Дмитрий Дибров

Раб лампы

© Д.А. Дибров, текст, 2021

© Издательство АСТ, 2021

Введение

Позвольте представиться: Дибров Дмитрий Александрович, телезвезда.

В том смысле, что вы легко найдёте мое изображение в женском журнале между заметкой о том, как фигурно изрезать болгарский перец, и рекламой средства от прежде-временной плешивости.

Я там наверняка буду застигнут врасплох.

«Врасплох» означает, что из всех снимков, которые изнурённый нищетой и алкоголизмом фотограф принесёт в редакцию, редактор отдела светской жизни, – а это обычно человек с проблематикой Раскольникова, – выберет идеальную иллюстрацию сразу к нескольким статьям учебника по судебной психиатрии.

И ещё термин «телезвезда» означает, что меня просят расписаться где ни попадя.

Если жизненную логику редакторов светской хроники можно легко понять при виде их обуви, то смысл этой обязательной для звезды процедуры мне не постичь никогда.

Ведь вовсе не секрет, куда затем уходят обрывки обёрточной бумаги от давно вручённых подарков, билеты на давно провалившиеся концерты, газеты с давно устаревшими новостями, на которых я оставил свою роспись.

Я даже слышу торжественный звук, каким сопровождается их уход.

Раньше по простоте душевной я полагал, что зритель, безмерно чтя и уважая нашу работу, желал бы за миг случайной встречи получить напутствие для размышления о природе успеха. И по мере того как мой поход в булочную стал мало-помалу напоминать мультфильм про льва Бонифация, такое напутствие подобрал.

Оно представляло собою цитату из предсмертной работы Петра Алексеевича кн. Кропоткина и, по мысли автора, должно было служить квинтэссенцией всей анархической этики.

Оно звучало так: «Насаждай вокруг себя жизнь».

Среди тысяч бумаг, на которых я оставил эту фразу, были обложки воинских билетов и даже амбулаторная карта венерологического диспансера.

Но потом это кончилось, и вот как.

Под утро я вышел из ночного клуба. Ко мне подлетела будущая маляр шестнадцати лет с неподростково развитыми формами.

– Ты Дибров? – качнувшись, икнула она.

– Да.

– Распишись!

– У меня нет ручки.

– У меня есть!

– Мне негде.

Она не думала ни секунды.

– Пиши здесь! – с этими словами она распахнула шубу и выставила на тридцатиградусный мороз что бог послал.

Я привычно занёс было ручку… И тут живо представил, как пару часов спустя она распахнёт эту свою шубейку перед собственным женихом в подмосковных Электроуглях, и тот с интересом прочтёт предсмертное напутствие князя Кропоткина молодёжи.

С тех пор я прекратил насаждайку.

Теперь я практикую эхолалию. Я повторяю последние слова обращения.

– Дайте автограф!

«Автограф», – пишу я.

– Напишите что-нибудь!

«Что-нибудь», – пишу я.

И ещё фото.

Как-то раз на улице ко мне обратился исключительно вежливый человек. Он учтиво осведомился, не согласился ли бы я сфотографироваться с его женой, которая, по его словам, большая моя поклонница.

Пленённый его обращением, я согласился.

– Роза! – он тут же прокричал жене. – Иди, он хочет с тобой сфоткаться.

Не помню, как и когда ко мне прилепилась эта самая «звезда».

У меня нос, как у удода, в кадре я сижу скрюченный, как улитка, да вдобавок и тюкаю. Это потому, что я родом с Дона, а там в момент наивысшего удивления тюкают все.

Так почему же со мною случилась эта самая слава со всеми её Розами и насаждайками? Простая логика подсказывает, что зритель должен получать от меня нечто, по сравнению с чем не так важен удодий нос и даже донское «тю».

Хотите знать, что именно?

Если вы держите в руках эту книгу, значит, хотите.

Не беда, что наша с вами разница в том, что в сложном слове «телезвезда» меня волнует первый корень, а вас – пока второй с шубейками нараспашку.

Это лишь пока, и это нормально, поскольку нормальный человек не может не любить славу. И это не порок, а великое благо. Ведь не люби осёл морковку – чем вы заставили бы его проделать ожидаемую работу?

Должен предупредить: морковка эта привязана к вашей спине. Чем неистовее вы будете настигать её, тем стремительнее она станет удаляться. Но так будет до поры.

До какой такой поры?

До той, когда эгрегор (о нём подробно позже) решит, что вас стоит заточить в лампу. Если лампу потрут – читай: устроятся с чаем и кошкой на диване и включат телевизор, – вы в состоянии выполнить любые желания.

Но только если потрут.

Если чай остынет, кошка смоется, а вас за целый вечер так и не включат – плакали вы со всем вашим всемогуществом.

Вы всемогущи, пока трут лампу.

Значит, это книга для джиннов?

И да, и нет.

Когда я слышу вопрос: «Какова ваша целевая аудитория?», я понимаю, что передо мной телебездарь. В лучшем случае бездарь образованная. Ведь в бесчисленных PR-заведениях, живых и интернетных, этому их учат перво-наперво.

Потому что пиар – наука о том, что кому втюхать.

При этом первая часть менее важна, чем вторая. Отличник этой дисциплины способен сбыть что угодно. Важно только определить, в чём слабость потенциальной жертвы. Поездной шулер назовет его фраером, учебник по успешному пиару – целевой аудиторией.

К сожалению, сегодняшнее телевидение – империя пиар, и не уметь жонглировать теорией втюхивания со всеми ее QVR и RSP так же опасно, как в кабинете Берии усомниться в неизбежности торжества ленинских догматов.

Я не боюсь. Потому что за мной тридцать лет служения, я из тех времен, когда такой фразы в «Останкино» не существовало. И на вопрос из новых времен «На кого рассчитан ваш контент?» – я даю ответ из старых – а по мне, из вечных – времён.

– На всех! – и прибавляю, если собеседник того стоит: – Если бы Татьяна Михайловна Лиознова и Эльдар Александрович Рязанов озадачивались этим вопросом, телевидение не получило бы ни мраморного Штирлица, ни пьяненького Лукашина. Один, чуть подкрашенный, и сегодня шагает по рейтинговым высотам, как по коридорам РСХА. Без второго по сей день не обходится новогодний телевизор.

При этом важно, что вся аудитория смотрит одно и то же, но каждый из её сегментов видит своё. Удивительно, даже «смехоточки» совпадают! В одном и том же месте смеются академик Мигдал и надымский стрелок ВОХРа. Так незабвенный Леонид Иович Гайдай называл акценты в своих лентах. Они потом в виде афоризмов стали достоянием всех сегментов аудиторий всех времен. Включая нынешнее. Правда, каждый вкладывает в них свой смысл.

Тогда в чём же штука? В таланте.

А это что такое? Без мистики не обойдёшься. Процитирую одного из самых виртуозных гитаристов планеты Джона Маклафлина-Махавишну: «Происходит своего рода мистическое действо. Некто способен слышать то, что пока беззвучно, и делать это слышным остальным».

К сожалению, многим в «Останкино» сегодня не слышно ничего, кроме рингтонов банкомата. Так как их слуховые каналы забиты, они не слышат то, что пока беззвучно, и потому неспособны произвести успех. Тогда приходится его моделировать при помощи пиар-науки, разложившей на составные чужие достижения.

Но я пишу эту книгу сегодня. И волей-неволей приходится соответствовать.

Так для кого же я ее пишу?

Для тех, кто хотел бы стать телезвездой.

То есть для всех.

Даже для тех, кто хотел бы косить бабло в Сети.

Неважно, в Ютьюбе или в Инста.

Таких я хотел бы известить: безразлично, чем тебя доносят до зрителя, телебашней или модемом. Теле– и компьютерный монитор сегодня неотличимы, часто они подменяют друг друга.

Значит, законы успеха одни и для «Останкино», и для Сети. Бетакам, снимавший ещё Ельцина, и смартфон с выеденным яблоком на спине одинаково беспощадно продемонстрируют, как ты бубнишь под нос и бегаешь глазами, как нашкодивший спаниель.

И наоборот.

Телеуспех – он и в ТикТоке телеуспех.

Значит, и видеоблогер, и тиктокер, и инста-нарцисс сегодня в том же положении, в каком мы оказались в девяностых в «Останкино», когда лепили из воздуха новое телевидение как бог на душу положит.

Никогда – ни до, ни после, – в истории цивилизации не повторятся эти десять лет. Где это видано, чтобы рыба доставалась рыбакам, сталь – сталеварам, а телевидение – телевизионщикам?

Только в начале девяностых в России.

Тогда на вопрос: «Смотришь ли ты телевизор?» – было так же стыдно ответить «Нет», как сегодня на тот же вопрос ответить «Да».

В девяностых мы выпустили на волю законы славы – до нас они были заточены в катакомбы магнитофонной и ротапринтной культуры.

Это мы перерезали толстую кишку, по которой в останкинские студии поступали каловые массы из десятого подъезда здания ЦК КПСС на Старой площади, где и располагался Идеологический отдел.

Это мы начали кормить наш телевизионный эгрегор живой энергией миллионов зрителей.

Теперь его обратно не загонишь. Избалованный живой пищей, он ускользает в Интернет, чтобы не питаться пропагандистской падалью.

Что это за падаль и как её отличить? Об этом книга.

А что это за вечные законы телевизионного успеха? Книга и об этом.

А ещё о любви.

Как-то у основателя Led Zeppelin Джимми Пейджа спросили, в чём суть эпохи исполинов мирового рок-н-ролла вроде него, а также Deep Purple, Black Sabbath и так далее по списку первооткрывателей новой энергии.

Он ответил:

– Это было единственное время, когда музыкантам платили за то, что они любили по-настоящему. Ни до, ни после такого больше не было.

Что же такое по-настоящему любило наше поколение, назовём его «взглядовским»?

А вот почитайте. Интересно, почувствуется ли?

Серёжа

Девяносто второй год.

Ещё года не прошло с тех пор, как дождливыми ночами горели костры напротив Белого дома.

К кострам можно было подойти всякому, кто мог спеть хоть строчку из «Битлз». Большевики были неотличимы от нас, но они не знали «Битлз». Вот и пропуск.

Костры горели в ожидании танков.

Предполагалось, что агонизирующий большевизм в любую секунду мог попытаться продлить жизнь при помощи механического сердца Таманской дивизии. И тогда все эти битломаны с лицами Окуджавы легли бы под гусеницы вокруг Белого дома

Они были вполне к тому готовы.

Но танки не пришли: оказалось, Железный Феликс вконец проржавел. Костры благополучно догорели, гигантский триколор и юного Ельцина на руках пронесли по всем телеэкранам.

Наступила эра романтичной, как Собчак, космополитичной, как Хакамада, и необузданной, как Ельцин, свободы.

Из останкинских кабинетов ушла цивилизация величественных сфинксов с каменными, по-партийному взыскательными глазами. В их кресла повлетал наш брат, повсюду распространяя упоительный бардак той самой свободы.

Вот типичный диалог тех дней.

– Представляешь, здесь сидел сам Бубукин! – и звонкая оплеуха кожаному подлокотнику.

– Вот суки жили, мать их так! – бац по полированному столу заседаний.

В первое же лето свободы Авторскому телевидению предложили взять четвёртый канал и сделать из него Четвёртый.

Всю жизнь название этого канала писалось со строчной буквы, он был учебным. Добрую четверть века там учили людей резать брюкву и говорить по-испански.

Брюкву на Руси умели резать и без телеканала, а по-испански благодаря ему так никто и не заговорил.

Егор Яковлев, пришедший в главный останкинский кабинет в первые дни установления в России общества потребления, решил сделать четвёртый канал из брюквенного телевизионным.

Так Генеральным его директором стал бушприт Авторского телевидения Анатолий Малкин. Мы в АТВ тут же поназначали друг друга, кем могли. Всё это напоминало сказку Андерсена «О том, как буря перевесила вывески в городе», и школа с сорванцами, только что не ходившими на головах, стала называться парламентом.

Мне, в частности, досталась вывеска «Главный режиссёр Четвёртого канала» над дверью собственного (!) кабинета.

Но не только вывеска. В первые же дни своего начальствования, простой росписью шариковой ручки отправив в эфир пару фильмов и дюжину телезарисовок, – без цензуры, напрямую к зрителю! – я понял: это ведь от меня теперь зависит, что придёт в дом и ум к свердловскому шофёру и псковскому зубодёру, в Волгограде – гастроному, в Ленинграде – астроному…

Пришло время Служения. Я принялся насаждать вокруг себя жизнь.

В собственном кабинете в том числе.

По «Останкино» поползли слухи о чём-то новом, к нам потянулись люди: профессионалы, студенты, телевизионные зеваки. Мы стали набирать коллектив.

Наконец, осенью девяносто второго мы в составе полка из сотни телегаврошей ринулись на штурм останкинских бастионов, десятилетиями стоявших на страже непролазной скуки, на дне которой семьдесят лет пролежала родина Пушкина и обэриутов.

Тут-то в мою жизнь и ворвался Серёга.

Это произошло на тусовке. Впрочем, где ещё это могло произойти?

Само слово «тусовка» родом из тех времён. Подобные останкинским процессы происходили в то первое лето свободы во всех цехах. И вихрь воли метался по московским улицам, тут и там завиваясь в торнадо. По ночному городу летали толпы ночных людей – все во всём импортном, все только что из Франкфурта и Сан-Франциско и скоро опять туда, потому что оказались признаны там гениями, все пьяны и жадны до веселья. Ночных клубов ещё не было, их роль выполняли квартиры и наспех оборудованные подвалы. Машин тоже ещё не было, поэтому подсаживались друг другу на колени к тем, у кого они всё же были.

Самое популярное словечко тех лет – «движение».

– Двинулись?

– Двинулись!

– К Нине?

– К Нине!

– В «Таракан?»

– В «Таракан»!

– Передай вино назад!

– Это чьи тут руки?

– Двинулись!

И до утра. Следующей ночью – новые квартиры, новые подвалы, новое движение, новая тусовка.

В то первое лето свободы поколение внезапно очутилось лицом к лицу и самому себе показалось безумно интересным и красивым. Мы ещё не поседели и не разъехались кто куда, мы ещё были голодны и по часу стояли в «Макдоналдс». Мы не могли насмотреться друг на друга, многие из нас несколько раз за лето поперевлюблялись друг в друга, и каждый раз до гроба, иногда даже до перевоза вещей…

Такое это было лето.

Тусовка была художественной.

Суть её состояла в том, что некая невероятно красивая кроха разбила сердце пожилому американцу и на вырученные от этого деньги накупила всякой сталинской мишуры. Она наклеила свою ангельскую мордочку на плакаты вроде «Папа, убей немца!» и пригласила оценить свое художество тысячу художественных весельчаков. Последние ни в жизнь не пришли бы, но она дальновидно купила цистерну карандышевского вина.

Потом такой трюк – кто с американцем, кто с весельчаками – с успехом проделывали и другие, но эта была первой.

Тусовка происходила в намеченных на снос якиманских развалинах. Со стен свисали ещё теплые от протекавших здесь жизней обои, под ними обнаруживались газеты с Целиковской.

Лилось вино, хмельные от нахлынувшей свободы весельчаки лихо отбивали качучу.

– Артá авангардá?

– Авангардá артá!

Серёга возвышался над толпой, и не только в силу урождённой долговязости: просто он бил чечётку на рояле.

Он был как-то продет в синюю школьную форму, претерпевшую, впрочем, дизайнерскую метаморфозу. Две скучные школьные пуговицы были спороты, вместо них пиджак оказался снабжён дюжиной крошечных пуговичек от чего-то крайне изящного. Брюки не были подшиты, но всё равно они не доставали до голых щиколоток.

Носков у Серёжи не было.

– Привет, ты меня помнишь? – подлетел он ко мне.

Если бы он выглядел так же, я бы его запомнил. Но не запомнил, в чём признался как можно суше.

– Я же художник из «Комсомольца»!

И тут я вспомнил, как гостил у друзей-однокашников в самой популярной тогда в Ростове-на-Дону газете. Меня действительно знакомили с редакционным художником.

Его представили как любимца редакции.

В частности, он прославился тем, что, получив на оформление макет очередного номера, в задумчивости изрисовывал его умопомрачительными трицератопсами, известными в средневековой Франции как дракон Тараска.

Номера были, как правило, очень взвешенны и выдержаны в духе перестройки, происходившей тогда на местах. Тараски же были все в лишаях.

Помню, меня поразило, как мастерски были выписаны простой шариковой ручкой эти самые лишаи.

– Возьми меня на работу.

– Куда?!

– На телик. Иначе я сопьюсь.

От такой наглости я даже отпустил талию своей спутницы.

– А ты работал на телевидении?

– Никогда в жизни! – гордо объявил Серёга.

– А ты знаешь теледизайн?

– А что там знать?

Что-то меня заставляло с ним говорить.

– Хорошо. Нарисуй мне ведение.

– Что, пардон?

– Нарисуй мне кадр с ведущим и логотип нового канала. Нарисуешь – возьму.

– И всё, что ли?

– И всё.

Единственное, что он ещё спросил, это какой именно нужно нарисовать кадр и как называется канал.

Я сказал, что канал четвёртый, а кадр нужен любой, только чтобы с диктором.

Мы распрощались, крайне довольные собой.

Он был рад, что это «и всё». Что так легко можно устроиться нынче на, как он выразился, «телик». И что сроку на такую ерунду дают целую неделю.

Я же остался доволен собственными сдержанностью и гуманизмом по отношению к землякам. Хотя, если честно, гуманизма с моей стороны было немного. А только сплошное иезуитство.

Знал ли этот человек с голыми щиколотками, как годами устраиваются в «Останкино» выпускники Суриковки, как потом годами лепят из папье-маше шляпки мухоморов для детских передач, потихоньку спиваются и ждут, чтобы кто-нибудь хоть на пушечный выстрел подпустил их к настоящей работе? Знал ли он, что стоит за незатейливой фразой «нарисовать кадр»?

Поясню.

Телевидение – это иероглиф. В нём есть семантика, но важна и каллиграфия. Вот почему теледизайнерам платят несусветные деньги. Эти-то деньги и не дают покоя обитателям пропахших масляными красками и дешёвым порт-вейном подвалов, размалёванных под студии.

Ко времени встречи с Серёжей я уже мало-помалу на-учился разговаривать с ними. Как только у меня на пороге вырастает очередная фигура с живописным шарфом и непомерной папищей подмышкой, я первым делом прошу нарисовать мне кадр. Шарлатан отличается тем, что тут же рисует студию с высоты птичьего полёта.

И тем самым выдаёт себя с головой.

Потому что, хотя общий план, как правило, красив, чем и привлекает дилетанта, на него приходится меньше четверти времени передачи. Главное в кадре – человек. А в человеке главное то, что у него за спиной. По крайней мере, для телевизионщика. И не на самом крупном плане – здесь всё сделают желваки на скулах героя и слёзы в глазах дамы в партере. Ты покажи мне, как и чем ты обставишь человека, снятого по… то, что красят на Пасху (мы так это и зовём – «пасхальный план»), и я скажу, что ты за дизайнер.

Ещё страшнее «молочный план» – это когда по грудь. Здесь дизайнеру и вовсе не разгуляться. Если на «пасхальном плане» различимы подробности фона, то на «молочном» зрителю достаются лишь разрозненные объедки декораций. А побеждать-то надо! Вот и думай.

Скорее всего, автор лишайных Тарасок ни о чём таком не думал, раз даже о крупности не спросил – кадр с диктором, так с диктором.

А чего стоит предложеньице, видите ли, нарисовать логотип целого канала за неделю?

Люди, умеющие придумывать логотипы, – палубная авиация среди дизайнеров.

Логотип общается со зрителем так, как это делает высокобюджетный шпион со своей штаб-квартирой. В эфире писк длиной в миллисекунду, а в Лэнгли на следующий день – многотомный результат годовой деятельности целого завода под Челябинском.

Так и логотип. Он не должен быть болтлив, но обязан за один взгляд сообщить зрителю всё о телеканале, в углу которого он стоит. Он не должен быть ни цветаст, ни нуден. Он должен быть понятен и пионеру, и пенсионеру. Он не должен подходить ни к украшению марсианской дискотеки, ни к оформлению советского гастронома середины семидесятых…

Счастливчиков, умеющих придумывать логотипы, легко узнать. У них обычно в руках предметы, идеальные для ведения бортового журнала звездолёта из фильма «Чужие». Такие урбанистические бювары, в которых они, даже разговаривая по телефону, своими инопланетными рапидографами чертят бесконечные логотипы…

А как они рассуждают о последних веяниях в дизайне! После очередного такого разговора просто диву даешься, отчего самые современные из их телешедевров уже видел в детстве на вывесках, которыми были украшены ларьки Старого базара в Ростове-на-Дону.

Но вернёмся к Серёже.

По вышеизложенным причинам я быстро забыл о той странной встрече на тусовке.

Но через неделю раздался звонок.

– Это такой Серый, помнишь меня?

– Да уж забыть-то трудно: знавали ребят и посерее.

– Приезжай. Или я сработал коту под хвост, или я гений.

Звонок настиг меня в тот момент, когда мы с Алёшей Пищулиным направлялись к нему домой попить под гитару.

Алёша Пищулин был останкинской знаменитостью. В восьмидесятых кто-то из большевиков пронюхал где-то, что на современном телевидении названия передач больше не рисуют гуашью на картоне, а используют для этого компьютерную графику.

И партия, и правительство, заботясь о своей любимой игрушке, купили для «Останкино» эту хреновину. Притом поступили с размахом, характерным для развитого социализма.

Это был красавец «Бош», занимавший целую комнату.

Он был идеален для того телевидения, но вообще-то был предназначен для симуляции полётов боевых истребителей НАТО. И полноправным хозяином этой комнаты был главный дизайнер ЦТ СССР товарищ Пищулин.

Товарищем он искусно оставался для хозяев агрегата. Слёзы умиления выступали при виде того, как битник Пищулин, касаясь патлами монитора, днём старательно выводит «Животноводство – ударный фронт!».

Зато по ночам он отпускал свой авиасимулятор на волю, выделывая головокружительные по тому времени компьютерно-графические пируэты для друзей, а более для себя.

Ради горстки передач, в которых он видел ростки нового телевидения, Алёша торчал у своего гиперболоида ночами, уверяя начальство, будто оформляет партийно-правительственную передачу, а то и просто запираясь от ночных ревизоров изнутри.

Этот Жюльен Сорель, втёршийся в доверие к дряхлеющему маркизу ЦТ СССР, был художником династийным. Выпускник Суриковки (не путать со Строгановкой – там нет школы), сын главного редактора журнала «Живопись СССР» и известной дамы-скульптора с официальной студией на Чистых прудах, он всю жизнь был для меня источником кастового суждения об искусстве.

Вот пример такого суждения. Как-то нам на глаза попался один офорт. Я сказал, что это так здорово, что даже похоже на Эшера.

– Это болтовня на картоне, – заявил Алёша.

– Ты сноб, – заявил я.

– Наверное. Но человек, чьи уроки я не забуду, – а это была дама-профессор, – нам в Суриковке преподавала графику так: «Представьте себе, что лист бумаги – живот любимой женщины. А вы хирург, и карандаш – скальпель. След от него останется на всю жизнь, так что резать надо только там, где не резать нельзя».

Но мало кто знал, что главное очарование Алёши было в пении. Это был самый непостижимый голос из тех, что я когда-либо слышал на кухне. Он пел собственные песни на стихи Пастернака, пел только стоя, кладя былинно заросшую голову между холмов гитары, и в этот момент его можно было звать только так: Фама Инсургент.

Это он сам себе такое придумал.

Вот мы и намеревались вместе отправиться к нему, чтобы в очередной раз насладиться пением Фамы Инсургента.

– Слушай, – сказал я Пищулину, – давай сделаем крюк, это рядом с твоим домом.

– К кому?

– К одному шизику.

– Зачем?

– Он сказал, что он гений.

– Он не пробовал обратиться с этим к специалистам?

– Ты и есть специалист.

– Не по тому профилю. Я художник.

– Вот он тоже.

– Ах, это… Ну, такого-то добра я перевидал.

– Не будь снобом.

– А ты не будь Ихтиандром.

Всё же мы сделали крюк. То ли потому, что Алёшина жена запаздывала с работы, а на голодный желудок петь бессмысленно. То ли потому, что крюк был невелик – оба жили на Тверском бульваре. Алёша – за МХАТом в роскошном доме Союза художников СССР, Серёга – в художнической коммуне, самозахватом освоившей чердак трёхэтажной развалюхи сразу за «Макдоналдсом».

На угловой стене развалюхи висела мраморная доска. Её золотая надпись страшно не взялась с облупленной штукатуркой.

«Здесь жила Цветаева», – гласила надпись.

Пахло растворителем для масляных красок. По стенам коммуны висели чудовищные картины. Отчаянно слепила приколоченная к потолку доска с ровным рядом толстенных ламп. Это был обломок рамы первомайского плаката с фасада Центрального телеграфа.

Под доской стояла единственная мебель – гимнастическая скамья, обляпанная красками. Верхом на ней сидел Серёга.

– Вот, – он развернул на скамье ватманский лист.

Мы с Пищулиным уткнулись в изображённое.

Минут пять я честно пытался сообразить, по какому общему признаку соседствуют здесь самые разные предметы и сущности – одни выписаны так, будто сфотографированы, иные вовсе пиктограмма.

И тут тишину нарушил голос Алёши.

– Это гений. Ты понял, что он предлагает?

Он предлагал следующее.

Логотип Четвёртого канала, по Серёжиной мысли, представлял собою последовательность из четырёх предметов – три одного цвета, четвёртый – другого.

– Понимаешь, – наперебой объясняли они мне так, будто давно знакомы и вместе провели не одни сутки, морокуя над всем этим. – До четырёх числительные имеют семантику существительного. Цифра один – «один в поле не воин», два – это влюбленная пара или диалог, три – «птица-тройка» или «сообразим на троих». А четвёрка семантики не имеет, это выход в царство собственно цифр, и оно беспредельно. В этом царстве есть и тысяча, и миллион, и квадриллион. И ворота в это царство – четвёртый предмет – мы показываем отдельным цветом.

Идеалом дизайна следует считать букву. Как ни напиши букву «д», например, с удавкой под строкой или с лассо над тельцем, это всё-таки будет буква «д». Серёжин логотип нёс в себе достоинства буквы. Какие бы четыре предмета и как мы ни изобразили бы, это всегда был бы логотип Четвёртого канала.

Собственно, по мысли автора, он и должен меняться от передачи к передаче.

Скажем, во время программы про коневодство внизу кадра стояли бы четыре конских головы – три белых, четвёртая чёрная. Через полчаса её сменит передача о театре – внизу кадра окажутся четыре театральных маски. Три серых, четвёртая оранжевая.

Да если угодно, весь мир можно представить собранием логотипов Четвёртого канала: квадрига коней на фронтоне Большого и четыре ножки у стула, четыре двигателя первой ступени ракеты «Восток» и четыре трубы океанского лайнера… Их можно представить вживую, а можно нарисовать, как курица жопой, любыми красками, под любым наклоном, – и это всегда будет узнаваться как логотип Четвёртого канала «Останкино».

На следующий день Серёга объяснял это Малкину. Он стоял посреди кабинета Генерального директора в своей знаменитой школьной форме на голое тело и застенчиво тыкал пальцем в мятый ватман. Малкин держал сигарету под брюшко – в минуты воодушевления Анатолий Григорьевич держит сигарету, как гроздь винограда «дамские пальчики», – и только что не мурлыкал от удовольствия.

А ещё через неделю Серёге выписали удостоверение. С разворота большинства документов, включая наши собственные, на нас обычно смотрит скорбно-торжественное лицо распорядителя похоронной процессии. На развороте Серёжиного удостоверения человек в школьной форме на голое тело застенчиво улыбался неизвестному фотографу. «Главный художник Четвёртого канала «Останкино»», – гласила подпись.

Дальше было вот что.

Мы придумали невиданное: прямой эфир длиной в целый день с прямым телефоном в студии. Не с пытливыми редакторами на телефонах, как теперь.

В одной из новелл этой книги вы прочтёте, как Кулибины из оборонного предприятия спаяли нам с Малкиным монстроидальную мыльницу с авиатумблером на лбу. Включил тумблер – и один на один со зрительской стихией: «Я давно хотел сказать: вы там все на телевидении знаете кто?.. Особенно вот вы!»

И гости – на ещё теплое после Зиновия Ефимыча[1] место впрыгивал Анпилов[2], Померанц [3]излагал Трипитаку [4]на том же месте, где два часа спустя впервые в телеистории происходил прямоэфирный стриптиз с возможностью спросить: «До этой минуты ваши родители не подозревали о вашей профессии?».

Нас, полсотни телеякобинцев, от этого, что называется, пёрло.

Пёрло и Серёгу. Он летал по телецехам во главе стаи гениальных оборвышей, которую запустил вслед за собой под железный занавес «Останкино». Они не требовали денег. Их пёрло.

Останкинскую студию они превратили в доселе невиданной формы котёл. В нём и варилась наша прямоэфирная похлёбка.

Их декорация с чудовищным фикусом, ионической колонной и повторённой шестнадцать раз репродукцией Гейнсборо[5] могла бы с равным успехом украсить вомиториум (так в Древнем Риме звалась комната для очищения желудка верхом во время пира) и волгоградский обком партии времён Продовольственной программы.

В то время уже знали рекламу и клипы.

А уникальные останкинские цеха по производству декораций, необходимых для таких съёмок, следовательно, уже знали доллар.

Ясно, что выполнять официальный заказ эти небожители не поспешат.

– Плакал твой Гейнсборо, – сказал я Серёге.

– Почему?

– Потому что декораторам нужны доллары.

– Но они художники же?

– В прошлом да.

– Художников в прошлом не бывает. Ты мне их только покажи, своих декораторов. Будет тебе Гейнсборо.

Через месяц он вёл меня по декорационным цехам, и поход этот напоминал поездку с Котом в сапогах: «А чьи это поля вы жнёте, молодцы? – Маркиза Карабаса!»

– Серёженька, привет! Чего не заходишь к нам, Серёженька? – нам навстречу сами летели те, кто ещё вчера мне же цедил: «Всё от денег, брат. Или утверждённые чертежи декорации за тридцать восемь рабочих дней, как положено».

Я не верил глазам: распахивались тяжёлые цеховые двери, и за дверями уже высилась построенная вне сроков невиданная доселе на совковом ТВ декорация с колонной и повторённой шестнадцать раз репродукцией Гейнсборо на фасаде.

Рекламщиков победил долговязый парень со стеснительной улыбкой.

У него не было денег. Но при нём кто бы то ни было тут же вспоминал, что вообще-то он – художник.

Не успела публика оправиться от Гейнсборо, как он захотел кошечек.

– Представляешь, в студии сто, двести кошечек, – объясняя замысел, он застенчиво улыбался и нелепо размахивал руками, как мельница крыльями. – Разного размера, каждая на своем пьедестале, и все замотаны в бинты.

– Какие бинты?

– Ну вот белые бинты. И постаменты белые. И студия белая. И только белые забинтованные кошечки отбрасывают грациозные и странные кошачьи тени на белые стены. И в центре этой армии – пурпурный гигантский кот, рождённый от брака грифона и древнеассирийского звездолёта.

Этого кота-грифона по Серёгиным эскизам даже успели сделать. Он стоял посреди студии, прекрасный, как ацтекский цеппелин. По бокам его струился стремительный орнамент, лапы вот-вот были готовы оторваться от земли, а грудь заканчивалась остроконечно.

И всё же выглядел он сиротливо без кошечек.

И без Серёги.

Серёга доживал свои последние земные часы в реанимации Склифа.

Он покупал сигареты в киоске на Пушкинской, когда кто-то выстрелом из пистолета перебил ему позвоночник.

Тогда в России оружие продавалось повсюду, и можно было нарваться на подделку. Вот почему свежекупленный ствол следовало непременно проверить.

И проверить не механически, а биологически. Проверить не только шептало одиночного огня, но и чувствило невыносимой свободы.

Чисто чтоб кровь не остывала, братан.

Подвернулся Серёга.

Я оказался последним, с кем он говорил на этом свете.

Он лежал в реанимации Склифа неделю. Мы просили лучших нейрохирургов, они смотрели снимки и отказывались. Убелённый сединами профессор сказал, что через неделю приедет один молодой ленинградец, этот хирург ещё может взяться.

– Не могли бы все же Вы, профессор?

– А зачем, юноша? Я такую операцию уже не сделаю. Раньше мог бы.

– Как это?

– А вот так-с. В медицине говорят: ищите диагноста старого, а хирурга молодого.

Недели у Серёги не оказалось.

Он уходил в полном сознании.

– Ты чего разлёгся? – я вошёл в реанимационное отделение Склифа. – Немедленно на работу!

– Сегодня, извини, не выйдет. А завтра утром пулей, – застенчиво улыбнулся Серый. И пропел: – Ноженьки мои, ноженьки…

Даже склифософская простыня – и та оказалась для него короткой. Он и здесь сверкал голыми лодыжками. Перебитый спинной мозг отказывался признавать их своими, и теперь это была пара фиолетовых дирижаблей. Он не мог этого не видеть.

– Ты видел?

– Что?

– Котика.

– Какого котика? – я оглянулся. На соседнем столе лежал человек. В бок его была вделана прозрачная труба, и по ней стекала в цинковое ведро бурая жидкость. Пересохший рот его зиял кратером. В нём клокотало.

– Котика для студии. Успели они?

– Успели. В понедельник котик в эфире.

– Какой цвет?

– Синий, как ты просил.

– Я понимаю, что синий. А какой синий? Там не абы какой синий.

– Сам придёшь и посмотришь.

Честно? Я плакал.

Видя такое дело, Серёга отвернулся, чтобы не мешать.

– Говорят, что смерти нет, – потом сказал он. – Она есть. Я её уже два дня вижу. Вот она сейчас там, в углу потолка. Знаешь, я ведь родился и вырос-то на зоне. Мать служила в ВОХРе, и я при ней. Один из конвоиров как-то хотел поиграть с пацаном. А чем играть? Да тем, что под рукой. Снял ружьё и дулом в меня: «Пух-пух!» И осклабился. Это дуло и его цинготные зубы все годы преследуют меня как самое страшное из детства. Вот он и есть на потолке. Всё время целится, сука. «Пух-пух!»

Мы виделись в восемь вечера. В полночь его не стало.

Кстати, кадр-то он нарисовал.

Ещё в самый первый вечер.

Время от времени я достаю из шкафа стопку его эскизов и аккуратно подклеиваю отрывающиеся подробности. И хотя Серёгин гуммиарабик девяносто второго года подводит, его идеи недосягаемы по сей день.

Как видите, края этих листиков пообтёрлись. Это потому, что я вечно таскаю их в «Останкино», чтобы показать выпускникам Строгановки. Они ведь по-прежнему нет-нет да и вырастают на моём пороге.

– Нарисуйте мне кадр, – прошу их я.

– Как это – нарисовать кадр?

Смотрите все, как.

Вы спросите, что за «введение» такое?

Это он так меня понял в тот первый вечер на тусовке.

– Нарисуй мне ведение, – как, возможно, вы помните, попросил его я.

Телетермин «ведение» он понял как «введение».

Потом уже разобрался, но эскиз навсегда запечатлел его тогдашнюю профессиональную зрелость.

Во всех смыслах.

Очень важный для меня эскиз. Это он стоял у меня перед глазами, когда я делал «Антропологию».

Этот, впрочем, тоже. Чёрно-белое изображение с волнистыми элементами.

Дорогого стоит повторение кривой на майке ведущей.

Надо бы взять на заметку…

Любовь и боль моя этот эскиз.

Не счесть ночей, которые я провёл в монтажной «Свежего ветра», чтобы оживить его на экране.

Кажется, просто… ан нет! Шкатулка-то с секретцем.

Так и не удалось телевизионной техникой повторить этот разгильдяйский бумажный отрыв, эту стремительную возню фломастерных муравьев, несущих генетическую память об отцовской руке. Вроде подходил близко, а всё не то. Нет той свободы.

Сколько лет мысленно спрашиваю Серёгу: а девчонка не достаёт до нижнего края кадра по умыслу?

Нет ответа.

Просто здорово.

Как и следующий эскиз.

И следующий. Смотрите, какое гениальное решение «говорящей головы»!

Прошу заметить, это сделано в девяносто втором. Главный дизайнер НТВ великий Семён Левин еще не узаконил сочетание зеленого с синим на нашем телеэкране, и знаете, почему? Да потому, что само НТВ появится только через год.

И ещё одно. Серёга первым на нашем телевидении сделал то, что потом стало называться социальной рекламой.

– Надо покурить, – как-то раз влетел он ко мне. Мы вышли.

– Вот, – протянул он мне рукописные бумажки. Руками, как мельница крыльями, застенчивая улыбка – всё по полной программе.

– Что – вот?

– Почеркушки всякие.

Мятые листки оказались удивительно свежими. В рекламном деле это называется синопсис, краткое изложение сценарной идеи.

Да это и были тридцатисекундные рекламы… которые, собственно, ничего не рекламировали. Разными путями они вели к незатейливой фразе «Всё будет хорошо!».

В одном из роликов альпинист долго карабкался на скалу. Срываясь, в последний момент всё же ловя уступ, он добирался до вершины и, счастливый, подставлял усталое лицо солнцу. «Всё будет хорошо!»

Это мы снять не смогли – надо было ехать в горы, а не на что.

Другую серию запустили в производство немедленно – так ново это было.

И буквально через месяц зритель Четвёртого канала увидел, как некий мальчик-посыльный взбегает по лестнице и вручает пакет изумительной по красоте девушке.

Развернув блистательную обертку, она обнаруживает в коробке… телефонную трубку.

Тут же мы видим того, кто прислал ей эту странную бандероль. У него в руках – такая же трубка.

Серёга с друзьями снял роликов десять – с разными отправителями. В одном случае оказывалось, что это – лётчик, в другом – капитан дальнего плавания. Даже зэк в фуфайке, и тот прикладывал к уху трубку.

Все они несли любимой – читай: зрителю – одну и ту же весть:

– Всё будет хорошо!

Это было странно и весело: столько усилий, искусных съёмок, чисто рекламных эстетических решений – и всё для того только, чтобы сказать слова, на которые до сих пор телевизор был неспособен. Чопорный, всезнающий, способный похоронить поочерёдно всех членов Политбюро заодно с их социализмом, телевизионный приёмник такую простенькую человеческую фразу произнёс впервые.

А год спустя на экране Первого канала появился прекрасный проект Игоря Буренкова «Позвоните родителям», затем – высокоэстетичный «Русский проект» Константина Эрнста, и это уже был настоящий кинематограф.

Но первым просто сказать зрителю «Всё будет хорошо!» телевизор заставил Серёга.

В девяносто третьем.

Кстати, фамилия его была Тимофеев.

Тимофеев Серёжа.

Не забудете?

Докторские котлетки

Хочется посовременнее, а как?

Ясно, что одной фразой в сто сорок знаков, чтобы можно было твиттануть, в переводе прочирикать.

Но ведь всё от темы.

Если твит о том, о чём и чирикают птицы – попить-поесть-отыметься, – на размышление, судя по наполнению «Твиттера», у сетевой пичужки не уходит и секунды.

Но попробуйте-ка прочирикать историю «Останкино»? А ведь придётся, раз взялся за книгу о телевидении в двадцать первом веке.

Итак, вся история советского телевидения в одной фразе:

ПРИ БОЛЬШЕВИКАХ В СТОЛОВОЙ НА ОДИННАДЦАТОМ ЭТАЖЕ «Останкино» «ЭФИРНЫМ» ВНЕ ОЧЕРЕДИ ОТПУСКАЛИСЬ КОТЛЕТКИ ИЗ ТРЕСКИ, КОТОРЫЕ ТАК И НАЗЫВАЛИСЬ – «ДИКТОРСКИЕ».

Разберём её по сегментам.

Сегмент I. «При большевиках в столовой»

Упоминать в одной фразе большевизм и столовую всё равно что подкладывать платок булгаковской Фриде. Ведь учение Маркса хоть и всесильно, но его убила сосиска.

Подумать только:

– дискуссия о партвзносах на Втором съезде в Лондоне, где и родилось слово «большевизм»;

– уставший караул в Зимнем;

– Гражданская война с философскими пароходами и истреблением казачества;

– дымок «Герцеговины Флор» на Ялтинской конференции, размежевавшей планету;

– вышедший из доверия и примкнувший к ним;

– Карибский кризис, Берлинская стена и мраморное пресс-папье в голову Козлова со словами «Мы про…ли дело коммунизма!»;

– пражские танки под руководством неутомимого борца за мир;

– бесчисленные уколы зонтиками и временные контингенты по всему миру;

– офицерский гашиш в солдатских гробах из Афганистана.

Всё это, да и многое другое было уничтожено варёной сосиской по два шестьдесят за кило.

Заявление ершистое, попробую объясниться.

Прошу заметить, я не упоминаю Великую Победу, потому что сын участника Сталинграда и Прохоровки. Слишком хорошо помню папины рассказы о большевистской против просто русской (украинской, еврейской, армянской, азербайджанской, казахской…) пропорции в ней.

Десять против девяноста.

Также не упоминаю «Поехали!», потому что без большевистского удара в гениальную голову Сергея Павловича, в конце концов и унёсшего генерального конструктора, мы, глядишь, были бы уже на Марсе.

Заметьте, не называю даже имён важнейших большевиков – вы легко их найдёте сами на мраморных досках у их подъездов. На многих будут схожие даты смерти.

Вы наверняка даже не знаете имя упомянутого выше Второго секретаря ЦК Фрола Козлова, а ведь это был почти неотвратимый преемник Хрущёва.

Знаете, почему не знаете? Потому что его не показывали по телевизору.

Ну, может, и показали разок-другой, но ведь в пятидесятых-шестидесятых и телевизор-то был один на всех, вот как у нас, в профессорском доме посреди Ростова-на-Дону. И к отцу собирались соседи-доценты только затем, чтобы посмотреть Льва Ивановича Яшина и Виктора Владимировича Понедельника, а не Козлова с Кулаковым, понимая, что те скоро уйдут.

А телевизор останется.

Со всеми своими «Голубыми огоньками» он был одновременно и Волшебным театром Гудвина, и его зелёными очками, заставлявшими советских людей верить, что всё вокруг в их городе и стране – чистый изумруд. Не смешно ли, что к первому народному телевизору КВН-49 полагалась линза, как раз и напоминавшая круг-лые очки.

Интересно, что заливалось это циклопическое очко водой.

Слово «вода» коннотативно, то есть с душком. С подсмыслом.

Денотат воды – основа жизни на земле.

Коннотат – пустая болтовня.

Вода сквозь линзу КВН-49 в изобилии заливала советские глаза и уши, и это единственное, что было в изобилии в СССР.

Не было миллионных урожаев и плавок, не было аскетичных служителей искусству в звании «народный артист СССР» и их трогательного единения с доярками и хлопкоробами где-либо, кроме крохотного участка суши под названием Шаболовка – так называлась телестудия, откуда и лилась вода в телеочки Великого Гудвина, а оттуда в миллионы глаз и ушей.

Но уже завелись в Изумрудном городе крошечные черви, медленно, но верно разъедавшие сваи его хрущёвок.

Это были сосиски.

И котлетки по восемнадцать копеек.

И докторская по два тридцать.

Точнее, их отсутствие.

Где-либо, кроме, разумеется, Волшебного театра Гудвина, о столовой которого и говорится в первой части нашей фразы.

Волшебный театр изо всех приданных ему – и немалых! – сил пытался внушить желание перетерпеть временные перебои с сосисками, «зато перекрываем Енисей». Хотя в визборовской мантре куда существеннее «зато мы делаем ракеты», на них и уходили главные денежки, да и Енисей-то перекрывали ради них.

В семидесятых, правда, некогда всесильный Волшебный театр Гудвина, Великого и Ужасного, уже напоминал Кутаисский оперный театр из рассказов Квирикадзе, когда любая драма могла внезапно перебиться громким объявлением повара соседней закусочной:

– Восьмой ряд, двенадцатое-тринадцатое место, ваши сосиски готовы!

И высокий эпос тут же превращался в посмешище. На сцене Отелло мог делать всё что угодно, но зритель из восьмого ряда этого уже не видел: он стремглав летел за куда более насущными для него сосисками.

Поэтому, когда собирательный Гудвин в девяносто первом из Великого и Ужасного усох до размеров провинциального циркача, кем, по сути, и являлся, он свалился с постамента с грохотом ржавой болванки.

Не последнюю роль в этом сыграли сосиска с котлеткой.

Поэтому словосочетание «При большевиках в столовой…» не предвещает хеппи-энда.

Сегмент II. «…На одиннадцатом этаже „Останкино“»

В этой части нашей фразы возникает святое для меня имя «Останкино».

Настолько святое, что я даже нарушаю правило русского языка, требующее склонять подобную топонимику, – в Останкине, из Останкина… Просто у меня, считающего телепрофессию служением, не хватает духа обращаться с этим именем, как с названием заштатной деревушки. Такое панибратство мне не по чину.

Так что уж не взыщите.

Стоило закончиться блокаде Ленинграда, как в том же 1944 году в не успевшем толком наесться городе началась разработка советского телевещания.

Вот как хорошо понимал, что к чему, товарищ Сталин.

Строго говоря, картинки на расстояние пытались передавать и до войны. Была выпущена даже пара тысяч фанерных комодов с мышиными глазами в роли кинескопов, и даже вышла в эфир первая советская телепередача.

Но смотреть в мышиные глаза было, считай, некому.

В Ленинграде же разработали вещательный стандарт с разложением на 625 строк, и 4 ноября 1948 года бывший московский сиротский дом мещанина Лобкова стал всесильным Волшебным театром Гудвина с известным теперь каждому адресом «Шаболовка, 37». Он вещал на целых три канала, а это уже не игрушки для умников.

Лаборатория родила аудиторию.

На телесцену вышел главный герой: миллионный советский зритель.

Вот тогда-то сквозь линзы КВНов в советские мозги потекла уже упоминавшаяся вода «Голубых огоньков».

И, что в тысячу раз важнее для пастушьего дела, во-одушевляющая жидкость регулярных телевизионных новостей. Ведь вся величественная поступь строителей коммунизма – одна большая телепередача. Скоро стало ясно: трёх чёрно-белых сталинских каналов для её распространения на одну шестую часть света мало.

И вот в день рождения друга и учителя великого Сталина, вечно живого Ильича в 1964 году был заложен фундамент «Останкино».

Поколения его обитателей из уст в уста передают легенду, будто спроектирован самый большой в Европе телевизионный комплекс немецкими архитекторами.

Подтверждения этому в отечественной прессе вы не найдёте.

Но как тогда объяснить наличие в проекте необозримой автостоянки вокруг по-корабельному лаконичного здания? Кинокадры 1967 года, когда «Останкино» вошло в строй, демонстрируют пару-тройку авто на пустынном Кутузовском, а тут гектары под парковку? Парковку чего? Не по-большевистски это.

Зато сегодня, когда и на эти-то гектары без спецпропуска не проберёшься, понимаешь, насколько всё в «Останкино» future proof[6]. То есть сделано с прицелом на будущее.

На вырост.

И не только в случае с парковкой.

По форме «Останкино» – чистый линкор. Первые три этажа его напоминают корабельный корпус и заняты машинным отделением. Здесь наши студии, в них производится энергия для всей жизнедеятельности корабля.

Это человеческая энергия.

Тут от корабельной перейдём к гастрономической аллюзии. Ведь давно в ходу слова «телеблюдо» и «телеменю». Это тем более верно, что нас смотрят, как правило, когда едят. Именно поэтому телевизионный прайм-тайм совпадает со временем ужина большинства семей.

Так и сервируется обычный семейный стол – солонка, перечница и мы.

В этом смысле «Останкино» – всероссийская кастрюля.

На первых трёх его этажах в наших студиях мы охотимся на людей. На их эмоции, на их смех и слёзы, на их реплики, на их трагедии и комедии.

Затем добытая эмоциональная дичь отправляется на кухню – в аппаратные монтажа и озвучки, разбросанные по всем тринадцати этажам «Останкино». Там из них вываривается телеснедь, которая разносится по миллионам вечером семейных, а днём офисных столов.

Но останемся океанскими романтиками.

Попасть в машинное отделение – главная мечта любого телевизионного Растиньяка, ведь здесь ещё охотятся и за славой.

Чтобы это произошло, надо пройти все палубы надстройки линкора. На десяти её этажах расставлены по своим постам мичманы и боцманы, старпомы и штурманы, адмиралы и контр-адмиралы, вплоть до командующих флотами телеармады. И в точности как на боевом корабле, все элементы жизни на останкинских палубах были расписаны.

По крайней мере, при большевиках. Сейчас иначе, но ведь в этой главе мы об истории.

Адмиральской была десятая палуба, десятый этаж. Но туда было лучше не попадать, редко что там раздавалось, кроме затрещин.

Куда все мечтали попасть, это капитанские каюты – кабинеты главных редакторов.

Здесь давалось самое заветное останкинское сокровище: шифр.

Другими словами: твоей передаче назначали дату эфира и запускали её в производство.

Или не давалось, и это главная останкинская трагедия.

Аннулировали шифр, что в переводе с останкинского означает «закрыли передачу», и следом – многолетнее бесцельное блуждание по тринадцати палубам, мемуары в останкинских курилках, а потом и просто в рюмочных за бортом линкора.

Финал – преподавание в телевизионных вузах.

Если всё же ты получал шифр, то выходил из кабинета главного редактора королём жизни.

Ведь это означало, что теперь ты можешь всё.

В твоём распоряжении отныне все тринадцать палуб самого большого линкора Европы – режиссёры, их ассистенты и помощники, операторы-постановщики и просто операторы, художники по свету и просто осветители, студии размером с полгектара, композиторы и целый симфонический оркестр, весь телерадиофонд с графом Толстым, маршалом Жуковым и виолончелью Ростроповича, костюмеры и бутафоры, директора съёмочной группы с просто директорами, камеры, монтажные, тон-ателье, автотранспорт в любой час дня и ночи…

А если чего не было, – золотых рук мастера из цеха СХДО – службы художественно-декоративного обслуживания – выдуют из пластика, слепят из пенопласта, выточат и сколотят из дерева любой предмет из существующих и несуществующих на Земле.

И всё под твой шифр.

Единственное «но»: в полночь твоя золотая карета может стать опять тыквой.

Что за полночь? Это когда после выхода в эфир твоей передачи тебя пригласят на десятый этаж. А могут и не пригласить вовсе, просто тебе домой позвонит главный редактор, тот, что ещё три месяца назад дал шифр, а теперь просто скажет в трубку:

– Ваша передача вызвала нарекания.

А на столе ещё батарея бутылок шампанского, недопитого друзьями и домочадцами вчера вечером во время триумфального просмотра эфира твоей программы.

Какие такие нарекания? У кого вызвала? Дайте объясниться!

Нет, брат. Это «Останкино». Нравилось парить под куполом жизни? Теперь допивай остатки вчерашнего триумфа, новый будет не скоро.

Если вообще будет.

Теперь понятно, почему у бывших канатоходцев и преподавателей телевизионных вузов такие грустные глаза?

Всякий новый Растиньяк, переступая останкинский порог, прекрасно осведомлён о беспощадном характере Гудвина, Великого и Ужасного. И всё же толпы их «с горящими и жадными глазами» десятилетиями совершали броуновское движение по одиннадцатому и двенадцатому этажам. На этих палубах в основном раздавалась слава.

Музыкальная редакция, киноредакция, а главное – сагалаевская молодёжка.

Так в останкинском быту зовётся Главная редакция программ для молодёжи ЦТ СССР.

А это:

– пастырь интеллектуалов Владимир Ворошилов с его автохтонным «Что? Где? Когда?»;

– это телеВольтер Александр Масляков с неукротимым КВНом;

– это телеРоулинг Кира Прошутинская с её гаррипоттеровской «От всей души»;

– это телеМелькиадес Владимир Соловьёв с неугомонным «Это Вы Можете»;

– это телеВоннегут Андрей Кнышев с неуловимыми «Весёлыми ребятами»;

– это телеУайльд Константин Эрнст с трёхмишленовским «Матадором».

И это «Взгляд», наконец.

Это Лысенко, Любимов и Листьев.

Это недосягаемо ни до, ни после.

Всё это делает останкинский линкор авианесущим. И всё это плодится под орлиными крыльями Сагалаева, которыми он как-то умудряется защитить свою эскадрилью от зенитного огня «нареканий».

Чтобы остаться современным, я должен снизить пафос. Сегодня ведь так о телевидении не говорят, если только в планы не входит издёвка.

Поэтому поговорим об останкинских пищеблоках эпохи развитого социализма, о них ведь разбираемая часть фразы.

Здесь тоже всё расписано. Начнём снизу, а для меня сверху. Потому что в останкинском подвале советских времен, в трюме линкора, и идёт штурм небес.

Сколь глазу хватает, по нему вьётся километровая китайская стена с бесчисленными кофеварками и – вот они! – с никогда не кончающимися сосисками. Кофе здесь не растворимый из жестяной коробки с негритянкой, верой и правдой служащей пепельницей на миллионах советских лестничных клеток. Здесь ничего не напоминает совбыт. Настоящие зёрна здесь сначала жарят, потом мелют, а в антрацитовом зале подвала даже варят в джезве, подают не в гранёном стакане Веры Мухиной, как повсеместно за бортом линкора, а в настоящей кофейной чашечке с блюдцем и даже предлагают к кофе воду.

Это, конечно, дань выездному гедонисту Юлиану Семёнову, чей Штирлиц, кстати, тоже родом из телевизора.

Здесь точка сборки, здесь день-деньской посверкивают кофейными ложечками интеллектуалы, размешивая не столько кофе в чашках, сколько телеварево в ленивых беседах с антисоветской фигой в карманах.

И, значит, можно курить, ибо некурящий телевизионщик или профессионально непригоден, или шпион.

Зная, что качество табака тоже влияет на качество телепередач, командование линкора заботится об ассортименте. «Столичные», «Ява» явовская – заметьте, не какая-нибудь дукатовская, какую купишь и за бортом, – иногда можно было наткнуться и на «Союз – Апполон», но это совсем лотерея.

Рассказывали, что одно время здесь даже стали наливать армянский коньяк. Но после того как качество телевещания заметно упало, командование линкора такую практику запретило.

Теперь коньяк наливался только в офицерских кают-компаниях на десятой палубе.

В этом видится трогательная забота адмиралитета о нас, боевых лётчиках.

Ведь, в конце концов, телевидение производим мы, и для нас самих небезопасно, в каком состоянии. Их же основной продукт – нарекания. В этом деле от образования или состояния ума мало что зависит. С армянским коньяком оно даже, может, и лучше. Ведь сказал же другой персонаж Юлиана Семёнова: «от коньяка я совею».

Точно лучше!

Но жизнь десятого этажа нам, боевым лётчикам, неизвестна. Да по причинам, описанным выше, её лучше не касаться вовсе.

Целее будешь.

Так что от греха подальше рассмотрим другие пищеблоки «Останкино» описываемой эпохи.

«Доверяй человеку, чья работа оставляет грязь под ногтями», – рекомендует одна книга о науке жить. Самая доверительная в этом смысле столовая – на первом этаже.

Здесь обедает машинное отделение линкора.

Экипажи студий, операторы, осветители, – за самоотверженный и в самом физическом смысле тяжеленный труд мы зовём их ласково «светики», – инженеры в разноцветных халатах, – мы же всё-таки электронное СМИ, а так как некоторые из них вчерашние студентки технических вузов столицы, да к тому же прехорошенькие, назовём их цветом первого этажа. А ещё мастера-бутафоры, милиция, водители…

Тут кофе в джезве не варят, да и посверкивать ложечками некогда. В отличие от населения антрацитового зала местные обитатели – не хозяева своего времени.

Его хозяин – «Останкино».

Час на обед, и к корабельным топкам.

И вдруг – будто ветерок по столам. Это в пищеблок на первом этаже зашёл «эфирный».

Например, самый красивый диктор ЦТ СССР Танечка Веденеева.

Или самый красивый диктор ЦТ СССР Ангелина Вовк.

Или самый красивый диктор ЦТ СССР Танечка Судец.

Или самый красивый диктор ЦТ СССР…

В том-то и дело, что у любого из трёхсот миллионов советских людей может не быть:

– человеческого крова – он может жить в железнодорожном вагоне или в гарнизонном бараке;

– еды – а то, что есть, едой может называться условно;

– одежды – штопана-перештопана, стыдно выйти на улицу;

– любви – это уж как пойдёт;

– и счастья – но у каждого обязательно есть свой любимый, а значит, самый красивый диктор ЦТ СССР.

И вот, скажем, Танечка Веденеева влетает в столовую на первом этаже, чтобы перекусить на лету, ведь съёмочное время в студии не идёт, а уходит. И двести ложек замирают тоже на лету – пищеблок, не отрываясь, следит за тем, как в одном лице триста миллионов советских людей разрезают полтавскую котлетку за восемнадцать копеек.

И уже бежит вчерашняя студентка технических вузов столицы в аппаратную к подружкам:

– Быстро, девки, в нашей столовке Любимов!

Так бывает. Но редко.

Потому что в обычное, не съёмочное время место «эфирным» – на одиннадцатом этаже.

Можно на седьмой или девятый, там тоже обедают телевизионные боевые лётчики. Но место палубной авиации – всё-таки одиннадцатый.

Здесь и Растиньяки – чтобы, если вдруг «Пулей к Главреду, дают шифр!» – было недалеко бежать.

Здесь и те, кому шифр уже дали. Впрочем, как дали, так могут и забрать, надо держать руку на пульсе и далеко не отходить.

Здесь и так называемые звёзды эстрады, которые хорошо знают, что никакой такой всесоюзной эстрады нет, а есть только «Утренняя почта», «Песня-78», «Новогодний огонёк», только они и рождают главное: вожделенный чёс (серии платных концертов) по стране.

Появишься ты в «Почте» или нет, решается в столовой на одиннадцатом этаже за совместным обедом с редактором музыкалки. Бывает, конечно, что не за обедом, а за ужином, и не в «Останкино»… Но, как правило, всё-таки здесь.

А вот и ещё один разряд обитателей столовой одиннадцатого этажа. Их легко узнать по одежде.

Если это он, на нём всегда спортивная куртка немарких цветов и клетчатая рубашка.

Если это она, из её головы будут струиться локоны лесной колдуньи, иногда на лбу будут солнцезащитные очки даже в ноябре.

Это начинающий журналист-сценарист и студентка театрального вуза, в будущем уж точно телезвезда, потому что – «Господи, посмотрите, кого сегодня показывают по телевизору? Вот когда рано или поздно я…»

Через знакомых, как правило, работающих в машинном отделении, они раздобывали декадный пропуск с правом десять дней проходить в Волшебный театр Изумрудного города. Все десять дней исправно, как на работу, они переступали порог останкинских проходных утром и на одном из шести скоростных лифтов взлетали на одиннадцатый этаж в столовую.

Здесь они устраивались поудобнее за столиками у стены – сидеть-то долго! – и день-деньской потягивали чай.

Они высиживали яйцо счастья.

Они в лицо знали всех главных и неглавных редакторов, спецкоров и режиссёров. Стоило кому-либо из них остаться одному или просто зазеваться у кассы… Остальное легко вычитать в книге по прикладной акарологии, как называется наука о клещах.

В девяностые в столовую на одиннадцатом добавилась и прикладная гельминтология, так называется наука о глистах, существах, живущих за счёт человека.

Но это другая история.

Нашу продолжим так: открывается дверь, и в столовую на одиннадцатом этаже входит «эфирный».

Сегмент III. «…”ЭФИРНЫМ” ВНЕ ОЧЕРЕДИ ОТПУСКАЛИСЬ КОТЛЕТКИ ИЗ ТРЕСКИ, КОТОРЫЕ ТАК И НАЗЫВАЛИСЬ – “ДИКТОРСКИЕ”»

Об уникальном положении диктора ЦТ СССР мы уже говорили.

Но понятие «эфирный» гораздо шире.

Это и спецкор, и просто корр., это и ведущий новостей, и комментатор, и ведущий собственной или не собственной передачи. Это артисты, наконец.

Конечно, все мы здесь команда. Напоминаю, речь идёт об эпохе развитого социализма, и в те поры была только одна команда – ЦТ СССР. Тогда впору провести аналогию с самым популярным в народе видом команды – футбольной. Так вот, «эфирные» – центрфорварды, девятые номера нашей команды. Это они вырываются к воротам – читай: к зрителю, – и это от их ловкости зависит счёт на табло – читай: популярность, а это и есть наш главный продукт.

Вот Пеле, а в нашем случае Виктор Понедельник, выходит к воротам. Удар длится секунду. Но задумаемся, труд скольких людей сделал эту секунду возможной.

Кто-то собрал команду, кто-то тренировал её много лет на изнуряющих сборах далеко от домашнего уюта, кто-то окончил медицинский вуз и много лет следил за сосудами и коленями всей команды, кто-то долго вёз команду на чемпионат в кабинах авиалайнеров и автобусов, кто-то шил им одежду, кто-то ведь строил стадион и растил траву на его поле.

И вот сегодня вечером кто-то выстроил тактику матча, кто-то растягивал оборону противника, кто-то долго и нудно перепасовывал мяч, пока кто-то, наконец, не дал центрфорварду голевую передачу – смотрите-ка, даже термины схожи!

Вот почему, как следует из разбираемой части нашей фразы, в столовой на одиннадцатом этаже «Останкино» центр-форварды, «эфирные», почтительно пропускались вперёд, и у раздатчицы с кустодиевскими формами все они были «Танечки» и «Валечки».

Можно, конечно, считать, что это потому, что «эфирные» спешат на эфир. В шаболовские времена так и было, ведь в отсутствие видеозаписи основной формой жизни телевидения был прямой эфир.

В эпоху же развитого социализма живьём к зрителю выходили не чаще солнечного затмения, если не считать новостников. Да и там только на первую «Орбиту», видеозапись которой потом и вертели весь день от греха подальше, выходя вживую только на Москву, и только затем, чтобы прочесть до последней минуты терзаемую редакторскими ножницами тассовку.

Если кому интересно, что такое все эти «Орбиты» и «Дубли», Википедия объяснит всё. В рамках этого текста ограничусь замечанием, что именно для их существования большевики и построили «Останкино». Чтобы от Сахалина до Калининграда одну шестую часть планеты спаивал полноценный цветной эфир.

«Спаивал» – даже не коннотация, а каламбур. С одной стороны, пайка швов, с другой – всё та же вода в глаза и уши строителям коммунизма.

Так почему же в эпоху видеозаписи на одиннадцатом этаже «Останкино» «эфирных» пропускали вне очереди?

А потому, что это каста.

И как положено касте, её члены не обязательно описывались особенными достоинствами или навыками. Более того, все неизбежно приобретали страшнейший профессиональный диагноз, в психиатрии называющийся социальной дезадаптацией. Это в лучшем случае частичная, а в основном полная утрата пациентом способности приспосабливаться к условиям социальной среды.

По-русски это называется «звёздная болезнь».

При появлении «эфирных» с особо тяжёлыми её случаями столовая одиннадцатого этажа затихала и вбирала головы в плечи, чтобы не дай бог живой труп не оказался за их столом. Как правило, такой копался в тарелке в одиночестве с потешно важным видом.

Был у них и свой кастовый этикет. Например, при встрече в останкинских коридорах «эфирные» всегда здоровались друг с другом, даже если не были знакомы или откровенно враждовали. Первым должен был кивнуть тот, у кого ниже рейтинг или ведомая им передача носила отраслевой характер.

Невозможно представить, чтобы диктор программы «Время» первым поприветствовал ведущего программы по домоводству.

А ведущий программы про загнивание капитализма, и особенно Соединённых Штатов Америки, не должен был приветствовать вообще никого, кто не имел отношения к Международному отделу ЦК КПСС.

Его очередь кивать наступала только в коридорах самого этого отдела. Должно быть, ещё кое в каких коридорах, но это тоже выходит за рамки настоящего текста.

Зато стоило вылететь из эфирной касты, – лёгкость, с какой это происходило, уже описана, – человек с удивлением обнаруживал в себе исключительную эластичность шеи и второй жаберной дуги, из которой, оказывается, и развиваются мимические мышцы, отвечающие за улыбку.

Как же в эпоху развитого социализма попадали в «эфирные»?

Ума не приложу. Возможно, это и есть главная тайна «Останкино».

Я стал «эфирным» в последнюю, предсмертную фазу большевизма, а это уже взглядовская эпоха.

Она характеризовалась тем, что привилегии и этикет оставались теми же, но теперь эфирная каста стала приобретать черты меритократии, власти достойных. Хотя бы стало можно логически объяснить, как тот или иной коллега оказался на экране. Как и то, почему он вскорости оттуда вылетел.

Во времена же, к которым относится наша фраза, это была тайна за семью печатями.

И если то, как стал «эфирным» седой писатель-фронтовик или прославленный профессор, можно предположить, то ответ на вопрос, как становились дикторами ЦТ СССР, следует искать где-нибудь в каббалистических текстах.

Поясним, кто такой диктор. Тем более что сегодня этой работы в «Останкино» больше нет.

Всё просто: когда «эфирный» появляется в кадре, он должен что-то говорить, даже если он ворона из детской передачи. Если он говорит свой текст, он ведущий. Если он говорит текст, написанный кем-то ещё, он диктор.

Или артист, что почти одно и то же.

– Позвольте, – скажете вы. – А разве не висят на камерах суфлёры и разве не стоят в незаметном для зрителя углу концертных студий гигантские мониторы, с которых задорными голосами и читают написанные неизвестно кем тексты ведущие, например, развлекательных передач?

В том-то и дело, что висят и стоят. И просачиваются всеми правдами и неправдами в «Останкино» Растиньяки, полагающие, что всё дело только в их неземной красоте или голосе.

Кстати, вот мы и дошли до конца разбора нашей фразы. Считалось, что котлета из трески благотворно влияет на голосовые связки. Их рекомендовали к регулярному потреблению дикторам, чтобы их голоса приобретали особую мягкость при произнесении слов «В Политбюро Центрального комитета партии» по четвергам в программе «Время».

Вот их и называли «дикторскими». Так и значилось в меню столовой на одиннадцатом этаже «Останкино».

Но это ловушка для простаков. Сколько ни ешьте котлет из трески, но если вы надеетесь на заёмный ум с суфлёра, телесудьба не сложится, как бы красив ваш голос ни был.

Вот пример.

Однажды мне позвонил друг, известный всей стране и всему миру как мультимиллиардер-трудяга. Вроде оксюморон, но бывают на свете и такие.

В частности, мой знакомец свои миллиарды заработал, кропотливо строя колоссальную промышленную империю, давая работу сотням тысяч людей и исправно платя налоги. Эти налоги потом с ужасом видит вся читательская аудитория. А чего она не видит, это мешки под глазами от бессонных ночей и нервный тремор от многолетнего риска.

Оказалось, бедняга влюбился.

Естественно, в восемнадцатилетнюю Мисс Сибирский Город, где моего друга угораздило не только соорудить градообразующее предприятие, но и для развлечения горожан устроить конкурс красоты.

Развлёк себе на голову.

И вот теперь сидим мы в московском кафе.

– Ты ведь на телевидении всех знаешь?

– Всех. Как и ты.

– Но мне неудобно обращаться к телевизионным начальникам по этому поводу.

– По какому?

– Это Марионелла.

– Здрасьти, – чирикает таёжная Барби уже, как видно, после первого «Прентама».

Но ещё не после Авеню Монтень, так что очевидно, что мой друг пока будет присматриваться.

– Она хочет работать на телике. Можешь устроить?

Стали говорить.

В школе, по её словам, «ей лучше всего заходил "Евгений Онегин"», и на телевидении ей всё равно, кем и на каком канале работать.

Но чтобы все видели.

Особенно в Сибири.

И чтобы из Парижа не вылезать.

В этот момент появилась официант с меню.

Дискуссию о прожарке Марионелла прервала просьбой не морочить ей голову и повелела принести ей просто мясо, после чего повернулась ко мне с обворожительной улыбкой.

Но было уже поздно. Я выразительно посмотрел на друга.

Он отвёл взгляд на её атласные колени.

– Марионелла, я в отчаянном положении, – сказал я. – Конечно, по просьбе моего друга я разобьюсь в лепёшку, но одной лепёшки здесь мало. Чтобы стать телеведущей, надо много знать и обо всём иметь неожиданное суждение. Надо знать телевизионное ремесло, наконец. Может, некоторое время поучиться? Я могу посоветовать хороший вуз.

– А кто же тогда читает новости? – резонно спросила Барби.

Действительно, кто?

Если за тридцать лет работы в «Останкино» я своими глазами видел, как становятся Познером, Парфёновым или Листьевым, то кого и по какому принципу берут дикторами новостей, мне невдомёк до сих пор.

В чём и покаялся другу.

– Так как ответ не вытекает из логики, можно предположить, что конкурс велик. Если ты не хочешь употребить свой административный ресурс, нужно выработать безупречную тактику штурма. Марионелла, давайте думать вместе. Итак, представим себе, что я позвонил руководителю одного из федеральных каналов, с кем мы из одного поколения, а значит, и из одной истории телевидения. Скажу: «Слушай, если мы не дадим дорогу этому совершенно незаурядному восемнадцатилетнему человеку, будем преступниками перед профессией!» В общем, не знаю пока, что скажу, но предположим, что смогу убедить. И вот в урочный час по его приказу будет приготовлена студия. Художник по свету, который работал ещё с Гинзбургом на «Бенефисах», ставит студийные приборы самым выгодным для вашей красоты образом. Руководитель новостной службы оценивающе смотрит на свою будущую сотрудницу. Оператор-постановщик, который снимал ещё Высоцкого, показывает жестом: «Три, два, один – в эфире!» Этот миг решает вашу жизнь, Марионелла. И что вы говорите?

– А что, разве мне не напишут?

Вскоре мы повстречались с моим другом в Париже и отобедали на Авеню Монтень. Он был с какой-то другой Мисс, ведь его предприятия раскиданы по всей Сибири.

А Марионеллу на экране я всё-таки однажды видел. Она рекламировала майонез из перепелиных яиц.

Вот как много всего можно выжать из одной-единственной фразы про «Останкино».

Пока выжимал, проголодался.

Поеду на одиннадцатый, закажу себе дикторскую котлетку.

И пусть гарниром ей будут перепелиные яйца.

Плёнка

Если люди в чём-то пчёлы, то их мёд – деньги.

Это Воннегут.

Мы же скажем: а мёд останкинского улья – плёнка.

Здесь нет противоречия. Как пар – это та же вода, только в другой форме, так и плёнка – те же деньги.

Только рвётся.

Об этом и рассказ.

Карацупа и пёс Индус – эти имена знал каждый советский школьник. Ещё бы, ведь благодаря им он мог спать спокойно.

Так звали пограничника с собакой, поймавших 338 нарушителей границы. Фильмы, плакаты и статьи в деталях описывали прихваты следопыта-собачника. Умалчивали только о том, с какой стороны приближалась к советской границе основная масса нарушителей.

А зря.

Советский школьник наверняка лопнул бы от гордости, узнав, что Карацупа с Индусом и всем следопытским арсеналом охраняют советскую границу вовсе не от учеников западных разведшкол, а от учеников школ советских.

То есть лично от него, полулысого, – эта школьная прическа была направлена против вшей и гнид, но кокетливо называлась «под бокс», – и со сменкой в мешке. Ведь именно с советской стороны шли в основном нарушители, и поток их был неиссякаем.

Спрашивается, что такого ожидало бедняг по ту сторону Карацупы, что неумолимо толкало их в пасть Индусу?

Ведь десятилетиями советские журналисты-международники живописали миазмы западного мира. Оставалось только удивляться, отчего, как только подходила к концу очередная зарубежная командировка, они тоннами везли из буржуазного ада кримплен и магнитофоны на взятки тем, от кого зависела возможность поживописать ещё хотя бы пару годочков.

И вот из их-то пламенных строк ясно вырисовывалось, что за неустроенность и неуверенность в завтрашнем дне ждала бы любого, имей он несчастье перехитрить Карацупу.

Слава партии, это было невозможно. Как уже было сказано, 338 тушек заблудших только пёс Индус аккуратно сложил к ногам хозяина, а сколько ещё церберов стояло на страже социалистической границы? У одного Карацупы их перебывало семь – псы наследовали кличку, выбивались из сил и уступали место следующему Индусу. Так что советский школьник мог спать спокойно.

Хоть всю жизнь.

Многие так и делали.

Но некоторым за Карацупу было можно.

Например, пианисту с гордым именем Илларион Цель, на Молдаванке более известному как Ицык Цыпер.

Ему стало можно в тридцать седьмом, когда, ещё двадцатипятилетний и бездомный, он и такой же Давид Ойстрах победили на всемирном фестивале в Брюгге. И хотя один на пианино, другой на скрипке, но оба из Одессы и оба из воспетой Бабелем школы Столярского.

Увидев мировой пьедестал, как пчёлами, обсиженный своими учениками, Пётр Соломонович до того осмелел, что на банкете в Кремле по случаю вручения ему Сталинской премии позволил парам «Киндзмараули» сложиться вот в какую фразу:

– Благодарю товарища Сталина, Молотова, Кагановича и другие шишки за эту награду, но лучше бы вы дали деньги на ремонт моей школы в Одессе.

Зэхер в том, что не только деньги дали, но даже и Столярский не сел – такая это была важная победа!

Уже никаких Ицыков с Молдаванки, только жемчужная улыбка над чёрным фраком – Илларион Цель нёс по миру музыкальную эстафету Великого Октября. «Ему рукоплещут лучшие залы…» – писала тогда «Правда», и это тот редкий случай, когда содержание газеты совпадало с ее названием.

Но для Иллариона главным звуком был не гром оваций. А тихий телефонный звонок, раздавшийся в нью-йоркском номере после концерта в Карнеги-Холле.

– Здравствуйте, это Рахманинов. Я был на Вашем концерте. Пообедаем завтра?

– Послушайте, – сказал Сергей Васильевич за обедом. – Я сочинил концерт для слонов, так что, наверное, Вы и есть один из них! Я отдаю его Вам.

Имелась в виду уникальная техника игры всем телом, которую когда-то отточил Ицык и теперь с успехом практиковал Илларион Цель.

Когда он выкручивал на полную высоту рояльную банкетку и вдобавок требовал положить на сиденье пол-«Британники», это не была прихоть. Нависая над клавиатурой, он мог играть акценты не руками, а как бы обрушивая на рояль тяжесть тела. Взятые таким образом аккорды звучали у него не просто громко, а мощно.

Сочно.

Со стороны было похоже, что пианист душит рояль. Недаром одна газета написала после концерта Иллариона Целя: «Рояль лежал на эстраде, как убитый дракон».

– А не пробовали сыграть быстрый эпизод между двумя каденциями в середине второй части «Второго» Рахманинова? – усмехался в ответ Ицык. – Мало того, что две страницы триолей шестнадцатых в правой руке с безум-ными скачками и без единой паузы, так ещё когда рука на последнем издыхании. Заканчивается безумным пассажем через пять октав. Причём ещё на два счёта, то есть надо уложиться в две секунды! Как тут не убить рояль? Одними руками не управишься…

Но стратегический прицел у Целя был, конечно, «Третий» Рахманинов. Полное, уважительное название – Концерт для фортепиано с оркестром № 3 ре минор, опус № 30.

И тут есть что уважать.

Это фортепианный Эверест.

Были случаи, когда именитые пианисты сбегали через пожарный проход за пять минут до концерта, просто струсив, как перед неравным боем. Но теперь-то Илларион Цель получил ярлык на княжение над опусом № 30 от самого Рахманинова.

На год он закрылся в Переделкино и открывал дверь только поварихе.

Когда через год он сел за рояль в резиденции американского посла Спасо-хаус, куда позвали только соратников и домочадцев, – за дирижёрский пульт встал Ростропович, – показалось, что над клавиатурой навис врубелевский Демон с чёрной гривой до плеч.

Цель закончил играть в десять вечера по Москве.

За океаном был день, и собкору «Нью-Йорк таймс» удалось передать в ближайший номер заметку об услышанном, где среди прочих были и такие слова: «Пианист номер один СССР, а возможно, и планеты, спустя год самозаточения вернулся на Землю… Ослепительный блеск его техники, неправдоподобная сила и интенсивность исполнения, фантазия и палитра без горизонтов… После концерта клавиши рояля дымились».

Заокеанские восторги не прощались.

Когда через пару месяцев Цель представил свой Третий в зале Чайковского для всех, «Правда» описывала его игру иначе.

В её заметке среди прочих были и такие слова: «Илларион Цель пианист, конечно, по-своему блестящий. Но блеск этот носит салонный характер и близок к пошлости. Достаточно послушать хотя бы 3-й концерт Рахманинова в его исполнении, который был представлен широкой публике в зале Чайковского в субботу 11 апреля.

Как известно, этому произведению (как и всей русской и особенно советской фортепианной школе) абсолютно противопоказаны выдумки, штучки на вынос, на которых и строится вся манера Целя. Вместо телесных аттракционов, более уместных в провинциальном цирке, лучше было бы попытаться без лукавого, художнически искренне раскрыть существо произведения, его дух.

Так, как это успешно делает плеяда новых имён, взошедших на советском музыкальном небосклоне в последнее время. И самое яркое из которых, без сомнения, Арнольд Куча.

Несмотря на юность, он успел заявить о себе на ряде международных фестивалей…»

И так далее.

Оставалось только гадать, что же повлияло на появление правдинской заметки.

Свою роль сыграл, должно быть, тот факт, что для премьеры Цель выбрал Спасо-хаус, а не любой из особняков на Ленинских горах. Хоть микояновский, хоть хрущёвский – везде прочтение рахманиновского опуса были способны оценить. Но нет же, Цель выбрал резиденцию потенциального противника.

С чего бы?

К чему-то готовимся?

Да ещё за дирижёрский пульт встал Ростропович, которому вообще свойственна неразборчивость в связях – один спрятанный на даче Солженицын чего стоит.

Картину довершают восторги заокеанских газет…

Также, наверное, сказалось и то обстоятельство, что новым любовником замзава Отделом культуры ЦК КПСС, руководящего классической музыкой, недавно стал юный пианист из Омска Арнольд Куча, и ему надо было освободить дорогу за Карацупу, что автоматически означало кому-то эту дорогу закрыть.

Потому что, если предоставлять её всем желающим, очень скоро единственным собеседником Карацупы окажется пёс Индус.

Ясно, что этим «кем-то» прежде всего был Цель. Здесь и контакты с Рахманиновым без сопровождающих, и Спасо-Хаус с Ростроповичем, и критический газетный фон вокруг фамилии Цель. Да и «молодым везде у нас дорога».

Тогда в культуре хозяйствовала одна ткачиха из Вышнего Волочка.

По её приказу Ицыка замуровали.

То есть запретили любые действия, которые могли бы нанести ущерб интересам трудящихся. А это прежде всего зарубежные гастроли.

Правда, без «старикам везде у нас почёт» лебедево-кумачовая мантра неполна.

Извольте, вот и почёт.

Записанный в старики, но ещё – гляди-ка! – барахтающийся Илларион Цель мог по желанию в любой час дня и ночи записываться в ГДРЗ – Доме радиозаписи, расположенном на тихонькой московской улочке.

Она поначалу так и называлась – Малая Никитская, но позже получила имя Качалова. Привилегия действительно важная, любой иной музыкант мог попасть сюда только через полгода путешествий по худ– и редсоветам.

А для чего было сюда попадать? А для вечности.

Прошло то время, когда сердцем располагавшейся в этом доме фабрики «Радиофильм» был чемоданчик инженера Шорина, который так и назывался – «шоринофон». Суть его была в том, что игла корябала на целлулоидной плёнке всё, что слышала вокруг.

Что только не нацарапал этот чемоданчик за годы своего существования – здесь и Лазарь Иосифович Вейсбейн, переодетый под Костю-пастуха и в таком виде известный как Утёсов, и упомянутый уже Лебедев-Кумач, и Шостакович.

И хотя рояль бубнил, а оркестр дребезжал, это была революция: кино стало говорить.

К тому времени, когда Ицыка с Молдаванки навсегда замуровали в Переделкине, об игле уже никто не помнил. Многоканальные «Штудеры» вроде тех, которые доносили миру голоса битлов, аккуратно фиксировали всё, что звучало в ювелирно спроектированных и отстроенных студиях звукозаписи.

Пятая, например, просто висела в воздухе, охраняемая внешней коробкой от шума и вибрации окружающего мира, включая метро.

Вот в ней-то одним прекрасным вечером снова встал за дирижёрский пульт Ростропович, и на один вечер вымурованный из Переделкина Цель буквально выжег в плёнке свой «Третий» Рахманинов.

Удивительно, как она не свернулась в трубочку от накала страстей и отчаяния, наполнивших Пятую студию ГДРЗ на Качалова тем единственным вечером свободы.

Когда всё стихло, Цель хотел переписать вторую часть.

Но, увы, их с Ростроповичем мягко попросили: председатель Союза композиторов Морковников разродился сверхактуальной в тот месяц песней про геологоразведку, – страна раскапывала нефть в Заполярье, – и на-утро в Пятую студию въезжали хор и симфонический оркестр Гостелерадио, поскольку она одна была способна их вместить.

Так что изгои побрели через дорогу в Дом литераторов, где с кувшином «Усахелаури» их ждал Окуджава.

Тем временем чуть было не взорвавшаяся от инфернальных страстей плёнка мирно свернулась в широченный рыжий блин и отправилась в «Останкино», в Гостелерадиофонд.

Что только не происходило с этими блинами!

Главная их трагедия в том, что они рассыпались, ведь были намотаны просто на стальную бобышку и держались только за счёт тугости намотки. Неуклюже взял блин, намотка чуть ослабла, – и увесистая бобышка летит к полу, по пути разматывая плёнку в мелкий бес.

Так, ты мог:

– всеми правдами и неправдами просочиться в санаторий Дубулты, где на Рижском взморье годами совписы (сокр. советские писатели) издевались над собственной поджелудочной;

– дождаться, когда армянский коньяк ушатает даже того, кто на руках доносил до койки ещё Фадеева с Твардовским;

– героически вытянуть из клюющего носом нобелиста «как он смог написать такую книгу той же рукою, какой подтирается?» («Осень патриарха», 1975).

Но восемнадцатилетняя ассистентка Гостелерадиофонда, которой до лампочки всё, кроме Витька из восьмого микрорайона, который сейчас, увы, в армии, – походя махнёт хвостиком, и слушатель субботнего «Маяка» так и не попадёт в творческую лабораторию Маркеса.

Ибо поднимать с пола и бережно расчёсывать электромагнитные кудри – это долго и муторно, и делается в исключительных случаях. К таковым относятся, например, выступления делегатов и репортажи с открытия в ознаменование, но уж никак не Маркес.

Это плохая часть истории про аудиоархив «Останкино».

Но было в работе с плёнкой и хорошее. Например, то, что она клеилась маникюрным лаком.

Это было удобно, потому что архив населяли исключительно женщины. И когда стальные звери весом в центнер, изготовленные на одном из оборонных заводов закрытого города Горький под видом студийных магнитофонов, на тридцать восьмой скорости рвали в клочья трухлявый тип 2 – самую дешёвенькую плёнку, поступавшую на вооружение «Останкино» и ГДРЗ, – её было чем тут же заклеить.

То, что при этом записанный материал часто терял те моменты, из-за которых и хранился, всем было по фигу.

Настолько, что многие блины и вовсе не клеились, а представляли собой намотанные друг на друга разрозненные лоскуты плёнки.

Наиболее рваными оказывались те из них, что как нельзя лучше подходили для озвучки телепередач гражданской тематики и потому были в особой чести у изнурённых похмельем музредакторов. Поверхности блинов ощетинивались кончиками лоскутов плёнки, чтобы двадцать раз не копаться.

Переступив порог аудиоархива, ты получал распечатку, где в графе «соцстройка» значился, например, блин «№ 3200894. Григ, Концерт для фортепиано с оркестром ля-минор. Первый и шестой отрывки», причём слово «отрывки» имело буквальный смысл.

Содержимое графы «отщепенцы» уже само по себе звучало как диссидентские фамилии – «Вагнер, Тангейзер». И милостивое разрешение: «начиная с четвёртого отрывка, любой».

Самое смешное, что эта распечатка была заверена двумя начальственными останкинскими подписями и имела, стало быть, статус закона.

При этом всем по барабану, чьи бессонные ночи стоят за революционным прочтением Грига, записанным на рваном блине. Главное – первый и шестой его лохмотья как нельзя лучше иллюстрируют работу бетономешалки.

Больше всех везло Прокофьеву и Шнитке – ни к всенародному созиданию, ни к всенародному осуждению их было не приткнуть, вот они и стояли как новенькие. Но это только казалось. В действительности архив Гостелерадио незаметно, но неумолимо работал и над ними, действуя самой своей атмосферой.

Во-первых, останкинский архив аудиозаписей подразумевал наличие бесконечного ряда кабинок для уединённого прослушивания блинов.

Во-вторых, упомянутая стальная бобышка для намотки плёнки, будучи перевёрнутой, представляла собой идеальную пепельницу.

В-третьих, аудиоархив находился в таком закоулке, куда самый рьяный пожарный инспектор хрен-те когда добредёт. Хотя ему была дана власть наказывать останкинского курильщика штрафом в пятьдесят рублей, поди выцарапай его из плывущих в табачном облаке кабинок.

В-четвёртых, когда к пятидесятилетию Октября немцы сдали «Останкино», – немецкое происхождение чужеродного совку здания оспаривается официально, но почему-то упорно живёт в местных легендах, – шайтан-машина под доселе неслыханным в здешних местах названием «климат-контроль» работала исправно.

Два года ушло у совка на то, чтобы заставить немца сдаться. Победа далась непросто, потребовались тонны табака и пыли. Те, от кого зависела чистка фильтров кондиционеров, сначала пытались усовестить музредов застенчивыми записками о том, что вокруг, дескать, аудиосокровища, и хорошо бы здесь хотя бы не курить, но потом сдались и они.

Слишком уютными были кабинки для уединённого прослушивания аудиозаписей.

Кончилось тем, что совестливые записки в аудиоархиве «Останкино» изредка ещё появлялись, – правда, теперь они усохли до пиктограмм, – а вот кондиционерщики, как и пожарные инспекторы до них, навсегда растворились во тьме останкинских коридоров.

К изображению сигарет на пиктограммах со временем добавились и перечёркнутые бутылки. Это после того, как выяснилось, что если на единственный экземпляр исполнения бетховенского Концерта для фортепиано, скрипки и виолончели с оркестром до-мажор в трёх частях сразу тремя лауреатами Ленинской премии – Рихтером, Ойстрахом и Ростроповичем – пролить бормотуху, она разъест не только печень строителя коммунизма – это-то хрен с ним, – но ещё и Ростроповича, а это уже обидно.

Но что поделаешь, если «секса в СССР не было» нигде, кроме кабинок для уединённого прослушивания записей аудиоархива «Останкино». А какой секс без курева и насухую?

Но если даже на Ростроповича и не лить бормотуху, через десять лет регулярного иссушения и окуривания он тихо уйдёт сам вместе с ферромагнитным слоем, оставив после себя целлулоидную плёнку, прозрачную, как слеза по невосполнимой утрате.

Здесь заглавная героиня повествования – плёнка – проматывается.

Остановим перемотку на том месте, где на голову строителя коммунизма сваливается видеомагнитофон.

С первого взгляда на дом определишь, какие квартиры заражены. Идёшь, бывало, по ночной столице, заглядываешь в воспетые Утёсовым московские окна… а в большинстве из них бьёт чечетку Майкл Джексон и бесчинствует Калигула, отбрасывая всполохи на стены.

И из бытовых видаков он перепрыгнул в профессиональный телевизор – останкинское ОТК приказало долго жить, и качество эфирного сигнала блюсти стало некому.

Что было заметно. Ведь принятая исключительно по дружбе с де Голлем, чей племяш, говорят, возглавлял телеинститут, французская система цветного телевидения СЕКАМ уже при третьей перезаписи, что называется, «факелила», то есть красные детали теряли очертания, становясь пятнами.

На следующих перезаписях за красным следовали остальные.

В 69-м де Голль из президентов ушёл, а СЕКАМ остался.

Было обидно. Из-за моды на перестройку нас стали повсюду приглашать, и мы свозили в «Останкино» ворохи видеокассет со всем, что видели и что успели записать на свои видеомагнитофоны. Обрывки фильмов, авангардных телепередач и, конечно, клипы наполнили наши передачи.

Но если ухо зрителя питалось относительно чистым звуком, его глаз, увы, вместо Мадонны и Майкла Джексона был вынужден пробавляться их факелами.

А к тому времени зритель был достаточно развращён видеомагнитофонными всполохами на стенах квартир и требовал от «Останкино» только их, а не испокон века варившегося здесь идейно-воспитательного клейстера.

Чем, понятное дело, приводил в отчаяние стремительно сменявших друг друга теленачальников. Они оказывались один нелепее другого и все без малейшего понятия, что делать в эпоху видеомагнитофонов и откуда на теле-экране берётся Майкл Джексон.

– А хотите, я привезу его вам? – этот голос принадлежал рыжему человеку в калифорнийском костюме с серым отливом.

На его ногах сверкали золотыми носами ковбойские сапоги, рядом в качестве секретаря стоял двухметровый клон Синди Кроуфорд, будто щас из видака.

Но не клонша в первый же миг восхищала в незнакомце – такого добра у нас самих хватало. Наши девушки тогда ещё не овладели искусством просачиваться за Карацупу и всю нерастраченную жажду хорошей жизни обрушивали на обитателей «Останкино».

В какой-то момент они нам здесь даже поднадоели. Их ведь надо было кормить и выгуливать, а у нас съёмки и ночные монтажи.

А вот что в госте убивало наповал – в руках он держал электронную склеротичку. Так потом мы стали называть ежедневник на батарейках, который перво-наперво покупали за три доллара при пересечении Карацупы, чтобы что-то собой значить в чужих и собственных глазах.

Посланца далёкой Калифорнии звали Тристан Дел, хотя на Молдаванке он был известен как Аркаша Шейдельман, но только первые десять лет своей жизни. Дальше всё как у всех: Ладисполи, Канада, Америка.

Но Америка Америке рознь.

Не Брайтон-Бич с кошерной бужениной, которую «вам послайсить или писиком возьмёте?», а Калифорния со скрипичной академией на бульваре Санта-Моника. Где все молились на Сиднея Шапиро, кто учился ещё у самого Столярского и кого самые высокооплачиваемые скрипачи-миллионеры всего мира называли «Папа Сид».

Это он выстругал Дела из Шейдельмана, он ввёл его повсюду. И, в конце концов, отправил в «Останкино», наняв ему Синди Кроуфорд 2.0.

И не Аркаша с Молдаванки, а ослепительный Тристан во всём калифорнийском стоит теперь в кабинете главного редактора музыкалки с клоном Синди в одной и склеротичкой в другой руке.

– Кого – Майкла Джексона? – переспросил главный редактор. – Так-таки в «Останкино»?

– А что вас удивляет? Вот мы с Майклом репетируем «Триллер», – в наманикюренных пальчиках Синди Кроуфорд 2.0 мгновенно, будто только этого и ждала, образовалась фотография.

– Вы слышали «Триллер»?

– Угу, – закивал главный редактор.

Хотя врал – его консерваторское образование позволяло ему спорить, болел ли Вагнер гнойным псориазом, цитируя амбулаторную карту, но вызывало рвотный рефлекс при первых же звуках музыки чистильщиков ботинок, как он называл весь этот джаз.

– Узнаёте? Вот Майкл, – Тристан Дел ткнул в фото симфонического оркестра. Перед ним извивался Майкл Джексон, его пальцы собраны для щелчка. Очевидно, в этот момент он показывал консерваторцам ритм, который у уличных музыкантов в Южном Бронксе зовётся «ду-ап».

– А вот я.

Честно сказать, надо было очень захотеть узнать его четвертым слева во втором ряду скрипачей.

– Да-да, – захотел и узнал главный редактор.

– Я прислан сюда Национальной музыкальной академией США с предложением сделать совместный телевизионный проект. От Америки мы выдвигаем Мадонну и Майкла Джексона. Кто от вас?

– Это не с бухты-барахты, – главред музыкалки представил себе Синопский бой в Министерстве культуры, причём вышвырнутые за борт будут стрелять лично в него.

– Наша земля испокон века богата… но я на себя не возьму смелость…

– Я возьму, – великодушно вызвался не втянутый в интриги испокон века богатой талантами земли гость. – От вас только одно: дайте мне свободно покопаться в Телерадиофонде.

– В нашем несчастном фонде? – изумился главред. – Что вы там хотите найти, там же одно старьё, и то сыпется на ходу! Чем копаться в старых плёнках, послушайте наши молодые голоса – Легкоступова, Саша Айвазов, Женя Белоусов и, конечно, рыжий «Иванушка»! Против таких хоть Джексона, хоть Мадонну выставляй!

Тристан Дел старательно внёс всех в склеротичку.

– Я прилетел именно за ними, – заверил он. – Но просто из вежливости позвольте сначала в Фонд.

И Тристан Дел зажил в «Останкино».

Он был холост, и от него так веяло Калифорнией, что девчонки из Телерадиофонда – сокращённо ТРФ – навечно закрепили за ним одну из кабинок для уединённого прослушивания. Стоило прозвучать из-за её дверей малейшей просьбе, они бились друг с другом за право её исполнить.

Они ныряли в такие глубины ТРФ, куда до них не ступала нога человека, копались в таких каталогах, которые по загадочности оставляли далеко позади Кумранские свитки, только чтобы к исходу дня или недели, а то и месяца победно постучаться в заветную дверь:

– Вот ваша плёнка, мистер Дел…

И услышать в ответ:

– Можно просто Тристан.

А ещё через полгода в Москве не осталось человека, кто не знал бы Тристана Дела и не имел с ним далеко идущих проектов.

Объяснялось это тщательно выпестованной поколениями советских идеологов любовью к Америке как к Волшебной стране, путь к которой из каморки папы Карло укажет Буратино в калифорнийском костюме с отливом.

В Кремле через Тристана Дела были намерены экспортировать в Америку мочевину, с которой там, как оказалось, перебои. А взамен были готовы через Спорткомитет без пошлин принять сухогрузы с бразильским сахаром и за сутки растворить его в бескрайней России, которая пока не в состоянии парить собственную свёклу.

Руководители советских киностудий были намерены выгодно продать Голливуду фильмы «Коммунист» и «Весна на Заречной улице», да и весь советский кинокаталог в придачу. Хотя на Брайтоне он прекрасно крутился с самого начала эры видеомагнитофонов, вызывая ностальгическую слезу, но бесплатно, а с Тристаном Делом киноруководство могло получить за него деньги.

Даже Надя Сказка со знаменитым на всю Москву декольте благодаря Тристану Делу смогла в субботу вечером проехать по голливудскому Сансет-бульвару и видеть этот самый залитый огнями бульвар, а не только автомобильный пол.

Удивительно: у каждого, с кем встречался в Москве Тристан Дел, находилось к Америке взаимовыгодное предложение. Но и тот, у кого его почему-то пока не имелось, от встречи с Тристаном без прибытка не оставался.

Америка в лице мистера Дела дарила ему склеротичку.

Она торжественно вселялась в нагрудный карман на место отслужившего своё партбилета, и её владелец отныне чувствовал себя не членом партхозактива, а посланцем мирового капитала.

Как-то раз я встретил Тристана на проходной в «Останкино» с целым пакетом таких склеротичек.

Но только теперь к ним добавились и телефонные автоответчики с пилюлями удалённого доступа – приложишь такую к любой телефонной трубке и слушаешь всё, что тебе наговорили, где бы ни находился.

Значит, дело вступило в завершающую фазу.

– Зачем это, Трис?

– Через неделю читай газеты.

И грохнуло.

«В “Останкино” подписан контракт с американской продюсерской компанией “Папа Сид и Ко” об издании в США редких записей из Телерадиофонда, – писали газеты. – При этом американская компания берётся за свой счёт восстановить уникальные плёнки с выступлениями Ойстраха, Ростроповича, Целя, Гилельса и других музыкантов, прославивших нашу страну на весь мир. Не секрет, что сегодня эти культурные реликвии находятся в плачевном состоянии».

И чтобы никто не сомневался в серьёзности намерений, экс-советского читателя заверили в том, что обветшавшие плёнки американцы восстановят с помощью секретной аппаратуры ЦРУ для очищения шпионских записей.

И хотя выручку от приведения полумёртвых останкинских плёнок в чувство c последующим продвижением их на американский рынок предполагалось честно разделить между Российской Федерацией и папой Сидом, для чего с учётом всех законов была учреждена совместная компания, по крайней мере один человек считал сделку полным надувательством.

Это был Арнольд Куча.

Ко времени, о котором речь, он уже достаточно наносился знамени советского пианизма по странам капитала для того, чтобы понять: от побед на международных конкурсах у совмузыканта растёт только пузо, но не банковский счёт.

Чтобы рос и он, надо за Карацупу.

Но в юности было боязно: здесь на руках носят, а там?

В зрелости же Кучу угораздило подписаться против Ростроповича.

И всё.

Ростроп, как его здесь называли, благополучно свалил – в том смысле, что прямым рейсом до Женевы, а не через Мордовию, как другие. Теперь он командует Вашингтонским оркестром, а Кучу и прочих подписантов там никто не ждёт.

Теперь у Ростропа с Вишней, как здесь называли Галину Павловну Вишневскую, шофёр в ливрее, а знаменосцу советской культуры даже несчастной «Чайки» не положено.

Хоть, слава Христу, разрешили через УПДК купить пятилетний мерсик посла Бурунди. А то ведь в последнее время поездка на чёрной «Волге» стала пыткой: как ни двигай сиденье, раздувшееся от лауреатств и званий пузо упирается в руль.

– Не кекс, так секс, – сказал себе Куча и сколотил вокруг себя кружок гедонистов.

Это означало «Баркаролу» Шопена по пятницам, затем «Чивасик» из «Берёзки», на десерт – одержимые творчеством студентки из консерваторского общежития, что на Малой Грузинке.

Сам-то Куча по части студенток был морально чист, – он вообще не по этой части. Но не было лучше способа сплотить и сколотить вокруг себя гедонистическую омерту[7] из агентов влияния на самосознание общества.

В переводе на язык Бирюлёво-Товарного это звучит так: без мокрощёлок министра культуры на Николину в пятницу хрен затащишь.

И вот в очередную такую пятницу этот самый министр возьми да и брякни:

– Не знаю, сколько с америкосов содрать. Лимон зелени нормально?

– Смотря за что, – весело ответил Арнольд.

– Да ни за что. За воздух.

– За воздух – тогда два. А твоим друзьям таким воздухом можно подышать?

– Да нет, это фуфел полный, – ответил культурный министр. – Америкосы отваливают лимоны «Останкино» за старые плёнки.

– Что за плёнки? – лицо Кучи окаменело.

Оказалось, всё это время он был ни в одном глазу.

Так что, когда в следующий четверг Тристан Дел в очередной раз ступил на шереметьевскую землю, уже в аэропорту почувствовал: в московском небе зреет гроза.

Ещё бы.

Во-первых, нельзя копаться в Шопене, не поклонившись перед этим Куче. Хотя Лист с Рахманиновым пьют чай на небесах, в Москве их делами руководит он, и никто другой.

У Ростропа с Вишней теперь есть Карнеги-холл и вид с балкона в Монте-Карло. Куче же после всего осталось одно только Бирюлёво-Товарное, но уж в него-то Лауреат Лауреатыч впился мёртвой хваткой.

Ведь Бирюлёво тоже сдаивается.

Не Альберт-холл со студией «Декка», но всё-таки. И лишаться монопольного права на Чайковского с Мусоргским, из года в год последовательно утверждавшегося телевизором, Куча не собирался.

А тут этот не пойми кто из Лоса, а точнее с Молдаванки, втихую прокрался в ТРФ, нашпионил там… Это что же, кто хочет может партизанить в «Останкино» без спроса?

– Так мы далеко зайдём! – сопел Куча в ухо министру культуры на очередном залегании клуба гедонистов.

Во-вторых, налицо попытка на святом – музыке – подзаработать, как бы выразиться помягче, немузыкально. Иначе не объяснишь тот факт, что под обложкой «Сокровища “Останкино”» собраны имена, окружённые на Западе скандальным душком, – Ростропович, Цель и иже с ними. Тогда как истинные наследники московской фортепианной школы Нейгауза и Гольденвейзера – такие, как, например, Арнольд Куча и другие виртуозы Москвы, те, кому было недосуг сколачивать скандальное реноме в буржуазной прессе в надежде когда-нибудь нажиться на иудином капитале, не удостоились выбора американского дяди.

В-третьих, это всё ещё полбеды, если распределение прибытка, на который очевидно обречён проект, не было бы обтяпано настолько келейно. Как если бы вокруг «Останкино» ничего и никого не существовало.

– А как надо было его обтяпывать? – спросил Тристан Дел в кабинете министра культуры, куда его пригласили на следующее же утро по прибытии и даже прислали чёрную «Волгу» с маячком, чтоб примчать в объезд светофоров.

– Прежде всего создать министерскую комиссию по подготовке издания, – ответил Арнольд Куча, кивнув на министра, сидевшего рядом за массивным столом.

Его дубовая плита была до блеска отполирована в тех местах, где по ней ёрзали локтями поколения членов министерской коллегии, начиная ещё с Луначарского.

– Во главе с вами, как я понимаю? У меня даже нет сомнений в том, как именно такая комиссия предложила бы распределять прибыль.

Стены кабинета министра культуры СССР можно назвать бывалыми. В иные времена после визита сюда кое-кто нет-нет да и постреливался.

Тем более оскорбительна была на этом фоне такая дерзкая ехидца.

– Так мы далеко зайдём! – ещё два часа после отъезда Дела шипел Куча в кабинете министра культуры, колотя воздух самыми прославленными руками московской фортепианной школы.

И грохнуло.

«Распродавая за гроши бережно хранимое наследие Родины заокеанским культуртрегерам, мы далеко зайдём!» – писала наутро после визита Дела в Минкульт газета, в 91-м потерявшая приставку «советская», но и только.

А уже через неделю на эту тему клокотали все, от газетки для электричек «Мои 6 соток» до флагманов совпечати, несмотря на крайнюю занятость последних в смертельной схватке за редакционную недвижимость и санатории.

Вот на каком фоне ко мне в прямой эфир попросился Куча.

«Останкино» тогда ещё само было огорошено собственными силами, открывшимися после большевиков.

Взять хоть бы прямой эфир – выходит, телевидение не кунсткамера с засушенными уродцами, оно может жить. Собственно, оно само и есть жизнь, причём как внутри, так и снаружи кинескопа. Теперь, как жизнь, оно непредсказуемо и сразу набело, не исправишь.

И как жизнь наполняли разные голоса, так и прямой эфир теперь можно было наполнить разными мнениями, что я и делал. И с хмельным от внезапно свалившейся свободы восторгом купался во всполохах словесных битв, ещё пару лет назад в эфире немыслимых.

Вот на что рассчитывал Куча, рассевшись в моей прямо-эфирной студии.

И когда ассистент режиссёра объявила минутную готовность до выхода на всю страну, убедившись, что поменять ничего уже нельзя, он заявил мне:

– Вы здесь гордитесь прямым эфиром?

– Гордимся.

– Смотрите, я приготовил для вас сюрприз, который раскрою только в этом вашем прямом эфире.

– Отлично! Предупреждаю: я тоже.

– Да, но мой может оказаться для вас и вашей передачи смертельным. Не боитесь?

– Делайте, что считаете нужным. Но и меня не обессудьте.

Три пальца, два, один, указательный в лицо – эфир!

– Здравствуйте! Апофеоз прямого эфира: через минуту мы увидим, как под пальцами одного из самых прославленных пианистов планеты Арнольда Кучи родится уникальная трактовка «Баркаролы» Шопена, одной из самых трудных пьес мирового репертуара!

И хотя титаническими усилиями администраторов программы добытый и доставленный в студию лучший в Москве рояль был готов изойти звуками, пианист к нему не спешил.

Наспех поздоровавшись со зрителем, он выпалил в эфир тщательно отрепетированную пламенную тираду, обличающую шайку останкинских христопродавцев, за жалкие гроши сторговавших чужакам сокровища, на которые не имели никакого права, ибо те принадлежат всему народу.

– Заокеанские аудиофилы с большой дороги и их останкинские прихвостни даже не посчитали нужным обратиться к законному владельцу прав на эти сокровища – к русскому народу, – моржом ревел в прямом эфире Куча. – Кто же это, как не пираты?

– Позвольте, вы только что назвали хозяином этих сокровищ народ. Тогда кем же назвать Минкульт СССР, который все полвека советской власти налево и направо торговал этими же сокровищами, как своими, присваивал полученные барыши и не заморачивался ни авторскими, ни исполнительскими правами? И уж меньше всего спрашивал владельца, кем вы тут провозгласили народ, – сказал я.

Куча уставился мне в лоб.

– Ах вон оно что! Вы – часть останкинской шайки! – осенило его. – А я-то купился на дырявую тряпку «свобода мнений» при входе в эту студию! «Так! Отрезвился я сполна!» – как сказано у классика. Ну что же, вот сюрприз, о котором я вас честно предупредил. В начале передачи вы объявили, что я сыграю одну из самых трудных пьес Шопена – «Баркаролу». Так вот, Шопена я сыграю. Но не трудную для меня, а смертельную для вас пьесу. Я сыграю в вашу – не честь, её-то у вас, новых останкинцев, отродясь не бывало! – а в вашу память «Похоронный марш». И прежде всего он прозвучит лично по нынешнему начальнику «Останкино». Недолго ему осталось. А если после этого он оставит в живых ещё и вашу фарисейскую передачку, то лишний раз признается в собственном скотстве и беспринципности.

И Куча вдарил.

Ещё пару лет назад после его слов марш действительно был бы похоронным как для передачи, где такое публичное «неславабогу» возможно, так и для Председателя Гостелерадио СССР, который попустительствовал-попустительствовал, да и допопустительствовался. Он это знал и уничтожал врага по всем законам сусловско-фурцевскогого боевого устава.

Но в «Останкино» уже были другие времена.

И ничего, кроме:

«ТУ-104 – самый лучший самолёт,

Сто пассажиров на борт он себе берёт» – внутри меня не родилось.

Эти слова народ положил на «Похоронный марш» Шопена после того, как рухнул первый советский реактивный лайнер. Это был бомбардировщик, приспособленный для гражданских перевозок. Он прославлялся как живое воплощение заботы партии о советском пассажире настолько назойливо, что стал этого пассажира раздражать.

Об этом и стих.

Именно он-то и звучал в душе советского человека всякий раз, когда к Кремлёвской стене отправлялся очередной орудийный лафет с кремлёвским старцем на борту. Тогда из телевизора Шопен раздавался довольно часто, потом на какое-то время затих.

А теперь вот неожиданно проснулся и в новом телевизоре.

– Проникновенно. Чувствуется задетость за живое, – подытожил я исполнение. – Но если помните, я тоже предупредил вас об ответном сюрпризе. Вот он. Встречайте – Тристан Дел!

И из глубины студии в свет вышел Трис, только что приземлившийся из Лос-Анджелеса инкогнито, специально для прямоэфирной дискуссии.

Но она не состоялась.

– Дерьмо! – рявкнул на всю страну Куча. – Вы обманули меня! Вы пригласили меня якобы сыграть Шопена, а сами подготовили провокацию!

– Так не я ли с Шопена и начал, а вы вместо этого предпочли…

– Я предпочитаю одно: принародно назвать вас подлецом и дать слово никогда больше не подать вам руки, как и никогда больше не переступить порога воровского притона, в который вы превратили «Останкино»!

И вылетел из студии, по пути натыкаясь на осветительные приборы, отчего из глубины студии в прямой эфир летел отборный бирюлёвский мат.

А ведь начало передачи не обещало зрителю ничего хорошего.

Зато теперь она стала такой близкой миллионам, что рейтинг достиг космических показателей.

Чем, разумеется, охотно воспользовался Тристан, получивший в безраздельное владение добрый час прямого эфира, идеально разогретого Кучей.

И был, кажется, обескуражен нежданным подарком судьбы.

Он-то готовился к прямоэфирной схватке, чтобы в ходе её окончательно решить судьбу проекта «Сокровища “Останкино”» в общественном сознании. А вместо этого безо всякого боя получил трибуну для монолога победителя.

Это был голевой пас судьбы, и Тристан послал мяч в девятку. В студии прямо ощущалась бурная реакция миллионной аудитории по ту сторону кинескопов.

И в эпизодах, где речь шла о рождении останкинских бобин со всеми кознями вокруг конкурсов и званий, доносами, садомазохистской процедурой бесконечных худсоветов, чья главная продукция – запреты на всё, что можно записать на плёнку. И если запись всё-таки удавалось сделать – не дай бог ей оказаться незаурядной! Такая плёнка либо немедленно запрещалась, либо ссылалась на недосягаемую никем при жизни бобины полку.

Жизнь эта, как известно, была недолгой.

И в описании медленной смерти чудом сделанных и чудом сохранившихся записей в бесконечных лабиринтах «Останкино» Тристан достигал поистине ленинской изобличительности.

Масла в публицистический огонь добавляло присвоение Советским государством в лице Минкульта и иже с ним девяноста процентов любой выручки от любого международного исполнения кем бы то ни было, чего бы то ни было, где бы то ни было.

На самую далёкую от музыки аудиторию безотказно сработало описание практики награждения ярчайших представителей ковёрно-кремлёвской исполнительской школы бесплатной городской и загородной недвижимостью и безлимитной пайковостью при поддержании заработка остальных музыкантов страны на отметках, близких к измерительной погрешности.

Так и получилось, что после бескровной победы Тристана Дела в прямом эфире оковы пали, и серия «Сокровища “Останкино”» выпорхнула на мировой рынок, теперь не сдерживаемая никем.

Так и получилось, что бурный, мятущийся «Третий» Рахманинов в трактовке замурованного до конца жизни Целя попался на глаза кинопродюсеру Джорджу Мак-Лири.

– Это готовое кино! – шлёпнул он по коленям и позвонил команде сценаристов.

А когда через три года голливудский актёр Патрик О’Грейди получал Оскара за роль пианиста в фильме «Третий Рахманинов», в зале рядом с Тристаном и Папой Сидом сидела вдова Иллариона Целя.

И звучал отрывок теперь уже всемирно известного исполнения, добытый в подземных рудниках «Останкино».

А вот Куче верность слову оказалась не по карману.

Держался годика с пол, но гонорарный голод не тётка. В конце концов дунул в «Останкино» на всех парах.

И исправно переступал его порог до самой смерти, изо всех сил стараясь, чтобы это случалось почаще, как в старые добрые времена. Для этой цели надо было поддруживать со всеми, у кого популярные эфиры с гостями.

Поэтому, завидя меня в коридорах «Останкино», церемонно жал руку и заговорщицки подмигивал:

– «ТУ-104 – самый лучший самолёт»…

Колдун Кулебякин

Чтобы разговор о телевидении был полным, надо бы немножко мистики. И вот вам новелла с колдунами и кикиморами.

С первых дней на земле за каждого из нас бьются три главных искусителя рода человеческого. Любая судьба – результат того, какой из них одержал победу.

Это демоны власти, денег и славы.

Они взаимоисключают друг друга.

Например, для того, кто одержим демоном денег, одержимый духом власти – кретин. Ну не смешно ли: когда умер победитель в самой грандиозной войне в истории человечества и как результат властитель половины планеты, его личное имущество уместилось всего в три коробки. Оно состояло из шести военных кителей, двух шинелей и будильника в виде лисы с отбитым ухом.

Не найдёт он общего языка и с тем, кого обуревает демон славы. Вы читали хоть одно интервью Абрамовича? Ещё чего, ведь деньги любят тишину.

От разногласия между демонами страдает человечество. Так, именно из-за них мы считаем Чехова королём короткого рассказа. А ведь сам он всю жизнь мечтал написать крупный роман: на дворе стояла эпоха Толстого, и без большого полотна настоящая писательская слава была немыслима. Когда же Антон Павлович объявил о своём решении бросить всё и засесть за эпопею, с противоположного конца семейного стола раздался голос отца, который, хоть и давно жил в столице на деньги послушного сына, в душе оставался неудачливым лавочником из Таганрога.

– Антон, – сказал он. – А издатель романа так же будет платить тебе восемь копеек за строчку, как юмористические журналы?

– Нет, папа.

– Чтобы больше я не слышал о романе.

Так мы остались без национальной эпопеи от Чехова. А жаль. Наверняка было бы умно и колко.

Демоны – нечистоплотные конкуренты, они переманивают людей.

В донской юности мы со сверстниками восхищались виртуозной игрой одного гитариста чуть постарше нас. Хотя его фамилия звучала торжественно – Эфроимский, – весь Ростов любя звал его Фимой. Мало того, что он летал по грифу, как Блэкмор, ещё и пел, как Клэптон.

А при первом же взгляде на этого белокурого красавца с ясными глазами становилось понятно, что по нем сохнет слава. На городской танцплощадке мы слушали его, разинув рты, и, зная такое дело, он закатывал получасовые гитарные соло вопреки танцевальному регламенту.

В то время я выколачивал прибавку к стипухе, барабаня на свадьбах, и пару раз халтурил с ним.

– Серый, а почему ты не едешь в Москву? – спросил я его в минуту передышки между песнями.

– Зачем?

– Как зачем? А слава?

– Ссышь ты? Пугачева «Звездное лето!» – в воздухе над эстрадой завис пьяный четвертак.

– Уже делается, – тренированным жестом Фима перехватил купюру, и в следующий миг она приземлилась в висящий на микрофонной стойке мешок с гонораром группы.

– Лучшая слава, старик, вот это, – кивнул на мешок Фима и знакомым всему городу голосом принялся отрабатывать пьяный четвертак:

– «Сру чайком,

Играю в прятки…»

Не знаю, где он сейчас.

А я вот пишу эти строки.

И раз вы их читаете, – а наверняка ещё любите веселить и тайком поете в фен, – мы оба с вами подвержены влиянию демона славы.

Но если адепты соседних паств без риска проснуться в каталажке не могут ответить, откуда взялись у одного миллион, у другого власть, наш с вами демон раздает свой главный актив – славу – весело и принародно.

И мы знаем где. На телевидении.

Смотрите как.

В первый же год короткой русской свободы командой телетимуровцев под предводительством одного из создателей «Взгляда» Анатолия Малкина мы получили в передел четвертый канал советского телевидения. Первый постбольшевистский теленачальник, гробовщик партийной печати Егор Яковлев поручил воскресить его к жизни. Что означало выстругать из дубового истукана живого и дерзкого Пиноккио.

Это оказалось нетрудно.

Любой телевизионный канал – даже такой убитый, как четвертый учебный при большевиках, – настолько хочет жить, что расправит крылья сезона через полгода, если только ему не будут мешать владельцы.

Позвольте распространиться на эту тему. Как знать, возможно, читающему эти строки придётся когда-нибудь решать схожую задачу – запускать крупный, доселе невиданный телевизионный проект. Но даже просто зрителю это чтение полезно: пусть не думает, что у нас там всё просто.

Итак, за то время, что я участвовал в спуске со стапелей восьми телеканалов разного водоизмещения, удалось сформулировать три закона создания любого масштабного телепроекта.

Закон номер раз:

ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕСТЬ ДЕНЬГИ – У ТЕБЯ НЕТ ВРЕМЕНИ

Пояснение: как только телевизионщик – продюсер, режиссёр, ведущий, сценарист, оператор-постановщик – получает репутацию в профессии, рано или поздно раздаётся звонок:

– Старик, есть новый проект – это шанс! Ежедневный эфир, бабла от пуза – набирай хоть всё «Останкино», технику жопой ешь! Такого ещё не было, соглашайся!

Телегаврош соглашается не раздумывая, стреляный останкинский воробей пытается разобраться, где крюк.

Он обычно вот где: эфир в таких случаях через три недели.

При этом если не будет качества, устраивающего всех, проект либо просто не выйдет, либо закроется через пару выпусков. И виноватым сочтут вас.

У меня так было, и не раз.

Исстари повелось, что качество телепродукции оценивают люди с внешностью злодеев из индийских фильмов. Раньше это было так потому, что жизнь «Останкино» оплачивалась золотом партии, и следить за его тратой поручалось верным сыновьям революционного пролетариата и трудового крестьянства, особо закалённых в классовых боях. Пусть эти бои происходили в основном в коридорах Старой площади, от того они не были менее жестокими, что и отображалось на выбитых киркой в скале лицах их участников.

Сегодня, когда деньги имеют углеводородное происхождение, к унаследованной от большевиков непромокаемости принимающих решение лиц, – большинство из них ведь тоже родом с пролетарских окраин далёких городов, – добавилась и ревность к каждому нефтедоллару, полученному вами вместо них.

Ясно, что на этом фоне принимать во внимание ваши доводы про то, что «за три недели просто невозможно сделать лучше, это вполне оптимальное качество для выхода в эфир, а по ходу дела наберём обороты, и тогда…» будет просто невыгодно.

Вопрос: почему же при всём опыте и знании описываемых законов, когда бы ни раздался подобный звонок, самый стреляный останкинский воробей всегда соглашается?

Боюсь, это тема отдельной книги. Коротко можно так: потому, что телевизионщик не профессия.

А каста.

Закон номер два:

ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕСТЬ ВРЕМЯ – У ТЕБЯ НЕТ ДЕНЕГ

Пояснение: если в уютных богемных кафе в компании единомышленников вы фонтанируете идеями по поводу прорывного проекта, который революционен настолько, что такого у нас на ТВ до сих пор не видели… скорее всего, у вас нет денег. Ведь если такого никто не видел, значит, такого никому из тех, кто даёт деньги, и не нужно.

Побеждают здесь так: выводят проект в эфир почти бесплатно, опираясь исключительно на мозги и опыт. После чего, если сама идея первоначально была стоящей, спустя пару эфирных месяцев зритель остро чувствует, что всегда хотел видеть у себя на экране именно такой телепродукт и жалеет годы, зря прожитые без него. Вы же становитесь миллионером.

У меня было и так.

Закон номер три:

ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕСТЬ И ВРЕМЯ, И ДЕНЬГИ, ТЫ В ЖОПЕ

Постарайся выгрызть честно заработанные постановочные, – что, скорее всего, будет непросто, – и отползай как можно скорее. Ибо над твоим телепроектом висит самое страшное проклятье – его владелец.

Пояснение: можно, конечно, думать, что олигарх даст вам свободу телетворчества. Вот теперь-то вы сможете выполнить завет мятежного Петра Алексеевича кн. Кропоткина, данного им молодежи за три месяца до голодной смерти. Мы уже говорили о нём, не грех повторить и здесь: «Насаждай вокруг себя жизнь!» Причём сделать это телевизионными приёмами, от новизны и смелости которых у всего «Останкино» перехватит дух.

Как бы не так.

Посмотрим в глаза логике. Некто делает то, что на Западе называется крупной инвестицией, а в России подгоном кучи бабла, и покупает крупный телепроект – канал или передачу, ежедневно идущую в прайм-тайм. При этом его куча распускает весь веер зловоний, из которых запах пороха – самое безобидное. От тюрьмы его спасает только то, что кучи полицмейстера и прокурора пахнут так же. Однако понятно, что такое положение дел не вечно и имеет предсказуемый финал, как и судьба самого прокурора.

Зная всё это, мы вправе предположить, что владелец канала купил его для приобретения собственной, а не вашей выгоды.

В случае с телетоваром такая выгода может как исчисляться во вполне нефтегазовых размерах, так и не исчисляться, но от того быть не менее привлекательной. Такой нематериальный телеактив называется репутационным менеджментом. То есть популярный – читай: влиятельный – телепроект вкладывает в руки его владельца уникальный механизм надувать собственную и сдувать чью угодно репутацию.

Заметьте, делать всё это он будет вами.

Ваше лицо, голос, профессиональные навыки и таланты, ваша общественная репутация, – всё это отныне его плоскогубцы и набор отвёрток.

А то и ледоруб.

В случае, если владельца канала интересует только барыш, вам придется заниматься попсой.

Попсой называется искусство за деньги кривляться по выходным.

Конечно, необязательно по выходным, можно ещё и по пятницам. А если по жизни незатейлив, то и кривляться особо не придётся.

Неизменно первое и главное: за деньги.

А толпа не покупает билеты на шоу, где её унижают. Вот почему умные передачи выходят в эфир, когда костяк аудитории спит. Прайм-тайм отдаётся тем передачам, которые показывают публике, что есть кое-кто и поглупее.

Но ведь вряд ли владельца телепроекта интересует только барыш, иначе он продолжал бы приторговывать продуктами гниения динозавров и в ус себе не дул. Так нет же, он полученные таким образом барыши употребил на такое неспокойное дело, как телик. Значит, намерен глушить кого-то, кого ничем другим не возьмешь.

И как уже говорилось, глушить он намерен вами.

Вашей репутацией у зрителя.

Репутацией ваших детей и внуков.

Ведь камера – рентген. Ещё до того, как вы откроете рот, она покажет, что вы пришли в студию врать за деньги.

Ещё ни один из подлатавшихся таким образом не возвращался на высокие телеорбиты, как ни в чём не бывало. Что всего обиднее, в дерьмо такой коллега полез ради детей, а они-то, неблагодарные, готовы сменить фамилию, только бы не слыть детьми телезасранца.

Я это видел тоже.

Но вернёмся в девяносто второй.

Коллектив Четвёртого канала «Останкино» просуществовал без малого целых два телесезона без владельцев, а значит, без цензуры и иезуитства прежде, чем в кремлёвских коридорах они всё-таки возникли со всем набором характеристик, описанных выше.

Что же нам удалось успеть за короткий, но яркий, как жизнь солнечного протуберанца, период аномалии, своего рода 31 июня мирового телевидения?

Одной фразой я ответил бы так: Чётвертый канал впервые за всю историю «Останкино» привёл в эфир простого человека.

– Эк занесло! – скажут иные. – Простые люди в изобилии населяли экран ещё со времен товарища Сталина.

Объяснюсь.

Конечно, Дуся и Маруся Виноградовы наперегонки со Стахановым исполнительно оттарабанивали лучезарные речёвки перед камерами ещё при товарище Сталине. Но доказывать, что это и есть безыскусные голоса народа, могли бы только авторы таких речёвок. И то затем только, чтобы не возвращать гонорар.

С появлением в жизни телевидения эстафету героев кинохроники подхватили сталевары и доярки. Наполненные их уверенными в победе коммунизма голосами «Время», «Новости» и «Огоньки» у самих этих доярок и сталеваров вызывали в лучшем случае гомерический хохот, а то и стыд перед соседями.

О том, что в «Останкино» есть телефон, и по нему можно высказаться на всю страну, набрав номер внизу кадра, зритель узнал ровно семьдесят лет спустя победы Великого Октября в программе «Взгляд».

Но и тут страна ещё не слышала своего голоса. Его слышали только ассистентки программы. С виду вылитые секретарши, за перегородкой они аккуратно протоколировали телефонные высказывания и наиболее интересные из них передавали ведущим прямо в эфире, прямо на глазах у обомлевшей от такой смелости страны.

В девяносто третьем пришло время уже не обомлеть, а прямо-таки остолбенеть. В том числе человеку, который сам был символом обрушившейся на страну свободы.

Президенту Ельцину.

– Мне тут рассказали, что на телевидении есть такая программа «Времечко», – сказал он принародно, и газеты тут же растиражировали его искреннее изумление. – И туда прямо во время эфира может позвонить любой. Это что же, я могу прямо с улицы набрать «Останкино» и сказать что угодно на всю страну?!

То есть его смелости хватало на то, чтобы вздёрнуть над Лубянкой почти век державшего в страхе планету Железного Феликса, но чтобы русский человек открыл рот на всю страну… это было выше понимания хоть и «трубача у врат зари», но всё же выпестованного партхозактивом.

Между тем именно вокруг прямоэфирного телефона я предложил коллегам построить работу нашего Четвёртого канала. Ведь это означало бы открыть доселе наглухо законопаченные шлюзы, через которые в останкинскую студию хлынет жизнь как есть, неотрепетированная, непредсказуемая и на глазах рождающая новое. И это будет круговорот жизнеутверждающей энергии: с экрана телевизора она вернётся обратно, ободряя людей с радостью рождать новое в своем будничном дне.

Это было бы посильным служением идеям Шамбалы в том виде, как они изложены в повести «Семь дней в Гималаях» Валентина Митрофановича Сидорова: «Идут вперёд только утверждая, но не отрицая. Не борьба со страстями должна занимать внимание человека, а радость любви к Жизни, благословление Её во всех формах, стадиях и этапах бытия».

Каково же было моё удивление, когда в доставшейся нам в наследство от большевиков телестудии было всё – закупленное через третьи страны в обход запрета на поставку технологий в СССР съёмочное оборудование, гигантское студийное, застудийное и подстудийное пространства, джунгли световых приборов на потолке…

Не было только телефона.

То есть телефонный аппарат, конечно, на режиссерском пульте стоял…

– Но в эфире вы его не услышите, – сказал Матвей Ганапольский, работавший одновременно и на «Авторском телевидении», и на радиостанции «Эхо Москвы».

– Как не услышим? – оторопели мы с Малкиным. – Так вот же телефон!

– Говорите в него, сколько угодно, но разговор останется между вами. Чтобы в нём поучаствовал ещё и зритель, нужен аппарат, который принимает сигнал, как обычный телефон, но делает его слышным всем. Он называется гибрид. Приходите к нам на «Эхо» его посмотреть. Боюсь, больше его увидеть просто негде.

И действительно – зачем большевикам был бы нужен этот самый гибрид?

Чтобы кого слушать по телефону?

Голос простого советского человека?

Да единственная задача, ради которой была построена самая высокая башня на планете, как раз в том и состояла, чтобы заткнуть ему рот. Всё, что надо, за него скажут те, кто надо.

А именно:

– политобозреватели Гостелерадио с веками, как у гоголевского Вия;

– журналисты-международники, эти профессиональные копатели в мусорных ямах гниющего Запада, готовые сожрать с потрохами собрата-конкурента, если тот может помешать поскорее уехать в командировку к вожделенным кучам и покопаться подольше;

– дикторы Гостелерадио, похожие на экспонаты мадам Тюссо, к которым подвели звук: полузастёгнутый костюм немарких цветов, полунаклон, полуулыбка, велюровый рокоток: «В Центральном комитете партии в четверг состоялось…»

– список тех, кому можно говорить на всю страну, завершают корреспонденты Гостелерадио на местах. Но те испокон веков присылали репортажи в записи, чтобы можно было отредактировать – «покоцать», говоря по-останкински. Никаких неожиданностей.

И если уж прямой эфир был неизбежен – футбол, парад или космодром, – то для этого страну опутали радио-релейными линиями. Они состояли из ретрансляторов сигнала, находившихся в прямой видимости друг друга. Если это было невозможно, сигнал отражался от тропосферы, как называются турбулентные и слоистые неоднородности в нижних слоях атмосферы.

То есть большевик хоть в слоистые неоднородности был готов улететь, лишь бы обогнуть сигналом простого человека и не дать ему встрянуть в телевещание.

В неинформационной студии же гибрид был и вовсе немыслим.

Кто будет звонить?

В какую передачу?

Вот на Четвёртом канале «Останкино» мы впервые в истории советского телевидения её и придумали.

Притом не одну.

Упомянутое Ельциным «Времечко» – из их числа.

И здесь на авансцену вплывает фигура Льва Новожёнова во всем темно-синем и мягком, потому что это писатель. Его стиль – тоже гибрид. Это сардоническая ухмылка c грустью в глазах.

Когда в 1981 году я приехал ещё даже не в Москву, а в подмосковную районку, он был страшно знаменит в столичной богеме, руководя еженедельной страницей юмора в самой прорывной тогда в СССР газете «Московский комсомолец». Прорывной, потому что только она могла позволить себе отдать целую страницу под очерк о Джоне Ленноне и… под новожёновские выкрутасы.

Это благодаря ему уже следующий год московской жизни я встречал полноправным её сотрудником.

– Дима, – сказал тогда Новожёнов. – Я прочитал ваши фельетоны. Из вас может выйти неплохой писатель…

Я просиял.

– …А может и не выйти.

Я сдох.

– Гарантий нет. Всё зависит от вас.

И настоял на моём приёме на работу.

Десять лет спустя пришла пора платить по счетам.

– Лёва, – сказал ему я, уже в качестве новоиспечённого теленачальника. – Переходи на работу в «Останкино». Мы с тобой сможем родить новое телевидение … – И специально пожевав, как он десять лет назад, закончил фразу: – …или не сможем. Гарантий нет. Но кем надо быть, чтобы не попытаться – в следующий раз такой шанс выпадет только через сто лет.

– Я готов, – не раздумывая, сказал с этой секунды уже бывший знаменитый и влиятельный колумнист всё ещё самой читаемой московской газеты.

Тот, кто неделю спустя купил «МК», мог с удивлением прочесть на последней странице: «Всех кто хотел бы работать на телевидении, в следующее воскресенье приглашаем на собеседование по адресу: 127000, Москва, улица Академика Королёва, 12. “Останкино”».

– Так как раньше на этом месте печатался Новожёнов, – должно быть, решил такой читатель, – наверняка это его шутки.

И да, и нет. За объявлением действительно стоял Новожёнов, но уже в новом качестве. Это были не шутки. Мы на полном серьезе отодвинули скалу, испокон века преграждавшую вход в святая святых империи – «Останкино».

Добро пожаловать в касту.

В следующее воскресенье «Останкино» опоясала очередь. Для этих мест ничего нового – по праздникам такая вытягивалась у входа в Концертный зал. Но сегодня впервые за всю историю телецентра очередь выстроилась не у парадного № 1, а у служебного подъезда № 17.

Это пришли менять касту:

– лётчики, мечтавшие о сверхзвуковых полетах, но вынужденные на земле забивать козла, потому что в баках их истребителей не было горючего;

– врачи, мечтавшие о спасении людей, но вынужденные отложить это занятие из-за перебоев с физраствором;

– учителя, мечтавшие о славе Сухомлинского, но взамен вынужденные ежедневно повторять подвиг Корчака, по пути в газовую камеру отвлекавшего детей от мрачных предчувствий. Причём так же, как он, бесплатно;

– ещё недавно специалисты по Японии, а сегодня ярмарочные торговцы из Лужников, вынужденные незаметно пристраивать томик Ясунари Кавабаты между ящиками с китайскими пуховиками.

А главный художник и вовсе пришел на канал в школьном пиджаке на голое тело. Почитайте новеллу «Серёжа» – там я рассказываю, где и как он нашелся.

О существе этого времени говорит такой факт: только скрипачи и доктора в девяностых работали по специальности. Банкир Фридман, комик Грушевский и политик Сурков окончили Институт стали и сплавов. Телеикона Эрнст – биолого-почвенный. Миллиардер Абрамович по специальности лесотехник. Впрочем, мы не можем утверждать, что он вообще окончил институт в Ухте… в силу неважности этого утверждения. В девяностые вся страна училась жить заново, как если бы не было ничего за плечами. Поэтому почти у всего нашего поколения в дипломе написано одно, а в налоговой декларации другое.

И «Останкино» повторяло эту общую траекторию.

Гибрид нам спаяли на оборонном заводе за копейки, просто чтобы не умереть от скуки – завод-то тоже стоял без дела. Внимательно выслушав нас, главный инженер спросил:

– Сделаем, вопросов нет. И не такое паяли. Единственный вопрос: а зачем вам это нужно?

То есть когда научно-производственный коллектив этого НИИ позволял советским атомным подлодкам в Чёрном море слышать переговоры дорожной полиции в Аризоне, это было адски сложно, но хоть понятна цель. А вот зачем бы «Останкино» слышать собственного зрителя, советской оборонке было непонятно.

И действительно – зачем?

У меня тогда не было вразумительного ответа. Нет его и сейчас. И раз уж эта новелла мистическая, в этой области объяснение и поищем.

Вот оно: Малкин, Новожёнов, я, а также отставники и не вписавшиеся в вираж времени бюджетники, безработные оборонщики и студенты-недотыкомки – все, кто набились через внезапно приоткрывшуюся дверь служебного подъезда № 17 «Останкино» к нам на Четвёртый канал, – просто попали в резонанс с Телевизионным Эгрегором.

– Это что за чёрт? – спросите вы.

Задай вы этот вопрос Даниилу Андрееву, тут же узнали бы, что «под эгрегорами понимаются иноматериальные образования, возникающие из некоторых психических выделений человечества над большими коллективами. Эгрегоры лишены духовных монад, но обладают временно сконцентрированным волевым зарядом и эквивалентом сознательности. Свой эгрегор имеет любое государство, даже Люксембург».

Представляю, сколько веселых минут провели надзиратели Владимирского централа, где Андрееву в откровениях страница за страницей открывалась «Роза Мира» – книга, которую я только что процитировал.

Если же вслед за владимирским вертухаем вы спросите:

– Что, хрен, за роза ещё? – мгновенно прозвучит отрепетированный тут же на шконках ответ:

– Розу Мира можно сравнить с опрокинутым цветком, корни которого – в небе, а лепестковая чаша – здесь, в человечестве, на земле. Её стебель – откровение, через него текут духовные соки, питающие и укрепляющие её лепестки. Роза Мира осуществляет новое отношение к природе, к истории, к судьбам человеческих культур, к их задачам, к творчеству, к любви, к путям космического восхождения, к последовательному просветлению Шаданакара (Земле со всеми её оболочками, включая мыслящую).

Пристраиваясь к Андрееву, предположу, что где-то в астрале вместе с другими эгрегорами России вышел из комы и наш, телевизионный. Чем объясняется как самое рождение, так и вся последующая жизнедеятельность коллектива Четвёртого канала. Говоря андреевской метафорой, через нас, как аромат через лепестки, по всему «Останкино» разносилась энергия проснувшегося и теперь жадного до жизни Телевизионного Эгрегора.

Вот, например, как.

Четвёртый канал ещё только зрел в разных недрах.

В частности:

– в глубинах оборонного НИИ паялся гибрид;

– в глубинах декорационных цехов выдувалось из пластика то, что до сих наполняло глубины сознания художника Серёги Тимофеева;

– в глубинах редакторских кабинетов мы с Новожёновым в окружении новобранцев вырабатывали новый стиль журналистики об Акакии Акакиевиче новых дней – весь мир потом узнал её как «Времечко»…

…но что-то показывать надо было уже в первую неделю нового телесезона. Лето прошло, двадцать миллионов зрителей вернулись в дома. Нельзя, чтобы в первую постсоветскую осень они уставились в унылый экран и в сердцах заявили:

– Раньше хотя бы развлекали.

Пока в недрах коллектива нового канала зрел революционный контент, на восьмом частотном диапазоне, как на профессиональном языке называлась «четвёртая кнопка», по старинке шли зарисовки «Осень на Кубани», перемежаемые дикторскими объявлениями о том о сём.

«Вот здесь мы входим!» – решил я.

Советское дикторское включение представляло собою натюрморт[8] из восковой фигуры, перебиравшей губами на фоне занавески цвета армейских кальсон. Если нельзя поменять восковую фигуру на живую, – слишком смело для первого постсоветского телесезона, – то можно хотя бы поменять занавеску.

На что?

Вот на что.

Главрежем канала я был назначен уже будучи известным телережиссёром-модернистом. Вместе с Андреем Столяровым мы раздвигали представление о пластике и горизонтах телевизионного кадра, благо творческое объединение «Авторское телевидение» (сокращенно АТВ) было теплицей для экспериментов. В этой теплице под ободряющие оценки Киры Прошутинской и Анатолия Малкина – повторюсь, стоявших у истоков легендарного «Взгляда», – в девяностых и родилось всё то, что в ХХI веке составит основу профессии.

Достаточно только перечислить некоторые фамилии наших соратников по АТВ – Познер, Парфёнов, Ургант, Канделаки, Кортнев, Пельш, Угольников, Кононов… Если кого не назвал, достаточно посмотреть титры всех сегодняшних телехитов: их будут открывать выходцы из АТВ.

Но эстетический прорыв в телережиссуре немыслим без компьютерной графики. И вместе с друзьями-компьютерщиками я создал первую студию компьютерной графики «Пчёлкин глаз». Вот вместе с художниками своей студии я и нарисовал картинку на замену попоне цвета кальсон.

Мы шли от противного.

Если существующая картинка с диктором вызывала у зрителя приступ клаустрофобии, то наша картинка, на-оборот, изображала бескрайние горизонты.

Если диктор ЦТ СССР вынужден сидеть на фоне блек-лого сукна, наша картинка имела насыщенные цвета. Превалировал невиданный ранее тон индиго. Так как к тому времени мне уже пришлось поездить по миру и даже поработать с телевизионными мастерами планетарного масштаба, я знал, что делать фон за диктором контрастным и бойким на цвета, как цыганское одеяло, безграмотно, от этого кадр становится плоским. Поэтому на нашей картинке бескрайний горизонт тонул в загадочном индиго-тумане. Картинка получилась очень несоветская, она отчётливо передавала мое восхищение полотнами Макса Эрнста.

Теперь вопрос, как поместить её в кадр позади диктора.

Для такой цели телемашинерия располагает хромакеем, сегодня это слово известно даже детям. Мы можем заставить технику «не видеть» какой-нибудь цвет, и в закрашенных им областях нашей основной картинки проявится другая. Чаще всего таким цветом выбирают синий или зелёный – подальше от цветов человеческой кожи.

Иначе человек на хромакее будет «рваться» – так мы называем положение, когда телетехника сама не «догоняет», где заканчивается человек и начинается фон. Либо человек плохо освещён, либо техника недостаточно чувствительна к цветам. В результате человек или предмет, – в случае с советским диктором разницы нет, – на хромакее выглядит изгрызанным Годзиллой. У него отсутствуют гигантские куски.

Борются с этим, либо изменяя освещение объекта, либо крутя ручку, отвечающую за цветовую чувствительность. И если докрутили – у вас в руках мироздание.

Все объекты на телеэкране равноправны.

В этой фразе суть художественного телевидения. Берусь заявить: телевизионный режиссёр настолько талантлив, насколько глубоко он это понимает.

Например, слово может убить тирана, но не только звуком, как обычно. Будучи написанным ярким шрифтом, на телеэкране оно может копьём пронзить ненавистную фигуру или обрушиться на неё, как лавина камней, и выглядеть это будет убедительно.

Например, телеэкран сильнее любых аргументов способен вывести на чистую воду – врун может распинаться в одной части экрана, а в другой части зритель увидит опровергающий его видеоматериал. При этом обе части экрана будут полноправны – какая убедительнее, судить зрителю.

И если вместо привычной занавески за спиной диктора окажутся Висячие сады Семирамиды, зритель будет вправе полагать, что их до сих пор видно с балкона летнего дворца Саддама Хусейна, и именно оттуда сейчас вещает наша Валечка (Ниночка, Галочка и Игорь Леонидович).

Значит, хоть и понарошку, но мы вправе раздвинуть горизонты затхлой каморки второстепенного телеканала хотя бы за спинами его дикторов, чтобы зритель чувствовал: грядёт, и уже началось!

С этими идеями в голове и картинкой нового фона подмышкой я и пришёл в аппаратную, откуда велось дикторское вещание на четвёртый канал «Останкино», в здание напротив известного всем телецентра. Оно было построено специально к Олимпиаде-80, называлось ОТРК – Олимпийский телерадиокомплекс, – по всем правилам фортификационной науки соединялось с основным корпусом подземным переходом (между прочим, здорово пригодилось в 93-м при осаде «Останкино» большевиками) и несло на себе все признаки советской роскоши.

Это в его лабиринтах бьётся в истерике герой Фарады из «Чародеев».

Не беда, что крошечные редакционные кельи связаны муравьиными по высоте проходами. Зато в сердце здания – колоссальная лестница из белого мрамора с золотой мозаикой по стенам. Призванная символизировать поступательное движение общества, она беспрепятственно вела с первого этажа прямо на шестой, в зимний сад с попугаем.

И ещё над ней с потолка свешивалась монстроидальная белая сосуля, по форме и размеру – уд Циклопа. Поколения останкинцев бились над вопросом, что это?

Поначалу думали – кондиционер, но приходило лето, и эта догадка отпадала.

Иные предполагали, что это жгут проводов, которые после инсталляции импортного телеоборудования отечественными силами оказались лишними, свисали с потолка, вот их и закатали.

Самой правдоподобной представлялась канализационная гипотеза. С учетом уроков Чернобыля она же и самая опасная.

Видимо, разгадать энигму циклопического фаллоса в Олимпийском телерадиокомплексе предстоит будущим поколениям останкинцев.

И вот ранней осенью девяносто второго я прошел под белой сосулей ОТРК прямо в дикторскую аппаратную четвёртого канала «Останкино», тогда его название ещё писалось с малой буквы. Она располагалась в общей эфирной зоне с аппаратной программы «Время», поэтому вход преграждал особист с табельным оружием.

Я вынул новенькое удостоверение главного режиссёра – заместителя генерального директора четвёртого канала. Оно ещё робко хрустело, это был его дебют.

– Это что такое? Дирекция четвёртого канала… главный режиссёр… – сощурился охранник. – И куда вы идете?

– Как куда? В аппаратную собственного канала.

– А зачем?

– Хочу сделать там революцию.

Посмеялись.

А ведь это была сущая правда, в этот день я шел менять мир.

Правда и то, что блефовал: было опасение, что в аппартную свезли отслужившую свое рухлядь, и ни о каком хромакее речь идти не может.

Прямо с порога я понял, что аппаратная революцию выдержит. Посередине высился красавец-пульт, предназначенный, видимо, в дублеры пульту главной передачи страны – программы «Время», – а значит, при рождении умевший всё.

Но сегодня его необозримая рабочая поверхность с сотней ползунков и рычагов была покрыта ватрушками. Это полдничал выпускающий режиссёр, женщина лет сорока, работающая на выпуске программы «Время», а сюда присланная в перерыве. По-останкински – «отдиспетчированная».

В углу тихо притаилась технический директор аппаратной. Она провязывала ответственный ряд свитера для внучки. Сразу было видно, что за годы работы здесь она стала настоящим виртуозом фигурной вязки. К трем часам ждали диктора для очередного прямоэфирного включения.

Кто это будет, неясно, да и какая разница? Чем этот день отличался от остальных?

А тем, что за два часа до диктора в аппаратную пришёл я.

И с порога спросил, где операторы.

– Какие операторы? – режиссёрша даже подавилась ватрушкой. По её тону можно было понять, что уж кого-кого, а операторов в этой студии ждали меньше всего.

– Которым сегодня в три эфирить.

– Без четверти три и придут.

– Они нужны мне сейчас. Пригласите их на работу, пожалуйста.

– А вы кто?

– Новый главный режиссёр четвёртого канала.

– Мы вас не знаем, – не отрывая глаз от кропотливой работы, отозвался из угла мастер фигурной вязки.

– Это пока, – заверил я. И позвонил останкинскому начальству.

Ватрушки нехотя исчезли, вместо них так же нехотя появились два оператора-весельчака в «Пирамидах» – модной тогда варёнке с изображением верблюдов. Они были неотличимы, как Гога и Магога.

– Это новый главреж канала, – сказала им выпускающая, кивая на меня.

– Где? – не поняли ребята.

– Да вот стоит.

Пришла их очередь рассматривать мои джинсы.

Зрелище не вселяло доверия. Только что я взял приз на «Синевидео-4» – Четвёртом фестивале независимого кино и телевидения в немецком Карлсруэ, – и на радостях обрядился в модные там дырявые штаны с пёстрыми заплатками.

В пряничном немецком городке так ходили все, а в эфирной зоне «Останкино» я первый.

И уж во всяком случае, первый из виденных ими главрежей.

– Успеем сделать хромакей до трёх? – с места в карьер взял я.

Они молча переглянулись.

– Это невозможно, – прозвучало в вязальном углу.

– Почему?

– Технически.

– Я вижу пульт, и на нем можно всё. Ведь так? – Это уже к выпускающей.

– В принципе-то да… – замялась она. – Но у нас тут это не принято. Надо написать техзаявку на хромакей и всё отладить.

– Кому заявку?

– Ну, главрежу.

– Сегодня ваш день, вам чертовски везёт: он пришёл сам. Пишите заявку на моё имя. На этот раз её не будут футболить по «Останкино», а подпишут при вас. Есть ручка с бумажкой?

Выпускающая действительно написала заявку на отладку – по-останкински, технический тракт хромакея в эфирной студии, и ещё не отработанным почерком я поставил одну из первых своих резолюций на полях: «Утверждаю». Оказавшись таким образом за бронёй, выпускающая режиссёрша как-то оживилась. Видимо, и самой за многие годы осточертело рассматривать попону.

– Ребята, – сказала она операторам, – за выгородкой, по-моему, хромакей.

Огорошенные Гога и Магога побрели в крохотный дикторский павильон при студии, и сквозь стекло в стене было видно, как они удивлены тем фактом, что столько лет прослужившая верой и правдой по-останкински выгородка, а по-русски занавеска анилиновых цветов, оказывается, скрывала прекрасный синий фон. Нужно было только её отдёрнуть. Очевидно, он прилагался к Олимпиаде, а потом за ненадобностью забылся.

Неужели техдиректор студии этого не знала?

Видимо, знала. Но на двор катила осень, и внучке нужен был свитер.

Я же почувствовал себя Буратино, который только что пробил носом старый холст в каморке папы Карло и обнаружил там вход в Волшебную страну. И ощутил, что в этой затхлой каморке прямо-таки по-андреевски благоухаю телевизионным эгрегором, скромным лепестком которого сейчас был.

– Н-да, надо же. Здесь, оказывается, всю жизнь был хромакей, – почесал затылок Гога.

– Но это ни о чём не говорит, – развёл руками Магога.

– Почему?

– Для хромакея нет света.

– Как это?

– Тот свет, что есть, предназначен только для портрета диктора. Ни корыта на заливайло, ни контрового. По-хорошему нужна бы солома с чахоткой[9].

– Пойдём-ка выйдем, брателло, – сказал я. И в коридоре вынул из сумки поочерёдно картинку для фона и литровую бутыль спирта «Рояль», бестселлера тех лет, позволявшего несколько дней не зависеть от прихотей полуночных таксистов. – Притащи корыто от соседей, а? И вот картинка на фон.

Через полчаса студия сияла всеми огнями.

Включая даже солому с чахоткой.

В углу с пюпитра, где стояла грамотно освещённая фоновая картинка, будто струился индиго-туман.

Итак, первые итоги: коллектив сколочен, хромакей есть.

Но вот проблема: неизвестно, в какой одежде придёт диктор. До сих пор ведь, как мы знаем, в этой студии не кеили[10], поэтому вполне возможно дежурная диктор наденет именно синее.

Ей это пойдёт, а для нас будет означать крах.

Можно, конечно, заранее предупредить о хромакее завтрашнего дежурного диктора и всё перенести на следующий день… но что-то непоправимо уйдёт.

Кураж.

Энергия момента, а с нею и помощь эгрегора. Надо биться до конца.

А как только выпускающая пригласила к нам диктора, чей черед дежурить выпал сегодня, я понял, что бой будет тяжёлым.

Сегодня в «Останкино» дежурила Инна Багрова.

Это была легендарный диктор. В незапамятные времена её принял в дикторский корпус председатель Гостелерадио СССР Дрищ, до этого курировавший село на Старой площади. Он стеснялся своего деревенского происхождения и выезжал в хозяйства нечасто. Регулярно бывал он только в поселке Белые Столбы Домодедовского района Подмосковья, и то не из-за заботы об урожае.

Там в бывших казармах охраны дачи Берии – от греха, то есть от интеллектуалов подальше – располагался Госфильмофонд СССР, где для партверхушки крутили западное кино. Дрищ тоже считал себя интеллектуалом, так как за много лет не пропустил ни одного такого просмотра.

Именно поэтому, когда образовалась кадровая дыра, его и посадили на «Останкино».

В дикторский корпус артистку массовки Театра имени Советской армии Инну Багрову он приказал зачислить из-за портретного сходства той с Софи Лорен.

Оно пригождалось всякий раз, когда советский телевизор должен был сообщить нечто щекотливое. Мужики млели от равномерного движения пунцовых губ под глазами с поволокой, а вторжение в Прагу или очередное повышение цен по просьбе трудящихся пропускали мимо ушей.

В жизни же Багрова была фригидна, и это знали все. За четверть века в «Останкино» не то что ни любовника – ни интрижки! Если кто из новеньких и начинал было… хватало одного выстрела из-под бровей, и Дон Жуан каменел. За это её прозвали Комиссаршей – по аналогии с «Оптимистической трагедией».

Тем смешнее байка о ней.

Чтобы посмеяться, надо знать, что, когда звукорежиссёр на эфирном пульте выводит дикторский микрофон в эфир, на телевизионном языке он диктора «открывает». Ползунок «громкость» вниз на ноль – он его «зажимает».

И вот однажды на стол всесильному начальнику программы «Время» ложится докладная от самой сексуальной и одновременно самой фригидной дикторши страны.

«Прошу уволить звукорежиссёра Сосиску К.К. 17 апреля он зажал меня прямо в кадре, и я кончила без звука. Подпись: Багрова И.И.»

Вот она-то и вплыла в аппаратную.

Разумеется, во всём синем.

– Что случилось? – фирменным голосом спросила она с порога.

– Мы, Инна Игоревна, здесь революцию делаем, – сказал я. – Добро пожаловать в историю.

– А вы кто?

Аппаратная наперебой объяснила, кто.

– Слушайте, я уже в истории. Революций наобъявляла на три жизни вперёд. Теперь дожила, значит, и до останкинской.

Мы с операторами перемигнулись: комиссарша-то с юмором!

– И в чём революция?

Я показал обнаружившийся под попонкой хромакей и бескрайний горизонт на пюпитре, который должен теперь раскинуться за плечами Багровой вместо солдатских кальсон в сборочку.

Она быстро прикинула, пойдёт ли новоиспечённое индиго к ставшим родными за многие годы миллионам телезрителей глазам. Видимо, пойдёт.

– Пошли ставить свет?

– Уже стоит! – радостно отрапортовали Гога с Магогой, всё ещё не веря собственным ушам.

Заливайло на кей, солома рисующий, чахотка контровой… и комиссарша рвется по синему пиджаку, в кадре только голова.

– А что вы хотели? – раздается из вязального угла. – Предупредили бы нас заранее, мы бы подготовились. Спокойно поставили бы свет, Инна Игоревна подготовила бы хромакейный гардероб… Пришёл тут шашкой махать. Ты откуда такой?

– Вот как раз с Дона.

– Оно и видно.

– Слушайте! – раздалось по громкой связи. Это из павильона говорила комиссарша. – У меня в шкафу висит персиковая водолазка. Мне её никогда не разрешали в эфир, а я зачем-то попридержала в гримёрной. Как знала, что будет революция. Рискнём?

– А в чём риск? Делаем! – завопил я.

– Так надо же утвердить эфирный образ диктора канала?

– У кого?

– У главного режиссёра канала.

– Я он и есть.

– Извините, никак не привыкну. Может, всё-таки, у кого-то постарше? Например, у директора канала.

– Я его заместитель.

– Ну да, революция же. Забыла. Так еду вниз пере-одеваться?

И вот комиссарша во всем персиковом, а не в синем-сером, что уже само по себе революция;

– заливайло-солома-чахотка наяривают вовсю;

– Гога и Магога «на рогах»[11];

– эфирная режиссёрша плавно выводит за спину диктора фоновую картинку… и вся аппаратная ахает от восторга.

Диктор Багрова теперь не до боли знакомая миллионам людей с детства комиссарша – она женщина-птица. Во всем персиковом своём она парит над бесконечностью в индиго-тумане… красиво!

Вот только в эфир не выйти: причёска по краям «рвётся».

Гога и Магога притопили солому – рвётся.

Притопили заливайло – рвётся.

Поддали чахотки, чтобы отбить Инну Игоревну контровым от фона – ещё хуже.

Теперь не только рвётся, но и бьётся[12].

На часах полтретьего.

Комиссарша бьётся.

– У контраста запас есть? – Это я спрашиваю у выпускающей режиссёрши, есть ли ещё ход у ручки регулировки контраста картинки на пульте.

– На полной.

– Яркость?

– Выйдем за ОТК, – имеется в виду, что если «задрать» яркость картинки ручкой на пульте, биение может и прекратиться, но картинка перестанет отвечать узаконенным большевиками в «Останкино» параметрам чистоты.

– Рулим, – приказываю я.

Черт с ней, с чистотой – на часах без двадцати три. Сейчас по технологии будем отдавать сигнал центральной аппаратной. И что мы отдадим? Чистенький сигнал о том, что, несмотря на все старания эгрегора, революция не состоялась, что вечно над «Останкино» будет развеваться знамя цвета армейских кальсон?

Без четверти.

Ручки на пульте до отказа – комиссарша рвётся и бьётся. Если выйти так – опозорим саму идею телереволюции. Я же первый застрелюсь.

Все смотрят на меня. Революция переносится?

– Четвёртый канал центральной. – Раздается по громкой. – Готовы дать сигнал?

Отдиспетчированная открыла было рот рапортовать.

Как тут…

– Вы что здесь все, идиоты? – Внезапно раздаётся из угла с крючком и спицами. – Трещотку[13] не на сатураторе, а цветогенераторе надо крутить. Революционеры, понимаешь.

И с этими словами техдиректор студии швыряет пряжу и вразвалочку подходит не к передней, а к задней части приборного шкафа, где тоже, оказывается, есть ручки.

Кто бы знал?

Один поворот – небьющаяся и нервущаяся Инна Багрова над индиго-горизонтом вылетает навстречу новой телеэпохе.

Анна Викторовна – так звали техбабульку – умерла через полгода. Я убедил останкинское начальство похлопотать, чтобы положили не в Подмосковье, а поближе к внучке, так удобнее навещать.

Пошли навстречу – эгрегор своих не бросает.

Внучку, кстати, я потом видел в «Останкино». Узнал по свитеру.

Плёнка проматывается – март девяносто третьего.

Воскресное утро.

Мой первый прямой эфир в жизни.

Одиннадцатая студия нечеловеческими усилиями главного художника Четвёртого канала Серёжи Тимофеева сдана в срок до его гибели.

Так останкинскую студию ещё никто не оформлял. Ощущение, будто звездолёт врезался в Вавилонскую башню, на месте аварии расцвёл циклопический фикус, и на всё остранённо взирает повторённая в разных вариациях героиня холста Гейнсборо.

Надо всем царит мой первый гость – Гарик Сукачёв. Царит, потому что сидит на стуле для приглашённых, тоже сделанном Серёжей. Обычный стул из советской коммуналки (воссоздана даже овальная жестяная табличка с названием фабрики)… с небольшой поправкой: его высота три метра.

Если верно, что телевизионный талант тем выше, чем глубже в подкорке у человека осознание равноправия всех объектов, попавших в кадр, то измерять его надо в тимофеях – так Серёжу Тимофеева звали друзья. Его стул ясно показывает: такой талант даже унылую коммунальную сидушку превращает в агент влияния на зрителя. Будучи кропотливо воссоздан в мельчайших деталях для абсолютной убедительности, но раздут до великанских размеров, он уже не стул, а экранный поступок. Ведь у него тысяча коннотаций.

Например, взобравшись на такой стул по приставной лестнице, гость автоматически свесит ноги… и будет, как ребёнок, попавший в мир взрослых во всей беззащитности. Ведущий может брать его голыми руками.

Или вот: Серёгин стул как экранный поступок показывает: телевизор раздует до вселенских масштабов всё что угодно.

Об этом и рассказ.

Гибрид-то нам спаяли, но он нёс на себе следы родо-вспомогательных щипцов советской оборонки. Это была сваренная из стальных листов махина размером с упитанного слонёнка. Сходства добавлял толстенный хобот-шланг, который заканчивался тумблером от пульта запуска ракеты «земля – воздух». Оглушительный щелчок – ты один на один со стихией.

Забегая вперёд, замечу, что благодаря Четвёртому мода на прямоэфирный телефон захватила все остальные каналы, и в «Останкино» стали прибывать фирменные гибриды.

Они ничем не напоминали наш. Компактные телефонные станции в лакированных корпусах были снабжены дюжиной кнопок, которые весело перемигивались огоньками.

Это ждали своей очереди выйти в эфир телезрители, которых попросил это сделать вежливый редактор. Благодаря профессиональному гибриду он мог принять звонок, убедиться, что на том конце провода homo sapiens, а не пьянь с террористом, расспросить его о теме звонка. Если звонок интересен в контексте происходящего в студии – редактор просил абонента подождать своей очереди и, как мы говорим, «завешивал звонок». После чего телевизионная телефонная станция давала возможность ещё и сказать ведущему в наушник:

– Хороший звонок из Белгорода. Звонит жертва изнасилования, в эти минуты в местном ЗАГСе она выходит замуж за насильника.

И ведущий сам решает, как и когда подключить счастливую жертву к студийному разговору о необходимости ужесточать законодательство.

Не так обстояло дело, когда мы эту моду начинали.

Хрясь! – тумблер на «Пуск», и:

– Алло! Вы в эфире! Говорите, пожалуйста! – Это я продираюсь сквозь телефонную Вселенную со всеми её помехами, шумами и непредсказуемостью, которая так испугала первого президента России.

– Алло! Алло! Так, на этот раз «не алло!» – с этими ставшими крылатыми словами я щёлкаю тумблером – сбрасываю звонок – и вновь на «Пуск».

– Алло, вы в эфире! Говорите же!

На сотый щелчок – о радость!

– Это я в эфире, да? – телефонный океан извергает из пучин чей-то испуганный голос.

Зритель сам не верит, что дозвонился.

– Да-да, в эфире. Говорите, прошу вас.

– А это Дима?

– Да Дима, Дима, кто ж ещё-то? Говорите же!

– Ой, а что говорить?

– Да что угодно. Вы ведь зачем-то дозванивались?

– Да нет, я просто на спор с друзьями. Не верили, что дозвонюсь.

– И сколько выиграли?

– Ящик пива.

– Поздравляю! Теперь в соседнем баре спорьте на воблу.

Со временем зритель освоился. Первый шок от столк-новения с новизной прошел, и теперь возникло ощущение, что он жил с прямоэфирным телефоном всегда. Телефонный Солярис всё чаще рождал дельные звонки с реакцией на происходящее в студии. Стало можно даже попросить:

– Если вы сейчас в Саратове – пожалуйста, подойдите к окну и сообщите нам, что вы видите.

И саратовский чиновник, который отвечал за исправность ливневой канализации в городе, ёрзал на раскаленной сковородке прямого эфира.

Но так было редко.

Прежде всего из новой коммуникационной трубы полилась грязь.

Она была двух видов.

Первый – пьянь и антисемиты. С этим бороться проще всего, это сразу слышно. Щёлк! – И в эфире новый голос, как будто прежнего и не существовало.

Труднее со вторым видом грязи – психогной.

Хотя по виду это критика:

– Вот хорошо, что я к вам дозвонилась. Слушайте, что за дрянь вы устроили на государственном канале?

На самом деле критикой здесь и не пахнет.

В основе такого звонка желание сделать миру актуальное ещё со времен Гоголя заявление: «живёт в таком-то городе Пётр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живёт Пётр Иванович Бобчинский».

Звонящий исподволь чувствует, что самого этого факта для того, чтобы заинтересовать мир, мало.

И от досады идет вразнос.

– Откуда вы такой взялись?! – кричит он в телефон, и его голос звучит из телевизора. Он понимает, что в первый и последний раз в жизни его слышит вся страна. Это две минуты личной славы. Уже не зря жил. – Акцент жуткий, двух слов не свяжете, ни одной книги не прочли! Вдобавок вертитесь на стуле, как заведённый. Кто вас вообще пустил в эфир?!

Я в отчаянном положении.

По существу заданных вопросов мне есть что сказать.

И про отца – основателя и первого декана филологического факультета крупнейшего на Юге страны университета, чья библиотека и была моей детской забавой.

И про награды, полученные на всемирных телевизионных фестивалях и дающие право прохода в эфир не со стороны актёрства, а со стороны бессонных ночей за режиссёрским пультом.

И насчёт акцента за мной не заржавело бы – в следующий же миг собеседник прошёл бы начальный курс диалектологии ростовского-на-дону речного порта, где мешки с солью грузил ещё Горький.

Но нельзя.

Шамбала.

Благословление Жизни во всех её формах, понимаешь…

Работа прямоэфирного ведущего описана Воннегутом в минисюжете о бомже, который по воскресеньям подрабатывал на ярмарке. Его работа состояла в том, что он просовывал голову в дырку на красочном панно, и каждый мог за доллар запустить в него теннисным мячом. По условиям контракта бомж был не вправе уворачиваться, а мог только строить потешные мордки.

И тогда я придумал, что делать.

– Скажите пожалуйста, кто вы по профессии? – вкрадчиво спросил я в ответ на очередную порцию ругани в свой адрес.

– Я? Собаковод, – услышал я в ответ и прямо-таки ощутил физически, как смеётся вся страна.

Но если с людьми в прямом эфире ещё можно было как-то сладить, кое с чем другим даже пытаться бороться было бессмысленно.

Это была советская телефония.

К тому времени большинство цивилизованных людей на планете уже соединяла цифровая коммутация.

Краденые в Германии машины все поголовно имели мобильник в торпеде. Бандиты уже размещали у столиков на виду у всего кабака телефонные чемоданы с антеннами.

А в бесконечных шкафах городских АТС России всё ещё скрипели и расшвыривались искрами шаговые искатели.

Шаговый искатель – так называется железный моллюск, который придан вашему номеру телефона. Вы вертите пальцем диск – где-то в шкафу на далекой телефонной станции оживают щупальца вашего моллюска. Набрали цифру – послали импульс.

Даже из скупого описания того, что происходит дальше, понятно, что это за стальной зверь.

Ваш импульс поступает в обмотку вращающего электромагнита, поворачивает храповой полуцилиндр, а вместе с ним и щётку вокруг оси на один шаг в избранной декаде. При отпускании электромагнита собачка, скользя, перескакивает на следующий зуб полуцилиндра, число поступивших импульсов определяет номер ламели в декаде, на которой остановится щётка. Тем самым вход щётки оказывается соединённым с определённым выходом декады.

В Париже с работой шагового искателя вас познакомит Музей искусств и ремёсел.

У нас он находился в квартале от «Останкино», в здании АТС на Звёздном бульваре, и кряхтенье, с каким он поворачивал храповой полуцилиндр, а вместе с ним и щётку оси, раздавалось в прямом эфире.

– Алло! Алло! – кричу я на всю Россию, а в ответ только скрип и скрежет.

Бывало, что двухсантиметровая собачка вместо того, чтобы перескакивать на следующий зуб цилиндра, залипала в своем шкафу на Звёздном бульваре столицы. И известный всей России прямоэфирный телефон, это знамя свободы слова, воспетое ещё первым президентом страны, тихо и бесславно обмякало до конца передачи.

Так как на Земле не было сил, способных победить советскую телефонию, пришлось привлечь силы неземные.

В частности, колдуна Кулебякина, которого я сам для этой цели и создал.

Хотя человек под таким именем не просто существовал, а даже встречался в «Останкино», вырастая из-за угла в самых неожиданных местах. В этом и состоял его поистине волшебный дар: если где-то должно было произойти что-то заметное, первым делом ты замечал там нос картошкой, торчавший из-под пакли для отпугивания ворон в роли причёски.

Лесной колдун Кулебякин уже тут как тут.

Надо ли удивляться, что, когда диковинная невидаль – прямой эфир с телефоном – начал прибивать людей к телевизорам по выходным, за мной по пятам стал следовать лесной колдун.

– Ну пригласи меня в эфир! Ну почему ты не пригласишь меня в эфир? – канючил он, порой вырастая даже над стенкой сантехнической кабинки.

– А что ты умеешь? – спрашивал я.

– Я лесной колдун! Я умею разгонять тучи и заговаривать погоду!

– Это вот твоя работа? – кивал я в окно с промозг-лым московским дождём.

Отчаявшись показать свою паклю России, Кулебякин направил магию на прямоэфирный телефон. И здесь достиг видимых успехов.

Точнее, слышимых.

Стоило мне обратиться к зрителям с просьбой позвонить и высказаться, первым делом в эфире раздавалось:

– Мир тебе, Россия и вся планета! Это колдун Кулебякин! Сегодня будет чудесная погода – я постарался!

Колдуном Ваня был безобидным в отличие от потомственных ведунов, часами ожидавших меня у выхода из «Останкино». Тем-то я обязан был дать выступить в прямом эфире немедленно, ибо от их экстренного сообщения зависела жизнь миллионов.

Вот образчик такого сообщения: в Мавзолее давно лежит не Ленин, а американский перевёртыш. И он не дает Богородице накрыть Россию своим чудодейственным покровом. Только от того, как скоро мы его оттуда вынесем, зависит преуспеяние нас всех вместе и каждого в отдельности.

Колдун Кулебякин хотя бы не бился с американским перевёртышем, ограничиваясь только погодой и добрыми пожеланиями всей планете. Но и этого хватало, чтобы стопорить всю журналистику на канале, ведь она и у меня, и у Льва Новожёнова в программе «Времечко» была накрепко связана с прямоэфирным телефоном.

Бывало, доводишь разговор в студии до кульминации, точку по твоему замыслу должен поставить зрительский звонок с приговором или поддержкой гостя.

Например:

– Как видите, наш гость считает, что где-где, а в России смертная казнь всё-таки необходима. К однозначному выводу в студии не пришли, поэтому предлагаю обратиться к зрителям. Первый же ответ и договоримся считать итогом нашей передачи.

Щёлк!

– Здравствуйте, вы в прямом эфире. Ваше отношение к эшафоту?

А в ответ:

– Мир вам, жители Земли, это колдун Кулебякин! Сегодня будет хорошая погода – я постарался!..

Ну что ты будешь делать…

Никто не понимал, как же ему это удается – ведь дозвониться до нас, конечно, можно, но если представить себе сноп искр, вылетающий из-под взбесившейся собачки шагового искателя в шкафу на Звёздном бульваре всякий раз, как Калининград и Пенза, Кемерово и Ростов-на-Дону набирают номер, указанный внизу кадра… легко понять, что оказаться в прямом эфире возможно только после нескольких часов безостановочного верчения диска.

Ну, или Иван Кулебякин и впрямь лесной колдун из московского района под ласковым названием Кузьминки.

Именно к этому объяснению и cклонялась инженерная группа Четвёртого канала «Останкино».

Впору обращаться в прокуратуру с просьбой оградить нашу работу… как тут я задумался: а от чего?

От колдуна с носом картошкой можно.

Но кто оградит нашу работу от собачки на Звёздном бульваре, которая с ростом популярности Четвёртого канала залипает теперь чуть не каждую минуту?

Кто оградит нашу работу от космического храпа и оглушительной канонады, сопровождавших работу советской телефонии?

А ведь это случается куда чаще, и, значит, мешает куда сильнее, чем звонки невинного колдуна. Нет такого человека. Всё это уйдёт только с выносом Ленина из Мавзолея.

А кто бы мог хоть как-то смягчить убийственное действие советской телефонии?

– Тот, кто нам мешает, тот нам и поможет, – пришла мне в голову цитата из Гайдая. – Есть такой человек!

Имя ему – колдун Кулебякин.

И мы с коллегами принялись лепить его образ. Если что со связью было не так, журналисты всех передач Четвёртого канала немедленно объявляли это кознями колдуна Кулебякина. А так как проще было припомнить те редкие случаи, когда со связью не было проблем, за короткое время колдун Кулебякин стал самым часто упоминаемым в эфире персонажем.

Что называется, телезвездой.

Но не только «теле».

Весьма скоро колдун Кулебякин перерос «Останкино» и шагнул в народ. Если что-нибудь шло не так, русский человек отныне знал, кто виноват.

– Это козни колдуна Кулебякина, – тут и там звучало по всей стране.

Колдун Кулебякин заставлял по всей стране опаздывать автобусы с электричками и устраивал перебои с продуктами в местных универсамах.

Колдун Кулебякин прорывал городскую канализацию и целые микрорайоны лишал электричества, по неделям мешая властям чинить обветшавшие подстанции.

Всего хуже тот факт, что колдун Кулебякин научился задерживать зарплаты, делал это постоянно и повсеместно, на тысячах предприятий одновременно.

Наконец, колдун Кулебякин проник в самый быт русского человека.

И теперь в три ночи на гневный вопрос:

– Кто тебя так напоил?! – жёны в Архангельске и Самаре, в Новосибирске и в Перми получали одинаковый ответ:

– Колдун Кулебякин… ик!.. ёптыть!

Теперь вы больше знаете о том, как рождается телевизионная слава. Для тех, кто хотел бы вслед за колдуном Кулебякиным стать героем своего времени, попробую сжать его опыт в одну фразу.

Слава – это искусство пригождаться как можно большему числу людей.

– Позвольте, – скажете вы. – Разве колдуну Кулебякину недостаточно было пригодиться только телеведущему, чтобы дальше его слава раздулась сама собой, как снежный ком?

Именно так и представляет себе механизм раздачи славы провинциальный планктон, чьи поколения сменяют друг друга на задних сиденьях продюсерских «Майбахов». Но потому-то они возвращаются в спальные районы родных городов несолоно хлебавши, что наука о славе в миллион раз сложнее.

В случае с колдуном Кулебякиным надо было, чтобы на семьдесят лет самая большая страна на планете была превращена в гигантский оружейный завод, обнесённый непроницаемым для внешнего мира забором. Неотвратимое при этом отставание во всём должно было рано или поздно развалить это уродливое построение, что и произошло.

Тут как нельзя кстати и подвернулся лесной колдун из Кузьминок. Потому что никаким другим образом всеобщую разруху было не объяснить человеку, ещё год назад гордо носившему звание «советский человек». Семьдесят лет ему внушали, что под неусыпной заботой Ленинского Политбюбро он у Христа за пазухой, и на ж тебе…

Как пить дать, колдовство.

А как ещё объяснить повальную разруху, не ставя под сомнение собственные достоинства?

Телеведущему оставалось только уловить этот общественный запрос и кинуть в топку славы подвернувшуюся под руку фигурку колдуна из Кузьминок с носом картошкой.

Отсюда урок: те из вас, над кем властен демон славы, здорово облегчат задачу телеведущим и другим специалистам по раздаче славы, если будут постоянно расширять диапазон собственной пригождаемости.

То есть не чурайтесь кружков макраме и студий индийских танцев.

В жизни лишних навыков нет. Что-нибудь когда-нибудь где-нибудь да выстрелит.

На этом новеллу о механизме раздачи славы на телевидении можно бы и закончить. Если бы не один вопросец: так как же все-таки проникал в телефонный эфир колдун Кулебякин, разом отшвыривая миллионы абонентов изо всех уголков необъятной страны?

Все-таки мистика?

Действительно, без этой точки рассказ был бы неполон.

Вот как однажды раскрылся механизм кулебякинского колдовства.

С ростом популярности Четвёртого канала в «Останкино» потянулись коммерсанты. Рекламный рынок только формировался, они жаждали показать свои товары в неимоверно популярном тогда эфире программы «Воскресенье с Дибровым», но всякий раз получали отказ.

Мне казалось немыслимым говорить о сковородках, ко днищам которых не пригорают котлеты, в той самой студии, где ещё час назад пел Гребенщиков и случался сатсанг.

Так на санскрите называется общение с целью услышать истину, говорить о ней и усваивать её. Это всегда важно, но в переходные девяностые представлялось и вовсе бесценным.

Для меня же лично сатсанг – любая беседа, в которой хоть мельком упоминается священное имя Шамбалы.

– Или Шамбала, или котлеты, – считал я. – Вторым занимаются все, не трогайте хотя бы одного, кто занят первым.

– Ну хорошо, ассоциироваться с нашими прекрасными кастрюлями не хотите, – говорили торговцы. – А в игровой форме? Тогда и причастности не будет, и телевидению барыш?

Сработало.

У денег ведь удивительное свойство: они всегда кстати.

И по воскресеньям в перерывах между сатсангами мы стали устраивать викторины с призами. Для сочетания приятного с полезным редакторы готовили вопросы по тематике передач, вышедших в эфир за день, что должно было привлечь на канал ещё больше зрителей.

Призы были разными, от махровых носков до бытовой техники фирм с известными всему миру названиями.

И удивительное дело: ответы на вопросы с мужскими призами с трудом продирались сквозь скрежет и циклопический храп советской телефонии. Как только призом были кастрюли или стиралка с чайником, на вопросы отвечал бодрый женский голос будто из соседней комнаты. Более того, если первая попытка была ошибкой, голос отвечал снова и снова, распихивая миллионы конкурентов со всей страны.

На моей памяти так умел только один человек. Выходит, в Кузьминках не только колдун, но и кикимора?

Всё выяснилось случайно.

Мы пожаловались московскому телефонному начальству на низкое качество связи. Начальство предложило сходить вместе на АТС, обслуживающую останкинские телефонные номера, чтобы своими глазами увидеть проблему и подумать, что можно исправить.

Ясно, что диагностировать легче при полной симптоматике.

То есть нужно поприсутствовать на телефонной станции при максимальном наплыве звонков, дав собачке сполна проявить необузданный норов и склонность к залипанию.

И вот в урочный час я ставлю в эфир заранее сделанную запись, имитирующую прямой эфир, а сам переступаю порог АТС на Звёздном бульваре вместе с главным инженером Московской телефонной сети.

Мы поднимаемся на этаж, где стоит невообразимый стрёкот тысяч собачек в ровных шкафах с шаговыми искателями… и я сразу вижу свой.

Вокруг шагового искателя, обслуживающего мой прямоэфирный телефон, развернут мобильный офис.

На маленькой стремянке столик. На нём крохотный телевизор «Шилялис», принесенный из дома аккуратный чайничек с заваркой, книжка на случай, если эфир окажется скучным.

Над всем царит кипятильник знаменитой на весь мир немецкой марки. То есть устроились основательно.

– Это чтобы далеко не отходить, когда начнётся, – перехватив мой взгляд, пояснила дежурная по АТС. Её голос показался знакомым.

– Что начнётся?

– А потерпите секунду.

И действительно, стоило только мне на экране сказать:

– Звоните! – началось невообразимое.

Доселе лениво перескакивавшие по контактам своих шаговых искателей собачки забились в инфернальной свистопляске, на ходу расшвыривая снопы искр.

Вжик! – наша залипла, сдали даже железные нервы. И тут же отработанным движением была вовзращена к жизни дежурной телефонисткой.

– Вот так и живём по воскресеньям, – подытожила она.

Голос опять показался мне знакомым.

Как, впрочем… и электросамовар немецкой марки.

Позвольте, не такой ли выиграли позапрошлым воскресеньем в нашей викторине, и не этим ли голосом?

– Скажите, – спросил я, – а что это за телефонная трубка без циферблата, но со штепселем на конце рядом с кипятильником у вас на столе?

– Уф, еле успел! Ленка, подключайся скорее, скоро конец эфира! – на пороге раздался другой знакомый голос.

И между шкафами вырос…

Кукарача

Безденежье и лысина свалились на голову некогда знаменитого певца Александра Щеднова одновременно.

В своё время телекамера выхватила юного солистика из стройных рядов Александровского хора в самый нужный момент.

Тогда ко Дню космонавтики неистощимый творческий дуэт – конвейер Каторыхин – Кацман (хотя по чести надо бы не в этой последовательности) приготовил новый непобедимый хит «Пламя земных сердец». Но народный артист СССР Печиборщ, по всему обречённый на его исполнение, накануне репетиции запил с внезапно нагрянувшим в Москву начальником золотодобывающей артели из города Бодайбо, от серого хемингуэевского свитера которого веяло мудростью и загулом.

– Да вот пусть хоть он споёт! – до глубины души возмущённые Каторыхин – Кацман ткнули пальцем в телевизор, показывавший Председателю Гостелерадио отснятый накануне александровский номер «Калинка-малинка».

На экране в этот миг хор как раз отбомбил рефрен, оставив один на один с судьбой юного гнесинца, пере-одетого лейтенантом. Желейным голосом гнесинец умолял положить его спать под сосною.

– А кто это? – сощурился в очки Председатель Гос-телерадио СССР.

– А неважно. Этот Печиборщ до нас тоже был никто.

С экрана на Председателя смотрело добротно сработанное лицо юноши-хлыстуна, выражавшее готовность за веру валить корабельные сосны, наполняя непроходимую тайгу звонкими русскими песнями, хоть бы при этом в рот лез гнус.

– Ну что ж, голос есть, лицо подходит, – сказал Председатель. – Рискнём.

Двадцать лет с тех пор, как наступал День космонавтики, наступала неделя Александра Щеднова. С утра до вечера по телевидению и радио он нёс «сквозь холодные дали галактик пламя наших земных сердец».

Притом нёс он их в записи, само физическое тело его несло в эти дни означенное пламя по восторженным дворцам культуры, эскадрильям, эскадрам и золотодобывающим артелям.

И уже с ним отправлялся в запой мудрый и несгибаемый по неделям хемингуэевский свитер.

И обложка журнала «Кругозор» освещала кельи девичьих общежитий отчаянно наретушированным лицом Щеднова.

Как вдруг всё кончилось.

Председатель, Кацман – Каторыхин (хотя по чести надо бы не в этой последовательности), а с ними и всё поколение тех лет ушли – сначала на пенсию, кто на какую, а потом уж и в эфир телеканала «Ностальгия». С их уходом на телевидение пришли с Запада обезьяньи ритмы, а с ними безвкусица и мелкотемье.

Этот момент Щеднов как-то просмотрел, что и было его роковой ошибкой.

За ним ещё высились дюралевые крылья космических телерадиоконцертов, когда в останкинской курилке к нему подошёл весь в чёрном лидер бит-группы «Расстрел». Подошел то ли концепутально, то ли надеясь на этих-то самых крыльях малёха подвзлететь.

– Здравствуйте, – его учтивая улыбка не вязалась с черепом на шее. – Вы любимый певец моей мамы.

– Мамы? А вам самому что мешает меня любить? – оторвался от стайки экскурсанток по «Останкино» изрядно раздавшийся, но всё ещё совсем как в телевизоре Щеднов.

– Та ничё и не мешает.

– Чем же могу служить?

– Та я хотел, короче, спеть с вами песню.

– Кто автор?

– Та я.

– А вы, голубчик, собственно, кто?

– Та у меня своя группа, короче. И можно спеть.

– Кому можно, кому нет. Как называется?

– Что – группа или песня?

– И то и другое.

– Та группа «Расстрел», короче, а песня «Не волнуйся, мама, ничего не будет хорошо»[14]. Вставляет? – парень подмигнул. – У нас завтра есть время на базе, короче, могли бы репетнуть. Та и писанём тут же.

От такой наглости Щеднова передернуло.

– Слушайте, как вы попали в «Останкино»?! – только и смог проговорить он.

Как тут же принял самую доброжелательную позу. Потому что в курилке появилась Алюся Свирь, десятилетиями она работала валькирией славы.

В том смысле, что можно было месяцами пить чай из пакетиков в останкинской музыкалке, и всё были одни разговоры, пока тебе не звонила Алюся Свирь. Она работала ассистенткой режиссёра на всех программах и концертах, и только её сладкий голос в телефоне означал: тебя включили в концерт.

Ты всё ещё в профессии.

Щеднов приосанился: как и у всех, у Алюси и с ним что-то было.

– Вас хрен найдёшь! – с ходу застрочила валькирия. – Вы где?

– Дык вот он я, – подразвёл руками Щеднов, приготовившись к привычной подручке.

– Привет, Сашок! – кивнула Алюся. – Быстро в студию, мотор через минуту, – и с этими словами она, ловко обогнув оттопыренный локоть Щеднова, матерински обвила руками расстрельного лидера.

– Вот горе мое, уже прислонился где-то! – и с этими словами она потащила его из курилки по направлению к студиям, излишне нежно гладя его спину и даже, кажется, некоторую часть боксёрского задика.

О, как знал Щеднов эту нежность!

– Что это было? – спросил он.

– Как, вы не знаете? – взвизгнули пэтэушницы, всю сцену наблюдавшие широко открытыми глазами. – Это же сам Жека Кошмар Варва! А вы не знаете, куда его повели?

– Знаю, девочки. В первую.

– Ой, извините, мы пойдём?

– Мгм.

– Спасибо за автограф, мама упадёт! – и уже убегая по коридору к первой студии, они на ходу собирали подруг: – Ларка, харэ тормозить, Кошмар с «Расстрелом» по ходу щас будут в первой, я в шоке!

Никто, конечно, не знал, что в это время на десятом этаже новый Председатель Гостелерадио распекал нового Главного редактора музыкального вещания.

– Вот вы, к примеру, знаете, что популярно сейчас у молодёжи?

– Знаю.

– Что?

– Вот это, – и редактор ткнул пальцем в монитор Председателя, который показывал происходящее в студии.

С монитора смотрела щербатая пасть Жеки Кошмара Варвы с черепом на цепи вокруг шеи. Он пел подпольный хит, в те дни переписывавшийся миллионами магнитофонов.

– Тротуар – пада-бада-бада

– тротуар.

Все оплёвано, все облёвано!

Тротуар… —

и так всю песню плюс проигрыш.

– Кошмар, – вырвалось у Председателя.

– Как, вы его знаете? – удивился редактор. – Его именно и зовут Кошмар. Жека Кошмар Варва.

– Что вас удивляет? – Председатель прорюхал, что случайно попал в точку. – Что же, по-вашему, я такой уж ретроград?

– Я этого не говорил.

– Но думали.

– И вам это нравится больше, чем Шуберт? – пролепетал в пол музредактор.

– Больше, чем Шуберт, мне нравится зритель, которого я должен поймать экраном, как простынёй ловят летучих мышей, и как мышей же повести на выборы. Вы Шубертом и Александром Щедновым намерены их поймать? Думаю, нет. Я достаточно циничен для того, чтобы вы поняли задачу?

– Достаточно. Отправляюсь ловить мышей.

Новый Председатель был назначен не зря.

Кошмара разорвали на части по всем программам.

И попали в точку. Уже через месяц песню «Не волнуйся, мама, ничего не будет хорошо!» распевали дворцы культуры, эскадрильи, эскадры и золотодобывающие артели – те самые, что ещё лет пять назад носили на руках солнечного хлыстуна Щеднова.

Просто на людей в те дни обрушились собственные проблемы, большинство из которых было связано с безденежьем, и нести сквозь холодные галактики чудом остававшееся в земных сердцах дорогое тепло они уже не спешили.

Так естественно место щедрого лица космического посланца над девичьми койками заняла пусть щербатая, зато неретушированная и, значит, честная пасть Жеки Кошмара Варвы из группы «Расстрел» с черепом на шее.

– Я ж вас звал, – много лет спустя Жека Кошмар Варва сказал Щеднову на каком-то фуршете. – Надо ж было соглашаться. Грех гордыни?

На Кошмаре еле сходился пиджак из белой парчи со стразами, поверх всё ещё висел череп, только теперь с двумя алмазами в глазницах.

– Встретимся на этом месте через десять лет? – ответил Щеднов и продолжил накладывать фуршетное канапе в кулёчек. Уже несколько лет пища с приёмов была его завтраком, обедом и ужином.

Первой из жизни Щеднова исчезла Алюся Свирь.

Следом куда-то растворились семьи с фотоаппаратами, до этого преследовавшие его повсюду.

Потом одежда запахла мужской затхлостью – прислуга была уволена по безденежью, и в химчистку теперь приходилось ездить самому и в метро, а чаще раза в месяц на это испытание космический посланец был не готов.

Ему казалось, что все в вагоне узнают его и презрительно хихикают над его падением с галактических высот.

– Простите, а можно с вами сфотографироваться? – однажды в метро раздался тоненький голосок, и жизнь Щеднова вновь расцвела яркими красками.

Голосок этот принадлежал Тонечке Сёмушкиной, и была она родом из городка Камышин, где её мама работала бухгалтером в сети продуктовых палаток.

Тонечка приехала поступать в институт геодезии и картографии, остановилась у маминых знакомых и – надо же! – в метро встретила человека, чьи фотографии окружали её с детства, на чьи фотографии только что не молилась мама и трепетное обожание это передала дочери. Так как не было других примеров, то – «Смотри, Александр Щеднов бы так не поступил!» – говорила она дочери. И вот этот Щеднов стоит из мяса и кости перед ней в метро.

Потом они сидели в бургерной, потом ходили по смотровой, потом:

– Вы ведь не поступите со мной…

– Как?

– Как другие?

– Не поступлю.

Но Щеднов так поступил, только не сразу, а под утро, притом очень-очень нежно.

И оказалось, что это в жизни Тонечки впервые.

Но и в жизни Щеднова впервые за долгие годы на кухне утром зашкворчала яичница.

Потом Щеднов говорил с Тониной мамой, и та радостно плакала в трубку.

Потом настал черёд плакать Тоне, но по другой причине.

– Зачем вы мне всё это показали? – размазывая слёзы по щекам, икала она. – У вас такая жизнь, я вам не нужна.

И Щеднов помимо воли засоответствовал.

– Слушай, – он позвонил по старой памяти администратору Москонцерта по фамилии Македонский, а по имени, естественно, Сан Саныч, как все в его роду. – Нет ли где тусовки сегодня?

– Да такой, чтоб для тебя, вроде нет, – по-стариковски честно ответил Александр Македонский.

– А это не для меня.

– Ух ты! С возвращеньицем! Сколько лет?

– Да я как-то и не… Солнышко, а сколько тебе лет?.. Восемнадцать.

– Это не лет, а килограммов. Хорошо, ну вот сегодня в клубе «Шире Хари» презентация клипа какого-то отсоска в драных штанах. То, что надо?

– Как зовут?

– Как-то так – Шпиндель, Шминдель…

– Шпиндель?

– Диджей Шпиндель!!! Диджей Шпиндель!!! Пожалуйста, Александр Викторович! Мой любимый диджей Шпиндель!!! В Камышине все умрут! – Тонька вылетела из ванной в чём мать родила.

– А хочешь, спрошу, где сегодня группа «Расстрел»?

– Фу, да ну его на фиг, этого Кошмара Варву! – фырк-нула Тоня.

– Почему?

– Старьё и отстой!

– Алло, Македонский! Слушаешь? Мы идем на Шпинделя.

Клип никто не смотрел, диджея Шпинделя никто не слушал, чокались спонсорской кислятиной и косились на Щеднова с Тоней.

Странную пару тут же прозвали «дед Мазай и заяц», кто-то под всеобщий гогот предложил Щеднову кокаин, но тот юмора не понял, так как был из другой эпохи, да толком ничего и не слышал: они с Тоней не отрывали друг от друга глаз.

Кем из сотрудников редакции газеты «Звездобратия» предстоящий день будет прожит зря, на девяносто процентов решалось утром.

Кому позволяет похмелье, уже в десять влетают в редакцию и в клочки раздирают папку, в которую редакционные фотографы сливают ночной урожай.

Если повезёт, и твой подопечный, в дневное время вселяющий в миллионы сердец надежду на счастье с экрана или со сцены, будет добыт объективом в роднящем его с этими миллионами виде – в семейных трусах и с пузиком или пьяненьким и с языком набекрень, а лучше бы всё это, да вдобавок и дерущимся всё равно с кем, – заработок на добрую неделю тебе обеспечен.

В первый день пятихатка по-любасу:

«Кумир сердец пьёт, как драгаль» – заметку с таким заголовком не выдаст в свет только сумасшедший.

На второй день ты тоже на полосе – разборка с полицией, и даже если разборки не произошло, с сообщением об этом ты опять-таки на полосе.

На третий день герой скорее всего очнётся и начнёт гневно качать права – ты опять на полосе.

Заголовок «Обида на старые дрожжи».

Конечно, не пятихатка, как вначале, но пару сотен в день имеешь.

Хуже, конечно, если герой так качать ничего и не станет, как если бы газеты «Звездобратия» ни в Сети, ни на бумаге и вовсе не было.

Тогда на третий день придётся сочинять самому, чтобы уж добить неделю по заработкам:

«Жена кумира рассказала корреспонденту “ЗД”, что все годы скрывала побои от пьяных дебошей, но после нашей публикации она, наконец, отправляется в прокуратуру».

Конечно, это враньё от слова и до слова, а за враньё даже в «Звездобратии» много не дают, от силы сотенную.

Но тут всё от смелости врущего.

Если припрёт – например, квартирная хозяйка потребует плату за все четыре месяца под угрозой выселения, а в «Звездобратии» все приезжие и снимают жильё безо всяких перспектив, – можно оторваться и вовсе высоко:

«Дочь кумира: я не скажу вам, что в таком виде однажды сделал со мной отец».

Тут уже можно попробовать владельца газеты с говорящей фамилией Скрягин и на тысячу уболтать.

Но это крайность. Учитывая риск судебной перспективы, легче уболтать квартирную хозяйку.

В общем, многое можно сделать, если папка, куда сливают содержимое своих флешек ночные папарацци, принесёт тебе твоего подопечного.

Но вот что делать, если не принесёт, да и вряд ли когда принесёт в будущем, как у Раечки Крачковской по прозвищу Кукарача?

Везёт, например, Ирке Сомовой: её подопечные – супруги-актёры Крыловские.

Они мало того что оба пьют каждый в своей компании, а значит, материал хлещет из двух шлангов, так встретившись поутру, вдобавок и лупят друг друга почём зря, притом в общественных местах. На их потасовках Сомова уже справила годовалую тойотку.

Впрочем, у Сомовой и кличка-то «Вымя редакции». Нетрудно понять, за какие такие таланты завотделом светской хроники Бузеев (как будто в газете «Звездобратия» есть ещё какие-нибудь отделы) при распределении звёзд дал ей такую сладость, как Крыловские.

Что же прикажете делать Кукараче, которая талантлива и выросла на Тарковском и Иоселиани (что в родном Ейске было отнюдь не просто), но рассматривать эти достоинства никто не станет, поскольку единственные выпуклости на теле Кукарачи – это колени?

Как результат приходится сидеть в этой помойке «Звездобратии» – здесь-то хоть платят! – и ждать, что где-нибудь когда-нибудь потребуется истинный талант и вкус, а не редакционное вымя.

Пока же один облом: при распределении подопечных звёзд и без того злобную Кукарачу и вовсе опустили – дали пяток доходяг из народных артистов ещё СССР, и вертись как хочешь.

Вот Кукарача и не спешит на работу спозаранку, как румяное и сияющее трудолюбием Вымя. С её-то богадельней не то что до тойотки – до китайского пуховичка на синтепоне, что Кукарача каждый день обхаживает в одной палатке по дороге домой, как Вымени до Иоселиани.

И сегодня ничто не обещало изменить бесплодную возню, наполнявшую редакционные будни Кукарачи.

Уже на входе она поцапалась с охранником, узкий лифт пришлось ждать три очереди, пришлось бы и четвёртую, но тут Кукарача жёстко сработала локтями, спиной прослушав всё, что думали о ней оттиснутые сотрудники.

Так что к компьютеру она подсела какая нужно.

Скорее для проформы Кукарача разбирала ночной урожай.

Вот телеведущий Чернов получил по физиономии в ночном клубе – Игорю Пальцеву, за кем он закреплён, светит зимняя резина.

Вот наконец-то умер народный артист Свенторжицкий, прославившийся исполнением роли Фердыщенко в «Идиоте».

Рак у него обнаружили с полгода назад.

Ленка Мануйлова, томная кустодиевская женщина по кличке Бомбовозка, под эту смерть уже успела наделать долгов, а Свенторжицкий как-то задержался, даже месяц назад в Израиле пошёл было на поправку.

Легко представить этот ужас: она взяла в кредит стиралку и даже съездила с сыном в Тунис, а тут – на ж тебе, поправка.

Но нет, есть бог на свете – Свенторжицкий сегодня на рассвете благополучно преставился в Хайфе, Бомбовозка в углу строчит комментарий с приличествующим случаю лицом, но все понимают, что у неё на душе:

– два дня причитаний коллег и выросших на его фильмах поклонников – по полтинничку зелени за каждое, затем встреча тела из Израиля даёт верные две сотни, а с ночным дежурством в Шереметьево-2 и вовсе триста;

– следом идёт панихида с похоронами (даст бог, удастся протащить их двумя разными публикациями);

– девять дней;

– сорок дней…

Короче, стиралку, глядишь, Бомбовозка покроет досрочно.

– Ну что там, Кукарача? – спросил Бузеев. – Опять облом?

– Как говорили у нас в Ейске, – ответила Кукарача, – к чужому берегу корабли да барки, а к нашему – говно да палки.

– Тогда в бар?

– А какой у меня выбор?

Как тут…

Предчувствие удачи обожгло Кукараче внутренности.

Постойте-ка с баром – на фото с презентации нового клипа диджея Шпинделя её подопечный Александр Щеднов, тихоня и потому маломедийный, стоял в обнимку с совсем молоденькой девочкой.

На другом снимке они уже целовались.

– У меня будет материал в номер! – завопила Кукарача, и вся редакция разразилась бурными овациями.

Хоть Раечку Крачковскую никто здесь на дух не переносил, но, как говорится, всюду жизнь, и какая-никакая солидарность была даже в «Звёздобратии».

Через полчаса перед Бузеевым лежала заметка.

«Юные любители ар-эн-бишной музыки, пришедшие вчера в клуб "Шире Хари" на презентацию нового клипа диджея Шпинделя, – писала Кукарача, – были удивлены встретить здесь героя юности их родителей – певца Александра Щеднова. Оказалось, "космический посланец" не только не прочь послушать новомодную музыку, но даже вполне рад претендовать на самое горячее внимание к себе со стороны молодёжи, о чем свидетельствуют снимки нашего фотокорреспондента».

– Это что такое? – поднял голову Бузеев.

– Текст, – сказала Кукарача.

– Это профнепригодность, а не текст. Ты для кого работаешь, Кукарача? Для обитателей переделкинского пансионата ветеранов партии?

– Нет, для читателей.

– Повторяю сотый раз, Кукарача: современный читатель читать это не будет, у него от патоки залипнет задница. Так, Сомова! Ирочка! Чем вы сейчас заняты?

– Да особенно ничем.

– Отредактируйте материал, гонорар пополам.

«Сволочь», – подумала Кукарача.

И через полчаса на монитор Бузеева вплыл следующий текст, уже за двумя подписями.

«Стареющий галактический посланец вовсе не спешит смириться со столь естественным для его возраста дряхлением. Напротив: вчера он лихо отплясывал на презентации нового клипа модного диджея Шпинделя, нисколько не смущаясь под удивлёнными взглядами молодёжи. Секрет прост: смущение седому ловеласу помогает преодолеть семнадцатилетняя провинциалка. Видимо, остатки славы и светских знакомств бывшей звезды голубых экранов для девушки – достаточная плата за нехитрый процесс согревания остывающих костей».

Подпись к одному снимку гласила:

«Старый конь борозды не испортит…»

Подпись же ко второму завершала пословицу:

«…но и глубоко не вспашет».

– Другое дело, – похвалил Бузеев. – А как зовут нашу красотку?

– Не знаю, – ответила Кукарача.

– Это не ответ. Через пять минут фамилия и род занятий у меня на столе.

Щеднов с Тоней ещё лежали в постели, когда зазвонил телефон.

– Алло? Александр Николаевич?

– Да.

– Вас беспокоит корреспондент газеты «Известия» Раиса Крачковская.

– Простите, какой газеты?

– «Известия».

Такое враньё было в порядке вещей, поскольку звездобратьевцы не раз сталкивались с обидным обстоятельством: стоило им сказать правду о том, где они работают, как на том конце немедленно вешали трубку.

Чтобы не рисковать, Кукарача выбрала такую газету, которую Щеднов знал наверняка.

– Тонечка, притуши телевизор, пожалуйста. «Известия» звонят, – прикрыв трубку рукой, похвастался Щеднов.

«Ага, Тонечка, значит», – услышала и записала Кукарача. Первая часть задания была выполнена.

– Чем обязан?

– Наши читатели очарованы вашей юной спутницей, с которой вы вчера появились на презентации у диджея Шпинделя.

– Спасибо, очень тронут. А… где и как могли нас видеть ваши читатели?

– Снимки уже в Интернете.

– Правда? Так быстро? Хотя неудивительно, Тоня ведь действительно тонка и грациозна. Передайте вашим читателям, я их прекрасно понимаю.

– Охотно передам. Не могли бы вы рассказать нам о ней?

– Вы ставите меня в неловкое положение. Я могу только рассказать о том, как очарован и счастлив, но вряд ли это стоит делать принародно…

– Тогда не могли бы вы передать трубку Тоне, мы расспросим её сами.

То ли застигнутый напором Кукарачи врасплох, то ли тронутый некогда постоянным и даже назойливым, а сейчас таким редким и оттого таким ценным вниманием прессы, Щеднов протянул трубку Тоне.

Через полчаса Бузеев довольно потирал перед монитором крохотные и сухие, как у ящерки, ладошки.

– Так, мама, значит, бухгалтер из Камышина. Девочка росла без отца, и фотографии Щеднова были самым дорогим мужским лицом в доме. Офигеть! Рыгай на бумагу, Кукарача, в пять закрываем номер!

«Рыгать на бумагу» было его любимым выражением. Он переделал его из строки белорусского поэта Леся Качана, которого проходил на уроках родной речи в городе Гродно.

На певучей мове это звучало здорово, в уродливом русском переводе Якова Словуцкого же пассаж певучесть терял и выглядел так:

«Не патоку страсти – горькую ревности желчь

Я изрыгнул на бумагу».

Поскольку за многие годы единственным существом противоположного пола, разглядевшим в гривастом гномике Бузееве сексуальный объект, была Ирка Сомова, и то не без некоторого аутотренинга, эти стихи он особенно любил.

В полпятого того, что настрочила Кукарача, для современного читателя оказалось всё-таки маловато.

– Думай, что бы еще подрыгнуть, Кукарача, думай! – потрясал маленьким кулачком Бузеев.

И тут Раечку осенило.

– А не был ли Щеднов на гастролях в Камышине восемнадцать лет назад? – глядя прямо в глаза Бузееву, проговорила она.

– Я всегда знал, что ты гений, Кукарача! – от восхищения Бузеев стукнул по столу крохотным кулачком.

«…Плата за нехитрый процесс согревания остывающих костей… Прихватить девочку дряхлеющему плейбою было нетрудно – его портреты с детства окружали камышинскую брошенку», – читала на следующий день скромный бухгалтер из города Камышина Инна Павловна Сёмушкина свежий номер газеты «Золотой дождь». Строчки плыли из-за слёз. Инна Павловна чувствовала себя подопытным кроликом под внимательными взглядами сослуживиц. Они-то с самым сочувствующим видом и принесли утром газету. И ждали, когда Инна Павловна дойдёт до главного момента. Вот! Глаза круглые, губы дрожат, дыхания нет – дошла!

«…Как стало известно корреспонденту "Звездобратии", восемнадцать лет назад Щеднов был в Камышине проездом в составе участников агитпоезда "Мирный космос против космических войн!"… Достаточно взглянуть на снимок, чтобы сходу подметить удивительное портретное сходство… Как призналась корреспонденту "Звездобратии" мама самой Тони Инна Павловна Сёмушкина…»

– Я ни в чём не признавалась никакому корреспонденту! – закричала Инна Павловна на всю крохотную бухгалтерию. И, уже падая в обморок, успела добавить: – Мне не в чем признаваться!

Но было уже поздно.

«Как стало известно компетентным московским репортёрам, символ советской морали Александр Щеднов совершил инцест с собственной незаконорождённой дочерью…» – это корреспонденту киевской газеты «Уси зирки» по имени Егорик Яцунок предстояло заменить карбюратор на «Ямахе».

Потому что Егорик оставил на зиму бак полупустым, полагая, что и так сойдёт, а хрен сошло, потому что топ-ливо кругом поганое, и все сопли попали в карбюратор, и мембрана с иглой и пружиной полетели к чёртовой матери, а установились ясные дни, и надо со всеми начинать выезжать в концерт-бар «Гараж»…

Короче, как всегда, выехать удалось на Москве – «Звездобратия», этот вечный источник запчастей и выпивки, не подкачал и на этот раз.

Щедновский инцест кукарачиного производства дал Егорику аж четыре сотни, чего вполне хватило и на карбюратор, и на новые «дольчики» для Лильки, и подъезд к концерт-бару совершился самым громким образом, и длиннобутылая Лилька выставила свои ходули, – не так ходули, как «дольчики», ясное дело, – и было всё чики-чики.

«Наши читатели уже знают об отвратительном поступке некогда галактического посланца советской эпохи, теперь превратившегося в омерзительную пародию на самого себя. Вся Москва сейчас обсуждает новый поворот, который случился в этой бразильской мыльной опере: незаконнорождённая дочь Александра Щеднова уже в интересном положении. Что действительно интересно в положении юной Тони Сёмушкиной, это как её ребёнок будет назвать Щеднова – ещё "папа" или уже сразу "дедушка?"»

Конечно, никакого такого поворота не случилось нигде, кроме обесцвеченной пергидролью девятнадцатилетней головки корреспондентки газеты «Весь бомонд – Барнаул» Ирочки Бекеши.

Но у неё было святое алиби: так она зарабатывала маме на по-настоящему дорогой подарок ко дню рождения – часики «Своч» на красном ремешке.

Мама ведь их давно заслужила, а Ирочка никогда не переставала относиться к маме трепетно, даже несмотря на то что та устроила прошлым летом из-за аборта, выставив Севу взашей, так и не дочухав, что это была

real love,

yeah, baby!

the one you’ll never ever find! [15]

(дальше идёт рефрен и второй куплет с проигрышем).

И ещё много доброго принесла Кукарача своим коллегам! Десятки их наполнили свои кто издания, кто информационные сайты собственными вариациями щедновской мыльной оперы, благодаря чему были отданы многие долги, куплены кому долгожданные Барби и Кены, а кому и айфоны на зависть одноклассникам. Была оцинкована пара днищ и даже залатана крыша на старой даче – так что жена перестала, наконец, кое-кого пилить.

И всё же кое-где всё-таки случился.

Конкретно – в квартире Александра Щеднова.

А именно – вдребезги разбилось стекло на их с Тоней портрете, который сделал старый щедновский друг Жека Мыльников, фотографировавший ещё Николаева с Терешковой.

Огромный портрет с какой-то особеннно светлой Тоней сорвался с гвоздя в прихожей после истерического удара, с каким захлопнула дверь Инна Павловна. Перед этим она в кровь отхлестала ревущую белугой Тоню и проорала в лицо Щеднову чёрт знает что. После чего сграбастала дочь в охапку и буквально выгребла её на лестницу, на ходу теряя из незастёгнутого чемодана не успевшее просох-нуть девичье бельишко.

Полчаса спустя, скрипя осколками и тщательно обходя пятна Тониной крови в прихожей, Щеднов вышел и тихонько прикрыл за собою дверь.

В метро, глядя на него, теперь действительно перешёптывались.

– Слышь, дед! Оставь что-нибудь молодым, – гоготнул рыжий крепыш в худи, и вся компания прыснула со смеху.

Только теперь Щеднов лицо за воротник пальто не прятал, а наоборот, гордо вытянув шею, смотрел в тоннель взором адмирала космической эскадры, высматривающего в звёздной пучине прожектор своего флагмана.

И когда поезд подходил к платформе, спрыгнул на рельсы.

День начинался, как обычно: ещё внизу Кукарача умудрилась поцапаться с отставным подполковником ракетных войск Сухозадом, работавшим в редакции «Звездобратии» гардеробщиком: на загривке новенького китайского пуховичка, видите ли, не оказалось петельки.

«Проблема, тоже мне!»

Обычный наезд в спину от сотрудников у лифта. В общем, в отдел Кукарача вошла какая нужно.

И обнаружила, что на неё смотрят все.

– Кукарача, будут вопросы по Тунису – обращайся, – огорошила её Ленка Мануйлова.

– Слушай, Бомбовозка, какой, на фиг, Тунис? Тут вообще хоть бы… – начала было Кукарача, да так и застыла перед рабочим монитором с открытым ртом.

Редакция, которая, оказывается, давно уже на цыпочках окружала вросшую в компьютер Кукарачу, взорвалась овациями, как на именинах.

Хотя Кукарачу, как известно, особенно никто не любил, такая фантастическая удача, как самокирдык народного в метро, заслуживала самого бурного восхищения.

– Аллё, гараж! Кукарача! – пощёлкал в воздухе крохотными пальчиками Бузеев. – Рыгай на бумагу, в пять закрываем номер!

Салю, Дино!

Смешно сказать, но «красная весна» 1968 года в Париже началась с кино.

Весной 1968-го министр культуры Франции попытался уволить бессменного директора Французской Синематеки Анри Ланглуа. Ночью тот бесплатно крутил кино для интеллектуалов, так что даже образовалось целое поколение «Детей Синематеки».

Ясно, что с увольнением Ланглуа новая дирекция этот ночной бедлам прекратит. От греха подальше. Вы только послушайте, что несли по ночам в Синематеке эти пубертатные шалопаи – Бертолуччи потом назовет их The Dreamers («Мечтатели»):

L’imagination au pouvoir! (Вся власть воображению!)

Travailleurs de tous les pays, amusez-vous! (Пролетарии всех стран, развлекайтесь!)

La culture est l’inversion de la vie! (Культура – это жизнь наоборот!)

Soyez realists, demandez l’impossible! (Будьте реалистами, требуйте невозможного!)

Nous ne voulons pas d’un monde ou la certitude de ne pas mourir de faim s’change contre le risqué de mourir d’ennui! (Мы не хотим жить в мире, где за уверенность в том, что не помрёшь с голоду, платят риском помереть со скуки!)

Пока дело ограничивалось ночным кинозалом, всё бы ничего. Мели, Емеля, – твоя неделя. Но в том-то и ужас, что весной 68-го во Франции неделя, и не одна, и впрямь принадлежала восемнадцатилетним остолопам. Этим Емелям капитализма, бесполезным для производства и накоп-ления добавочной стоимости.

Уже самый наглый из них, Рыжий Дани – Даниэль Кон-Бендит – прервал торжественную речь министра образования просьбой «Слышь ты, дай закурить».

Уже в Нантере во главе озабоченной похотью и Троцким «Группы 22 марта» он захватил университетские аудитории.

Но это в одиннадцати километрах от столицы. Первые же уличные столкновения студентов с полицией в центре Парижа произошли именно в Трокадеро, прямо напротив Эйфелевой башни, где тогда и располагалась Синематека.

Если, конечно, верить Бертолуччи.

И Дино Диневу.

Этот Дино был студент французской киношколы, родом из Софии. Если к лицу Жана Габена приставить нос Николая Гоголя, выйдет его портрет.

В дни, когда всё начиналось, в Париже был создан «Революционный комитет французского кино». И хотя им руководили Шаброль, Трюффо, Годар, бегать с тяжеленным штативом по Парижу приходилось покладистому коротышке Дино.

И когда в Трокадеро у здания Синематеки в защиту Ланглуа забурлили «мечтатели», тут как тут оказался Кон-Бендит. Рыжему Дани стало ясно, что это не просто кинозаваруха, из всего этого может выйти кое-что посерьёзнее. Сейчас тот самый момент, когда можно оседлать коня истории.

Надо только что-то говорить.

Он и начал свою речь, вооружившись мегафоном. И хотя звук был громкий, ростом Кон-Бендит был не выше швабры. Так историю не оседлаешь. В сходной ситуации на питерском вокзале хотя бы подвернулся броневик. Тут же…

– Слушай, тебя же никто не видит, – услышал рядом с собой Рыжий Дани чей-то голос. Это бы вездесущий Дино Динев. – У меня есть операторская лестница и штатив. Залезай!

Залез. Оказалось, высоко и страшно.

– Эй ты, держи меня за колени!

Так и получилось, что во время первой пламенной речи вождя парижской весны 1968 года за колени держал Дино Динев.

«Мечтатели» побузили пару месяцев – заметьте, никто при этом не погиб, – а в июне по телевизору выступил министр транспорта. Он пригрозил отменить летние скидки на бензин, если революция затянется. Испуганные коммунары пошвыряли студенческие пожитки в крохотные ситроенчики, известные в народе под кличкой «Две клячи» (Deux Chevaux), и усвистали на Лазурку.

Революция революцией, а каникулы никто не отменял.

Кон-Бендита выперли в Германию, а Дино Динев остался.

Плёнку с надписью «Русский Париж 70-х» на коробке посмотрим на промотке. Вот Галич, Синявский, Окуджава. Возникнет Высоцкий – он тайком ночевал у Дино, и тот познакомил его с болгарином Константином Казански, чью фамилию мы видели на обложках французских пластинок Высоцкого в графе «аранжировщик».

Эти пластинки приплывали в Новороссийск и Ленинград в потайных сусеках кают советских сухогрузов, потому что матросы знали: в обмен на них в СССР можно достать всё.

Возникнет Птушко, чьего «Руслана и Людмилу» Дино безуспешно пытался пристроить во французский прокат, а после премьеры на заштатном вроде бы фестивале фантастического кино французское телевидение показало ленту пять раз.

Перемешаются все волны эмиграции – в 70-х одни ещё не умерли, вторые ещё не все уехали в Америку, третьи только вырвались из клещей. Была и ещё одна тончайшая прослойка – такие, кто выполнял деликатные поручения советского циклопа за его же деньги, вроде Бабека Серуша.

И ото всех набирался соков Дино Динев.

Он был вездесущ. Настолько, что однажды и вовсе загремел в тюрьму по политической статье. В семидесятые много в кого стреляли, много кого душили и кололи зонтиком, и везде находился болгарский след. А так как самым вездесущим болгарином в Париже 70-х был Дино, он и отправился на далёкий северный остров, где находилась тюрьма для особо опасных и шпионов.

До неё было не доехать, не дойти, можно было только доплыть, что с катером пенитенциарной службы Франции случалось нечасто. Например, этот катер никак не мог довезти до островной тюрьмы хотя бы фельдшера, о докторе здесь никто не помышлял.

– Я прошу дать мне в камеру «Медицинскую энциклопедию», – ответил Дино Динев на вопрос тюремного руководства, какую литературу он хотел бы. Привилегией политических было право иметь в камере любое чтиво. И вот вместо «Плейбоя» такой странный выбор. Но дали. И через полгода Дино заявил:

– Пока едет фельдшер, я готов выполнять его работу.

Просто фельдшеру полагался отдельный кабинет, и это единственное место, где случайно залетевший на северный остров болгарин с гоголевским носом мог укрыться от издевательств и скрытых подсечек уголовников, кому тюрьма была дом родной.

К тому времени на северный остров от греха подальше перевели Кристиана Давида, одного из тех, кто в шестидесятые снабжал Америку почти всем героином – c маковых полей Турции через подпольные лаборатории Прованса из Марселя (знаменитый наркотрафик French Connection).

Убийцу парижского комиссара Галибера.

Говорят, что и убийцу президента Кеннеди. Якобы в 1963-м коза ностра специально рекрутировала его для такой цели, что и было с успехом выполнено именно им, а не бедным Ли Харви Освальдом… но это до сих пор недоказуемо.

Но и того, что удалось доказать, хватало на пожизненное.

Вот ещё: Давид Кристиан был так красив, что во всём мировом криминалитете его звали Le Beau Serge («Серж-красавчик»). Это вслед за названием фильма Шаброля, положившего начало «новой волне» французского кинематографа.

И по совместительству политической биографии Дино Динева. Не от Шаброля ли он носился по революционному Парижу с камерой и лестницей со штативом?

И вот в один прекрасный день распахнулась дверь тюремной фельдшерской, и на пороге выросла атлетическая фигура Ле Бо Сержа в сопровождении четырёх надзирателей.

– Скажите им, пусть уйдут, – кивнул Красавчик на конвой.

– Уйдите. Это врачебная тайна, – сказал из-за фельд-шерского стола маленький болгарин, и – о, чудо французской Фемиды! – надзиратели послушно ретировались.

– Мсье, – начал Кристиан Давид. – Назовите мне такой счёт в любом банке мира, куда завтра же перечислят триста тысяч франков на ваше имя, – кстати, как вас там?

– Дино Динев, мсье.

– Принято. Напишите мне какой-нибудь диагноз, чтобы меня хотя бы выводили гулять.

– Я узнал вас, мсье Ле Бо, – ответил Дино. – Я напишу вам пиелонефрит – воспаление почек. Проверить это местными средствами нельзя, а выпускать на прогулку будут. Но денег с вас я не возьму. Просто приветствуйте меня на прогулках.

– Вы умный человек, мсье Динев, – сказал, секунду поразмыслив, Красавчик Серж.

Так и получилось. Кристиан Давид исправно выполнял условия сделки.

– Салю, Дино! – ревел он с верхнего прогулочного трапа, куда его отныне регулярно выводил конвой.

Через три месяца он отправился дальше по этапу. А через пару лет за отсутствием доказательств вины выпустили и Дино.

Но все два года он жил на острове королём. За обедом и ужином ему доставались лучшие куски, а об издёвках не было и речи.

– Мы не знаем, кто этот болгарин, – говорили урки, – но его приветствовал сам Ле Бо Серж.

И опять плёнка проматывается. До того момента, когда в «Останкино», как и по всей России, буря перемешала вывески – совсем по-андерсеновски. В нашей книге мы ещё вспомним этот сюжет.

91-й год. В кабинет главного редактора кинопрограмм тогда ещё ЦТ вселился новый человек. Он в жизни не имел отношения к кино иначе как зритель и как бывший секретарь парткома «Останкино».

Но одно дело вырабатывать нарекания, другое – телепродукт. Надо же чем-то забивать эфир. Точнее, мозги, взбудораженные начавшимся расслоением общества, неизбежного с наступлением капитализма, как учили Маркс и Ленин. Как указывал тот же источник, из всех искусств для нас важнейшим является кино.

А где его взять?

Старое не пойдёт, там на каждом километре плёнки коммунист на коммунисте коммунистом погоняет.

Новым сыт не будешь. Если бы не румяные гардемарины, удавиться с тоски от одних названий фильмов 91-го – «Волкодав», «Дура», «Изыди!» …Впору вслед за рязановскими бомжами улететь на небеса обетованные, – тоже 91-й, – да Господь паровоза не дал.

Самое разумное – купить что-нибудь голливудское вроде мелбруксовского «Жизнь – дерьмо», так Господь не дал и денег.

Опять, значит, каменный Штирлиц и пьяный Лукашин.

Вот в таких или подобных грустных размышлениях пребывал останкинский киноначальник, когда в дверь его кабинета постучалось счастье.

– Здравствуйте! Я Дино Динев. – сказало оно. – У меня к вам предложение.

Подмышкой у гостя оказались две с половиной сотни серий нового для «Останкино» жанра – мыльной оперы. Сериалы-то мы знали и раньше. Но «Сага о Форсайтах» и «Рабыня Изаура» – это всё-таки сначала книги.

Здесь же литературой не пахло.

Как следовало из просмотренной тут же первой кассеты, создатель продукта, а это был некто Пимштейн, на съёмках экономил каждое песо, как до революции его родители в Одессе каждую копейку. Львиная доля постановочных расходов, видимо, ушла на сооружение лестницы посреди дома зажиточного мексиканского архитектора.

Вокруг неё всё и крутилось.

Сначала у её подножья стояла брошенка, а сверху спускался сам архитектор. Потом сверху спускалась брошенка, а внизу лестницы её поджидал сын архитектора по имени Луис Альберто. Потом наступал черёд сына архитектора, внизу для разговора его поджидал папаша.

И так все двести сорок восемь серий – действия нет, только разговоры у лестницы в стилистике «Луис Альберто, закрой форточку, молю!». Правда, в одном из таких разговоров выясняется, что на голову брошенке в конце концов сваливается наследство, и теперь они с Луисом Альберто, а для целевой аудитории это одно слово, могут у лестницы говорить о женитьбе.

Но до этого момента избалованный Тарковским русский зритель может и не дотянуть.

– Они же меня сожрут, – так или примерно так сказал гостю новый Главредкино.

– Не сожрут. Поставьте это утром. Видеть будут одни старушки, а у них нет зубов, жрать им нечем. Зато отчитаетесь о работе, – так или примерно так ответил гость.

– Надо же платить?

– За что?

– Да вот хоть бы за озвучку.

– Не надо. Я уже всё озвучил русскими голосами у себя на студии в Софии, Болгария.

– За эфир?

– Не надо. Я просто подарю «Останкино» восемь серий. Понравится – купите остальные.

Так и получилось, что в ноябре 1991 года на наши бедные головы обрушился сериал «Богатые тоже плачут», а вслед за ним, как из бочки, полилось всё остальное. Льётся и по сей день.

Сериал – это шахматы для бедных. Сериальный персонаж так же похож на реального человека с его радостями и страстями, как шахматный конь – на живого донского скакуна. Отдалённое сходство есть. Но деревянную фигурку не надо кормить и вычёсывать, у неё нет своего нрава, и ею легко двигать по доске сообразно замыслу игрока. Оттого и стоит она неизмеримо дешевле – вкупе со всеми остальными деревянными собратьями, да и с самой доской впридачу. А так как ходит она только буквой «Г», тут и зрителю легче. Детский мат.

Халявные восемь серий на родине гроссмейстера Алёхина расстреляли в прессе, и на этом сериальную историю вроде бы закрыли.

Не тут-то было! Оказалось, на этой родине давным-давно не гроссмейстеры большинство. Мешками посыпались письма, в основном от женщин кухаркиного возраста: «Верните нам нашу брошенку с её Луисоальбертом, закрой форточку, молю!»

И с 21 декабря 1991 года вплоть до следующего лета на русских телеэкранах скрипела мексиканская лестница.

Какое-то время «Богатые тоже плакали» только по выходным. Потому что замирали трамваи и почтовые отделения, даже железнодорожные нити – стрелочницы-то ведь тоже были в основном женщины. Потом лавина зрительских обращений размазала брошенку с её Луисоальбертом по всей теленеделе, как по хлебу шоколадный крем «Нутелла», пришедший в жизнь детских нянь и домохозяек одновременно с мексиканскими сериалами.

Так и получилось, что наиболее ходовой сегодня телепродукт принёс в «Останкино» человек, державший за колени Кон-Бендита во время его первой речи в центре революционного Парижа.

Интересно, а знал ли Главредкино, что за пару лет до его кабинета тот же самый болгарин протиснул свой гоголевский нос в приёмную главного останкинского начальника?

Тот пришёл из газетного мира и телепередачи по привычке называл «абзацами».

– Это ваше? – Дино Динев кивнул на Останкинскую башню за окном. Её исполинское тело от рождения было покрыто усатыми наростами передатчиков. Из которых важнейшим для большевиков был ретранслятор членовозной связи «Алтай».

– Моё, – был гордый ответ.

– А можно, я притулю где-нибудь свой скромный передатчик?

– А что он будет передавать?

– Музыку.

От сердца отлегло. Музыка не вызовет нареканий. По крайней мере, смертельных. Танцевать – не думать. Но оставался «Алтай».

– А на какой частоте будем танцевать?

– Вы такой не знаете. Она называется ФМ.

– А кто её будет слышать?

– А никто. Только те, у кого западные приёмники.

Значит, только дипломаты и жулики. То есть, считай, никто. Таким образом, можно записаться в прогрессивные без особых опасений.

– Валяйте, вешайте, раз никто.

Так или не так ответил главный останкинский начальник, но 30 апреля 1990 года на наши уши свалилось FM-вещание в виде «Европы-Плюс».

Так же, как в случае с сериалами, из бочки выбили затычку, и оттуда бурным потоком полилось содержимое. Скромный передатчик Дино Динева и последовавшие за ним усатые наросты, как грибы, усеявшие стройное тело Останкинской телебашни, убили «Песню» и «Почту». Те ещё некоторое время по привычке выходили в эфир, но уже не от них зависело главное содержание понятия «всесоюзная эстрада» – вожделенный чёс по стране. Теперь его господином была ротация, предпочтительно жёсткая, как всё при капитализме.

И, как грибы, вокруг останкинской FM-грибницы повырастали FM-композиторы и FM-поэты.

Извините, слово «поэт» на родине Пастернака имеет другую коннотацию. Точнее было бы назвать их «FM-текстовики». Они знали только две краски – безудержное веселье и безнадёжный вой.

А больше и не надо, ведь FM-вещание было предназначено для вегетативной нервной деятельности, от латинского vegetativus, растительный. Так называется нервная система, не зависящая от деятельности мозга. Именно она заведует потоотделением, дефекацией, репродукцией и рекреацией.

Проще – трах и кайф.

Вот для чего и служит скромный передатчик, некогда протиснутый между партийно-правительственными ретрансляторами на верхотуру Останкинской телебашни болгарином с лицом Габена и носом Гоголя по имени Дино Динев.

Впрочем, теперь вы его знаете.

Салю, Дино!

Мартингейл

…Первым делом появились цветы и книги.

Книги потому, что «расхождения с Советской властью у большинства из нас были чисто стилистические» (Андрей Синявский).

В стилистике советской власти по потолкам и брандмауэрам маршировали бесполые титаны в белых одеждах. Не зная ни секса, ни смерти, здоровенными лапищами они душили жирные пшеничные снопы.

Но цивилизация сохраняет себя в книгах, а главная тема в лучших из них как раз смерть и похоть. Именно ими запряжена повозка, несущая в ад всех героев Достоевского. Но полвека единственной возможностью прочесть о них была так называемая обкомовская выписка[16]*. За её пределами – скопцы со снопами и тубусами.

Стоило обручам проржаветь, как болотные газы разорвали бочку. Эрос извергнулся, и бараки рабов советской Помпеи погребло под его пеплом.

Бренер мастурбировал на публике.

Ленинградский рок взрывал стадионы.

Прямой эфир сорвал с телевизора рясы, и святая святых телевещания – новости – стала читать фурункулёзная обнажёнка.

Буквы покинули книги и сложились в оголтелые журналы.

Набоков и Генри Миллер даже спустились в подземные переходы.

Но в обнимку с Эросом пришёл и Танатос.

Важно пояснить. Набоков и Миллер стали главными писателями 90-х с их неуёмным насыщением свободой во всех формах потому что, с одной стороны, прямо описывали ониксовый стержень страсти («Лолита») и без обиняков уносили нас в комнаты, «напоённые запахом сирени, черепашьей мочи, любви и бешено скачущих коней» («Тропик Рака»), а у нас так не могли. С другой же стороны, при этом оба раздвинули горизонты своих языков – один русского, другой английского.

Это Эрос. То есть валентность к жизни, ощущаемая как похоть.

А вот Танатос, то есть страх смерти. Вызывающий ненасытное стремление к средству если не застраховаться от смерти, то хотя бы замедлить её наступление или хотя бы встретить её с цыганами и бубном.

Это средство называется деньги.

Деньги.

Цветы их давали быстрее всего – люди ведь женятся и умирают при любой погоде. Вот в тех же самых переходах поселились и они.

При жизни главная цель цветов – насаждать вокруг себя эту самую жизнь в виде плодов и семян.

Мёртвые цветы продолжают плодоносить, но уже знаками смерти. А именно: деньгами.

В самом начале 90-х всё ещё предстояло налаживать, а цветы приносили барыш быстрее и вернее всего остального.

А в советских гостиницах поселился Достоевский. Мозаичные передовики, не зная смерти, всё ещё плавили сталь на потолках их залов, а внизу по челюсти рулетки с зубовным скрежетом метался шарик.

Как и во времена «Игрока», он сгрызал время тех, на чью голову оно внезапно свалилось бесполезным богатством. Так барчук после смерти дедушки обводит глазами теперь собственное поместье и понимает, что копаться в сальдо-бульдо он не привык, а купить его хозяйство охотников нет.

Остаётся только ломбард, где оценщиком – бесноватый шарик.

«Жива не хочу быть, отыграюсь!»

В половине первого ночи в коридорах «Останкино» не встретишь никого, кроме экипажа «Антропологии» и меня, подходящего к прямоэфирной студии.

В одну из таких ночей от стены перед входом в студию внезапно отделяется грустная проседь в черном ольстере (здесь: мужское двубортное пальто с отложным воротником, накладными карманами, манжетами и хлястиком).

– Добрый вечер, – поздоровалась проседь с полом.

– Здравствуйте.

– Вы – моя последняя надежда.

– Деньги?

– Выслушайте.

– Но недолго. Через полчаса у меня прямой эфир.

– Я вас жду здесь с шести вечера.

Оказалось, передо мной режиссер легендарного советского сериала о шпионах.

Немцы там не падали ещё до того, как русский нажмёт на курок, а наоборот, ходили элегантные и молчаливые во всём черном от Хьюго Босса. Видно было, что творческий коллектив не склонен недооценивать ситуацию как в случае с врагом, так и в случае со зрителем.

Поэтому, окажись в советском коллективе умный человек, его тут же называли именем героя этого сериала. Ведь он всё время молчал, а при советской власти так делали, кто поумнее.

Меня им называли трижды – в школе, в университете и на первой работе.

Видимо, мой полуночный собеседник такие случаи знал в избытке и действовал безошибочно.

– У моей дочери – опухоль головного мозга, – сказал он так сухо, как говорят о давно истерзавшей проблеме. – Утверждают, что она доброкачественна, и в Лондоне её лечат. Операция дорогая. Это как раз выигрыш в вашем «Счастливчике».

Так называлась весёлая викторина на деньги, которую я в те дни вёл, так сказать, для квалификации. Так и строилось тогда моё телепредложение.

«Антропология» в ночи с последующим поздним пробуждением наутро – для тех, кто клал на распорядок, то есть интеллектуалов.

«Счастливчик» в прайм-тайм – для всех остальных.

Впрочем, описываемый ночной диалог свидетельствовал: эти же интеллектуалы входили и во вторую часть публики.

– Послушайте, искренне сочувствую вашему горю, – ответил я. – Но ведущий программы лишён любой возможности подсказать игроку. Всё же предлагаю не сдаваться. Вот прямо сейчас, через десять минут, я выйду в прямой эфир. Сегодняшний выпуск «Антропологии» готов начать не по плану, а с рассказа о вашей беде. Как раз все, кто принимает решения в банках и крупных компаниях, программу смотрят.

– Спасибо, – был ответ. – Не выйдет.

– Почему?

– Потому, что у моей дочери есть жених. Она его любит и держит всё это в тайне. Боится, что бросит, если узнает.

И он посмотрел на меня затравленным взглядом.

– Шанс вывести мерзавца на чистую воду! И чем раньше вы это сделаете – тем будет лучше! – сказал я.

Вместо ответа мой собеседник беззвучно растворился в полуночном «Останкино».

Когда наутро походкой брачного афериста под известные всей планете вступительные аккорды «О, счастливчик!» я вырос перед объективами камер, первый, кого я увидел за монитором отборочного тура, был мой вчерашний знакомец. Соблюдая конспирацию, он даже не кивнул мне, – точно, как его киногерой в тылу у врага.

Немного об этой походке.

Впоследствии я получил за неё свою первую «ТЭФИ». Заметьте, не за антропологическое умствование, а за походку брачного афериста.

Этот стиль я постарался перенять у любимого миллионами актера, который всю жизнь на русском экране про-изображал француза.

И не только в роли Фигаро, в которой он, конечно, был несравним.

Даже играя совковое ворьё, – от товароведа комиссионки до контрабандиста, – он швырялся руками по сторонам, то и дело дёргая подбородком.

Теперь, когда моя дочь парижанка, я понимаю, что таких французов – с шарнирами вместо запястий и шеи, – нет нигде, кроме русского воображения.

Но, поминутно швыряясь руками по сторонам, наш актёр достиг такой повальной народной любви, что большевики были вынуждены даже дать ему народного – потому что ну уж очень смешной француз выходил. Однако дали народного только России, а не СССР. В антисоветчине вроде не замешан, но по всему чувствовалось: не наш, не советский.

Одно слово: француз.

И вот в один прекрасный день меня пригласили вести только что купленную в Англии самую популярную в мире телепередачу. И хотя по сути это была старая добрая викторина, от неё так разило заграничным, что стало ясно: скопец в галстуке, до сих пор монопольно ассоциировавшийся у нас на телевидении с умом, убьёт капитало-вложение.

Тут и пришёл на помощь народный француз РСФСР. Я постарался изобрести новый стиль ведения развлекательной передачи русского телеэкрана на основе его манеры.

Это настолько понравилось, что «О, счастливчик!», как окрестили эту программу в России, стала первой в истории русского ТВ викториной, вылетевшей в прайм-тайм, – одно время даже дважды в неделю! – хотя там не играли в «балду», не гонялись за надувными шариками на мотоциклах и не доили корову на время.

Понравилось настолько, что даже пропуском в банду в конце 90-х вместо былого прыжка с «тарзанки» стали ответы на вопросы «Счастливчика».

И вот этой-то французской походкой, как её представляет брачный аферист из Ростова-на-Дону, выхожу я на точку.

– Расположите эти книги по мере популярности на планете. А – «Война и мир», В – Библия, С – цитатник Мао и D – мебельный каталог «Икеа»… Время вышло!

Удивительно, но располагать их надо было вот как: на первом месте по раскупаемости, естественно, А – Библия.

Не потому, что велика тяга человечества жить по заветам Спасителя. Просто со времён первопечатников на планете изо всех сил поддерживается уровень потреб-ления святых текстов. Например, прикроватной тумбочке каждого номера американской гостиницы до сих пор полагается Библия, а она часто выходит из строя: по тварной нужде полкниги безжалостно выдирается, а оставшиеся страницы взамен Благой Вести доносят порочные телефоны. Во избежание неприятностей с ревизорами владельцы гостиниц вынуждены постоянно докупать Святое Писание. Вот и рекорд из Книги Гиннесса.

В – цитатник Мао.

Миллиарды людей на планете подписались бы под многими словами Великого Кормчего. Например, 23 июля 1959 года, завершая выступление на Лушаньском совещании, Мао сказал то, что вызвало бы восторг моей мамы, в тот момент бывшей на седьмом месяце беременности мною. Вот эти слова: 同志们自己的责任都要分析一下，有屎拉出来，有屁放出来，肚子就舒服了。

Что в переводе означает: «Товарищи должны проанализировать свою ответственность. Есть дерьмо – высрите, есть газы – пропердитесь, и вам полегчает».

Но дело не в мудрости Мао, а в китайском населении. Здесь размер имеет такое же значение, как и в случае с Годзиллой.

С – , как нетрудно догадаться…

…кто сейчас подумал «Война и мир», тот Нельсон Мандела. Это была его любимая книга, это он охотно перемещался по триста шестьдесят одной главе графа Толстого из бальной залы в кровавое месиво Бородина, попутно самосовершенствуясь. Но на свете всего один такой Мандела и около тысячи остальных нобелевских лауреатов. Двести три же миллиона семей на планете по уши погружены в то, что как раз помогает решить каталог дешевой мебели «Икеа». Таков его тираж, вытесняющий русскую национальную эпопею на последнее место.

Именно на тех, кому в голову прежде всего придёт «Война и мир», и рассчитал очередную каверзу шеф-редактор программы, придумавший этот вопрос.

По паспорту он был Вадик Каценштейн, в группе авторов вопросов его звали Ботан, что как нельзя лучше описывало его лысую, как фасоль, голову.

Зрителям же умных передач он был известен как ведун Квитко.

Годы напролёт предводимая им команда умников щёлкала каверзные вопросы, как орехи, и однажды в прямом эфире: «Ни дать ни взять – ведун!» – воскликнул изумлённый зритель, да так и закрепилось. Тем более что этот славянизм прекрасно клеился с девичьей фамилией матери-украинки – Квитко, – под которой Вадик и поступал в институт. Как-то раз его даже пригласили на встречу глав государств в качестве символа умной молодёжи.

Ещё немного, и усмирять бы Вадику эту самую умную молодёжь на посту ответственного по юности в Кремле с соответствующими получкой, жильём и транспортом, да пришла беда, откуда не ждали: как-то в субботу на даче первое лицо государства сильно не в духе включило телевизор, а там на весь экран – фасоль ведуна Квитко.

– Это что за упырь? Народ и так к концу недели никакой, так мы его ещё и ящиком добиваем! – бросило первое лицо, и это решило телесудьбу ведуна в пользу глубокого закадра.

Вот и сейчас вместо яркого павильона сидит он в темноте аппаратной, и только чахоточный отсвет мониторов выхватывает из мрака его каменное лицо. Оно чуть оживает уголками рта только когда очередной игрок запутывается в хитро расставленных им тенётах и с отчаянным воплем – «Вот хрень, я же знал!» – бьёт себя по лбу. Для него, невесть как попавшего в лучи славы, это просто проигрыш.

Естественный исход. Чистый дарвинизм.

Но совсем другое это для незаслуженно вышвырнутого из кадра и забытого всеми ведуна Квитко, который как раз должен был бы оказаться в этих лучах по праву, но в силу бесправной природы «Останкино», – именно Телецентр, а не соседний дворец, следовало бы назвать музеем творчества крепостных, – сидит в глубокой… темноте. И оттуда мстит за несправедливость, сваливая в бездну баловней судьбы.

Не переоценить тяжесть травмы, нанесённой ведуну судьбой. Недаром в триаде «вода, огонь и медные трубы» последние считаются самым тяжким испытанием. Ведь вода и огонь, если уж ты их прошёл, считай, кончились.

Не то медные трубы славы. Они с тобой навсегда.

Когда они звучат в твою честь, ты думаешь: «Тоже мне испытание» – и преодолеваешь его с достоинством в меру интеллигентности. Как сказала бы бабушка в окошке из киносказок Александра Роу:

– Твоё воспитание

Помогает в испытании!

Но каверза в том, что медные трубы неизбежно стихнут.

О синусоидальном характере славы говорил Мсти-слав Ростропович, уподобляя её горбу верблюда, – долго карабкаешься на вершину, а съезжаешь кубарем. Здесь важно найти в себе силы вскарабкаться на следующую вершину.

– А некоторые так всю жизнь на одногорбом верблюде и едут! – заключал Ростропович.

А ехать надо, потому что от некогда победного звука фанфар славы, а теперь сутками напролёт скребущего изнанку черепа их отзвука, избавления нет.

– Знаете ли вы, что такое, когда замолкает телефон? – эта фраза кочует по мемуарам советских звёзд кино и эстрады, спившихся в некогда роскошных, а теперь ссохшихся до размеров чулана старьёвщика трёшках на Кутузовском, полученных в зените славы от ЦК КПСС.

– А знаете ли вы, почему он замолкает? – пару раз я задавал этот вопрос некогда всесильным кумирам совка, вынужденным на званых вечерах в честь ветеранов чего-нибудь украдкой набивать целлофановый пакетик фуршетной снедью. И хотя жить на этот пакетик предстояло неделю, он не мог быть большим, чтобы не раздувать всё ещё кокетливую дамскую сумочку, которую в семьдесят четвёртом подарил сам Карден.

Потом этот вопрос задавать перестал.

Потому что в большинстве своём отставные звёзды не понимали, что усилиями идеолога партии товарища Суслова в юности были посажены в теплицу, искусственно отгороженную от остальной планеты.

На этой самой планете:

– Антониони взрывал миллионерскую виллу под звуки никому не известной группки лондонских выскочек «Пинк Флойд»;

– выпорхнувшие из рук французских фармацевтов противозачаточные произвели сексуальную революцию;

– в грёзах миллиарда земных мастурбаторов Бриджит Бардо уступала место Джейн Биркин;

– успели прославиться, поменять мир и распасться битлы…

…А теплица советской культуры стабильно приносила высокие урожаи искусственных плодов, не предназначенных для существования в реальном мире. Её обитатели, в большинстве своём и сами искусственно выведенные, уже давно осеменялись не от окружающей действительности, а от перекрестного опыления друг друга.

Более того, эту-то развращающую трудолюбивых скопцов реальность они и должны были подменить скопческой радостью на экране, в книгах и концертных залах.

По сравнению с остальной музыкой, поминутно рождавшейся на планете, эта звучала коровьим боталом. Но такой звук и нужен, чтобы стадо своевольно не разбредалось, а строго по расписанию выдавало животноводу всё молоко, на какое способно.

С кузнецами коровьих ботал животновод расплачивался теми самыми трёшками на Кутузовском и отслужившими свой срок посольскими иномарками. Точнее даже не самими иномарками, а только правом их купить.

В 91-м ржавые скрепы теплицы не выдержали напора ветров истории.

Она распалась.

Притом не с грохотом, а тихонько, как происходят объяснимые и давно ожидаемые события. То, чем плодоносили её обитатели, по сравнению с выросшими на вольной воле фруктами страсти по вкусу напоминало макароны по-флотски за восемнадцать копеек, да к тому же и попахивало гнильцой. В мгновение ока эту труху, что называется, ветром сдуло, и этим же мировым ветром стало выдувать почву из-под тепличных гигантов совкультуры.

Только когда выяснилось, что они не приспособлены плодоносить на весь мир, и замолчали их телефоны.

Лучше всего от клаустрофобии помогала водка. В некогда недоступных, а теперь просто и на фиг не нужных ресторанах домов творческих союзов гиганты советской культтеплицы воссоздавали некогда оглушающие аккорды медных труб, плюясь салатом «Мимоза» сквозь зубные протезы.

– Твой герой за весь фильм не произносит ни одного монолога, а зрителя держит! Кто из нынешних на это способен?

– Никто, – соглашается собеседник, и видавшие виды рюмки звенят взамен давно немого телефона.

Ещё можно крутить помидоры на даче, – сколько сил было затрачено, интриг закручено и тайной гадости сделано в своё время для её получения! Вот и пригодилась…

Ещё можно играть в казино.

И тут дело не в деньгах, а в той самой атмосфере преду-предительного внимания, что раньше рождалась вокруг тебя автоматически, а теперь только за деньги. Которые при немом телефоне добывать всё труднее.

И ещё можно ходить на телепередачи. Останкинская телебашня, студия, ведущий тогда становятся частями терапевтического комплекса.

И хотя я не давал клятву Гиппократа, считаю своим долгом такую терапию осуществлять. Хотя бы с тем, чтобы задобрить собственное будущее.

Поэтому, когда из уважения к графу Толстому на отборочном свалились все, кроме создателя культового образа чекиста, я с великой радостью представил зрителям победителя конкурса, одного из тех, благодаря чьему труду мы получаем бесценные образцы для воспитания – и так далее… про любимого миллионами молчуна. Через секунду студия была без памяти влюблена в гения с затравленными глазами, сотворившего ей кумира.

Когда же на пятом вопросе нашла коса на камень, зал в ужасе замер.

Вот этот вопрос.

– Кто из этих персонажей не фиксик – Симка, Дедус, Шпуля или Шайба?

– А кто такие фиксики? – опешил игрок.

– …Большой, большой секрет! – прогорланила студия. Стало ясно, что должна уйти подсказка «помощь зала».

Она и ушла.

Шестой вопрос отмечает переход от традиционно весёлой части игры, где Вадик и его команда скармливают зрителю тупенькие каламбуры, к средней по говнистости её части. А будет ведь ещё и третья, там уж говно по полной. Но уже на шестом вопросе хмурятся прожекторы, музыка показывает, что каламбурчики сдохли.

Фиксики вытянули у игрока одну подсказку, и теперь у него только «пятьдесят на пятьдесят» и «звонок другу». Ведущий, если не хочет остаться без работы, как-то должен вытянуть и их, чтобы было легче свалить игрока. Если он хочет остаться добреньким в благодарной памяти потомков, это его право, но почему за это должен платить продюсер, на чьи деньги здесь гуляют все – от операторов до прожекторов?

Интересно, что и от зрителей благодарности не дождёшься: рейтинг показывает, что аудитории вовсе не нравится, когда все в студии счастливы. Лучше, когда людей принародно колбасит, а зритель сидит в мягком кресле с пивком и сушёным кальмаром, рекламу которого ему как раз сейчас скармливают по телевизору, и видит, что кому-то хреновей, чем ему.

Итак, вопрос.

– Как звали отца Гамлета? А – Клавдий, Бэ – Поло…

– Гамлет, – перебивает игрок.

– Трындец, – говорит мне в наушник продюсер.

Потому что замечено: если игрок не даёт ведущему прочитать все варианты ответов, он пришел за деньгами и своего добьётся. Хотя бы в качестве денежной компенсации за детство, загубленное в библиотеках.

– Гамлет, – нетерпеливо поёрзал на стуле игрок. – Отца Гамлета звали Гамлет.

– И это правильный ответ! – объявил я.

Он даже не поднял на меня глаза, в эту минуту напоминая идущего напролом носорога.

Но не таков был ботан Каценштейн, чтобы так просто сдаться. Если папашу Гамлета игрок чпокнул, даже не дослушав вопрос, надо заходить с другой стороны.

Например, история СССР.

И в наушнике слышно, как щёлкает мышка – это Ботан открывает папку убойных вопросов.

– Седьмой вопрос. – говорю я. – В ответ на чьё выступление Хрущев стучал башмаком по трибуне ООН? А – Америки. Б – Израиля, Цэ – Филиппин, Дэ – Японии.

– Неточно. Хрущёв стучал не по трибуне, а по столу, за которым сидела вся советская делегация, и не башмаком, а сандалией. Говорили, впрочем, что даже и этим постучать-то не успел, а только всем видом показал, что намерен это сделать. Башмак же ему прифотошопили клеветники. Это было в 60-м, я работал ассистентом режиссёра ещё на Шаболовке, и мы делали об этом сюжет. В тот день в ООН осуждали колониализм, а филиппинец заявил, что надо бы тогда осудить и СССР, который есть колонизатор Восточной Европы. Вот Хрущёв и взвился. Ответ Цэ – Филиппины.

– И это правильный ответ! – звучит бравурная музыка. Но не для Ботана. Я слышу, как в глубине аппаратной он рыскает мышкой по сусекам с удесятерённой скоростью…

– Восьмой вопрос. Название какой рок-группы описывает финансовое состояние её членов на момент создания?

А) Дип Пёпл;

Бэ) Дайр Стрэйтс;

Цэ) Битлз;

Дэ) Нирвана.

– Ты подумай, ничего в голову не лезет, – сказал игрок после долгого раздумья. – Вопрос-то вроде мой! Сколько пластинок перетаскал со всяких фестивалей. В своё время была лучшая коллекция рок-н-ролла в Москве. Все оригиналы-первопрессы, сумасшедших денег сейчас стоят. И на ж тебе…

– Давайте в уме переберём вашу коллекцию?

– Да неприятно вспоминать. Нет её.

– Сгорела?

– Хуже. Пришлось продать. С кровью отрывал.

– А в фильме «Опасный рейс» ваш герой слушает битлов.

– Не слушает, а мимикрирует. Он же разведчик, и приходится имитировать любовь к западной музыке.

– А на самом деле?

– А на самом деле мы это всё страшно любили. Вот например, когда, прячась за разведчика, я пробил в мой фильм битлов, страшно гордился. Между прочим, благодаря «Рейсу» их впервые услышал добрый миллион ушей. Слушайте! – вдруг встрепенулся он. – Так это битлы! Ну да, в переводе же «Жуки»! Мол, жуки проели дырки в их карманах. Ответ Цэ) – Битлы.

Ценой невероятных усилий мне удалось удержать его над бездной. Но подсказку «пятьдесят на пятьдесят», увы, пришлось убить. Только когда битлы улетели в обнимку с «Дип Пёпл», наш герой подошёл к «Дайр Стрейтс».

– Не «Нирвана» же! – логично заключил он.

Потом пошли чудеса. Мой игрок один за другим отбивал удары Ботана в позе носорога, даже не поднимая головы.

Он догадался, что, если прорыть дырку через центр планеты в районе Новой Зеландии, выйдешь в Испании.

Из фестивальных воспоминаний он выудил, что туалетная бумага во Франции в основном розовая.

Допетрил, что первые хоккейные шайбы делались в Канаде из коровьего навоза.

Как ни ёрзала по тайным папкам ботанья мышь – под конец её работа напоминала стрёкот телеграфной машины, – дело дошло до финала.

Пятнадцатый вопрос, в активе подсказка – «Звонок другу». Один шаг – и миллион.

– Чему обязан рождением туристического бума Лас-Вегас? – моим голосом ведун Квитко выкладывает последний козырь.

А) географическому положению;

Бэ) искусственно завышенным выигрышам в азартные игры;

Цэ) атомной бомбе;

Дэ) концертам поп-звезд и киноартистов.

– Мухлёвке, конечно, – заявил игрок.

– Уверены?

– Знаю.

– Ну, на автоматах ещё можно допустить – электроника программируется…

– Ещё как!

– …но рулетка, например? Шарик же запрограммировать невозможно?

– И не надо. Мартингейл не даст ему выхода.

– Кто, простите?

– Не кто, а что. Мартингейл – это система, гарантирующая выигрыш на рулетке.

– Есть такая система? Быть не может. Штука сложная?

– Проще нет. Играешь тупо на цветах – чёрное или красное – и после каждого проигрыша удваиваешь ставку.

– И всё?

– Всё.

– Лохотрон.

– Так говорят только трусы. Предположим, ты ставишь десятку на чёрное и проигрываешь.

– Можно не сомневаться..

– В следующий спин удваиваешь сумму.

– Проигрываю и это.

– Пусть так. Но тут главное не останавливаться. Простая логика подсказывает: рано или поздно выпадет твое чёрное. И если ты неуклонно следуешь Мартингейлу, неизбежно вернешь свой проигрыш плюс прибыток в размере первоначальной ставки.

Я прикинул цифры.

– Вроде всё гладко. Почему же тогда люди повсеместно стреляются, а казино цветут пышным цветом?

– Потому, что Мартингейл не для трусов. Говорю же: тут главное – не останавливаться.

– Значит, выигрыши смелых и прославили Лаг-Вегас?

– Да. А ещё магнит под рулеткой и зазубрины в шестерёнках слот-машин. Короче, город стоит на мухляже.

– Принимай! – рявкнул наушник голосом продюсера.

От неожиданности я обмер.

Вот почему.

По правилам игры ведущий не должен знать ответов, чтобы исключить самую возможность сговора с игроком. За чем в аппаратной следит специальный представитель закона – игра-то на миллионы, для зрителей эфирные, для продюсера и спонсоров – самые реальные. Ни для кого не секрет, что в ухе ведущего наушник, который связывает его с аппаратной. Но всё, что она может себе позволить, – это приказать ведущему не горбиться или объявить перерыв.

Это партия режиссёра.

Свой репертуар и у продюсера.

«Вали его!» – это не возбраняется. Тем более что продюсер не особенно затрудняется поиском способов, каким ведущий может это сделать. «Вали!», и всё. А как, если играет очкарик, за много лет телевикторин наотвечавший на дом в Малаховке?

Тут и выясняется, за что ведущий получает пусть и раздутую таблоидами, но всё же основательную зарплату.

Легко понять, что, когда наушник рявкает: «Принимай!» – это значит, что ответ неправильный, игрок слетит, продюсер останется при деньгах, но за подсказку его не привлечёшь.

А обмер я, во-первых, от неожиданности. Ведь вслед за моим гостем и сам был уверен в правильности варианта Бэ. Конечно же, азартные игры сделали Лас-Вегас туристической Меккой!

А во-вторых, было досадно за незнакомую мне дочь благородного человека, имевшую несчастье попасть сразу в две передряги – опухоль и жених-мерзавец, из-за чего теперь её благородный отец, воспитавший своим творчеством миллионы соотечественников, смотрит на мир затравленным зверем.

– Вы убеждены? – как положено, спросил я.

– Принимай!!! – это наушник.

– Бэ) – окончательный ответ, – сказал игрок, наблюдая за мной исподлобья.

– Лови его!!! – чудом не лопнуло ухо.

– Может, позвоните другу? – я попытался спасти обречённого, за что тут же получил окрик в ухо:

– Мать твою!!!

– Мне некому звонить.

– В таком возрасте – и без друзей?

– Так было не всегда, – кисло улыбнулся игрок.

– Последний шанс передумать! – я предпринял новую попытку удержать его на краю пропасти. И тут же получил в ухо:

– Козёл!!!

«Сам такой», – это мой внутренний монолог.

– Что тут думать – Бэ, – это ответ игрока.

– Сука, принимай!!!! – это истошный крик в на-ушник.

Что-то в интонации продюсера подсказывало, что это точка. Видит Бог, я старался.

– Ответ принят. Бэ!

– Уф! – выдохнула мне в ухо аппаратная.

В студии висела липкая пауза всё время, пока я, как заправский палач, медленно заряжал гильотину.

– Итак, вот правильный ответ, – мой визави сидел, не шелохнувшись. Но, глядя вниз на монитор с ответом, я видел и носок его ботинка. Он напоминал грушу – с такой силой игрок поджал пальцы ног. – Лас-Вегас действительно расположен удачно на пути между Калифорнией и остальной Америкой, так что можно было бы предположить, что верен ответ А. Но это не так: город был основан в 1905 году, а первый наплыв туристов был зафиксирован только в 1951-м. Да и что там было делать, если в 1919 году на этой территории были запрещены азартные игры?

Краем глаза я заметил, как сдулась груша. Пальцы ног облегчённо разжались. Для игрока и зрителей в воздухе запахло миллионом.

– И вот когда в 1931-м их разрешили вновь… – многообещающе начал я фразу.

Облегченный шепоток в студии. Улыбки зала. Игрок мелко закивал, как бывает, когда слышишь то, что ожидаешь.

Не тут-то было.

– …это изменило положение, но до бума еще было далеко, – закончил я фразу на миноре. – Тысячи туристов нахлынули в Лас-Вегас только в 1951 году, когда на ядерном полигоне штата Невада всего в ста милях от него начали испытывать атомные бомбы так, что видные всему городу ядерные грибы стали местной достопримечательностью.

В Лас-Вегасе проводились конкурсы красоты «Мисс Ядерный гриб», в барах предлагались атомные коктейли и даже издавались календари с графиком ядерных испытаний. Правильный ответ, – гильотинный нож обрывается вниз. – Цэ – атомная бомба. К сожалению, всё, что вы выиграли к этой секунде, сгорает, и ваш выигрыш сегодня, увы, равен нулю. Но это не должно вас расстраивать… Позвольте, куда вы? Надо же попрощаться со зрителями в студии!

Впрочем, это я уже говорил в темноту за краями съёмочной площадки, в которой так же, как и вчера ночью, беззвучно растворился мой собеседник.

Я тогда жил в районе Кремля.

Когда стал телезвездой, купил эту квартиру специально для того, чтобы по утрам слышать «бой часов на Спасской башне». Ведь если куранты, значит, Новый год! Значит, и этот день заготовил подарки, их ещё предстоит развернуть!

Должно быть, что-то в этом роде было в головах юных интеллектуалов, после смены ориентации Кремля повылазивших отовсюду и немедленно набившихся в бессчисленные подвалы Китай-города. Эти последние теперь красноречиво назывались «клубешники»: в этом слове и «клуб», и «клубничка». Благо открыть такую точку было делом недорогим: от Малюты Скуратова им достались полукруглые своды, наполнявшие всё вокруг духом Эйзенштейна. Оставалось только соскоблить со стен наслоения советской штукатурки, освободив средневековый кирпич, оборудовать небольшую эстрадку для зануд под гитару, и – принимай гостей.

Те не заставляли себя ждать.

Ведь кроме роз и книг капитализм принёс ещё и неподконтрольный государству досуг. Отныне не рискуя загреметь по тунеядству, в китайгородских клубешниках день-деньской просиживали, или, как тогда говорилось, клубились праздные счастливцы. Не имея с миром имущественных отношений, они охотно принимали от него возникавший невесть откуда недорогой вискарик.

Мёртвый после съёмок, я любил спуститься в один из таких подвальчиков по соседству с домом.

Спустился и на этот раз.

Первым, кого я увидел под скуратовскими сводами, – был главный редактор журнала «Чик» Серёга Шугалей со товарищи. Оказалось, они с коллегами отмечали исключительно успешную продажу акций журнала крупнейшему французскому издательскому дому. Это означало, что сальдо-бульдо теперь можно доверить французам, а самим вступить с миром в упомянутые выше неимущественные отношения.

– Я спрашиваю: «Мсье, а как вы намерены побеждать на таком утрамбованном журнальном рынке?» – перекрикивал клубный гвалт Серёга. – А он отвечает: «Очень просто. Я намерен публиковать невероятно интересные заметки и снабжать их фантастически красивыми иллюстрациями. Это и весь секрет». Правда, здорово сказано?

Стол аплодирует.

– Ты чего не смеёшься? – толкает меня в плечо Серёга. – Что-то случилось?

– Да вот какая хрень, понимаешь… – рассказал про гения с затравленными глазами, про проигрыш и про то, что ничем не смог помочь его обделённой судьбой дочери.

Смотрю: по мере рассказа перестал смеяться и Серёга. А по окончании и вовсе засобирался.

– Ты куда?

– Домой. Официант, счёт!

– Да что случилось?

– Вот слушай. – Он развернулся ко мне. – Его дочь здоровее нас с тобой – это раз. Жених-мерзавец сидит перед тобой, это два. Три: моя невеста на четвёртом месяце, и у нас свадьба в апреле. Единственная наша проблема – её отец. Это игрок, причём больной на всю голову. Мы живём сейчас с тёщей, потому что ей просто негде спать – он вынес из квартиры всё. Пока это тихое помешательство, мы молчим, чтобы не обсирать созданного им любимого миллионами молчуна. Но если он попёрся за деньгами в «Останкино» и при этом поставил на кон имя дочери – это уже не тихо, и прямо отсюда я еду бить ему морду. Давно бы пора, да было не за что. Теперь есть, так что доброе дело для нашей семьи ты всё-таки сделал.

Ну хоть так…

С тех пор я в «Останкино» не подаю.

На дорожку

На этом пока всё.

Какое же впечатление об «Останкино» создаётся в этой книге?

Что останкинцы так влюблены в профессию, что обсуждают эфир даже в реанимации, как в новелле про Серёжу Тимофеева?

Да, и это чистая правда.

Что телевидение с самого своего рождения обречено пудрить людям мозги?

Тоже правда. В новеллах про дикторские котлетки и плёнку я рассказал об этом без утайки.

Но телевидение также может быть служением, а не обслуживанием.

Надеюсь, это ясно различимо сквозь мистический туман новеллы «Колдун Кулебякин».

Судя по ней же вполне реальна и магия телевизионного эгрегора.

Там же содержится ответ на вопрос, как становятся звёздами.

Впрочем, о том же речь и в новелле «Кукарача».

Где также видно, каково это.

Если кому-то показалось, что нарисованная в ней картина уж больно мрачна, спешу заверить: это я ещё добавил растворителя в краски.

В жизни демон славы куда свирепее.

Приключения Остапа Бендера в «Останкино» описаны в новелле про Дино Динева.

При этом стоит учесть, что долгое время только «Останкино» демонстрировало самой большой стране мира, что она всё ещё часть общей со всем миром суши. В новелле про Дино показаны нити, которыми «Останкино» связано с остальной планетой.

Книга завершается новеллой «Мартингейл» так же, как в жизни программой «О, Счастливчик!» завершились девяностые для автора этих строк.

Достойный финал.

Как-никак, по статистике это самое популярное телевизионное шоу на планете, оно идёт в 160 странах мира. И в каждой ведущий для своего народа – больше, чем телеведущий.

То, что сегодня, как и предыдущие двадцать лет, я неизменно выхожу с ним в субботний прайм-тайм, можно считать благодарностью эгрегора за верную службу.

Важно, что «Мартингейл» ещё и о деньгах.

Ведь именно они и составили бы основное содержание книги об «Останкино» нулевых – новом этапе истории, пришедшем на смену девяностым.

Но это уже не моя книга.

Примечания

1

Зиновий Ефимович Гердт – популярный советский актёр театра и кино. Великолепный рассказчик, отличавшийся иронией, остроумием и широкой эрудицией. Почти четверть века работал в театре кукол под управлением С.В. Образцова.

2

Виктор Иванович Анпилов – лидер движения «Трудовая Россия». Оппозиционер. Один из организаторов манифестации в «Останкино» 12–22 июня 1992 г.

3

Григорий Соломонович Померанц – российский философ, культуролог, писатель, эссеист

4

Трипитака – перев. «Три корзины». Священные тексты буддизма.

5

Томас Гейнсборо – английский живописец XVIII века.

6

Соответствовало требованиям завтрашнего дня (англ.).

7

В переводе с итал. означает «круговая порука».

8

Мертвая природа (фр.).

9

Корыто – световой прибор с похожим на корыто отражателем для ровного освещения больших участков фона, что и называется «заливайлом» (останк.).

Солома – целлулоидный фильтр теплых тонов (останк.).

Чахотка – такой же фильтр холодных тонов (останк.).

10

То есть не расширяли горизонты телекартинки при помощи хромакея (останк.).

11

За рычагами с рукоятками управления студийными камерами (останк.).

12

Пульсирующая рябь по краям объекта (останк.).

13

Трещотка – останкинский передел английского термина «threshold» – порог чувствительности. В данном случае чувствительности цветовой.

14

Название песни Анны Герасимовой, известной всем как Умка.

15

Настоящая любовь, детка! – та, которую ты никогда не найдёшь (англ.).

16

Не то чтобы Фёдора Михайловича запрещали. При жизни товарища Сталина вышел даже тринадцатитомник. Правда, тиражом в десять тысяч экземпляров на сто сорок семь миллионов народу… но ведь вышел же! Всё-таки не Булгаков какой-нибудь. Допечатали даже томик избранного. Но опять те же десять тысяч. Пытаясь как-то так обойтись с Фёдором Михайловичем, чтобы никого не обидеть, после войны напечатали сто десять тысяч экземпляров однотомничка. Ни «Карамазовых», ни «Бесов». Куда уж до «Бобока» или «Неточки Незвановой»! Но десять лет спустя громыхнуло-таки! 10-томник! 300 тысяч! Его всегда и приводят как доказательство безграничной любви коммунистов к Достоевскому. Чтобы посмеяться, позвольте показать, что такое настоящая любовь большевиков в цифрах. Любимый их литератор – Горький. Одно время на его гонорары даже жила ленинская гвардия. И вот за семьдесят лет советской власти общий тираж его произведений составил почти 243 миллиона экземпляров. Вот это соразмерно масштабам страны! Не сотенки тысячек уже на триста миллионов человек. Но чтобы партийные руководители знали, кто такой Достоевский, – а это игрок, клерикал и эпилептик, – работники обкомов могли получать возможность покупать редкие его изданьица, которые небольшими тиражиками пропихивали в провинциальных издательствах хитрющие евреистые редактора. Список того, что помимо Достоевского ещё можно купить из интересных, а значит редких в СССР книг, и назывался «выписка». Выписка из чего, так до самой смерти советской власти не узнал никто. Ясно, что секретари обкомов «Записки из подполья» не читали и при звуке фамилии «Достоевский» вспоминали только артиста Тараторкина с топором за пазухой. Это режиссёру Кулиджанову как-то удалось пропихнуть на киноэкран «Преступление и наказание». Как уже сказано, Достоевский не то чтобы находился под запретом, но его надо было, так сказать, пропихивать. А вот главные потребители обкомовской выписки – дети партхозактива – расхватывали в очередь и зачитывали Фёдора Михайловича до дыр. Эти-то дети и оказались основным человеческим топливом событий 1991 года. Как в воду смотрел товарищ Сталин. Не надо было «Бесов».

Content

Дмитрий Дибров
Раб лампы

Введение

Серёжа

Докторские котлетки

Плёнка

Колдун Кулебякин

Кукарача

Салю, Дино!

Мартингейл

На дорожку

Примечания