей. Край земли, – сказал он бодро, застегивая куртку-скафандр. – Сейчас пожрем!

Глава 2

Край земли

Варандей – это малюсенький поселок рабочих, обслуживающих зимник и буровые вышки. Двадцать три домика-бытовки. Находится на берегу Баренцева моря. В переводе с языка аборигенов Варандей – это «край земли». Так оно и есть. Севернее него в этом районе ничего нет. Недалеко от Варандея есть поселение ненцев-рыбаков. Пять-шесть домов. Рядом еще база «Лукойла». В принципе, все, что есть в этих краях, принадлежит «Лукойлу». Все работающие так или иначе работают на него. Мы поставили КамАЗ на разгрузку, на слив привезенного нами дизтоплива, а сами отправились в местную столовку. Время было четыре утра, однако в столовой дежурил приветливый мужичок, который, не спрашивая у нас ничего, поставил нам на подносы по тарелке щей, пюре с мясом и подливкой и по стакану компота. Женя очень оживился. Было видно, что эта часть пути – его самая любимая. Мы сели за стол, покрытый клеенкой в цветочек, очень похожей на ту, что была в монастыре, и накинулись на еду. Умяли все в секунду. Давно я не ел с таким аппетитом. Мужичок подождал, пока мы очистим тарелки, а потом принес еще и чай с баранками.

– Шик! – довольно закряхтел Женя.

– А то! – заулыбался мужичок.

Я закивал, соглашаясь, что такой плотный обед в четыре утра – это и правда роскошество.

– Это кто? Знакомь с товарищем, – спросил мужичок, указывая на меня.

Я представился.

– Его подрядили шестьсот шестьдесят шестой пригнать, – пояснил Женя.

– Ёбте… проклятую машину? – ахнул мужик.

– Да ладно тебе… не пугай парня, – ответил Женя, хрустя баранкой.

– Ну а как ее еще называть? Такой номер у нее… да и история такая. Мы ее только так и зовем здесь.

– Какая история? – заволновался я.

– А он что, не знает? – удивился мужик. – Понятно, почему подрядился… А ты зря ему не рассказал. Может, отказался бы тогда.

– Да я его только в рейсе увидел. Что рассказывать? Зря пугать только…

– Какая, блин, история?! – занервничал я.

История была для меня полнейшим сюрпризом.

– Да ты не переживай сильно… Чушь, скорее всего. Просто у машины номер вон какой. Нельзя такие номера ставить на машины. Точно говорю – нельзя. Вон Алексееву, царствие ему небесное, как не подвезло с ней.

– Так расскажите мне, чтоб я знал уж, что там не так, – повысил я голос.

– Да мы и рассказываем, – продолжил мужичок. – Рассказываем. Медведь его сожрал. Сука, вышел с моря, а Алексеев поссать пошел. Ну медведь его и сожрал. Белый медведь. Потом неделю тут ходил. Мы в осаде по бытовкам сидели. А что с ним делать-то? Стрелять в него нельзя – десять лет сразу дадут. МЧС вызывали с вертолетом. Они его усыпили и вывезли куда-то подальше. Но все равно теперь все на очке. Да и парня жалко. Не должны так люди умирать. Неправильно это. Человек облегчиться пошел, а там зверь-гад. Все лицо ему съел. И кишки.

Мужик перекрестился. Наступил гробовая тишина. Лишь Женя хрустел баранками. Его история с медведем почему-то не пугала. А мне сразу стало как-то не по себе.

– Значит, судьба у него такая, – сказал Женя, доев бублик. – Шансов, что тебя медведь тут сожрет, не больше, чем в городе от сосульки подохнуть. Чистая судьба. На роду, значит, так написано было. Я вот не думаю, что со мной такое случится. Какая угодно смерть, но не такая. Это как удар от молнии получить.

– Может, и как от молнии… Но номер-то у машину какой? А? Вот оно и несчастье. Говорю ж, нельзя такие номера на машины ставить.

Новость, что мне предстояло гнать через ледяную пустыню проклятый автомобиль с такой историей, немного нервировала меня. Не могу сказать, что я верил в подобную чушь, но стало как-то не по себе. Однако выбора не было. Подрядился – надо делать. Я допил чай и спросил, где можно прилечь на несколько часов. Меня отправили в домик номер одиннадцать. Там вроде как койка справа от входа свободная. Я застегнулся и пошел искать одиннадцатую бытовку. Мороз на улице не ослабевал. К тому же на Варандее постоянно дул с моря ветер. Так что дышать было совсем нестерпимо. Да и глаза приходилось щурить сильно от ветра и мороза. Я тыкался от бытовки к бытовке, пытаясь различить номера, написанные красной краской на стенах. Наконец, нашел нужный и буквально вбежал в нее, потому как в последний момент мне почудилась какая-то тень за спиной – рассказ о медведе сильно действовал на нервы. В бытовке было тепло и пусто. Она сильно отличалась от той «дежурки» на Черной речке. Это, видимо, был тот самый заветный «евростандарт». Настоящий комфортабельный домик. С прихожей, небольшой гостиной с компьютерным столиком и двумя спаленками-комнатками. Я завернул в правую и тут же, прямо в одежде, улегся поверх одеяла. Заснул я не сразу. Мне все мерещился огромный белый медведь за окнами. Казалось, что кто-то ходит вокруг домика кругами. Успокоиться было непросто. Но все же скоро усталость взяла свое, и я отключился.

Когда проснулся, за окном был уже день. В соседней комнатке бытовки спал молодой парнишка, свернувшись калачиком под одеялом. Тихо играла электронная музыка в компьютере. Я прошел в прихожую и взял на себя смелость – вскипятил электрический чайник и развел себе в чашке растворимый кофе. За окном светило до щипоты в глазах яркое низкое северное солнце. Я выпил кофе, умылся водой из пластиковой бутылки, вытер насухо лицо бумажным полотенцем и вышел на улицу.

Стало чуть теплее, но ветер все равно не позволял нормально дышать. Я пробежался по поселку в поисках Жени, но нигде не смог его найти. Видимо, он тоже прилег поспать. Зато встретил того мужика из столовки.

– Что вскочил? Поспал бы еще. Твою машину еще неизвестно сколько будут заводить. Петрович над ней вон уже два часа бьется. Промерзла вся. Может, повезет тебе, и не заведется совсем. Тогда все. Будет стоять здесь год металлоломом, – прокричал мне мужик, закрывая рукой лицо от ветра.

– Да я осмотреться хотел…

– Что тут смотреть?! Варандей он и есть Варандей. Иди в дом и жди. А то обморозишься весь. Погода, вон, меняется. Не к добру это.

Пришлось послушаться и вернуться в бытовку. Там я присел за компьютер и с радостью обнаружил, что он подключен к интернету. Два часа я лазил по всевозможным сайтам и наслаждался кусочком цивилизации. Читал новости, прошелся по фотоотчетам с московских ночных мероприятий. То и дело мне попадались знакомые лица приятелей. Они были пьяны и по виду счастливы. Сейчас все эти снимки из московских ночных клубов, все эти телки в платьях и облегающих маечках выглядели будто с другой планеты или из параллельного мира. На мгновение мне захотелось туда, к ним, в этот яркий хоровод веселья, громкой музыки и ни к чему не обязывающего флирта. Я вспомнил, что приближается Новый год. Что все уже распланировали его, наверное. Я почувствовал, что очень соскучился по ней, по дому. Мне очень сильно захотелось поскорее вернуться. И очень-очень захотелось, чтобы все было, как раньше. Когда-то давно. Но я прекрасно знал, что как раньше уже не будет. Есть только возможность идти вперед и смотреть, что приготовила мне жизнь.

– Классная телка. Я б ей вдул, – раздалось у меня за спиной.

Я обернулся. Это тот самый парень, что спал в соседней комнате. Теперь он проснулся и стоял у меня за спиной с чашкой кофе в руках.

– Как тебе наше окно в параллельный мир?

– Хорошее окно. Интернет быстрый, на удивление, – ответил я.

– Наверное, это самая дорогая дрочильня в мире. Тут, кроме порнухи, никто толком не смотрит ничего. А мегабайт стоит каких-то нереальных денег. Но «Лукойл» рулит. Фигли. Деньги из земли сосут, и денег – как земли, – парень поставил чашку на стол и протянул мне руку. – Ваня меня зовут.

Я ответил рукопожатием.

– Ты откуда? – спросил Ваня, наблюдая, как я быстренько листаю странички с фоторепортажами московских вечеринок.

– Оттуда, – кивнул я, указывая на снимки в мониторе.

– Да ладно… прям с Москвы? Фигли тебя сюда занесло? – удивился он.

– Да всех что-то да заносит сюда. Вот и меня занесло…

– Да ладно, не обижайся. Просто с Москвы тут только начальники бывают. В первый раз встречаю водителя простого оттуда. У вас там вроде и так можно заработать. Нет смысла на Север мотаться.

Я повернулся к нему. Ване было лет двадцать пять. На нем был спортивный костюм «пума», низ штанов был заправлен в толстые шерстяные носки. Среднего роста, волосы торчком после сна. Нос картошкой. На лице веснушки и несколько щербинок.

– Ну вот так вышло. Что ты пристал? – сказал я немного недружелюбно.

Мне совершенно не хотелось разговаривать с ним. На душе и так было паскудно. Хотелось домой.

– Да я не пристал. Так… разговор поддержать. Ты же сейчас уедешь, а мне тут еще два месяца в этой бытовке. Я инженер по сетям тут. Вахтовым методом штаны просиживаю. Иногда налаживаю что-то. Но большей частью порнуху смотрю да кофе пью. А ты на проклятой машине в Усинск поедешь, да?

– Слушай… достали вы меня проклятой машиной, – разозлился я. – Что, раз номер три шестерки, так проклятая сразу… Думаешь, мне прикольно это все слышать? Я в первый раз вообще по зимнику поеду. Что вы мне нервы трепете?!

– Ладно… ладно… молчу. Удаляюсь, – Ваня заткнулся и ушел в свою комнату.

Я повтыкал еще в интернете, почитал каких-то глупостей, вскоре начало казаться, что я весь наполняюсь газетными нарезками и прочим мусором. Шло время, но за мной так никто и не заходил. Видимо, шестьсот шестьдесят шестая не желала заводиться.

Тут я вспомнил про странные шрамы на спине у моего попутчика. Про стигматы Жени. От нечего делать я решил погуглить эту тему. Найти что-то дельное оказалось крайне сложно. Интернет был буквально завален ссылками на одноименную группу и фильм. Стигматы – в переводе с греческого означало буквально «раны», «язвы». Считается, что впервые стигматы появились у Святого Франциска Ассизского в 1224 году. Вообще, это кровоточащие раны, которые открываются у некоторых глубоко религиозных людей и являются символом их глубокой веры. Я усмехнулся – Женя явно не был глубоко религиозным. Тогда что же это могло случиться с ним?

Я продолжил чтение. Во времена Древнего Рима словом «стигмата» называлось клеймо, которым обозначали раба или преступника. Позже в публичных домах при Аренах, куда ходили одни гладиаторы, стигматами метили рабынь-проституток. Еще позже стигматами стали называть раны Христа – отметки на ладонях и запястьях, пробитых гвоздями у Спасителя. За всю историю церкви было собрано описание более трехсот случаев появления стигматов, копирующих раны Иисуса. Считалось, что появление подобных ран указывало на глубокую взаимосвязь ныне живущих с теми событиями и служило современникам напоминанием о той великой жертве, что понес за нас Спаситель. А вообще католическая церковь очень настороженно относилась к подобным явлениям, а православная так вообще считала, что стигматы – проявление не божественных сил, а некие ловушки дьявола. Но это все относилось к ранам на запястьях. У Жени же была располосована вся спина… Было ясно, что его раны в любом случае имели какое-то другое происхождение и обоснование. Читая дальше, я обнаружил интересную статью про клеймение преступников. Хотя клеймение было одной из древнейших традиций, восходившей своими корнями, как и татуировки, к тотемному обществу. На Руси применять клеймение стали относительно недавно, в тринадцатом веке. Наказание клеймением было крайне редким и непопулярным. В основном ставили клеймо на щеку и соответствующей литерой обозначали, какое преступление совершил человек. Литеру «Р» ставили за разбой, а литеру «Т» – за тяжбу, то есть кражу. Еще в крайне редких случаях клеймом на щеке метили людей, уличенных в колдовстве и черной магии. Существовала еще экзекуция бичевания, когда наказанного били кнутом до глубоких рассечений, а потом раны посыпали черным порохом, чтобы они дольше не затягивались. В результате у подвергнутого позорной экзекуции на всю жизнь оставались на спине уродливые шрамы. Это уже больше походило на историю моего визави. Но почему они проявились сами собой?

Я зевнул. Чтение хоть и было довольно интересным, но все равно клонило в сон. Я сходил и сделал себе кофе. Выпил полчашки и продолжил свое любопытное исследование.

Наконец, я наткнулся на описание нескольких схожих случаев. Первое – история Ламы Миларепы, сильного мага и мистика, жившего в начале одиннадцатого века. Он был страшным черным магом, погубившим своим колдовством тридцать пять человек, но потом встал на путь Освобождения, и ему пришлось вступить в бой с одолевающими его демонами, в результате чего у него на спине проявились огромные, долго не заживающие раны. Еще обнаружилась история некого старца Тимофея, прогонявшего беса из одного мужчины, который однажды проснулся с такой же располосованной спиной. Бесы, жившие в нем, не желали покидать его тело и когтями буквально хватались за плоть, рвали ее, нанося глубокие раны.

Вообще современная наука не отрицала стигматизм, считая, что это явление – следствие очень сложных, глубинных психологических процессов, связанных либо с огромным чувством вины, либо с сильнейшим отождествлением стигматика с какой-то религиозной сущностью.

Впитав в себя большую порцию интересной, но, видимо, совершенно бессмысленной информации, так и не найдя вразумительного объяснения появления ран на спине у моего попутчика, я решил прилечь еще поспать. Дорога предстояла мне нелегкая. Я завалился на кровать и, несмотря на выпитый кофе, сразу же заснул и проспал без всяких снов около часа.

Проснувшись, я понял, что опять хочу есть. Вани в бытовке не было. Уже знакомым маршрутом я отправился в столовку. Там был аншлаг. Время было обеденное, и за столами сидели, наверное, все обитатели Варандея. Я пошел с подносом на «раздаточную» и получил свой обед – суп с фрикадельками и котлеты с макаронами. Кормили на Варандее действительно хорошо. Я присел за один из столов и сразу же стал объектом всеобщего обсуждения. Все, разумеется, были в курсе, что мне предстояло гнать проклятую машину. Мужики наперебой рассказывали мне подробности гибели Алексеева. Было ясно, что история уже давно стала местной легендой, и пугать ею будут еще не одно поколение рабочих.

– Надо парню отдать нож! – вдруг заявил один бородатый мужик из-за соседнего столика.

Вокруг зашумели. Было видно, что это предложение звучало крайне спорно. Зачем мне нож и что я буду с ним делать, я, конечно, не понимал. Но было понятно, что речь идет о каком-то конкретном ноже.

– Чушь все это. Байки и все. Не более! – заявил другой бородатый мужик, намазывая на черный хлеб толстый слой масла. – И нож ваш – чушь, и проклятость машины этой – чушь. Как дети малые, ей богу.

– Чушь или не чушь, но нож надо дать. Он, может, убережет, – не унимался мужик. – А то что он все равно на стенке висит. Тоже мне, талисман. Пусть пользу принесет.

– Да не надо мне ничего… – проблеял я.

И тут же мой голос утонул в неодобрительном гуле.

Нож был особенный. Лет десять назад его заговорила какая-то местная шаманка. Нож принадлежал погибшему Алексееву. Тот все время носил его с собой и только однажды оставил в домике, в тот самый злополучный раз, когда пошел ночью до туалета. А до этого Алексееву по жизни перло просто фантастически. И в карты он все время выигрывал, и в бурю никогда не попадал, и машина не ломалась. Все ему нипочем было. Даже КамАЗ с номером «шесть шесть шесть», пока нож его был при нем, не брал его. И вот оставил нож на тумбочке, и капец. Оберег при себе держать надо. Раз уж мне предстояло гнать машину Алексеева, то мужики решили, что нож должен как бы по наследству перейти ко мне. Конечно же, это была очередная местная легенда, верить в которую было глупо. Но я не видел причин, почему я должен был отказываться от интересного сувенира с «историей». В итоге к концу обеда у меня на столе уже лежал здоровенный охотничий нож с костяной рукояткой, на которой были ненецкие орнаменты-руны. Вещь красивая и очень качественная. Подарку такому я, признаюсь, обрадовался. Нож я сунул в боковой карман моих альпинистских штанов. Там как раз имелось специальное отделение.

Зашел Женя. Сказал, что КамАЗ мой наконец завели. И надо торопиться, так как погода меняется. Я поблагодарил мужиков за подарок и пошел смотреть машину Алексеева. КамАЗ пыхтел, прогревался в клубах пара. Черного цвета, с госномером три шестерки, он походил на посланника Апокалипсиса.

– Не ссы. Держись за мной плотно. Доедем без приключений. Байки это все, – сказал мне Женя, передавая документы на машину.

Я вскарабкался в кабину. Осмотрелся. Кабина как кабина. Сзади на панели – плакат с полуголой телкой. За сиденьями – какой-то хлам.

Грузовик в своей жизни я водил только один раз. Устраиваясь на работу, я наврал, что у меня большой стаж вождения, иначе было никак. На самом деле когда-то давно, когда я покупал права, знакомый гаишник за надбавку в три тысячи рублей открыл мне для прикола сразу все категории. В принципе, ничего особенного в управлении грузовиком нет. Только габариты проблемные, да все тяжелее в сто раз. Однако с места я тронулся позорными рывками и развернулся только с третьей попытки. Из столовки вывалили мужики смотреть на мое представление. Я сосредоточился на том, чтобы приноровиться к машине. Кое-как я вырулил со двора и выкатил на дорогу вслед за Женей. На трассе стало намного легче. Я включил третью передачу и, вцепившись в руль, шел след в след за бензовозом. Проезжая вдоль побережья, я засмотрелся на море. Днем все выглядело совсем иначе. Весь берег Баренцева был в гигантских торосах. Шторм, бывало, ломал и выбрасывал на берег огромные глыбы льда, которые намертво вмерзали в берег, образуя крайне причудливые формы. Глядя на суровый бескрайний застывший океан, я почувствовал, что действительно нахожусь на самом краю земли.

Глава 3

Беда

Солнце уже начало садиться, когда Женя вдруг остановил свой грузовик. Я тоже встал за ним и, застегнувшись, вылез из кабины.

– Пидоры! – орал Женя, вылезая из машины. – Ну как так можно вообще?! Здесь же люди работают! Ни стыда, ни совести. Ненцы, небось! Специально, суки. Борцы долбаные за права чукчей!

Я стоял и, закрыв лицо руками от ветра, не понимал, о чем Женя толкует. Ветер усилился, и стоять на улице было просто невозможно.

– О чем ты? – проорал я сквозь ветер.

– Что, не видишь?! КОЛЫШКИ!

Колышков вдоль зимника я действительно не видел. Их не было. Как я и предполагал (правда, тогда это было в шутку), кто-то повыдергивал обозначающие маршрут палки и упер их. Поступок действительно скотский. Ехать по белому зимнику без ориентиров было крайне сложно.

– Вот уроды. Страна уродов! Все воруют! – не унимался Женя. – Может, строители сами и воруют, чтобы бабло выделяли на новые?! Чтоб было, что пилить. Ты представляешь, сколько их на пути?! Со светоотражающей краской. А их ведь по три раза за сезон тырят!

Ситуация с дорожными колышками меня, жителя столицы, ничуть не удивляла. В Москве воровали совсем в других масштабах – дело привычное.

– Теперь поедем намного медленнее. Тут ведь чуть свернешь, и все. Увязнешь по самые уши. Хер вытащимся самостоятельно. А погода еще смотри что творит?! Того и гляди буран начнется, тогда вообще тяжело будет. Так бы мы проскочили, а теперь даже и не знаю… Держись прям плотно-плотно за мной, – орал сквозь ветер Женя.

Я кивнул и, закрывая лицо руками от обжигающего ледяного ветра, побежал обратно в теплую кабину. Мы тронулись и поехали действительно очень медленно. Зимник был шириной метров восемь, и съезд с него в сугроб был очень опасен. Наступила уже ночь, когда мы подъехали к Черной речке. Тормозить не стали. Женя лишь посигналил приветственно дежурному. Пустые машины могли и сами взять крутой подъем. За Черной речкой начались какие-то убийственные ледяные кочки. Я изо всех сил вцепился в руль, но меня постоянно выбрасывало с сиденья и нога слетала с педали газа. Машина ехала неровно, рывками.

И тут пошел снег. Вдруг. Сразу. Резко. Воздух перестал быть прозрачным и наполнился белой плотной, комковатой массой. Видимость упала до нескольких метров. Я еле-еле различал оранжевый бок бензовоза Жени. А еще эти проклятые кочки. Меня то и дело выбрасывало из-за руля, и я на мгновение терял ориентир. Прибавлял газу, но тут же сбрасывал, боясь не рассчитать и впечататься в машину, идущую впереди. Это был настоящий ад. Я дергался туда-сюда, пытаясь не отстать и не потеряться. Я до рези в глазах вглядывался в белую пелену впереди, пытаясь различить хоть какие-то очертания автомобиля, но все было тщетно. Начался настоящий буран, и видимость упала до нуля. Я проехал медленно еще несколько сотен метров по верному, как мне показалось, направлению, пока не почувствовал, что переднее колесо машины буксует в снегу. Я поддал газу, и вроде бы полноприводный КамАЗ успешно выбрался из ловушки, но лишь для того, чтобы тут же глухо сесть в сугроб всеми шестью колесами.

– Долбаная херня! – заорал я на машину и нажал на педаль газа.

Но сколько я ни газовал, машина лишь сильнее закапывалась в снег. Было ясно, что я застрял. Я попробовал выйти на улицу посмотреть, что там за ситуация, но, как только я открыл дверь, в кабину влетело такое количество снега, будто кто-то стоял в засаде и по сигналу начал бросать его совковой лопатой мне в лицо. Я захлопнул дверь и облокотился на руль, обхватив голову руками. Я стал бить локтями по сигналке, надеясь, что Женя услышит меня и остановится, чтобы переждать бурю вместе. Но дело, похоже, было дрянь. Телефоны на этом участке пути не работали, рации у меня не было. Все, что мне оставалось, – это сидеть в теплой машине и ждать, пока кто-нибудь меня спасет. Женя должен был заметить мое отсутствие и либо вернуться сам, либо послать кого-нибудь с КПП вытаскивать меня.

За окном машины шумело и ревело так, будто семья белых медведей устроила вокруг моего проклятого КамАЗа показательные бои. Мне подумалось, что если бы я захотел снять такой эпизод в кино, то мне пришлось бы действительно ставить у машины рабочих с лопатами и заставлять их кидать без перерыва снег на лобовое стекло. Именно так это выглядело сейчас изнутри.

Было ясно: мне предстояла ночь в КамАЗе посреди нешуточного ледяного ада. Я пощелкал печкой, стараясь выбрать оптимальное направление теплых воздушных потоков. Попытался прибавить температуру, но старая печка тут же начинала нестерпимо вонять. Я открыл бардачок и порылся в поисках музыки. В машине стояла кассетная магнитола. Радио здесь, разумеется, не ловило. К моей радости, нашлось несколько старых аудиокассет – первый альбом «Земфиры», Linkin Park, сборник лучших песен «Кино» и сборник песен от «Авторадио». Первым трем я очень обрадовался. Я сразу зауважал погибшего Алексеева. Я засунул в магнитофон «Кино», и из разбитых динамиков зазвучал голос Цоя. Кассета была очень заезженная, и иногда Цой начинал странно тянуть некоторые слова и ноты. Но все равно с ним стало чуть поспокойнее. Я закрыл глаза и слушал музыку. Мне вдруг вспомнилось, как когда-то, когда я был совсем маленьким пацаном, я ходил на концерт Виктора Цоя во Дворец спорта. Мне было девять или десять лет, но я уже слушал его музыку. Цой казался мне нереально крутым, этаким русским Брюсом Ли. Если бы Брюс Ли пел, то он наверняка пел бы такие же песни, как Цой. В общем, для меня эти двое были родственными душами почему-то. Моя детская комната тогда была вся увешана плакатами Брюса и Цоя. И когда на афишах я увидел, что группа «Кино» приезжает в наш город, то, конечно же, сразу заканючил маме, что хочу пойти посмотреть на своего кумира. Плакат был, кстати, рисованным. Цой на нем был совсем не похож на себя и совсем-совсем не похож на Брюса Ли. Это меня немного злило, но желания сходить на концерт не умаляло. Был у меня тогда приятель Саша Войтинский, мой одноклассник. Саша был толстяк, и все его дразнили Жиртрестом, а я к нему относился очень хорошо. Потому что Саша тоже слушал Цоя и даже умел играть его песни на гитаре. Мы вдвоем с ним сначала пошли к моей маме уговаривать ее отпустить меня на концерт, а потом, когда моя мама дала согласие, пошли также вдвоем упрашивать маму Саши. Мама Саши, тоже довольно полная женщина, уступила не сразу. Саше пришлось пообещать, что он обязательно подтянется по учебе в этой четверти, и поклялся, что по русскому языку у него не будет тройки. Нам было легко давать любые обещания: если бы нам предложили после Цоя сразу отправиться в какой-нибудь учебный лагерь, где с утра до вечера предстояло посещать ненавистную алгебру и русский, мы бы согласились. Настроение было такое, что вот завтра Цой, а потом хоть потоп.

Родители отвезли нас на троллейбусе к Дворцу спорта и сказали, что после концерта будут нас ждать тут же, на остановке. Ну а мы с Сашей пошли проталкиваться внутрь. Разумеется, мы были самыми юными и самыми мелкими поклонниками Цоя. Билеты наши были, конечно же, в стоячий партер, где мы мгновенно потерялись среди высоченных восемнадцатилетних и двадцатилетних фанатов. Я пытался пробраться поближе к сцене, но в итоге застрял, упершись в спины одной шумной подвыпившей компании. Начался концерт. Цой пел «Перемен», и все вокруг прыгали и подпевали ему. Я тоже пытался прыгать и орал, что было мочи, но так и не мог даже разглядеть моего кумира. И так песня за песней. Все, что я мог, это только слушать и петь. Но мне ничего не было видно. Когда шла уже десятая песня, кажется «Кукушка», я не выдержал и разрыдался. Мне было так обидно, что просто не передать. Я ощущал, что меня предал весь мир, что вот я добрался на концерт, а тут все против меня и даже не дают мне хоть глазком посмотреть на живого Цоя. Я заплакал, сначала тихо. Слезы сами покатились по щекам от обиды. А потом мне стало стыдно за них, но вместо того, чтобы прекратить реветь, я разрыдался еще сильнее, от обиды на самого себя. Один парень, стоящий рядом, нагнулся ко мне и спросил, чего я плачу. А я, всхлипывая, сказал ему, что хочу посмотреть на Цоя, а ничего мне не видно, и что концерт вот-вот закончится. Он засмеялся, стал показывать на меня пальцем и рассказывать всем своим друзьям про меня. И все они смеялись. Помню, на меня нахлынула нереальная злоба, и, сжав кулаки, зажмурив глаза, я набросился на него и стал бить. В меня будто вселился бес какой. Я ревел и молотил кулаками и ногами куда попало. Меня тут же скрутили, и взрослые ребята стали мне говорить грозно: «Успокойся, псих! Успокойся! Увидишь ты Цоя». Странное дело, но мое нападение не разозлило тогда этого парня, а наоборот. Он потрепал меня по кудрям и сказал: «Ну давай, фанат, залезай на плечи!» И я рывком, будто опытный десантник, вскарабкался на него и поднялся над толпой. И я увидел Цоя! Зазвучала песня «Звезда по имени Солнце». В толпе вспыхнула тысяча зажигалок. Цой пел, держа двумя руками микрофон и прижимая его близко к губам. Иногда он, подобно льву, встряхивал головой и гордо задирал вверх подбородок. И я пел вместе с ним. Помню, что меня просто ошеломила эта волна энергии, идущей от него. У меня перехватило дыхание. Я, как загипнотизированная змея, раскачивался в такт его движениям. Для меня тогда не было никаких сомнений, что Цой – настоящий стопроцентный герой. И мне очень хотелось хоть чуть-чуть быть таким же, как он. Песня закончилась, и все стали орать, свистеть, хлопать. Парень спустил меня с плеч на землю и тоже стал прыгать и махать руками. А я стоял опять внизу, посреди этого бушующего океана людских тел, маленький, но очень гордый. Я точно так же встряхнул копной своих волос и гордо выпятил вперед подбородок. И мне было плевать на них всех. На какое-то время я поверил, что могу стать таким же героем.

Концерт закончился. Толпа вынесла меня из зала. Я доковылял до остановки, где нас ожидали мамы. Точно помню, что что-то во мне поменялось в этот момент. Появилась какая-то животная пластика в движениях и гордость за себя. На вопрос «как концерт?» я лишь загадочно улыбнулся. Мне не хотелось ни с кем делиться. Мне хотелось подольше сохранить Цоя в себе.

А потом я узнал, что Цой умер. Разбился на машине. Это было еще одно мое детское потрясение. Смерть вдруг начала показывать себя во всей своей мощи, отнимая все самое дорогое. Она забрала моего кумира. Забрала насовсем. Я на два дня заперся в комнате, слушал кассеты Цоя и грустил. Это не была фанатская психопатия, нет. Мне просто было очень грустно и тяжело от того, что больше никогда я не смогу хоть на время стать таким же, как он. И мне было грустно, потому что я раз и навсегда понял, как все хрупко в этом мире. Особенно то, что дорого.

Из динамиков звучала «Звезда по имени Солнце». Я усмехнулся и попробовал так же, как тогда в детстве, встряхнуть головой на манер Цоя. Но голова моя была коротко стрижена, почти под ноль. Трясти было нечем. Да и движение явно не вышло. Я прислонился к двери и уставился на белый круговорот за окном. Мне вдруг подумалось, что интересно было бы сейчас взлететь вверх и посмотреть на все с высоты птичьего полета. Я представил себе мой черный с горящими фарами грузовик, наполовину закопанный в снег, а вокруг – ничего. Я поднимаюсь еще выше, и свет фар становится совсем-совсем далеким, а вокруг все так же – ничего. Я продолжаю свой подъем, так, что и фары уже не видать, и все, что я вижу под собой, – лишь снег. Снег. Снег. Снег. И вдруг мне показалось, что какая-то точка движется среди снежных торосов. Среди огромных, покрытых непроходимыми сугробами, ломаных кристаллов льда. Я понимаю, что мое воображение нарисовало себе берег Баренцева моря, а точка эта, если спуститься к ней чуть ниже, самый настоящий огромный белый медведь. Белый пушистый мех, черный кончик носа и большие проницательные темные глаза. Медведь поднимает нос вверх. Будто учуял меня за многие километры. Я вижу, как он шевелит ноздрями, изучая причудливый запах, принесенный порывом ветра. Легкие ноты солярки и кисловатый привкус страха. Медведь недовольно фыркает и, смешно подбрасывая зад, скрывается за ледяной глыбой, напоминающей формой старую, вросшую в землю избушку. Я вижу, как небо вокруг меня медленно раскрашивается в нежные акварельные тона, а потом вдруг вспыхивает несколькими зарницами, и вот уже вырисовываются гигантские разноцветные трубы космического органа, расписанного в цвета радуги. Я понимаю, что вижу северное сияние, и пытаюсь найти у себя в карманах фотоаппарат, но тщетно – видимо, я забыл прихватить его с собой в сон.

А сияние тем временем уже исчезло. Я вдруг оказался в своем городе детства, сижу в кафе прямо напротив дома, где я вырос. Летнее кафе, и вроде бы тепло, но все вокруг заметено снегом. И снег такой пушистый, белый, мягкий. Будто вата. Все улицы и дома прикрыты им аккуратно, словно для большей красоты. Люди в кафе одеты по-летнему, один я в куртке с капюшоном и походных ботинках. Все на меня смотрят неодобрительно. Я неловко пожимаю плечами и начинаю расшнуровывать ботинки. Девушка, сидящая за ближайшим столиком, говорит мне: «Закажите себе теплый салат».

Я киваю. Мол, да, да, сейчас закажу. А сам пытаюсь зачем-то разуться. И вот мне это удается, и я ставлю ноги в носках на снег. Все вокруг одобрительно кивают.

– Я здесь не был почти восемь лет, – говорю я девушке. – Тут так все изменилось…

– Да, все меняется. Закажите теплый салат, – отвечает мне девушка и чудно хлопает накладными ресницами.

Ко мне подходит официант, и я вижу, что это мой одноклассник Виталик, с которым мы одно время сидели за одной партой. Я очень удивляюсь, так как всегда думал, что Виталик станет каким-нибудь серьезным бизнесменом. А потом до меня доходит, что, видимо, у Виталика тоже кризис.

Молодец, думаю я, не стал теряться, пошел в официанты. Никакого пафоса.

Однако Виталик швыряет мне на стол тарелку, да так, что та скользит по скатерти и падает на пол, но не разбивается.

– Это я реакцию твою хотел проверить. Видишь, никакой реакции у тебя, – говорит Виталик и смеется.

Мне совсем не смешно. Все посетители кафе смотрят на меня как на идиота, а я бормочу что-то себе под нос и лезу под стол поднимать тарелку.

– Обязательно закажите себе теплый салат, – не унимается девушка за соседним столиком.

Вот сдался ей этот теплый салат…

Я поднимаю тарелку из сугроба и встаю на ноги. Кафе исчезло. Вокруг тундра, и ничего нет. Куда бы я ни посмотрел – снег. И ветерок недобрый колет лицо. Я понимаю, что я в Заполярье. А ботинки остались там, в кафе. И я стою в одних носках в сугробе с тарелкой в руке. Расстегнутый, нараспашку, без шапки. И замерзаю. Я пытаюсь застегнуться, но одной рукой не выходит. Тарелку ресторанную бросить я почему-то не догадываюсь. Я вожусь-вожусь с застежками куртки, у меня немеют пальцы, я злюсь, но ничего не выходит. К тому же становится просто нестерпимо холодно ногам. Я рычу в бессилии, как зверь, попавшийся в капкан. Я понимаю, что это конец. А где-то почти с линии горизонта мне в лицо бьет яркое, но совершенно не дающее тепла полярное солнце.

– Ну как же я так мог? – пролетает у меня в голове мысль, и я просыпаюсь.

Ну и сон… чушь какая-то. Я поворачиваюсь на бок, и куртка оглушительно хрустит у меня под ухом. Изо рта вырывается клуб пара. Я отчетливо слышу свое мгновенно участившееся дыхание и громогласные удары сердца. Я слышу, как я пытаюсь пошевелить ногами и как хрустит заиндевелая подошва моих ботинок. Я слышу все до самых мельчайших подробностей. Как ткань куртки скользит по растрескавшемуся замерзшему советскому дермантину водительского сиденья, слышу, как пальцы мои ритмично сжимаются и разжимаются, пытаясь разогнать застывшую кровь. Я слышу все. Отчетливо, ясно. Каждый звук становится похожим на сухой выстрел из ружья в голову. Расстрел белогвардейца морозным сибирским утром. Я слышу все, и мне становится страшно. Я слышу все, кроме звука работающего двигателя и шипения старой автомобильной печки. Я понимаю, что машина заглохла какое-то время назад, и я необратимо погружаюсь в идеальный смертоносный холод.

Глава 4

В погоне за стадом

Буран прекратился. Солнце уже выглянуло из-за снежных шапок холмов тундры. Оно светило безжалостно прямо в глаза. Словно прожектор на вышке в концентрационном лагере. Тепла от него не было. Оно просто оглушало тебя, ослепляло, будто указывало на тебя невидимым надзирателям этой ледяной тюрьмы. Тюрьмы, где и стены не нужны. Ты никуда не сбежишь. Тебе и так конец. Считай, спекся.

Я попытался завести автомобиль, но это была пустая затея. Стартер лишь оглушительно щелкал, не выдавая никакой искры. Аккумулятор сдох. В кабине было очень холодно. Я решил выбраться на улицу и с крыши КамАЗа осмотреться по сторонам. Вдруг где-то поблизости я увижу машину Жени? Кое-как, не ступая на землю, я вылез из кабины и вскарабкался на крышу. За ночь снега насыпало по самую дверцу. КамАЗ больше походил на полузатонувшее судно после кораблекрушения. Казалось, что он вот-вот погрузится в снежную бездну. Со стороны кабины снега было чуть меньше. Зато заднюю часть засыпало так, что виднелась лишь верхушка пустой цистерны. Вокруг только неровные снежные барханы и больше ничего. Абсолютная пустота. Судя по всему, после бурана чуть потеплело. Но все равно было за минус десять. Оставалась небольшая надежда, что я смогу продержаться до прихода спасательной группы. Я стал прыгать и размахивать руками, стараясь разогнать кровь в теле. Чтобы поднять себе настроение, я стал напевать песенки и пританцовывать под них. Мне вдруг вспомнились занятия аэробикой, которые крутились по телеку в советские времена по утрам. Ничего не скажешь, весело – стоять на крыше утонувшего в сугробе КамАЗа далеко за полярным кругом и заниматься аэробикой. Так вот и сходят с ума. Я старался двигаться четко и ритмично, чтобы хоть как-то согреться, но толку было мало. Холод, уже пробравшийся под куртку, не хотел покидать захваченную территорию. У меня начали стучать зубы, заболели пальцы на ногах.

Когда я покупал ботинки в туристическом магазине в Пскове, я выбрал самые теплые, но они, как было написано на коробке, выдерживают до –25, и то – не более пятнадцати минут. В принципе, если не гулять по тундре, а передвигаться перебежками из кабины машины в помещения, их вполне хватило бы. Я стал изо всех сил сжимать и разжимать пальцы на ногах, но становилось лишь больнее. Было ясно, что если я не придумаю чего-нибудь, то лишусь части ног, а то и вообще сдохну от переохлаждения. Я вспомнил, что где-то слышал, что в таких случаях люди жгут для согрева покрышки, но я совершенно не мог представить себе, как, стоя по грудь в сугробе, можно скрутить гигантский баллон грузовика, и уж тем более не понимал, как его подпалить в таких условиях.

В голове пролетела отчетливая мысль, что ну вот мне и конец. Мысль была такая спокойная, как некая констатация факта. От нее не было страшно. От нее становилось грустно. Конечно, это было полным безумием с моей стороны отправиться сюда. Я – обычный городской житель, ни разу не бойскаут. В походы в своей жизни ходил лишь пару раз, да и то в школе. Какого черта я решил, что подобные приключения мне вообще под силу? С чего вдруг? Я слабый, избалованный, капризный, изнеженный представитель так называемого среднего класса, который даже в квартире не убирался самостоятельно. Да и что я вообще делал самостоятельно в этой жизни? Так, чтоб своими руками? Гвоздя не вбил. Покрышку спущенную ни разу не менял! А теперь стою посреди тундры и понимаю, что я вообще ничего не могу. Как можно было быть таким беспечным?! Повелся на сокровища. Но разве под силу мне добыть их? На первой же кочке я споткнулся и упал, а сил и опыта не хватает, чтобы встать и не сдохнуть. Слабый, глупый, желторотый птенец, выпавший из гнезда. Участь такого – неминуемая смерть. Как бы я ни хотел выжить, как бы я ни стремился к победе в любой ситуации, у меня просто нет ни сил, ни опыта, ни знаний. Мне вспомнилось, как я сам нередко смеялся над такими дураками в приключенческих фильмах, над наивными глупцами, отправляющимися на поиски впечатлений и обязательно попадающими в беду, из которой их мог спасти только герой Сталлоне или еще какой-нибудь супергерой-одиночка, тренированный и молчаливый, знающий про опасность все. Не чета мне – тепличному растению, впервые в жизни оказавшемуся на пороге смерти. Только где ж сейчас взять супергероя. Это же не кино. Это реальность. И в реальности до ближайшего населенного пункта, откуда выдвинется помощь, не меньше трехсот–пятисот километров. Зимник занесен, так что могут пройти сутки, прежде чем кто-нибудь доберется до меня. Возможно, будь у меня не этот проклятый КамАЗ, я бы дождался их. Сидел бы в теплой кабине и слушал Цоя. Но мы имеем то, что имеем. И суток у меня нет. А сколько времени у меня есть? Я слышал, что люди, замерзая, погружаются в сон. Не самая болезненная смерть. Я просто залезу в кабину, подожму колени к груди, вернусь в ту же позу, в какой был в утробе матери. И так встречу свою смерть. Круг замкнется. Вот такие мысли. Вот такая безысходность. Вообще «безысходность» – самое страшное слово. Грустное. Когда тебя медленно и неотвратимо затягивает во вселенское Ничто, а ты все понимаешь, но ничего не можешь с этим поделать.

Я сплюнул себе под ноги и крепко выругался, повернувшись лицом к солнцу. И вдруг где-то почти на горизонте увидел слабое движение. Будто часть снежного холма шевелилась. Будто она была живой. Я вгляделся вдаль, сощурился аж до рези в глазах, стараясь разглядеть это нечто. Но предмет или предметы были очень далеки. Я вспомнил про фотоаппарат с довольно мощным объективом и с ловкостью обезьяны спустился за ним в кабину. Я надеялся, что смогу использовать объектив как подзорную трубу и хоть чуть-чуть приблизить зумом эти неизвестные далекие движущиеся объекты. Однако камера не смогла заменить бинокль. Приблизив на максимум, я смог увидеть на горизонте лишь какие-то непонятные движущиеся точки. Множество движущихся точек. Там что-то было. И, возможно, там были люди. Я вдруг понял, что добраться до них – это мой последний шанс на выживание. Но как, как до них добраться? О том, чтобы спускаться с крыши машины и идти по тундре по пояс в снегу, не могло быть никакой речи. Далеко я бы не ушел. И тут меня осенило! Я вспомнил, как в детстве я читал книги про Север и видел на иллюстрациях странные приспособления, которые использовали индейцы и эскимосы, чтобы передвигаться по такому снегу – снегоступы. Я вернулся в кабину и стал рыться в хламе за сиденьями в надежде найти что-то, из чего можно было бы соорудить подобное. Что-то, что я мог бы прикрепить к своим ботинкам и что позволило бы мне идти по снегу, не проваливаясь. И такое, к моей огромной радости, нашлось. За сиденьем валялся лист ДВП примерно метр на семьдесят. Вот и пригодился мне подарок мужиков – нож-оберег. Я распилил ножом ДВП на две равные части и проделал в нем по два отверстия, в которые продел найденную старую изоленту, а также отыскавшиеся в кабине строительные хомутки. За сиденьем я обнаружил моток проволоки и из него соорудил неаккуратные крепления, способные довольно уверенно держать конструкцию у меня на ногах. Хомутки, изолента, проволока и обрезанное ДВП – снегоступы, намертво прикрепленные к моим ногам, были готовы. Я так увлекся сооружением этих спасительных снарядов для переходов по тундре, что на какое-то время совсем забыл про холод. Я открыл кабину и ступил на снежную поверхность. Моя безумная идея сработала, я погрузился в снег лишь сантиметров на пять. Аккуратно ступая, стараясь не сломать мои довольно хрупкие, похожие на короткие широкие лыжи штуковины, я обошел вокруг машины. У меня выходило идти довольно быстро. Главным было ступать как бы одновременно на всю поверхность, то есть ставить ногу четко параллельно земле. По ровной поверхности это получалось без труда, а вот в горку было сложнее. Мне приходилось зарываться носом снегоступа в сугроб и я очень переживал, что он может не выдержать и треснуть. Все-таки конструкция была не очень надежной. Но выбора у меня не было. Я взял из кабины свой рюкзак с документами и фотоаппаратом, закрыл дверцу и пошагал в сторону далеких движущихся черных точек.

Идти было не близко. Уже мой грузовик превратился в небольшое черное пятно за спиной, а я совершенно не приблизился к цели. Несмотря на то что движение стоило мне огромных усилий и, по идее, должно было согревать меня, я все же постепенно замерзал. Через час пути холод опять взял свое, и у меня заболели немеющие пальцы ног. А нечто движущееся впереди и не думало приближаться. Чтобы хоть как-то приободрить себя, я напевал песни русских рокеров – Земфиры, «Сплина», «Наутилуса». Песни все были, как на подбор, мрачные и депрессивные. Но других я не знал. «Здравствуй, мама, плохие новости. Герой погибнет в начале повести», – крутилась у меня в голове строчка из песни уфимской рок-королевы. Перспектива погибнуть меня не радовала. Я прибавил шагу и вскоре наткнулся на множество следов в снегу. Это были даже не следы, а глубокие борозды. Десятки ног с широкими копытами разрыхлили поверхность так, что идти на снегоступах стало очень тяжело. Я то и дело спотыкался и зарывался носами своих широких коротких «лыж» в сугроб. Теми далекими точками на горизонте было стадо оленей. И шло оно от меня. Я оглянулся назад. Мой грузовик превратился в черную точку на горизонте. Еще чуть-чуть – и он совсем скроется из виду. И что тогда? Тогда даже спасатели не смогут меня найти. Да и сам я вряд ли смогу вернуться обратно по своим же следам. Заблудиться в этой пустыне было совсем несложно. Но что-то мне говорило, что я должен идти к стаду. Глубокие канавы – следы оленей пересекали две ровные полоски, оставленные полозьями саней. Со стадом были люди. Я решил прибавить шагу в надежде, что стадо остановится и я смогу догнать его. По крайней мере, я понимал, к чему я иду. А что меня ждет, если я вернусь обратно, было неизвестно. Помощь могла прийти еще очень и очень нескоро.

И вот я шел и шел. Шел и шел. Пел какие-то песни себе под нос. Чтобы не думать о холоде, вспоминал, как однажды мы с Викой зависли на острове Самуи в тихоокеанской части Таиланда. Попали в сезон дождей. Ливень шел такой мощный, что дороги мгновенно превратились в реки. А нам надо было позарез (хотя, вот убей, не помню, какая такая важная у нас была на это причина) перебраться на соседний Ко-Панган. Мы наняли спидбот. И в дождь, сквозь штормовые волны, понеслись на острой, похожей на ракету, лодке во мрак. Не знаю, что на меня тогда нашло. Я выбрался на нос лодки и распластался на палубе, ухватившись руками за низкие поручни вдоль бортов. Я как бы стал с катером единым целым. И у меня было ощущение, что это не лодка, а я несусь сквозь ливень, паря над трехметровым черными волнами. В небе то и дело сверкали молнии. Меня постоянно окатывало океанской соленой колючей водой, сверху лился нескончаемый дождевой поток, а я несся сквозь это бушующее безумие с огромной скоростью и был действительно счастлив. Сколько ни кричал мне капитан катера, сколько ни упрашивала меня Вика спуститься в кабину, я не слушал. Почему-то мне было крайне важно пересечь эти несколько километров именно вот так. Тогда, именно тогда я чувствовал, что живу по-настоящему. И этот вкус моря, смешанный со вкусом тропического дождя, навсегда запомнился мне как вкус самой жизни. Когда мы, наконец, приплыли на Ко-Панган, капитан сказал мне, что я «крейзи рашн», а я воспринял эти слова как комплимент. Видел бы меня сейчас тот капитан… Как его звали… Пу. Точно, его звали Пу. Видел бы сейчас меня Пу, который и представить себе не может, что где-то на земле есть места с температурой воздуха минус пятьдесят. Увидел бы меня, шагающего по ледяному безмолвию с привязанными к ботинкам картонками. Вот уж, действительно, «крейзи рашн». Я засмеялся. Да так громко и открыто, что нечаянно впустил в глотку немного холодного воздуха. Он жестким комком вошел мне в легкие и заставил появиться на глазах слезы. Я выругался и поправил ворот куртки так, чтобы дышать через капюшон словно через респиратор.

Прошел еще час. Я поймал себя на мысли, что уже давно ни о чем не думаю и просто считаю свои шаги. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Ног я уже не чувствовал. Да и вообще мало что чувствовал. Я уже даже забыл, куда и зачем я иду. Я просто шел и шел вдоль рыхлой борозды, оставленной оленьим стадом. Несколько раз я спотыкался и падал. Поднимался не сразу. Мне приходилось лежать в снегу, набираться сил, а потом рывком, ибо опереться на снег не было никакой возможности – я бы сразу провалился в него, как в болото, – вскакивать, стараясь сразу же ставить свой вес на поверхность моих самодельных снегоступов. Как только я падал, в голове сразу же возникала мысль послать все к черту и остаться здесь лежать навсегда. В конце концов, кому я нужен, думал я. Никому. Я – одинокий, запутавшийся в себе и людях человек, которого, по большому счету, никто не любит. Который предал и бросил всех, для кого хоть что-то значил. Сбежал на поиски сокровищ, как будто они что-то смогут изменить в жизни. Как будто мои проблемы можно решить деньгами. К черту деньги. Даже если у меня были бы все деньги мира, я бы не изменился. Я остался бы тем же слабым, непоследовательным и необязательным человеком, которого мучили бы чувство вины и паранойя. Так не проще ли вот сейчас все и закончить. Отличный финал. Вот уж исчезну так исчезну. Пройдут годы, прежде чем кто-нибудь случайно наткнется на мое истлевшее тело. А может, меня вообще никогда не найдут. Меня сожрут песцы или росомахи, которым пофиг что жрать, или благородные полярные волки разорвут меня на части и переварят мои кости, как холодец. Я стану частью природы. Может, в этом и был смысл моей поездки. Может, это и есть мое наказание. Может, в этом и есть мое предназначение. «Бесславный конец создателя фирмы по производству бриллиантов из усопших». Так напишут в каких-нибудь газетах. Если повезет, некролог окажется в «Коммерсанте». Не помню, там есть вообще некрологи? Да и будут ли писать некролог про пропавшего без вести? Наверное, просто выйдет новость на mail.ru. Еще напишут как-нибудь смешно для привлечения внимания. Но слово «бесславный» наверняка должно присутствовать в таком заголовке. Я лежал на снегу, пытаясь особо не дергаться, будто это был не снег, а болото вроде того, что окружало монастырь под Псковом. Любое движение увеличивало риск погрузиться в него глубже. И тогда сил встать вообще могло бы не хватить. А их и так осталось совсем чуть-чуть. Достаточно лишь для того, чтобы выплевывать вместе с хриплым кашлем ругательства, обращенные к самому себе. Как же мне хотелось прекратить все эти движения и остаться там навсегда! У меня не было никакого страха смерти. Но что-то заставляло меня неуклюже подниматься и идти дальше. Возможно, просто любопытство. Будто я смотрел дурацкое кино про туповатого неудачника, постоянно попадающего в передряги. Особого сочувствия этот персонаж у меня не вызывал, но любопытство все же присутствовало. Хотелось узнать, что с ним будет дальше. Желание увидеть, что дальше, и заставляло меня идти и идти. И я вставал и шел. Потом, неловко падая и поднимаясь, вскарабкался на очередной снежный холм. Но запутался в снегоступах и покатился кубарем вниз, набирая словно совковой лопатой полный ворот уже совсем не обжигающего и даже не тающего на моем ледяном лице снега. Я катился вниз абсолютно обреченно, не сопротивляясь вдруг напавшей на меня силе тяжести. В полете я громко матернулся и в наказание за это получил прямо в рот снежный кляп. Скатившись, я рухнул лицом вниз, разбросав руки в стороны. Мне подумалось, что поза моя напоминает ту, в которой я летел тогда над волнами на спидботе на Самуи. Я засмеялся в снег, но смех мой был глухим кашлем окончательно теряющего рассудок безумца.

Я лежал лицом в снегу и даже не думал вставать. Наверное, я бы так и остался там навсегда – распластавшись звездой у подножья безымянного холма. Но вдруг мое дыхание перестало звучать так оглушительно, и в тишине, которая может быть только здесь, где звуки замерзают и падают к ногам их издающих, в полнейшем безмолвии, я почувствовал – именно почувствовал, а не услышал, – чьи-то аккуратные, осторожные, мягкие шаги.

Подняв голову и стерев ладонью с лица снег, я увидел, что лежу всего лишь в нескольких метрах от тела какого-то черного животного. А по снегу вокруг будто кто-то рассыпал ярко-алые коралловые бусы. Бусинки были разного размера. Маленькие, почти идеальные шарики и сложные ветвистые кусочки тропических кораллов. Кровь тут замерзала буквально на лету и принимала странные формы. Животное лежало ко мне спиной, было немногим крупнее собаки. Видимо, это был молодой олень или олененок, отставший от стада. И тут по спине моей пробежал совсем другой холод. Не чета всем холодам Северного полюса. Такой чувствуешь за мгновения до страшной физической боли. Я понял, что рядом со мной и этим мертвым животным есть кто-то, кто убил его, а теперь обходит, наверное, сзади, готовясь теперь напасть и убить меня.

«Твою мать! Твою мать! – заорал я про себя, так как боялся даже вдохнуть громко, не то, чтобы издать звук. – Твою мать! Твою мать!»

Я быстро, как только мог, поднялся на колени, почти машинально сунул руку в карман, выхватил из него, но не успел вынуть из ножен, свой внушительный охотничий тесак, выставил его с перепугу вперед и в ту же секунду оказался лицом к лицу с обладателем застенчивых беззвучных шагов, десятисантиметровых клыков, светло-серой шубы и пронзительных колючих северных глаз.

Я никогда в жизни не видел живого полярного волка, но сразу понял, что это именно он. Зверь стоял лишь в метре от меня, чуть пригнув голову и широко расставив свои огромные лапы. Размера он был, как мне показалось, с приличную кавказскую овчарку. И единственная мысль, которая тут же промелькнула у меня в голове – все, на этот раз мне точно конец. Зверь не рычал. Он спокойно оценивал ситуацию. Его глаза были холодны, как глаза хорька, наблюдающего за брошенной ему в вольер мышью. Светло-серые глаза с маленькой северной луной в центре и улыбка-оскал. Волк облизнулся, повел головой, прикидывая, где у этого бесформенного черного комка должна быть шея, а потом сделал беззвучный и невидимый для моего взгляда бросок вперед.

Глава 5

Человек-волк

Макура давно уже не возвращался в Усть-Усу. С тех пор как пошел снег. Какой смысл, думал он. Вот в феврале погонит оленей на бой, тогда и заедет к бабке. Заберет на почте и отдаст старой пенсию. Побьют оленя, устроят праздник. После забоя можно и в Усть-Усе побыть немного. А сейчас смысла нет. Ему с внуком и так было хорошо в тундре. Они кочевали за оленями уже третий месяц. А олени шли на юг, в сторону лесотундры, в поисках хоть какой-нибудь еды. Снег падал и падал, скрывая и сохраняя для них питательный ягель. А олени шли, повинуясь невидимому компасу в голове, который всегда был настроен на самый вкусный и самый питательный полуокаменелый тундровый мох. Иногда путь стаду преграждала гигантская нефтяная труба, которую олени не могли преодолеть. И тогда компас выбирал маршрут обхода. Долгими днями почти без еды они брели вдоль трубы, пока, наконец, не обнаруживали оставленную нефтяниками специально для них арку высотой в несколько метров. Олени сначала останавливались у нее, долго нюхали воздух, который приносил им ветер с той стороны трубы. Их инстинкт молчал, и это их пугало. Звериный инстинкт, сформированный многими тысячами лет, ничего не знал про трубы нефтяников и про специальные проходы, оставляемые ими для оленей и оленеводов. А потому олени всегда в нерешительности топтались на месте, и Макура подъезжал на санях сзади и, причмокивая губами, издавая что-то вроде свиста песца, подгонял их вперед хареем. И вот самые смелые или, наоборот, самые пугливые проходили под толстенной трубой, по которой без перерыва шла из северных недр нефть. Преодолев препятствие, олени опять шли обратно, к тому месту в тундре, что указывал им компас.

Труба доставляла немало хлопот оленеводам. Из-за нее олени голодали по нескольку дней и в итоге не добирали веса. Слабый олень мог умереть в путешествии вдоль трубы. Или отстать от стада, что означало – умереть. А олень – это все. Это деньги, это мясо, это одежда. Макура сидел на санях и хареем подгонял запряженную в сани старую безрогую самку. Его внук Артем ехал далеко впереди. Последние дни Артем почти не разговаривал с дедом. Они не были в ссоре. Артем был влюблен и много думал об Айсу. Он предпочитал держаться правее стада, приглядывая за волками, следы которых в последнее время им часто попадались в этой части «большой трубы». Макура дремал, завернувшись в несколько теплых, отлично выделанных оленьих шкур. На нем была оленья шуба, на ногах были высокие, до самых бедер, пимы. Погода успокоилась. Правда, буран разбил стадо надвое, и несколько животных отстали. Но Макура знал, что они нагонят, и не беспокоился за них. Его ездовой олень двигался медленно. Он уже давно ничего не ел. И все мысли его были только о ягеле. Но здесь, в этой части тундры, под снегом было пусто. Компас в голове оленей говорил, что до еды осталось совсем чуть-чуть. Макура лежал на санях и думал, как же хорошо было пасти оленей раньше, когда не было «большой трубы». Он мог идти за стадом куда угодно, а стадо могло двигаться только по велению своего инстинкта. Олень был тогда жирный и спокойный. И волки тогда разбредались по всей тундре, а не ходили лишь вдоль одной части трубы, как в загоне. Волки тоже были жирные. Потому что ели мало, но часто. А сейчас они голодали месяцами, потому что труба могла отгородить их от всей еды. И вот не дай бог заехать к ним на пир. Волки хоть и мелкие, но, когда голодны, не боятся ничего. Голод лишает их разума. У Макуры всегда было в санях ружье. В этом году он уже подстрелил трех волков. И внук Артем – четырех. Макура бы подстрелил больше, но глаз уже не тот. В этом году шла его уже восемьдесят пятая зима. Всю жизнь он пас оленей. От Усть-Усы и до моря – как погонит оленя его компас и его инстинкт. Макура вспомнил, как в шестьдесят третьем зимой он подстрелил сорок четыре волка. Председатель оленеводческого совхоза выдал ему грамоту и премию сорок рублей. Тогда председателем был Урса. Урса умер три года назад. Совсем беззубый уже старик был. Девяносто три года было ему. Макура помнит, что Урса долго держался. На охоту ходил и за рыбой. А потом вдруг перестал, и силы все вышли из него. Нельзя прекращать. Тундра дает силы. Макура точно решил, что до самой смерти будет пасти оленей. Он даже думал, что хотел бы умереть в тундре. Пусть Артем его оставит тут. Не хотел он никаких похорон в деревне. Он ненавидел эти похороны, деревянные гробы и пьяные рожи соседей-бездельников. Он хотел бы стать частью тундры. Пусть шаманка начитает по весне его имена над костром, чтобы покой он обрел. И всё. Больше ему ничего не хотелось. А захотят внуки навестить его могилу, так проще простого – вон пусть в тундру за оленем идут. В тундре их дед.

Макура так задумался о смерти, что чуть было не пропустил следы на снегу. Следы довольно крупного, редкого для этих мест волка. Широкие, с черточками от пик-когтей, аккуратно направленных вперед. Полярный волк-одиночка. Далековато для него. Видимо, идет за стадом да около. Нужно быть настороже. Эта дрянь может за раз задрать много оленей, просто из спортивного интереса. Макура забеспокоился за отставших животных и решил вернуться подогнать их. Он развернул свою ездовую самку и указал ей прибавить шагу в обратном направлении. Олениха нехотя подчинилась. Она понимала, что ягель совсем в другой стороне, но боялась шеста погонщика. Макура проехал несколько километров и, взобравшись на холм, увидел, наконец, отставших. Они шли плотной группой, боязливо оглядываясь по сторонам. Макура подъехал к ним и, зайдя сзади, стал гнать их к основному стаду. Стоило ему щелкнуть по спине одного из оленей шестом-хареем, как они сразу же сорвались с шага на галоп. Макура увидел в группе самку с белым пятнышком на спине, у которой по осени появился теленок. Самка была одна. Оленевод выругался. Как он мог, старый дурак, потерять вот так теленка?! Он направился обратно по следам, откуда пришли олени.

Солнце уже поблекло. Так всегда здесь. Оно сначала теряет свой цвет, а потом, почти сравнявшись с луной, заползает за край тундры – и наступает ночь. Сегодня будет звездная ночь и большая луна. Макура не боялся остаться один на ночь в тундре. Тундра была его домом. И он был в этом доме хозяин. Главное – найти отставшего олененка до того, как до него доберется волк или росомаха. Макура въехал на холм, чтобы попытаться осмотреться до того, как солнце погаснет совсем и следы исчезнут. Когда его олень, боязливо фыркая, замер на верхушке холма, Макура не поверил своим глазам.

«Ох… Ох… Ох…» – запричитал старик, понукая пытавшегося заложить в сторону оленя спускаться прямо вниз. Там, на вытоптанной следами площадки, лежал мертвый олененок, а вокруг все было покрыто яркой кровью, словно ковром с тонким ворсом. Кровь была разных оттенков. От ярко-алой до черничной. В метрах трех от олененка лежал здоровенный мертвый волк, сжимающий в зубах какой-то черный предмет, а справа от него, уставившись на солнце, лежал мертвый человек. В одной руке у него был большой ненецкий охотничий нож, а в другой руке он держал отрубленную волчью лапу. Человек был весь в крови и весь белый от мороза. Жизни в нем не было видно. Однако, подъехав поближе, Марука увидел, что чуть-чуть жизни еще осталось. Он постоял в нерешительности, а потом спустился с саней и занес по очереди в них сначала мертвого оленя, потом и тяжеленного волка. Затем постоял минуты три над человеком, оценивая его шансы на выживание: ему не хотелось возиться с ним впустую. У Макуры уже умирал на руках человек. Это было нехорошо. Это было очень грустно. Макура не хотел испытать это снова. Проще уж оставить его здесь, в тундре. Пусть он станет ее частью. Но человек зашевелил пальцами и что-то простонал. Макура вздохнул и, взвалив человека на плечо, отнес его в сани. Нужно было спешить. Нужно было ставить чум.

Глава 6

Silent spring

Я, бывало, говорил Вике, что умру молодым раньше ее. А она мне говорила, что – она. Но это была бравада чистой воды. Никто не хочет умирать молодым. Это все дешевый фарс, не более. Говоря подобное, все думают, что будут жить если не вечно, то по крайней мере очень долго. Одна моя знакомая девушка, с которой мы дружили в институте, тоже любила говорить, мол, старость, что вы?! Я не хочу быть старой. Я хочу умереть молодой и красивой. И еще она шутила о том, что ее похороны должны быть похожи на веселую вечеринку. Все это она вещала с умным видом, передавая дальше по кругу душистый косяк. А потом, когда ей было двадцать три, у нее нашли рак. Сначала вроде бы все было более-менее, и врачи, казалось, смогли победить болезнь. Но болезнь была хитрее: она просто проверяла врачей. Болезнь пустила вперед легкий отряд конницы, заставила показать все слабые стороны обороны, и, когда врачи думали, что это победа, в бой вступили основные силы. И моя подруга поняла, что вот-вот она умрет. Месяц или две недели. А может, несколько дней – и все. Пустота. Я ходил навещать ее в больницу. Принес апельсины, которые она так и не съела, ибо вообще уже ничего не могла есть… Она была худа и бледна, и на голове ее был совершенно нелепый и непохожий на ее настоящие волосы парик. Глаза ее были огромны, и в них был не страх, нет, СОЖАЛЕНИЕ. Еще одно страшное слово. Сожаление. В сочетании с безысходностью – чудовищный коктейль. Этакий «Вырви глаз», но только не для желудка, а для души. И вот, когда я видел ее в последний раз, она сказала мне с усмешкой, что отдала бы все за то, чтобы умереть не вот так, а старой, беззубой, теряющей рассудок старухой. Всё. Но что она могла предложить… Да и кому предлагать? Дьяволу? Богу? Кому нужны ее кости?.. На следующий день ее не стало. А еще через три дня ее зарыли в землю. Она умирала так обреченно, что к моменту смерти никто уже не испытывал шока и боли. Похороны были обыденными и ожидаемыми. Никто, кроме мамы, не плакал. Но и веселья, о котором она говорила по обкурке, тоже не было. Ее опустили в землю. Такую маленькую, еще при жизни наполовину истлевшую, присыпали гроб землей, и все. Вот тогда ко мне вернулась эта моя идея – делать из умерших людей драгоценные камни. Чтобы обмануть всех. Чтобы в любом случае подарить долгую-долгую жизнь. Пусть и не в виде живого человека с его страхами и загонами, а лишь в виде камня в платиновой оправе. Я даже придумал тогда надпись на моем кольце. И даже сделал себе такую татуировку на спине. NO REGRETS. Без сожалений. Потому что мне очень хотелось прожить жизнь без сожалений. А еще, если честно, мне хотелось подольше не превращаться в такое драгоценное кольцо.

Как-то, путешествуя по югу Франции с Викой, мы арендовали на день дохленькую парусную яхту. С одной каютой и поблекшей краской на бортах, с командой, состоящей из одного капитана Даниеля, сорокалетнего сухого француза с выбеленными солнцем волосами и вечно улыбающимися глазами. Коптящий мотор и штопаный грот. Но все же это была настоящая яхта. Белый корпус и нежно-голубой парус. Несмотря на то что рядом с другими яхтами в порту Ниццы она смотрелась как сиротка из приюта, она все равно могла дарить ощущение настоящей свободы. «Жизнь прекрасна», – говорил я Вике, и мы легонько стукались краями бокалов, наполненных вполне себе сносным тосканским вином. Светило осторожное апрельское солнце, а в голове был полнейший кавардак. Я только что запустил проект «Феникс Диамандс» и уже начал получать кажущиеся мне тогда просто сказочными доходы. Наша выписанная из Лондона сложнейшая установка, способная путем сжатия углерода, находящегося в костях и волосах останков людей, производить искусственные, ничем не уступающие в качестве настоящим, алмазы, работала как часы. Сразу же после первого заказа и небольшого пиара в прессе клиенты пошли без перебоя. Всем хотелось подарить своим близким вечность. А я плыл на маленькой яхте вдоль набережной Сан-Тропе и ощущал то самое сожаление, которого так боялся. На пальце у меня было кольцо с черным, как глаза соболя, бриллиантом. Я крутил драгоценность на солнце, и его лучи дробились на бесконечность в тонких гранях безупречно обработанного камня. Я понимал, что скоро я буду по-настоящему богат, но мне совершенно не хотелось иметь к этому проекту никакого отношения. И еще мне совершенно не хотелось ничего копить. Все деньги, которые приходили ко мне, я тратил на такие вот яхты, ужины и авиаперелеты. Не знаю почему. Может, они казались мне проклятыми деньгами. А может, так и было на самом деле. Может, потому что я понял, что вечную жизнь нельзя подарить. Никак. Никому. Ни в камне, ни в памятнике. Что все это – обман. Разводка. Маркетинг. И я сам – самая первая жертва своего же обмана. И, пока я жив, пока на спине красуется эта лживая татуировка «no regrets», я буду помнить об этом. Буду носить этот маленький черный кусочек законсервированной души на безымянном пальце левой руки. И буду сожалеть. А еще я буду очень бояться смерти. И буду очень любить жизнь. И вдыхать ее всеми порами, этим вот солнечным весенним ветром, этим криком чаек, этим ароматом вина и горечью подгоревшего на костре самодельного шашлыка. Я буду пытаться любить. Заниматься сексом. И буду делать все что угодно, что позволит мне сильнее чувствовать, что я жив. Потому что я точно знаю, что меня ничего не спасет. Как-то так.

Ла-ла-ла. Сделайте музыку громче, капитан. Отличная песня.

Глава 7

Мдарзен-Мирто

Вспышка и темнота. Вспышка и темнота. Во сне я опять убил кого-то. Длинный нож. Таким разделывают в тайских ресторанах рыбу. Длинный и тонкий. Как указка в школе. Таким можно пробить грудную клетку насквозь. Лишь бы не попасть в ребро. И не сломать перо. Человек с размытым лицом предлагает мне поесть, а я понимаю, еду он приготовил из убитого мною. Мне страшно и грустно. Я не знал, что однажды превращусь в людоеда. Каннибализм – еще одно страшное слово. Я коллекционирую страшные слова. У этого слова окончание «изм». Это окончание многих слов – каннибализм, атеизм, коммунизм, капитализм и прочих бла-бла-бла. А еще эти три буквы – начало слова «ИЗМена». Не знаю, есть ли в этом какая-то взаимосвязь. Может и есть… Ведь все «измы» – это измена чему-то. Вот я сейчас на пороге того, чтобы предать все человечество и стать зверем. Наверное, я превращаюсь в волка. Я смотрю на свои руки, но ничего особенного с ними не происходит. Руки как руки. Когти не вырываются из мягких тканей. Я обычный человек. Человек, который несколько минут назад пробил грудную клетку незнакомцу в сером плаще насквозь длинным рыбным ножом. Но почему не было крови? Почему человек сразу упал с балкона прямо под колеса работающих под окном асфальтоукладочных катков?

Я забегаю в комнату. Это номер отеля. Это Ницца. Мебель в стиле рококо. Терпеть не могу. В номере пусто. Занавески ходят туда-сюда от сквозняка. Занавески белые, из тонкого шифона. Они почти прозрачны. Сквозь них я могу видеть очертания набережной, солнце, клонящееся к закату, то и дело прячущееся за похожие на кухонные ножи острые облака. Я стою посреди комнаты, и мне очень одиноко. Так одиноко, будто я остался последним человеком на Земле или будто я космонавт, брошенный всеми на поверхности Марса. Словно тот человек с размытым лицом, предлагающий мне человечьи ребрышки, это животное без лица и души, единственное существо, с которым я бы мог пообщаться и спросить: «Как дела?» Это ужасно. На глаза накатывает пелена. Я все вижу сквозь слезы. Мне кажется, что единственный для меня выход – это бежать, бежать отсюда подальше. Я дергаю ручку двери номера и оказываюсь в длинном коридоре отеля. Пол покрыт толстенным ковром с невнятными узорами. Я пытаюсь понять, что это за узоры под моими ногами, но они такие нечеткие. А может, они все время меняются. Что-то там происходит с ними, но я никак не могу понять, что именно. Да и какая разница, что у меня под ногами. Я бегу по коридору, подбегаю к каждой двери и открываю их рывком. Одну, вторую, третью, четвертую… десятую. И мне страшно. Потому что за каждой из дверей оказывается глухая темная комната без окон. Грубая кирпичная кладка, раздолбанные крашеные полы. Отошедший от стены иссохшийся деревянный плинтус. Осколки отвалившейся с потолка побелки на грязном полу. Комнаты метров по двадцать. Я открываю уже, наверное, двадцатую дверь. А там – такая же глухая комната. Мне жарко и душно. Я снимаю с себя белую рубашку и, скомкав ее, бросаю на пол очередной комнаты. С силой хлопаю дверью и открываю следующую, чтобы увидеть на полу свою мятую грязную одежду. И так далее. Во всех следующих комнатах она лежит на полу, будто ждет, что я одумаюсь и надену ее обратно. Но мне слишком жарко. Слишком жарко. Я обливаюсь потом. И продолжаю свой бег по коридору…

Марука положил на голову человека полотенце со снегом. Он был весь в огне. Сначала его никак не могли согреть. Долго растирали спиртом и укутывали оленьими шкурами, а теперь рана дала знать, и поднялась температура. Артем хотел вколоть человеку пенициллин, но Марука не дал. Пенициллин сейчас не поможет. Он поил человека Мдарзеном-Мирто, отваром на травах и костях рыб. Он помогает всегда. Те, кого ранил на охоте зверь, тысячу лет пили Мдарзен-Митро и поправлялись. Он примиряет духов. Если душа человека чистая, то он сможет договориться, и его оставят здесь еще. Дадут право на земную охоту. Вот уже третий день они возятся с ним. Лишь бы не умер. Нехорошо это, когда человек на руках умирает. Очень нехорошо.

Марука садится около больного на вытертую старую оленью шкуру. Рядом топится печка-буржуйка. Теплый дым от нее поднимается по трубе, а там, выходя из горячей стали по спирали, всасывается в круглый проем наверху. В проеме видно несколько ярких, как блестящая икра нельмы, северных звезд. Марука смотрит на человека. Он молод. Волк полоснул его по лицу так, что останется шрам от щеки до виска. Марука зашил рану оленьими жилами. Помазал мазью бабки Лосихи. Эта вонючая дрянь заживляет все что угодно за пять дней. Еще у него рана на левом предплечье. Эта посерьезней. От нее все беды. Марука зашил, как мог. Но кровь еще долго шла. Даже мазь Лосихи не справилась. Даже зола костей сига не помогала. Все должно было решиться само сбой. Марука знал это с самого начала, когда увидел человека и волка на снегу. Дух волка и Дух человека сейчас все еще ведут бой. Полярный волк редко отступает. Даже после смерти не сдается и хочет забрать человека с собой. И Дух человека ведет бой. Если он победит, то будет жить, а Дух волка станет ему служить и даст часть силы, может, даже даст особый дар, и другие волки будут служить ему. Так говорил ему дед. Дед сам ходил на волка с одним ножом, защищая своих оленей. Если победить зверя в равном бою, то станешь смелым и сильным и все тебе нипочем будет. Дед был храбрый и сильный. Добрый и умный. Дед жил бы, наверное, вечно. Но в пятьдесят третьем его убили сбежавшие зеки. Зеки встретились ему в лесу. Голодные и ободранные. Пять дней плутали и сами уже не понимали, куда идут. Сдохли бы совсем. Дед охотился один. Он мог их всех подстрелить и сдать ментам. Но в лесу есть закон – не бросать погибающего. И дед накормил их и пообещал вывести до дороги. А когда он вывел их, один ударил его отверткой в печень. Зеки забрали ружье, патроны, куртку из оленя и шапку из росомахи. Через два дня они ограбили кассу на пристани в Косом Роге. Убили кассиршу и участкового. А потом их самих убили. У зеков патронов уже не было, но комиссар решил не рисковать и дал приказ стрелять на поражение. Марука жалел деда. Но он знал, что дед поступил правильно. У каждого отрезка пути свои правила.

Марука смотрел на лицо раненого и пытался угадать, что ему сейчас показывают духи. А под закрытыми веками русского бегали туда-сюда зрачки. Будто он сам сейчас лихорадочно бежал куда-то, что-то хватал, перебирал, смотрел то вдаль, то совсем близко. Пот катился с его лба. И талый снег стекал по виску, огибая ровную штопку, замазанную липкой подсохшей серо-зеленой, похожей на гной, мазью. Марука уже знал, что человек побеждает зверя. Он радовался, потому что в этот раз никто не умрет.

А дверям не было конца и края. Я открывал их снова и снова. Злость сменилась разочарованием. А разочарование стало тесниться безразличием. Однако я продолжил свои попытки найти выход из этого бесконечного гостиничного коридора. Я решил не тратить время на эти одинаковые комнаты и побежал дальше. Должен же быть где-то лифт, подумал я. И вот я бежал мимо повторяющихся белых дверей, а конца коридора и не видно. Вдруг краем глаза я вижу, что пробежал мимо одной двери, отличной от всех других. Точнее, выглядела она так же, как и все, но что-то в ней было не так. Я остановился, а потом шагом вернулся назад, пытаясь понять, какая именно из дверей привлекла мое внимание. Это было не очень-то и просто. Они действительно были одинаковые. Лишь присмотревшись, я обнаружил, что на одной из них на белоснежном косяке присутствуют какие-то метки карандашом. Это были черточки, цифры и имена. Будто детям мерили рост и ставили метки. Одно имя было моим, чуть выше стояла черточка и имя моей сестры. Почти вровень с сестрой стояла черточка, которую, видимо, оставила моя мама. Это я настоял, чтобы мама тоже замерила свой рост. Мне десять. Двоюродной сестре четырнадцать. Маме тридцать шесть. Я стою перед дверью в нерешительности. Не знаю, хочу ли я ее открывать. Все ведь так непросто. Все очень непросто. Потом я все же решаю, что я должен войти туда, и дергаю ручку вниз. А дверь заперта. Я дергаю сильнее. Но все бесполезно.

Я вдруг вспоминаю об отмычке, что нашел в том странном доме на болотах. Лезу в карман, а она как раз лежит там. Блестящая каленая проволочная загогулина. Я сую ее в замочную скважину, дергаю туда-сюда. Вращаю по часовой стрелке и вдруг слышу, как механизм поддается и собачка отходит. Дверь открыта. Я жму на ручку – и захожу в комнату.

В комнате темно. Но это просто ночь. И стен в комнате нет. Это просто ночь в лесу. Воздух хвойный и чистый. Я чувствую, что мой жар спадает. Чувствую тенистую прохладу и чувствую что-то еще, очень странное. Будто… любовь. Внутри меня все тянет и ломит, но что-то заставляет меня ощущать любовь. Я иду сквозь лес, аккуратно отодвигаю мягкие еловые ветви, чтобы они не кололи мне спину и плечи. Выхожу на поляну, освещенную серебристым нитеподобным светом, струящимся потоком от огромной бледной луны. А посреди поляны стоит незнакомая девушка. На ней короткие синие шорты, белая маечка. Сквозь маечку просвечивается красивая грудь, волосы, темные до плеч, падают на лицо, так что я не могу его разглядеть. Длинные стройные ноги налиты силой, будто это ноги молодого быстрого животного. Они босы. Тонкие худые спортивные руки. Девушка не движется. Но кажется, если она решит побежать, то это будет самое красивое зрелище на свете. У нее наверняка потрясающие движения, четкие и быстрые. Она похожа на юную пантеру. Мне хочется подойти ближе и рассмотреть ее лицо. Мне кажется, что оно тоже должно быть неземной красоты. И я иду к ней, иду, но не приближаюсь ни на шаг. Это начинает раздражать меня. Я не выдерживаю и окликаю девушку.

– Эй! – кричу я ей.

Она поднимает голову. Но за мгновение до того, как волосы должны мне открыть ее лицо, я вдруг просыпаюсь и вижу склоненное над собой страшное плоское лицо старика-азиата. Его тонкие губы что-то говорят мне, а сухие тощие пальцы суют в рот какую-то флягу. Я сначала сопротивляюсь и не открываю рот, но потом все-таки делаю из фляги два больших глотка. В слипшееся горло попадает что-то нестерпимо колюче-горькое. Я кашляю, и кашель этот раскидывает по всему телу ядовитые иглы боли. Я матерюсь и опять проваливаюсь в сон.

Глава 8

Явление зверя

Зверь поднялся на четыре слабые лапы. Отряхнулся от долгой болезненной спячки. Осторожно ступая на израненный чужими следами снег, взобрался на холм, чтобы оглядеться вкруг. Низкое солнце из миллиона одинаковых снов. Солнце, не дающее тепло. Солнце – как тотем, как идол висящий, гвоздями прибитый богами к ледяному небу. Как напоминание о весне. О жизни. И даже о любви. И животные, покрытые мехом. Копытами и рогами изрывшие все вокруг. Они боязливо поглядывают на незнакомца, пялятся своими черными глазами, длинными ногами переминаются на месте, готовые в мгновение превратиться в снежную пыль, оставив опасность далеко позади. Зверь глубоко втянул в легкие разряженный прозрачный колючий воздух. Зверь одет в оленьи шкуры. У него огромная, как у льва, грива. Шрам на щеке, похожий на древнюю полиазиатскую руну или на следы от зубов волка. Зверь воняет, как зверь. Зверь шатается от слабости после двухнедельной спячки. Этот зверь – я.

Я кутаюсь в оленью шкуру. Под ней ничего нет. Я абсолютно обнажен. Лишь на ноги натянул сапоги-пимы, которые подобрал в чуме. Вокруг олени. Много-много оленей. Они смотрят на меня недоверчиво, втягивают воздух широкими добрыми носами, таращатся на меня черными пуговицами влажных глаз. Под ногами крутится маленькая пушистая лайка-лисичка, заискивающе заглядывает мне в лицо. В нескольких десятках метров от меня на равнине разбросаны штук пять чумов. От них поднимаются в небо тонкие струйки дыма. Я слышу голоса женщин и детей, звуки ударов топора и еще каких-то инструментов, слышу лай нескольких собак, но никого не вижу. Я чувствую свежий воздух, пробирающийся под шкуру. Он морозом, словно пером, щекочет кожу, покрывает ее мурашками. Я шмыгаю носом, вдыхаю ледяной, но такой наполненный жизнью легкий ветер, и, завернувшись понадежнее в шкуру, шагаю обратно в крайний чум.

Глава 9

Возвращение в Усинск

В баре было шумно и сильно накурено. От смеси дыма многих разновидностей табака приходилось слегка щурить глаза. Вытяжка сломалась еще весной. Чинить ее никто не собирался – дорого. Да и здешней публике, по большому счету, все равно. Никто не парится особо. Рабочий бар «на районе». Вокруг водилы, вахтовики и бандиты мелкого калибра. Особо не говорят – шумно от музыки. Колонки выплевывают трескучие куски песен Круга и Трофима. Эту аппаратуру бы – в ад вслед за вытяжкой. Я сижу в дальнем конце зала. У моего столика только один стул. Остальные три забрала компания, рассевшаяся вшестером неподалеку. Лысый парень лет тридцати пяти в черной распахнутой парке сгреб стулья в кучу и, не спрашивая у меня разрешения, растолкал их по углам своего явно маленького для их компании стола. Я лишь усмехнулся про себя. Высказывать недовольство было чревато. Сижу, пью виски. Никого не трогаю. Неприятности мне не нужны. Я и так по уши в дерьме. Даже не знаю, с чего начать распутывать свой клубок проблем. Меня не было в Усинске почти месяц. На моей случайной работе наверняка меня уже похоронили. Не знаю, вытащили ли они мой проклятый КамАЗ или оставили его гнить навсегда в тундре. По мне, так лучше б оставили… Дерьмо, а не машина. Несчастливая, действительно.

Я машинально потрогал почти заживший шрам на щеке. Красавчик, нечего сказать. Прочувствовал весь колорит на себе. Неделю назад меня передали ремонтникам на вездеходе. Я четыре дня кантовался с ними в бытовке у Усть-Усы, а потом они добросили меня до Усинска. Высадили у рынка. И я долго стоял в растерянности, не понимая, что делать дальше. Идти к работодателям было страшновато. В принципе, ну чего они со мной сделают… но все равно как-то не по себе. Машину их я профукал. Завалился по полной на первом же задании. Идти к ним смысла не было. Мозг вынесут по-любому. Интересно, как там сейчас дома? Я почти забыл, зачем я приехал на Север. Мифический бандитский клад на берегу Черной речки. Сейчас вся эта история вызывала у меня лишь усмешку. Даже пробовать его найти мне не хотелось. Два дня я сиднем сидел в маленькой, убого меблированной комнате в девятиэтажке недалеко от рынка и музыкальной школы. Снял у бабки, торгующей рыбой. Мне она показалась похожей на мою покойную бабушку. Не знаю чем. Что-то необъяснимое, ускользающее вызвало у меня намек доверия. Я просто подошел к ней и спросил, не сдает ли она комнату. Бабка, недолго думая, сказала, что может сдать свою вторую комнату в двушке. Все равно пустая. Дед умер в прошлом году. Дети и внуки – в Москве. Она бы тоже свалила, но могилу деда бросать не хочет. Старая уже для переездов. Тут и помрет. Договорились на какие-то гроши. Обеды включены. Шикарно. В первый же день потчевала меня борщом на оленине. Сварила специально для меня. Весь вечер трещала про жизнь свою, а я толком не слушал. Лишь кивал изредка, изображая интерес. Один раз только спросил бабку – как, мол, вам удалось вместе со своим дедом всю жизнь прожить? А она помолчала и ответила – раньше другое отношение ко всему было. Попортившиеся вещи было принято ремонтировать и беречь. Это сейчас – чуть что, все испорченное выкидывают и хотят себе взамен новое… А разве новое лучше старого?

Два дня я не выходил из дому. Лежал на кровати, разглядывал трещину на потолке да фотографии умерших людей на стенах. Почитал газеты старые. В кладовке обнаружилась целая подшивка. Покойный дед собирал материалы о пропавшей экспедиции на перевале Дятлова. Там, среди мистическим образом отправившихся на тот свет ребят, был его родственник. Племянник как бы. История вообще чудная, конечно. «Ведьмы из Блэр». В 1959 году группа советских студентов отправилась в поход на Северный Урал. Все были опытными туристами. К концу похода их маршрут должен был пройти через гору Холат-Сяхыл. На языке манси название горы означало «Гора девяти», или «Гора мертвецов»… Местный шаман рассказал студентам о бытующем там поверье: над Горой мертвецов раз в какое-то определенное время (не помню цикличность) проносится богиня Сорни-Най, богиня Хаоса, Смерти, Разрушения (ну прямо Лилит и Кали в одном лице!), которая собирает жертвы – девять рыб, девять зверей, девять чего-то еще и девять молодых охотников. Поэтому манси обходят эту гору стороной, а если возникает нужда туда идти, избегают цифры девять. Шаман еще рассказывал о случаях пропажи людей, необычных явлениях, всячески предостерегал студентов, отговаривал от похода, но… Советское время было, в мистику никто не верил. Ребята записали эту историю как образец фольклора, посмеялись над суеверным стариком и стали готовиться к восхождению. Их было на тот момент десять человек, но перед самым важным этапом похода один из них заболел и сошел с маршрута…

Судя по записям, дневникам и исследованиям, которые проводили позже, альпинисты благополучно перевалили гору, поставили палатку и стали готовиться ко сну.

Позже следователи начали устанавливать картину произошедшего. В паническом ужасе, разрезав палатку ножами, туристы бросились бежать по склону. Кто в чем был – босиком, в одном валенке, полураздетые. Цепочки следов шли странным зигзагом, сходились и снова расходились, словно люди хотели разбежаться, но какая-то сила снова сгоняла их вместе. К палатке никто не подходил, не было никаких следов борьбы или присутствия других людей. Никаких признаков природной катастрофы – урагана, смерча, лавины. На границе леса следы занесло снегом.

Двое погибших лежали у плохо разведенного костра, раздетые до нижнего белья. Они замерзли, не в силах двигаться. В трехстах метрах от них лежало тело самого Дятлова: полз к палатке и умер, с тоской глядя в ее сторону. На теле не было никаких повреждений… Еще один труп был найден ближе к палатке. При вскрытии была обнаружена трещина в черепе, причем этот страшный удар был нанесен без малейшего повреждения кожи. Умер не от этого, а тоже замерз. Ближе всех к палатке подползла девушка. Она лежала лицом вниз, и снег под ней окрасился кровью, вытекшей из горла. Но на теле – никаких следов. Еще большую загадку представили три трупа, найденные в стороне от костра. Их оттащили туда еще живые участники злополучного похода. Они погибли от ужасных повреждений: переломанные ребра, пробитые головы, кровоизлияния. Но как могли появиться внутренние повреждения, не затронувшие кожу? Кстати, рядом нет обрывов, с которых можно было упасть. Последний из погибших найден неподалеку. Его смерть, согласно материалам уголовного дела, «наступила от воздействия низкой температуры».

…Позднее, в начале мая, ниже костра по направлению к долине четвертого притока Лозьвы, под толщей снега в четыре с половиной метра, в устье ручья, обнаружили трупы Дубининой, Золотарева, Тибо-Бриньоля и Колеватова. У всех, кроме Колеватова, обнаружены тяжелые травмы, не совместимые с жизнью, а у Дубининой отсутствовал язык.

На всех трупах было очень мало одежды, многие без обуви. По всей видимости, из палатки туристы бежали в панике, возможно, несли раненых товарищей.

И еще одна загадка: кожа у всех имела странный оранжевый оттенок, а на одежде эксперты обнаружили превышение радиационного фона в разы.

Следствие по уголовному делу о гибели группы туристов в скором времени было закрыто с выводом: «Причиной гибели явилась стихийная сила, преодолеть которую люди были не в состоянии». И всё…

До сих пор выдвигается много версий произошедшего: от происков «злого и ужасного» КГБ до НЛО, от банальной лавины до испытаний секретного оружия… Авторы версий с пеной у рта доказывают свою правоту, каждый приводит факты в свою пользу.

За пятьдесят пять лет, что прошли с момента этой трагедии, на перевале Дятлова погибло или пропало без вести полно народу (чаще всего пропадало по девять человек). Потерпели крушение несколько самолетов. И ни одно дело до конца не расследовано. Богиня Сорни-Най продолжает собирать жертвы…

Вот тебе и «перевал Дятлова»… Любопытно. Я листал старые желтые газеты, протоколы допросов, версии… И думал опять о том, что мир сложнее и темнее в тысячу раз, чем нам доступно это увидеть. Уж я-то точно теперь знаю. Я – человек, убивший полярного волка шаманским ножом. Выхоженный старым ненцем, две недели не жравший ничего, кроме отвратительного настоя из трав и бульона из оленины. Перевал Дятлова в своем далеком 1959 году казался мне сейчас гораздо ближе, чем недавние бытовые события в московских Сокольниках… И вот я лежал на кровати и пытался ощутить реальность всего происходящего. Но не получалось. Будто я все еще спал. Будто не вышло из меня все шаманское снадобье. А может, реальность действительно где-то отстала по пути. И я, как Алиса, попал в Зазеркалье. Там на горе была развилка, и я пошел влево, совсем в другой мир. Мир, в котором возможно все. Шаманы, злые богини, разбойничьи клады. Но, как ни крути, все не взаправду, потому что реальный мир, он был в другой стороне. И мне рано или поздно, когда наиграюсь, надо будет вернуться в него. А пока… пока просто игра. Путь. Ну а если так, то мне ничего не должно быть страшно.

На третий день, одуревший от пожелтевших газет и поучительных взглядов мертвецов с фотографий, я выбрался из дому и сбиваемый с ног пронзительным северным ветром добрел до бара «Пурга» неподалеку. Бар расположился в небольшой пристройке к выкрашенной в совершенно ЛСД-шный розовый цвет девятиэтажке и делил ее с продуктовым магазином. Многие дома в Усинске были выкрашены в развеселые цвета, чтобы в буран можно было их разглядеть. Как правило, соседние дома были разного цвета – так можно было избежать путаницы. В результате город был похож на потерявшуюся в снегах сумасшедшую колонию хиппи. Особого шарма добавлял городской детский парк с вышедшим из строя и отданным на детские забавы настоящим вертолетом МИ-38, также раскрашенным во все цвета радуги. Когда я в первый раз увидел вертолет, то не удержался и ляпнул таксисту, везшему меня от аэропорта, мол, еще чуть-чуть – и будет расцветка «гей-френдли», подразумевая тщательно выведенные на вертолете полосы цветов радуги.

– Чё? – переспросил водитель.

– Ну… «Гей-френдли».. Ну типа радуга. Ей обозначают места, дружелюбные к геям. В Европе такие флаги у баров вешают… вот, – замялся я, уже понимая, что моя эрудированность может меня не туда завести.

– Ты это… Про пидоров, что ль? – водитель засипел. Видно было, что вертолет в городе любили, и «пидорским» его еще никто до меня не называл. – Ты, это, никому такое не говори тут. А то побьют тебя сильно. Сейчас типа проехали, но еще раз такое скажешь, так не ручаюсь даже я… а я уж тут чуть ли не самый мирный.

Дальше ехали молча. Я протер запотевшее стекло и проводил взглядом развеселый вертолет. Но, если бы не эти цветастые дома и этот детский парк, все вокруг было бы вообще чудовищно мрачным. Белое, черное, серое. Вот и все цвета зимой. А так, не знаю, кто это придумал, но город стал похож на детскую книжку-раскраску.

Бар «Пурга» был похож на привокзальное кафе в каком-нибудь Саратове. Дешевая пластиковая барная стойка, обмотанная китайским мигающим люминесцентным шнуром, барные стулья из нержавейки с круглыми, изрядно потасканными сидушками, несколько круглых столов с блестящими металлическими ножками и столешницами из ламинированного ДСП. В общем, самый дешевый вариант. И народ такой же. Я в своем походном шмотье (заботливо постиранном моей хозяйкой), казался мужиком с обложки. И притягивал к себе нежелательные взгляды. Одет я был не как все. Местный люд предпочитал одеваться так, будто это не Усинск, а слегка подзамерзшее Бутово. Джинсы, черные пуховики, ботинки остроносые. «Как люди». Тут редко кто увлекался шмотками «Американ классик» или «Коламбия». Местные передвигались перебежками из бара в никогда не заглушаемое авто и потом до дома, лишь бы выглядеть как «люди с большой земли». Мои наряды выдавали во мне приезжего. Особенно походные ботинки на огромной подошве. Здесь подобную по фасону одежду носили только на работе. Когда я зашел в бар, то на меня посмотрели все его посетители. Мне даже показалось, что магнитофон на мгновение замолчал, чтобы сделать особенный акцент на моем появлении. Я, громко бухая ботинками по полу, прошагал к барной стойке и заказал себе двойной виски. В результате поймал на себе еще пару неодобрительных взглядов (все присутствующие в заведении пили водку). Стараясь ничего не задеть, я прошел за дальний столик и, сняв куртку, остался в серой кофте с капюшоном. Сел и тихонечко стал цедить виски. Я хотел быть один, растворившись в толпе. Мне вообще очень хотелось, чтобы все было, как раньше… Когда-то я знал точно, что самое одинокое место на земле – в толпе людей. И вот я вошел в «Пургу», и оказалось, что здесь это не работает. Я чувствовал на себе косые взгляды. Возможно, это лишь мое воображение, и все дело в нервяке, который был сейчас вполне оправдан. Ощущение было такое же, как при возвращении в новую школу после долгой болезни. У меня так было. Я только-только перевелся из одной школы в другую. Вынужденно перевелся. Тогда менялась система образования, и школы обретали пафосные дореволюционные названия, становясь лицеями и гимназиями. Для продолжения обучения в этих «новых» благородных заведениях необходимо было сдавать дополнительные экзамены и получать какие-то рекомендации от учителей. К седьмому классу я умудрился возбудить к себе ненависть почти у всех педагогов, кроме учительницы английского, хотя английский у меня был на редкость хреновый. Я вообще считал себя неспособным к языкам и много позже, во время многочисленных заграничных путешествий, очень страдал от этого. На уроках английского я в основном молчал. Потому училка не имела ничего против меня. Она только понимала, что я слаб по ее предмету, и потому не встала на мою защиту. Зато прочие преподаватели выступили единым фронтом против. Как только им представилась возможность избавиться от нескольких самоуверенных наглецов, они ей воспользовались. Очередную четверть я начал в новой школе. Из-за того, что я до последнего пытался остаться в своей школе, то в новую поступил аж седьмого сентября. Эта школа, хотя тоже называлась теперь гимназией, слыла куда более хулиганской. И в первый же день я нарвался на серьезные тумаки от местных хулиганов. Все банально до безумия – столкнулся плечом в коридоре с неким типом с прической «ежиком», и пошло: ты-кто-такой-пацан, а-ты-откуда-вообще и так далее. Я и оглянуться не успел, как мне была назначена стрелка за школой на футбольном поле. А на следующей перемене уже вся школа обсуждала новость, что после шестого урока Фрося (так звали хулигана) будет бить «новенького». Помню, что уроки в тот день просвистели, как пули над окопом. Как бы мне ни хотелось, чтобы они шли подольше, но вот раз за разом гремел школьный звонок. Наступил пятый урок. Мои новые одноклассники были, конечно же, в курсе произошедшего и наблюдали за мной с интересом. Кто-то жалостливо вздыхал. Девочки поглядывали на меня с нескрываемым любопытством. Мальчик, сидящий со мной за одной партой, в середине пятого урока повернулся ко мне и тихо сказал: «Скажи, что живот заболел, и уходи сейчас домой. Посачкуй пару дней, а там, может, Фрося и забудет о твоем существовании». Я поблагодарил за совет, но свалить с урока не решился. Не знаю, что это было. Но уж точно не та храбрость, о которой думали все окружающие. Мне почему-то свалить было страшнее, чем выйти после уроков на футбольное поле. В смысле потом, на поле, я буду сто раз жалеть, что не свалил, но сейчас поле было далеко, а этот поступок – вот он. И он меня пугал гораздо сильнее. Встать из-за стола, сказать, что заболел живот, и, чувствуя на себя все эти колкие взгляды одноклассников, пройти через класс, а там по-тихому – через школьный двор и до дома к бабушке… Наверное, не все бы осудили. Кто-то в душе признал, что и сам бы струхнул, но, боюсь, что тогда эти минуты позора были для меня страшнее нескольких ударов по лицу.

Мальчишеские драки тех времен были честными и по большому счету могли напугать лишь совсем изнеженного домашнего мальчика. Получить по лицу несколько раз, поскользнуться, упасть и все. Никто не будет добивать. Такие были правила. Все разойдутся, а я пойду домой, сплевывая кровь. Фрося – герой, а я – всего лишь новенький, который проиграл, но теперь вроде как вписался. Теперь вроде как свой. Вот чем я успокаивал себя, отсиживая последние два урока. Я уже приготовился получить по башке. Прям даже продумал, как я подставлюсь этому Фросе и после какого удара упаду, но все вышло не так.

После шестого урока я в сопровождении молчаливой толпы из сверстников побрел обреченно на футбольное поле. Там уже разминался Фрося. Вместе с ним было еще трое «хулиганов». Они сидели на брусьях и курили. Фрося же демонстрировал свою физподготовку, подтягиваясь на турнике и делая подъем-переворот (который, кстати, у меня никогда не получался). Собравшиеся зрители забурчали за спиной. Видно было, что Фрося в этом поединке был бесспорным фаворитом. Да мне было и плевать. Я не боялся ударов. Я с раннего детства ходил на боевые искусства – на бокс, карате, кикбоксинг, и хоть и был по большому счету не особенно талантливым спортсменом, но удар держать умел. Если ты занимаешься боксом, то ударов по лицу не избежать. Это только первые три тренировки ты боишься. А потом тебя это бодрит. Ну или вырубает. Но это редко. Так вот, когда ты с детства смотришь фильмы с Чаком Норрисом и ходишь на карате или бокс, но не обладаешь природными талантами, то пропущенные удары становятся для тебя чем-то само собой разумеющимся. Так что ударов Фроси я совсем не боялся. Ну или почти не боялся. Все-таки голые кулаки – это намного больнее… Но я надеялся вытерпеть.

Мальчишеские поединки начинались всегда с одного и того же. Надо было обязательно раззадорить себя и соперника, и Фрося, знавший в этом толк, начал сразу.

– Ну ты че, новенький?! Вообще офигел, что ли? Ты откуда вообще взялся?! Думаешь, тебе тут все с рук сойдет?! – говорил Фрося очень грозно.

Людям со стороны могло даже показаться, что я сделал нечто этакое, ужасное, что мне, конечно же, никак нельзя спускать с рук.

– Да я ниче… Просто, – промямлил я.

Публичные выяснения отношений не были моим коньком.

– Ну щас получишь, значит! – сказал Фрося холодно, играя на публику.

– Да пошел ты… – буркнул я почти неслышно, пытаясь сохранить достоинство.

– Че ты сказаааал?! – прорычал Фрося.

Хотя, конечно же, он не мог слышать, что именно я такого сказал. Но так как его часть диалога шла строго по сто раз прокатанному сценарию, то в этом месте было положено говорить именно «Что ты сказаааал?!».

Далее наглый новичок обычно получал с ходу по морде. Фрося подходил к наглецу и размашисто фигачил с правой, с левой, с правой, с левой…

Вот и сейчас он шагнул ко мне, и на меня полетели удары. Но прежде чем я интуитивно подставил руки, я вдруг увидел ЕЁ. Девочку Машу из параллельного класса. Она стояла чуть в стороне с подружками, наблюдая за этим, наверное, уже сто раз виденным шоу. Не знаю, что там внутри меня случилось, но мой план красиво лечь полетел тут же в задницу. Я пропустил пару ударов средней силы по голове в районе ушей. Удары прошли вскользь по подставленным домиком рукам, так что я их даже не почувствовал. Прижав подбородок к груди, я наблюдал за движениями врага, который сразу же почувствовал неладное и отшагнул на среднее расстояние и теперь кружил вокруг меня, ища прорехи в моей обороне. Обычно в таких случаях ребята шли в клинч и валились на землю. Но был сентябрь, и с утра шел дождь. Валяться в грязи Фросе не хотелось. В общем, он кружил вокруг, а я ловил его удары руками и костью головы, не получая никаких особых повреждений. Как только Фрося оказывался на расстоянии моего удара, я выстреливал в него прямой двоечкой. Левый – правый. Один раз даже попал в челюсть по касательной, что сделало его осторожней. Прошло, наверное, минуты две. Мы оба взмокли. Танцевать вокруг друг друга в турецких свитерах и рубашках было жарковато. Фрося, чувствуя, что с каждой секундой теряет свой авторитет, бросился на меня, выходя на жесткий обмен ударами. На языке боксеров это называлось «сделать концовку раунда». На меня посыпался град жестких ударов. Я уклонялся и бил в ответную. Потом отпрыгнул в сторону. Ушел в бок и ударил такой хороший боковой, вложив в него все плечи и спину. И удивительное дело – попал Фросе в нос. Кровь хлынула бурным потоком, залив Фросе всю рубашку. Я посмотрел на Машу. Она наблюдала за нашей дракой с нескрываемым интересом. И… тут же я пропустил почти такой же сильнейший ответный удар в переносицу. Теперь и мой свитер украсила кровавая манишка. От неожиданности я даже припал на колено. По правилам в этот момент никогда никого не добивали, а давали подняться. Но Фрося был явно очень зол и решил забыть про правила. Так что я сразу же получил ногой по лицу. Да так сильно, что все вокруг меня поплыло. Я тут же свалился на землю, пытаясь осознать, что ж такое со мной происходит. А Фрося, видимо, совсем озверев, бросился меня фигачить ногами по ребрам. Я закрыл лицо руками, принимая весьма болезненные пинки телом. Тогда мне подумалось, ну, блин, теперь я, наверное, умру. Но убить меня не позволили. Зрители заорали на Фросю и единым фронтом встали между мной и ним. Кто-то помог мне подняться. Я встал, машинально пытаясь отряхнуться от грязи и крови. Какая-то девочка протянула мне носовой платок. Я размазал им по лицу грязь и кровь.

– Ну че, пацан? Получил?! – кричал мне в лицо Фрося. – Будешь выеб..аться – еще получишь! Вообще убью!

Я ничего не ответил. Взял у кого-то свою сумку и побрел домой. Отойдя на несколько метров, я обернулся, ища глазами Машу. Она стояла там же, с подругами, и что-то обсуждала. Подруги косились на меня. Мне тогда показалось, что я вовсе ничего не получил. Мне даже подумалось, что я победил. Да. Я гордо поднял голову и зашагал домой, насвистывая дурацкую попсовую песенку группы «Кармен».

На следующий день в школу я пришел с огромными синяками под глазами, но свой в доску. Со мной здоровались все. Даже, как ни странно, Фрося. Я понял, что прошел «вписку» и теперь уже не новенький. Но случилось страшное – через день я заболел ангиной. Да такой, что выпал из жизни на три недели. Когда я вновь появился в школе, мне вдруг показалось, что теперь все заново. Меня забыли. Или просто отвыкли от меня, не успев привыкнуть. Мне даже показалось, что придется вновь драться с Фросей. Я сидел на уроке, чувствуя всю свою чуждость, и грустил. И внутри было вот это ощущение «чужака» или человека, от которого отвыкли, которого позабыли, и теперь он «чужак». То же самое я ощущал сейчас в баре «Пурга». Мне подумалось, что теперь тоже придется проходить «вписку». Но времена изменились. Мальчишеские драки были позади. Взрослые если бьют, то до смерти или до полусмерти, чтобы желания мстить не возникало. Так что такие перспективы меня не привлекали. Я сидел тихо в углу. Пил виски и вспоминал того хулигана Фросю, пацана из простой рабочей семьи. Мне рассказали, что несколько лет назад его застрелили менты. Попытались остановить их черную мятую шестерку с проверкой. А обдолбанные пацаны решили не тормозить и «уходить огородами». Может, боялись, что их заметут за стакан травы в бардачке, может, просто были на отходняках и в паранойе. В общем, они дали по газам, а менты (как потом выяснилось, тоже не совсем трезвые) пустили автоматную очередь вслед. Пара пуль попала в машину. Одна – в голову Фроси. Вошла за ухом, вышла рядом с глазом, разворотив пол-лица. Бедняга умер не сразу. Промучился три дня в больнице и испустил дух. Вот такая судьба.

А что девочка Маша, что вышло с ней? В школе, сколько я к ней ни подкатывал, ничего так и не получилось. Один раз сходили в кино. Но я при ней терял дар речи и вел себя слишком тихо, так что ей было со мной явно очень скучно. В итоге она поставила меня в игнор. Я пострадал-пострадал, да и забыл про нее, переключившись на какую-то другую даму моего юного сердца. Кажется, на Свету. С ней я почему-то был вполне себе смел и болтлив. И мы в наших отношениях, длившихся пару месяцев, дошли до французских поцелуев и робкого ощупывания друг друга под одеждой.

Сейчас эта Света – отвратительного вида полноватая потрепанная продавщица в магазине на районе, мать троих детей, а Маша уехала с родителями в Германию. И что с ней стало, я не знаю. Наверное, вышла замуж за немца и тоже уже родила детей…

А я вот тут. Сижу пью виски. Ни детей, ни плетей. Одни скелеты в шкафу. Шрам от волка на щеке и монастырское озеро в сердце. С другой стороны, не так уж и плохо. Я отхлебнул виски и улыбнулся всем посетителям бара и вселенной вообще.

Глава 10

Тумлун значит молодость

Я заказал еще виски. Порции лили тут добрые, но продукт был – чистое пойло. А шло все равно хорошо. По телу разливалось тепло. Мозг успокаивался. Вот я уже и притоптываю ногой под песню неизвестного мне исполнителя шансона. Мужик пел жуткую банальщину про любовь. «Для тебя, все только для тебя…» и так далее… А я представил себе женщину, для которой он все это пел. И понял, что ей наверняка приятно такое слышать. Эти слова про любовь, банальные до невозможности, наверное, хотели бы услышать от своих мужчин 98 процентов всех женщин России. Что все только для нее, и что она единственная, и что он любит только ее… Вот такое простое женское счастье. Я же своим такого так и не дал. А может, и они мечтали, чтобы я им такое спел. А спев, пообещав, еще и выполнил. Я отхлебнул еще вискаря. Закусил шоколадкой. Мне вдруг очень захотелось хорошо сваренного кофе и кусочек торта, который продавали в моей любимой кофейне на Чистых прудах. Я с тоской посмотрел на болтающийся под низким потолком прожженный в нескольких местах окурками кубический абажур неопределенного цвета.

– Эй, парень! – позвали меня из-за соседнего столика. Тот самый лысый крепыш из большой компании. – Что сидишь один? Давай к нам подсаживайся! Ты, смотрю, не местный.

Говорит вроде нормальные вещи, а в голосе – металл. Так тут говорят с чужаками. Вежливость со льдом в глазах. Потому что чужак – всегда враг до тех пор, пока не станет своим. Отказывать нереально. Воспримут как хамство. И тогда кто знает, что будет. Придется сесть с ним за столик, потрепаться о том о сем минут десять и, сославшись на дела, свалить домой. Я кивнул и привстал, желая пододвинуть к ним стул. Но меня тут же опередили, сдвинув наши оба стола вместе. Мне подумалось, что истинная причина приглашения в компанию крылась в желании заполучить второй стол, чтобы сидеть с комфортом. Компания распределилась за двумя столами. Так что стол они отмутили, а я наверняка смогу без проблем уйти через некоторое время. Никто и не обратит внимания.

– Максим, – протянул мне руку лысый.

Рукопожатие у него было крепкое, но без попыток сломать мне руку.

Я представился. Пожимая руки, мы посмотрели друг другу в глаза. Я слегка улыбнулся. Так, иронично, но доброжелательно. И примерно такая же улыбка появилась на круглом лице Максима. Остальные тоже представились. И я пожал им всем руки. А с именами я тут же запутался. У меня плохая память на имена. Да и вообще память какая-то странная. Тут помню, а тут вообще нет. Или вдруг вспомню что-то совсем не к месту, а когда надо – и вспомнить не могу. Так что имен друзей Максима я не запомнил и решил, что в разговоре буду называть их как-то нейтрально, обходясь без имен. Я так часто делаю. Да все так делают.

Выпили.

Ребята все работали на перевозках. Местные. У кого-то своя техника, кто-то в рейсы ходит. Вообще большая часть населения города была занята либо перевозками по зимнику, либо его обслуживанием.

Спросили у меня, чем я тут занимаюсь. Я сказал, что тоже приехал на зимник работать. В рейс один сходил, да как-то не пошло.

Все усмехнулись. Было понятно, что меня изначально записали в «малахольного», и теперь их мнение подтвердилось.

– Да, зимник это вещь непростая, – снисходительно протянул Максим.

– Еще повезло тебе. Тут с новичками всякое случается. Вон около месяца назад один приезжий пропал в тундре, – опрокинув стакан с водкой, сказал парень в черном свитере-битловке.

– Да? И что случилось? – сразу заинтересовался я.

– Да что случилось… Что и обычно случается. «Белочку», небось, поймал. Тут такое бывает. Не зря ж запрещено на тракт с собой бухло брать. А все возят спирт для согрева… – задумчиво сказал парень в темно-зеленой кофте с капюшоном и боксерским сломанным носом.

По его тону стало понятно, что у него-то с собой всегда есть литруха спирта.

– КамАЗ его замело в буран. А он нет, чтоб сидеть и ждать, пока отроют, набухался, небось, да так, что, наверное, жарко стало. Да и пошел куда-то от машины. Чистая белочка. Года два назад один мужик так же замерз – нажрался, убрел куда-то и замерз в снегу. Нашли только ближе к весне, когда зимник вскрываться начал. И этого так же найдут, – Максим небрежно перекрестился.

Все выпили за упокой души пропавшего. Мне стало как-то не по себе. Не каждому удается выпить за упокой себя. Но было видно, что для ребят это не более чем ритуал. Особой жалости они не испытывали. Скорее, подобные истории лишь придавали им уверенности в собственной крутости.

Заиграл Круг «У каких ворот…». Заказали еще бутылку водки. Я хотел заказать виски, но меня остановили и предложили пить водку вместе. Тон не предполагал особых возражений, так что я пожал плечами и согласился. Надо признаться, что водка оказалась тут на редкость качественная. Я опрокинул рюмочку и закусил ее нехитрым бутербродом – черный хлеб, сало и половинка соленого огурца. Целую тарелку таких вот закусочек принесла нам на стол официантка, которая сама же все это дело и нарезала.

– А ты сам откуда? – спросил меня Максим, дожевывая бутерброд.

– Из Москвы, – ответил я и почувствовал некоторую неловкость.

– Из Москвы?! – присвистнул Максим. – И чего тебя сюда понесло? Жил бы я в Москве, в жизни б сюда не сунулся. Это ж жопа так жопа.

– Но ты же здесь живешь? Работаешь? Вот и я решил поработать немного, – возразил я.

– Мы здесь родились вообще, – ответил смуглый парень, про которого я бы никогда не подумал, что он родился здесь. Ну чистый выходец Краснодарского или Ставропольского края. – А народ, который сюда работать ездит, тот из жоп еще больших приезжает. Где с работой вообще плохо. Здесь хоть и не курорт, да зато работа есть.

– Ну вот и я за работой… Дернуло что-то, – ответил я и почему-то загрустил.

Мы выпили еще. И еще. Парень в черном свитере стал рассказывать про какую-то телку Машу, с которой он мутил на прошлых выходных. Все одобрительно загудели. Стало ясно, что с Машей в разное время успели замутить все присутствующие. Разговор плавно и бесповоротно перешел с работы на баб. А говорить про баб долго в чисто мужской компании как-то странно. И потому тут же возникло предложение ехать в ночной клуб «Тумлум», чтобы подцепить «телочек». Я подумал уж было, что вот тут я и раскланяюсь, но то ли водка сделала свое дело, то ли Максим уж слишком решительно сгреб меня в охапку и потащил, придерживая за плечи, в сторону двери, не желая терять из компании «новенького», в общем, я сам того не заметил, как уже катил на «чероки» Максима с его друзьями в клуб «Тумлун». Как мы поместились всей братвой в одном джипе, понять сложно. Но кое-как поместились. Вылезая из машины, я споткнулся и чуть было не упал лицом в снег. Кто-то поймал меня за локоть. Раздался смех. Смеялись не зло. А так – по-доброму. Как смеются над ребенком. Ребята были моими ровесниками или даже немного моложе, но явно считали себя старшими и спустя пару бутылок водки, когда я стал уже почти своим, во всем общении со мной сквозила этакая снисходительность, с которой относятся к младшим двоюродным братьям.

В клуб заходили феерично. Семеро здоровых лбов до пены изо рта разруливали с охранниками бесплатный проход. Вход стоил смешные пятьдесят рублей с человека, но «местным» платить было западло. Охранники, угрюмые, крепкие, мордастые, относились к таким разводкам как к спорту. И потому с огромной охотой втянулись в эту игру. В случае нашего проигрыша мы не попали бы в клуб, а на входе, скорее всего, случилась бы драка с охранниками. Минут пятнадцать ребята перебирали знакомых, потом силой теснили охрану в сторону, потом нас теснили к выходу, потом Макс уж было начал драться с одним невысоким смуглым крепышом, а потом, когда я уже был уверен, что (слава богу) мы поедем по домам, мы неожиданно вошли внутрь, так как в одном из охранников парень в свитере признал брата какого-то Михася, с которым он ходил на первенство Коми. Оказавшись внутри, я сдал куртку в гардероб, потом обернулся и понял, что ребята уже прошли дальше в одежде. Я оказался один. Я пожал плечами и побрел к ближайшему бару.

Клуб был переделан из старого советского кинотеатра. В фойе был бар, а в кинозале – большой танцпол. С танцпола раздавалась танцевальная нетленка Жанны Фриске. Я решил присесть в баре и заказал водки. Рядом сидела симпатичная молодая блондинка. Она с интересом поглядывала на явно приезжего. Я улыбнулся, почувствовав щекотку в шраме на щеке.

– Что это у тебя за шрам такой? – спросила девушка, тут же пододвинувшись ко мне поближе.

– Эээ… Собака укусила, – соврал я. – Кавказец здоровый. Цепной. У машин сидел, а я и не знал – пошел. Думал, совсем сожрет…

– Мда… Ты так мог совсем без лица остаться… Осенью у одних тут кавказец задрал мужика почти насмерть. Тоже не туда на базе забрел. Меня Оля зовут, – представилась девушка.

Я представился и предложил Оле со мной выпить. Та не отказалась и попросила водку с соком. Я заказал этот нехитрый коктейль и стопку водки у бармена, который наблюдал за нами с каменным лицом. По всему было видно, что он ненавидел свою работу, этот клуб и вообще всех вокруг. Пока ждали напитки, Оля успела рассказать, что она тут менеджер и что ей смерть как все тут надоело. Я признался, что приехал из Москвы, чем явно стал Оле еще более интересен.

Позади меня началось какое-то движение. Шум, мат, глухой удар. Я обернулся и увидел, что один парень из нашей компании, тот самый в черном свитере, лупасил другого парня по лицу. Тот упал на колено. Но тут же появилось еще трое и набросились на боксера. Никого из нашей компании рядом не было, видимо, они ушли на танцпол. Не знаю почему, но я вскочил со своего места, успев буркнуть Оле «сейчас вернусь», и ринулся в гущу рубилова. Парню в свитере уже успело достаться от этих троих, но он тоже разбил одному из них нос. Отступая к стенке, он поскользнулся и припал на колено, а один из нападавших резко занес руку, чтобы ударить его сверху вниз по лицу. Я налетел на него сбоку и успел сбить удар, оттолкнув его в сторону. Мы оказались вдвоем против троих. Охранники стояли неподалеку и с интересом наблюдали за дракой, ожидая команды, чтобы вмешаться. Наш участник первенства Коми взял на себя двоих, а передо мной оказался здоровый парень в черной дубленке нараспашку, выше меня на голову и тяжелее килограммов на двадцать. Я почувствовал в ногах и по спине холод, но испугаться не успел. Все произошло слишком быстро. Противник мой шагнул на меня, нанося небрежный, но очень сильный боковой удар, а я почти на автомате поднырнул под него и на противоходе нанес прямой правой. И попал. Когда мой кулак коснулся его подбородка, я понял, что попал. Попал по-настоящему. Как в кино. Ты всегда это знаешь в поединках. Бац. Ты выстреливаешь, и за долю секунды до того, как кулак почувствует на себе твердость скулы соперника, ты уже знаешь, что все вышло наилучшим образом. Ба-бац. Тело здоровяка еще продолжало двигаться вперед, но голова от удара резко дернулась назад. От сильного точного кросса мозг внутри черепа на мгновение сместился назад, ударившись о заднюю стенку черепной коробки, произошло короткое замыкание в центральной нервной системе. Нокаут. Ноги по инерции взлетели вперед и вверх, а голова потянула назад и вниз, и парень рухнул как огромный мешок с картошкой на кафельный пол. Все замерли. Драка тут же остановилась. Парень в свитере тут же подошел ко мне, взял за плечи и потянул в сторону, показывая, что надо уходить. Народ столпился над упавшим, кто-то хлопал его по щекам. Но тот лежал труп-трупом.

– Здорово ты его, – сказал сквозь зубы парень в свитере.

– Да я сам не знаю, как так вышло… Точнее сказать, я знаю как, но у меня так раньше не получалось… – ответил перевозбужденный я, ища глазами Олю.

Мне почему-то захотелось, чтобы она видела мой триумф.

Оля все видела. Но почему-то не была особо рада за меня.

– Давай. Давай. Валить отсюда надо, – шипел в ухо мой напарник по первой во взрослой жизни драке. – Сейчас начнется тут… Я за пацанами, а ты готовься быстро делать ноги.

Я остался у бара один. Парень на полу начал подавать некоторые признаки жизни. Вокруг него столпилось человек восемь его друзей и недобро поглядывали в мою сторону. Еще пара встала у выхода, всем своим видом показывая, что живым они меня из клуба не выпустят.

– Вам надо валить отсюда срочно, – сказала мне Оля. – Ты вырубил Диму Островского. Тебе теперь просто так не уйти.

В голосе Оли слышались сожаление и грусть. Было ясно, что у нее уже начали в голове выстраиваться совсем другие планы на вечер, а я со своим лихим ударом в челюсть все их обломал. Бармен с таким же безучастным ко всему происходящему лицом подал нам заказанные напитки. Я подмигнул Оле: «Я же сказал, что сейчас вернусь». «Да…да…» – беззвучно задвигала губами она.

Парня в дубленке подняли с пола. Он плохо еще соображал, что произошло. Его друг с разбитым носом что-то ему говорил. Тот по виду понимал только часть и на автомате кивал головой.

К ним подошли охранники и что-то стали говорить. Те возражали и горячо жестикулировали. Охранники были непреклонны. Их позиция была проста: хотите крови – идите на улицу.

Парни собрались в компанию человек в десять и медленно вышли на улицу. Почти все в черных дубленках и черных вязаных шапочках. Уходя, каждый посмотрел в мою сторону. Поверженного придерживали за плечи.

– Мы вас ждем. Выходите! – бросил мне парень с разбитым носом.

Меня слегка потрясывало от резкого выброса адреналина. Я выпил водки и повернулся обратно к Оле.

Та сидела, уставившись на бутылки в баре. По ее лицу было видно, что подобная разборка для нее не в новость и что все это ей порядком надоело.

– Влип ты, парень, – тихо сказала мне она. – Эти-то отмажутся, а на тебе отыграются все. Максу с Коляном ничего не будет. Они друзья Гурзды. А за тебя ж никто и не вступится…

– Наверное, не вступится, – пробурчал я себе под нос. – Давай тогда выпьем что ли. А то у меня стресс. Я не дрался лет десять. Да и рука у меня теперь болит.

Рука и правда болела. Костяшка среднего пальца распухала и пульсировала. Удар вышел расслабленный, четкий, как плеть. Как по учебнику. Но такие лучше бить в перчатках или хотя бы в бинтах…

– Так чего ты полез тогда? – Оля смотрела на меня удивленно своими большими карими глазами.

– Ну так… их трое. Он один… Не знаю. Полез что-то. Что-то изнутри поперло. Водка, наверное…

Я посмотрел на Олю. Короткие светлые волосы. Стройная спортивная фигура. Тоненький белый свитерок с большим вырезом. На левом плече видна серая блестящая бретелька от лифчика. Хорошенькая девочка. Такая простая и хорошая. Из таких обычно выходят хорошие жены. Готовят по утрам яичницы и делают похмельный коктейль. Терпят все хамство и пьяные дебоши. Грустят и терпят. Как терпели их матери. И терпели их бабки. Если надо будет, такая носит передачки в тюрьму или растит ребенка одна. Работает на трех работах и ждет. Хорошая русская девочка с Севера. В школе наверняка занималась художественной гимнастикой и мечтала стать чемпионкой. А потом закончила колледж и теперь работает менеджером в ночном клубе. Сейчас ей двадцать два или двадцать три… И она уже почти готова согласиться на очередное предложение выйти замуж от какого-нибудь Макса или Коляна. Но что-то ее останавливает, и это не мысли, что найдет что-то лучше, нет. Это просто обычный детский страх перед прыжком с вышки. Она знает, что прыгать придется. Просто хочется еще хотя бы несколько мгновений постоять на краю. Посмотреть вниз. Как будто со стороны. Как будто чужое кино.

Я заглянул в ее глаза. Протянул руку и коснулся ее подбородка.

– Здесь есть второй выход? – спросил я.

– Есть, – шепнула она мне в ответ.

– Ну тогда идем.

Я встал со стула и, не оборачиваясь, пошел к гардеробу. Взял свою огромную куртку и вернулся к бару. Охранники наблюдали за моими действиями. Было заметно, что некоторые из них – приятели ожидающих снаружи.

– Пройдем через танцпол, – сказала Оля и, встав со своего барного стула, проследовала в сторону громыхающей музыки.

На огромном танцполе было пустовато. На тумбах-кубах двигались танцовщицы в бикини. Еще несколько местных подвыпивших девушек танцевали рядом. Мужики в основном толпились у длинного бара, который был выстроен на дальних рядах бывшего кинозала. Оля прошла через танцпол и юркнула в какую-то дверь справа от огромной пустой сцены. Там оказалась подсобка и служебный вход. На диване в подсобке спал мужик в куртке с капюшоном. Оля толкнула его в плечо.

– Вань, отвези нас.

Мужичок очнулся, и по его виду было ясно, что он пару секунд не понимал, где он и что это все вокруг него.

– Чего? – лениво зевнул он. Потом посмотрел на висящие на стене круглые часы. – Рано ж еще. Не закрываемся пока.

– У меня голова болит, Вань. Домой надо. Отвези, говорю, – сказала Оля строго.

Ваня ухмыльнулся, глядя на меня.

– И его, что ли?

– И его. Давай не тупи. Говорят же, надо быстро. И не спрашивай. Потом сам все узнаешь.

– Ладно, ладно… – пробурчал Ваня, вставая с зеленого в пятнах кофе или чая дивана и застегивая куртку. – Поехали, королева.

Десятка Вани была припаркована прям у служебного входа. Двигатель, разумеется, работал. Мы прыгнули в машину и поехали от клуба. Выезжая, Оля велела ехать не мимо главного входа, а по узкой пешеходной дорожке, ведущей от кинотеатра. Когда мы выехали на большую дорогу, Оля спросила: «Ну что, куда тебе?»

– К тебе поехали, – ответил я. – У меня бабка и покойники в рамках на стене. Хватит с нас негатива на сегодня.

– Какой ты шустрый… – усмехнулась девушка.

– А у меня выбора нет, – ответил я. – Нужно спешить, а то прибьют тут у вас и ничего не успею.

– А хочется успеть?

– Очень. Очень хочется, – сказал я и, приблизившись к ее лицу, поцеловал в губы.

Губы ее были мягкие и очень нежные. А кожа пахла какими-то тропическими цветами. Я мгновенно почувствовал небывалое возбуждение. Я понял, что готов заняться с ней любовью прямо тут, в машине, несмотря на косящегося в зеркало заднего вида Ивана. А еще я понял, что очень соскучился по губам и теплой коже. И вообще я уже почти забыл, что это такое – любить. И пусть это не любовь, а секс. Но я сейчас вдруг остро почувствовал, как же он был важен в моей жизни.

Глава 11

Утро

В комнате было светло. Яркое низкое северное солнце бесцеремонно пробивалось сквозь неплотно задернутые оранжевые шторы, заполняя спальню золотистым светом. Оля спала рядом, закинув правую ногу на меня. Сейчас она выглядела совсем как девочка. Все спящие люди выглядят моложе. Их лица расслаблены. На них нет ни грамма возрастной озабоченности и тревоги. Она ровно дышала, и ее грудь двигалась в такт дыханию.

Я огляделся по сторонам. Вчера мы явно спешили заняться любовью. Одежда была разбросана по всему ковру на полу. Я аккуратно отодвинул ногу девушки и выбрался из постели. Подошел к окну. Выглянул за шторы. Там был двор с детской площадкой, весь залитый солнцем, оранжевые и зеленые соседние дома, сугробы в человеческий рост и автонеудачники, замерзшие в этих сугробах до весны. В комнате громко тикали часы. Обстановка очень простая. Обычная девичья комната. Темно-ореховый платяной шкаф, письменный стол со стареньким магнитофоном, компьютер, куча фоток на стене. Мягкие игрушки из недалекого детства, у ковра на полу – ковер-близнец на стене. Один деревянный стул и несколько коробок с обувью в углу. Я тихо собрал свои вещи и оделся. Подошел к двери и прислушался. В квартире вроде бы больше никого не было. Я на цыпочках выскользнул в темный коридор. Обулся, надел куртку. Постоял немного в замешательстве. Но подкатившая к горлу похмельная депрессия не позволила мне долго колебаться. Я открыл дверь и быстрыми шагами пошел вниз на улицу. Перед выходом я застегнулся, надел капюшон.

Болела распухшая рука. В подъезде было темно и еле уловимо пахло марихуаной. Мне захотелось умереть. Прям вот чтоб сейчас. В эту секунду. Я испуганно проверил рукой, на месте цепочка с кольцом на шее. Кольцо было на месте. Болталось рядом с христианским крестом. Мое проклятое черное кольцо из человеческого праха, оно всегда со мной. Жаль, что человек не может умереть тогда, когда этого захочет. Вот так, чтобы просто захотел, подумал и бац – тишина и темнота. Хотя, наверное, если бы это было возможно, никто бы не доживал и до совершеннолетия…

Я вздохнул и вышел из подъезда в яркий обжигающий ледяной свет.

Шагая по обмороженным улицам города-раскраски, я вдруг обратил внимание, что уже давно начал гонять в голове без перерыва всякие мысли. Опять. Какой же контраст был с тем монастырским утром, когда я вдруг почувствовал в голове абсолютную тишину! То прекрасное спокойное безмолвие, лишенное всякого намека на тревогу. Сколько оно продержалось внутри? Неделю? Две? Оно ведь исчезло не мгновенно. Блаженное озеро тишины внутри постепенно замусорилось всякими мелочными мыслишками, одна, другая, третья, сто пятая… и вот – полнейший хаос. Будто я разбил стеклянный сосуд, полный круглых блестящих разноцветных конфет, и они разлетелись по комнате. Не собрать теперь. Ходишь и все время поскальзываешься на них. Маленькие блестящие разноцветные шарики под ногами. Маленькие блестящие разноцветные шарики в голове. Выходит, что все было зря… Зря я обрел эту тишину, раз она оказалась столь хрупкой. Ну а как я хотел? Тишину разрушить проще всего. Достаточно лишь одного неосторожного движения – и все. Сначала один ничтожный шорох, хруст, а потом вдруг как будто прорывается плотина, и от былого пустынного великолепия не остается ничего. Будто и не было его. Но ведь ты знаешь, что оно было. Ты помнишь это ни с чем не сравнимое чувство. Когда ты вдруг растворился в прозрачном воздухе и стал одним целым с этим миром. Когда вдруг внутри родилось не просто спокойствие, а понимание, понимание всего. Этого и не объяснишь. Ведь когда ты видишь белое, ты не можешь сказать, почему ты считаешь, что оно белое. Просто ты понимаешь это. Без какого-либо анализа. Ты просто знаешь. Так и тут, вдруг ты понимаешь все про все. Настоящее прозрение. И это не какая-нибудь химия, не наркотики, не временное расширенное сознание. Это ты сам. И вот теперь я, глупый, рассеянный невежа, вдруг понял, что ничего этого и в помине нет. Будто дурак-турист, весь день гулявший по Парижу с открытым ртом, лишь глубоким вечером, пытаясь купить чашку кофе, обнаружил, что кошелек с деньгами и документами давно украден. Может, на Монмартре, а может, у Нотр-Дам де Пари. И ты полдня бродил без денег и без паспорта. Старый ненец, подобравший меня, замерзшего и истекавшего кровью в тундре, почти не разговаривал со мной. Я даже думал, что он не говорит по-русски. Он все время молчал. Все время. Лишь поглядывал на мою рану, давал пить свой адски горький настой, от которого кишки были готовы вывернуться наизнанку, и качал головой. А когда я окреп и был готов покинуть его, он вдруг сказал с какой-то особой жалостью: «Трудно выйти из круга…»

Выйти из круга… Что имел он в виду? Что мы все ходим по кругу, что все развитие – это видимость, что все прозрения мимолетны? Что эффект колеи – это наше всe? Как бы ты ни разогнался, ты вернешься обратно на свои рельсы, и тебя будет нести дальше. Где бы ты ни был – в Москве, на Севере. Ты всегда будешь тем, кто ты есть.

Похмельный синдром, помноженный на абсолютно сюрреалистичный пейзаж утреннего северного города, рождал чудовищную депрессию.

«Такую жизнь жить – это как затянуться только что потухшей сигарой. Сначала чего-то ждешь, а потом – вкус прожженного табака и разочарование», – пронеслось у меня в голове, и мне стало плохо. Я буквально почувствовал во рту вкус потухшего табака.

Я остановился у какого-то занесенного снегом неработающего ларька. С трудом успел облокотиться на него и расстегнуть тугой капюшон, чтобы не наблевать себе в ворот. Меня вырвало. Несколько раз. До ужасных болючих спазмов. Когда в желудке толком ничего и не нет, а тебя рвет и рвет. Остатками алкоголя и желудочным соком. Больше вторым, чем первым. Слезы из глаз подхватываются шальным северным ветром, размазываются тонкой ледяной коркой по лицу. Начинает щипать щеки.

– АААА… – захрипел я. – ААА… да что ж такое! Я так не хочу… Не хочу… Не хочу… Не хочу…

Я впал в какое-то полузабытье… Меня так основательно вывернуло, выжало, перекрутило, что внутри не осталось совсем ничего. Только огромная ледяная глыба тоски. Я кое-как добрел до дома моей бабки. Поднялся в квартиру. Открыл дверь своим ключом. Доковылял до разложенного дивана и улегся досыпать прямо в одежде.

Глава 12

Гурзда и Судьба

Проснулся от того, что под окном бешено сигналила машина. Долго и призывно. Кто-то жал на гудок снова и снова. Сначала я попытался закрыть уши, накинув на голову одеяло и подушку, но это не помогло. Кто-то настойчиво жал на гудок, и воздух резал пронзительный дрожащий истеричный звук. Я нехотя выполз из-под одеяла, запутался ногами в валяющейся на полу куртке, которую я, видно, сбросил с себя во сне, подошел к окну и осторожно отодвинул зеленую в узорах-огурцах штору.

Прямо под мои окном стоял тот самый «чероки». Макс заметил движение в моем окне и выглянул из машины. «Давай спускайся», – прочитал я по его губам. Я начал одеваться. В голове закрутились картинки вчерашнего дня и утра.

«Твою мать…» – пронеслось у меня в голове. Сейчас все эти события – драка, Оля, мои позорные спазмы и истерика у ларька – казались каким-то далеким-далеким сном. Но все было реальным. И начался день, который, судя по всему, должен был стать логичным продолжением вчерашнего вечера со всеми вытекающими проблемами.

Пошатываясь и жмурясь от яркого света, я вышел на улицу. Подошел к машине Макса и, открыв дверь, буквально ввалился внутрь на пассажирское сиденье.

– Пиво будешь? – не то спросил, не то констатировал факт Макс и протянул мне баночку ледяного «Будвайзера».

Я молча открыл банку и сделал два больших глотка. Когда жидкость полилась по моему пищеводу, я вдруг понял, как же сильно на самом деле хотел пить… Внутри все пересохло, и пиво текло ручейком внутрь меня, даже толком и не смачивая болезненно сухие стенки гортани. Я залпом допил всю банку, неаккуратно пролив немного себе за шиворот, растер пиво по губам и, громко фыркнув, положил пустую банку в боковой карман дверцы авто.

– А ты тип… – усмехнулся Макс.

– Голова болит, – тихо ответил я. – Не пил я давно. Отвык.

– Голова пройдет. А вот проблемы сами не пройдут. Поехали к Гурзде, – мрачно сказал Макс, и машина тронулась с места.

Минут через семь мы подъехали к одной из расписных девятиэтажек. Вышли из машины. Двигатель глушить не стали. Поднялись на второй этаж и позвонили в простую деревянную дверь. Нам открыл невысокого роста крепкий парень лет тридцати. В коридоре было темно, и я не сразу смог разглядеть его.

– Пошли на кухню. Только тихо. Ленка спит, – шепнул он.

Мы послушно беззвучно разулись, повесили куртки на крючок в прихожей и последовали за хозяином квартиры.

На кухне я уже мог спокойно разглядеть его. Атлет, каких мало. Этакий бультерьер. Мускулистая шея, развитая трапеция, литые плечи и каменные руки. Проходя по коридору, я мельком бросил взгляд в зал и увидел несколько спортивных кубков и какой-то чемпионский пояс на стене. Гурзда поймал мой взгляд и усмехнулся.

– Баловался, – снисходительно пояснил он.

– Да что баловался… ты не скромничай. Он чемпион края по боксу. На Россию ходил. В боях без правил до сих пор участвует… – добавил Макс, который явно очень гордился дружбой с таким человеком.

– Ну у нас край такой. Суровый. Все мальчики – боксеры с детства, а девочки – гимнастки. Потом вырастают, и выходит, что везде одни бандиты и проститутки, – засмеялся Гурзда сам своей шутке.

– Да не гони ты на девок наших… Нормальные они.

– Да, все только и думают, как свалить…

– Ну не все… Ты вон нашел, которая наоборот. Приехала, – Макс кивнул в сторону комнаты, в которой по идее должна была спать жена Гурзды Лена.

– Одна на миллион, старик, одна на миллион. Такую надо брать и держать. Потому что для меня она. Вот я и взял сразу, – Гурзда довольно заулыбался улыбкой шестимесячного питбуля. Видно было, что жену свою он любил и был с ней счастлив. – Мы с Ленкой познакомились, когда я еще сидел. По «Одноклассникам». Переписывались, переписывались… И вот допереписывались… Я вышел, а она ко мне с чемоданами. Так и живем. Она, кстати, из Москвы, как и ты. Вы, наверное, единственные тут из Москвы, кто по доброй воле. Остальные – по статье, – Гурзда опять беззвучно засмеялся себе в здоровенный каменный кулак.

– А что, там, ну, на зоне, можно в «Одноклассниках» сидеть? – удивился я.

– Ну если не лох, то можно… Да вообще, все можно. Пацаны и наркоту, и бухло, и даже проституток заказывают. Так что «Одноклассники»… это мелочи. На каждый барак есть пара лэптопов или планшетов. Ползоны на «Одноклассниках» сидит, знакомства наводит… Но не всем так везет. Это, старик, судьба. Без судьбы – хоть обсидись. Если не прописано по судьбе тебе бабу встретить там, то и не встретишь.

– Здесь не поспоришь… – задумчиво ответил я.

Гурзда поставил чайник. Кухонька была меленькая. Чисто спартанская. Ничего лишнего. Квартирка простая. Этакая квартирка молодой рабочей семьи. Гурзда молча заварил травяной чай и поставил нам чашки с коми-узорами, от которых поднимался аккуратный куполок пара и исходил приятный успокаивающий аромат.

– Комяк тут один собирает в тундре. Нереальная смесь. Всю зиму ей и спасаемся. Не болеем не фига, – изрек Гурзда, шумно отхлебывая глоток обжигающего кипятка. – Ну, давайте. Базарьте.

– Ну, в общем, вчера в «Тумлуне» Андрюха закусился с рафовскими пацанами. Закусился по старой теме. Они там давно не ладят, друг у друга заказ на трубы уводят. Короче, не важно даже в чем дело. Кто-то кого-то послал, и понеслось. Я в клубе, внутри был, а это все у бара происходило. В общем, на Андрюху трое понеслись. А парень вот новенький вписался. Вписался красиво. Снял с Андрюхи одного четко, да и потом уложил на пол с одного удара Димана Островского, коммерса рафовского. В общем, его теперь ищут. Диман с Рафом уже оговорил все. Отдают ему его. Крови они хотят. А парень – ни при чем. Да и полез он правильно. Андрюху выручил.

Гурзда слушал все это с очень серьезным лицом. Видно было, что он сосредоточенно оценивает в голове весь расклад. А потом вдруг как засмеется. Да так громко, заливисто, заразительно, что мы не выдержали и сначала тоже заулыбались, а потом и вовсе заржали вместе с ним.

– Вырубил? Островского?! Ха-ха-ха! Ну дает! Блин, братан! Я год уже сделать это хочу! Голову ему проломить нафиг! Такой гнусный тип! Да повода нет, да и с Рафом воевать.. Ха-ха-ха! А ты жжешь! Вырубил! Ха-ха-ха! Судьба, бля! Судьба!

– Что вы там ржете, как кони?! – раздался женский заспанный голос из соседней комнаты.

– Ничего, милая… Тут просто ребята Островскому по куполу настучали, прикинь! Гусю тому, который на тебя все зыркал. Помнишь? – прокричал Гурзда куда-то в стенку кухни. – Вставай, выходи с нами чай пить.

С лица Макса спало напряжение, которое не покидало его с самого вчерашнего вечера. Видно было, как он прям выдохнул и расслабился.

– Фух… Гурзда… А я и не знал, что ты его не любишь. Ты вроде с ним вежлив всегда был…

– Да со змеями всегда нужно быть аккуратным и вежливым… Ну расскажи, как ты его вырубил-то?

– Да он его четко так… Как Брэд Питт в «Большом куше» того громилу, в бороду. Бац! Кросс провел, на противоходе поймал. Я не видел, но ребята видели и офигели.

– Не видел, тогда чего базаришь? Пусть парень расскажет сам, – Гурзда внимательно посмотрел мне в глаза.

– Ну все верно говорит… все, кроме Брэда Питта, – спокойно ответил я и улыбнулся. – Кросс в голову, на противоходе. Если честно, повезло очень. В пьяной драке всегда везение правит.

– Не везение, а судьба! – поднял палец вверх Гурзда. – Судьба! Значит, тебе по судьбе надо было вырубить Островского! Неплохая судьба, кстати! – Гурзда опять засмеялся.

Из соседней комнаты раздались шорохи. Видно, Лена встала и засобиралась выйти к нам. Включился телевизор, и зазвучал голос ведущего MTV.

– Я сейчас книгу интересную читаю, – заявил вдруг Гурзда. – Про судьбу. Очень занимательно. Так еще чуть-чуть – и буддистом стану. А что? Бриться налысо мне уже привычно! А-ха-ха! Сейчас принесу! – Гурзда встал из-за стола и пошел в зал, а мы остались сидеть и пить чай.

Чай действительно был волшебный. Всего несколько глотков, и мое похмелье как рукой сняло. Разум стал чистый, и нервы подуспокоились. Макс взглядом мне показал, что теперь все будет ровно, и я могу не бояться. Если честно, я и не успел еще испугаться. Видимо, я просто не осознавал степень опасности и потому был так спокоен, а может, просто до конца еще не протрезвел. Для Макса же опасность была вполне реальна, и он был озабочен не на шутку.

В соседней комнате Лена слегка наезжала на Гурзду. Что она говорила, было не разобрать, но Гурзда сюсюкался с ней в ответ, как с ребенком. Было забавно слышать, как эта настоящая машина-убийца, по всему очень жесткий и опасный человек, буквально прыгает на задних лапках, как песик, перед своей принцессой.

Гурзда вернулся на кухню с улыбкой на лице и книгой в руках.

– Ругается… – деловито, но почему-то очень довольно произнес он. – Сейчас выйдет. Вот, смотри.

Гузда протянул мне потрепанную книгу «Мудрость Вселенной» – весьма объемное современное философское исследование, основанное на модных восточных и ведических учениях. Книга, конечно, не совсем про судьбу. Просто эта тема была более всего понятна ее читателю.

– Я еще не со всем разобрался, но дико интересно. Хотим с Ленкой в Гоа поехать, – деловито пояснил он. – Мне вообще что-то все эти темы волнуют в последнее время. Старею, может. А ты читал это?

– Конкретно эту не читал. Но статьи авторов этих читал, конечно. Могу кое-что порекомендовать. Вообще в интернете можно очень много чего скачать интересного на эту тему. Могу тебе потом ссылки скинуть.

– А ты разобрался с Дхармой своей? – спросил у меня Гурзда, почувствовав во мне ученого собеседника. – Ну, с предназначением своим. Я вот что-то никак… Но хочется очень.

Слова местного авторитета немного поразили меня. Подумать, что этот человек с интересом ищет смысл своей жизни и пытается определить свое истинное предназначение по Судьбе, я никак не мог. Как-то не вязалось это с его бультерьерской внешностью. Гурзда, обладающий природной проницательностью, заметил мое легкое замешательство.

– А ты что думал? Мы тут только кулаками машем? Нет, старик, когда живешь в аду, много думаешь о рае.

С этим не поспоришь… Вот ведь как. Сердца некоторых черствеют, закаляясь, а некоторых – лишь отчаяннее начинают искать ответы. Я сделал большой глоток живительного чая и чуть не захлебнулся, потому что жидкость попала не в то горло. Я стал кашлять, пытаясь выкашлять забившую дыхательные пути воду, выпучил красные глаза. Макс застучал мне по спине. Да так сильно, что наверняка остались синяки. Гурзда засмеялся, думая, что на меня такое сильное впечатление произвели его слова. А я, выпучив глаза, смотрел на вошедшую в комнату Лену. А в голове крутилось только одно слово, столько раз произнесенное сейчас за этим столом, – Судьба.

Лена стояла в дверном проеме, уставившись на меня. На ней был розовый домашний халатик. Свежее, хорошо выспавшееся лицо без грамма макияжа. Может, я и не узнал бы ее, если бы не одна важная деталь – родинка на правой щеке, точь в точь как у Мэрилин Монро. Помню, я тогда все прикалывался над ней. Говорил, что эта родинка стоит миллион долларов. А она, не совсем поняв, о чем я, ответила, что она узнавала – свести ее стоит всего лишь пару тысяч.

Лена была родной сестрой нашей секретарши Маши. И даже несколько раз подменяла ее, когда та отпрашивалась во внеплановый отпуск (обычно по случаю очередной поездки в тропики с ее обеспеченным кавалером). Маша была девушкой ответственной, и, несмотря на то что с деньгами у нее все было хорошо, и ее полностью обеспечивал ее молодой человек, за работу держалась, так как справедливо считала ее кусочком своей независимости.

– Это моя форточка свободы, – деловито говорила она, получая очередной конверт с не такой уж и большой зарплатой.

Подменяя сестру, Лена в принципе неплохо справлялась со своими обязанностями, но было видно, что сестры совершенно разные. Если первую влекла стабильность, надежность и уверенность в завтрашнем дне, то Лена была натура романтичная, по словам сестры, ее вечно тянуло на «не тех» парней и она все время попадала в какие-то удивительные истории. Маша считала свою сестру легкомысленной дурой, хотя по мне, та была гораздо лучше ее. Она была доброй и мечтательной. Явно была способна на настоящую любовь. Полная противоположность своей сестре, которая была прагматична, неэмоциональна и расчетлива. Я легко мог предположить, что Лена способна полюбить харизматичного плохого парня и уехать к нему на край света. Но увидеть ее здесь я никак не ожидал. По Лениному лицу было видно, что она удивлена не меньше моего. Увидеть на своей кухне босса своей сестры, владельца фирмы «Феникс Диаманд», для нее было не более реально, чем увидеть там же Папу Римского или инопланетянина.

– Здрасьте… – буркнул я.

– Здрасьте, – повторила она и назвала меня по имени-отчеству.

Глава 13

New life

Гурзда нахмурил кустистые брови и вздохнул. Не то чтобы мой рассказ его как-то обескуражил, но, видимо, заставил задуматься о чем-то о своем, а, может, в мою мотивацию он не до конца поверил. А что я ему рассказал такого? Да ничего особенного. Про то, как придумал открыть странный бизнес – делать бриллианты из умерших людей. Памятные драгоценные изделия, вечная жизнь в новом воплощении. Про то, как умудрились набрать кредитов и из-за границы заказать дорогущее оборудование и поставить в итоге бизнес на ноги. Про то, что заказы текли рекой и я весьма преуспел, и Лена застала этот прекрасный период, а потом что-то пошло не так. Я беспечно относился к финансам и не сильно лез в операционное управление, передав его партнеру. Ну и ко всему прочему грянул кризис. Люди стали экономить на всем, какие уж там бриллианты на вечную память. В общем, однажды я проснулся, а кроме долгов, ничего нет. Партнер мой собрал последние общие деньги и свалил на Бали. И даже жена ушла, но не из-за денег, а потому что я был бездушной и необязательной скотиной, как она выражалась, и я полностью согласен теперь с ней. В итоге монастырь, и я тут, по совету ребят монастырских, хочу просто поработать простым трудом в тяжелых условиях, человеком, можно сказать, стать, накопить немного денег и начать новую жизнь. Такой вот рассказ на кухне. Чайная ложка у Ленки в чашке дзинь-дзинь, Максим на скрипучем стуле, и я, как на экзамене, вещаю. А Гурзда слушает внимательно, как строгий учитель, и, мне казалось, подвох ищет. Про клад рассказывать, конечно же, не стал. Да и что про клад можно рассказать? Я сам уже и забыл про него. Он и тогда мне казался каким-то нереальным, а сейчас, на этой кухне, говорить про клад было бы смешно. Клад – это так, красивый мотив. Он подстегнул меня, создало такую необходимую мне романтическую атмосферу. А по сути все верно в моем рассказе – я приехал сюда, чтобы стать Человеком. Вылепить себя тяжелым трудом из говна и грязи, пройти очистку потом и кровью. Стать кем-то, кого бы я сам смог уважать. Или сгинуть здесь. Слабым и немощным. А может, я и вру. Может, я сам не знаю, почему я здесь. И Гурзда чувствует, что я не знаю. И хмурит брови, стреляет искрами глаз из-под тяжелого лба.

– Да… – сказал он, когда я, наконец, дошел до того места, как зашел в тот районный бар и повстречал Макса и компанию. – Впервые вижу человека, который по доброй воле в эту пердь из директоров компании в водилы простые… «Из князи в грязи», как говорят… Только я не пойму, ты и правда думал, что это как будто туризм такой? Жесткий туризм? «Поеду развеюсь на русские севера»! – Гурзда засмеялся. – Тут, брат, вообще не весело ни хрена. Ты вон за месяц уже второй раз чуть не сдох, сначала на КамАЗе своем гребаном на лютом тракте нашем, а теперь вот в клубе этом тебя грохнуть решили.

Я посмотрел на грозного собеседника.

– Ладно, не ссы. Мы тебя в обиду не дадим. По мне, так ты все правильно сделал, ну и, можно сказать, что ты наш дальний родственник какой, а, – Гурзда опять ухмыльнулся. – Начальник родной сестры! Звучит! В общем, мы тебя не сдадим. Островский, конечно, тебе враг. И он – человек Рафа. Раф – опасный тип, но, пока ты с нами, тебя никто не тронет. Живи тут спокойно. Работай. Лепи из себя чего ты там решил слепить. И что-то мне подсказывает, что все будет хорошо. – Гурзда улыбнулся, обнажив шикарные крепкие белые зубы. – Я почему-то думаю, что все это судьба. А раз все не просто так, значит, есть в этом какой-то большой смысл. Человек ты интересный, мне нравишься. Про твой проклятый КамАЗ я с теми чертями поговорю. Сами виноваты. Ты чуть не сдох из-за них, если уж по-честному. Так что с ними беды не будет. С Островским уладим. Иди работай у моих ребят пока. На машине тоже. Но больше технику не теряй. Всем скажем, что ты Ленкин брат двоюродный из Дмитрова. Никто лишних вопросов задавать не будет тогда. В общем, освоишься, а там и решишь сам, что делать дальше. Дадим тебе возможность человеком стать. На тренировки будешь с Максом и со мной ходить. Пахать на зимнике. Ну и придумаешь, как жить дальше.

Я сидел поникший, будто был чем-то виноват перед ними. Хотя я чувствовал, что должен быть очень благодарен этим ребятам. Могли бы просто не ввязываться вообще ни во что. И от того, что я не чувствовал эту самую благодарность, я еще больше сникал. Мне показалось, что я уже вообще никак не контролирую историю. Ничего не выбираю. Меня несет куда-то, а я лишь зритель и с трудом успеваю смотреть по сторонам. Не самое приятное чувство, особенно если помнить всю опасность моего путешествия. Гурзда, видя мою потерянность, встал со скрипучего стула и пошел в зал. Вернулся обратно с рюмками. Поставил их на стол. Достал из холодильника водку и с приятным хрустом открутил крышку. Налил мне, Максу, Лене и себе.

– Ну! Выше нос, братва! Это ж тебе все в новинку?! Это ж интересно, наверное?! Это ж, брат, судьба!

Мы все нервно заулыбались и выпили. Потом выпили еще раз. И еще. Напряжение спало. Я окончательно расслабился и уже трындел без перерыва всякие байки из жизни. Ничего такого особо личного. Просто, что знал. Гурзду интересовало, как я додумался делать из покойников бриллианты. Я попытался объяснить сам процесс, что из углерода, содержащегося в костях и волосах человека, можно при особо высоком давлении в вакууме производить кристаллы алмазов, моделируя естественные природные процессы, только ускоряя их в миллионы раз. Под воздействием водки я объяснял горячо и увлеченно, и, видимо, где-то упустил, что идея, в общем-то, не совсем моя, а принадлежит западным специалистам, и я просто поставил в Россию технологию и оборудование, но Гурзда решил, что изобретение принадлежит именно мне.

– Вот ведь голова! А! – сказал он, наливая по очередной рюмке водки. – Жуть, конечно, но все равно сильно. Вот бы братве в девяностые такие аппараты, все б сейчас в брюликах купались. А то зарывали, дураки, покойничков-то в мерзлоте этой, брр. Хах. Дикие времена были.

Мне стало как-то не по себе. Я подумал, а не зарывал ли Гурзда каких-нибудь покойничков, но я поспешил прогнать эти мысли, так как вели они меня в абсолютное Никуда.

Уходя от Гурзды, я обнял его будто родного. Я был изрядно пьян и чувствовал вселенскую любовь к этим людям. Я любил Макса, обожал Гурзду, а Лена была мне просто как настоящая сестра. Мысленно я проклинал себя, что не разглядел в ней раньше такого хорошего человека. Ведь если бы разглядел, то наверняка дал бы ей в свое время прибавку к зарплате, а может, вообще попросил ее работать у нас «на постоянке» вместо своей воображалы-сестры.

Макс довез меня до подъезда, и мы попрощались как братья. Я зашел в подъезд, поднялся на второй этаж и открыл своим ключом бабкину квартиру. В нос ударил запах ее стряпни. По всему, она готовила что-то очень вкусное.

– О, пришел. Ну слава богу! Гулял вчера, небось?! Голова болит? – затараторила бабка. – А я вот тебе щей похмельных на кислой капусте наготовила и котлетки из сига. Руки мой и обедать садись давай.

Я постоял-постоял в проеме, немного ошарашенный этим радушным домашним приемом, – размышлял, что как-то неудобно и все в том же роде. Но водка в пустом желудке уже разогнала аппетит на полную, и запахи буквально сводили с ума. Я оставил в коридоре свою походную куртку и, помыв руки, сел за стол. Бабка тут же поставила передо мной гигантскую, размером с маленький тазик, тарелку с душистыми щами и целую гору источающих нежный аромат жареной речной рыбы котлет. Достала с антресоли водку и налила в старый хрустальный графинчик грамм сто пятьдесят. При виде водки я непроизвольно вздохнул.

– Кушай, кушай, – ласково пробурчала бабка. – И деда моего помяни. Сегодня день рождения у него. Жив бы был, сидел бы на этом месте и рубил котлетки такие… Любил он их… ну ничего. Жизнь, милок. Все мы стареем и умираем. А молодые приходят на наше место. И в этом смысл. Кушай-кушай…

Бабка похлопала меня по плечу и ушла в свою комнату. Я остался наедине со щами, водкой, котлетами и портретом ее деда на стене. Я встал из-за стола, подошел с рюмкой к старому фотоснимку. Долго смотрел в глаза давно умершему человеку. Потом залпом выпил рюмку и, вернувшись за стол, закусил ее горячими щами. Было так вкусно, что я забыл обо всем и за несколько минут умял все щи и полгоры котлет. Наевшись, я почувствовал, что меня клонит в сон. Я прокричал куда-то в коридор «Спа-си-бо!» и,  не дождавшись ответа, юркнул в свою комнату. Засыпая, я подумал, что бабка права. Кто-то умирает, но приходит кто-то новый и занимает его место… Теперь мое место здесь. Сон окутывал меня пеленой, словно мягкой прохладной ватой. Я уже дышал им, как влажным паром, растворился в нем, как в утреннем тумане, и на этой грани между сном и реальностью я остро ощутил, что начинается совершенно новая глава моей жизни. И что обратно никакой дороги быть не может.

– Ну и ладно… – пробурчал я в полусне. Перевернулся на бок и заснул сном, каким может спать только вполне довольный жизнью пьяный человек в субботу днем.

Часть III

Глава 1

С. С. Н.

Солнце было везде. Холодное северное солнце. Оно обрушило на снежное безмолвие всю космическую мощь, пропитав удивительным, совершенно не греющим светом каждую из неисчислимого количества снежинок, что образовывали плотный снежный покров всему-всему, куда ни кинь взгляд. Был полдень, но солнце отползло от горизонта лишь на пару своих диаметров. И било жестко в глаза своими лазерными пронзительными светло-голубыми лучами.

– Принимай! – заорал мне мальчишка и ударил по слегка подсдувшемуся от холодного воздуха футбольному мячу.

Удар вышел слабый. Ноги в валенках – все же не футбольные бутсы. Я рванул навстречу мячу, но чуть замешкался. Меня опередил другой пацан, играющий за вражескую команду. Я чуть было не столкнулся с ним на полном ходу, но мальчишка оказался юркий и каким-то чудом увернулся, прихватив с собой и мяч.

– Черт! Ну ты че?! – закричал мне подающий и тут же спрятал нижнюю часть лица обратно в ворсистый, вязаный, весь покрытый инеем шарф, повязанный так, что защищал горло, рот и нос от холодного воздуха.

Такова тут футбольная форма. Валенки на ногах, по трое спортивных штанов, кофты, безрукавки дутые или куртки синтепоновые спортивные и шарфы на пол-лица. Мяч, как ни качай, все равно на морозе съеживается и летает, как раненая галка, бей не бей, никак не долетает до нужной точки, гад. Я помчался за мальчишкой, пытаясь прервать его дриблинг, но тот, подлец, крутил ногами, словно Анри какой, никак не отобрать было. Другой мальчишка прервал его ход, и нападающий вынужден был пасануть, и, конечно же, не совсем точно. Так мы гоняли мяч туда-сюда уже почти тридцать минут. Пятеро на пятеро. По два мяча мы все-таки вогнали в ворота. Просто затолкали, продавив оборону оба раза. А нам один влетел рикошетом после углового, а второй пропустили, когда этот юркий малец все же сумел от нас сбежать с будто прилипшим к ногам подсдутым мячом. Ворота из снежных комов, поле на слегка почищенном льду реки. Справа – лес редкий и низкий на бугре, и солнце – ровнехонько над его пиками. Слева на крутом склоне – деревенька. Церквушка, раскатанная картонками да полосками старого линолеума горка, черные пятна ребятишек на этих нехитрых приспособлениях сползают по ней с визгом и шумом. А в центре на берегу реки – это поле футбольное. И мы вдесятером, с острым пониманием, что любая атака может стать решающей. Либо мы, либо они. Черт побери. Мальчишкам лет по тринадцать-четырнадцать. Шустрят. Им в валенках своих даже удобней, чем мне в своих походных северных ботинках. Они, как птички, порхают надо льдом поля, а я, как тяжелый важный селезень, переваливаюсь по льду. Но я больше и стараюсь давить массой. Мой конек – толкотня у ворот. Я все надеюсь на удачный рикошет. Все думаю, что мяч сейчас отлетит прямо к моим ногам и я его затолкаю в брешь обороны. Но что-то не случается чуда. А так хочется забить гол. Жарко уже. Хоть на улице минус тридцать два. Над нами пар, как над конями. Крики, сиплые сквозь шарфы, рвут воздух. Пасуй мне! Держи его! Бери мяч! Давай мне! Все смешалось… в голове пульсирует кровь. Накал страстей нешуточный. Уже понятно, что сейчас либо мы, либо нам. Юркий подлец с красным турецким шарфом а-ля «привет из девяностых» бегает, как Рональдо, все убегает от меня, не могу его словить. Пацаны страхуют, а то бы вконопатил нам уже давно… И вот, вот, вот то, чего я ждал. Толчея у ворот противника. Кто-то из них выбивает мяч, но тот, как всегда, летит чуть ниже, чем надо, и прямо мне в грудь. Я пытаюсь его неумело обработать, как в детстве, во дворе, сначала на колено, а потом на голень, и с голени сбросить самому себе на удар. Но выходит совсем неумело. Мяч сваливается с коленки. Плюхается на снежный газон, и его тут же кто-то толкает дальше, но я чудом успеваю тоже вдарить по нему. Мягкий кожаный овал закручивается волчком, а я, падая, успеваю протолкнуть его дальше всей стопой! И он, родной, минуя несколько отчаянно пытающихся остановить его ног, мимо за несколько мгновений до этого уже заваленного в снег вратаря, все же входит в ворота. Гол!

Я радуюсь, как щенок! А-е! Оле-олеолеоле! Фух!

Матч закончен. Проигравшие что-то там бурчат про то, что сбили вратаря, но наши стоят на своем – мол, сам упал и все такое. Любому ясно, что тут вам не Лига чемпионов, и гол – почти всегда гол. Я жму руки всем. И тем, с кем выиграл, и тем, у кого выиграл. Благодарю, что пустили поиграть. Мальчишки смущаются. Я поднимаю брошенную в сугроб свою парку. Опять застегиваюсь до самых глаз. Стряхиваю со штанов примерзший снег и, помахав на прощание пацанам рукой, иду в сторону деревни.

Поднимаясь по склону вдоль горки, не удерживаюсь и прошу у одного мальчугана его нехитрые самодельные деревянные санки. Тот с явной неохотой дает и нервничает, пока я поднимаюсь с ними вверх. Еще больше нервничает, пока я с шумом ветра в ушах скатываюсь вниз, по ходу спуска кренясь почему-то неисправимо вправо. Да так, что в конце концов, подпрыгнув на кочке, переворачиваюсь, зарываясь лицом в обжигающий искрящийся бриллиантовым светом сугроб. Я встаю, выплевываю изо рта снег, отряхиваюсь и, чувствуя на себе все-все детские взгляды, спокойно бреду обратно наверх. Отдаю пацану санки. А тот тут же начинает их детально рассматривать, ища, видимо, непоправимые увечья и, не находя, успокаивается. Видно было, что, пока я катился вниз, он уже пережил почти все, что его могло бы ждать дома в случае утраты этой, по всему было видно, семейной реликвии.

Я хлопаю его на прощание по плечу и иду дальше в гору. Там, наверху, стоит темно-серый «чероки» Макса. Постепенно фоновый детский шум сменяется звуками радио из автомобиля. Я подхожу к машине, открываю дверцу, и мне в лицо поет «Сплин» «Скажи, что я ее люблю…» Макс любит русский рок. И всегда делает погромче, если по радио «Сплин», Земфира или «ДДТ».

– Отряхнись как следует! Весь в снегу! – кричит мне сквозь музыку Макс, переживая, как бы я не натащил снега в салон.

Я отряхиваюсь и плюхаюсь на переднее сиденье, все же занеся внутрь немало снега. Макс злится.

– Тебе лишь бы развлекаться… – бурчит он. – Поехали делом займемся. Мне надо до семи домой вернуться. Анька просила с ней в магазин сгонять.

– Поехали. Просто в футбол тысячу лет не играл. А в такой, чтоб в минус тридцать два, так вообще никогда. Не удержался.

Мы стартуем и медленно катим по пустым, залитым солнцем улицам поселка. Дома многие до середины окон в снегу. К входам в дома проложены настоящие тоннели. Проезжаем мимо хрущевской пятиэтажки, первый этаж которой завален практически полностью снегом, а входы в подъезды напоминают лисьи норы. Проезжаем мимо заколоченного одноэтажного здания с надписью на куске фанеры «Клуб», проезжаем мимо церкви, наверное, самом опрятном здании в поселке. Как будто Бог следит, чтобы его дом был всегда выше всего это снежного безумия. Мы доезжаем до конца улицы и останавливаемся у ничем не примечательного, такого же, как и все другие, утопленного в снегу дома.

Макс выходит из машины, а я остаюсь внутри. Вообще, я не совсем понимаю, зачем Гурзда попросил меня поездить с Максом, если всегда я остаюсь в машине. По радио начались новости. Я выключил приемник. Мне неинтересно, что там в мире. Я стараюсь не думать об этом. Я уже почти три месяца на Севере и стараюсь не знать, что там, на «большой земле».

Я слышу, как Макс стучит в дверь дома, но никто не открывает. Он обходит дом вокруг, находит одно расчищенное оконце, стучит в него. Потом заглядывает внутрь сквозь промерзшее узорами стекло. Но ничего, конечно, не видит.

– Может, отошел куда… – говорит, садясь обратно в машину, Макс. На этот раз в салоне тихо, и слышно, как хрустит с мороза его куртка, когда касается кожаного сиденья. – Все твой футбол…

– Куда он мог отойти? За минус тридцать на улице… Если и отошел, то ненадолго. Вернется, значит, скоро.

– А может, в гости пошел. Старики любят по гостям ходить. Приходят, и не выгонишь их. Им лишь бы слушать, что у других людей происходит, да размоченные в чае сушки есть. Мой дед все время только и ходил по гостям…

– Ну, поехали проедемся по улицам. Посмотрим. Может, увидим кого, – говорю я Максу.

Мы разворачиваемся и опять катим тихонько по пустой улице поселка. Вдруг вдали видим одинокую человеческую фигуру, медленно-медленно идущую нам навстречу. Макс прибавляет чуть-чуть скорости.

– Кажись, наш дед! – радуется Макс.

Мы тормозим в метрах десяти от деда, и Макс застегивается, чтобы выйти на мороз. Но я останавливаю его.

– Стой. Давай я с ним поговорю, – заявляю я.

– Чего это ты вдруг? – удивляется Макс.

– Да так… что я все сижу тут. Скучно. Дай хоть какая польза будет.

– А что спрашивать надо, знаешь? А нажать-то вообще сможешь? Короче, если что, то я выйду. Дело серьезное. Не шутки.

Я кивнул в ответ, типа все понял, и, застегнув куртку, вышел на мороз.

Пока мы спорили, кто пойдет общаться со стариком, тот прошел лишь метра полтора. Старый ненец двигался со скоростью древней галапагосской черепахи.

Одет он был в шапку из оленя, шубу из оленя, высокие меховые пимы тоже из оленьего меха. Лицо его было похоже на морду шарпея. Сплошные морщины, глаз толком не видно. Рот пустой с одним-двумя золотыми зубами, блестящими из-под тонких губ. Похож на шамана, но не шаман. Обычный старый ненец-пенсионер.

– Дедуль! – кричу я ненцу, но тот даже не поднимает голову, а продолжает свое неторопливое движение вперед.

Я замечаю на левом ухе слуховой аппарат и обхожу деда с нужной стороны. Кричу еще раз. Стараюсь быть максимально приветливым. Улыбаюсь во весь рот.

Дед останавливается, смотрит на меня. Понятно, что он заметил меня только что. Он не удивляется, как, впрочем, не удивился бы, если бы перед ним вдруг появился бы Хрущев или Брежнев. Он уже вообще ничему не удивляется. Он, как старая черепаха, давно заблудился в своих воспоминаниях, снах и реальности. И толком уже не знает, что есть что. А потому и не удивляется ничему.

– Дедуль! – кричу я старику в ухо. – Поговорить с вами можно?

– Поговорить? Поговорить завсегда можно… Если не долго, – бурчит еле-еле дед в ответ, почти не двигая старыми резиновыми губами.

– Про внука вашего! Старые знакомые мы его! Не можем разыскать никак. Дело к нему есть! – я стараюсь улыбаться и выражать максимальное дружелюбие.

Наверное, я сейчас похожу на бледнолицего американского офицера, пришедшего торговаться с индейцами за кусок земли, на котором потом должен вырасти какой-нибудь Чикаго или Денвер. Они тоже, наверное, как идиоты, улыбались во все рты.

– Про какого внука? У меня четыре внука и три правнука. Еще две внучки у меня есть. Про какого внука, – чуть громче бормочет дед, практически без интонаций.

– Про Василия. Не можем его найти нигде. Не знаете, где он?

Дед сощурил правый глаз. Либо хитрит, либо просто пытается рассмотреть меня сквозь пелену солнечного света. Потом, будто собравшись с силами, открывает свои глаза широко. Смотрит на меня пристально, так, что мне становится не по себе. Морщины внезапно все будто разглаживаются. И лицо наливается силой. И дед говорит четко, ясно, внятно, громко:

– Васю нашего не ищите вы. Вася правое дело делает. И ты зря связался с ними, парень. Не твое это место. У тебя тут другая история. Так и занимайся ей. Не ищите Васю и других ребят. Они дома у себя. Они в тундре.

Потом дед опять становится дедом. Морщинистое лицо. Безжизненный рот. Он будто не видит меня и идет дальше. И сколько я к нему ни обращаюсь, не реагирует никак. Я переживаю, что Макс выйдет и что-то учудит. Я делаю вид, что благодарю деда, хлопаю его по плечу и иду обратно в машину.

– Ну что? Узнал, где внук его? – спрашивает меня Макс, как только я возвращаюсь на свое место.

– Нет. И не скажет он. Да и не знает, наверняка. Сказал, что в тундре.

– Вот сученок. Комяк чертов…

– Но зато мы можем теперь почти точно быть уверены, что С.С.Н. существует. Точно говорю. С.С.Н. – не сказки. Если мы это узнали, то дело сделано. Надо передавать дела федералам, и пусть они шашками машут.

– Шашками, говоришь? Ха… Да они яйца себе отморозят прежде, чем шашки свои достанут… Ладно, поедем к Гурзде, расскажешь ему, с чего ты вдруг решил, что С.С.Н. – не миф.

С.С.Н. – «Свобода северным народам» – была одной из местных баек. Вроде как есть некая тайная организация из местных жителей, которые пытаются противостоять действиям нефтяных компаний и их структурам. Доказательств ее существования никаких не было, да и действия им приписывали всякие несерьезные. Мелкое вредительство типа воровства колышек со светоотражающей краской с зимника. Но вот на днях случилось нечто более серьезное – отряд, который вел переговоры с одной местной народностью о передачи прав на добычу на их земле, пропал без вести. Ребята работали по отлаженной схеме. Подкупили председателя, отправили его сына и дочь учиться в Москву, купили для племени четыре вездехода и стали регулярно завозить халявную водку, чтобы недовольные находили утешение в алкоголе. Говорят, что к нескольким молодым и очень несговорчивым активистам-противникам пришлось применить какие-то жесткие и действенные меры. И все вроде пошло как по маслу, документы должны были быть вот-вот подписаны, и дальше в путь – втыкай трубу в тундру и качай «черное золото». Но случилось странное: очередная поставка халявного бухла обернулась трагедией. Команда выехала из Усинска, но к месту назначения так и не добралась. Подняли вертолеты, прочесали квадраты. Толку ноль. Как сквозь землю. Вот тут-то и заговорили в дешевых барах про С.С.Н. Что вроде как их это дело. Один спившийся ненец указал на некого Василия, коренного молодого парня, который, говорят, ехал к стоянке оленеводов вместе с командой и которого уже после видели живого и невредимого. Ментам наводку дали, но они теперь даже за деньги не особо стараются. Поэтому зарядили всех кого могли. В том числе и команду Гурзды. С чего я взял, что это не обычный грабеж или какая-то бытовуха? Я это увидел в глазах деда. В них была и ненависть, и гордость, и вера, и сожаление. Так смотрят, когда понимают, что правы на все сто, но знают, что никогда не победят. Но также знают, что сворачивать уже поздно. В общем, есть эта С.С.Н. И я в тундре чуть не сдох именно из-за них.

Пока мы ехали к Гурзде, Макс рассказывал мне о своем недавнем приобретении – он выкупил в рассрочку квартиру в Москве.

– Не будет моя дочь здесь расти. Точно тебе говорю. Нечего ей тут делать, – в его голосе была одновременно и злость на все вокруг, и гордость за самого себя. Вот-вот он разорвет круг. Выйдет за пределы и поменяет если не свою судьбу, то хотя бы судьбу своих детей.

– Не любишь ты этот край…

– А кто его любит? Тут по своей воле никого нет. Кто из лагеря, кто сын лагерника, как я, а кого нужда заставила искать тяжелый, но звонкий рубль. А насильно разве ж полюбишь? Вот никто и не любит…

– А ненцы? – тихо буркнул я почти себе под нос.

– Что ненцы? У них мозгов нет. Они и не думают. Они вон детей даже в школы не отдают. Индейцы, блин… Знаешь, что говорят? «Вот отдашь его учиться, а он выучится и уедет!» Конечно, уедет! Мозгов наберется, поймет, что здесь жопа полная, и уедет.

Наш «чероки» мчался по пустой ледяной дороге, разрывая своим стальным телом звенящий морозный воздух. Будто санки-боб по бобслейной трассе-желобу. Справа и слева от дороги – двухметровые ограждения из сугробов. Движения по дороге почти нет. Мне снова представилось, будто я взмываю высоко-высоко, парю над машиной, а машина – это маленькая черная точка на белом альбомном листе. И как бы высоко я ни взлетал, ничего, кроме белых полей, не видел. И точка становилась все меньше и меньше. А лист бумажный, на который ее поставили, все больше и больше. И тут мне вдруг показалось, что на листе есть еще какие-то маленькие точки и они движутся наперерез нам. Где-то там, в снегах. Я открыл глаза. Видимо, я снова задремал. А Макс все это время продолжал выплескивать свой накопившийся негатив.

– Вот сам посуди. Чего им надо еще. Обучились бы. Детей своих выучили бы на юристов и менеджеров. Не тупили бы. У них такие возможности по законам есть. А они эти возможности из-за упертости своей просирают. Могли бы виллы на Канарах иметь. Ну не все, но многие из них. Если б мозги были. Все равно, если есть на земле нефть, ее будут добывать, хоть ты упрись. За нефтью такая сила, что сломает по-любому. Вопрос ведь иначе надо ставить – как ты можешь отступить? Отступить при бабках или с ящиком водки? Смешно, но они выбирают в итоге второе.

– А может, они не хотят отступать…

– Это как спорить с силой притяжения. Нужно принять это как данность. Если есть нефть, ее будут добывать, будет труба, будет зимник, будут люди, будут грузы. Все. Это реальность. И хоть ты воруй колышки, хоть снегоходы ломай, толку никакого. В мире страны целые в порошок стирают из-за нее, а тут кучка недовольных оленеводов. Да о чем ты вообще… Надо будет, просто законы перепишут и отправят их в Монголию к дальним родственникам.

Я в общем-то с Максом и не спорил. Он говорил очевидные вещи. Спорить с ними было зачем. В конце концов, в этом мире «ковбоев и индейцев» так уж получилось, что я был «ковбоем».

Дорога тем временем делала плавный затяжной поворот. Макс чуть сбавил скорость. Тундра оставалась позади. По бокам от дороги возникли снежные пирамиды – верхушки полностью ушедших в снег елей. Вдали на дороге возник окутанный завесой снега и пара трактор-бульдозер, расчищающий зимнюю трассу. Макс еще замедлил ход, чтобы обойти его слева. Когда мы проезжали мимо, случилось нечто странное. И случилось так быстро, что ни я, ни Макс толком ничего не успели понять. Трактор вдруг повернулся к нам своим ковшом и, подцепив наш «чероки», с размаха впечатал его в заледенелый снежный край дороги. Раздался звон битого стекла и скрежет погнувшегося металла. Все эти звуки утонули в громогласном матерном возгласе Макса. Почти мгновенно всю машину засыпало снегом. Стало темно, как в дачном чулане, куда меня в детстве, бывало, запирали за чрезмерные шалости. Я подумал: «Ну что ж такое, все беды на меня… Ну что я такого сделал…»

А Макс орал на тракториста матом. Он почему-то сначала решил, что это случайность. Авария. Пьяный моторист. Заснул или еще чего. Но я сразу догадался, что это не простая авария. А когда трактор чуть сдал назад и еще раз с небольшого разгона ударил ковшом нам в бок, да так, что я отлетел на Макса и больно ударился ребрами о ручку коробки передач, стало очевидно, что это не автокатастрофа, а нас убивают. Еще немного – и нас сомнут в лепешку и укатают в снег. У Макса шла кровь со лба. Я тоже порезал руку о стекло. Болел ушибленный бок. А трактор сдавал назад, чтобы, разогнавшись, как следует смять кабину и ее пассажиров уж наверняка.

– Люк! – закричал я. – Открывай чертов люк!

Но электрика сдохла, люк не открывался. Мы были в ледяной ловушке. Опять смерть подошла ко мне на полшага, уселась напротив на ледяной край дороги. Красивая, злая ведьма. Смотрит мне в глаза задумчиво. Пытается понять, буду я сегодня ее добычей или нет. Сожрет она меня на поздний завтрак или обломается снова.

Макс вытащил из-под сиденья пистолет и, прокричав «убери голову», стал стрелять через мое окно в трактор. Хорошо, я успел закрыть уши руками, а то бы оглох… Он разрядил в тягач всю обойму, но не попал в водителя. Бульдозер спокойно отъехал на удобную позицию и остановился нацелить поточнее свой ковш.

– Бей стекло! – закричал я. – Люк! Надо выбираться!

Макс рукояткой пистолета стал молотить по люку. Тот поддался не сразу, но все же через несколько ударов рассыпался мелкой крошкой нам на лица. Так как я сидел в тот момент на коробке, я первый рванул в спасительное окно. Я старался выбираться как можно скорее, не боясь пораниться об осколки, карабкался наружу, ухватившись за края люка руками. Но когда я уже почти выбрался на крышу, то увидел, что трактор катит к нам, набирая и набирая скорость. Я выскочил на крышу и упершись в нее ногами протянул Максу обе руки, намереваясь его вытащить из машины-ловушки. Макс схватился за меня, я потянул вверх что было сил. Он отталкивался ногами от своего водительского сиденья. Мы почти успели. Почти. Удар пришелся в момент, когда Макс уже поставил одну ногу на крышу. От удара меня скинуло с крыши джипа, и я улетел в сугроб. Провалился в снег почти по пояс. Я с трудом поднял голову и кое-как стер рукавом снег с лица. Первое, что я увидел – здоровенную сороку. Она сидела всего лишь в полутора метрах от меня на еловом снежном пике и спокойно, не моргая, наблюдала за развернувшейся на ее глазах драмой. Любопытная птица чуть склонила голову вбок, ну чисто зритель в кинотеатре, поп-корна только не хватает. Я замахнулся на нее рукой. Но сорока лишь приоткрыла лениво рот, намекая мне, мол, «парень, займись своими делами, тебе явно не до меня».

Я обернулся, пытаясь понять, где Макс, и увидел его лежащим лицом вниз на груде железа, которая еще недавно была гордостью американского автопрома. Тут ко мне как будто вернулась способность слышать все звуки мира, и я понял, что Макс орет от боли, а трактор пыхтит, как адское чудовище, продолжая вбивать тачку в сугроб. Вдруг он остановился. Из него выпрыгнули двое в оленьих одеждах. На лицах – темные платки, на головах – меховые капюшоны. В руках какие-то палки. Они ловко вскарабкались по ковшу трактора, спрыгнули на покореженную крышу. Один из них встал над Максом и, размахнувшись со всей силы, ударил его палкой по голове. Бил спокойно, без эмоций. Так бьют скот или добивают раненого зверя. Было ясно, что таким ударом этот человек уже не раз обрывал жизнь. Макс дернулся и затих. Второй спокойным шагом направился ко мне. На ногах его были мягкие сапоги из оленей шкуры с широкой и легкой подошвой. Он практически не проваливался в сугроб. Я же, как ни пытался, все не мог выбраться и вяз в снегу, словно в болоте. Неизвестный подошел ко мне и замахнулся палкой, готовясь нанести сокрушительный удар по голове. Я бросился ему в ноги и сумел как-то сбить его, и мы оба повалились в снег. Я навалился на него сверху и ухватился руками за его палку, попытался вырвать ее, но нападавший был сильнее меня. Он легко перехватил инициативу, и вот он уже сверху, а палка прижата к моему горлу, и вот-вот моя гортань хрустнет под ее натиском, и я все-таки умру. Я сделал последнее усилие и отстранил палку от себя, а человек навалился на меня всем весом, и наши лица оказались всего в каких-то сантиметрах друг от друга.

– Сука… – хрипел я.

А человек ничего не говорил. Но мне почему-то показалось, что черный платок, скрывающий его лицо, прятал от меня его надменную улыбку.

Снег на моем лице тем временем таял и замерзал вновь, покрывая ледяной коркой шрам от когтя зверя. Тут нападавший вдруг отбросил меня на снег и вскочил на ноги. Палка осталась у меня в руках, а он отбежал от меня на несколько шагов, знаком призывая второго подойти к нему. Я поднялся, выставив палку вперед, готовясь отразить нападение их обоих. Второй быстро подошел к первому, и они о чем-то переговорили на непонятном мне языке. Потом тот, кто бил палкой Макса, сказал:

– Ты поедешь с нами. С тобой будут говорить. Брось палку, она тебе все равно не поможет.

– Хрен вам, – прохрипел я в ответ.

Я что-то хотел сказать еще, но мужчина ловко подскочил ко мне и двумя ударами выбил мое оружие из рук, а третьим вдруг потушил сияние низкого солнца. Я почувствовал тупую боль чуть выше уха и что-то липкое тонкой струйкой побежало по моей щеке. Стало темно, и я рухнул лицом вниз в показавшийся мне раскаленным мягкий белый снег.

Глава 2

Колодец

И вот впервые за много лет я увидел своего брата. Привиделось мне, будто стоим мы в том самом заброшенном доме, спрятанном в лесу у реки недалеко от монастыря. Брат стоит напротив меня как отражение в зеркале. Такой же, как я, только вот шрама на щеке нет. Да и выше брат на сантиметр. Брат бледен, вид усталый, глаза потерянные. Он обходит сбоку старый стол, проводит пальцем по слою пыли, потом отряхивает белую ладонь.

– Ну и как дела? – говорит мне Василек, не глядя в глаза.

– Да что-то не очень… – признаюсь я. – Сам видишь. Чего спрашиваешь…

– Ну а ты как хотел? – он улыбнулся одним уголком рта.

Помню, меня всегда дико бесила его улыбка. Улыбается так, будто ему плевать на все. Ну то есть на абсолютно все. Я б тоже так хотел. Но сколько ни пытался научиться, выходило совсем иначе. У меня получалась гримаса презрения, а у него выходило тонко, аристократично и удивительно безразлично. Я восхищался этой манерой, но терпеть не мог, когда он так улыбался мне.

– Я хотел… Ох, я уже давно не знаю, чего хочу. После того, как тебя не стало, я совсем запутался… Плыву по течению и плыву. И вон меня куда вынесло. Лежу сейчас в каком-то грязном чуме, на оленьих шкурах, связанный, из головы кровь идет, рот открыт, будто я покойник какой, но я вроде живой пока, хотя вот с тобой общаюсь.

– Да. Дело дрянь. Но ты выкарабкаешься. Ты у нас живучий, – он опять улыбнулся.

– Прекрати! – закричал на него я. – Прекрати, говорю! Ты считаешь, что это я во всем виноват???

– Нет, я просто говорю, что ты живучий и везучий. Гораздо везучее меня, во всяком случае. Так что и тут выберешься. Не сомневайся… Я к тебе по другому делу.

Тут вдруг избушку всю затрясло. Будто землетрясение началось. Пол из-под ног уходит, мебель двигается. Я схватился обеими руками за грязный стол. С него посыпалась старая пыльная посуда, с тоскливым звоном разлетелась упавшая на пол заляпанная тарелка.

Брат стоял не двигаясь, будто вся эта свистопляска его не касалась.

– У нас мало времени. Послушай меня и запомни, что я скажу, – продолжил брат. – Кольцо твое… Знаешь, эта идея мне никогда не нравилась. Зря ты все это затеял. Глупость это… Но сейчас ты должен знать, что оно очень важно. Не потеряй его. Слышишь? Что хочешь делай, а не потеряй его.

Дом снова затрясся. Да так сильно, что я не удержался и упал на одно колено в многолетнюю пыль на полу. Я почувствовал, что неудачно тиранулся коленкой о какой-то жесткий предмет, нагнулся посмотреть и увидел, что это чайная ложка. Чистенькая такая. Будто кто-то совсем недавно пил с ней чай. «Гриня», – почему-то пронеслось в мыслях. Я поднял голову, а брата уже нет. Я стал звать его. Но безответно. Я вдруг просто вскипел от бешенства. Как он мог вообще?! Мы столько не виделись, и вот на – пришел на несколько секунд и даже не рассказал про себя ничего. Как он там?! Да хоть просто бы за жизнь поговорили! А он туда же. Кольцо! Что сделано, то сделано… Берегу я его и так. Больше чем что-либо берегу. У меня ничего уже и не осталось, кроме этого кольца. Прийти и говорить мне, чтоб я его не потерял! Я его и так не теряю… Ээх… Впервые за столько лет… Мне было очень обидно. Ведь я сам столько всего ему хотел сказать. Столько всего…

Тут в окна дома ударил яркий свет. Как в фильме «Секретные материалы», когда хотели показать, что инопланетяне похищают человека. В детстве в эти моменты мне было чертовски страшно, и я даже, бывало, прятался с головой под одеяло, чтобы переждать. А брат, помню, ничего не боялся. Мы тогда вместе смотрели фильмы… А сейчас я, конечно же, не испугался света, а лишь улыбнулся, почти как он, краешком рта, и пошел к двери, чтобы выйти наружу и посмотреть, что же все это значит…

Сознание возвращалось медленно. Сначала ко мне вернулся слух, и я услышал размеренное тихое пение. «Мммм-геро-трам-диарспаааам», – пел кто-то. Может, и как-то иначе, но мне показалось, что так. «Мммм-геро-трам-диарспаааам»… Тихий старческий голос. «Корык-Корык Мгураааа», – затянул он вдруг и потом опять: «Мммм-геро-трам-диарспаааам». Голос был высокий. Сразу не разобрать, старик или старуха поет. Но, думаю, все же старик. Шаманские напевы какие-то. Бубна разве что не хватает.

Как только я подумал про бубен, тут же ударили в бубен. Зазвонили медные пластины-колокольчики. Я попытался открыть глаза и с трудом приподнял тяжеленные слипшиеся веки. Брату я не соврал. Все так и есть. Лежу связанный в каком-то темном чуме, небольшая масляная лампа горит, метрах в двух спиной ко мне сидит тощий старик в оленьих одеждах. Раскачивается вперед-назад и поет на своем птичьем языке. В правой руке у него небольшой серый бубен. Иногда он бьет в него, и в моменты, когда ударяет по бубну, раскачиваться перестает. Руки мои связаны за спиной каким-то шнуром, думаю, кожаным. Ноги опутаны ремнем. И руки, и ноги ужасно затекли. Вот ведь, подумал я, скажи мне три месяца назад, в какую историю я попаду, ни за что бы не поверил. Жил себе жил. Деньги, фирма, жена, любовницы, квартира, машина, путешествия. И тут бац – убийцы, клады, преступные авторитеты, тайные организации, тундра, волки, шаманы… Все перевернулось. Отсюда, с пола, устланного шкурами, нереальной уже казалась вся моя прошлая жизнь. Скажи мне кто-нибудь сейчас, эй, парень, ты же тот-то и тот-то, а я не поверю… Реальность – вот она: старый шаман и путы на руках и ногах. Убитый неизвестными Макс и моя жизнь на волоске. Старик бьет в бубен, и духи ему сейчас расскажут, как поступить со мной. Вот это реальность. А все эти тачки, телки, адские пробки остались на другой планете или вообще, может быть, давным-давно провалились в ад.

Шаман закончил петь. Слышно было, как он глубоко вдыхает ртом воздух. Вдох-выдох. Весь аж ходуном ходит. Потом он затих. По чуму разлилась давящая тяжелая тишина. Будто я подушкой голову накрыл. Только еле слышно шумит генератор на улице. Старик не движется. Кажется, даже не дышит. И так проходит минута, вторая, третья. Минут десять–двенадцать точно прошло. Я даже подумал, что, может, он умер. Старый все же. Тощий. Я уже хотел его как-то окликнуть, но сдержался. Что-то мне подсказывало, что не стоит нарушать наступившую тишину.

Потом старик вдруг ожил. Закашлялся. Встал. Потряс руками и ногами, возвращая в них кровоснабжение. Повернулся и шагнул ко мне. Сел рядом и наклонился к моему лицу. В правой руке у него блеснул нож.

Испугаться я не успел. Старик улыбнулся и стал ножом перерезать мои путы. Освободил мне руки. «Ноги сам распутаешь», – сказал мне шаман скрипучим голосом и, встав, пошел обратно на свое место.

Развязать ремень на ногах стоило мне немалых усилий. Связан я был мастерски. Минут через пять мне все же удалось освободиться. Все это время старик копошился в своем углу, делал что-то. Как оказалось, заваривал чай.

– Садись, – тихо бросил он, увидев, что я закончил возню с ремнями. – Будем чай пить. Говорить будем.

Я молча шагнул к нему, но ноги так затекли, что я не удержался и упал. Старик подошел ко мне и помог встать. Опираясь на него, я кое-как допрыгал до его угла. Плюхнулся на жесткую кожаную подушку. Старик протянул мне горячую алюминиевую кружку с черным крепким чаем и какими-то тундровыми травами. Я сделал большой глоток. Горькая горячая жидкость полилась в мое пересохшее горло. Я сразу почувствовал себя лучше. Сознание прояснилось, а тело наполнилось силой, будто и не провел я, связанный и избитый, без движения несколько часов на полу.

– На вот. Съешь еще это, – сказал старик и протянул мне баночку с какой-то кашицей серого цвета. Ложки не было, и я зачерпнул немного пальцем. Каша воняла ужасно. Как залежалая простынка у умирающей столетней старухи. Кисло-горький запах смерти, которая все никак не приходит. Я зажмурился и зубами снял с пальца кашицу в рот. Проглотил как можно быстрее, чтобы не успеть прочувствовать этот ужасный вкус. Но как же. Тяжелый сок стек на язык и небо, обволок гортань. Что-то похожее на мышьяк, ртуть, крысиный яд и прочую ядовитую хрень, которую я никогда в жизни не пробовал, но почему-то подумал, что на вкус она должна быть именно такой. Ну вот я и умру. Меня, видимо, решили травануть, чтоб руки не марать. Бросят в тундре, и вечно голодные песцы обглодают мой окаменевший труп. И костей не оставят. Как пираньи в Амазонке. Был человек – и нет человека. Я прям чувствовал, как эта горькая кашица медленно сползает по пищеводу в желудок. Как все тело начинает дрожать. Как свет потихоньку гаснет. Как холод пробирается к моему сердцу откуда-то из-под тазовых костей. Мне стало страшно. Безумно страшно. Так, как никогда еще не было в жизни. Я стал кричать. Просто орать. Не знаю, что именно. Просто крик шел изнутри. Крик ужаса, отчаяния. Крик, в котором было столько сожаления, столько раскаяния за все. Я пытался вскочить и бежать, но ноги были ватные. Тело было абсолютно расслаблено. Руки-ноги – как веревки. Я лежал на боку на шкурах и кричал, кричал, кричал… а потом и язык, и горло мое стали будто сотканные из нитей, как носок вязанный, я не мог уже ничего совсем. Ни крика издать, ни дышать. Я просто уткнулся лицом в длинную оленью пегую шерсть, видимо, с загривка, смотрел на черные кончики ее и погружался в темень.

Сколько я так лежал в беспамятстве, не знаю. Но когда я открыл глаза, я ничего не увидел. Было абсолютно темно. Я долго вглядывался прямо перед собой, стараясь приспособить глаза к темноте, но было настолько темно, что, как бы я ни пытался, ничего не мог разглядеть. Я пошевелил руками и ногами. Они хоть и затекли ужасно, но все же подчинялись мозгу. Кое-как я привстал, сел на колени. Стал шарить руками вокруг. Пустота. Ничего нет. Я осторожно встал. Ноги были тяжелы. Сделал пару неуверенных шагов куда-то вперед и уперся вытянутой рукой в гладкую кирпичную кладку. Камешек к камешку. Ровненько выложены. Камни небольшие, отполированные временем, а может, чьими-то такими же руками, безнадежно ощупывающими их много-много лет подряд. Я пошел вдоль стены. Она плавно загибалась вокруг. Сделав десять шагов, я понял, что вернулся на ту же точку, где был только что. Я был в колодце… Я провел по стенам ладонями. Мне показалось, что руки помнили все эти шероховатости и этот колючий холод.

– Прямой левой – в голову, прямой правой – левый боковой.

Я послушно выстрелил три четких удара по лапам.

– Левой, левой, уклон, правый боковой в голову, правый боковой в корпус.

Пробил по лапам еще тройку, после первого прямого ушел в бок, уворачиваясь от удара тренера. Потом – бац, бац.

– Дыши! Ты чего дыхание задерживаешь?! Так ничего не выйдет! По выдоху на каждый удар! Давай еще! – тренер опять выставил вперед лапы. – Давай. Раз, два, три! Раз, два, три! Раз, два, три! Дыши, чтоб я слышал!

Мне пятнадцать. Я – стриженный «под канадку» худой невысокий подросток. Я молочу по лапам в секции бокса. Тренер кричит на меня, потому что я все время забываю правильно дышать. Бью неплохо, но вот дышу с задержками. А так нельзя. Так я выдохнусь слишком быстро. Очень быстро.

– Давай отдохни тридцать секунд… глотни воды. Еще один раунд, и идешь на грушу.

Тренеру за пятьдесят. Такой боксер до последней капли крови. Нос ломаный-переломанный, как у древнеримского легионера. Будто не на боксе пострадал, а палицей от варваров по лицу через шлем получил. Голова седая, как снег. Волосы короткие. Большие залысины. Глаза спокойные, светлые, а взгляд хлесткий и быстрый, как хороший джеб. Сколько через него мальчишек прошло уже. Думаю, и сам сказать не сможет. Кто-то стал чемпионом, кто-то так, для себя. Кто-то бросает через месяц-два, а у кого-то любовь на всю жизнь. Я тренируюсь три раза в неделю. Мы ходим с моим товарищем детства, Костиком. Где он сейчас… Через несколько лет нас разведет судьба, а сейчас я бью по лапам тренера, а он – по груше. Потом мы наденем на головы драные, видавшие виды потные шлемы и выйдем на ринг, чтобы, обливаясь потом, теряя рассудок и последние силы, отстоять три раунда со случайным партнером. Иногда мы стоим друг против друга, и тогда все – дружбе конец. Это уже не игра, тут каждый хочет что-то доказать другому. Поэтому спарринг становится делом крайне личным. Костик не раз разбивал мне в кровь нос, а я отправлял его на пол четким ударом в печень хватать воздух ртом. Мы были равны, и оттого наши сражения были еще более яростными. Но сегодня против меня – рослый худющий парень с длинными, как у гиббона, руками. И я прыгаю вокруг него, пытаясь порвать дистанцию. А он расстреливает меня прямыми издалека, как снайпер с вышки, откуда весь город как на ладони, только высунься – сразу в лоб. Я представил его немецким офицером, засевшим на третьем этаже нашего универмага. Сталинград. Камня на камне нет уж. Только вот универмаг стоит, вокзал, фонтан этот знаменитый с детьми. А мне нужно через всю площадь пробежать, ворваться в здание и захватить фельдмаршала Паульса, и всё. Конец битве! Ставлю советский флаг на крыше и кричу: «По-бе-да!»

Ба-бац! Четко в голову мне. В лоб. Даже через шлем пробивает. Голова отлетает назад. Больно шее. Ба-бац! Не пускает меня. Большая часть ударов, конечно, приходится в перчатки, но иногда, когда я пытаюсь хоть что-то сделать, дотянуться до его торчащей на тонкой несуразной шее головы, мне прилетает четко в лоб. Тощие и длинные боксеры – опасные соперники. Жилистые, сухие. Они только кажутся слабыми. Вот смотришь на такого, думаешь – ветром сдует. А его дубинкой не перешибешь. Кость, сухожилия, мышцы – ничего лишнего. Если научится такой оборону держать и бить правильно, то держись. И я вот держусь. Выхватываю от такого по полной. Первый раунд закончился. Я почти без сил. Устаешь так вот прыгать и пытаться прорваться. Так и не дотянулся ни разу, а пропустил хорошо раз восемь. Тренер говорит, что я должен его самого вытягивать вперед, чтобы легче было порвать дистанцию, сближаться, а потом уходить не назад, а вбок за спину. Чтобы быть на средней, неудобной ему позиции, а не на линии обстрела. У меня в голове сразу возникают картинки совещания перед боем. Мои бойцы-красногвардейцы укрылись за подбитым немецким танком. Старший лейтенант, пожилой уже мужчина, прошедший и Гражданскую и Первую мировую, говорит, что единственный шанс – это обойти сбоку. Нужно прорваться, отвлечь на себя огонь, а вторая группа обойдет справа. И мы все понимаем, что тот, кто должен отвлечь, не выживет. И бойцы смотрят друг на друга. А потом один из них тянет руку вверх, потом еще двое. Что-то отдают другим ребятам. Письма, приготовленные для отправки домой. Кто-то крестится, а потом молча, с автоматами наперевес, выпрыгивают из-за защитной брони. И мы смотрим им вслед, как они тают в пропахшем порохе облака, и понимаем, что больше не увидим их никогда…

Второй раунд. Я порхаю, уклоняюсь от прямых. Пытаюсь спровоцировать на боковой, чтобы нырнуть под руку, а потом одним легким движением, повернувшись подобно циркулю, оказаться сбоку напротив челюсти и расстрелять врага буквально в упор. Пропускаю меньше. Я жду каждый его удар, высматриваю его и уклоняюсь то вправо, то влево. Парень бьет одиночными. Понимает, что попытка провести серию может ему дорого стоить. И вот – возможно, усталость дает о себе знать – его рука начала возвращаться в защиту чуть медленнее, чем раньше. И я выманиваю его, подставляя под удар уже весь красный под шлемом лоб, пытаюсь увернуться, но действую слишком открыто и все же пропускаю вскользь. Зато подныриваю под руку, разворачиваюсь на месте и выстреливаю заученную до автоматизма тройку «левый прямой, правый прямой, левый боковой». Два из них попадают в цель. Все! Мы в доме! Теперь надо прорваться на третий этаж. Я опять подныриваю, стараюсь держаться так, чтобы сзади него были канаты. Он бьет боковые, я ныряю под них, бью в корпус. Тут уже ближний бой, за каждый этаж, за каждое темное помещение с разбитыми окнами, тут со снайперской винтовкой уже не повоюешь, тут мой автомат ППШ куда эффективнее. Все, сигнал! Второй раунд явно за мной. Я иду в угол. Усталый, но довольный. Голова гудит. И впереди еще третий раунд, где соперник тоже сделает необходимые выводы и будет осторожнее. Будет меня гонять, контролируя центр, расстреливать дальними, я буду лезть на рожон и получать, но в конце концов я все же прорвусь опять, потому что подобрал уже ключ, взломал его систему, потому что я знаю, чем жертвовать и за что воевать.

А потом мы сидим с Костиком на длинной скамье в раздевалке. В потных майках. У меня вон даже дырка на боку. Цвет маек уже точно не определить. Их столько раз стирали c другими цветными майками, что все цвета смешались и стали каким-то одним сероватым цветом. Мы едим бутерброды с колбасой, захваченные из дома. Жадно впиваемся зубами в криво порезанные куски советской буханки с ломтями «докторской». Сил нет вообще, хочется только есть, пить и спать. Но пища делает свое дело, и холодный душ тоже (почему-то почти никогда не работает горячая вода). И вот мы идем с тренировки с сумками через плечо, футболим огромные золотые кленовые листья и взахлеб делимся впечатлениями.

– Ты видел, как я его? А он меня?! И я его! С уклоном! – кричу Костику в лицо я.

Он мне тоже что-то кричит. Нам обоим совершенно плевать, как, кто, кого там. Нам важно поделиться. Слушать в этом диалоге необязательно.

Потом мы замолкаем на время. Идем минуты три, шурша листьями. Воздух звенящий, холодный, влажный. Какой всегда бывает в конце октября. Последний осенний. Вот-вот задует совсем другой острый северный ветер, и золотые листья скроет слой первого снега. А когда он, конечно же, сойдет, то вместо золота на тропинках парка, на асфальтовых дорожках за школой, на лужайках за домом будут коричневые гниющие останки осени.

– А я всегда представляю, что я на войне. И не просто на войне, а на Сталинградской битве. И вот против меня немцы. Странно, конечно, так думать, но мне это помогает, – говорю я Костику.

– Ну ты и фантазер! – смеется Костик. – На войне. Ха-ха. А у меня все просто. Я все время думаю о бутерброде в раздевалке. И что этот парень, который сейчас против меня, он его обязательно заберет и сожрет, гад, если я его не побью. И ты знаешь, тоже работает! – Костик засмеялся.

Мы идем по длинной алее, усыпанной листьями, наш юношеский смех плывет над нами в звенящей тишине октября, и может показаться, что это лучшие мгновения жизни. Хотя ничего такого особенного не происходит. Просто ты молод, просто ты жив, просто ты все это так явно чувствуешь, что не можешь этому не радоваться. А на встречу нам – две девочки из нашей школы, но на класс младше. У одной из них сестра двоюродная с нами вместе учится. Мы здороваемся, шутим, переглядываемся как-то совсем не как обычно. И что-то возникает между нами. Между мной и этой вот сестрой. Она маленькая, вертлявая шатенка с яркими чертами лица. Про себя я ее сразу обозвал бельчонком. Есть что-то общее. Шустрит, смеется, а глаза молниями сверкают. И вот я уже не понимаю, где Костик и куда делась ее подруга, и мы идем по парку вдвоем. Я что-то оживленно рассказываю. То про индейцев, то про войну, то про новый фантастический фильм, который я посмотрел у друга на видеомагнитофоне. Болтаю, как птица-говорун, без умолку. Шучу, смеюсь, и она смеется. И вот уже понимаешь, что то счастье было совсем и не счастье вовсе. А вот теперь, теперь это уж точно, – лучший день в моей жизни! И вот мы уже неловко держимся за руки и сворачиваем во дворы, а я иду и все думаю, как бы мне поцеловать ее на прощание. И еще пригласить бы в кино на завтра. И как вообще дожить до этого завтра… И тут перед нами вырастают тени. Мальчишки. Человек десять. Звучит традиционное «Пацан, ты с какого района?». И я начинаю оглядываться, чтобы понять, а куда я, собственно, вообще забрел, и с ужасом понимаю, что я на вражеской территории… Я, наверное, никогда не пойму этого чувства юмора нашей Вселенной. Как она, шутя, лишь сдвинув верхнюю карту, меняет весь расклад дня – самый лучший день превращается в самый худший. И вот ты только что смеялся, шутил, а вот ты уже, боясь опозориться перед дамой сердца, отвечаешь дерзко, нагло, как не пристало отвечать одному десятерым, и вот дама сердца визжит, а тебя бьют, бьют, бьют. Ты сразу падаешь на асфальт, а по тебе проходится куча ног, по лицу, по ребрам, а потом один из них, тот, кого я послал куда подальше, командует тащить меня куда-то. Он на кураже. Улицы пусты. Меня тащат по пустой октябрьской улице на пустырь, и, зарядив еще раз под дых, толкают в открытый заброшенный колодец. Я лечу, пытаясь схватиться хоть за что-то, чтобы замедлить падение, срываю ноготь на указательном пальце, стараясь вцепиться в бетон, а потом падаю на покрытое мхом и слизью твердое каменное дно…

Я опять здесь. Помню это темное пространство на ощупь до мелочей. Тогда, пятнадцать лет назад, придя в себя, избитый, истекающий кровью, я шарил именно по этой стене своими расплющенными в мясо ладонями. В тот раз прошло несколько часов, прежде чем меня нашли и извлекли на поверхность. Девочка – ее звали Света – догадалась позвонить сестре, та рассказала своим родителям, а те позвонили сначала классной, а потом уж и нашли телефон моих… представляю, что они пережили в тот момент…

И вновь я тут. В этом колодце. Тогда меня вытащил буквально на руках спустившийся по опущенной вниз лестнице кто-то из пожарных, которых вызвали вместе со «скорой» и милицией, просто до полного комплекта. А сейчас никто не спустит мне лестницы и не протянет руки, да и наверху меня не ждет никто, кто бы мог мне помочь. Я сам за себя. Что мне всем этим хотят сказать? И, главное, КТО? Кто говорит со мной через все эти видения? Мне вдруг вспомнилось лицо, которое не давало мне заснуть в монастыре, мое собственное лицо, лицо ангела-хранителя, лицо брата-близнеца, оказавшегося менее удачливым, чем я. Чье-то лицо… Того, кто знает намного больше, чем может сказать. Я сам за себя. Мы вообще всю жизнь сами за себя. Всегда. Наше право – быть еще за кого-то. Выбирать тех, за кого мы будем биться, как за себя самого, но требовать от кого-то рвать связки и сбивать в кровь кулаки за нас мы не имеем права. Это выбор каждого. А все, что происходит с нами, – это все наше. Наша жизнь, наши ошибки, наши поступки, наше большое приключение и наша большая боль. Кроме меня, нет никого, кто разделит ее со мной. Я один в этом колодце, от рождения и до смерти. Когда знаешь, что помощи нет и не будет. Когда ты просто вот так сидишь в темноте, тебе доступна эта простая и жестокая истина – ты принимаешь все таким, как есть. Иначе ты просто сходишь с ума. Будешь срывать ногти, пытаясь вскарабкаться по почти гладким бетонным стенам, будешь терять голос и последние силы, отчаянным криком потрясая густую и безучастную темноту. Но я не буду ничего этого делать. Как и тогда, пятнадцать лет назад, я гордо сяду на пол, спиной к стене, буду смотреть в темный круг неба над головой и улыбаться. Потому что я знаю, что мне несказанно повезло. Я прожил такой день. Я столкнулся с локомотивом Судьбы и, кажется, опять выжил. Господи, как вообще из этого мальчика, взахлеб читающего книги Джека Лондона и Фенимора Купера, грезившего морскими походами и покорениями гор, отчаянно дравшегося на ринге с другими, такими же не знающими страха пацанами, как из этого гордого, мечтательного, несгибаемого мальчугана выросло все то бесформенное ничто, каким я вдруг стал, потеряв остатки детства? Ну почему? Почему мы все, когда маленькие, такие настоящие?! А потом, потом мы вдруг будто заболеваем. Забываем все мечты, все идеалы. Идем на компромисс за компромиссом, предаем и предаем, сначала самих себя, а потом, уж войдя во вкус, любого. Вот о чем я думал, сидя в этом колодце. Вот что и кого я вспомнил, сидя на склизком, покрытом мхом полу. Я вспомнил себя в момент, наверное, самой большой своей физической немощи и, наверное, самой большой своей духовной силы. Тогда я сидел, размазывал кровоточащим кулаком по лицу грязь и вспоминал всяких героев. Пионеров-героев – советских святых, детей-мучеников. Героев Древней Греции, вспоминал своих любимых марсианских воинов-иттов, индейцев Сиу и воинов Чингисхана. Всех этих, таких разных, существ, имеющих лишь одно общее качество – отвагу. А сейчас я сижу на этом дне и вспоминаю себя. Того, каким я был. Испытываю сумасшедшую любовь к этому такому далекому и такому уже совсем забытому мальчику. Я так хочу его обнять. Я так хочу опять стать им.

Эта мысль во мне такая яркая и четкая. Как пробуждение. Будто спал – и вот проснулся. Смотрю на все вокруг глазами, еще не привыкшими к этому миру, после сна. Колодец начинает исчезать, стены мутнеют, становятся прозрачнее, и темнота превращается в легкий туман… Я опять в чуме, лежу на шкурах, раскинув руки в стороны, а надо мной – как в колодце из видения – ровный круг неба, несколько звезд и край удивительно яркой луны.

Глава 3

Старый шаман

В тридцать восьмом Пэля встречал свою восемнадцатую зиму, когда в их стойбище прибрели замерзшие, без крови в белых обмороженных лицах восемь еле живых мужчин – отряд красноармейцев. Семь совсем желторотых тощих бойцов и один постарше – на коротких ногах, плотно сбитый мужчина с фигурой деревенского мясника и глазами бухгалтера из сельпо.... Была у них одна издыхающая лошадь и две упряжки визжащих от голода и холода собак. Штук по шесть в каждой. Прежде было по восемь, но четырех собак съели в пути. На одной из упряжек завернутый в мешковину лежал мертвый человек. Тот, кто оказался слабее всех и первым проиграл бой Северу. Экспедиция.

Народ Пэли тогда шел на юг. А красноармейцы – на Север. Худшего времени придумать было сложно: буран шел за бураном, морозы лютовали и иногда температура падала за минус пятьдесят. У двоих красноармейцев были сильные обморожения рук и лица. С одного взгляда Пэля понял, что домой многие из них не вернутся, а часть вернется, потеряв в тундре все свои жизненные силы. Не каждый может отправиться на Север, вступить в схватку с суровой стихией и выстоять, не растратив себя. Не каждого Север примет. Да и прежде, чем принять, устроит ему испытание. А там от человека зависит, сможет ли он победить – силой своей воли, знанием, умением выжить в необозримых ледяных просторах, выстоять. Или остаться здесь навсегда, став частью тундры. Они сидели у огня в одном из чумов, молча грелись, не в силах говорить, а отец Пэли кормил их мороженым муксуном. От оттаявшего муксуна по их молодым, краснеющим в тепле щекам и бородатым подбородкам тек блестящий жир, и языки пламени отражались в его каплях. Старший их тоже ел. Подхватывал короткими пальцами белый искрящийся ломоть рыбы и отправлял себе в рот целиком. Жадно, но деловито. Пэле вспомнился великан Ягморт, служитель и помощник злого бога Омэля из сказки, что рассказывала ему бабка. Тот вот так же запросто отправлял в рот целиком оленей и людей, пока великий воин Кудым Ош не загнал его обратно в подземелье и не привязал к центру Земли сплетенным из волос своей красавицы-жены Нурэ арканом.

Когда сознание путников восстановилось и вместе с жирным мясом сига в их тела вновь вернулись силы, старший откинулся назад на шкуры и стал деловито крутить папиросу. Бумагу и табак он извлек из маленького красного портсигара. Остальные восприняли его действия как команду «разойтись», и уже через пять минут почти все молодые бойцы спали вповалку, впервые за долгое время в тепле и покое, с полными желудками. Женщины тем временем покормили и отогрели лошадь, дали еды собакам. Тогда так было принято – каждого встречать, кормить, поить, отогревать. Неписаный закон тундры. Потому что никто не знал, когда помощь понадобится ему самому. Простое правило выживания, цепная реакция, выполнение которой гарантировало спасение многим и многим путникам на протяжении тысяч лет в этих суровых краях.

– Меня Осип зовут. Осип Геннадьевич Волохов. Командир специального научно-экспедиционного отряда, – представился отцу Пэли, выдыхая плотное облако горького дыма, комиссар. – Тот мертвый (Осип кивнул головой куда-то в сторону завывающей ветром улицы) – профессор истории из Ленинградского института. По идее, он был тут старший, но вышло так, что помер. Теперь мне нужно дело начатое заканчивать, а с погодой – сами видите как… – Осип посмотрел стеклянными глазами куда-то вдаль.

– Погода портится, – кратко ответил отец Пэли.

Он был крупный. Говорил всегда четко и по делу. Ничего лишнего. Так же двигался. Никаких лишних движений. Если сидел, то сидел, а бежал – так бежал. Звали его Вэде, как богатыря древнего. Именем своим он гордился. И, кажется, считал себя потомком этого самого древнего северного зырянского богатыря. Пэля был совсем не похож на отца. Больше в мать пошел. Невысок, слаб, тих. Шустрый, кроткий, как тень от зайца. Зато мать была красавицей. Большеглазая, тонкая. Ее отец был одним из восьми великих шаманов их народа, а мать – смешанная, из села Помоздино. Она тоже с духами общалась, и Пэля все чаще слышал шум их и верил, что однажды и сам будет говорить с ними.

Комиссар и отец сидели друг напротив друга. Между ними мерцал слабый огонь в очаге. Комиссар курил. Отец молча наблюдал за ним. Пэля сидел чуть сбоку от них. Тонкий свет от костра не освещал его лица, и ему казалось, что его и нет в чуме. И молодых красногвардейцев тоже нет. Есть только отец и комиссар. И вот сидят они друг напротив друга и молчат. А Пэле сразу стало понятно, что сейчас что-то произойдет. Что это не просто молчание. В этом молчании он четко слышал разговор духов.

– Нам, по всему, помощь ваша нужна. Как вас зовут, товарищ? – на выдохе, с дымом и легким гортанным хрипом спросил комиссар.

– Меня зовут Вэде. Это мой чум, моя семья. Это наше стойбище. Я тут старший. Можете быть у нас гостями сколько нужно. Погода портится, и мы скоро пойдем на юг дальше. Можете идти с нами до самой большой земли.

– Вэде… Тут ведь такое дело. Я бы, поверьте мне, пошел бы с вами на юг с огромным удовольствием. Но этот профессор умер… а у меня есть долг. Вы знаете, что такое долг, Вэде? Это когда хочется тебе или не хочется, а надо отдавать. – Осип затушил окурок о подошву своего мехового сапога, достал тут же из портсигара новую папиросу и, шумно чиркнув отсыревшей спичкой, закурил вновь. – И я, и мои товарищи хотят лишь одного – поскорее исполнить долг и вернуться домой. Но, не исполнив его, мы вернуться не можем. Мы тут уже больше двух месяцев, и мне все больше кажется, что мы в полнейшем тупике. Пока еще был жив профессор, у нас был шанс, но сейчас мне совершенно ясно, что без помощи нам никогда не исполнить свой долг. И тут ведь, надо же как интересно, мы приходим к вам. А я ведь кое-что понимаю про вас и знаю, что вы именно тот, кто нам и нужен, товарищ Вэде.

Говоря это, Осип иногда поглядывал вверх и вправо куда-то в темноту. Пэля сначала не мог понять, что именно привлекло внимание комиссара. Лишь много позже, когда уже их семья снималась с места и разбирала чум, Пэля снял со стены в том углу небольшой черный предмет – семейный оберег, который достался его матери от своего отца, знак принадлежности к знаменитому роду верховных шаманов…

Осип пристально посмотрел в глаза Вэде. Тот смотрел в глаза Осипа. Они сидели и в полнейшей тишине смотрели в глаза друг друга. Возможно, в этот момент между ними происходил какой-то особенный диалог. Каждый испытывал на силу другого. Искал трещинки и неровности в духе, чтобы понять, как вести себя с ним дальше, когда применить силу или, напротив, доброе слово, чтобы получить желаемое. И ведь каждый из них уже точно знал, чего он хочет. Осип хотел, чтобы Вэде привел его отряд к месту, которое они безнадежно искали уже долгие тридцать девять дней, а Вэде уже давно понял, что Осип не несет в себе никакого добра и миссия его, скорее всего, тоже ничего хорошего не сулит ни ему, ни всем, кто с ним свяжется, а потому хотел лишь одного – чтобы солдаты поскорее покинули его дом. Но древний закон гостеприимства велел ему быть добрыми с ними и принимать, как родных, несмотря ни на что.

– Плохое время вы выбрали для своих поисков, – Вэде знаком показал бесшумно возникшей тени своей жены Аньтуй, чтобы она сделала им травяного завара. – Сейчас нужно идти на юг. На Севере выжить сложно. Еды нет. Олень гибнет. Тундра сурова.

– На Юге мы уже искали… И следы того, что мы ищем, ведут на Север. И я как представитель Советской власти хотел бы просить вас помочь нам. Скажите, Вэде, вы коммунист?

Вэде невольно улыбнулся. Его впервые в жизни спрашивали об этом. Он толком и не знал, что такое «коммунист». Да и самих красногвардейцев он видел четвертый раз в жизни. Северные узнавали о сменах власти и ее курса только весной, да и то через южных зырян, когда те приходили к ним менять меха и оленину на разные необходимые в хозяйстве вещи. Пару раз встречал Вэде полярные экспедиции, но те были люди сугубо гражданские и разговоры вели только о своих маршрутах, погоде, интересовались культурой и фольклором, и ни разу никто не интересовался, коммунист ли он или кто-то из его племени. Вэде знал, что советская власть строит огромные лагеря, где трудятся в неволе люди, знал, что в нескольких селах без следа исчезли шаманы после того, как побывали там представители советской власти, но истории эти были для него как страшные сказки. Сам он привык верить только в то, что видел сам. А сам он последние двадцать лет видел только тундру, Сибирь, горы Северного Урала да ломанные штормом торосы северного моря. Вэде и его племя не шли особо на контакт с оседлыми и предпочитали сохранять свой уклад жизни, живя по законам предков, и сам Вэде старался поменьше интересоваться внешним миром, чтобы не затуманивать его шумом свою голову.

– Осип, мы люди кочевые. Нас кормят олень и тундра. Мы идем за оленем туда, куда зовет его голос предков. И сами мы живем так, как говорят нам жить предки.

Вэде опять замолчал. Он не хотел обидеть гостя, не хотел обидеть его советскую власть.

– Вы, конечно же, слышали о Сорни-Най? – вдруг довольно резко и неожиданно громко, с металлом в голосе, как человек, которому до чертиков надоело все и который хочет приступить поскорее к сути, спросил Осип.

– Все знают Зарни-Ань, – ответил так же спокойно, как и прежде, Вэде.

В ответе он употребил более близкое ему имя древнего божества, так, как называли его у них в племени.

– Да… или Зарни-Ань… Сорни-Най, Зарни-Ань… по большой счету принципиальной разницы нет, – Осип поудобнее развалился на оленьих шкурах.

Один из красноармейцев, совсем молодой светловолосый парень с оспинками на лице, проснулся и, привстав на руках, уставился на сидящих у костра людей так, будто пытался понять, где он вообще сейчас находится и что делает. Языки пламени плясали в его светлых глазах, в которых еще горели остатки далекого и теплого сна.

– Был бы жив профессор, он бы вам много чего рассказал про эту Сорни-Най, вот уж он был специалист большой по ней. А я так… Слуга народа, можно сказать. Ну и вы бы, Вэде, наверное, тоже многое могли бы рассказать профессору. Вышел бы приятнейший разговор. А со мной, что, какие разговоры? Он жизнь свою потратил, чтобы разобраться во всех этих хитросплетениях. А я хоть про нее услышал тоже не вчера – десять лет уже прошло… в двадцать восьмом году, в одном лагере – да человек я не ученый. Я, как и сказал, слуга народа, партии и товарища Сталина.

Осип затих, ожидая, что Вэде произнесет хоть что-то в ответ на его слова, но тот сохранил молчание.

– В двадцать восьмом служил я на Соловках, и был у меня один заключенный, профессор Петербургского университета, большой знаток археологии и Севера. Так уж сложилось, что он мне поведал, что здесь вот, в этих краях, было главное скопище восьми верховных шаманов, где стояли все главные древние идолы во главе с древним золотым идолом – бабой из чистого золота. Она и есть эта самая Сорни-Най. Профессор тот, правда, умер скоро… Но я историю его запомнил, и, когда меня направили в Ленинград, нашел другого профессора. Ну а потом так все закружилось, что на время мне надо было эту историю оставить, но потом, в тридцать шестом, я к ней вернулся. И возглавил специальный экспедиционный отряд по поиску этой самой Сорни-Най. Понимаете, Вэде, какую ценность имеет эта статуя для советской власти? Как важно ее найти именно сейчас?

– Это не статуя, – тихо и все так же спокойно ответил Вэде.

– Ох… товарищ Вэде… Мне ли не знать, что это. Мне наш профессор все уши про нее прожужжал. Статуя, статуя… Только не совсем понятно, откуда она взялась тут, эта статуя. Есть версия, что в четыреста десятом году нашей эры угры, принимавшие участие в разграблении Рима, вернулись на родину к Ледовому океану и привезли с собой эту золотую статую. Что это на самом деле – древняя римская Венера. А профессор думал, что она родом из Китая, что на самом деле это – статуя Будды. Вы слышали про Будду, Вэде, нет? Не важно… В общем, в китайском буддизме Будда сливается с образом богини Гуаньи. Жаль, профессор помер. Он бы нам рассказал сейчас. Любил он это дело. А я что, мне сказано доставить эту статую в Ленинград. А мы – люди служивые, нам приказано, мы исполняем. Вызывает меня товарищ Анастас Михайлович и спрашивает: «Осип Геннадьевич, а не хочешь ли ты отправиться на Север и послужить Родине, добыть эту статую, о которой ты нам рассказывал?» А я отвечаю, что если надо, то хочу. Потому как у нас иначе быть не может, понимаете, Вэде? – Осип закурил снова. Еще один молодой красноармеец проснулся и привстал на руках, обратя опухшие глаза на огонь.

– Тут ведь все не совсем просто, Вэде. По большому счету, отказать вы мне не имеете никакого права. Хотя я понимаю, что у вас помогать мне желания никакого нет. Более того, вы, наверное, против того, чтоб мы нашли это самую Сорни-Най. Пять лет назад из ЧК уже выезжал на поиски золотой бабы отряд, искали они тогда у хантов, сильно восточнее ваших земель. Была информация о большом скопище и что баба там тоже, так вот ханты всех наших постреляли. Потому я тут не один, а с солдатами. Вы не смотрите на то, что они все молоды. Стреляют исправно. Настоящие бойцы Красной армии. Кстати, всех тех хантов и многих других в том районе чуть позже перестрелял отряд ЧК. Так что с властью спорить смысла нет, на то она и власть. Тем более советская, – Осип привстал на своем ложе, приосанился.

Ему явно очень нравилось быть представителем этой самой власти. По сути, он всегда считал, что он и есть власть.

– Так что, Вэде, вы пойдете с нами и поможете найти эту Сорни-Най. А потом вы будете свободны. Вернетесь к себе и будете жить-поживать и бед не знать. А если не пойдете, то значит это, Вэде, что вы и все ваши люди – враги народа, советской власти и товарища Сталина. А разговор у нас с врагами короткий. Я бы никому не советовал становиться врагом советской власти.

Осип говорил все эти слова очень важно, будто на заседании суда. Возможно, ему даже на мгновение показалось, что он и правда в стенах советского суда в Ленинграде, где он несколько месяцев назад давал показания по делу одних физиков – английских шпионов, а не в комякском чуме, далеко на Севере, на границе тундры. Силы в его словах было столько, будто и правда за ним стояла вся советская власть. Вот так верил Осип в свою власть, и в себя, и в дело свое. Сейчас, много лет спустя, Пэля часто думал, был ли этот Осип чистым злом или и в нем Бог разместил крупицы добра? Ведь во всех они есть. Во всех зверях, даже самых лютых. Волках, росомахах, медведях, которые убивают не задумываясь, отнимают жизнь, и у человека могут, и у зверя любого… Во всех есть это Добро. А есть ли оно в плохих людях? Или они отдают его за право быть частью большого чистого Зла и не бояться ничего, ощущая за спиной его мощь? Тогда, после слов Осипа, Пэля понял, что в их дом пришла беда. Пришла неминуемо, что это испытание Жизни, которое им всем предстояло преодолеть, чтобы идти потом снова по своему Пути. Пэля был совсем молод, но он понял, что этот день и эта встреча изменят жизнь его семьи навсегда. И отец его понял это. Но ничего не ответил Осипу. В чуме повисла липкая, душная тишина. И вдруг Осип как заорет:

– Отряд, по-о-одъем!

Сонные бойцы повскакивали. Молодые крестьянские лица. В оспинах. Трут глаза. Пытаются стоять ровно. Кто-то ищет шапку, кто-то на ощупь – винтовку на полу. Встали все. Смотрят, глазами хлопают на командира. А тот между ними и Вэде, и матерью Пэли, и самим Пэлей. У костра, весь черный, как темный демон, вышедший из центра Земли.

– Примкнуть штыки! – скомандовал Осип, и солдаты послушно, как зачарованные, вроде тех, кто обопьется сока травы ной-ной и ничего больше не слышит, кроме голосов духа, начали прилаживать к винтовкам длинные черные штыки.

Вэде молча сделал шаг вперед, но Осип достал здоровый черный наган и направил его на грудь отца.

– Ну что, Вэде, время решать. Ты помогаешь нам или ты и вся твоя семья – враги советской власти?

Вэде молчал. Лишь Айтунь еле слышно всхлипнула.

– Отряд, целься! – закричал Осип, и одуревшие, ничего толком не понимающие солдаты направили винтовки на людей, которые только что кормили и отогревали их.

Время остановилось. Пэле показалось даже, что огонь в очаге перестал потрескивать и замер.

– Ну что, Вэде?! – продолжал Осип. – Сейчас я скомандую, и всех вас как врагов народа… Именем советской власти! И потом всех тут твоих тоже! А? Как тебе?! И мы пойдем дальше! Или нет! Патроны нам нужны! Понимаешь, патроны где мы достанем? А нам еще долго ходить, ты же нам не хочешь помочь найти эту чертову золотую бабу! Так что, извини! Патроны будем беречь! – Осип вошел в раж.

Его лицо искажала какая-то сумасшедшая гримаса блаженного. Он совершенно преобразился и превратился в дикого зверя или лютого демона из бабушкиных сказок. Только это все не сказка, а вот он, стоит и целится в отца!

– Ты ходил, Вэде, в штыковую атаку? Молчишь?! Не ходил, думаю. А я ходил. И бойцы мои ходили! Знаешь, как сложно убивать штыком человека! Я знаю! Я убивал не раз! Еще в Гражданскую. Втыкаешь в него. В грудь. Поворачиваешь винтовку в пол-оборота, так, чтоб все нутро разворотило, и выдергиваешь. И опять втыкаешь, поворачиваешь и выдергиваешь. Звучит просто. Но надо воткнуть раз пять, чтоб такой мужик, как ты, дух испустил. Раза два твоей жене. Да и сын тоже с одного раза не сдохнет. И вот тогда вы все пожалеете, что не захотели нам помочь и не показали дорогу! Когда будете умирать тут на полу и держать кишки свои в своих порезанных руках! А, Вэде! Стоит того эта золотая баба?!

Но отец молчал. Он словно провалился в какой-то свой мир. Тело его осталось тут, а душа улетела куда-то. Пэле подумалось, что отец покинул тело, чтобы посоветоваться с духами предков, что делать в такой ситуации, как быть. Так тогда подумалось Пэле. Уж больно пустой и бессмысленный был взгляд отца. А Осипа это еще больше выводило из себя. Пэле показалось, что вот-вот и лопнет он, и из лопнувшего шва прямо в центре головы вырвется пламя. Но Осип не лопнул, а толкнул в плечо одного из солдат и знаком показал ему выйти вперед.

– Это Карп. Боец Красной армии. Карпу примерно как и твоему сыну, может, лишь чуть он старше. Он уже почти два года служит и бывал в разных историях, но вот он один только в штыковую не ходил. Молодой еще. Гражданскую не застал. Да и волнения тоже. Вот он не умеет быстро убивать штыком совсем.

Карп уставился на Осипа словно рыба карп, вытащенная умелым рыбаком на берег. Смотрит, глаза выпучил, ртом воздух глотает. Понимает, к чему клонит командир, и руки сами трясутся.

– Давай, Карп. Проткни этого малого штыком. Давай!!! Это приказ! – заорал Осип, и Карп, пошатываясь, шагнул к Пэле.

Бойцы же нацелились на Вэде и Айтунь. Пэля и Карп смотрели друг на друга. Между ними – винтовка с пристегнутым штыком. И никто из них не хотел, чтобы происходило то, что происходило сейчас с ними!

– Ну что же ты?! По команде! Давай! – заорал Осип, и Карп отшагнул назад, чтобы прицелиться и ударить Пэлю штыком в грудь!

– Стой! – вдруг громко, сильно, ясно, как ветер в марте, прозвучал голос вернувшегося в тело Вэде. – Стой! Я отведу вас, куда вы только захотите! Только уходите! Уходите вместе со мной! Прямо сейчас!

И, немного подумав, бросил быстрый взгляд на жену свою и на сына. Взгляд, который Пэля не забудет никогда. В нем было все. Все, что мог сказать Вэде словами, если бы был разговорчив. Вэде, словно дикий зверь, инстинктом понял главное – нужно увести этих людей подальше от дома. А там пусть будет что будет. Он, как волк или лисица, поведет их подальше от своей семьи, будет плутать с ними по тундре, пока тундра не заберет все их силы, и он не сможет сам тайными тропами вернуться домой в полной уверенности, что они его следов уже не найдут никогда. Вот что прочитали в глазах Вэде его жена и сын. Собирался ли Вэде показать им место скопища и Зарни-Ань? Пэля был уверен, что нет.

Осип знаком приказал опустить винтовки. Он шагнул к Вэде и похлопал его по плечу, как бы говоря: «Ну вот видишь, выходит, и ты за советскую власть». В углу беззвучно плакала Айтунь…

На утро красноармейцы ушли. С ними ушел Вэде. Восемь военных и один проводник. Девять живых и один мертвый в повозке. Тогда Пэля не думал об этом, но спустя много лет он начал задаваться вопросом, а может, отец поэтому захотел пойти с ними, чтобы стать девятым? Заменить собой умершего, чтобы наверняка они ничего не нашли. Чтобы наверняка состоялась великая жертва Девяти душ. Больше их никогда не видели. Говорят, пара совсем одичалых собак по весне вышла к одному из стойбищ. И все. Сорни-Най забрала их всех.

Я сидел у костра. Слушал тихий рассказ шамана, и мне казалось, что я перенесся в тот вечер тридцать восьмого года, в тот чум. И сам смотрю, как гордый Вэде под прицелами штыков соглашается идти в ледяное безмолвие, чтобы увести врагов и беду подальше от дома и самому сгинуть, пропасть навсегда, сохранив тайну золотого идола.

– А что было потом? Нашла ли советская власть вашу Сорни-Най? Ведь наверняка, когда пропали бойцы, могли послать новых?

– Потом началась Большая война. После войны искали ее и не раз, но нет на Севере такого человека, который бы выдал ее тайну. Ее не найдут никогда. Прежде всего потому, что она давно пробудилась и перестала быть идолом. Опять стала духом.

Шаман закрыл глаза и что-то тихо забормотал себе под нос. Так он сидел минут десять, а я боялся громко дышать. Сидел тише воды в ледяном колодце, и легкий шепот огня да молитва шамана обволакивали меня, как одеяло из оленьей шерсти, унося в другой, сказочный, мир. Вдруг Пэля резко выдохнул воздух, будто выпустил его весь-весь из своей груди, и заговорил со мной ясным и сильным голосом.

– Я рассказал тебе эту историю, потому что заглянул в твое сердце. Там нет зла. Ты здесь потому, что ищешь свой Путь. А жаждущий найти себя и свою дорогу не несет беды. Ты должен простить наших молодых ребят. Горе застлало им разум. Много плохого творится тут в последнее время, с чем они, как и мой отец когда-то, не могут смириться и готовы отдать жизни свои, чтобы отвести беду.

– Вы про нефтяную вышку? – поинтересовался я.

– Те места, где хотят вести большую стройку, – места священные. Там и было когда-то скопище, о котором знал Осип в тридцать восьмом. Таких мест всего восемь. Сейчас нет там Сорни-Най, нет других Богов. Все они стали духами и многие находятся в мире в той земле. Нельзя беспокоить их никакому смертному. Иначе придет в этот мир большая беда…

– Даже не знаю, что сказать… От меня точно ничего не зависит, – грустно вздохнул я, действительно понимая, что ни я сам, ни даже целая армия шаманов не в состоянии помешать данной стройке…

– А ты передай мои слова тому человеку, встречи с которым ты давно ищешь, да что-то позабыл об этом, – шаман приблизил ко мне свое старое морщинистое, как у шарпея, лицо так близко, что я невольно откинулся назад. – Время для этой встречи пришло. Тебе надо увидеться с ним. Рассказать про Сорни-Най, про эту землю, про все те беззакония, что творятся здесь. Про жену внука моего, которого забрали эти люди и держат у себя в заложниках, я тебе все-все расскажу, что тебе надо ему передать. А он, может, и сумеет остановить или хотя бы задержать большие беды, надвигающиеся на нас всех.

Глава 4

Живу

Я осторожно сделал первый шаг. Под ногой в дрожащей тишине хрустнул притоптанный, крепко схваченный сорокоградусным морозом снег. Тут же за спиной взорвал утренний воздух шум отъезжающего автомобиля. Я поморщился от запаха выхлопных газов и медленно снял повязку с глаз. Раннее утро. Солнце еще не встало. Усинск пуст, каким бывает только в эти предрассветные часы. Я стою у рынка под мигающим электрическим фонарем, а надо мной – огромное северное небо, а вокруг – город с раскрашенными в детские цвета типовыми домами. И я понимаю, что живу. Такое острое ощущение своей реальности бывает лишь несколько раз в жизни. Вот ни с того ни с сего, казалось бы. Вдруг. Ты открываешь глаза и смотришь на все как-то по-особенному. И внутри тебя, в каждой клеточке твоего существа, бьется, пульсирует, переливается всеми возможными красками самая настоящая жизнь. И все отходит в такие мгновения на второй план. Смерть, и потери, и неудачи, потому что ты вдруг ясно чувствуешь, что все это чушь собачья. Что самое главное – это жизнь. Во всех ее самых удивительных проявлениях. Самое странное приключение и самый бесценный опыт. Все, что у нас есть. Все, что мы должны прочувствовать, осознать и полюбить всей душой. Какой бы она ни была…

Я посмотрел на повязку, которой мне завязали глаза. Прямоугольный кусок черной ткани, сшитый из двух квадратов. Мне вдруг подумалось, что когда-то это была самодельная сумка для детской сменной обуви. Такой мешок для кед или кроссовок, затягивающийся шнурком с одной стороны. Я покрутил его в руках – и точно. На краешке вышито грубыми стежками «Вас. Гол. 1981 гр. 5 “Б”». Вот ведь. Просто сказку про мешок можно написать. Жил себе был мешок. Беды не знал. Носили в нем обувь в школу. Потом дети выросли и мешок забыли. Валялся он пару десятков лет в какой-нибудь кладовке. Но вот пришло время, мешок извлекли на поверхность, и он стал революционером. Я усмехнулся, нечаянно глотнув ледяного воздуха. Мне сразу стало как-то особенно колюче-холодно. Нужно было идти домой, в мою комнатку у бабки. Страшно хотелось по-настоящему выспаться. Так, чтобы прям спать, спать, спать и спать. Пока сам не проснусь. Потому что потом надо сразу идти к Гурзде и через него пробиваться к Папе. Неужели меня все же несет течением к моему кладу…

О кладе в последние дни я думал меньше всего. Нельзя сказать, что я не верил в него. Я просто не думал. Я никогда не забывал об истинной причине своего приезда сюда, но, понимая, что поспешные действия могут сильно навредить, просто заблокировал эту информацию внутри, чтобы случайно не сделать какого-то глупого неосмотрительного поступка или не ляпнуть чего лишнего. Тот факт, что меня само собой в итоге выносило на встречу с тем самым почти мифическим Папой, лишь подтверждало мою давнюю теорию, что лучший способ прийти к чему-либо – это помнить, куда ты идешь, и просто плыть по течению. Моя беда всю жизнь была лишь в том, что я далеко не всегда знал, чего хочу, или менял свои желания по ходу жизни хаотично и часто на противоположные. Вот и выходило, что река времени выносила меня вовсе не к тем берегам, о которых я мечтал в данный момент. Но вот клад. Нужен ли он мне? Хочу ли я обладать им? Что я буду делать, если все-таки заполучу свою долю? Уеду навсегда из страны в теплые страны? Вернусь в Москву? Честно говоря, я понятия не имел, что буду делать с деньгами. Но вот заполучить его очень хотелось. Какой-то внутренний пунктик появился. И когда я понял, что скоро, совсем скоро, я встречусь с Папой и смогу оценить ситуацию, обдумать, как лучше попытаться разыграть свою партию, то желание обладать кладом усилилось во много-много раз. Наличие клада вдруг перестало подвергаться всяким сомнениям. Я четко понимал, что он есть и что он будет моим.

Я быстрым шагом дошел до дома моей бабки. Пока шел, довольно сильно замерз. Видимо, от накопившейся усталости. Я открыл замок своим ключом и увидел обомлевшую бабку, собирающуюся на рынок. Я сказал лишь: «Здрасьте… Я вам все потом расскажу. Спать сейчас лягу». Бабка понимающе кивнула. Но по ее лицу я догадался, что шума мое исчезновение наделало и что к ней наверняка приходили и менты, и бандиты, а может, и еще кто.

Я снял свои брезентовые штаны, повесили их на стул. И в свитере и теплых носках доскакал до кровати и прям так залез под одеяло. Кажется, я не мылся целую вечность. Засыпая, я мечтательно подумал о теплой ванне с какой-нибудь вкусно пахнущей пеной.

Глава 5

Мечты

Когда-то, давным-давно, в другой жизни, на другой планете я проводил очередные каникулы на море. И по утрам мне нравилось ездить завтракать в маленький местный порт. Это даже был не порт, где швартуются большие суда, а простая стоянка яхт и рыболовецких катеров. Там было чуть ли не единственное кафе в этом испанском городке, где можно было подкрепиться в восемь утра. Здесь завтракали капитаны яхт и рыбацких баркасов перед отходом в море. Я заказывал себе душистый жареный хлеб, яичницу с золотистым беконом, круассан и крепкий черный кофе. Мне нравилось сидеть здесь и смотреть на белые очертания яхт, на их стремящиеся к небу мачты, на ленивых чаек, на вечно жизнерадостных моряков. Я как будто примерял на себя их жизнь. И искренне завидовал им. Мне тоже хотелось вот так же – выпить бодрого кофе, а потом встать за штурвал и укатить в море на поиски тунца или марлина. Я слушал их разговоры и понимал, о чем они говорят, совершенно не зная их языка. Я чувствовал, что значат их короткие обрывистые фразы, которые они бросали друг другу, я улыбался их шуткам и хмурил брови, когда кто-то из них рассказывал про неприятность, случившуюся с ним. Конечно, мне лишь казалось, что я понимал. У меня прекрасное воображение, и мне вполне достаточно маленького фрагмента, чтобы додумать или дофантазировать все оставшиеся элементы. Так встречал я свой день. Мне нравилось вставать так же рано, как эти капитаны. Я пил с ними кофе. А потом они уходили в море по своим делам, а я еще полчаса сидел за столиком и смотрел на корабли и яхты. И мечтал, что когда-нибудь заработаю денег и куплю себе такое же суденышко. Выучусь на капитана и буду ходить по морям. Одно из тех мечтаний, которое приходит на отдыхе и разбивается в пух и прах, стоит лишь вернуться обратно в Москву. Ты забываешь о яхте, забываешь, что хотел стать капитаном, пить кофе по утрам и обсуждать, где сегодня лучше ловить тунца. Зато появляются мысли о шмотках, BMW, красивых девушках, новых часах. Странно, не правда ли? Будто ты сам и не придумываешь ничего. Не рождаешь мысли вовсе, а лишь работаешь антенной и принимаешь мысли, которые летают вокруг. В Москве ничего романтичного обычно не летает. Так что сложно быть ангелом в аду.

На Севере я вдруг понял, что вообще перестал мечтать. Сначала вроде бы мечтал, что скоро все уляжется, и я вернусь в Москву победителем. Тут моя мечта обрывалась. Будто само возвращение домой и было мечтой. Но это было жалко и нелепо. Зачем же я уезжал, если все, о чем я могу теперь мечтать, это возвращение? Нет. Это на мечту не тянуло. А все остальное казалось таким нереальным, что сознание не позволяло мечтать об этом всерьез. И вот я просыпаюсь этим утром и понимаю, что так больше жить нельзя. Нельзя идти к кладу без мечты. Нужно точно знать, зачем он. Нужно точно знать, чего я хочу.

Я толком еще не протер глаза, не умылся, а стал рыскать по бабкиной квартире в поисках пригодного листа бумаги и ручки. Решил вспомнить и записать все свои мечты, которые были у меня и которые я так и не смог осуществить. Не потому, что они перестали быть привлекательными, а потому, что я забыл про них, изменил им или попросту потерял веру в их осуществимость.

В комоде я нашел старую советскую школьную тетрадь в полоску и несколько непишущих ручек. Я долго пытался их расписать, но без толку. Потом я вспомнил, что еще в Пскове прихватил из гостиницы синюю шариковую ручку с эмблемой города и отыскал ее на дне рюкзака.

Выписывать забытые мечты – это почти то же самое, что готовиться к исповеди. Каждое желание, как и проступок, мигом рождает массу воспоминаний. Ведь они часто неотделимы от обстоятельств.

Первым делом я вывел на листке: «Парусная яхта». Я закрыл глаза и вспомнил те утра в испанском курортном городке. На мгновение мне даже показалось, что я почувствовал запах моря и соленый ветер, ласково коснувшийся моего лица. Удивительно, почему я предал эту мечту. Ведь я мог бы вместо квартиры в Москве купить себе суденышко, выучиться, как я хотел, и жить и зарабатывать на жизнь морем. Но такая жизнь не устраивала Вику. Нам нужна была стабильность, недвижимость… Вообще, мне кажется, что такие мечты не под силу женатому человеку. В лучшем случае тебе скажут: обеспечь семью, а потом валяй дурака, как хочешь. А это – как в детстве в магазине игрушек. Ты пришел с мамой и можешь купить только одну игрушку. И маме никак не объяснить, что тебе нужен и робот, чтобы играть на равных с ребятами во дворе, и моделька пиратского корабля, чтобы мечтательно разглядывать ее перед сном. Только одна… В мире ограниченного бюджета всегда приходится выбирать. И я выбирал в итоге робота. Потому что было важно быть понятым в обществе… Ну что же, теперь, если у меня будут деньги, я обязательно куплю себе кораблик и буду сам ходить под парусом.

Вторым в списке я вывел: «Собака». Да-да. Я уже целую вечность мечтаю завести себе пса. Но все никак. А вот заполучу клад, и будут у меня и время, и возможности. Я прям представил себе картину: я на небольшой яхте с золотистым лабрадором, виляющим хвостом и крутящимся под ногами, когда я прибираю или травлю шкоты, поднимаю на борт кранцы, уплываю из бухты. Пес бегает с носа на корму и радостно лает. Когда солнце клонится к закату и ветер обретает волшебную прохладу, я прижимаю его к себе, большого, теплого, ласково-глупого, и он облизывает мне лицо шершавым языком. Ууух… Какая мечта. Тут мне сразу вспомнилось, что я уже предпринимал попытки завести собаку. Но практичная Вика всегда останавливала. Она понимала, что с нашей страстью к поездкам пес будет вечно сидеть по собачьим гостиницам и не будет счастлив. Сейчас же я твердо решил, что найду одно-единственное место для себя и буду там жить. Брошу якорь. Если и поеду куда-то, то буду брать пса с собой.

Далее на листке я написал: «Маленький бар». Точно! Я с юношества мечтал иметь свой маленький бар! Пусть это банально, ну и что! Каждый второй мужчина мечтает иметь свой бар. Потому что каждый второй уверен, что знает, как именно должно работать это заведение, ведь провел в барах треть своей жизни. Уж точно могу сказать, что у меня в баре будет всегда людно. Потому что там будут самые правильные коктейли, самые дружелюбные бармены, и, вообще, это будет настоящий бар друзей. Куда ты заходишь даже просто так, даже когда и нет в планах выпить, а лишь потому, что хочешь чуть-чуть потолкаться среди знакомых и послушать последние сплетни-анекдоты-новости. Потому что так ты больше ощущаешь, что живешь, потому что музыка всегда в тему и пиво всегда вкусное и ледяное. Потому что всегда есть кто-то, кого ты не видел тысячу лет, и вот именно сегодня он заглянул в твой любимый бар, и ты можешь просто улыбнуться и сказать искренне: «Дружище, как я рад тебя видеть!» Это разве не мечта? Песня, а не мечта! И я, между прочим, дважды пытался осуществить ее. Но в Москве открыть такой бар – значит, стать его рабом. Приковать себя к стойке и кассовому аппарату. Нужно отложить все остальное в сторону. Иначе ты либо банкрот, либо у тебя все растащат до последнего рубля, после чего ты – опять же – банкрот. Или нужно открывать такой проект чисто для души. Когда плевать на деньги. А я так пока не мог. Не мог я сосредоточиться на таком проекте полностью, слишком много было других интересов, не мог я заниматься чем-то, не извлекая из этого прибыли. Но вот теперь, когда я, наконец, стану весьма богатым человеком, я осуществлю и эту свою мечту. Смогу себе это позволить.

Здесь я отложил лист в сторону и пошел в ванную. В голове был приятный денежный туман. Клад обретал смысл. Он становился привлекательным, как никогда. Я уже забыл, что совсем недавно погиб Макс, забыл о смерти брата. Перед глазами у меня проплывали картинки моего и только моего счастья. Я улыбнулся своему отражению так, будто все это уже было у меня в кармане. Пошел на кухню, шаркая по старому разваливающемуся паркету дырявыми, видавшими виды тапочками. Заварил черного чая. Залез в холодильник и, потупив мгновение, сообразил себе маленький бутерброд с заветренной колбасой и вчерашним хлебом. Потом вернулся обратно на кровать и залез под одеяло. Положил свой листок на книгу и продолжил сочинять свой список желаний. Всего я записал двадцать две мечты. Там был и спортивный мотоцикл, и охота на льва в Африке, и странное желание, которое пришло ко мне еще в детстве и, несмотря ни на что, все еще сидело где-то глубоко-глубоко занозой. Помнится, я мечтал принять участие в какой-нибудь научно-исследовательской экспедиции. Отправиться на поиски Атлантиды, например, или провести целое лето, пытаясь разгадать секреты рисунков плато Наска. Наверняка, многие мальчишки мечтаю о таком. Но потом забывают и вспоминают об этом лишь с грустной улыбкой. Но теперь я уж смог бы это себе позволить. Я буду совершенно вольной птицей. Да. И я поставлю галочку напротив этого своего желания.

Дописав список, я бегло прошел по нему глазами. На душе почему-то скреблись гадкие кошки. Да, это все мои мечты. Но все они – мечты одинокого человека. Сложно представить рядом с таким хорошую женщину. Сложно представить его, то есть меня, с нормальной семьей и детьми. А я ведь всегда мечтал иметь сына и дочь. И в принципе не мог представить свою жизнь без любви. Но именно любовь всегда заставляет идти на компромиссы с самим собой. Затмевает собой в итоге все, и однажды ты понимаешь, что ненавидишь того, кого некогда любил, лишь за то, что он заставил предать тебя свои мечты. И с легкой грустью, осознавая всю иронию этого своего финального пункта номер двадцать три: «Хочу встретить и полюбить ту, которая поймет и полюбит меня таким, какой я есть, со всеми моими тараканами и мечтами, со всеми моими успехами и страшными падениями».

Закончив список, я сложил его вчетверо и убрал в дальний карман рюкзака. Сделав это, я вдруг рассмеялся. Я почувствовал себя ребенком. Или подростком. Так глупо все это. Так глупо. Но все же составление этого списка подарило мне очень важное утро. Именно этот маленький листочек с наивными, коряво выведенными словами поможет мне сейчас собраться и пойти дальше. И, пока он в рюкзаке, мне ничего, ничего не страшно. Ибо знаю я, ради чего все это.

Глава 6

Возвращение

Гурзды дома не было, Лены тоже. Я пару раз позвонил в дверь, но мне никто не открыл. Я вздохнул и пошел в ближайший магазин сотовой связи добывать себе новую «трубку». Мою старую аборигены конфисковали, видимо, от греха подальше. Купив самую дешевую «Нокию», я выписал на листочке свой номер и вернулся к двери Гурзды, чтобы оставить ему записку с просьбой перезвонить. Однако, когда я стал шуршать у двери, пытаясь приладить к ней клочок бумаги с номером, дверь открыла Ленка. Это было так неожиданно, что я выронил телефон из руки и он, упав, разобрался на все свои комплектующие. Ленка, увидев меня, вскрикнула так, будто перед ней покойник. Она стояла заспанная, в малиновом халате и домашних тапочках, бледная словно смерть. Уставилась на меня, как на привидение. А я, быстро бросив «привет», стал собирать с бетонного подъездного пола запчасти моего сотового.

– Не бойся. Живой я. Живой… – пробормотал я ей, ища под ногами куда-то вылетевшую сим-карту.

– Я вижу, что живой… Заходи давай. Сейчас Гурзде позвоним… – она буквально втолкнула меня в дверь.

Пересекая порог, я нагнулся и поднял с пола потерянную симку. Выдохнул «нашел» и, улыбнувшись виновато, шагнул в теплую квартиру.

Я повесил куртку в прихожей и прошел на кухню. Лена тут же поставила электрический чайник. Мы молчали и слушали, как закипает вода.

– Мне ничего не рассказывай. Хватит с меня этих бандитских историй… Макса жалко… Дочка осталась. Жена собрала вещи и после похорон в Москву с ней улетела. Проклятый Север… – как будто самой себе проговорила Лена, доставая из пачки сигарету.

Она закурила, и сразу щелкнул чайник, сигналя о том, что кипяток поспел.

Мы заварили крепкого черного чаю, и я молча пил его из большой чашки с рисунком Эйфелевой башни и надписью «PARIS». Лена курила. Прикончив сигарету, она сказала:

– Знаешь, мне вот тоже впервые стало страшно и захотелось обратно… Вот ведь как бывает. Живешь, живешь, думаешь, что правильно все делаешь, а потом вдруг – бац! – и понимаешь, что все так зыбко и все так… иллюзорно… И хочется все сразу поменять на обратно. И страшно, и противно от самой себя… Будто я предатель какой…

Я посмотрел на Лену и понял, что она плачет. Тихо невидимкой по щеке сползала слезинка, оставляя влажный след. А может, мне показалось… Мне захотелось ее обнять, пожалеть, но я сдержался.

– Не переживай. Все будет хорошо, – сказал я уверенно. – Это просто жизнь такая. Помнишь, про судьбу? Так вот я тебе что скажу… Нет, Лен, никакой судьбы. Зато есть удача. Я вон как заговоренный. Меня ничего не берет. И Гурзду твоего тоже. Так что все будет хорошо.

Лена позвонила Гурзде. Что-то долго тихо говорила в трубку, отойдя чуть в сторону к кухонным занавескам в цветочек. Сказав «люблю», она положила телефон на стол и потянулась за новой сигаретой.

– Он приедет минут через двадцать. Подожди его… – потом сделала две затяжки, отмахнула плотные клубы дыма от лица и добавила, – Не знаю… Чересчур все это. Выдержу ли… Я хочу уехать. Только ему не говори…

Я понимающе кивнул. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я пил чай, разглядывая сувенирную кружку, купленную когда-то Леной в Париже. Думал о том, что для нее и правда это все, наверное, слишком. Реальная смерть всегда смывает любой налет романтичности. Она показывает мир таким, какой он есть. Жить с Гурздой здесь – это не прогулки по Парижу… Совсем. И это не кино про ковбоев. Тут все реально. Драки реальны, пули реальны, и однажды эта реальность может задеть и тебя. Да что там «задеть» – проехаться катком по тебе. Вкатать в мерзлый снег и прочитать над тобой отходную молитву. Мне вдруг подумалось, что вряд ли у кого-нибудь в Париже на столе стоит чашка с выведенным веселым шрифтом словом «Усинск»… Тут не место для туристов. А Лена, как ни крути, турист.

Гурзда приехал через пятнадцать минут. Я как раз долил себе еще чая. Он, не раздеваясь, крикнул мне:

– Живой?! Ну тогда поехали, по дороге все переговорим. Одевайся-одевайся. Не до чая. Нечего дома по делам таким тереть.

Я попрощался с Леной, оделся, и мы с Гурздой вышли из подъезда.

– Кто его? – спросил Гурзда сразу же, как мы вышли на улицу, имея в виду убийц Макса. – Из-под земли достану сук…

– Тут все очень непросто. Надо все по порядку рассказать… – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – И мне надо кое-что передать одному человеку. Меня просили. Потому я и жив, видимо… Мне надо встретиться с Папой.

Гурзда посмотрел на меня внимательно, задумчиво, тщательно оценивая все и взвешивая. А потом сказал:

– Ну так поедем сейчас к нему. Только вот ты должен понимать, что теперь ты совсем в другой истории. И надо очень хорошо взвешивать все, что ты говоришь, и главное – не надо врать. Что бы там не случилось, говори только правду. Понимаешь? – он взял меня за плечи и заглянул как будто в самую душу.

– Я, как никто, понимаю, где я и с кем я. И что происходит вокруг меня. Возможно, лучше, чем кто бы то ни было. Поехали, чего тянуть…

Мы сели в «гелендваген» Гурзды и, резко крутанувшись у подъезда, помчались по снежной дороге куда-то в сторону Севера. Уже темнело, и я смотрел на свет встречных фар и все думал, что же сейчас будет… Точнее, просто твердил про себя «что же сейчас, твою мать, будет…» Говорить правду… Легко сказать – «говорить правду». Ведь столько правд, если подумать. Под каким углом посмотреть. Надо будет сухо факты выдать и ничего лишнего. Никаких рассказов про глюки в чуме уж точно…

Всю дорогу Гурзда молчал. Уцепился обеими руками в черный руль, стиснул крепко зубы и смотрел прямо перед собой на осветленный участок дороги. Наверное, он считает, что в смерти Макса есть и моя вина. Если это так, то, пойди что не так, он меня первым уроет…

– Куда едем? – нарушил я молчание, когда город остался позади и джип уже несся по пустынному темному шоссе.

– На дачу… Папа сейчас на даче у комяка своего. Там и обсудим все. Расскажешь все в подробностях. Водки выпьем, Макса помянем.

Упоминание некоего комяка, о котором мне говорил еще Гриня, добавило мне ощущения, что я приближаюсь к какой-то глобальной развязке. Как в кино, когда машина мчится вперед, выхватывая фарами лишь ближайшие метры дороги. И зритель смотрит на эти мгновенно исчезающие под капотом авто неясные очертания, и музыка играет тревожная. И мы понимаем, что вот-вот развязка. Главный герой серьезен. Ему не до шуток. Он всем телом ощущает тяжесть пистолета у себя за ремнем брюк. Тяжелый, холодный, черный пистолет. Как средневековый меч. Лучше бить с двух рук. Сколько раз я смотрел такие фильмы. И вот теперь я сам, как Ален Делон, хладнокровно мчусь навстречу финалу…

– Ты чего смурной такой? Радоваться надо. Выжил опять, – нарушил мои размышления Гурзда. – Везунчик ты, как ни крути…

– Да… Наверное… – грустно ответил я.

Мне вдруг вспомнился брат. Он тоже во сне называл меня везунчиком. И в словах брата, и в словах Гурзды читалось обвинение. Будто везунчик – это почти как предатель. А может, мне только показалось…

– Ты мне только одно скажи, пока мы до Папы не доехали… Ты пытался его спасти? Вы бились? – Гурзда смотрел не на дорогу, а на меня.

Ему куда было важнее понять, вру я или не вру, чем доехать живым и невредимым.

– Дрались… Там особо вариантов не было… Хорошо спланировали, и силы были неравны. Он умер почти сразу. Долго не пришлось мучиться.

– Это хорошо, что сразу… Плохо, что не забрал с собой туда хоть одного гада…

– Да уж… – тихо буркнул я самому себе.

Гурзда остановился, включил левый поворотник и свернул в темную деревеньку. На улице где-то вдали светился одинокий фонарь. В окнах домов света не было.

– Дачи местные. Летом здесь хорошо. А зимой, кроме Папиного комяка, почти никто и не живет, – прокомментировал Гурзда и повернул машину к единственному, как мне показалось, дому с горящими окнами.

«Гелендваген» с разгона вскарабкался на снежную гряду точно между окопавшимся в сугробе темно-синим «двухсотым ленд крузером» и черным «фордом эксплорером». Я вышел на улицу. Небо развернуло надо мной свою звездную карту. Можно было бы сидеть с атласом и изучать созвездия. Такие они яркие и четкие, северные звезды. Будто с края света – чуть ближе к ним. Будто если разбежаться как следует, то с Северного полюса можно допрыгнуть до хвоста Медведицы. Воздух был обжигающе колюч. Легкий ветерок тер наждачкой щеки, почти мгновенно растирая их до болезненного румянца. Я потоптался по снегу, слушая, как отрывисто и оглушительно громко хрустит он под ногами. Сзади громко и сухо, как выстрел из охотничьего ружья в декабрьскую ночь, хлопнула дверь машины. Гурзда тоже вышел. С какими-то документами. Глушить машину не стал.

– Пошли, пошли… Что стоишь. Папа нас ждет давно, – сказал Гурзда, закрывая перчаткой рот, чтобы не глотать лишнего холодного воздуха, и пошел вперед.

Я еще раз подковырнул мерзлый снег носом ботинка, подбросил его в сторону плохо расчищенной пешеходной тропинки и пошагал за Гурздой в дом по вырытой уборочной лопатой траншее. У калитки уровень сугробов по бокам достигал моего роста. Мне показалось, что мы идем не в дом, а в какую-то ледяную пещеру северного короля. Над крыльцом свисали гигантские сосульки-сталактиты. Шагая на ступеньку, я обратил внимание, как наши отражения, мое и Гурзды, прошагали в зеркальной фольге одной особенно солидной ледяной пики.

Гурзда без стука открыл дверь в прихожую. Та нехотя отворилась с протяжным усталым свистом. Зазвонил прилаженный к ней колокольчик, извещая всех обитателей дома о гостях. Я слегка зажмурился и шагнул вслед за Гурздой в теплую темноту.

Мы почти на ощупь разулись и сняли теплые куртки. Когда я вешал ее на крючок, дверь в основную часть дома открылась и какой-то темноволосый мужчина, видимый мне из темноты лишь черным силуэтом, сказал:

– Что вы свет не включите-то?

– Да мы уже справились. Тапки дай.

– Тапки у меня вон там лежат, – мужчина указал Гурзде пальцем в угол и включил свет.

Прихожая слабо осветилась. «Хорошо, что не ярко», – подумал я.

В углу лежало несколько пар домашних тапочек из овчины и оленьего меха. Теплые и мягкие.

– Бери, какие больше по душе, – сказал мужчина и исчез из дверного проема.

Я надел на ноги теплые высокие тапочки из серой мягкой овчины. Ногам сразу стало хорошо, а по телу вдруг разлилось старое воспоминание о домашнем уюте.

Мы вошли в натопленную комнату, насквозь пропитанную запахами душистого чая и какой-то безумно вкусной стряпни. Я вдохнул запахи, чувствуя, что опять дико голоден.

Мужчина заметил, как я, подобно собаке, которую пустили с мороза в дом, жадно нюхая запахи кухни, улыбнулся и сказал:

– Вовремя приехали. Я как раз оленину тушеную делаю по своему рецепту. Сейчас ужинать будем.

Судя по всему, мужчина и был тем самым «комяком», о котором уже неоднократно шла речь. Так называли за глаза местные русские представителей коренных народностей Коми. Он был невысокого роста, жилистый, сухой. У него были необыкновенно длинные, худые руки. Мне показалось, что если он выпрямит их сейчас во всю длину тела, то непременно достанет до колен. Плоское, смуглое лицо. Темно-карие маленькие, широко поставленные и глубоко посаженные глаза. Довольно длинные черные волосы с нитями пепельных седых прядей были аккуратно убраны с лица маленьким костяным гребнем цвета старого дуба. Гребень украшали традиционные орнаменты, похожие на танцующий хоровод снежинок. Когда мужчина улыбался, то обнажал почти полный золотых зубов рот. Редкие свои зубы казались жалкими бродягами, попавшими в крутую компанию по ошибке. Было ясно, что скоро их выкинут отсюда и заменят равными себе. На вид мужчине было от сорока до шестидесяти. За время, проведенное на Севере, я, как ни пытался, так и не научился точно определять возраст коренных. Старость и дряхлость к ним приходила очень странно. Она никак не была связана с возрастом. Бывало, сорокалетний коми выглядел глубоким стариком, а шестидесятилетний старик был бодр и свеж, с полным ртом зубов и силой в сухих ногах. Хотя, может, это не только у них… Просто здесь все четче, ярче. На фоне снега все становится очевиднее.

– Ну, проходите на кухню. Не стойте. Там и ребята сидят, чай пьют. Вас ждут.

Гурзда толкнул дверь, ведущую в следующую комнату, и исчез в проеме. Я постоял еще мгновение, оглядывая первое помещение, наполненное всем чем только можно. Как будто сюда свозились предметы из разных домов и из разных эпох. Это была как бы вторая прихожая и одновременно кладовая. Топчан, котел печи, пара стеллажей с разнообразными домашними заготовками, вязанка сушеной рыбы на зашторенном бежевой занавеской окне, старый советский ковер на полу. Ненецкий ковер на стене, расшитый все теми же снежинками. Пара стульев приставлена к стенам. На стульях чехлы, как в Ленинской библиотеке. На них пылятся подписки древних журналов, связанные бечевкой. Такая же пачка, только вскрытая, у печи указывала, что судьба всего этого советского «глянца» – служить растопкой. Шкура волка среднего размера у окна, статуэтка балерины на старом потрескавшемся деревянном комоде, коробка из под LCD-телевизора приставлена к печке. На ней электрический фонарик на случай, если отрубят свет. Где-то тикали невидимые глазу настенные часы, и мне казалось, что вот-вот должна прокричать кукушка. Так и есть. «Ку-ку! Ку-ку!» – тихо пропела механическая птица, будто намекая, что медлить больше нельзя. Я поколебался еще, наверное, долю секунды и прошел дальше вслед за Гурздой.

Глава 7

Папа и ключ от всех дверей

За столом на кухне сидели трое. Когда я зашел, к ним уже подсаживался Гурзда. Двое огромных мужчин в черных кожаных куртках. «Двое из ларца», – пролетело у меня в голове. Они могли бы сойти за братьев. Даже лица чем-то были похожи. Братья Кличко какие-то. Не хотел бы я конфликтовать с этими здоровяками. Они оба – за два метра ростом и весом килограмм по сто тридцать – сто сорок. Однако было сразу понятно, что главные здесь не они. Здоровяки сидели как школьники на уроке. Спины прямо. Руки застенчиво на столе. Лица сосредоточены. Они явно старались быть очень внимательными и усердными. Хотя повода в данную секунду так стараться не было никакого. Они были прилежны на всякий случай. Гурзда тоже, пододвигая стул к столу, был на редкость аккуратен, насколько может быть аккуратным бультерьер, старающийся вести себя хорошо в присутствии хозяина. Как бы он ни старался, из него все равно выпирала его гордая и независимая натура. В его осанке, позе, жестах было четко читаемое послание: «Да, я должен подчиняться, ты заслуженно главный, но, пожалуйста, не забывай, что я бультерьер».

Четвертый же мужчина на первый взгляд был внешне совершенно ничем не примечателен. Маленький, сухонький, около пятидесяти лет. В вязаном кардигане. Он молча попивал чаек. Я бы его и не заметил сразу за этими амбалами, если бы не знал изначально, что он есть, и не знал изначально, кто он. Однако стоило встретиться с ним глазами, как ты сразу же попадал под натиск его молчаливой и спокойной харизмы. Маленькие серые цепкие глаза, проникающие прямо в душу своим взглядом старого мудрого волка, который спокоен всегда не потому, что нет причин для беспокойства, а потому, что он наперед знает все, что будет. Он уже видел все. И ничем его не удивишь. Мне вдруг захотелось так же вот присесть за краешек стола и сложить руки на манер пионера и ждать, пока он что-то начнет говорить. Ждать, внимательно ловя вибрации в воздухе, не желая пропустить что-то из его речей.

На плите тихо бурлил источающий безумно вкусный аромат казан с олениной. Я опять, как голодный пес, с силой вдохнул его запах. Это было не очень культурно с моей стороны, но удержаться было тяжело. Я толком ничего не ел весь день. Моя бабка явно не была готова к моему возвращению, и холодильник был пуст. У Гурзды я попил немного чаю с печеньями. А тут тебе душистое свежее мясо с травами, перцем и томатами. Папа поймал это мое движение и улыбнулся еле заметно одними глазами. Я бесшумно взял табурет и поднес его к столу, стараясь не нарушать сковавшую комнату благоговейную тишину.

– Вытащи из карманов все. Тут с телефонами и прочими современными штуками нельзя, – тихо хрипло сказал один из здоровяков, видимо, уловив какое-то беззвучное указание от Папы.

Я молча подчинился и стал выкладывать из карманов на стол все, что в них было. Достал новый дешевый телефон, видавший виды потрепанный кожаный бумажник, какие-то чеки за телефон и еще какие-то покупки, засунутые в карман чисто машинально, и странную металлическую загогулину, которую я подобрал в заброшенном доме у монастыря. Когда я положил ее на стол, Папа чуть заметно сощурился, но вида не подал, хотя я все же уловил, что предмет заинтересовал его. Здоровяк спокойно разобрал телефон, извлек из него сим-карту. Взглядом спросил, есть ли у меня еще что-то и хотел было встать, чтобы обыскать меня самостоятельно, но уловил опять беззвучный приказ Папы и остался сидеть на своем месте, глядя на свои крупные, почти с мою голову, розовые аккуратные ладони.

– Ну, Пап, мы поехали, если тебе больше не нужны, – видимо считав новое беззвучное указание, сказал второй здоровяк.

– Да, езжайте, ребята. Мы тут с гостями поговорим еще немного о своем, – впервые произнес что-то вслух Папа.

Голос его был тихий, спокойный, но с металлическими нотками. Голос человека, которого должны все слушать, как бы тихо он ни говорил.

Амбалы встали и пошагали к двери. «Двое из ларца», – опять пронеслось у меня в голове, и я, не удержавшись, усмехнулся лишь одними глазами. Это не осталось не замеченным Папой. Он внимательно посмотрел на меня. Будто пытаясь прочитать у меня на внутренней стороне черепа инструкцию по применению, чтобы понять, что я за человек такой и как со мной быть.

Хлопнула в прихожей дверь. На кухне за столом остались мы втроем.

– Гурзда, иди помоги Васе давай, он там баню соображает. А мы пока с гостем побеседуем, – тихо сказал Папа.

Гурзда нахмурил свои кустистые брови. Видно было, что он не считал, что топка бани соответствует его статусу, но молча подчинился. Уходя, он потянулся, как огромная черная пантера на солнышке, показывая, что вроде как и сам подумывал давно о бане и помощи комяку. Мы остались вдвоем. Комнату опять паутиной связала тишина, лишь тихо булькал и дразнил нос здоровенный чугунный казан с едой. Папа сделал глоток чая, потом взял со стола мою таинственную загогулину.

– Интересный предмет, – тихо сказал он. – В последний раз я видел такой в семьдесят втором на пересылке. Такая вещица была у одного старого вора. Знаешь, что это?

– Не знаю. Я ее в одном заброшенном доме нашел. Почему-то решил прихватить с собой, – честно ответил я.

Видно было, что мой голос и манера говорить, глядя прямо в глаза, Папе понравились. Он впервые немного снисходительно улыбнулся.

– Это самволка, идеальная отмычка, можно сказать, – он откинулся назад, продолжая внимательно разглядывать предмет. – Вещь уникальная, можно сказать, почти сказочная. Ее еще называют ключом от всех дверей. Считается, что любую дверь ею можно открыть… А ты какую дверь ею открыть хочешь?

– Да никакую… Не думал об этом, если честно. Я же не знал, что это такое, – теперь я улыбнулся Папе прямо в лицо.

– Ну теперь знаешь… Береги ее, раз досталась. Может, это вообще последняя такая вещь в мире. Сейчас уже нет таких воров, которые ее сделать могут. Многие вообще думают, что это миф и обычные воровские байки. – Папа отдал мне штуковину обратно.

Я убрал ее в карман штанов. Опять наступила тишина. Я ждал, когда он начнет меня расспрашивать про случившееся с Максом, но он просто пил чай и думал о чем-то своем.

– Ты, наверное, много что хочешь мне рассказать? – спросил Папа.

– Да. Есть такое. И еще спросить о некоторых вещах хочу, – не удержался и опять прямо сказал я.

– Ну тогда после бани. Покушаем, чай попьем. Настойка у Васи есть чудесная, попробуешь. Вот и поговорим. Ты расскажешь мне все свое, а я, если сойдемся, расскажу тебе, что ты хочешь узнать. Договорились? А пока просто будь гостем. Мы тут все свои. Раз ты уж свой для Гурзды, то выходит, что и свой для меня. Налей себе чайку вон. И варенья возьми, если хочешь. Мясо потом после бани будем. Вижу, что голодный. Но до пара не хорошо. Нужно сначала из себя всю дрянь вывести и потом чистую еду принимать.

Я кивнул. И пошел к плите соображать себе чай. Пока я наливал заварку из маленького синего фарфорового чайничка, то чувствовал на себе его внимательный взгляд. В нем не было никакой злости, не было настороженности. Скорее, интерес и легкое удивление. Было понятно, что сказал он про вещицу мою лишь малую толику. И значила она лично для него нечто гораздо большее. Но спешить с расспросами он явно не хотел. Ему было важно изучить меня, чтобы уж тогда говорить о каких-то делах. Я налил себе в старую голубую чашку чай, положил прямо в него две ложки облепихового варенья. Вернулся за стол и сел на свой уголок.

– А как же она открывает все двери? – не удержался я. – Ведь замки современные – они же с чипами и вообще формы другой совсем. Навряд ли она их откроет.

– Вот в этом и есть волшебство, – улыбнулся Папа. – Тут еще важно, в чьих руках вещь. Чтобы она заработала, нужно чтобы человек правильный ее в руках держал. К тому же… – Папа на секунду задумался – двери – это не всегда нечто конкретное. Вот ты же открыл эту дверь и сидишь с нами. А это не всем дано. Понимаешь?

Я понимал, о чем он говорит, но не понимал, серьезен ли он, или шутит. Взгляд такой же, как у Грини, подумал я. Хитрый бес. Сразу и не поймешь, что именно он имеет в виду.

Дверь открылась, и в комнату вошел слегка запыхавшийся комяк. В руке у него была охапка чистых наглаженных простыней.

– Ну, баня поспела. Пойдемте париться, – сказал он и плюхнул стопку простыней на место, где раньше сидел один из «братьев Кличко».

Папа встал, показывая мне, что надо брать простыни и следовать за ним. Я шумно отхлебнул большой глоток облепихового чая и, прихватив одну из горячих после глажки простыней, пошел за ним. Проходя через прихожую, я чуть задержался, заметив в углу старую, плотно прикрытую и, по всему, запертую дверь в чулан. Быстро вытащил загогулину из кармана и сунул ее в поржавевшую замочную скважину. Нажал, покрутил туда-сюда, пытаясь подцепить собачку замка. Потянул дверь на себя, потом оттолкнул, но все тщетно. Дверь не открылась.

Глава 8

Банька

В парной было темно, горячо и влажно. Зайдя, я на время прикрыл лицо руками, стараясь дышать через ладони и боясь, что раскаленный, плотный, похожий на желе воздух ворвется мне в горло и выжжет легкие. Нужно было немного привыкнуть. Я закрыл глаза и почувствовал, как чуть обожженная кожа разбухает влагой и как из тонких пор наружу прорываются огромные соленые капли пота. Я почти мгновенно стал совершенно мокрый. По лбу, оставляя толстые горячие дорожки, поползли похожие на виноградных слизней водяные струи. Пот пробрался под ладони и защекотал солью глаза. Я зажмурился. Сделал несколько глубоких вдохов сквозь пальцы. В тело тонкими лучами проникали запахи эвкалипта и шалфея. Я потихоньку привыкал к температуре и влаге и начинал нагреваться. Дышать было одновременно тяжело и легко. Сердце колотилось все быстрее и быстрее, будто своими ударами что-то выбивало из меня.

Я присел на вторую ступеньку и, стряхнув пот с лица, посмотрел по сторонам. Гурзда сидел на верхней полке. На бедрах – белая простыня. Точеный торс с выпирающими из-под тонкой светлой кожи буграми-мышцами притягивал мое внимание. Я смотрел на него, как на дикое, красивое, сильное животное. В нем было так много первобытного, настоящего. Неслыханная грациозность пантеры, которая так манит, но в тоже время вселяет благоговейный ужас. Гурзда перехватил мой взгляд.

– Тебе тоже подкачаться надо, – усмехнулся он.

– Да у меня так не выйдет… – буркнул я.

Сам я считал, что нахожусь сейчас, пожалуй, в лучшей в своей жизни форме. За месяцы работы на зимнике я сбросил весь лишний жир, мои мышцы обрели яркие очертания. Я стал сух и уже не походил на офисную крысу. По утрам я с приятным удивлением поглядывал на себя в зеркало, понимая, что постепенно начинаю быть похож на настоящего мужчину. Но до идеального тела Гурзды мне было как до Луны. Его мускулатура не была наращена упорными тренировками, которые лишь придали бы ей более эффектную форму, не более. Она была дана ему Богом, природой, матерью Землей. Когда-то давно его далекий предок был угрюмым кровожадным воином, разрубающим врага напополам одним ударом меча. А у меня, наверное, в роду были лишь купцы да звездочеты. Звездочеты… Слово на мгновение унесло куда-то за тысячи километров отсюда, из этой парной, из этого домика, на две третьих зарытого в плотный мерзлый снег, куда-то, где под почти такими же молчаливыми звездами свою огненную карту разложил в темноте ставший в последнее время таким нереальным огромный-огромный город. Звездочет… Это слово прозвучало в голове немного хриплым от сигарет голосом Вики, которая иногда называла меня так, намекая на мою рассеянность. Грустная улыбка-невидимка где-то глубоко внутри заставила опять закрыть лицо руками и подтянуть к шее острые худые плечи. Мне вдруг на долю секунды стало холодно. Но потом жар снова взял меня в свои сильные руки. К черту это все… Я уже не тот. Я перевел взгляд на Папу. Тот сидел на верхней полке, завернувшись в белую простыню на манер римской тоги. Мне почему-то вспомнился император Тиберий. При нем распяли Христа. Наверное, он тоже был вот таким же тощим и маленьким. Со страшной силой внутри. Человек, от взгляда которого врагам становилось не по себе, будто они уже чувствовали клинок у себя в животе, который вот-вот должен повернуться и выпустить наружу лоснящиеся на солнце кишки. Папа был неподвижен, как статуя, и лишь искрящиеся мелкие капли пота выдавали в нем живое существо. Так мы сидели втроем в раскаленной парной. Человек с удивительной физической силой, человек с потрясающей и поглощающей все силой духа и я… Мне стало даже неловко. Таким жалким вдруг показался я сам себе в это мгновение. Мне захотелось накрыться простынкой с головой или вообще испариться, сойти на нет, стечь на пол крупными каплями и исчезнуть навсегда. Конечно, я был полным ничтожеством. Я не обладал ни такой мускулатурой, ни такой харизмой. Вообще, непонятно, с какой стати я должен жить, когда рядом есть такие могучие существа.

– Папа заметил мою неловкость и, хотя не мог догадываться о ее причинах, все же еле заметно улыбнулся и сказал: «Баня смывает все лишнее. Тут каждый тот, кто он есть…»

Сказал так и растянулся на верхней полке. Лег на спину.

– Ну что, надо пару поддать… Вась, дай пару! А то мерзнем! – прорычал Гурзда в сторону двери. – И веники готовь!

Откуда ни возьмись в парной появился укутанный в простынку Василий с войлочной шапкой на голове. В одной руке у него был здоровенный деревянный ковш с водой, во второй – сразу три березовых веника.

– Ох, попарим хорошо… – пробормотал он и начал кидать меленьким черпаком воду в открытое жерло печи.

Веники он бросил на лавку рядом со мной.

Парная мгновенно наполнилась раскаленным паром. Стало настолько горячо, что мне стоило немалых усилий воли, чтобы не вскочить и не выбежать из нее в прохладный предбанник. Я закрыл лицо руками, попытался как-то прикрыть голову на манер голубя – почти полностью вжав ее в плечи.

– Держись, держись… – услыхал я где-то рядом из пара голос Гурзды.

Я держался как мог. Но в какое-то мгновение мне показалось, что сознание покидает меня. Так и есть, оно просто ушло, я лишился всяких мыслей. Все, что я мог, – это молчаливо терпеть адский жар, чувствуя, как температура моего собственного тела неумолимо ползет вверх.

– Давай ложись сюда. Сейчас Вася тебя пропарит как следует! – скомандовал Гурзда.

Я в абсолютно бессознательном состоянии подчинился. Плюхнулся на верхнюю лавку, сбросив с себя простынку. Гурзда и Папа подвинулись. Мне почему-то показалось, что они улыбались во все рты в этот момент. Я же ничего не мог видеть. Лицо я все так же плотно закрывал руками, боясь, что пар выжжет мне веки и лишит меня зрения. Как только я принял горизонтальное положение лицом вниз, Василий, взяв в руки два веника, начал колдовать надо мной. Он шептал какие-то странные слова и махал надо мной влажной березовой листвой, нагнетая и без того чудовищный жар. Потом пошли сначала слабые, потом более сильные удары. Мне показалось, что я уголек, который раздувают все сильнее и сильнее, и еще чуть-чуть – я вспыхну ярким пламенем. Перед глазами поплыли образы, хотя и лежал уткнувшись в свои руки лицом, я все равно как-то видел, как Вася буквально обхватывает меня со всех сторон непонятно откуда выросшими огненными руками. Я видел огромных оранжевых птиц, летающих над моей головой, то и дело касающихся меня своими яркими солнечными перьями. Комяк дело свое знал хорошо, хлестал толково, не оставляя без внимания ни одного миллиметра моего тела. Мне вдруг нестерпимо захотелось встать и выбежать из парной на воздух. Я чувствовал, что теряю сознание, что мне становится окончательно дурно. Но почему-то терпел. Более того, послушно перевернулся на спину, предоставив свою грудь под удары веников. Лицо пришлось открыть, убрав руки вниз, защищая от ударов березовых прутьев пах. Комяк еще минут пять колдовал надо мной. Я уже почти ничего не чувствовал и ничего не слышал. Думаю, что я все же отключился. Я лежал в полнейшей темноте и тишине, провалившись глубоко-глубоко в пустую кладовку своего разума, и потому голос Василия прозвучал откуда-то очень издалека. Как будто я ребенок, играющий во дворе, и вот мама или бабушка открывают окно и кричат: «Иди домой!»

– Ну все! Марш в сугроб! – услышал я далеко-далеко.

Слова несколько раз эхом отозвались у меня в мозгу, я какое-то время пытался понять, что именно они означают, но, видимо, так и не поняв, встал и, ничего не соображая, на ощупь, пребывая все в той же темноте, рванул по направлению выхода. Я был абсолютно гол, простынку я машинально схватил за край левой рукой, и она шлейфом тянулась за мной, пока я искал спасительный выход из бани на улицу. Я тыкался, как слепой щенок, больно ударяясь коленками о какие-то предметы, пока, наконец, одна из дверей не распахнулась и я, весь объятый клубами пара, выскочил на сорокаградусный мороз. Холода я не ощутил. Все произошло слишком быстро. Я, совершенно не соображая, что творю, с разбега плюхнулся в ближайший огромный пушистый сугроб, провалился в него полностью, и, совсем не ощущая адского холода, на какое-то время замер в нем.

– Твою мать! – заорал я, пытаясь отдышаться.

Сердце колотилось ударов сто восемьдесят, не меньше. Я, наверное, был цвета переваренного рака. Красный, горячий настолько, что снег подо мной и вокруг меня закипал, испарялся и сероватым паром облизывал меня со всех сторон.

Чуть-чуть придя в себя, я с трудом поднялся. Все мышцы были максимально расслаблены, и тело с трудом слушалось меня. Я завернулся в простыню, край которой продолжал держать в левом кулаке, и босой пошлепал обратно в дом. Из парной доносились звуки ударов веника. Судя по тихому рыку, Василий колдовал над Гурздой. Я взял с лавки заготовленные свежие простыни. Завернулся сразу в две и, став, наверное, похожим на спеленованного ребенка, я мелкими шажками, походкой японской гейши, побрел на кухню. Больше всего на свете в эту минуту я хотел присесть на эту лавочку, взять в руки горячий травяной чай и пить его мелкими глотками, ни о чем не думая. Я неуклюже толкнул дверь в кухню и буквально ввалился внутрь, как вдруг в дверном темном проеме столкнулся с каким-то худеньким существом. От удивления мы оба вскрикнули. Я почти кубарем, стараясь не растерять свои банные одеяния, вкатился в кухню и своим весом вдавил туда же и его. Мы оказались на свету, и я замер.

Передо мной стояло удивительной красоты создание. Девушка лет семнадцати, тонкая, с большими карими, миндалевидными глазами. Чуть смуглая кожа и блестящие каштановые волосы до плеч. Девушка взглянула пристально на меня, и я увидел в этих глазах то, что никогда-никогда не видел больше. Непередаваемый, проникающий глубоко в душу огонь. Она, видимо, посмотрела на меня сердито, а я просто обомлел. А потом она вздернула шеей вверх, и ее волосы, густые, цвета крепкого турецкого чая, вроде того, что разливают на набережных Стамбула, волнами взлетели вверх, и я понял, что пропал. Понял, что это абсолютный конец. Я стоял красный как рак, только что с трудом переживший баню комяка Васи, завернутый в две дурацкие простыни, с открытым ртом, выпучив глаза, а передо мной стояло то самое прекрасное существо из моего волшебного сна.

Глава 9

Арина

Я сел за стол. Арина налила мне чай, принесла в пиале голубичное варенье. Гурзда и Папа были все еще в бане. Я сделал большой глоток горячего душистого напитка. Я чувствовал себя просто удивительно как хорошо. Будто и правда я окончательно очистился. Будто все серое прошлое из меня вышло, и вот я сижу за этим столом, чистый, новый человек. И смотрю во все глаза на самое прекрасное создание из тех, что доводилось мне видеть. А она и не знает, что делать с моим таким пристальным и явно восхищенным взглядом. Она – как дикий олененок, вышедший из леса и тянущий нос к руке с хлебным ломтем. Стоит вам сделать слишком громкий вдох или птица какая в кустах вспорхнет, и все – ищи его по лесу. Он исчезнет, обратив белые пятна на спине в прохладный ветер. Эта худенькая семнадцатилетняя девочка пробуждала во мне совершенно незнакомые до этого чувства. Я пил чай, в который я бухнул (засмотревшись на то, как Арина режет хлеб к столу) чуть ли не полпиалы варенья, следил трепетно и осторожно за каждым ее движением, вдохом и выдохом, игрой эмоций ее монгольских карих глаз, за ее гордой и недоумевающей усмешкой (видно, ей таких странных гостей принимать еще не приходилось), за ее локтями, тонкими и хрупкими, угадывающимися под теплым вязаным мужским свитером, явно великим ей по размеру. Я был похож на фанатика-натуралиста, разглядывающего никем не виданную, только что открытую бабочку. «Арина, Арина», – звучало у меня в голове шумом весеннего ручья. И я не понимал, что происходило со мной. Какое-то неизвестное ранее чувство разливалось во мне, будто баней я освободил место, и тут – бац! – в мое тело, душу входило нечто совершенно странное, но явно чудовищное по своей силе. Я ощущал какое-то непонятное тепло. Восхищение. И неизвестное мне ранее желание заботиться и оберегать.

Арина же резала хлеб к столу и хмурила брови.

– Я тебя здесь раньше не видела, – сказала она.

И в сердце у меня тут же запели птицы.

– Я приехал в ваш город не так давно. А в гостях у вас вообще впервые… – пробурчал я в ответ и почему-то устыдился своего голоса.

– А ты откуда? – спросила она, не оборачиваясь.

– Из Москвы, – ответил я и отхлебнул чай.

– Из Москвы? – Арина повернулась ко мне, и я еще раз поразился необыкновенной красоте ее удивительных, необычных черт. – Ты даже не представляешь, как я хочу уехать учиться в Москву…

Слово «Москва» Арина говорила с каким-то странным северным акцентом. Выходило очень трогательно.

– Ну а в чем же дело? Сдавай ЕГЭ и поступай, – пожал плечами я.

– Да… Сдавай ЕГЭ! Смешной ты… – Арина отвернулась и продолжила резать хлеб. – Как тетя умерла, я больше в школу не ходила. Папа сказал, что хватит фигней страдать, надо помогать по дому. Я много читаю. Все, что достать удается. И в интернете. Но экзамены мне никак не сдать…

Говорила это она так искренне, с таким отчаяньем, что мне вдруг захотелось встать, подойти к ней, обнять и, погладив по голове, сказать: «Не переживай, все будет хорошо. Я что-нибудь придумаю». И не просто сказать, а взять и тут же сделать. Послать все к черту, сесть на самолет и улететь в Москву вместе. А там, действительно, что-нибудь да и придумать. И я бы, наверное, и сделал так, честное слово, сделал бы, но дверь в комнату отворилась, и в кухню вошли Гурзда и Папа. Они о чем-то говорили, но, зайдя в комнату, замолчали.

– Арин, наложи нам покушать. Вась, а ты принеси бутылочку своего, – тихо и властно командовал Папа.

Арина поставила на стол три глубокие тарелки с голубыми снежинками на ободках. Две рюмки, еще две чайные чашки. Я внимательно наблюдал за ее тонкими, гибкими руками, за ее кошачьими, грациозными движениями, за еле уловимой мимикой, в которой я, однако, как самый внимательный наблюдатель, успевал прочитывать столько всего… В этой девочке жил целый мир. В ней жила жизнь, как ни в ком. Она и была сама жизнь. Я смотрел на нее во все глаза и не мог никак понять, почему эти восхитительные открытия, которые вижу я, не потрясают больше никого из сидящих здесь за столом? Почему никто не видит этой удивительной красоты тела и духа? Почему никто не видит этой бьющей через край молодой, освежающей, как весенний родник, энергии? Папа, заметив, конечно, как я наблюдаю за Ариной, усмехнулся и тихо сказал:

– Да… красавица растет. Вся в мать… Мужики из-за нее как мухи дохнуть будут. Тут, на Севере, такая красота ни к чему. От нее зло только.

Я хотел было возразить. Я даже почувствовал, как моя уже пришедшая в себя после парной кожа опять вспыхнула румянцем. Я повернулся к Папе и хотел было сказать, что и отпустите ее тогда в Москву учиться. На юриста, бухгалтера или искусствоведа! Пусть она сама определит свою судьбу. Пусть возьмет в руки все, что дала ей жизнь, – талант, красоту, энергию, эту читающуюся во всем природную жажду жизни – и сама, сама соткет из всего этого свою судьбу! Все это хотел я сказать Папе в лицо. Но не сказал. Да и не нужно было. Он и так все прочитал по моему румянцу и вспыхнувшим огонькам в глазах.

– Ну полно… полно… – сказал примирительно Папа, будто и правда прочитал мои мысли. – Давайте кушать, и потом ты расскажешь всю историю свою. Что с тобой и Максом приключилось. Ничего не упускай. А Арина пойдет к себе в комнату, книжку почитает. Оставь нас, пожалуйста.

Мы ели душистое тушеное оленье мясо с картошкой. Практически в абсолютном молчании. Только Гурзда один раз попросил меня подвинуть к нему солонку, да Папа один раз не удержался и крикнул Васе в другую комнату, откуда доносились звуки телевизора, что, мол, очень вкусное мясо. В ответ послышалось что-то невнятное от комяка, но было ясно, что тот похвалой доволен. Я же оказался таким голодным, что слопал полную тарелку за три минуты. А потом сидел, уставившись в нее, пустую, убранную старательно хлебом, и думал о том, что надо что-то обязательно сделать, чтобы помочь Арине поступить в институт. Вот доберусь до клада и оплачу ей и репетиторов, и учебу в институте, на кого она захочет. Опять клад. Я про него и думать иногда забываю. А вот сейчас сижу напротив человека, который для меня – ключ к нему, и даже и не подумал бы о нем, если бы не Арина. Странный я стал… Ну-ка, соберись. Ты ведь ради этого клада сюда и приехал! Или забыл?!

Гурзда с Папой доели и убрали тарелки в раковины. Гурзда открыл принесенную Василием стеклянную литровую бутыль с прозрачной, как слеза, жидкостью и плеснул себе и мне в рюмки.

– Вася уникальный самогон делает. Оценишь сейчас. Просто чудесный!

Я взглядом спросил, не выпьет ли с нами Папа. Но тот опередил меня и сказал, что не пьет вообще уже семнадцать с лишним лет. Мы с Гурздой чокнулись, пробормотав почти одновременно «будем здоровы», и опрокинули рюмки. В горло влилась обжигающая своей крепостью, но, на удивление, легкая и очень бодрящая настойка. Я почувствовал в ней аромат таежных трав, вкус весенних яблок и даже легкие кисленькие нотки болотной клюквы. Гурзда был прав. Самогон комяк делал действительно уникальный. Я закусил ломтем тонко нарезанного сырого мороженого сига, который почти мгновенно растаял во рту, добавляя неповторимый аккорд к красивому послевкусию домашнего самогона. Не дожидаясь приглашения, я налил нам с Гурздой еще по рюмке. И мы также быстро их выпили, закусив рыбой. Я почувствовал себя чуть смелее и чуть более раскованно. Видимо, это и было нужно Папе. Он посмотрел на меня прямо, цепко, слегка колюче. Глаза в глаза. Я взгляд не отвел. Мы смотрели друг на друга, будто волк и человек. Это было секунды три, наверное, всего лишь. Но в этом взгляде было очень многое. Я прочитал в нем и силу, и усталость, и мудрость, и одиночество. То же самое можно прочитать в глазах у старого волка, который знает, что это его последняя зима. Папа взглядом мне показал, что можно говорить, и я спокойно, размеренно рассказал ему все, что со мной случилось. Начиная с нашего с Максом посещения Усть-Усы. Рассказал все, что передал мне старый шаман Пэля. Что «северные» на грани, и если не произойдут глобальные изменения, то кровь польется рекой. Рассказал про зверства, которые учинила какая-то переговорная команда, рассказал про похищенную жену молодого ненца и про ультиматум молодых вернуть ее в течение трех дней обратно, а также предать суду всех причастных к этому делу. Про Сорни-Най и про Вэде почему-то рассказывать не стал. Папа слушал все это, чуть откинувшись назад, постукивая тонкими пальцами по столу. Когда я закончил, он взглянул лишь на Гурзду спокойно и холодно.

– Раф, – сказал Гурзда.

Папа еле заметно вздохнул. Потом встал и произнес:

– Ну что, ребят, как ни хорошо тут сидеть, а надо собираться и ехать эту бабу ненецкую вытаскивать. Да и вообще, с Рафом надо поговорить серьезно…

Гурзда сразу встал и пошел в предбанник, где лежала его одежда. Видно было, что ему идея поставить на место Рафа очень нравилась. Он едва сдерживался, чтобы не состряпать уж слишком довольное лицо. Меня идея ехать к Рафу немного беспокоила. Уж не знаю почему, но все, что я слышал про этого человека, вселяло в меня ужас. Но отказаться я не мог. Все складывалось на редкость удачно. Я неожиданно попал в ближний круг Папы и вот-вот смогу улучить момент и поговорить об известном мне кладе. Мы быстро собрались и вышли на улицу. Мороз ослабевал. Что-то совершенно новое читалось в воздухе. Не знаю, что точно. Но я уже не чувствовал этого постоянно обжигающего холода. Возможно, просто стало теплее. Папа, видимо, почувствовал то же самое, что и я. Но его эти перемены, в отличие от меня, не радовали.

– Гурзда, у тебя сколько машин сейчас на зимнике ходит? – холодно спросил он.

– Восемь. Завтра еще две отправляются.

– Ты там еще людей добавь и цены подними. Зимник вскроется скоро. Чувствую. Да и успели бы все дойти обратно, а то будет, как в прошлом году…

Предчувствие наступающей весны вселяло в Папу тревогу. С первым теплом дорога становилась непредсказуемой. Ледяное шоссе могло лопнуть в любой момент и превратиться из надежной и вполне сносной дороги жизни в бурную опасную реку с болотистым дном. Мне ребята показывали ролики на YouTube, как вскрывался вдруг зимник и как застревала в тундре вся техника, каких усилий стоило ее потом вытаскивать из грязи и талой воды. Про себя я порадовался, что сам я пока не на зимнике. Но фраза Папы «добавь людей» заставляла меня тревожиться, не касается ли это и меня.

Предложение вызвать Колю и Михаила (видимо, тех самых «двоих из ларца») было Папой отвергнуто.

– Уж с Рафом мы как-нибудь сами. Поговорим, и он все поймет. А не поймет, тогда уж будем иначе разбираться… – ответил Папа.

Мы сели в «гелендваген» Гурзды. Папа спереди, а я на заднее сиденье. Машина сразу же бодро выбралась из сугроба, и мы покатили по заснеженной дороге в сторону Усинска. Я бросил взгляд на ушедшую почти на половину в снег избушку. В двух комнатах горел свет. В одной комяк Василий смотрел телевизор, а в другой – мне даже показалось, что я успел различить ее тень, – Арина читала какую-то книжку.

Глава 10

Явление злодея

Я ехал в машине и думал об Арине. Удивительное дело – всего лишь десять минут мы пробыли вместе. Перекинулись лишь парой слов, а она уже поглотила все мои мысли. Я, не стесняясь, мечтал о следующей встрече, и в этом не было ничего пошлого или грубого. Напротив, мои мечты были так светлы и так невинны, что я на мгновение совсем забыл о всех ужасах и жесткости окружающего нас мира. Я ехал и думал, под каким предлогом я бы мог оказаться еще раз в гостях у Василия, думал, что раздобуду для нее пару интересных книг и побеседую с Ариной о чем-то высоком. Я ужасно злился на Папу и Гурзду за то, что они ввалились в кухню так не вовремя. Ведь задержись они еще хотя бы на пять минут, я бы смог узнать, что ей интересно, что ее увлекает. Я бы мог как-то более обстоятельно подготовиться к следующей встрече. Мечтая о ней, я живо рисовал себе образ Арины. Причем он очень быстро начал перемешиваться с образом той дикой девочки из сна. Во сне Арина была одета вовсе не так, как при нашей встрече. На ней были короткие шорты, открывающие взгляду ее спортивные смуглые худые, как у антилопы, ноги, на ней была майка, обнажающая острые блестящие плечи, и длинные, тонкие, атлетично сложенные руки. Она была похожа на женщину-кошку. Грациозна и легка. Но во сне я не видел ее дивно красивого лица, ее сложной мимики, ее привычки поднимать бровь, когда что-то еле заметно сердило или увлекало ее. Это выдавало в ней человека глубоко эмоционального, закованного обстоятельствами и силой воли в определенные рамки. Она напоминала мне дикого мустанга, вынужденно стоящего в загоне, ждущего только момента, чтобы перемахнуть через изгородь и показать всему миру свой мятежный дух. В итоге мой мозг компилировал эти два образа, и в нашу следующую встречу я представлял себе Арину той самой дикаркой из сна, но с трогательной, ищущей поддержки улыбкой. Я размечтался так, что уже почти было решил, что прихвачу с собой огромный букет цветов. Я совсем забыл о том, что ей всего семнадцать, и наверняка окружающим ее взрослым людям, отцу, Папе, это, мягко говоря, не понравится.

Спутники мои всю дорогу молчали. Я развалился на заднем сиденье, как на диване. Положил под голову руки и улетел куда-то в облака. Я мысленно моделировал и моделировал нашу следующую встречу с Ариной, наш разговор. Пока мы ехали, я сумел уже даже насытиться и как-то компенсировать этим воображаемым общением недостаток общения реального. Я уже выдумал множество подробностей ее жизни и чуть было не попался в ловушку этих выдуманных мною Арининых ответов. Но такова моя фантазия. Она не хотела сидеть на месте. Душа, задетая маленькой девочкой-чукчей (как про себя уже ласково в этих выдуманных разговорах я дразнил ее), уже парила высоко-высоко над черным «гелендвагеном», разрезающим ночь на части светом двух желтых фар. Машина ехала с огромной скоростью по снежному загородному шоссе, а метрах в трехстах над ней точно с такой же скоростью парил я. И я знал: что бы ни случилось, я уже абсолютно непобедим.

Раф жил на окраине города в большом красном трехэтажном коттедже, со всех сторон утыканном видеокамерами. Судя по тому, что я о нем слышал, он был полной противоположностью Папы. Из молодых, никогда не сидевший, дерзкий, не гнушающийся ничем. Предпочитающий водить дружбу с коррумпированными чиновниками и ментами. Он контролировал наркоторговлю в регионе, угоны тачек, ему платила дань часть коммерсантов, занимающихся автоперевозками – самым прибыльным здесь бизнесом после добычи нефти. Также команда Рафа принимала участие в «согласовательных процессах» по нефтедобыче. По этому направлению его деятельности, скорее всего, его связи уходили далеко в Москву к кому-то из ФСБ. Именно ребята Рафа «передавили» при получении разрешительных документов на разработку Найрен-Ускойского месторождения. А может, Раф просто пожадничал и зарвался. Вместо того чтобы купить всех «индейцев» с потрохами, на выделенные Москвой деньги купил только самую верхушку, а прочих недовольных решил жестко прессовать. Особо недовольным был некий комяк Улане: он не просто открыто выступал против разрешения нефтедобычи на их земле, но и стал писать какие-то обличающие всю схему письма в СМИ и даже кому-то в Москву. Некоторые говорили, что он причастен также к таинственной организации коренных народов, которых за глаза местные называли «северными партизанами». В общем, судьба парня была решена. Его самого вывезли в лес, избили, а жену его забрали в дом к Рафу как гаранта до завершения сделки. Молодая ненка оказалась в рабстве. В ее обязанности стала входить уборка в большом рафовском коттедже. Комяк оклемался после избиения, но смириться с этим не смог. К сожалению, нас с Максом они приняли за людей Рафа, когда мы собирали информацию о нем и его друге Василии. Максу это стоило жизни. Парень был настроен очень серьезно и хотел во что бы то ни стало отомстить за себя и вернуть жену домой. Я никогда в жизни не видел Рафа, но слышал, что он – человек жестокий, жадный, и единственные, кого он побаивается в этих краях, это Папа и Гурзда. И вот мы втроем подкатываем к рафовскому коттеджу, и снизу Гурзда звонит ему и предлагает обсудить накопившиеся дела. Через несколько минут ворота открывает один из парней Рафа, крупный дагестанец в черной парке, подбитой оленьим мехом. Он рукой указывает нам, куда поставить «гелендваген».

Мы выходим из машины и поднимаемся по лестнице в дом. Раф встречает нас, как Аль Капоне. С ним трое парней, все смуглые, татары или кавказцы. Сам он маленького роста, головастый, короткостриженый, маленькие глазки глубоко посажены, сверкают хитростью и мелкой злобой. Он улыбается нам, обнажая неровный ряд хищных мелких зубов. Чертовски похож на космического пирата, Весельчака У из мультика «Тайна девятой планеты». Стоп-стоп-стоп, моя привычка вешать всем прозвища тут точно может сыграть со мной злую шутку. Раф мой юмор не поймет.

– Папа, ты чего ж так поздно? Позвонил бы заранее, я бы ужин велел сообразить. Посидели бы, покушали, поговорили. А тут без звонка, – Раф говорит очень-очень приветливо.

А какая-то женщина, русская, из прислуги по дому, уже приносит на подносе несколько мороженых рюмочек и бутербродов с белой рыбой. У меня в голове проносится фраза из «Энеиды» Вергилия: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Я слежу за реакцией Папы и Гурзды. Они спокойны и собраны. Гурзда лениво берет одну из рюмок и опрокидывает ее в рот, закусывая бутербродом. Я следую его примеру. Папа, разумеется, не пьет.

– Да дело у меня к тебе срочное, Раф, – Папа говорит спокойно, медленно с еле уловимыми нотками металла в голосе. – Зачем откладывать что-то на завтра, если проще все решить сегодня и лечь спать с чистой душой. Так что мы ненадолго. У самих дел хватает с утра. Слышал, наверное, что зимник вот-вот вскроется.

– Да, прогнозы смотрю. Теплеет, – ответил Раф и опять заискивающе улыбнулся. – Пойдем в гостиную. Там сядем и все обсудим.

Мы сняли куртки в прихожей, поставили обувь. Приносившая водку женщина вернулась опять. На этот раз она принесла нам теплые войлочные тапочки.

– Гостеприимный ты, Раф… – буркнул Гурзда, надевая тапки.

– Ну а как же… Гости такие. Не каждый день.

Мы проследовали за Рафом в гостиную. Большую комнату, заставленную итальянской классической мебелью с большущим телеком в центре. Так, по мнению многих жителей российской провинции, должна выглядеть гостиная богатого человека. Деревянная резная мебель с ярко-бордовой обивкой, золото с красным, тяжелые шторы с массивными кистями, на полу ковер из натуральной шерсти работы местных мастеров. Я плюхнулся на диван, Гурзда разместился рядом, Папа сел в кресло. Раф сел в кресло напротив и знаком показал его людям скрыться с глаз. Мы остались в комнате одни.

– Раф, ты меня послушай спокойно. Я сейчас один раз скажу. Ты выводы сделай правильные. И сам поступи, как надо, а я, ты же знаешь, проверю, – начал Папа тихо-тихо, но в наступившей гробовой тишине его голос звучал будто из всех динамиков домашнего кинотеатра. – Ты неправильные вещи делаешь. Во всех смыслах. Девку ненца отдавай обратно. И денег им выдай нормально, чтоб они забыли обо всем. И жене человека моего, который попал под замес этот из-за твоих людей, тоже придется хорошо денег дать. Чтоб она не нуждалась ни в чем долго, пока на ноги не встанет и не оправится от беды этой. Заварил ты кашу, перегнул палку, теперь придется разгрести это дерьмо.

– Пап, о чем ты вообще? – начал было Раф, но Гурзда так взглянул на него, что тот понял, что играть в игры смысла нет. – Ну с парнем переборщили, в общем, но у меня, знаешь, из-за них какие убытки? Ты же не знаешь, чего они там творят. Защитники Севера. Надо было их на место поставить.

– Поставил? Теперь кровь льется. Ты хочешь, чтоб по телеку показали восстание чукчей? А? Делаешь дело – и делай. Но делай красиво все. И все хватит об этом. Сделай все, как я сказал. А бабу его мы сейчас с собой заберем. – Папа встал, показывая, что разговор окончен.

Мы встали вместе с ним.

– Раф, я не шучу. Скажи, чтоб привели ее к машине, – бросил Папа, выходя из шикарной рафовской гостиной.

– Я схожу за ней с ними, – вдруг неожиданно для самого себя вызвался я.

Папа посмотрел на меня немного удивленно и затем кивнул. Я повернулся к одному из опять возникших из ниоткуда рафовских парней и грубо рявкнул: – Ну веди давай!

Уходя, я посмотрел на Гурзду. Тот шел за Папой, окончательно превратившись в прекрасного сильного зверя. Обладая природной интуицией, он чувствовал, что ситуация очень непростая, и, видимо, предполагал любой исход, но виду не подавал. Зато все его прекрасное тело показывало, что оно в любую секунду готово к любому повороту событий. Гурзда был напряжен, но в то же время легок, он был подобен леопарду, пробирающемуся сквозь джунгли.

Мы спустились по лестнице в какое-то темное помещение. Парень отворил одну их дверей, шумно покрутив в замке здоровенный ключ. Комната была без окон. Метров двенадцать. Кровать, тумбочка, тут же маленькая душевая с поддоном и унитаз. Раф, видимо, оборудовал несколько таких люкс-камер в подвале на случай, если придется держать заложников. Его сложный бизнес предполагал разные варианты. На кровати сидела молодая симпатичная девушка. Из местных. Миндалевидные черные глаза, широкие скулы, черные волосы аккуратно прибраны. Вся поза выражала смиренное ожидание. Она тут же встала и без всякого указания шагнула к двери, будто знала, что за ней придут.

– Дальше мы сами, – сказал я парню, намекая, что провожать нас необязательно. – Дорогу найдем.

Тот сначала остановился было, но, когда мы отошли на несколько шагов, двинулся за нами следом. Когда я поднялся наверх и вышел в коридор, то увидел, что Раф, собравшись с мыслями, все же догнал Гурзду и Папу и вступил с ними в резкий спор. До меня долетел обрывок фразы.

– Ты не понимаешь, – говорил Раф, размахивая руками. – Не ты и не я уже здесь устанавливаем правила. Прошла та эпоха. Вообще, если хочешь, никто из людей не в силах никакие правила устанавливать! Здесь все опять, как в древние времена. Мы просто служим, Папа. Делаем свое дело. А есть высшие силы, которые все определяют. Как и чему быть! Пойми это! Это, мать ее, Экономика! Есть такая сраная злая Богиня. Что-то вроде Нарни-Сой или Кали!

– Раф, по мне все это пустой базар. Вон хлопец мой с бабой идет. Мы поедем. Хочешь поговорить, приезжай ко мне в баню, и поговорим за чаем. А сейчас уже поздно. Мне надо твое дерьмо разгрести – и по домам.

Папа повернулся к Рафу спиной, и они с Гурздой шагнули в предбанник. Я шел в метрах пяти от них, держа ненку за тонкую руку. На руке в такт нашим шагам позвякивали красные и черные браслеты. Раф стоял ко мне спиной. Поза у него была очень нервная. Он смотрел вслед уходящему Папе, а потом вдруг правой рукой полез куда-то за ремень, и я увидел, что в руке у него появился здоровый черный пистолет. Время как будто замедлилось. Я видел, как Раф поднимает ствол и целится в затылок уходящему человеку. Я заорал «Папа-а-а!» и кинулся на Рафа. А потом все как-то, наоборот, сжалось. Я увидел лишь, что Папа обернулся, я свалил Рафа, прогремел выстрел. Комната вся в дыму. Глаза аж режет. Я рукой прижимаю рафовский ствол к полу, а другой пытаюсь херачить его по морде. Попадаю один раз, вырываю из рук пистолет, но тут же боковым зрением вижу, что в коридор врываются несколько человек со стволами. Я вскакиваю, толкаю ненку в предбанник. Гурзда открывает огонь по вооруженным людям Рафа, они стреляют из всех стволов. Грохот страшный. Мы закрываем дверь и падаем на пол по углам. Папа постанывает в дальнем углу. Пуля все же попала ему куда-то в грудь. Испуганная ненка быстро дышит у меня под ухом. Гурзда рычит у двери, готовясь к атаке. Я огляделся, ища глазами что-то, что может нам помочь. В предбаннике обнаружились два металлических шкафа вроде тех, что ставят в спортивных клубах. Я взглядом показал Гурзде помочь. Мы перевернули один из них и забаррикадировали дверь вовнутрь. Из шкафа посыпались рыболовные удочки, клюшка для гольфа, сломанный бильярдный кий и бур для зимней рыбалки. Вторым шкафом я планировал прикрыться как щитом и вырваться на улицу. В нем на нашу удачу оказались два охотничьих ружья и початая коробка патронов.

– Пятерка, – сплюнул на пол Гурзда. – На утку, разве что…

– Ничего. Пойдет… На счет три.

Мы зарядили ружья. Я передернул затвор. Глок. Хороший у Рафа пистолет.

– Пользовался? – спросил Гурзда.

– Один раз в тире из такого стрелял.

– Ну сейчас будет как в тире… Папа, ты готов?

– Гурзда, я всегда готов.

– Раз, два, три…

Мы высадили дверь шкафом. В это же время позади открылась стрельба – видимо, ребята Рафа тоже пошли на штурм. Прикрывшись шкафом, как щитом, мы вывалились на улицу. По металлу зашлепали пули. Охранники на улице открыли огонь, спрятавшись за машины. Гурзда тут же уложил одного, попав ему в голову. В двух других мы шарахнули облаком дроби. Раздались крики. Дальше дело техники. Подбегая к нашему «гелендвагену», Папа и Гурзда добили их выстрелами из пистолетов. Снег вокруг машин густо окрасился кровью. Нам уже казалось, что мы ушли, но наша баррикада в предбаннике не выдержала и сдалась: на улицу вырвались человек пять головорезов со стволами и открыли пальбу. Гурзда садился в это время за руль, и одна из пуль угодила ему в голову. Я впихнул его и одуревшую ненку в машину, и, пригнувшись, влез на водительское. Истекающий кровью Папа, хрипя, ввалился на заднее сиденье рядом с ненкой, прижимая к сочащейся ране руку с пистолетом. Я выжал кикдаун по педали газа, и пятисотсильный «мерседес» рванул с места всеми четырьмя колесами, оставляя позади грохот выстрелов и яростные крики наших врагов.

Глава 11

Клад мертвых

– Где больница, Гурзда??? – орал я в окровавленное лицо Гурзды. – Говори, куда рулить?!

– Езжай на «Восьмого марта». Туда же пусть ребята подъедут сейчас… Сейчас… набери им, – Гурзде было очень сложно говорить, он то и дело сплевывал на резиновый автомобильный коврик кровавую пену.

Пуля попала ему в щеку, разворотив всю правую сторону лица и выбив несколько зубов. Он сидел справа от меня, а я рулил. До больницы было ехать минут пятнадцать. Погони не было. Раф еще не совсем выжил из ума, чтобы устраивать по городу погони с перестрелками. Он прекрасно понимал, что крупно лажанулся. Затеять войну с Папой и Гурздой и умудриться не убить их – означало подписать себе смертный приговор. Так что я был почти уверен, что сейчас в его коттедже идет сбор манаток. Наверняка прихватят с собой убитых парней. До ментов эту разборку никто доводить не захочет.

Я повернул джип на улицу с выкрашенными в яркие цвета панельными пятиэтажками. У больнички было тихо. Лишь работал движок у дежурной «Скорой помощи». Внутри спал водитель. Я обернулся назад. Папа был явно очень плох. Пуля попала ему в живот. Он был бледен как смерть, иногда его лицо сковывала гримаса боли. Но держался он молодцом. Вызволенная нами девушка, видимо, до сих пор пребывала в шоке. Она сидела в уголке, закрыв лицо руками, и раскачивалась взад-вперед. Ее одежда и руки были в крови. Я остановил машину прямо перед входом в больничку и начал сигналить. Раздались возмущенные крики. Но мне было плевать. Я еще раз протяжно просигналил, а потом, высунувшись из окна, изо всех сил заорал:

– Двое носилок и врача! Быстро! Пулевые! Живее, живее! Быстрее, говорю! Если кто умрет, вам всем кранты!

Тут вокруг меня все закрутилось-завертелось. Люди в белых халатах, заливающий все вокруг кровью Гурзда в дырой в щеке, бледный Папа на носилках, молодая ненка, у которой один из врачей пытается выяснить, ранена ли она, а она молчит, как молчала, ну и я стою посреди всего этого шума и сначала удивляюсь самому себе, своей собранности, тому, что не растерялся, все правильно сделал… И вдруг у меня начинает так кружиться голова, что просто почва уходит из-под ног, и я опускаюсь на залитый кровью пол приемного покоя. Наверное, я даже на несколько секунд теряю сознание, но потом опять собираюсь, встаю, достаю телефон и звоню парням Гурзды. Нужно выставить у больнички охрану, нужно организовать лечение на высшем уровне, в общем, продолжаю командовать, будто всегда это делал. Я говорю в трубку голосом человека, который не примет возражений, и меня все слушаются… А может, все потому, что дело такое, что не слушаться нельзя. Даже «двое из ларца», телефон которых я срочно раздобыл, на все мои указания четко ответили: «Да. Ясно», – как в армии. Обзвонив всех, кого мог, я кинулся к главврачу. Слава богу, имена Папы и Гурзды знали даже врачи. Городок все же маленький. Нагнать страху и призвать к полнейшей ответственности было несложно. Обоих раненых почти сразу увезли в операционную. А я сел на кушетку у входа в реанимацию и стал ждать, когда подъедут остальные. Минут через пятнадцать больница стала напоминать кадры из «Клана Сопрано», в приемном покое толпились крепкие ребята в черных парках и дубленках. Мне стоило огромных трудов выгнать всех лишних, оставив только четырех человек с оружием и разрешением на его ношение. Я говорил быстро и четко. И моментами сам поражался, какой силой и властью вдруг стал обладать мой голос. Даже с приехавшими в больничку ментами я поговорил так, что они почти сразу же уехали, приняв мои обещания заехать по этому вопросу позже. Тут ситуация была полностью под моим контролем. Единственное, чего я не понимал, так это что делать с Рафом. Я решил, что правильнее будет вообще не влезать в эту историю и подождать, когда придут в себя Гурзда или Папа. Наконец, сначала Гурзду, а еще через полтора часа и Папу выкатили из операционной. Гурзда был в сознании. Но говорить ему было больно. Папа же был совсем плох.

Я отвел хирурга в сторону и расспросил о его состоянии. Хирург развел руками и сказал, что отказывается делать прогнозы. Состояние тяжелое, и может случиться всякое. Наверное, только тут до меня окончательно все дошло. До этого я был весь под воздействием адреналина, и это мешало мне делать простейшие выводы. А тут меня как пронзило: Папа умрет – клада не видать. До боли простая арифметика. С каждым мгновением риск лишиться надежды на чудесное обогащение увеличивался в геометрической прогрессии.

– Можно к нему? – спросил у врача я. – Он может говорить?

– Он очень плох… Не думаю, что это будет правильно, – ответил врач и повернулся, уже собираясь уходить.

– Это важно. Потом ведь может и не получиться. Верно? – сказал я врачу, взяв его за плечо.

Я посмотрел врачу в глаза прямо и смело. И врач понял, что это действительно важно.

– Я провожу вас, – ответил тот и зашагал в отделение. – Халат у сестры возьмите.

Папа лежал на кровати. Бледный, как восковая нераскрашенная фигура. Капельницы-секундомеры считали время прозрачными слезами. Папа был без сознания или просто спал. Я пододвинул стул и сел рядом с кроватью. Я сидел тихо-тихо, стараясь не издавать ни малейших звуков. Смотрел на свои руки, которые я, как ни старался, так и не отмыл полностью от крови. Под ногтями было черно от нее. Да и на тыльной стороне ладони обнаружился багровый запекшийся развод. Сколько я так просидел, не знаю. Может час, может два. Пока я был в палате, дважды заходила медсестра и проверяла капельницу, измеряла температуру и уходила. Кажется, я даже задремал минут на пятнадцать, уронив голову себе на грудь. Снов я не видел. Просто провалился куда-то, а потом, видимо, поняв это, резко проснулся, встрепенулся, как напуганная ночным шорохом птица. Я уже и не надеялся, что удастся поговорить с умирающим, как Папа вдруг пришел в себя. Открыл глаза и посмотрел на меня совершенно ясным и мудрым взглядом. В этом взгляде было столько жизни, что я на мгновение усомнился в правильности своего прогноза, но тут же боль и слабость накрыли больного, он застонал, и я увидел уже совсем другой взгляд. Взгляд бесконечно уставшего, умирающего человека.

– Пап, ты как? – тихо спросил я.

– Неважно, – ответил он и усмехнулся. – Прям что-то совсем неважно. Раф… вот ведь гаденыш…

– Ничего… Оклемаешься, и разберемся, – ответил я, внимательно наблюдая за больным.

Будто хотел по движениям его губ понять, оклемается он или нет.

– Да… Девчонку забрали? Увезли? – тихо прошептал Папа.

– Да. Я ее ментам отдал. Пусть у них посидит. Они пообещали с родственниками связаться и им ее передать.

– Это хорошо. Пока я жив, тут не должно быть беспредела… – прошептал Папа и опять закрыл глаза.

Мне тут показалось, что он прям сейчас умрет и все, больше шанса у меня не будет. И я набрал полную грудь воздуха, зажмурился, чтобы сказать то, о чем думал уже несколько месяцев.

– Пап… Пап… я тут не совсем случайно. Я к тебе по делу. У нас с тобой дело есть. Важное дело. Я к тебе послан человеком одним, которого ты знаешь очень хорошо, – я почувствовал, как в горле у меня стало сухо-сухо.

Следующие слова выходили из меня колючими комками, я ощущал, как они царапают застывшую в палате тишину.

– Привет тебе от Грини Серого. Он передает тебе пожелания здоровья и говорит, что нож твой можно уже под полом в зале не прятать. Его уже давно не ищет никто. Так вот… он мне передал точные данные, где искать одну важную сумку клетчатую, которая пропала у вас всех аккурат под те дни, когда вы виделись в последний раз у Черной Речки. И теперь ты и я сможем ее найти…

Папа посмотрел на меня таким взглядом, будто приведение увидел. Я впервые увидел у него в глазах страх. Настоящий ядовитый страх. Аж до скуляжа. Это не страх боли, не страх смерти, это нечто запредельное. Он даже попытался приподняться на руках, но сил у него на это не хватило, и он только смотрел, уставившись мне в глаза, испуганно и отчаянно. Мне тут же стало холодно, словно я вышел на мороз голый. Так продолжалось лишь несколько секунд, а потом Папа, видимо, взяв себя в руки, отвернулся и тихо-тихо сказал:

– Видать, и правда я подыхаю, раз ко мне такие вестники…

– Нет… Ты не подыхаешь. Все будет хорошо. Ты выкарабкаешься, мы найдем этот клад, поделим с тобой по-честному. И я улечу, а тут все останется, как было раньше. Все будет хорошо, – ответил я Папе как-то не совсем уверенно.

– Клад? – спросил Папа и посмотрел на меня удивленно. – Клад?

– Да… Клад… – буркнул я. – Гриня сказал, что там клад. Общак. Деньги. Доллары.

– Клад??? Гриня сказал??? – Папа смотрел на меня теперь уже без страха, а на его умирающем бледном лице начала расцветать кривая, усталая улыбка. – Сынок, там нет никакого клада! Здесь вообще нет никаких кладов! Неужели ты еще этого не понял?! Здесь везде только смерть.

Глава 12

Живой и мертвый

Тракт был как никогда плох в том году. Наладили на авось. Зимник угадывался с трудом, и машина осторожно, почти на ощупь пробиралась сквозь ледяное безмолвие. Низкое солнце лишь чуть отделилось от горизонта и теперь, как раненая птица в своем невысоком больном полете, летело где-то справа, разукрашивая лед и снег белыми всполохами. Оно било в глаза ярким светом, не дающим никакого тепла. Обычное северное солнце, еще один день над тундрой. Пейзаж, не меняющийся здесь тысячи и тысячи длинных зим. Снежная бескрайняя равнина, снежные дюны и одинокие, почти полностью сливающиеся с пейзажем песцы, бредущие куда-то в сторону горизонта по своим, ведомым только им делам. В кабине было тепло и спокойно. Ровно рычал двигатель КамАЗа, тихо подвывал слегка потягивающий кассету магнитофон. Голос Новикова рассказывал в песне в тысячный раз историю жизни все потерявшего и навсегда отчаявшегося зека. В кабине ехали двое. Обоим под сорок. Вот уже больше часа они ехали молча. Тот, что был за рулем, все время смотрел куда-то вперед, за плоский горизонт, будто что-то думал там увидеть, а второй, на пассажирском, уставился в какую-то точку на черном бардачке, словно читал по трещинкам старой панели нечто важное. Иногда он устало зевал и закрывал глаза. Потом открывал их и опять упирался взглядом в бардачок. Когда кассета в магнитофоне останавливалась, он без слов аккуратно извлекал ее и ставил другой стороной. И вновь пел Новиков. Солнце за окном, ледяной блин тундры и неторопливый, слегка уставший черный грузовик, словно рыбацкий барк, ползущий по боку вдруг застывшей белой волны.

Тот, что был за рулем, иногда сухо кашлял, и лагерный кашель его резал костяным ножом серый теплый воздух кабины. Так продолжалось час за часом, пока смертельно раненое усталое солнце вдруг не начало клевать горизонт. Вот оно задело своим белоснежным боком край мира и, будто угодив крылом в ловушку, стало стремительно таять, бросая прощальный, почти невидимый свет, скрываясь в черной, тоскливой, как нигде на земле, мгле. Двое впервые за долгое время переглянулись. Машина остановилась. Включенные фары вырывали из черной бездны, обступившей со всех сторон, маленький белый кусок огромного, одинакового до безумия мира. Ехать в темноте по такому зимнику было тяжело втройне. Риск сползти со льда в зыбучий многометровый снег был слишком велик. Не говоря ни слова, водитель полез на заднюю полку за сиденьями. Там он, судя по звукам, достал из пакета кусок хлеба, намазал его тушенкой и спустил этот нехитрый бутерброд пассажиру. Потом сделал такой же себе. Они молча съели этот незамысловатый ужин. Запили совсем холодным чаем из старого пластмассового термоса. Потом тот, что остался на пассажирском сиденье, щелкнул кнопкой «выкл.», и кассета остановилась. Стало тихо. Лишь мерно урчал дизель. Водитель устроился поудобнее на полке, а пассажир кое-как растянулся на сиденьях. Оба сделали вид, что спят. На самом деле ни один, ни другой не спали. Каждый думал о своем. И эти беззвучные мысли-шифры, несчитываемые, но тяжелые, наполненные особым роковым смыслом, серым туманом, заволокли все в кабине. Так прошла ночь. Возможно, они порой проваливались в тяжелый тревожный сон, но тут же приходящие к ним видения будили их. Они почти беззвучно открывали уставшие слипшиеся глаза и глядели куда-то в темноту кабины. Когда воздух вокруг вдруг опять стал наполняться еле-еле мерцающим светом, дремавший на пассажирском сиденье мужчина встрепенулся. Застегнул куртку на все застежки и, открыв дверцу, спрыгнул на плотный ледяной наст. Он потянулся, как потягивается после сна арктический волк, выходящий из своего снежного логова. Наклонился вправо, наклонился влево, пытаясь вернуть кровоснабжение затекшим от долгого бездействия мышцам. Потом отошел чуть от машины и, расстегнув стеганные ватные штаны, избавился от лишней жидкости. Воздух был пронзительно ледяной, как холодный металл. Извлеченная на него плоть съежилась и с крайней неохотой выпускала из себя жидкость. Мужчина мочился дольше, чем ему хотелось. Он даже успел недовольно поморщиться, чувствуя, как легкий полярный ветерок начинает раскрашивать красным его открытые части лица. Он был небрит, бледен. И когда он негодующе скривил гримасу, старый шрам от самодельного лагерного ножа, навсегда оставшийся после драки со старым молдаванином в семьдесят восьмом, разделил глубокой черной полосой его правую часть лица надвое.

Хлопнула дверца машины. Видимо, очнувшийся после ночного оцепенения водитель также вышел размяться перед долгой дорогой. Холодный плотный воздух стремительно наполнялся светом. Машина стояла у края огромного ледяного холма, за которым где-то далеко-далеко белое солнце уже показывало краешек и готовилось начать свой невысокий дневной полет. Сзади послышался хруст шагов. Мужчина не обернулся. Он знал, что это его товарищ, так же как и он минутами раньше, пытается хоть как-то заставить тело слушаться после тревожной тяжелой ночи. Он смотрел куда-то вдаль. Туда, где за ложбинкой между снежными холмами скоро должно будет выползти полярное солнце. Судя по всему, машина стояла на берегу промерзшей до самого дна реки, которая делила тундру на части своими извилистыми, плавно поднимающимися над ледяным безмолвием берегами. Мужчина сплюнул на снег и медленно повернулся обратно к машине. Перед ним, совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, стоял его товарищ. Их взгляды встретились. Два усталых и тяжелых взгляда. Мужчина со шрамом на лице выдохнул клуб теплого пара, который тут же осел искрящимся инеем на вороте его куртки.

– Наверное, нам надо поговорить обо всем… – произнес он впервые за почти тридцать пять часов натянутого молчания.

В его взгляде читалось некоторое сожаление, извинение, но в то же время в нем было достаточно силы человека, который не собирается отступать. А потом вдруг в его взгляде вспыхнуло удивление. Он посмотрел на друга, будто увидел его впервые. Будто все эти почти тридцать лет, что он знал его, он знал кого-то другого, а вот этот человек, вдруг вставший перед ним, был совсем-совсем чужой. Холодный, далекий и опасный… Но взгляд его почти мгновенно начал тускнеть. И пар вновь вырвался наружу, покрывая лицо и края парки белесым инеем. Мужчина закашлял, изо рта его вырвалась красная пена. Он вдруг обмяк и упал на руки своего товарища. Тот смотрел ему в глаза холодно и спокойно. Будто впитывал в себя все крупицы его последнего дыхания. Будто не было ничего важнее для него, чем запомнить этот угасающий взгляд и эти необратимые изменения в таком знакомом лице. Когда взгляд окончательно погас, а мышцы лица расслабились полностью, когда вместе с последним теплым выдохом из тела вышли все-все оставшиеся силы жизни и перед ним уже был не человек, но просто мертвое тело, каких он видел много раз в своей жизни, мужчина отпустил товарища, и тот грузно осел на спрессованный многими затяжными вьюгами снег. Он выдернул из еще теплого трупа большой охотничий нож. Вытер его багровое лезвие о рукав куртки покойника. Крови было немного. Если нож правильно проникает под грудную клетку, разрывая селезенку и большую артерию, то она вся остается внутри. Если, конечно, не выдергивать нож сразу, а дать прийти смерти и остановить насос сердца. Он уже и не помнил, кто его этому научил. Ему даже казалось, что он знал это всегда. Будто это какое-то знание, сидевшее в нем внутри на уровне инстинктов. Будто так умел бить ножом его отец, сгинувший на зоне в пятьдесят первом во время «сучьей войны», не желавший предавать воровской закон. Будто так умел бить его дед, погибший во время Усть-Усинского восстания в сорок втором. И его отец наверняка был таким же отчаянным и холодным. Как и все, когда-либо рождавшиеся под этим не дающим тепла солнцем.

Он стоял над телом убитого им товарища и смотрел, как его начинает покрывать мелкой крупой снег. Он не знал, что надо говорить в этих случаях. Должна же быть какая-то молитва или прощальные слова. Он никогда в жизни ничего подобного не говорил. Но почему-то чувствовал, что сейчас нельзя промолчать. Должно быть что-то сказано. И потому он опустился на колени, склонился над уже коченеющим мертвецом и тихо-тихо, так, что даже пар не вырвался изо рта, сказал:

– Надеюсь, ты обретешь покой. Ты всегда хотел его найти. Этот свой покой. Может, там, куда ты отправился сейчас, ты найдешь его. Свой дом, о котором ты так мечтательно рассказывал, и то озеро, у которого тебе будет так спокойно на душе. Мир духу твоему. Прости… Но ты же знаешь, что один из нас должен был сделать это… Мне тяжело, что на это первым решился я. Ты же знаешь, убийцам всегда страшнее… Им приходится жить дальше.

Потом он резко встал, смахнул с лица рукавом прилипающий снег и пошел к машине.

Снег усиливался. Его огромные хлопья, будто перья белых птиц, медленно опускались с темно-серого неба на пушистое бескрайнее покрывало тундры. Словно где-то высоко в небе только что случилось сражение двух гигантских полярных сов, и вот полетело белое перо по всей земле, словно из порванной подушки. Эти снежные перья падали на черную пыхтящую машину, часть – на голову живого человека, замершего в нескольких метрах от нее. А мертвого уже и не было видно. В одно мгновение его поглотило снежное покрывало, словно он погрузился в море утопленником, и лишь по небольшому бугру чуть в стороне можно было определить его местонахождение.

Живой стоял у машины и смотрел на свои руки. Как его черные рукавицы покрываются белым. Потом стряхнул снег и быстрым шагом дошел до машины. Открыл пассажирскую дверцу и залез внутрь. Спустя минут пять он вылез вновь. В одной руке он держал небольшую саперную лопату, а в другой – бечевку и большой кусок мешковины. Ткань медленно покачивалась в его руке, как спущенный флаг. Живой закрыл дверь КамАЗа и пошел к телу. Минут десять он пыхтел, заворачивая уже начинающее терять гибкость тело в порезанную мешковину, как в погребальный саван. Полностью обернуть тело не получилось, ткани не хватило. Из посмертного кокона, как из младенческой пеленки, на него смотрело застывшее спокойное лицо друга. Он достал веревку и тщательно зафиксировал ею мешковину. Потом он прикрепил лопатку на пояс, с трудом взвалил мертвого на плечи и тяжело пошагал куда-то в сторону от дороги, вдоль замерзшей реки. Иногда он останавливался, опускал тело в снег и отдыхал. Потом опять поднимался и шел дальше. А снег все падал и падал. Падал и падал.

Вдруг на вершине белого холма появились и замерли в нерешительности три небольшие светло-серые точки. Потом к ним вышла еще одна – чуть крупнее. Человек как раз остановился передохнуть. Он очень устал. Мертвый был чуть крупнее и тяжелее его самого, и нести его по глубокому снегу было трудно. Он посмотрел на застывшие в ожидании, изучающие его фигуры и тихо выругался. Такой встречи он явно не ожидал. Волки осторожно поводил носами, изучая воздух. Сквозь пелену снега они чувствовали запах крови…

– Так и не похоронил я его по-человечески. Даже снегом не прикрыл… – прошептал Папа.

В палате повис густой туман тишины. Перед глазами моими застыла картина: волки спускаются с горы, а Живой, поколебавшись несколько секунд, бросает Мертвого и быстрым шагом идет от него, сжимая в руках саперную лопатку. Волки останавливаются на середине реки. Смотрят то в сторону удаляющегося от них Живого, то в сторону присыпанного снегом савана, от которого исходит опьяняющий запах крови. А потом бегут к нему. Они голодны. Вот уже несколько недель у них в желудках из-за проклятой трубы не было никакой пищи, кроме пары-тройки леммингов. Они с разбега впиваются зубами в мешок, и уходящий от них Папа слышит за спиной их скулеж и глухой лай. Тундра забирает Мертвого себе. Тундра рвет его на части, навсегда скрывая следы страшной драмы.

– Но почему? Почему вы убили его? – не понимаю я.

У меня перед глазами стоит живой Гриня. Весь покрытый шрамами. Такой, каким я его видел в последний раз в монастырской купели. Я ничего не понимаю, но хочу услышать продолжение страшного рассказа.

Папа замолкает на несколько секунд, собираясь с силами. В тишине палаты я слышу его тихое слабое дыхание. Потом он открывает глаза, смотрит на меня, будто в последний раз, и спокойно продолжает свою странную исповедь.

Дело было в начале девяностых. Гриня и Папа недавно вышли из тюрьмы. В стране бардак, но нефть все же качать продолжали. Нужны были перевозчики на зимник. Они сколотили небольшую команду, взяли себе несколько КамАЗов и стали возить грузы до вышек. Работы тогда было много, а работников мало. На перевозке можно было поднимать куда больше, чем на любых наркотиках или оружии. Их уважали все. И менты, и новые бандиты. И все было у них хорошо. Пока не повстречалась им одна молодая девушка небесной красоты. Рассказывая о ней, Папа грустно вздохнул.

– Нельзя с такой красотой тут… Беда от нее. Вот и вышло все так, – сказал он шепотом, сглотнув подступившей к горлу ком.

Ему тогда казалось, что душа и сердце давно покрыты множеством шрамов и уже не способны любить. Ан нет. Что-то вспыхнуло внутри, да так ярко, что затмило все вокруг. Ярче проклятого северного солнца. Старый верный друг Гриня тоже стал жертвой этой злой любви. И в его сердце попала отравленная игла. Они тогда договорились, что все будет по-честному. Кого выберет она, тот с ней и останется. Но все вышло, как в дурном сне.

– Бабы дуры… Иногда им сделать выбор сложнее, чем спрыгнуть с крыши… – прошептал опять Папа.

Оксана – так звали роковую красавицу – сделать свой выбор все никак не могла. Уж слишком равны были ее поклонники. Ее просто разрывало между ними, и она отвечала своей благосклонностью то одному, то другому. Оба они были харизматичны, сильны, успешны, и ей часто казалось, что она любит их обоих одинаково. Она встречалась то с одним, то с другим, раня таким образом обоих. Но никто из них не мог сам отступить. Напряжение нарастало. Однажды Папа заехал с утра за Гриней, а дверь открыла заспанная Оксана. Папа ничего не сказал, развернулся и молча пошел к машине. А она бежала за ним по снегу в Грининой рубашке и унтах на босые ноги и кричала, что любит его. А Гриня смотрел на это все из окна и понимал, что больше терпеть не может. Чума в сердце, игла в душу. Слишком много боли. Понимал это и Папа. А потом был рейс, в который почему-то они решили поехать вместе. Будто у каждого был какой-то план. Будто бы этот рейс должен был что-то решить. И вышло то, что вышло.

– Уж не знаю, кто тебя разыграл, сынок, так зло, но нет больше Грини. Уж восемнадцать лет как нет. И места могилы его нет. Я приезжал потом несколько раз, хотел хоть что-то собрать да похоронить по-людски, но нашел только обрывок грязной мешковины. Все тундра забрала. Волки не оставили ничего. Будто испарился он… Ну и клада никакого нет. Уж не знаю, почему я тебе все это рассказываю. Может, потому что ты напомнил мне всю эту историю, которая навсегда осталась тяжелым сожалением, камнем, плитой могильной на душе. А может, потому что чувствую, что увидеться мне скоро с Гриней предстоит и поговорить обо всем…

– А что стало с Оксаной? – я сидел притихший, потерянный.

Вся история Папы яркими картинами только что пролетела у меня перед глазами, разрушая все мои надежды и мечты, разрушая мое понимание мира вообще.

– Она была беременна. Я так и не узнал, кто отец ребенка. Я или Гриня. Я был готов любить его как своего, лишь бы быть с ней. Но она умерла при родах. А девочку, что родилась, я отдал на воспитание комяку моему, что уже тогда в служении у меня был. Вот он ее и вырастил. А я не смог быть ей отцом. Мне и так больно, каждый раз как вижу ее. Арина… Вся в мать красотой пошла. Только зачем ей эта красота… Зло это.

– Только как объяснить, что я с Гриней говорил, вот как с вами? Он был живой и невредимый. Шутил даже. И это было несколько месяцев назад… Он в монастыре под Псковом. Все на источник ходит святой каждый день…

– Иногда в жизни происходит что-то, чего объяснить нельзя человеку. Что-то, что выше его. Что-то, что заставляет задуматься и испугаться – а что, если Бог есть? – тихо сказал Папа и отвернулся от меня к окну.

– Но вы мне рассказали не всю историю! – возразил я.

Папа повернулся и удивленно приподнял край правой брови.

– Да, это ведь не все события того дня! Гриня говорил… – тут я на мгновение осекся, немного не понимая, как вообще сейчас в этой ситуации звучат подобные сведения, но все же собрался и продолжил. – Гриня говорил, что в этот день на Черной речке погибли два человека. И только вы знаете про них обоих. И он сказал мне, что вы будете утверждать, что клада нет. Потому что вы сами не знаете, где он и есть ли он вообще. Потому что о нем знал по-настоящему только тот, Второй. Он вас поджидал у машины. Он думал, что вы все видели. А вы думали, что все видел он. И один из вас не должен был продолжить путь дальше.

– Кто ты, черт тебя побери?! – воскликнул Папа голосом усталым и обреченным.

– Я тот, кто сможет найти ту пропажу, если вы отведете меня к тому месту! Я тот, кто сразу исчезнет из этого мира, превратится в ветер и о ком вы больше никогда не услышите! Я тот, кто выполнит обещание, данное Грине, живому или мертвому, неважно, и продолжит свой путь. Я тот… кого я и сам не знаю… Потому что этот человек все более и более удивляет меня…

– Зачем тебе я?! То место ты и сам найдешь, если захочешь. Иди вдоль реки до чертовой бочки ржавой! На хрена он тебя ко мне прислал? Что ему нужно?! А? Только нет там никакого клада, точно тебе говорю! – Папа откинулся на кровать и закрыл глаза.

Мне показалось, что он беззвучно воет, как воют волки на луну. Здоровенную желтую суку, которую они ни понять, ни достать не могут.

Мне стало жарко. Я вышел из палаты, оставил у дверей «братьев Кличко» и медленно пошагал по отделению. В голове был дым. И почему-то захотелось покурить. Чтобы дым был внутри. Я спросил у проходящего мимо молодого доктора сигарету, и тот протянул мне что-то «легкое». Я вышел на площадку. Там курили трое больных в полосатых халатах. Интересно, где берут эти халаты? Неужели выдают в больницах? Наверное, это такие полупрофессиональные больные, у которых уже давно наготове полный комплект своей атрибутики. Мысль о профессиональных ипохондриках, ложащихся «поболеть» по любому легкому поводу, позабавила меня. Я стрельнул у них огоньку и зажег сигарету. Я не курил тысячу лет, и даже легкий табак мгновенно ударил мне в мозг. Минуты две я просто курил и ни о чем не думал. Вдыхал в себя дым и выдыхал. Невкусный, кашлетворный дым. Но он мне помог в эти минуты не рассыпаться. Не развалиться. Эта передышка, пауза в мыслях, как-то помогла мне принять действительность такой, какая она есть. На площадке было грязно. Полно брошенных мимо урны окурков, каких-то огрызков и просто мелкого мусора. Видно, уборщицы не очень жаловали своим посещением курилку. Я прислонился к зеленой больничной стене, закрыл глаза и глубоко затянулся. На грязной стене кто-то вывел маркером «сука-любовь», а чуть выше «А + М» и разбитое сердце.

Глава 13

Метаморфозы

Мы стояли с Ариной в полной темноте. Я не мог разглядеть даже очертаний ее тела, но почему-то точно знал, что она стоит в паре метров от меня. Темная тень в темной комнате, излучающая считываемое только мной тепло. Я боялся вздохнуть. Мне казалось, что по моему порывистому и нервному дыханию она догадается, что все очень плохо. Я стоял, обмазанный липкой тьмой, как дегтем, и дышал беззвучно, словно пил коктейль через трубочку. И тут я понял – что-то произошло. Невидимая мной Арина метнулась в сторону. Будто потревоженный незаметным никому, кроме него, движением дикий лесной зверь. И, прежде чем я успел понять, что произошло, огромная, темная, как и все в этой комнате, дверь открылась, со скрипом и воем, подобно пасти доисторической гигантской лягушки, и из нее, буквально вспарывая застоявшийся черный воздух нашей темницы, ударили лучи света и грубые мужские голоса. Это были Раф и один из его парней. Я не мог разобрать, что они говорят, так как услышал лишь окончание начатой еще при закрытых дверях фразы, но общий смысл уловил моментально – меня в расход. И вот я стою наполовину освещенный желто-серым светом, бьющим из коридора, а в голове – полная неразбериха. Я сразу думаю обо всем на свете – и об Арине, и о священниках в монастыре, и о Вике, и о кладе, и о том, жив ли Гриня, или все же мертв и я разговаривал с призраком… Тогда выходит, что что-то там есть. И еще я думаю, что вот сейчас меня застрелят в этом темном подвале, а я, получив пулю в живот, сползу на пол и буду дергаться, уходя в вечную темноту, подобно герою песни «Биография» группы «Кровосток». Вот о чем я подумал за, наверное, две секунды, пока темные фигуры и бьющий из-за них свет приближались ко мне со всей своей неизбежностью. Я даже услышал, как щелкнул предохранитель пистолета, который, видимо, был в руке у парня, что шел сразу за Рафом. Я должен как-то спасти Арину. Я должен хоть что-то сделать, чтобы не быть тупым животным, которого ведут на бойню, а оно мычит. Все понимает, но ничего сделать не хочет и не может, ибо животное. А я ведь не такой. Я могу биться, драться, доказать, что я человек и, пока я жив, пока не пустили пулю в живот, у меня есть шансы. У нас у всех есть шансы. И я выскакиваю из темноты и бросаюсь на врагов с голыми кулаками. Тут же, как гром с небес, звучит выстрел, ставящий точку всей моей истории. Я понимаю, что пуля сейчас войдет мне прямо в голову, и… просыпаюсь за мгновение до смерти.

Я лежу на кушетке в ординаторской. Видимо, так устал, что заснул тут, присев подождать. Молоденькая девушка-врач поглядывает на меня с любопытством. Я киваю ей приветственно и долго тру глаза и ерошу руками волосы, пытаясь вытряхнуть из них остатки этого неприятного сна. Самое ужасное в нем – это чувство беспомощности, которое я испытал. Беспомощность – очередное ужасное слово в мой антисловарь. Хочется заполнить его до конца уже, закрыть раз и навсегда и сжечь к чертям собачьим. И больше никогда и близко не подходить ни к чему, что осталось в нем.

Я встаю, поправляюсь. Иду к умывальнику, уютно расположившемуся в углу ординаторской. Сначала долго лью воду на руки, потом осторожно ополаскиваю водой лицо. Пытаюсь расправить вмятины на коже после неудобного сна на жесткой больничной кушетке. Смотрю на себя в зеркало. У него отбитый левый край. Вспоминаю, как мама всегда выбрасывала зеркала, даже если у них появлялся небольшой скол. Она считала, что если смотреться и видеть свое разбитое отражение, то это накличет беду. В больнице, видимо, давно уже не верят в приметы. Так что отбитый угол никого не смущает. Я вижу в зеркале человека, отдаленно напоминающего меня. Он страшно небрит, бледен. У него острый, цепкий, немного хищный, почти как у Папы, взгляд. Я вижу его глубокую печаль, но вижу и всю его решимость не отступать никогда. Я вижу кого-то, на кого я всегда, наверное, хотел походить. Меня это одновременно удивляет и радует… и пугает. Я зачерпываю в ладони воды и, закрыв глаза, долго размеренно умываюсь. Вода течет мне по усам и бороде, попадает за ворот фланелевой рубашки. Больничная вода, перенасыщенная хлоркой, – сейчас она как живая вода из сказки. Я чувствую, как она смывает всю грязь тяжелого сна, как возвращает меня к жизни, как опять вселяет уверенность – я непобедим.

Когда у меня вообще появилась эта уверенность? Она не взялась как-то вдруг. Из ниоткуда. Она росла во мне, как сильное растение, пробивающееся из зерна. Она зрела внутри, чтобы однажды выйти на поверхность красивым стеблем и потом, сделав еще один отчаянный рывок, распуститься, поразив всех, в первую очередь меня, своей силой и природной красотой. И кажется любому, кто не смотрел вглубь, что еще вчера я был, как лист на ветру, а вот теперь из зеркала глядит на мир незнакомое мне существо с настоящим взглядом Человека. Я верю ему. И верю в него. Потому что он не повернет. Он будет идти до конца… А еще я вижу в нем того мальчишку… каким был я. Я узнаю его повадки и его идеалы, я вижу, что круг, разорванный когда-то по ошибке, по слабости, вдруг опять замкнулся и прошлое соединилось с настоящим.

Арина… Она прошла своими легкими шагами по душе и завершила все метаморфозы. Последняя самая легкая шлифовка белыми лебедиными перьями. Снимает пыль и придает блеск. Арина. Это девочка нажала кнопку внутри, и я облачился в невидимый непробиваемый бронежилет.

Я выпрямился. Посмотрел еще раз прямо в глаза своему отражению. Почти незаметно улыбнулся ему: «Ну что, парень, сейчас мы с тобой все разрулим. Где наша не пропадала». Потом развернулся и пошел обратно к палате Папы.

На часах в коридоре время ползло к восьми утра. Сквозь незанавешенные окна лился ровный плотный свет, раскрашивая пол коридора светлыми квадратами. Я шел по нему, стараясь не наступать на границы тени. Будто теперь вся моя непобедимость связана со светом, и потому мне нельзя касаться тени и тьмы. Я повернул за угол и замер всего в трех-четырех метрах от палаты Папы. Я не знаю, почему меня это так поразило, ведь я уже не раз думал об этом. Ведь было понятно, что это возможно. И даже больше – это почти предсказуемо. Вид этого человека заставлял верить в его непобедимость, и внутри я был уверен, что он перехитрит и эту старуху с косой. Но, увы, я стоял перед входом в его палату, а из нее вывозили накрытое простыней тело. «Братья» стояли хмурые и явно не понимали, что им теперь делать. А носилки с Папой, как поминальная лодка викингов, медленно выплывали из палаты. Мне показалось, что сейчас кто-нибудь, возможно я, должен подскочить к этой лодке с горящим факелом и, произнеся что-то очень важное и простое, поджечь саван, чтобы горящий прах освещал путь следования по темной реке. Но это было всего лишь воображение. Великий воин, хитрец, правитель и просто несгибаемый сильный человек уходил в тоннель вечности не под звук лязгающих о щиты мечей, а под скрип несмазанных колес больничной каталки.

Глава 14

За два часа до рассвета

Самая острая грусть – за два часа до рассвета. Ночь полна безнадежной темноты, и нет ни намека на скорое появление солнца. Я стою у входа в больничку, и лицо мое освещают равномерные всполохи синего – водила приехал на «Скорой», привез какую-то бабульку и вошел вместе с врачами в отделение, не выключив мигалку. Холодно, как в морге. Весь мир спит. Лишь я стою, дрожу всем телом, морщусь на резкий голубоватый мигающий свет, курю пятую безвкусную сигарету из открытой пачки, которую я стрельнул у молодого дежурного врача. Мыслей в голове ноль. Пустота. Будто ночь проникла и туда. Обняла меня за плечи, закрыла глаза и черным дымом проникла в голову. Я просто не понимаю, что делать дальше. Вот она, точка пути. Дальше куда? Вот мое полярное приключение подошло к финалу, а я буксую в сугробе за несколько километров до финиша.

И тут луч света разрезает мглу в моем сознании. «Арина» – звучит у меня в голове, и вдруг сразу все становится понятно. Все вдруг раскладывается по полочкам в моей душной захламленной комнате, и кто-то открывает форточку, впуская свет и свежий воздух. Арина. Все наполняется смыслом. Я смотрю вдаль, как будто могу видеть далеко за темные дома, окружившие меня со всех сторон, как деревья-великаны в сказочном лесу. Мой взгляд огибает их и видит, как где-то там, за тысячи километров от меня, над скованной вечной мерзлотой землей вдруг показывается краешек ослепительно белого солнца.

К черту все. Я просто возьму ее и увезу с собой. Увезу ее с собой в большой мир. Для этого я тут. Она – тот клад. Как я сразу этого не понял… Девочка-чукча. Предрассветный ангел. Печаль глаз моих. Моя надежда на спасение от огня, который уже почти сожрал за все эти годы меня изнутри. Мое последнее свершение.

Я понимаю, что больше ждать нельзя. Я бросаю сигарету на снег и иду к машине Гурзды. Сигарета еще какое-то время красной точкой тлеет в нескольких шагах. Мне вдруг кажется, что в голове звучит какая-то песня. Том Йорк завывает и подмурлыкивает, приободряет и дает ощущение, что все это не со мной. Что я в кино. И вот он «почти финал».

Машина стоит заведенная, ключи в кабине. Я сажусь в темный теплый салон. Меня тут же начинает клонить в сон. Будто усталость всей этой ночи ждала меня тут, и стоило мне присесть на удобное кресло и взять в руки теплый руль, как она, привстав с заднего сиденья, накинула мне на шею свою удавку. Я бью себя по щекам. Давай бодрись! Все нужно делать прямо сейчас. Пока никто ничего не знает. Завтра будет поздно. Я жму на газ и, мгновенно набрав скорость, выруливаю на дорогу, оставляя позади подмигивающую «Скорую» и серое жалкое здание городской больницы.

Я еду в тишине, лишь какая-то давно забытая песня играет в голове да имя «Арина» пульсирует в груди ударами сердца. Давлю на газ, будто опаздываю на самолет. Впереди медленно ползет КамАЗ, уходящий на зимний тракт с последним грузом. Я опасно обгоняю его, выезжая на «встречку» на перекрестке, чуть не впечатываюсь в такой же медлительный порожний, возвращающийся с дальнего рейса. Я понятия не имею, что скажу. Но что-нибудь придумаю. Главное – быстро уехать отсюда. Хватит с меня и с нее этого Севера. У меня в кармане лежит свернутый вчетверо листок с мечтами. У меня впереди еще целая жизнь, чтобы их осуществить. Я дам ей прочитать их, и, кто знает, может, ей понравятся мои мечты. Может, они станут и ее мечтами, и тогда нам все нипочем. Если двое мечтают об одном и том же, мечтам невозможно не сбыться. Я что-нибудь придумаю. Что-нибудь сделаю. Я ощущаю, что почти все могу. И главное – я ощущаю, что я действительно хочу, хочу жить и двигаться дальше. Будто я очнулся от зимней спячки. Весна, маячащая на горизонте и так расстраивающая Папу и Гурзду, вот-вот должна вспороть своим горячим ножом зимник, разрушить этот тракт и на год отрезать огромный кусок земли от большого мира, оставив эти места в покое и дав им возможность жить своей жизнью, сделать передышку. Эта первая настоящая весна в моей жизни пробудила во мне нечто, и я, как полярный волк, которому впервые за долгие месяцы взъерошивает гриву не ледяной, а теплый ветер, улыбаюсь своей волчьей улыбкой. Будто понимаю, что, наконец, вот-вот придет мое время.

Мечты. Как же легко в голове рисуются все эти картинки. Бац! – и ты видишь себя вдруг с человеком, которого еще недавно даже не знал толком. Да и сейчас ведь не знаешь. Выдумал все себе. И вот продолжаешь выдумывать. Себя, ее, маленькую, крашенную в бело-синее лодочку с треугольным парусом и крохотной рубкой. Лазурное море. Белые хлопковые брюки и загорелые ноги, свесившиеся за борт и болтающиеся в воде, пугающие мелких рыбешек. Бутылка греческого вина и остров метрах в восьмистах от лодки. Черт! Как же запросто можно мечтать обо всем этом. Улыбки. Пальцы загорелые, почти как у мулатов. Выбеленные солью ногти. Касания подушечками пальцев друг друга. А я смотрю вдруг на небо, и там, высоко на мачте, развивается яркий флаг и белое, пушистое, похожее на свежий сугроб облако медленно и лениво проплывает аккурат над нашими головами. Рисовать такие картинки можно до бесконечности. Бац! – и я нарисовал на палубе собаку. Рыжий лабрадор, добрый дурень, виляет хвостом и улыбается черными, как пуговицы на детском платьице, глазами нам и туго натянутому парусу. Он глухо тявкает два раза и оборачивается вокруг своей оси, будто хочет что-то сказать, но так привык, что его все равно никто не понимает, что делает это без сожаления или надрыва, даже, скорее, с легкой иронией… Бац! И вот мы уже в маленьком кафе, на каком-то никому не известном берегу. Греция, Италия, Испания… Не важно. Важно, что в кафе, на залитой солнцем, подставленной под освежающие майские ветра террасе никого, кроме нас, нет. И я держу ее за руку и рассказываю что-то… Как-будто сказку… Что-то из того, во что и не хочется верить, что это было на самом деле. Или вспоминать все уже совсем в другом ключе, как легкое приключение, как нечто совершенно не страшное и не мрачное… А бабка-хозяйка, в вечном трауре по давно умершему мужу, приносит на подносе графин с молодым домашним вином, резанный крупными кусками хлеб и сыр. И в ее лице столько добра и пожелания нам счастья, что на нас обоих накатывает страшная сентиментальность. Мы чуть ли не плачем от умиления и дружно решаем дать на чай в пять раз больше положенного. Нам. На нас… Мы… Эти слова вдруг обретают смысл. Вес. Они и становятся вдруг самой мечтой. А мечта вдруг становится реальностью, хотя бы на несколько мгновений, когда ты рисуешь все эти картинки в голове и переживаешь все это по-настоящему… Будто уже все так и есть. И улыбаешься, уставившись в промерзшее лобовое окно, ухватившись за грубый, жесткий руль боевого «гелендвагена». И мчишься куда-то навстречу, как тебе кажется, осуществления всех этих мечт.

Смотрю на панель приборов. А там застыло время 09:09. Помню, в детстве, если попадаешь на такое, то надо сразу же желание загадывать. А еще помню, что одно время мне казалось, что меня преследует цифра 22:22. Ну вот правда, на нее почему-то чаще всего мне удавалось попасть. Я даже завел календарик, в котором отмечал дни, когда мой взгляд сталкивался с этой цифрой на часах. Выходило действительно на редкость много – по нескольку раз в месяц. Я должен был просто купаться в сбывшихся мечтах. Но я далеко не всегда загадывал желания, и мне не на кого пенять, кроме как на себя самого. А вот тут точно нужно загадать. Лишняя помощь в моем деле не помешает. Я зажмуриваюсь и произношу про себя: «Пусть все сложится». И, когда открываю глаза, вижу, как навстречу мне несутся три черных «крузера». Мы расходимся с ними бок в бок, чуть не задев друг друга зеркалами. Они, как всадники Апокалипсиса, разрезали утро пополам и наполнили мое сердце необъяснимой тревогой. Уж больно приметная группа машин для такого городка, такого раннего утра и таких сложных обстоятельств. Я прибавляю еще скорость и вхожу на полном ходу в поворот к нужному мне дому. Еще бы чуть-чуть, и перевернулся бы наверняка. Но обходится. Я с разгона взлетаю на сугроб у дома и замираю на его вершине. Открываю дверцу и вываливаюсь весь в пару, расстегнутый и раскрасневшийся, в утренний холод. Он ударяет меня в лицо, будто стаканом холодной воды плеснули. Я тут же застегиваюсь. Пока добегаю до крыльца, успеваю начать дрожать.

В доме во всех окнах горит свет. На пороге я сталкиваюсь с застывшим будто соляной столб комяком. Он смотрит куда-то в стенку. Будто там, в том месте, что-то есть. А там вообще ничего, ни гвоздя, ни картинки. Я беру его за плечи, поворачиваю к себе и громко кричу в лицо: «Арина где? Мне нужна Арина!»

Комяк молчит, и мне приходится его встряхнуть как следует. Но мне уже и без его ответа понятно, что те три джипа уже здесь побывали. Я беру его за грудки и буквально выжимаю из него слабую хриплую фразу: «Увезли ее… Люди Рафа».

Я в бешенстве отталкиваю комяка от себя, так, что тот летит в угол, по пути сметая какой-то старый хлам. Выбегаю из дома и прыгаю в машину. А в голове – Арина, Арина… И глубокая печаль. Но я не хочу верить в то, что я окончательно все потерял.

Глава 15

В доме у Рафа

У дома Рафа припаркован десяток машин. Несмотря на ранний час, в доме никто не спит. Те три черных джипа, что повстречались мне на дороге, тоже стоят здесь. Появление машины Гурзды произвело сильное впечатление – пока я аккуратно протискивался между расставленными кое-как гангстерскими авто, со всех сторон раздавались щелчки предохранителей автоматического оружия. Часть вызванных людей сидели у себя в тачках и встретили меня торчащими из тонированных окон стволами. Мне пришлось медленно опустить все стекла, чтобы они могли видеть, что в машине я один, и поднять руки над головой, показывая, что я без оружия. Ко мне тут же подскочили трое крепких парней, грубо выволокли из машины, обыскали и, убедившись, что при мне ничего нет, очень удивились. Толкнув меня в сугроб, они передали кому-то в дом по рации, что приехал незнакомый парень на машине Гурзды. Я, вставая и вытирая снег с лица, старался держаться как можно спокойнее и увереннее. Я объяснил нервному парню с автоматом, что мне нужен Раф, и что у меня для него очень важная и ценная информация.

Меня хватают грубо за плечи и толкают на капот «гелека». Где-то под ухом щелкает предохранитель – и мысль в голове, что вот и все. Даже попытаться не вышло. История заканчивается внезапно. Рафу не нужны переговоры. Все просто. Все жестко. Указание мочить. И тут сзади шум подъехавшего автомобиля – краем глаза вижу, что ментовская «тойота». Не помню еще, чтобы когда-нибудь я так радовался милиции. Но появление машины в кадре картины не изменило – у меня все также ствол у затылка, а моя щека вдавлена в жесткий холодный капот. Слышу, менты что-то говорят парням. Толком разобрать не могу, но ствол от головы убрали. Я привстал и вижу, что это те же дежурные, которым я ненецкую заложницу сдал. Да вот и она сама – вывели из машины и передали парням. Вид у ментов слегка помятый. Как у собак провинившихся. Парни с автоматами с ними приветливы, подшучивают о чем-то. Настроение у всех, видно, приподнялось. Они теперь все знают, догадался я, партия разыграна. Они знают, что Папы больше нет. Вот и девушку еще им вернули. Меня прям бешенство взяло. Сжал кулаки, думаю, как же вас всех перебить, сволочей, что же делать-то?! Но стою один, безоружный, как свинья у бойни.

Менты слегка виновато косятся в мою сторону, мол, парень, извини, ничем помочь не можем, ваши дела – сами и разбирайтесь. Лишь только старший, садясь обратно в казенную бело-синюю «тойоту», бросает главному рафовскому парню, мол, не хулиганьте тут на их участке, пусть все красиво будет. Классика жанра. Сколько раз я видел такое в кино. Им лишь бы не на их территории было дело глухое. Менты с пробуксовкой отъезжают, и я, понимая, что дела мои плохи и терять уж точно нечего, поворачиваюсь к старшему из парней и говорю: «Ну что, отведете меня к Рафу? Я хочу рассказать ему, где старый воровской общак, который Папа хранил».

Парень хмурится, понимает, что шефу сообщать, пожалуй, такие темы стоит. И передает что-то по рации. А я лихорадочно начинаю придумывать, что я буду говорить про этот самый клад. Потому что, есть он или его не существует, это самый последний мой козырь. Я лихорадочно вспоминаю все мельчайшие детали, что мне говорил про него Гриня. Я же поверил ему. Может, и Раф клюнет.

Опять пошел снег. Крупные хлопья. Явно теплеет. Причем так стремительно, что даже странно. Будто природа что-то почувствовала и запустила механизмы, катализирующие все процессы. Все ускорилось до предела. Сжалось, чтоб каждая секунда обрела, наконец, свою истинную ценность. У меня на лице крупные снежинки. Тают и, превращаясь в крупные холодные капли, плавно сползают к подбородку. Я смотрю по сторонам. Парни в черном, все эти машины, замершие вразброс у горящего всеми окнами особняка, холодные и уже мокрые от талого снега автоматы, лица, будто вырезанные перочинным ножиком из грубых восковых свечей или чурбанов деревянных. Грубые, точеные, бледные лица. Застыли вокруг меня. И мне надо бы бояться, но вот этот снег. Пушистый, такой новогодний. Как из детства. Когда такой мягко и тихо сползает с облаков, то и не страшно уже ничего. Потому что, даже если и конец фильма, то это фильм «Игла». Цоя убивают, а он встает, берет все же в рот сигарету и идет дальше в такой же вот снег. И ты понимаешь, что он победил и что он бессмертен.

Я посмотрел вверх, в пятнами светлеющее небо, и мой взгляд, кажется, перехватил один из людей Рафа. Что он понял? Да, наверное, ничего. Только он так же поднял голову вверх и подумал о чем-то своем. «Все под Богом ходим». Да он и прав. Нет никаких гарантий, что уже через несколько часов или дней он не упадет в сугроб с крупной дробью в разорванном выстрелом животе.

Прозвучала команда по рации, и меня повели к хозяину дома. Раф вышел сам на крыльцо и даже удивленно приподнял свою пересеченную напополам тонким шрамом рыжую бровь.

– Какие люди… Неожиданно. Но интересно, – тихо и жестко проговорил он, внимательно рассматривая меня.

Всего несколько часов назад я тут был с Папой и Гурздой, и мы, забирая ненку, отправили на тот свет троих его парней, залили кровью весь двор, а теперь я стою перед ним как ни в чем не бывало и даже вроде бы не кладу в штаны от страха.

– Ты, надеюсь, понимаешь, что тебя тут на части порезать могут? Просто на куски попилить. Причем без наркоза. Бывало такое с людьми.

– Раф, не думаю, что между нами есть что-то, что помешало бы сделать хороший бизнес. Мы же деловые люди, – ответил ему я спокойно. – Как ты, наверное, знаешь, Папы больше нет. Я работал на него. Я вообще тут на Севере оказался не просто так. У меня и в Москве все хорошо было. Я здесь потому, что знаю нечто важное. И мне есть что тебе предложить, чтобы замять все наши недоразумения. Кто знает, может мы еще хорошо сработаемся.

– Крысы первыми бегут с корабля. А ты и их опередил… – прорычал он тихо. – Папу жаль. Старый совсем потерялся со своими правилами. Мир уже другой давно. Правила теперь пишутся под людей, а не люди правятся под них. Ну, попробуй расскажи мне что-нибудь такое, чтобы я решил вдруг, что ты мне нужен.

Холодок от этих слов – как иглами тока по всей спине. Понятно, что слово не так скажу – и сразу в расход. Глаза забегают – и сразу в расход. Просто не поверят мне – и тот же финал. Если честно, мне уже все равно. Но вот Арина. Должен я что-то сделать. Должен попытаться хотя бы. Когда нечего терять и ты знаешь, что это твоя последняя игра, ты должен играть так, чтобы все аплодировали стоя. И вот я улыбаюсь Рафу во все лицо. Дружелюбно и смело. И рассказываю ему байку про воровские миллионы на Черной речке и про то, что только я и Папа знаем, где они точно. Знал еще один человек, Гриня Серый, но он умер в монастыре под Псковом. Знал еще один, Михась Щербатый, но он пропал без вести, в ту же ночь, когда украл эти деньги. А мне все рассказал человек в монастыре. Верь не верь. Иначе зачем я пришел бы. В своем уме. Я хочу свою долю – половину. И я свалю с этого Севера. Я только за ними и приехал сюда.

Раф смотрит на меня удивленно. Еще более удивленно, чем раньше. Просто вылупился на меня, как на обезьянку диковинную. Потом тихо так говорит:

– Что Гриня Серый пропал много лет назад, я знаю. Был у Папы такой друг-партнер… Говоришь, в монастырь ушел и концы там отдал?.. Почему бы и нет. Помню, был такой тут Михась, да… Тоже исчез примерно тогда же… человек был с гнильцой. Не уважал его никто. Но вот чтоб такой осмелился украсть общак, вот уж не знаю…

– С Гриней все просто. Тут женщина была еще в истории. Из-за нее в монастырь и ушел. А про деньги знал, потому что был там в тот момент, когда Михась их прятал. Но самому ему не нужны они были уже, как и все на этом свете. Без этой любви, – соображать приходилось на ходу.

– Хм… Несколько миллионов долларов? Половину отдашь за то, чтобы тебя не трогали?

– Дали уехать спокойно. Помогли их забрать и дали уехать. И еще кое-что… Дочь комяка, Арину, отдай.

– Зачем она тебе? Комяк этот теперь мой. И дочь его тоже. Будет на меня работать. Найду ей занятие. Поторгует сначала на точках. А потом придумаем, как ее красоту, как это сейчас модно говорить (Раф усмехнулся), – монетизировать.

– Я обещал за этот клад за ней приглядеть. В Москву ее вывезти и учиться устроить. Она дочь его, Грини.

– Оба-на… Санта-Барбара какая… Как все лихо тут у вас… – Раф задумчиво почесал затылок. – Ну что ж, семьдесят процентов мне и вали с девчонкой куда хочешь. Только тянуть с этим не будем. Деньги поедем сегодня же заберем. А то нехорошо старые хвосты в новый мир тянуть. Покончим со старым, будем строить новое.

Покончим со старым. То есть со всеми, кто в этой истории… Понятно, что из тундры мы не вернемся. Но это хотя бы отсрочка. Шанс что-то изменить. Может, выпадет момент, и мы просто сбежим.

– Ты подожди пока. А мы дух переведем и сгоняем за кладом твоим. Тоже посиди, отдохни, – говорит мне Раф, ухмыляясь, и меня с какой-то вычурной вежливостью провожают в дом, вниз по лестнице в черный глухой подвал.

Там комната пустая без окон. Два на два метра и раскладушка с матрасом. Как только я шагаю в эту пустоту, металлическая дверь за мной лязгает, и я оказываюсь в каменном мешке, в полной темноте. Вот и все… приплыли.

Я закрываю глаза. Моя фантазия – бездна. И вот мне уже кажется, что я белый русский офицер за три часа до расстрела. Сижу в каменном мешке, и нет шансов избежать пули у наспех вырытого рва. О чем думает человек, когда понятно, что все, конец? А вроде бы еще планов было множество великое. И треть не успел сделать. Все спешил куда-то. А главное? Главное? У всех есть такие вот листочки с мечтами. Сколько из списка мы успеваем вычеркнуть прежде, чем кто-то нажмет на курок? Да что курок. Автокатастрофа, например. Хотя есть те, кто и листочек составить не успевают, как мой брат… Я инстинктивно потрогал кольцо на груди. Сколько у них было мечт, которые они успели исполнить? А я? Вот завтра утром расстрел, а у меня – полный список. Мне тридцать, а по мне толком горевать-то никто не будет. Пустая жизнь какая-то. Хотя самому себе я всегда казался самым главным героем всего этого спектакля под названием «Жизнь». А теперь вроде как выходит, что все главные события этого спектакля происходят без меня. А я так, лишь на третьих ролях, массовка. Так всегда. Вот так было и с родителями. Помню, отец позвонил, просил заскочить, что-то ему было нужно. Что-то, о чем я уже никогда не узнаю. А я, как всегда, слился. Сказал, что очень много дел. Пообещал заскочить на днях. А, может быть, ему и нужно было всего лишь поговорить. Да только мы уже никогда потом не поговорили. Дали бы мне возможность переиграть тот эпизод, я бы примчался через весь город. Сел бы за стол кухонный и говорил, говорил… Столько всего я бы сам мог ему сказать. А так выходит, что как мне стукнуло лет тринадцать, я ни разу с ними по душам и не говорил. Ушел в себя. Они с мамой вроде как рядом, но, по сути, сами по себе. Что-то порвалось между нами. Кто-то не уследил. Они или я. Но вдруг мы стали если не чужими, то очень далекими. Как в аэропорту. Когда люди еще не прошли паспортный контроль, но уже провожающие поглядывают на часы. Всем пора идти. У всех свои дела. Вам лететь, а нам еще пол-Москвы по пробкам обратно. Все, пока. А может быть, каждое такое «пока» – последнее. Так и со мной вышло. Всегда думается, что успеешь… Но утром пьяный мент выскочил на «встречку» – и все. Никаких разговоров. Не с кем. Брат меня назвал везунчиком… Везунчик. Да, я везунчик. А лучше б наоборот. Сейчас бы его на мое место, он бы придумал, как со всем этим разобраться. Он был не такой рохля. Он такой замечательный мальчик был. Сказал – сделал. Поэтому и злился всегда на меня. Наверное, считал меня всю жизнь несерьезным. И эти мои фантазии… Клад… И вот опять клад. Круг замкнулся. Я погоне за чем-то нереальным. Чтоб сразу – бац! – и все мечты по списку. Да, я несерьезный, возможно. Разве бы серьезный человек оказался тут? Зачем я здесь? Чтобы забрать клад? Или чтобы что-то изменить внутри самого себя? Чтобы доказать тому же брату, что я стою чего-то, могу свой остаток прожить со смыслом? Только где он, смысл? Я в каменном мешке, а завтра нас раскусят, и все – капец. Пуля в лоб, и тундра навсегда заберет меня к себе. Я стану кормом волков или песцов. Здесь никто не брезгует мертвечиной. Но ведь так не должно быть. Так все лишается всякого смысла…

О том, что все лишено его, наверное, думает этот самый белогвардеец. Смотрит на свои руки. Потому что окна нет. Можно смотреть лишь на руки в темноте. Ты их видишь, даже если закрыть глаза. Ты всегда можешь увидеть их. Смотрит на них, как на карту пути, и пытается увидеть на маршруте эту самую точку. И понять, почему он в ней. И пытаться понять, почему же этот самый маршрут обрывается именно здесь, а не длится еще долго-долго, как это нарисовано на карте ладони. Ведь вроде бы есть еще куда идти…

Тут мне вспомнился Папа, его проницательный взгляд. Ведь он, как мне кажется, поверил в меня. Поверил, когда увидел, что я что-то могу. Что-то большое. Иначе зачем бы он вообще стал меня слушать....

Я начинаю ходить по комнате туда-сюда. Два шага в одну сторону и полтора в другую, пока голенью не упираешься в раскладушку. Не нагуляешься. Я с досады засовываю руки в свои глубокие карманы. Там побряцывает мелочь, я перебираю ее пальцами… и в руках оказывается маленький тонкий металлический предмет, та самая проволочная загогулина … Ключ от всех дверей. Ох… сказки… дважды я пробовал открыть ею дверь – толку ноль… Но тут мысль шальная. Попробовать еще раз. Почему бы и нет. Я достаю ее из кармана, нахожу на ощупь дверь. В ладони тепло, будто ключ мой волшебный начал светиться в темноте, почувствовав присутствие нужной двери. Металл нагревается. Я держу его, обхватив пальцами, и ощущаю в нем некоторую пульсацию. Прислушиваюсь к шорохам в коридоре, вроде бы там никого. Я аккуратно ищу руками замочную скважину и тихонечко вставляю отмычку. Сначала мне опять кажется, что все без толку. Я кручу и так и сяк. Аккуратно, стараясь не шуметь. А потом вдруг комнату напополам разрезает тонкая полоса света. Замок бесшумно поддался, и дверь сама отползла назад. На мгновение я застываю в дверном проеме, не веря в случившееся, но тем не менее факт – я стою в полутемном подвальном коридоре и до свободы рукой подать. Беги, беги отсюда. Пробирайся мимо охранников, прыгай в машину. Наверняка ключи в замке, а двигатель заведен. И уходи переулками. Никто тебя искать не будет. Не до тебя сейчас. И вот я пробираюсь до первого этажа. Никого. Нужно просто выскользнуть на крыльцо. Добежать тихонечко до ворот. Не иначе все пошли спать. Может, и стоит кто на охране, но это уже не такая армия. Ведь Папы нет, а значит, и войны больше нет. И я замираю в нерешительности. А потом разворачиваюсь и крадусь совсем в другую сторону. Я не могу уйти без Арины.

Глава 16

Побег

Дом огромен. И теперь весь во мраке стоит. Все спят после боя, будто убитые. Так всегда спится, когда только что нервы были на пределе и потом резко отпустило. Все тело укутывают ватная теплота и нега. И хочешь не хочешь тело начинает принимать удобную позу, и вот ты уже забываешься детским сном. Как бы я хотел сейчас так же лечь и заснуть, ощущая всем своим существом, что все опасности позади.

Я пытаюсь вспомнить, где держали ненку. Наверняка они там сейчас. И Арина, и она. Где еще здесь можно держать заложников. Первый этаж, боковая комната. На диване в гостиной спит тот самый парень, с которым я встретился взглядом на улице. Храпит, как медведь. Это хорошо. За его храпом не слышны мои шаги по паркету. Я аккуратно добираюсь до ковра. Там уже иду совсем беззвучно. В детстве мы играли в индейцев. Бегали по оврагу, заросшему низкими корявыми соснами и искривленными березами. И вся игра была лишь в том, чтобы идти беззвучно, как индейцы. Нужно ступать сразу всей поверхностью ступни. Ступать мягко. И выбирать место, куда ступаешь. Если хрустнет сучок, то бледнолицые тебя обнаружат, и тогда поднимется шум. Проснется часовой, а там и весь отряд. Зазвонит горн, и уже против меня будет целая армия. Все, как сейчас. Только сейчас все на самом деле.

Я почти бесшумно добираюсь до нужной двери. Она заперта. Я уже с уверенностью вставляю свою волшебную отмычку в замочную скважину. Про себя молюсь всем богам, чтобы чудо повторилось. Поворачиваю свой волшебный ключ, и дверь с легким скрипом поддается. Я попадаю в темную комнату. Вижу две кушетки и двух спящих девушек. Подкрадываюсь к одной из них. Дыхание ровное. Спит. Я легонечко трогаю за плечо. Арина. «Арина, – шепчу я почти беззвучно, – Арина». Она открывает глаза и удивленно смотрит на меня, не понимая, видимо, сон это или явь. Я лишь взглядом показываю, что нужно тихо-тихо уходить. Она сначала ничего не понимает, но моя поза, сидящего на корточках, весь мой вид говорит ей, что нужно все делать тихо и быстро. Молодец девочка. Понятливая. Она беззвучно встает с постели. Будит ненку. Та вообще без вопросов. Просто встает, будто и не спала, а ждала чего-то. Мы, не говоря ни слова, выходим из комнаты и замираем в прихожей. Что-то не так. Что-то не так. Я не слышу этот чертов храп. Тут дверь неожиданно шумно открывается и передо мной стоит тот самый парень. Он выходит из туалета. Мы смотрим друг на друга какие-то доли секунд, наверное. Он смотрит на меня удивленно. А я стою в свете, бьющем прямо на меня из уборной, и понимаю, что это конец. А потом происходит все так быстро, что никто и не понимает ничего. Я вижу на тумбочке пистолет, который часовой оставил, пойдя отлить. Черная тяжелая штука. Я не думаю. Я просто хватаю его и в одно плавное движение навожу на него, на его голову, и тут же жму на курок. Он даже не на предохранителе. Готов к бою. И грохотом выстрела наполняется весь дом. Я вижу удивление в его глазах. Вижу, что он хочет что-то мне сказать, а потом отлетает обратно в туалетную комнату, и мне кажется, что то, что было его головой, забрызгивает все вокруг.

– Бежим, – твердым голосом говорю я.

Теперь уж не до излишней предосторожности. Дом ожил, как встревоженный осиный улей. Со всех сторон слышны голоса и шаги. Я натягиваю на себя черную дубленку и вязаную шапку убитого. Они мне великоваты, но что ж поделать. И мы выскакиваем на крыльцо. Нам на встречу трое, видимо, дремавших в машине. «Гурзда! Гурзда в доме!» – стараясь делать голос максимально низким и сиплым, натянув предварительно шапку на брови, говорю им я. Сказанное производит впечатление, и они без слов, с пушками наперевес, бросаются к дому, а мы тут же переходим на бег. Мчимся к уже видимой впереди свободе. Вон она, калитка. Уже невозможно скрывать, что мы – беглые пленники, мы выбегаем за калитку и, уже закрывая ее за собой, я слышу вдогонку: «Стойте! Вы куда?» Но нас уже не остановить. Мы прыгаем в машину Гурзды. Удача с нами. Как я и думал, ключи в замке, а движок никто по северной привычке не глушил. Я выкручиваю тугой военный руль вправо, и «гелендваген», словно огромный зверь, оттолкнувшийся от снега четырьмя лапами с острыми когтями, без всякой пробуксовки выбирается из сугроба и выкатывает на дорогу. Я увеличиваю давление на педаль газа, и мы, набрав скорость, резко удаляемся от освещенного ярмарочными огнями большого красного коттеджа. Уже входя в поворот, я вижу в зеркале заднего вида движение: люди – большие черные фигурки, размахивающие руками, – рассаживаются по машинам. И я, проезжая перекресток на красный свет, понимаю, что это только начало. Нас ждет настоящая погоня.

Глава 17

Заполярный тракт

Из города ведет одна дорога. Она прямая как стрела. На выезде упирается в Т-образный перекресток. Налево – в Нарьян-Мар и Усть-Усу, а там и на зимник. Я еще не понимаю толком, где мы можем спрятаться, но инстинктивно чувствую, что единственное место спасения – это тундра. И мы гоним что есть сил в предрассветной мгле по снежной трассе. Справа и слева – шапки закопанных в многометровые сугробы елей. Вот-вот из-за горизонта покажется краешек белого светила, и длинные полосатые тени от них расчертят снег ровными полосами. На выезде из города, на Т-образном, мы на мгновение притормаживаем, слегка ошарашенные неожиданным зрелищем – на обочине горит ярким пламенем милицейская «тойота». Та или нет – уже не разобрать, есть ли внутри люди или нет – тоже непонятно. Да и времени у нас разбираться нет. Мы чуть сбавляем скорость и проезжаем мимо. Бензобак взорван, машина вся черна от копоти, пламя бушует так, что не видно ничего внутри салона. Покрышки лопнули, и легковушка стоит на металлических раскаленных дисках. Снег вокруг плавится, и горящий саркофаг будто медленно погружается в саму Преисподнюю. Я кошусь на ненку, догадываясь, что происшествие как-то связано с ней. Но времени на догадки и расспросы нет. Где-то позади уже преследуют нас несколько джипов, груженных отъявленными головорезами, каких здесь хоть отбавляй.

Дорога становится все уже и уже. Теперь это едва две полосы. А деревьев на обочине почти не видно из-за снега. Солнце появляется сначала тонким краешком, а потом выскакивает из засады, освещая все вокруг. И кажется, что оно, набрав скорость, так же лихо вскарабкается на небосвод. Но нет, оно всего лишь выползает на пару своих диаметров от горизонта и застывает на месте. Я понимаю, что это совсем иное солнце. Впервые за долгие месяцы, что я здесь, чувствую от него настоящее ощутимое тепло. Словно оно копило, копило силы и вот, наконец, собравшись, выпускает всю свою могучую энергию, сообщая миру, что время вечного холода походит к концу. Весна неумолимо и беспощадно идет на Север. Весна вот-вот лазерным лучом вскроет снежные оковы, и мир переменится до неузнаваемости. Я жму на газ что есть силы, и надежная тяжелая машина плавно входит в повороты, почти не сбавляя скорость. Мимо нас иногда проносятся встречные грузовики, спешащие с последних рейсов на зимник. Часа через два пути мы подъезжаем к Комойловской заправке. Времени почти нет, но топливо на исходе, и я со скоростью бывалого питстопщика «Формулы-1» заправляю полный бак, кидая в окошко чуть больше денег, чем надо, и не дожидаюсь сдачи. Теперь нам должно хватить топлива, чтобы дотянуть до тундры. А что там? Не знаю… Может, сможем укрыться в поселке нефтяников, может, договоримся как-то с вертолетчиками и они перебросят нас на «большую землю». Плана пока нет. Главное – уйти туда, где нас пока не достанут. Есть надежда, что наши преследователи сначала повернули не в нашу сторону, решив, что мы хотим вырваться с Севера. Так поступил бы любой на нашем месте. На машине до Воркуты, а там – и самолеты, и поезда на «большую землю». Но это не наш случай. Понятно, что нам не дадут туда добраться никак. У Рафа все схвачено. И единственная зона, где у него нет никакой власти и где все равны, – это бескрайнее ледяное безмолвие тундры.

Девчонки, спасенные мною, оживились. Страха, душного и мутного, заволокшего туманом весь салон машины, уже не осталось. Я смотрю на Арину через зеркало заднего вида. Она с живым интересом поглядывает по сторонам. Ненка вообще ожила. За всю дорогу она так и не произнесла ни слова. Лишь как-то зло улыбалась, поглядывая на горевшую машину. Теперь же на ее лице застыла мечтательная довольная улыбка. Она вся расцветала на глазах, будто с приближением к ее родному Северу она наполнялась силой и какой-то особенной красотой. На щеках ее вспыхнул румянец, и от мертвенной бледности не осталось ни следа. Они постоянно переглядывались с Ариной и мной и так заразительно улыбались друг другу, мне и миру, в который мы врывались с такой стремительностью, что на душе у меня также начали петь птицы. Мне на какое-то время вдруг показалось, что все неприятности позади. Это прекрасное чувство свободы, пьянящее и дающее ощущение выросших за спиной крыльев… Как мы истосковались по нему. То самое чувство, которое дает возможность забыть о реальности и позволяет мечтать без оглядки. Мечтать и верить в то, что любая мечта осуществима.

– И что теперь? Что будем делать? – осторожно спросила Арина, и в груди у меня от одного звука ее голоса заиграла музыка.

– Что теперь? – переспросил я, чуть ослабив железную хватку руля и машинально усаживаясь чуть более расслабленно. – Не знаю. Но теперь все будет иначе. Новая история совсем, – я улыбнулся Арине, и она улыбнулась мне.

– Станем оленеводами? – засмеялась Арина. – Моя бабка была коренной. Моя мать выросла в самом настоящем чуме!

Она говорила слово «чум» с таким восторгом, будто это нечто невероятно красивое и лучшее, что может быть. Я не мог не засмеяться. Так по-доброму. Просто смех человека, который радуется жизни.

– Да, это прекрасная идея. Скоро весна, и в тундре весной, наверное, красиво.

– Наверное?! Ты никогда не видел тундру весной? – вдруг отозвалась ненка. – Да это самое красивое место на земле. Красивее ничего и нет. Она расцветает вся, как самый прекрасный на земле цветок. Покрывается узорами, словно ковер ручной работы, и ты ходишь по земле, будто по цветущему раю. Человек, который не видел весны в тундре, считай, не видел ничего в этой жизни! Все, что ты видишь вокруг, живет и терпит зиму, находит в себе силы выжить лишь для того, чтобы увидеть еще одну такую потрясающую весну!

Голос ее был низкий. Слова были пламенные. Глаза с таким огнем, что меня аж передернуло! Господи, как же она права. Лишь надежда увидеть весну может из года в год давать силы пережить эту бесконечную суровую зиму.

– В тундру возвращаются все птицы. Все звери заводят детенышей. В бесчисленных реках бурлит вода от обилия рыбы. И куда ни кинешь ты взгляд свой – везде жизнь. И везде красота.

– Наверное, это действительно потрясающе красиво. Жаль, что я никогда не видел такой весны, – ответил я задумчиво.

А воображение уже рисовало эти картины – цветущий красками ковер растений под ногами и бесчисленные стаи шумных птиц над головой.

Мы замолчали с мечтательными улыбками на лицах, представляя, что уже наступила такая весна. Или нам до нее совсем рукой подать. Только закрой глаза, а откроешь – она тут уже. Дышит тебе в лицо свежей пыльцой, и ты понимаешь, что жизнь так велика и прекрасна, что наполняешься переливающейся через край твоего сознания гордостью за то, что ты тоже – малая толика ее.

– А есть какая-нибудь музыка? Давайте поставим! – воскликнула Арина.

– Да, музыка нужна! Что ж за побег без музыки?! – воскликнул в ответ я. – Только машина не моя, понятия не имею, что тут есть.

Я стал перебирать диски, установленные в чейнджере. Все шесть ячеек полны. Гурзда все же удивительный человек. Первый диск – это самоучитель по-английскому. Второй – о, счастье! – самопальная подборка лучших и любимых, видимо, песен, и первая приятная неожиданность – Depeche Mode. Салон буквально взорвал низкий и призывный голос Дэвида Гэхена и глубокие, качающие, уносящие сознание вдаль за горизонт басы. Песня «Freelove». Сразу наш побег превратился в какое-то легкое приключение. Как и не было всего этого кошмара с перестрелками и кровью, не висела жизнь на волоске и не было нескольких черных «ленд крузеров», несущихся за нами в белой мгле и набитых людьми с оружием. Музыка все меняет. Расставляет акценты. Ты понимаешь, что самое главное – это то, что здесь и сейчас. А не то, что было, и не то, что будет. А сейчас мы мчимся, окрыленные свободой и переполненные какой-то небесной эйфорией, и все что нам нужно – чтобы эта дорога и этот момент не кончались никогда.

Пейзаж за окнами продолжал меняться. Деревья стали редки, совсем невысоки и почти не отбрасывали тени. Уж давно мы промчались мимо любимого всеми командировочными знака «Северный полярный круг» и оказались в самом настоящем Заполярье. Погоня, если она и была, то отстала от нас очень прилично. Я вот все думал, насколько мы им нужны, будут ли они преследовать так далеко. Искренне надеялся, что у них хватит своих дел и они давно уже развернулись. Сначала я думал свернуть в Нарьян-Мар, но потом решил, что ненку там точно будут искать в первую очередь. В итоге мысль, которая пришла в голову первой как чисто фантастическая, обретала все более и более четкие формы. Идея рвануть до Варандея, а там вместе на вертолете перебраться на «большую землю». А ненку пусть родные оттуда забирают. На Варандей люди Рафа точно не сунутся.

За бортом нашего вездехода продолжало теплеть. Градусник показывал уже почти минус три градуса. Папа был прав, шло резкое потепление. Весна в этом году была ранняя и на редкость стремительная.

Девчонки мои совсем разошлись, спелись. Трещали на заднем сиденье о чем-то своем. То старались говорить тихо, чтобы я не слышал, то резко переключались в своих рассказах на меня. Арина в разговоре довольно сильно жестикулировала, иногда касалась меня своей теплой ладонью, и по всему телу моему от ее касания пробегал электрический разряд.

– Вот-вот, послушай! – восклицала вдруг она. – А как вот это ты объяснишь? Нефть всегда в самых труднодоступных местах запрятана. Ну хоть одно месторождение есть где-нибудь там, где ее легко было бы добыть? А?

Спор, если это можно было назвать спором, зашел на тему вообще нужности добывания нефти. Наша ненка вдруг высказалась очень резко на появившийся на горизонте огромный огненный факел нефтяной вышки.

– Кровососы чертовы… – сквозь зубы произнесла она.

– Ну если б они не сосали, то мы бы сейчас не ехали, – возразил я. – Кстати, чтобы продолжить наш путь, нам надо будет скоро заправиться еще тем, что они тут насосали.

– Мой дед говорит, что это главная ошибка мира! Нужно было глубже раскрывать свойства энергии, а не идти таким простым путем – сжигать топливо. Вся эта ветвь технического прогресса, начиная с первого двигателя внутреннего сгорания, тупиковая. Она никуда не приведет. И чем бы раньше все это поняли, тем было бы лучше.

– Ого! – удивился я такому неожиданному взвешенному ответу. – Твой дед, пожалуй, прав. Но не будь этой тупиковой ветви, никакого бы экономического бума в двадцатом веке не было бы.

– А что он дал людям, этот бум? А? Две мировые войны, Великую депрессию да экологическую катастрофу. Может, и лучше было бы пока пожить без бумов. Подумать получше. А не потреблять то, что неспроста так хорошо природой спрятано.

– Тут с тобой сложно не согласиться. Вообще, иногда чуть больше посидеть-подумать не мешает. Не всегда первые мысли и решения оказываются самыми верными, – я тут вспомнил, что и сам очень часто совершаю поступки импульсивно. Если рассмотреть все человечество как одного человека, то он, конечно же, был так потрясен этой свой идеей двигателя внутреннего сгорания, что вряд ли согласился бы отложить ее в сторону и подумать над чем-то еще.

– Ну а как ты объяснишь, что нефть всегда там, где ее достать очень сложно? – привстала со своего места Арина и приобняла вдруг меня за плечи.

Движение это ее было чисто такое приятельское, но у меня внутри все просто взорвалось.

– Да как тут объяснить… Все просто так вышло. Не могу я объяснить.

– А вот дед мой говорит, что все это не просто так. Что все эти залежи… они вроде как огромные кладбища. Они уже не принадлежат нам. Они принадлежат земле. То, что перестало быть жизнью, становится частью земли, и нельзя все это трогать. Это чистая смерть. Понимаешь? Нельзя из смерти сделать ничего хорошего. Она нужна земле для чего-то иного. Нам пока не дано этого понять. Но все, что умерло, должно возвращаться в землю. В этом весь смысл круговорота жизни. Тебе же не приходит в голову мысль из покойников что-то делать? Тот, кто нарушает это правило, хочешь не хочешь вызывает на себя проклятие. Пока мы продолжаем этим заниматься, мы все прокляты, и потому не видать нам просветления.

Я чуть не подпрыгнул на водительском сиденье. Рука инстинктивно потянулась к моему черному камню на груди. Вот это заявленьице!

– Потому и припрятаны они все так, что не достать. Понимаешь? – продолжала ненка. – Все не просто так! Земля, она очень мудрая. Но человек думает, что он самый умный. Умнее всех. А сколько мы тут живем? Сто, двести тысяч лет? А сколько существует жизнь? И сколько еще будет существовать после того, как мы саморазрушимся?

– Тебе надо идти в «Гринпис» работать. Ты очень доходчиво все объясняешь. Молодец.

– Не хочу я «Гринпис». Я хочу всего лишь, чтобы мой народ жил, как раньше. Понимаешь? Чтоб все было в мире с Жизнью. Я не хочу быть проклятой.

– Ну и живите. Так же проще всего. Моя хата с краю, да и делов-то.

– А не получается. Так уж вышло, что мы живем на этом гигантском кладбище. И нас либо сгонят, либо заставят стать такими же, как вы все.

– Охх… – все, что смог на это ответить я, вспомнив слова Макса про то, что прогресс не остановить.

– Вот тебе и ох… я согласна с ней, – отозвалась с заднего сиденья вдруг притихшая Арина.

– И что делать? Уходить в леса? Жить в мире с природой? Понятно же, что этот узел запросто не развязать. По крайней мере, нам. Он либо развяжется сам, либо затянется так туго, что и дышать всем станет нечем и наступит конец. Не в нашей власти такие решения. Я лично предпочту прожить максимально в мире с самим собой свой кусочек жизни. Авось на моем веку ничего такого ужасного не случится. Мы уже сидим все на этой игле, и с нее не соскочить. Скажу больше – это невозможно. Может, это и была ошибка. Согласен. Но пути назад пока нет.

Все замолчали. В колонках пела Нино Катамадзе. А за бортом «гедендвагена» пейзаж окончательно превратился в снежную пустыню.

– Да, ты прав. Все это пустые разговоры. Ты прав. Только знаешь легенду о кладе мертвых? – вдруг отозвалась Арина.

– Расскажи.

– В старину с покойниками в могилу клали все их богатство. Думают, что это делали для того, чтобы там это покойникам как-то пригодилось. А это вовсе не так. Это не была попытка забрать все с собой. Это была плата. Плата за все, что дала покойнику эта жизнь. Умирая, он отдавал богам все, что они дали ему в пользование. Тело и всю свою утварь. Потому что в принципе нам не принадлежит ничего вообще. Мы просто берем попользоваться, а потом возвращаем. Так вот, существовали расхитители гробниц. Они искали все эти захоронения и поднимали на поверхность найденные клады. Но никто из них не был счастлив. Никто. Все они умирали рано или поздно ужасными смертями. Потому что они забирали то, что уже было отдано богам.

– Это ты откуда взяла? Тоже какая-нибудь бабушка или дедушка рассказали? – улыбнулся я.

– Нет, по телевизору программу смотрела.

– Выходит, мы все в каком-то смысле расхитители гробниц и счастья нам не видать. И что же делать? По телевизору не сказали?

– Нет, не сказали. Но если ты сделал что-то плохое, то есть только один путь, как избежать проклятия: попытаться вернуть все, как было, и покаяться. Так уже моя бабка говорила. Если искренне попросить прощения, тебя всегда простят. Только не все решаются на это. Просить прощения и признавать свою вину дано не каждому.

Я посмотрел на Арину через зеркало заднего вида. Удивительное дело, у этой совсем еще юной девочки были не только безумно красивые лицо и тело, в ней было столько жизни и столько мудрости, сколько не в каждом взрослом.

Наш диалог прервался появившимся вдалеке постом охраны, который контролировал заезд на зимник. Машину Гурзды тут наверняка знали и, по идее, не должны были остановить. Я чуть сбавил скорость. Сказал девчонкам лечь на пол и накинуть сверху куртки, чтобы сквозь стекла ничего не было видно, натянул на голову черную шапочку. Втянул голову в плечи. Потом меня осенило: я нагнулся, порылся в бардачке, и, вот удача, нашел еще неиспользованный наряд на въезд. Машину должны были пропустить, но вот насчет пассажиров я был совсем не уверен. Оставалось надеяться, что «гелендваген» не решатся обыскивать. На контроле стоял скучающий молодой парень. Шлагбаум на въезд был закрыт. Я подкатил к нему и протянул наряд через опущенное стекло. В машину ворвался холодный воздух и лай собак. Проверяющий лениво поставил штамп на наряд, заглянул через стекло в салон, и, ничего не заметив, медленно поднял шлагбаум.

– Мне б подзаправиться надо, – натянуто улыбнувшись, сказал ему я.

– Тут не заправляем сейчас. Километра через два у вышки бензовоз стоит. Там можете залиться.

Я кивнул, и мы медленно выкатили на тракт.

Удаляясь от станции, я увидел, как он что-то сообщил по рации. Может, паранойя. Может, просто показалось. А может, он сообщил что-то вовсе не касающееся нас. Но на душе вдруг сразу стало нехорошо.

Глава 18

Теплые сны

Солнце уже почти касалось ледяных краев горизонта. Еще мгновение, и оно уползет в свою щель между далекими торосами Баренцева моря, чтобы вернуться лишь завтра, погрузив на долгие часы этот мир в темноту. Я вспоминал, как ехал здесь впервые на КамАЗе с Женей. Как груженый тяжеловоз медленно полз по тракту, как меня кидало из стороны в сторону на гигантских кочках и я временами больно ударялся то головой, то коленками, пытаясь удержаться на своем пассажирском месте. На «гелендвагене» дорога, конечно, давалась полегче. Однако все равно ехать слишком быстро было нельзя: я боялся улететь с зимника и увязнуть в глубоком снегу. Пару раз нам встретились грузовики, возвращающиеся с рейсов. Как назло, зимник в этих местах был таким узким, что, пытаясь пропустить их, я сползал задними колесами в сугроб, а потом долго буксовал и изрядно нервничал, пытаясь вернуться на дорогу. И лишь благодаря полному приводу и тому, что хоть какие-то из колес оставались на твердом льду, мне удавалось без проблем вернуться обратно. Соскочи я с дорожного полотна полностью, неизвестно, чем бы это все закончилось. Как и раньше, края тракта были отмечены колышками со светоотражающей краской. И, как раньше, колышки эти были далеко не везде. Так что мне приходилось ехать довольно медленно, ощупывая дорогу светом фар. Иногда в ночи свет от машины отражался сразу в нескольких маленьких точках, которые рассыпались по темноте в разные стороны. Кто это был, волки или песцы, я не успевал разобрать. Спутницы мои задремали на заднем сиденье, и я коротал дорогу воспоминаниями. Вспоминал, как оказался в монастыре, каким я был тогда подавленным, просто расплющенным, и как сам собирал себя по кусочкам. Вспоминал Гриню и в очередной раз удивлялся, как же так, он был совершенно как живой. Что это? Не нашедший покоя в этой жизни человек тщетно пытается отмыть свою душу в святом источнике и попасть в рай, чтобы обрести покой? Я вспоминал его лукавый взгляд, когда мы тайком взбирались на колокольню. Да… хитрец… Уж послал, так послал… Хотя я был благодарен ему. Возможно, если бы не было всего этого, я бы так и не обрел никогда самого себя. Вспомнился брат из сна, которому не нравилась моя затея с бриллиантами из праха умерших. И его просьба, что бы ни случилось, не терять кольцо. Вот оно, на груди у меня. Изделие номер один. Черный, блестящий, искусно ограненный камень.

Спрятан под несколькими свитерами, но все равно я чувствую его каждую секунду. Своими тонкими идеальными краями он скользит по моей груди, всегда холоден и непреклонно тверд. Эта бредовая идея – делать камни из останков людей. Сейчас она кажется мне верхом идиотизма, а когда-то, помню, от самой только мысли об этом я приходил в бешеный восторг. Хорошо еще, Арина ничего не знает. Не думаю, что она поняла бы. Когда-нибудь, когда все закончится и будет подходящий момент, если он вообще когда-нибудь будет, такой вот, чтобы прям точно подходил, я обязательно расскажу ей и про камни, и про то, как меня занесло на Север. Расскажу ей про ее отца и расскажу ей легенду про клад, который где-то лежит и ждет, когда же его извлечет отчаянный храбрец.

Черный «гелек» подобно рыбацкому катеру медленно, но уверенно шел по курсу через здоровенные застывшие снежные валы. Над нами было черное северное небо и миллионы холодных, беспорядочно рассыпанных по небу звезд. Справа в окошко бил свет большущей, на редкость яркой луны. Она окрашивала бархатистые дюны в свой слегка серебристый цвет. Музыку я выключил, чтобы не мешать девочкам спать. А у самого в глазах не было ни грамма сна. Это уже вторая ночь. Сколько я еще смогу вот так не спать? Когда сморит и меня? Пока, видимо, из-за мощного притока адреналина я держался бодро. Еще часа два пути, и мы будем на месте. Маленький домик и тягач. И та самая замерзшая Черная речка, спрятавшаяся между снежными сопками. Таинственная река, которая знает столько никому не известных историй. Наверняка на ее берегах за тысячи лет произошла не одна драма. Какие истории видели ее берега? Сколько людей, отверженных и одиноких, нашли смерть на ее вечно холодных берегах…

Совершенно неожиданно меня стало клонить в сон. Видимо, просто закончилась эта адреналиновая батарейка, и я вдруг почувствовал себя абсолютно обессиленным. На меня навалилась ватная вязкая усталость. Такая, какой и не помню в своей жизни. Мне стало тяжело держать в руках руль и стоило каких-то фантастических усилий не закрывать глаза и следить за дорогой. Поборовшись с усталостью минут десять, я решил сдаться и свернуть чуть-чуть с зимника и тоже немного поспать. Сползая с очередного снежного холма, я приметил небольшую площадку справа, как мне показалось, вполне себе твердую, которая должна была выдержать, по идее, наш броневичок. Я аккуратно сполз с зимника и, чуть было не потонув в снегу, все же сумел припарковаться на обочине так, что была надежда потом выбраться из сугроба самостоятельно. Я выключил фары и, откинувшись на сиденье, тут же провалился в глубокий, как омут, сон.

Снилось мне море. Серо-голубое, с легкими всполохами розового на горизонте. Море, что встречало меня по утрам в южных странах за пятнадцать минут до рассвета. Мне нравилось приходить на берег и видеть, слышать, чувствовать, как сначала утро, а потом и день аккуратно, словно на цыпочках, вступают в свои права. Как наполняется светом и теплым ветром прозрачный ночной воздух, как солнце, красное ото сна, как уголек из печи, величаво выходит из-за облаков и потихоньку раздувается до бела, чтобы дать дню весь свой жар. А море, тоже постепенно меняя свой цвет от серого к нежно-бирюзовому, старалось гармонично войти в общий шум дня, и волны вдруг отходили на второй план, красиво оттеняя пение птиц и кваканье древесных лягушек. Корабли же на горизонте, еще недавно видимые огнями, потихоньку растворялись в свете дня и лишь самые крупные угадывались малюсенькими черными точками. Всё. День начинался. И волшебство утра потихонечку заканчивалось. Все это чудо, которое дарило мне утро, длилось не более пятнадцати минут, но ради него я готов был вставать в шесть утра и, отхлебнув наспех сделанного чая, идти на берег. В моем сне море было ласковое, на вид очень теплое, манящее, с аккуратными, немного застенчивыми волнами, ровными и в меру шумными. Оно так же меняло свой цвет, под аккомпанемент неба, и больше ничего не происходило. Просто море. Просто волны. Просто теплое тропическое утро. Но так хорошо мне было в этом сне, что хотелось остаться там подольше. Еще и еще сидеть на этом незнакомом мне берегу и слушать тихую успокаивающую музыку воды. Давно я не испытывал такого ощущения покоя и безопасности, как в этом сне. Ни грамма тревоги. Будто мир вокруг меня вдруг забыл на мгновение во всех своих делах и вот так же присел рядышком на корточки и ушел с головой в шум волн.

Просыпался я тяжело. Долго-долго приходил в себя. Совершенно не хотелось открывать глаза. Я лениво ворочался в наконец-то вдруг ставшей удобной чужой меховой куртке. Потом открыл один глаз, прислушался к ровному дыханию моих спутниц на заднем сиденье, потом потер кулаком второй и, сделав усилие, постарался вглядеться в темноту за стеклами автомобиля. Меня обступила картинка, так сильно контрастирующая с тем, что я видел во сне, что мне захотелось поскорее закрыть глаза и заснуть снова. Но нужно было двигаться дальше. Короткий сон дал мне немного сил. Судя по часам, я проспал почти час. До рассвета еще далеко. Мы можем добраться до Черной речки, а уж там я бы вытянулся нормально на той ужасной двухъярусной койке, залез бы наверх и затих, и вырубился бы часа на два еще. Ох… Как же это, наверное, будет здорово. Сейчас даже та ужасная кровать, пропахшая всеми неприятными запахами мира сразу, казалась сказочным и недосягаемым блаженством.

Я посмотрел на небо. Звезды были уже не так ярки. Небо повело дымкой, а луна вообще спряталась в тени плотных облаков. Градусник показывал всего минус три градуса. Теплело стремительно и бесповоротно. Погода менялась, и скачущее атмосферное давление отдавало глухим гулом у меня в голове.

Я включил фары и, тихонько переключив передачу, на пониженной выбрался из своего укрытия. Осторожно вскарабкался обратно на зимник и уж тогда, переключив на обычный режим, покатил дальше. Дорога здесь была особенно бугристой. Это были уже не замерзшие ледяные холмы, а двух-трехметровые кочки. Машину подбрасывало на них будь здоров. Девушки проснулись и, как я совсем недавно, потирали глаза.

– Ну, сони, что вам снилось? Давайте рассказывайте, – решил завести разговор я.

Мне казалось, что сны – это чуть ли не самый важный и очень интимный момент. Если человек рассказывает сны свои без утайки, значит, он доверяет тебе и ему действительно нечего скрывать. К тому же что может быть интереснее, чем по утрам обсудить сны? Это как выйти из кинотеатра и поговорить о только что просмотренном фильме. Как без этого? Хотя, конечно, фильмы бывают такие, что и поговорить-то не о чем. А вот сны редко такими бывают. Там всегда есть что-то, что можно вспомнить и что можно рассказать и обсудить. Конечно, такие разговоры лучше вести за чашечкой горячего душистого кофе, но раз уж кофе нет, то можно и так.

– Мне приснилось море! – мечтательно произнесла Арина. – Только такое море, какое я и в жизни-то не видела. Может, только в кино. Оно было теплым и нежно-бирюзовым. Оно все светилось утром. И больше всего на свете мне вдруг захотелось пойти и окунуться в него и кататься, кататься на его волнах…

– Ого! – поразился я. – Как такое может быть?! Мне снился точно такой же сон! Теплое утро, море и ласковые волны!

– Мой дед говорил, что если люди видят одни и те же сны, значит, их линии судеб пересекаются для чего-то очень важного, – отозвалась с заднего сиденья ненка.

– А тебе что снилось, Наса? – Арина назвала ее по имени, и мне стало неудобно, что я даже не удосужился в этой кутерьме узнать, как ее зовут.

– А мне ничего не снилось. Я просто заснула, а потом проснулась.

– Так не бывает, – возразила Арина. – Сны есть всегда. Просто ты либо не хочешь говорить, либо не помнишь их.

– Значит, не помню. Значит, я очень часто не запоминаю их.

Машина медленно переваливалась с кочки на кочку. Зимник тут был совсем плох. Представляю, каково было тут ехать на КамАЗе. Подвеска нашей машины выдерживала с трудом. Все замолчали. Каждый думал лишь о том, как бы удержаться на своем сиденье и не стукнуться о стекло. Как я ни старался ехать аккуратно, нас все равно очень жестко бросало из стороны в сторону.

– Еще пара градусов вверх, и зимник вскроется, – заявила Наса. – Знаешь, как он вскрывается? Видел?

– Нет. Я здесь первую зиму.

– Ооо… Это зрелище. Он просто лопается в некоторых местах и все. Кусками выламывается, а под ним ручьи текут. И вот идет машина по нему и – ба-бах! – нет машины, стоит уже по кабину в ручье. Лед же не идеальный. Это не река, где ровная поверхность. Здесь разная толщина и разное напряжение. В итоге есть точки, на которые больше нагрузки. Они и не выдерживают. Лопаются, как струны. Поэтому все сейчас спешат очень с перевозками. Теперь все как на пороховой бочке. В любой момент может начаться это, и тогда все: то, что было трактом, превратится в непроходимую топь.

– Значит и нам надо спешить?

– Мы успеем. Нас заберут на санях или снегоходах. На них еще до середины апреля можно ходить по тундре спокойно.

Нас заберут. Хм. Не знаю, хочу ли я скрываться в селении оленеводов. Нет. Хватит с меня этого Севера. Хватит. Хочу море, такое, как во сне. Раз уже и мне, и Арине приснилось такое море, то туда нам и дорога. Надо выбираться как-то вертолетами, поездами. Выбираться и начинать новую жизнь. Собирать все по кусочкам. Только теперь я точно знаю, что все смогу.

Машина медленно карабкалась на огромный холм. Я помню эту ледяную гору, а за ней еще одну, еще больше и еще круче. А между ними та самая Черная речка. И на склоне холма – бытовка и трактор-тягач. И дед там, наверное, тот же. Все ворчит так же. И печенье есть, и чай. И баранки. Э-эх. Опять вспомнился водитель Женя. Огромный такой, как медведь сибирский, с добрыми глазами и большущими, как три моих, ладонями. Где он сейчас? Тоже идет по зимнику где-то позади или впереди? Или, может, умотал к себе на Кубань приводить в порядок пасеку перед весной. Мне кажется, если бы я увидел его еще раз, то очень обрадовался бы. Ведь он, может, и не в курсе, что я жив. Ведь для него я – тот самый, кто пропал вместе с «проклятым КамАЗом». Ох, как давно все это было. Как далеко позади осталась та жизнь… Хотя пролетела она, как сон, вместив в себя столько, что трудно представить. Оглядываясь назад, сложно поверить, что это все вместе – лишь несколько месяцев. Я посмотрел в зеркало заднего вида, повернул его так, чтобы можно было видеть свое лицо. На меня смотрел очень взрослый человек. Никакого ребяческого огонька. Лицо было словно вырезано из дерева или камня. Точеное, жесткое. Такие лица были у Гурзды, у Папы, у Грини. Лица людей, которые живут на постоянном холодном ветру. Которые привыкли идти сквозь холод и обстоятельства. Которые не отступают. Как же так вышло, что я незаметно для себя приобрел такое лицо? Как так стало, что эти несколько месяцев так обтесали мою внешность? Мне было сложно это понять. Но факт был очевиден. Человек, который когда-то смотрел на себя в зеркало своего BMW на «Новой Риге», и человек, который сейчас крепко держит руль «гелендвагена», взбираясь на крутые берега Черной речки, – это два разных человека. И все же – это я.

Глава 19

Торг

На холме я притормозил. Опять вдруг сильно захотелось курить, и я, остановив машину, вышел на улицу. Вспомнилось, как я тут прогуливался в минус пятьдесят два. Как сравнивал весь этот мир с Марсом и чувствовал себя настоящим космонавтом. Сейчас таких экстремальных ощущений не было. Можно было даже курить, не застегивая полностью куртку. Тепло. После такой суровой зимы так вообще кажется, что жарко. Я посмотрел на небо. Чистое, наполовину искрящееся множеством звезд, а наполовину – черное, затянутое, словно зашторенное плотной тканью, облаками. Немного напоминало значок Инь-Янь. Очень символично. Будто весь мир поделился пополам и застыл в нерешительности, не понимая пока, каким силам отдать предпочтение.

С холма открывался прекрасный вид на ложбину. Там, как и в прошлый раз, пыхтел под парами тягач, готовый в любой момент помочь вскарабкаться на следующую крутую сопку любому большегрузу, да светилась двумя маленькими окнами бытовка. Сейчас от этой картины веяло домашним уютом. Захотелось поскорее спуститься с холма и постучаться в дверь этого домика. Я затушил сигарету о снег и вернулся в машину.

– Это Черная речка. Очень важное место для тебя, Арина. Когда-нибудь я тебе расскажу почему, а сейчас ты просто запомни его. Может, никогда больше здесь оказаться и не придется. А с ним связана одна очень непростая история. Мы здесь сейчас остановимся ненадолго, передохнем. Чайку выпьем.

– Что за история? – встревожилась Арина.

– Не смогу я сейчас… Но я обязательно тебе расскажу, и ты все поймешь. А сейчас не расспрашивай.

Арина затихла, будто догадывалась о чем-то. Уж не знаю, что ей было известно о своих родителях, что ей могли рассказать и что она могла сама выпытать, но я почувствовал, что она понимает, о чем идет речь.

Мы скатились с горы и притормозили у бытовки. Стучать не пришлось. Стоило нам выбраться из машины, как дверь отворилась, и из домика выглянул седой мужичок.

– А я уж и не ждал никаких гостей. Чаю будете? Проходите, – проскрипел он слегка нараспев.

– Да, от чая не откажемся. Вторая ночь без сна. Передохнуть бы, – отозвался я, а сам заглядываю ему в лицо, гадаю, узнает меня дед или не узнает.

– О! Да ты бывал тут! – словно отвечая на мой немой вопрос, воскликнул дед. – Помню, как же. Так потом говорили, что ты пропал в буран на проклятой машине. А ты вон, жив-здоров, да еще и невестами какими, – дед подмигнул.

– Проклятая машина? – переспросила Арина, вешая куртку на гвоздь в стене.

– Да была тут одна. Месяца полтора назад только с трудом ее тягачом из тундры выволокли. – Дед улыбнулся. – Думали, что водитель сгинул в буране. Кабина пуста. Человек пропал. Тут так часто бывает. Глохнет машина в снегу, и люди, чтоб не замерзнуть, пить начинают. На зимник провоз спиртного, конечно, запрещен, но на самом деле пузырь, а то и несколько, есть у каждого. В медицинских целях. Так вот пьет человек, чтоб не замерзнуть, пока белая горячка его не хватает. Тут ему жарко становится и теряет он рассудок и идет в тундру, а там и замерзает. Каждый год один-два таких случая бывает.

– Да ладно, дедуль. Басни это. Все потом, наверное, как и я, живы и здоровы оказываются, – подразнил деда я.

– А вот и нет… Да вы проходите. Садитесь на кровать, не стесняйтесь. А то мне не спится сегодня чего-то. Погода меняется. Метель, думаю, завтра будет.

Девушки сели на край первого яруса двухэтажной кровати. Я вспомнил, как я тут дремал в прошлый раз, и мне ужасно захотелось вытянуться и подремать часок. Но слова дежурного о меняющейся погоде меня слегка встревожили. Нужно было добраться до Варандея до метели. Так что рассиживаться особенно времени не было.

– А может, это меня новости с вечера взбудоражили. Мне, старому человеку, переживать сильно уже нельзя. Очень впечатлительный я. Просто сколько тут живу, сколько работаю, такого еще в крае нашем не было. Аж по Первому каналу показали в вечернем выпуске.

– Что за новости? – переспросил я встревоженно.

– Да молодежь. Ребята совсем молодые местные что-то на ментов обозлились. Видать, есть за что. Устроили настоящую охоту на них. Одних спалили прям в их машине, потом еще одних хотели и вроде как еще каких-то местных бандюганов. Но там перестрелка завязалась, в итоге вызвали ОМОН, ребята в доме каком-то заперлись, отстреливаются, не сдаются. Их уже прозвали Северными партизанами. Не бывало у нас в крае еще такого, чтоб люди в открытую против власти шли. Видать, сильно их допекли. Теперь, думаю, поналетят сюда из центра всякие проверки, так и жди. Начальство будет месяц-два лютое ходить. Всем достанется.

Я посмотрел на ненку. Та сидела с бледным каменным лицом. В глазах потихонечку собирались крупные капли слез. Она, конечно же, поняла, что это за ребята и почему они сожгли милицейскую машину. Отчаявшиеся добиться правды, молодые и горячие, они наделали неисправимых глупостей. В голове у меня пролетела мысль, что забирать с Варандея ее, наверное, никто теперь не приедет.

– Мне надо выйти подышать… – прошептала она и, встав, стараясь держаться как можно с большим достоинством, пошла в сторону двери.

Маленькая такая, худенькая. Плечи как у птички. Голова черная, малюсенькая. Со спины можно было ее за ребенка принять. Так мне жалко ее стало в этот момент. Ведь жила себе жила, и тут закрутилась вокруг нее история. И вся ее привычная жизнь вдруг полетела в огненную бездну, откуда возврата нет.

Наса подошла к двери, провожаемая нашими взглядами. Потянула за ручку. Дверь со скрипом открылась, впуская в домик холодный воздух.

– Привет! – послышался хриплый низкий мужской голос. – Не рада?!

И тут же – сухой оглушительный хлопок и дым, и запах пороха, и перебивающий его запах крови. Все произошло так быстро, что я не успел ничего понять. Наса лежит без движения на полу. Вся грудь в крови, а в комнату уже вошли четверо – трое парней и Раф с дробовиком в руке. Из ствола ружья еще тихонечко тянет дымом.

– Как вы, возможно, слышали, события так развились, что она (Раф указал пальцем на Насу) уже мне не нужна. Там с ее дружками и без нас уже разбираются. Можно ставить в истории точку. Зато вышла прекрасная возможность всем сразу сказать, насколько мы тут все раздражены и насколько нам тут не до шуток, – Раф говорил тихо, властно, будто отрепетированный монолог. – Ты, дед, сиди. Ребята тут потом приберут, а ты будешь до конца дней делать вид, что ничего не видел. А то дни будут совсем короткие эти.

Дед, несмотря на замечание, встал и бросился было к Насе, помочь или хотя бы проверить, может, жива, но один из парней сильный ударом кулака в грудь вернул его на место.

– Итак, – продолжил Раф, усаживаясь на придвинутый одним из парней стул. – Сразу к делу. Ты меня запутал совсем. Сначала я тебе поверил про этот клад, потом, когда ты сбежал, решил, что это ты мне мозги пудрил специально, а потом, когда мне сообщили, что ты сюда мчишься, я понял, что всяко может быть. А вдруг и правда. Ну а с чего тебе с бабами этими на Черную речку рвать? А? Так есть клад или нет? – Раф приставил дуло дробовика к моей голове и взвел курок.

Что думает в такие секунды человек? Вот она, смерть, в нескольких миллиметрах от тебя и все взаправду. Никаких игр. Страх холодом от самых пяток стремительно взбирается по спине, чтобы сжать своими ледяными руками виски. В горле мгновенно все пересыхает, и гортань сжимается, словно ты только что проглотил рыбу с костями и она исцарапала все горло и пищевод. А в голове пусто. Ну вот прям нет ничего. Какая-то медитативная тишина. И потому ты не можешь ничего взвешивать или обдумывать. Ты просто делаешь то, что делается само собой. Делаешь то, к чему ты оказался готов на данный момент.

– Ну?! Так есть этот гребаный клад или нет? – Раф ткнул меня в лицо дулом еще сильнее. – Или мне продолжить стрельбу?

– Есть. За ним и приехали, – тихо ответил я, опустив голову вниз.

– Ну вот и отлично! – на лице у Рафа появилась улыбка людоеда. – Я твое предложение помню. Только после того, как ты меня немного подвел, я думаю, условия мы пересмотрим. Ты мне находишь эти гребаные деньги, я забираю себе все, а вам даю потом уйти. Отличная сделка!

– Да. Пожалуй, – буркнул я.

Было понятно, что даже если клад этот есть, то Раф нас все равно убьет потом. А уж если взять во внимание, что клада, возможно, нет, то было очевидно, что мы обречены. Спасти нас уже не мог никто. Ни партизаны, отчаянно обороняющиеся сейчас где-то на окраине Усинска, ни Папа, лежащий сейчас в городском морге под простыней.

– Только один момент, Раф, – поднял голову я. – Ты же нас убьешь потом все равно. Что тебе мешает? Ничего. Отпусти девочку, а мы с тобой пойдем деньги эти искать. А она пусть едет. И мне спокойней, и тебе меньше смысла меня убивать.

– А что мешает мне отстрелить тебе сейчас палец? – зарычал Раф. – Или ей. Сразу руку всю от плеча. Улавливаешь мысль? Никаких торгов. Идем, находим деньги, если все хорошо, то вы уйдете.

– Нет, Раф. Начнешь стрелять, денег тебе не видать. Клянусь. Мне и так тяжело будет найти их, а при болевом шоке вообще буду туго соображать. Да и идти не близко. Истекающий кровью, смогу ли? Не уверен. А девочку испортите, так мне вообще никакого смысла искать не будет. Ты прав. Торга никакого нет. Она сейчас садится в машину и едет дальше. А мы идем за деньгами. А я ее потом нагоню. Как ты…

Договорить фразу я не сумел. Раф со всей дури зарядил мне прикладом ружья по ребрам. Боль была такая, что я сразу же, как срубленное дерево, упал на колени и схватился за бок. Мне подумалось, что он, наверное, сломал мне несколько ребер. Дышать было невыносимо больно. Стоя на коленях под столом, я видел, как закрыл лицо руками дед, как Арина зажмурила глаза, ожидая, видно, выстрела Рафа. Но выстрела не было. Чуть-чуть перетерпев боль, я приподнял голову и продолжил:

– Ты можешь убить нас всех, но тогда денег этих не видать. Отпусти девочку, и мы пойдем искать их.

Раф вдавил мне ствол ружья в затылок, но на курок не нажал. Подумав мгновение, он убрал пушку от головы.

– Хорошо. Ты парень храбрый, я это уважаю. Я отпущу девчонку. Только не понимаю, тебе-то что до нее? Или влюбился? – Раф заржал.

– Ты же знаешь, что я обещал… – ответил я, поймав полный благодарности и нежности взгляд Арины.

– Знаю, знаю… устроили тут «Санта-Барбару двадцать лет спустя». – Раф сплюнул на пол. – Мне насрать, кто чей отец и чья она дочь. Меня интересуют эти деньги. Хочешь, чтоб она ушла, ок. Отпускаю. Только давай без соплей. Не тяни резину.

Я поднялся с пола и, держась за бок, кое-как доковылял до Арины. Бедная моя девочка, бледная, как привидение, дышит ртом от страха. Глаза большие, чуткие – все на меня. Ловят каждое мое движение, каждый вздох. Я обнял ее крепко-крепко и, вцепившись губами в ухо, стал быстро-быстро шептать.

– Арина, послушай меня, Арина. Ты сейчас сядешь в машину и поедешь по этой ледяной дороге дальше. Держись колышков, старайся не сползти со льда. Ты же умеешь водить (она тихонько кивнула). Там в бардачке есть немного денег. Договорись, чтобы как-то переправили тебя в Москву. Там найдешь Безуглого Виталия, Банк ПромТех, он всегда на эту вещь пялился и хотел ее купить у меня. Пусть хоть так она послужит… Вот отдай ему это (я спешно сунул в руку кольцо, которое снял с шеи). Он за него даст денег нормально, которых хватит на первое время А я, если выберусь, то найду тебя. Мы обязательно найдемся с тобой. Все, беги. Беги и не оборачивайся. Давай!

«Давай» я практически заорал ей в ухо. И она, словно очнувшись от оцепенения, вскочила, схватила куртку и бросила на меня последний взгляд, взгляд олененка – вот он стоит совсем рядом, просто руку протяни, смотрит на тебя такими красивыми, добрыми глазами, а вот он превратился в ветер и исчез, будто и не было его никогда. Я смотрел, как открылась дверь и как выскочила в нее Арина. «Молодец, – пронеслось у меня в голове. – Беги и не останавливайся. Жми на газ. Ты должна успеть до метели. Жми на газ». А в глазах у меня застыли слезы, и в груди все так сжалось, будто Раф не только ударом мне сломал ребра, а еще и выкорчевал мое оттаявшее сердце. У меня перед глазами навсегда застыл этот полный нежности и благодарности взгляд Арины и медленно закрывающаяся за ней дверь в бытовку.

Глава 20

История камня

– Нет, ты не понимаешь! Если эта история всплывет, я не знаю, что со мной будет. Это же чистая уголовщина! – Коля многозначительно поднял вверх скрученную трубочкой стодолларовую купюру.

Потом осмотрелся по сторонам, вздохнул и, опустив голову вниз, втянул через трубочку две дороги кокаина, которые он бережно сообразил себе минутой ранее на блестящем никелированном медицинском подносе. Было холодно. Одна из ламп дневного света в углу перегорела и нервно помигивала. Кафельные стены помещения и пахнущий хлоркой пол не давали никому забыть, что мы сидим в морге.

– А кто узнает? Пока хватятся, пару недель пройдет. В чье дежурство это случилось, как уже потом узнать? Ну да, кипеш будет, но ты не колись, и все пройдет. Ты же сам говорил, что «невостребы» никому не нужны, и от них только всем лишний геморрой. – Петр поправил очки на своем крупном носу.

Говорил он спокойно и убедительно. Коля был его старым приятелем, еще со времен детского увлечения Толкиеном. Сейчас сложно это было представить, но когда-то давно и у Петра, и у Коли были длинные волосы и они вместе с десятками таких же странных молодых ребят собирались в лесу с деревянными мечами и посохами и разыгрывали сценки из романов писателя. Коля был эльфом, а Петр – магом. В общем, сейчас об этом никто особо и не хотел вспоминать, но тогда, пятнадцать лет назад, это была для них вполне реальная жизнь.

Я присел на жесткий неудобный стул. Мне было крайне не по себе в этом помещении, но мы уже все решили с Петром, и отступать было некуда. Процесс был запущен. Все было готово, и нам нужно было тело на тест. Лампа мигала и потрескивала, а Коля деловито соображал еще две дороги из принесенного ему в подарок кокаина. Он трубочкой предложил и нам, но мы отказались. Не потому, что были как-то категорически против этой дряни. Просто боялись, что от нее мы станем совсем нервные и не доведем дело до конца.

– Вот, пересчитай. Все, как договорились. Десятка, – Петр положил на блестящий поднос рядом с порошком аккуратную пачку совершенно новых зеленых купюр. – Давай поскорее со всем покончим и поедем уже к нам на базу с грузом. Нам еще сегодня все провести надо. Это же не шутки, процесс ведь серьезный.

Коля знаком показал обождать и вдохнул еще пару дорог, потом оторвался от блестящего блюда и посмотрел на нас совершенно стеклянными глазами.

– Да… хорош… – пробормотал он. – Ладно, договорились так договорились. Хотя, признаться, мне все это не по душе.

– А деньги тебе по душе? – усмехнулся Петр.

– Деньги всем по душе. Деньги, они как смазка для души, – важно ответил Коля, разворачивая засаленный стольник и засовывая его в карман черных поношенных брюк. – Затея у вас, конечно, та еще. Психи вы. Что-то темное придумали, вы уж простите. Ладно, дело ваше. Пойдемте найдем вашего клиента.

Он встал, оправил свой белый в черных разводах халат и знаком указал следовать за ним. Я встал со своего стула. Мы прошли мимо восьми тел, укрытых простынями, вышли в коридор, там тоже лежали люди, накрытые разного уровня запачканности тканями.

– Свежаки, – пояснил Коля. – Наш клиент не тут.

Мне дико захотелось уйти отсюда. Все это напоминало нервный болезненный сон. Мы шли мимо мертвецов в полной тишине, лишь Коля шмыгал носом иногда, да вдали за спиной еле слышно потрескивала перегоревшая лампа. Но уходить было нельзя. Все слишком далеко зашло. Фантазия почти стала реальностью. Слишком много вложено сил и денег. Большей частью чужих денег, которые теперь надо было отдавать. И, чтобы запустить наш проект, нам нужен был успешный пробный продукт.

Мы подошли к запертой белой двери, и Коля, пошарив в глубоком кармане, достал небольшую связку ключей, дрожащими бледными пальцами выхватил нужный и открыл дверь холодильника.

– Вот тут наш клиент. Давно лежит. Никому не нужен. Вроде детдомовский парень. Бывает так вот, жил никому не нужным и умер так, что никто и за телом не придет… эх.

– Как никто… мы же пришли, – буркнул Петр.

Он изо всех сил старался избежать какого-либо личностного отношения к телу. Для него это был просто нужный ему материал.

В комнате было ужасно холодно и довольно темно. Горела лишь одна сороковаттная лампочка. Она свисала с потолка на кривой, похожей на удавку самоубийцы, паре скрученных грязно-белых проводов. Коля деловито ходил между телами на столах, разыскивая по только лишь ему понятным признакам нужное тело. Подойдя к одной из простыней, он достал из кармана записную книжку, что-то сверил по ней и с довольной ухмылкой ткнул пальцем на мертвеца – мол, забирайте, вот он.

Мы втроем, не снимая с тела покрывала, с трудом перевалили его на каталку. Мертвец больше походил на гипсовую статую. Он был тверд, холоден и, завернутый в ткань, был лишен всего человеческого. Меня это немного успокоило. Я все боялся, что он будет как человек. В смысле как живой. И мне будет совершенно не по себе. Я не мог даже представить, как мы будем засовывать его в нашу высокотехнологичную печь. Но пока все шло хорошо. Мертвый ничем не напоминал о жизни, когда-то бурлившей в нем. Это был просто предмет. Холодный, тяжелый, который надо было аккуратно погрузить к Петру в машину и отвезти к нам на производство. Скоро все это закончится, мы выпьем водки и вздохнем спокойно. Мы покатили тележку к выходу. В морге в этот день больше никого не было, и можно было не опасаться быть замеченными.

– Вот подумайте только, какого это мне? Вот вы тут и часа еще не находитесь, а у вас уже рожи набекрень. А я тут дежурю! – Коля поднял вверх указательный палец, будто дежурить было совершенно непосильной для него ношей. – И ведь всякое бывает. Вон баба молодая совсем. Машина сбила. Шла себе домой из института, переходила дорогу по «зебре», да только не все на эту зебру внимания обращают, и на тебе, взлетела метров на пять, а потом башкой в асфальт. Лежит теперь тут холодная кукла… красивая, черт побери. Я как простынку снял, обомлел. До чего красивая баба. Жалко ведь. Я своей дуре говорю все время, будь осторожна, смотри по сторонам, даже когда по «зебре» идешь. Психи ж везде. Это не жизнь, это «контрал страйк» какой-то. Никогда не знаешь, где тебя завалят. И главное, кто…

– Угу, – буркнул Петр, налегая на тележку.

Он явно спешил поскорее покинуть это мрачное помещение. Раздолбанные колесики крутились плохо. Иногда что-то заклинивало, и тележка буксовала. Петр заметно раздражался.

– Работа, в общем, скотская. Жизнь тоже. Бег по кругу. И что мы видим? Что? – Коля остановился и взглядом обвел унылое помещение с кафельными стенами и каталками, нагруженными покойниками. – Кладбище надежд! Каждый, каждый мечтает о чем-то, но толку-то. Конец один! Я всегда, когда дежурю (это слово он опять как-то выделил особой важной интонацией), всегда с ними говорю об этом. И знаете что? Ничего! Разумеется, ничего. Ничего мне уже никто не может ответить. В этом вся суть!

Кокаин пробил Колю на философские бредни. Я вдруг вспомнил, что по образованию он был то ли историком, то ли философом.

Мы докатили тележку до выхода, открыли уличную дверь и по пандусу выкатили ее на улицу. Была холодная апрельская ночь. До настоящей весны была еще пара-тройка недель. Снег даже толком не весь сошел. Облезлые серые бугры с полуоттаявшим собачьим дерьмом, инкрустированные полусгнившими сигаретными пачками, бычками и обрывками пластиковых пакетов, украшали больничный двор. Было промозгло, дул неприятный ветер, хотелось поскорее домой к Вике. Слава богу, она не знает, чем мы тут занимаемся.

Припарковав каталку у своего здорового джипа, Петр деловито, с пульта, открыл дверцу вместительного багажника. Сделал он это так по-хозяйски, будто собирался переложить в машину пакеты с продуктами из супермаркета.

– Ну, на раз-два! – скомандовал Петр, и мы с притихшим, озирающимся по сторонам Колей приготовились перекинуть труп в багажник. Я чуть замешкался и, к своему огорчению, осознал, что мне брать покойника за плечи. Я прихватил труп за торс. Умерший был примерно моего роста, по силуэту довольно спортивный.

– Отчего он умер? – вдруг поинтересовался я.

– Сердце. Ты удивишься, наверное, но довольно многие умирают в тридцать лет, потому что сердце вдруг – бац – и больше не идет. Это может случиться с каждым из нас. Мы все в группе риска. Мы, сильный пол. Мы слишком много на себе несем. Слишком много. Вот сердце и не выдерживает, – Коля, шмыгая носом, приноравливался к ногам покойника. – Ну давай, раз-два.

Мы подхватили мертвеца и, оторвав его от носилок, с трудом перекинули в огромный багажник джипа. Покрывало, все это время надежно укрывавшее от нашего взгляда тело, слетело и упало к моим ногам. Я старался не смотреть на голого, бледного, словно домовая восковая свеча, мертвеца. Наклонился, чтоб поднять с пола простыню. Выдернул ее из под ног Коли и спешно, неуклюже стал укрывать труп, всячески стараясь не смотреть на его лицо. Однако, когда груз был уже надежно упакован, Петр сел за руль, а я, закрывая багажник, уже прощался с Колей, простынка снова сползла.

– Ну все. Давайте дуйте. На связи, алхимики, – Коля небрежно махнул рукой и зашагал в сторону корпуса морга.

– Садись, поехали, что ты завис? – раздался голос Петра с водительского сиденья.

А я и правда завис. Никак не мог закрыть багажник. Не понимал, что происходит и как вообще на это все реагировать. Что это? Странная шутка судьбы, злой рок, розыгрыш – что?! Как вообще такое может быть?!

– Поехали уже! – рыкнул Петр. – Спалимся!

Я очнулся от оцепенения, медленно захлопнул багажник и прошел вперед на место. Молча сел и пристегнул ремень. Мы тронулись. Я все не понимал, как себя вести. Может, я просто слегка сошел с ума? Ведь если этого никто, кроме меня, не видит, то, наверное, мне просто показалось. Нервы ни к черту. Правильно говорит Коля, мы слишком много на себе несем.

Через пару светофоров:

– Петь, а ты видел его?

– Кого?

– Его…

– Ну?

– И ничего?

– Труп как труп. Молодой. Жалко, конечно. Но стараюсь не думать. И ты голову не забивай. Мы с тобой такой бизнес замутили, что хочешь не хочешь, а надо быть циниками.

– А ты больше ничего не заметил? Ну, ничего странного?

– Нет.

– Ну… он… как бы тебе это сказать… На меня очень сильно похож, – сказал я и тут же пожалел об этом.

– Да ты гонишь. Типаж да, схожий, но совсем не похож. На нервяках ты. Надо спать нормально, и прекрати бухать и нюхать.

Дальше мы ехали молча. Каждый думал о своем. Я не мог отделаться от мысли, что сзади, в багажнике, лежит человек, мне показалось, как две капли похожий на меня. Ну как, похожий… будто бы кто-то, кто знал меня только по фотографиям, взял и сделал мою восковую фигуру. Мне была совершенно очевидна колоссальная схожесть. От этого становилось не по себе. Мне вдруг подумалось, что, может, это мой брат… Вовсе не умер тогда… Мне вспомнились давно позабытые детские фантазии про черного человека… Может, он все же догнал тогда Василька и забрал его с собой?! И вот он жил, один, без нас, много лет… и вот мы встретились. Странная ирония судьбы. И как теперь ехать в этой машине, в этом чертовом Петином катафалке?!

– Не грузись. Так бывает. У людей куча двойников. Наши геномы не уникальны. Мне вон на днях знакомый звонит и говорит: «Привет! Обернись!» Я оборачиваюсь – никого нет. Да и кто может быть, если я в офисе у себя в кабинете! А он, оказывается, в Париже, в «Галерее Лафайет», и видит парня невероятно похожего на меня. Отличия, конечно, есть, если присмотреться, но, говорит, похож почти один в один. А помнишь, тебе, кстати, несколько раз говорили, что видели кого-то похожего на тебя, а ты все хотел его найти и голову ему оторвать, чтоб не путали…

– Да уж… Видимо, теперь можно не искать… – вздохнул я. А в голове пронеслось – а вдруг это брат… Глупость полная, это, конечно же, невозможно, но вдруг, вдруг, вдруг…

В ту ночь мы создали свой первый алмаз. В ту ночь у меня окончательно все запуталось, сломалось и застряло внутри колючим комком, а черный камень на груди занял свое место. В ту ночь мне казалось, что я и правда отправляю в нашу суперпечь своего брата. Я смотрел ему в лицо и видел, как лифт медленно отдаляет его от меня. Я почему-то плакал. Плакал и плакал. Петр, помню, брезгливо морщился, глядя на меня. А я сидел в углу с бутылкой водки в руке. Пил ее из горла и говорил: «Прости… Прости… Прости… На твоем месте должен быть я. Ведь у тебя все получилось бы в тысячу раз лучше, чем у меня».

Домой меня Петр привез под утро. Пьяного вусмерть. Я упал на кровать в одежде. Вика кое-как раздела меня и даже умудрилась впихнуть пару ложек абсорбента.

– Ну что же ты так… – тихо, с жалостью в голосе, шептала она.

– Вот смотри! Я алхимик! Я делаю из людей драгоценные камни! Я даже из своего родного брата сделал камень! Не веришь? Смотри! – я привстал с кровати и протянул черный сверкающий необработанный кристалл. – Ты пойми, я невероятная сволочь. Веришь? А я не понимаю вот, как я умудрился стать таким…

Я вздохнул. Всхлипнул и вытер кулаком колючие слезы с щеки.

Глава 21

На Черной речке

В бытовке громко тикали часы. На тумбочке стоял большой круглый будильник. Ходики висели на стене. Еще одни, круглые, похожие на те, что были обычно в школе, в рекреациях, по которым все сверяли время перемены, висели над входной дверью. Зачем деду было столько часов? Машины все равно приезжали без всякого расписания. Каких-либо важных отрезков, которые нужно было блюсти, в его работе не было. Зато сейчас, в этом малюсеньком помещении, которое с трудом вмещало в себя шестерых взрослых людей, наполненном пороховым дымом и дурманящим запахом человеческой крови, тикание часов вдруг превратилось в какую-то сюрреалистическую музыку, под аккомпанемент которой вот-вот должно было произойти нечто страшное.

Мы вышли из дома под этот шум движения часовых стрелок, и затворившаяся за нами дверь будто выключила все звуки. Мы оказались в полнейшей тишине и почти полной темноте. Небо заволокло тучами, снег под ногами был рыхлый, идти по нему можно было совершенно беззвучно. Раф что-то сказал, и у припаркованных рядом двух машин зажглись фары, осветив всю площадку перед домом.

Я огляделся. Я один, их даже не четверо, а пятеро – из машины вышел еще один. Мне стало слегка не по себе – это был тот самый парень-дагестанец, в которого я разрядил ствол в доме у Рафа.

– А… Вы ж знакомы, – словно заметив мое замешательство, отозвался Раф. – Аслан у нас – мужик везучий. А мы все над ним потешались, чего это он в бронежилете даже в туалет ходит. Смеялись над ним, а он нас не слушал и бронежилет не снимал. И вот видишь, прав оказался. Иначе не стоял бы сейчас перед нами и не мечтал бы тебе глотку перегрызть. Да, кстати, махнитесь давайте куртками обратно. А то нехорошо как-то.

По виду Аслан действительно очень зол на меня. Было ясно, что первому на растерзание меня отдадут ему, когда они вдруг поймут, что никакого клада нет.

Аслан достал из машины и кинул мне мою парку, а я снял с плеч его черную дубленку и передал ему через кого-то. Это был какой-то странный ритуал. Почти как обмен пленными. Как только я надел свою куртку, мне стало чуть более комфортно. Вроде бы мелочь, а все равно уверенности в том, что я делаю все правильно, у меня прибавилось. Мне надо продержаться пару часов. Чтобы они уже наверняка не успели догнать Арину. Пару часов поводить их тут кругами, вроде бы не так уж и сложно. Попробую найти то место, где Папа бросил Гриню. Может, в этом есть какой-то смысл, что меня убьют там же.

– Ну, что мы стоим. Пошли уж. Ребят, инструмент возьмите, – деловито командовал Раф.

Было понятно, что все происходящее для него, включая убийство девушки, не более чем необходимая привычная канитель. Он делал все это с легкой ленцой, но в то же время четко. Никаких намеков на сантименты. Страшный человек, лишенный малейшей жалости. Как же хорошо, что мне удалось вырвать из его лап Арину.

Мы подошли к реке и спустились на лед. Снег был плотный, спрессованный многими зимними вьюгами и буранами. Идти по нему было не так уж и сложно. Проваливались мы вовсе не глубоко. По щиколотку. Впереди шел Раф, с ним рядом, отставая на полшага, я, позади – четверо его бандитов. У двоих в руках были лопаты и ледорубы. Другие двое – с пистолетами.

Я шел и вглядывался в черные берега, пытаясь сопоставить то, что говорил мне Гриня, и рассказ Папы и вычислить то самое место, где, по идее, должно было быть брошено тело Грини. Не знаю, зачем я вообще пытался его высмотреть, ведь Папа говорил, что они тут прочесали каждый метр и так ничего не нашли. Но я должен был что-то искать, иначе мои конвоиры догадались бы о том, что искать мне тут совершенно нечего. Так мы шли и шли молча, лишь позвякивали, ударяясь друг о друга, инструменты у кого-то из бандитов. Шли долго. Начало светать. Но светлее не стало. Небо было черно от огромной снежной тучи. Я посмотрел наверх и помолился про себя, чтобы снегопад не начинался еще хотя бы полчаса – так Арина наверняка успела бы добраться до Варандея.

– Ну чего? Где это место? – нетерпеливо рявкнул Раф.

Он неплохо разбирался в погоде и понимал, что вот-вот начнется снегопад и тогда поиски придется прекратить.

– У тебя есть пятнадцать минут. Если ты не находишь это место за пятнадцать минут, то Аслан вскроет тебе грудную клетку ножом, выпотрошит, как барана, а затем я выпущу тебе заряд дроби в башку, так, что тебя никто и опознать не сможет. Усек?

Я кивнул. Значит, у меня есть только пятнадцать минут. Ну что же. Это хоть что-то. Значит, десять минут погуляем, а потом как будто что-то найдем и пойдем копать. Физическая нагрузка не помешает пацанам. Пусть помашут мотыгами своими еще минут пятнадцать, а то, может, и тридцать удастся потянуть. Мне вдруг стало очень легко, ведь выходило, что, несмотря на страшный неминуемый финал, побеждаю все равно я: это же я вожу их за нос, я морочу им голову. Я не сдержался и улыбнулся. Хорошо, что улыбка моя в тридцать два зуба осталась никем не замеченной.

В темноте и тишине мы шли дальше по льду реки. Я все так же усердно вглядывался в берега, ища хоть какой-то ориентир, за который можно было бы зацепиться взглядом и выдать его за истинный. Но берега были белы и пусты. Отпущенные Рафом пятнадцать минут подходили к концу. Аслан уже хищно потирал руки и усмехался себе в здоровенные кулаки. И тут справа на склоне показалась какая-то небольшая выпуклость. Я прибавил шагу и, обогнав Рафа, побежал к ней. Неровность в снежном покрове явно указывала на то, что под снегом что-то есть. Может, камень, а может, и та самая бочка, о которой говорил мне Гриня. Мы подбежали к ней, и я, ни слова не говоря, выхватил из рук у одного бандита лопату и воткнул ее поглубже, прямо в снежную кочку. Раздался звук удара металла о металл. Бочка!

– Так! Ориентир нашли! – воскликнул радостно я.

Эмоции у меня были вполне искренние, так что заподозрить, что клада никакого нет и я гоняю их вхолостую, было просто невозможно. От осознания этого я обрадовался еще сильнее и добавил:

– Для начала надо выкопать ее. Это важно!

Парни взялись за инструменты и принялись копать. Присыпанная полуметровым слоем снега, она еще на полкорпуса уходила в ледяной грунт. Очистив площадку от снега, они принялись долбить землю ледорубами и кирками. Выходило очень медленно. Раф стоял и задумчиво курил. Потом не выдержал, будто почувствовал что-то, и сказал:

– Сука, если ты паришь нам мозги, я тебя не просто убью. Ты сдохнешь в таких муках, какие в самых страшных кошмарах не снились тебе. Ты понимаешь это?

Вспотевшие парни переглянулись. Они были не прочь выполнить это обещание Рафа уже сейчас.

– Слушай, Раф, я веду поиски со слов двух старых зеков и делаю то, что они мне говорили. Так что извини. Видишь, сказали, что будет бочка – вот она. Все сходится. Значит, найдем скоро. Не нервничай.

– Нет, я нервничаю. Зачем нам бочка?!

– То, что мы ищем, спрятано в ней, – ответил я, понимая, что играть дальше на его нервах становится слишком опасно.

Раф довольно заулыбался. Мысль о скорой находке подняла ему настроение.

– Копайте быстрее! Нужно ее достать! – скомандовал он своим людям, а сам, сложив руки за спиной, хитро посмотрел на меня.

Было ясно, что он задумался: пристрелить меня сейчас или подождать, когда уж наверняка клад поднимут на поверхность. Ему, видно, очень хотелось разрядить мне заряд в голову: пальцы его нетерпеливо играли на курке дробовика. Но мысль о том, что, возможно, я заслуживаю более мучительной смерти, останавливала его от этого поспешного действия.

Тут один из парней с размаху ударил по старой ржавой бочке и проломил ей бок. Они все вчетвером тут же начали остервенело молотить по ней, расширяя дыру так, чтобы можно было достать ее содержимое, не выкапывая всю бочку из промерзшего до плотности бетона грунта. Я зажмурил глаза. Вот-вот мой блеф раскроется, и тогда мне конец. Я все ждал, что кто-то сунет руку в отверстие и раздастся раздосадованный крик, но вместо этого со всех сторон, будто по какой-то команде, близко, словно всего лишь в нескольких метрах от нас, оглушительно и леденяще раздался волчий вой.

Я открыл глаза и огляделся: несколько маленьких черных теней с горящими в ночи глазами скользили по склону холма к нам справа, несколько таких же двигались к нам по льду реки. Две тени покрупнее спускались к нам по противоположному пологому берегу. Мы были в плотном кольце. Судя по всему, волки были безумны от голода. Они явно не ели уже много недель, оказавшись в пустом квадрате разделенной трубой тундры. Они приближались к нам со всех сторон, и в глазах их светилась лишь мысль о еде. Большая, голодная до умопомешательства стая и вооруженные до зубов бандиты. Я инстинктивно шагнул поближе к парням, понимая, что временно мы с ними должны быть заодно.

Все побросали инструменты и схватились за оружие. Кто-то первый выстрелил из пистолета, но промахнулся. Началась пальба. Одна из пуль попала в движущуюся цель, и ночь окрасилась визгом умирающего волка. Ухнул дробовик Рафа, за его грохотом так же последовал визг. А потом вдруг расстояние между нами и волками резко сжалось. Это произошло так стремительно, что никто не успел ничего понять. Вроде бы только что еще были в метрах тридцати от нас, и вот они перед нами. Уже не тени, а серые клыкастые хищники. Отчаянные от голода настолько, что решились напасть на вооруженных людей. Они выросли из темноты, словно материализовались из пустоты, и тут все смешалось в кучу. Выстрелы, крики боли, рык остервенелого волка, добравшегося, наконец, зубами до мяса, глухие удары прикладом по тощим, но несгибаемо сильным телам, человеческий крик ужаса, какой может издать лишь тот, кого рвут на части наживую, просто отгрызают ему руку, вырывают кусок мяса побольше, чтобы успеть до смерти сожрать хоть что-то.

Когда все это случилось, я инстинктивно отшагнул назад, оказавшись в кольце из своих конвоиров. Я поднял с земли ледоруб и что есть силы ударил им по голове вдруг возникшего передо мной волка. Удар вышел глухой, четкий. Даже воя не последовало. Огромное тело, двигаясь по инерции дальше, навалилось всем весом на меня, сбив меня с ног. Я упал в снег, придавленный крупным волком, и, пока пытался освободить ледоруб и встать на ноги, бой, так стремительно начавшийся, так же внезапно закончился. На снегу дергались шесть трупов волков, четыре тени спешно удалялись от нас, скользя по холму в обратном направлении, двое бандитов застыли в залитом кровью снегу в неестественных позах, остальные все, кроме Рафа, были сильно порваны и с трудом могли встать на ноги. Их ноги и руки были залиты кровью. Острые волчьи клыки сильно порвали им бедра, голени и предплечья. Тундра была полна человеческих стонов и предсмертных визгов умирающих волков. Один из парней на коленях подполз к одному из серых, еще живому, раненному выстрелом дроби в живот, и стал молотить его лопатой, крича «сука! сука! сука!» так, что кровь и ошметки волчьего мяса разлетались в разные стороны. И лишь Раф стоял невозмутимый. Он, как и я, выбрался из боя без малейшего ранения и сейчас деловито, с ухмылкой на лице, доставал из кармана патроны, чтобы перезарядить дробовик. Если и был у меня какой-то шанс, то это была именно эта секунда. Я это понял. И это же понял Раф. Потому как он сразу же уловил боковым зрением мое движение к ледорубу и повернул еще не перезаряженный дробовик в мою сторону. Он успел выставить его вперед и блокировать мой удар. Патроны, что держал он в руке, рассыпались по снегу. От удара он отлетел метра на полтора, к лежащим на земле своим, но выставленное перед головой оружие спасло ему жизнь.

Я отбежал на несколько метров от них и закричал:

– То, что вам нужно, в бочке! Я ухожу! Все!

– Нет, никуда ты не уйдешь, – прорычал Раф и, встав, начал собирать со снега патроны. – Кто-нибудь, пристрелите эту сволочь!

Один из раненых парней попытался поднять пистолет и направить на меня, но сухожилия, видимо, были повреждены, и пистолет никак не мог навестись на цель.

– Все нужно делать самому… – пробурчал Раф, вставляя патрон в патронник.

Я бросился бежать по снегу со всех ног, каждую секунду ожидая за спиной выстрел. Но выстрела не было и не было. Потом он грохнул, и сразу – еще и еще. Я споткнулся и упал в снег, думая, что во мне обязательно должно быть несколько зарядов дроби. Но я был цел и невредим. А позади меня тут же раздался оглушающий волчий вой и свирепый безумный рык. А потом опять выстрелы, и крики боли, и страшные предсмертные хрипы, и стоны, и визги. Но всего этого я уже не слышал. Я бежал что есть сил подальше от этого страшного места. Бежал и бежал. Сжимая в руках крепко ледоруб, готовый ударить им, если будет надо, в нападающего волка. Но за мной никто не гнался. Я бежал по снегу один. Бежал обратно к бытовке. Не веря в то, что до сих пор жив. Река сделала плавный поворот, и передо мной открылась удивительная картина – два горящих джипа и тягач, вминающий их поочередно ковшом в снежный бок сопки. Я подбежал к тягачу с обезумевшим дедом в кабине.

– Все, прекрати! Прекрати, прошу! Все кончено! – орал я ему, и он вдруг, увидев меня, разревелся такими честными и чистыми слезами…

Вылез из кабины, обнял меня, как родного. Было понятно, что он похоронил уж и меня, и себя, понимая, что ему будет за этот поступок. Но он не мог поступить иначе. А сейчас он плакал у меня на плече, и все, что я мог разобрать из его слов, так это «девочка, такая молодая, ненка… совсем как моя внучка… сволочи». А я обнял его покрепче, и мы оба стояли и дрожали, не соображая толком ничего от неотпускающей адреналиновой волны.

Мы оба сползли на снег, и пламя от горящих машин плясало на наших лицах.

– Эх… дедуля, дедуля… и как же мне теперь догнать ее? – проговорил я тихо-тихо, скорее обращаясь не к деду, а к самому себе.

И тут пошел снег.

Часть IV

Глава 1

Чокнутый русский

Все, кто бывал в Барселоне в последние несколько лет, должны были слышать о нем. Легенда. Стоило мне упасть в объятия этого вечно танцующего, рисующего, пишущего, играющего и читающего стихи южного города, как совершенно разные, ничем не связанные между собой люди то и дело говорили мне «о, этот чокнутый русский» или «да, это тот самый русский», или «этот русский, черт его побери». Как только его не называли. Но о нем твердили постоянно. Про него и про его устрашающего вида собаку. Он был героем самых разных историй. То он устроил драку в баре, где он один накостылял троим марокканцам-наркоторговцам, не боясь совершенно никаких последствий, то он участвовал в подпольных боях и умудрился как-то выжить и даже победить по очкам местного чемпиона – черного цыгана, то у него был роман с одной известной актрисой, они даже мелькали в местных таблоидах, и, говорят, она даже хотела переехать жить к нему в Барселону, но он почему-то прекратил с ней отношения. Еще все говорили о его небольшом, но очень стильном доме на горе в нескольких километрах от Барселоны. Говорили, что у него дома устраиваются самые желанные и самые закрытые вечеринки в городе и, чтобы попасть на них, нужно быть как минимум Джаредом Лето или Моникой Белуччи, которые, в свою очередь, бывая в столице Каталонии, не обходят этот дом стороной. Еще все говорят про его прекрасную яхту – пятидесятифутовый шлюп «Вервольф» с нарисованным силуэтом волка на черных парусах, говорили о ее быстроте и о том, как рискованно и отчаянно «этот чертов русский» ходит на ней. Говорили о его баре в районе Барселонетта. Что там самые лучшие коктейли и самая веселая музыка. Говорили, что полиция уже несколько раз пыталась закрыть заведение из-за жалоб соседей, но «чертову русскому» все сходит с рук. Может, потому что ему приписывают дружбу с шефом местной полиции: говорят, они иногда вместе ходят на марлина. Еще говорили о его американском бульдоге, здоровенном белом псе устрашающего вида, но характера доброго и игривого. Он почти все время был с хозяином и, как и он, был завсегдатаем самых-самых мест Барселоны. Еще говорили, что «этот чертов русский» собирается обогнуть на «Вервульфе» земной шар в самый неподходящий период времени. В общем, когда ты столько слышишь о каком-то человеке и совершенно ничего не знаешь о нем по сути, это пробуждает настоящий интерес. Мне захотелось познакомиться с ним или хотя бы увидеть. Но, сколько я ни пытался, ничего не получалось. Он был словно призрак. У меня создалось впечатление, будто я охочусь на привидение. Стоило мне оказаться где-то, где он должен быть, так мне сообщали, что «этот чертов русский» был только что и ушел вместе с красивой блондинкой или был и недавно уехал на какие-то ночные гонки. Или – нет, его не было, говорят, у него депрессия и он уже две недели не выходит из дома. Даже то, что его не было, заставляло людей говорить о нем. Я мог часами сидеть в его баре, но так и не встретился с ним. Зато я пару раз видел его собаку. Иногда с ней гуляла его домработница – полная сорокалетняя мулатка. Она даже приходила с псом в бар, и собака гордо лежала у барной стойки, очевидно, считая бар своим, пока домработница забирала из бара какие-то напитки или еду для босса. В общем, сколько я ни выслеживал этого персонажа, все без толку. Каждый раз прилетая в этот город, я думал о нем. Думал, что в этот раз я с ним точно познакомлюсь, но вот я уже грузился в самолет на Москву, а «чокнутый русский» так и остался для меня мифом. Как-будто он показывался только тем, кому он сам желал показаться. А я все никак не мог попасть в круг его интересов. И вот однажды, когда я уже отчаялся встретиться с этим загадочным человеком, мне улыбнулась удача.

По привычке я пришел в его бар (уже полюбившийся мне) и заказал свой дневной дайкири. Сел у барной стойки и углубился в чтение книги. Моя потрепанная кожаная сумка лежала тут же у ножек стула на полу. Читал я, помнится, роман «Ночь нежна» Фицджеральда. Книжка шла хорошо. Атмосфера богемной Ривьеры начала века отлично ложилась на мое отпускное настроение. И так увлекся, что вообще перестал замечать что-либо вокруг себя. У меня так часто бывает. Ухожу весь в мысли или книгу, кричи – не докричишься. И тут мне что-то понадобилось в сумке. Честно говоря, не помню, что именно. То ли я вдруг решил послать другу какое-то важное только мне и только на тот момент СМС, то ли мне почудилось, что звонит телефон. Потому что я сразу же забыл, зачем полез в сумку: оторвавшись от книги и опустив голову вниз, я увидел, что на сумке спит здоровенная белая собака того самого русского. Пес положил свою массивную голову на мой походный скарб, как на подушку, и мирно дремал, раскинув лапы в разные стороны. Я протянул руку и попробовал аккуратно выдернуть из-под него свои вещи, но пес тут же проснулся, приподнял левое ухо и зарычал низким глухим рыком. Я тут же отдернул руку и огляделся по сторонам в надежде увидеть, как обычно, толстую домработницу, которая могла бы прийти мне на выручку и забрать сумку у пса. Но никакой домработницы в баре я не обнаружил. Я позвал бармена и показал ему на свою проблему, но бармен лишь рассмеялся и знаком показал, что он точно не будет вмешиваться. Зато указал мне на дальний угол бара – мол, сходи туда, может, там тебе помогут. Там за столиком сидел и пил кофе совершенно обычного вида человек. Среднего роста, подтянутый, даже, скорее, спортивный, но ничего особенного. Короткая стрижка, сильный загар и следы от солнечных очков выдавали в нем яхтсмена, а немного кривой нос намекал на какое-то боксерское прошлое. Но в целом это был самый обычный человек. Мне даже показалось, что я уже видел его как-то раз или два во время своих скитаний по Барселоне. На первый взгляд ему можно было дать тридцать – тридцать три, но, присмотревшись, ты понимал, что ему уже в районе сорока как минимум. Что молодежный стиль одежды и подтянутый спортивный вид срезают ему лет восемь. Одет он был просто – джинсы, футболка, кеды. Хорошие часы на запястье левой руки. На столе – местная свежая газета и темные очки. Чашка черного кофе. Вид слегка уставший. Но не усталость физическая, а какая-то внутренняя усталость была в нем. То, как он пил кофе, как небрежно перелистывал газету. В общем, я даже и подумать не мог, что человек, сидящий сейчас за дальним столиком в углу бара, и есть тот самый легендарный «чокнутый русский». Но то, с каким почтением бармен указал на него, и эта связь с той самой собакой не оставляли никаких сомнений – я наконец-то встретился с этим героем. Впрочем, как оказалось позже, это не я встретился с ним, а он со мной.

Я аккуратно встал со своего места, стараясь не тревожить спящую собаку, и прошел через весь бар. Подойдя к столику, я в нерешительности замер, ожидая, что на меня сейчас обратят внимание. Но секунды тянулись, как желе из банки, а человек никак не реагировал.

– Извините, – начал было я.

Он оторвал взгляд от газеты и улыбнулся. Открытая, завораживающая улыбка человека, который очень любит жизнь, себя, весь мир, но который так уже устал от своей любви и вообще от всего. Очень глубокий лучистый взгляд и тонкая тень печали в нем, как грустная партия скрипки в мажорном симфоническом произведении.

– Здравствуйте. Садитесь, – ответил мне он, указывая на стул.

Я сел и замер, ожидая, что же будет. Все выглядело так, будто он ждал, когда я к нему подойду.

Тут он протянул мне руку, привстав со своего стула, и представился. Его имя мне ничего не говорило. Обычное русское имя. Я представился в ответ и пожал протянутую руку. Рукопожатие было в меру крепким. Рука была сухая и гладкая. Когда мы пожимали руки, он заглянул мне в глаза и опять добродушно улыбнулся.

– Говорят, вы писатель, – неожиданно сказал он.

– Ну… я написал несколько книг. Но, если честно, считаю, что мое лучшее произведение пока впереди и мне надо еще много работать.

– Это самое лучшее чувство, когда считаешь, что лучшее впереди. Это дает возможность жить и радоваться тому, что живешь, – задумчиво ответил он и тут же вернул улыбку на свое место. – Я читал о вас. Вы скромничаете. Вроде бы неплохие тиражи. К тому же я прочитал одну из ваших книг. Вы хорошо пишите.

– Да что уж там… Хотелось бы лучше.

– И это тоже прекрасное желание, – улыбнулся он опять очень искренне. – Когда хочешь чего-то лучшего, значит, есть куда идти и зачем жить.

– Тут с вами не поспоришь, – улыбнулся я в ответ и постарался усесться на стуле поудобнее. Мне, конечно, немного льстило, что человек, с которым я так долго мечтал познакомиться, сам был наслышан обо мне.

Мой собеседник очень внимательно посмотрел на меня, сделал большой глоток кофе и, отложив в сторону газету, продолжил:

– Мне кажется, я мог бы помочь вам. Я имею в виду с новой книгой. Возможно, вас заинтересует один материал. Если это случится, то выйдет для всех просто замечательно. Дело в том, что у меня была довольно интересная молодость, и я тут решился набросать нечто вроде мемуаров об одном очень важном периоде жизни. Не хотите прочесть? Может, они могли бы лечь в основу вашей новой книги? Я понимаю, у вас наверняка куча своих задумок, но все же… Мало ли. Может, вам это будет интересно?

Интересно ли мне?! Да я и мечтать не мог. Вот передо мной сидит человек-загадка и предлагает прочитать свои мемуары. Не знаю, выйдет ли из этого книга, но то, что свое любопытство я смогу утолить по полной, это факт.

– Возможно, – сдержанно ответил я. – Сложно сказать, не видя сам материал. Для меня все же очень важна тема произведения. Я, честно говоря, никак не могу начать писать новую книгу, потому что никак не поймаю эту вот самую важную тему.

– О… тема. Кто знает, может, эта моя история придется вам очень в тему. Я приглашаю вас в гости. Мы могли бы выпить по стаканчику, и вы могли бы прочитать мою историю. А потом мы, если бы вам стало интересно, могли бы обсудить, что можно с ней сделать, – он лукаво усмехнулся.

Конечно же, я принял его приглашение. Мы распрощались. Он отозвал собаку, которая тут же послушно встала и прибежала к нему ласкаться, виляя хвостом так, что чуть не свалила несколько стульев на своем пути. Он извинился за Банча (так звали пса) и написал на клочке бумаги свой адрес. Сказал, что будет ждать меня завтра в пять вечера.

Сутки до нашей встречи я провел в ужасном смятении. Мне не терпелось, чтобы скорее наступило завтра, и я просто не находил себе места. Я бесцельно гулял по городу. Кормил голубей, пил пиво, глазел на яхты в порту, но ничего не могло дать мне ощущение покоя внутри. Я все время только и думал о том, что окажусь в гостях у этого русского и узнаю его историю. А часы тянулись, будто растаявшая на жаре жвачка. Медленно и душно. Но все же кое-как я прожил эти сутки, и вот уже такси катило меня по извилистой дороге в холмистый пригород.

Дом оказался совсем небольшим, но действительно очень красивым. Видно было, что его проектировал далеко не последний архитектор. Он был современный по форме, но все же в его очертаниях были узнаваемые цитаты классиков. В нем было много света и воздуха, большие окна и открытые пространства не лишали дом камерности и уединенности. Рядом с домом была прекрасная цветущая площадка с беседкой, тиковым помостом и большим двадцатиметровым бассейном, плавая в котором можно было наблюдать раскинувшийся как на ладони город и море.

Выходя из такси, я замер, любуясь всей этой красотой. Хозяин дома, вышедший встречать меня, разумеется с собакой, остановился в нескольких шагах, выдерживая паузу и давая возможность насладиться первым впечатлением от своего жилища. Пес также замер у его ног и не бросался проявлять радость по случаю гостя, деликатно ожидая, когда люди пожмут друг другу руки. Стоило нам дружески похлопать друг друга по плечам, как пес встал на задние лапы, оказавшись тут же почти с меня ростом, и попытался лизнуть меня в лицо. Я слегка опешил от такого его дружелюбия и немного боязливо потрепал его по гриве. Видя мое легкое замешательство, хозяин позвал собаку в дом.

– Банч, иди проверь, все ли у нас готово к приему гостя, – сказал он собаке.

И та, будто понимая его, деловито направилась в дом со своей проверкой.

– Он особенно переживает всегда за то, чтобы все было как полагается. Вы даже не представляете, какая у него может быть истерика, если не так, по его мнению, стоят у стола стулья. Это удивительная собака. Иногда мне кажется, что это я у него живу, а не он у меня, – продолжил мой новый знакомый. Видно было, что свою собаку он просто обожает, и она заменяет ему всю семью.

Мы проследовали в дом. Зашли в просторную гостиную, с трех сторон окруженную огромными окнами. Там нас уже ждал стеклянный с черными резными массивными ножками стол, накрытый на двоих: бутылка красного вина и легкие закуски. Хозяин дома кивком предложил мне присесть, и я аккуратно, под пристальным взглядом важной собаки, отодвинул стул и сел на гостевое место. Мы выпили вина, поговорили о том о сем, о Москве, в которой он уже не был много лет, о музыке (хозяин дома был большой меломан, и все время, пока мы ужинали, звучала прекрасная электронная композиция), о последнем просмотренном фильме… Другими словами – ни о чем. Мы были как будто на разминке. Так в хорошем ресторане перед основным блюдом приносят красивые, но совершенно не сытные закуски. И вот словно где-то в голове у моего визави прозвенел колокольчик, и он, даже не допив бокал вина, вдруг встал и удалился в соседнюю комнату. Вернулся он оттуда минут через пять (все это время его собака сидела задними лапами у меня на ногах и отчаянно виляла хвостом, колотя им меня по голеням, словно опасаясь, что я могу без разрешения хозяина покинуть дом), и в руках у него было две стопки листов с мелким печатным текстом. Одна чуть больше, другая чуть меньше. Он протянул мне большую пачку.

– Вот. То, о чем я говорил вам. Если хотите, можете почитать в кабинете. Если вам будет удобно.

Я принял приглашение и проследовал в кабинет – просторное помещение на втором этаже со старинным письменным столом и огромными книжными стеллажами. Как только я уселся с рукописью в кожаное кресло, хозяин дома застенчиво улыбнулся и, буркнув что-то вроде «если что-то нужно – зовите», удалился, прихватив с собой пса. Было видно, что он заметно нервничает и переживает. Возможно, он впервые дал прочесть свою историю другому человеку. Я взял в руку листы и задумался. Почему он выбрал именно меня? Неужели я единственный писатель? Наверняка он мог обратиться к кому-то более именитому. Любой бы почел за честь поужинать здесь и прочитать его текст. А потом я посмотрел на этот город за окном, раскинувшийся вдали, на погружающееся в вечернюю дымку море на горизонте, прислушался к звукам дома, легкой музыке в гостиной и цоканью собачьих лап по паркету в коридоре, и меня наполнило чувство, схожее с дежавю. Нет, у меня не было ощущения, что я был здесь раньше, но у меня была полная уверенность, что я должен был здесь оказаться. Я набрал полную грудь воздуха, будто собирался нырнуть в теплую морскую воду и… погрузился в текст.

Глава 2

Финал

Прошло восемь часов. Все это время я читал историю моего нового знакомого. Читал не отрываясь. В голове без перерыва всплывали образы героев этого, если так можно сказать, романа. За это время я как будто прожил вместе с ним эти четыре-пять месяцев его жизни. Иногда я отрывался от текста и улыбался своему полупрозрачному отражению в окне, пару раз, поддавшись внутреннему порыву и накатившей волне сентиментальности, даже смахнул слезу со щеки и тут же боязливо оглянулся убедиться, что она осталась никем не замеченной. Под конец чтения я очень сильно разнервничался, даже захотелось курить, хотя и бросил эту пагубную привычку уж пару лет как. И вот дойдя до последней странички, взгляд замер на строчке «И пошел снег»…

Я сидел какое-то время словно во сне, мыслями полностью пребывая в том снежном мире. В голове у меня все звучал вой волков и крики разрываемых ими людей. Мне было холодно. Будто это я сидел на обочине дороги и смотрел на догорающие машины, а не герой книги. Но история показалась мне незаконченной. Не терпелось узнать, что же случилось дальше. Я тяжело встал с кресла и, взяв рукопись, медленно пошел в гостиную.

Там у окна спиной ко мне в задумчивости стоял автор. Он смотрел на ночной город и думал о чем-то своем. А у ног сидела собака и смотрела внимательно на собственное отражение в темном окне.

– Ну что скажете? – прозвучал в тишине его голос.

– Очень интересно. Очень. Я бы даже сказал, удивительно. И написано неплохо. Правда, это не похоже на мемуары. Скорее – роман. Но есть ощущение, что история не закончена. Очень странно обрывается книга. Мне не терпится знать, что же было дальше.

– А… Ну тут как вам угодно. Продолжение вы можете прочитать вот тут, – он повернулся и взглядом указал на лежащую на столе внушительную стопку листов.

Я аккуратно поднял ее и перебрал пальцами. Там, судя по всему, было множество вариантов концовок, озаглавленных «Финал 1», «Финал 2», «Финал 3» и так далее. Всего аж сорок семь вариантов.

– Но простите! – воскликнул я. – Расскажите мне, что стало с героями?

– Как вы видите, есть весьма много версий, – усмехнулся автор.

– У романа может быть только одна концовка, – возразил я.

– Вот и выберите, какая вам больше нравится, – улыбнулся мой новый странный знакомый. – Там есть все, что угодно. Она возвращается за ним на машине, и они вместе убегают с Севера и начинают новую жизнь. Или он погибает в эту снежную метель, когда пытается догнать ее своим ходом и идет в буран в темноту один, – если честно, это моя любимая концовка романа. Есть еще вариант, когда он находит ее спустя пару лет, и между ними вспыхивает уже зрелое взрослое чувство, и они женятся. Чушь, если честно, – он опять улыбнулся грустной улыбкой. – Еще мне нравится концовка, где она ждет его на Варандее несколько дней, а он на попутке добирается до нее, и они вместе улетают на вертолете, но начинается буран, и они гибнут вместе. Вы почитайте, мне кажется, там есть хорошие финалы. Возможно, вам что-то понравится больше всего. Знаете, у Хемингуэя в «Прощай, оружие» тоже было множество вариантов, в том числе и с хэппи эндом. Но он почему-то выбрал тот, который мы все теперь знаем: он решил сделать в итоге драму. Говорят, драмы люди лучше воспринимают. Они оставляют отпечаток на душе. Истории со счастливым концом надолго не запоминаются.

– Но расскажите хотя бы мне, что же стало с героями на самом деле? Почему вы не хотите написать правдивый конец? – воскликнул я, подойдя к нему и встав напротив так, что только собака разделяла нас. Я старался смотреть в глаза этому человеку, чтобы он понял, как важно для меня сейчас, в эту секунду, знать, что же было дальше на самом деле. И он улыбнулся и сдался.

– Хорошо. Я вам расскажу, – ответил он, поворачиваясь к столу.

Он налил себе и мне по рюмочке выдержанного портвейна, предложил присесть. И я, конечно же, сел на стул, весь готовый внимательно слушать продолжение этой странной истории.

– То, что случилось на самом деле, совсем не подходит для романа. Все слишком обычно.

– Но клад?! – не удержался опять я. – Он оказался там на самом деле? Да? Я, когда читал, все думал, а вдруг там все же что-то будет. Там, в той бочке, все же были деньги?

– Клад? – удивился он. – Какой клад? С чего вы взяли? А… Вы про это все… – он взглядом обвел дом. – Нет, я понятия не имею, что было в той бочке. Я туда больше не вернулся. Бочка так и осталась лежать там, на берегу реки. Все, что у меня сейчас есть, я заработал довольно прозаично. Просто работал несколько лет. Работал и ни о чем не думал. Я стал совсем другим человеком… Даже не знаю как это объяснить, но мне все уже было совсем не сложно. А работа и достижение целей стали моей единственной отдушиной. Только уйдя с головой во что-то, я мог не думать о ней. Хотя вру… Я все равно продолжал думать. Ну и, наверное, мне повезло. Я попал в струю и умудрился оказаться, скажем так, у очень больших бюджетов, с которых и мне перепало немного. Потом я решил, что надо валить, пока не поздно, и вот я здесь. Так что, никаких кладов. Но если вам нравится клад, то для вас – «Финал 37», там есть клад, – он засмеялся тихо, скорее, про себя.

Мне показалось, что он немного лукавил, и клад все же был. Чувствовалась некоторая нотка фальши.

– Но Арина… Вы нашли ее? Что стало с ней? – спросил я, нутром уже чувствуя, что это и есть та самая прозаическая часть истории, о которой так не хочет рассказывать миру мой герой.

Он встал из-за стола, прошелся по комнате. Остановился у стеллажа, рассеяно потрогал какую-то статуэтку балерины, по-видимому, подарок к какому-то очередному празднику.

– С ней все хорошо, – наконец, ответил он. – Сейчас она живет в Нью-Йорке. Говорит, что собирается выходить замуж за какого-то очень богатого американца, но это совершенно ничего не значит. На моей памяти это не в первый раз…

– Но вы встретились с ней?

– Когда буран закончился и я смог на попутке добраться до Варандея, Арины там уже не было. Как только она доехала до этого края земли, оказалось, что есть вертолет, который улетает ну вот прямо сейчас. Не знаю, сколько времени она колебалась, но следующий должен был быть только через десять дней, и она села на этот. В Москве она действительно разыскала того парня и тот купил у нее странный черный бриллиант, о котором он давно мечтал. Парень был просто помешан на всем черном… Нужно отдать ей должное, она оказалась на редкость самостоятельной девочкой. Из Москвы она уехала в Питер, а там сошлась с каким-то молодым и смазливым мальчиком. Любовь, страсть, прогулки, белые ночи. Как раз в это время я только добрался до Москвы. Так что ей было не до меня. А потом, когда любовь схлынула и она поняла, что я ищу ее, ей, наверное, стало неловко… А может, и не стало. Но так вышло, что ей повстречался тот, кто должен был повстречаться, скаут из модельного агентства, – с ее внешностью это было весьма закономерно. И вот она уехала сначала в Милан, потом в Париж, потом в Токио… Мы нашли друг друга, когда она жила в Париже с парнем, менеджером своего модельного агентства. Нашлись по интернету. Мы списались. Она, конечно же, была очень рада, что я жив. Но чувствовалась некоторая неловкость. Она хотела встретиться, но так и не смогла. Потом она уехала в Токио и опять пропала. Позже я нашел ее уже в Нью-Йорке. Но мы так и не встретились. Пока не встретились. Ей сейчас двадцать шесть, и это совсем другой человек. Совсем другой… Так что такая вот концовка истории. Согласитесь, читателю она будет совсем не интересна…

Я стоял сраженный. Совсем не это я хотел услышать. Все что угодно, но не это. Мне вдруг стало очень жалко этого человека, мне захотелось его обнять так по-дружески, но я подумал, что это странно. Меньше всего этот сильный и успешный человек должен вызывать жалость. И я лишь вздохнул, и вместе со мной громко вздохнула собака. Будто ей больше всего приходилось нести тяжесть всей этой истории. Вышло очень забавно, мы даже натянуто засмеялись, и это разрядило атмосферу.

– Ну что? – уже весело улыбаясь, спросил «чокнутый русский». – Возьметесь сделать из этого всего настоящую книгу? Только не надо меня в соавторы или авторы. Подправьте и издайте как свою. Если хотите, поменяйте там имена как-то.

– Но это же не будет моя книга! – возразил я. – Она ваша. Я так не могу.

– Не вижу в этом ничего страшного. Какая читателю разница? А у вас вот – бац – и готовый материал. Подредактировать и в печать. Я и с рекламой вам помогу, у меня есть связи и средства.

– Простите, но я так действительно не могу. Я могу помочь вам с редактурой, но издавать под своим именем… все же нет, простите.

Он опять стал задумчив и мрачен. Прошел вокруг стола и потрогал опять эту статуэтку. Та качнулась, и я смог прочитать на боку слово «Paris»…

– Поймите, мне важно, чтобы эта история вышла именно под вашим именем. Не отказывайтесь, очень прошу. Подумайте. Время, я уверен, у нас есть.

– Хорошо, – ответил я больше из вежливости. – Если не возражаете, я возьму рукопись с собой, еще раз перечитаю и подумаю. Я послезавтра улетаю в Москву, но вернусь в Барселону в августе. Мы могли бы с вами встретиться и обсудить все. Я к этому времени мог бы закончить редактировать текст. Это я могу сделать в любом случае. Он действительно замечательный.

– Как скажете. Берите. Редактируйте. Насчет августа не знаю. Я тут собираюсь в кругосветку. Может, слышали?

– Да говорят, сейчас не лучшее время…

– Чушь все это. Любое время хорошо для того, чтобы проверить себя на прочность и чуть-чуть подвинуть этот мир, – он засмеялся – К тому же, что со мной случится, я же буду с собакой.

Мы выпили еще по рюмочке портвейна. Выкурили по сигаре. Я его стал расспрашивать еще о Папе, о Гурзде, какие-то подробности о зимнике. Потом мы поговорили о боевых искусствах, он рассказал, что после возвращения с Севера всерьез увлекся ими, и считает, что они помогают ему чувствовать, что он живет по-настоящему. Потом мы еще поговорили о девушках. Видно, это была уже четвертая рюмка. Беседовали непринужденно и довольно много шутили. Помню, что уезжал я уже изрядно подвыпивший и в очень хорошем настроении. Прощаясь, мы обнялись с ним, как старые приятели. Договорились обязательно увидеться и продолжить работу над книгой.

Я ехал в такси домой сквозь рассветные лучи, с мечтательной улыбкой на губах. Мне вдруг показалось, что я тоже когда-нибудь могу стать таким смелым, отважным, крутым, как мой новый знакомый. И от этих мыслей мне было как-то удивительно хорошо.

Больше мы не увиделись.

Его «Вервульф» пропал без вести за несколько дней до Нового года где-то в Ревущих сороковых. Иногда я закрываю глаза, и воображение рисует картинку – мой «чокнутый русский» и его белый пес стоят на палубе белой большой яхты с черными парусами, и она медленно выходит из порта Олимпик. Он машет мне рукой. Слегка небрежно. А собака меня, наверное, не видит, но все же виляет хвостом, так, на всякий случай…

Две пачки с текстом довольно долго лежали у меня в столе. Я все никак не мог решиться притронуться к ним. Что-то меня держало. И, может быть, так бы они и валялись, если бы не одно обстоятельство – в феврале мне пришло приглашение на свадьбу. От одной моей старой подруги Алисы. Даже, возможно, моей первой настоящей любви. Когда-то давно, когда в свет вышла моя ранняя книга, имевшая бешеный успех среди юных и совершенно оторванных умов, у нас случился роман. Она была совсем-совсем юна и только начинала, кажется, модельную карьеру. Роман и романом не назовешь. Просто какое-то безумие подхватило и увлекло нас в сильнейший водоворот. Потом все схлынуло, и мы очень плохо расстались. Но это не помешало нам спустя много лет начать общаться в «Фейсбуке». Она, кажется, стала успешной моделью. А я так и остался средним писателем. Правда, она писала мне, что покупает все мои книги, так что какая-то группка поклонников у меня все же была. Так…

Что-то екнуло у меня в груди. Я стал вспоминать все подробности нашей с ней истории… дождливый и одинокий Питер, где нам обоим сорвало голову… и эта свадьба в Нью-Йорке… И она что-то говорила о том, что она с Севера, и я всегда чувствовал, что там есть какая-то история, о которой она не рассказывает мне… Мне стало совсем нехорошо… Алиса… Арина… Неожиданная догадка промелькнула у меня в голове.

Я пошел на кухню и налил себе здоровенный стакан виски. Медленно выпил его, стоя у слепого ночного окна. А потом вернулся в кабинет, достал две потрепанные пачки листов и открыл ноутбук. Какое-то время я сидел и ничего не мог начать писать: передо мной стояло лицо этого «чокнутого русского», когда он говорил: «Мне очень важно, чтобы книга вышла именно под вашим именем»…

26.01.15 / Юрмала

Content

Ничипурук Евгений Валерьевич Тракт

Предисловие

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть IV

Глава 1

Глава 2