Джордж Кеннан

Решение об интервенции. Советско-американские отношения, 1918—1920

George F. Kennan

Decision to intervene

Soviet-American Relations

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Пролог

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская – вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.

М.А. Булгаков. «Белая гвардия»

Март 1918 года ознаменовал начало последнего кризиса Первой мировой войны. Предыдущей осенью на союзников обрушились два бедствия: сокрушительное поражение итальянцев на реке По и, что еще хуже, события в России – крах российского военного сопротивления, петроградский триумф большевиков и фактический выход России из рядов воюющих держав. Всю зиму, пока немцы и большевики торговались в Брест-Литовске об условиях мира, на Западном фронте царило относительное затишье. Ни для кого не было секретом, что немцы массово перебрасывали войска и транспорт с востока на запад, готовясь к тому, что, как они надеялись, станет сокрушительным и решающим наступлением против союзных войск во Франции.

В Лондоне и Париже, несмотря на ожесточенное упорство, порожденное тремя с половиной годами войны, ощущалось скрытое и мрачное предчувствие, вызванное осознанием численного превосходства, которое немцы теперь смогут накопить на западе. Тем не менее союзники вовсе не растеряли решительности – даже совсем наоборот. С одной стороны, альянс прекрасно понимал, что это последнее усилие агонизирующей Германии и в случае успешного его сдерживания худшее останется позади; с другой – такое положение дел сулило по крайней мере еще один год военных действий и новые жертвы устрашающего масштаба.

Эта ужасная перспектива, наряду с относительно вынужденным спокойствием на фронте, сильно действовала на нервы всем, кто так или иначе был связан с ведением войны: длительное напряжение просто не могло не сказываться на психике. Люди, переутомленные работой сверх всякой меры, ощущали себя полностью измотанными. Это проявлялось в повышенной раздражительности, излишней ранимости и время от времени в потере гибкости при принятии решений. Безропотно и упорно выполнявшим свой служебный долг военным порой было сложно по-новому оценивать собственное положение. Февраль месяц стал свидетелем весьма болезненной и глубокой корректировки структуры высшего командования британцев. Напряженные и даже почти неудовлетворительные военные отношения союзников также оставляли желать лучшего. Вследствие нескончаемой череды взаимных обид, подозрений, недоразумений и политических маневров их раскачивало то в одну, то в другую сторону. Невзирая на всю формальную титульность и институциональные условия, о полномерном достижении незыблемого принципа военного вертикального единоначалия не могло идти и речи.

В 4:30 утра 21 марта, после особенно зловещей ночной тишины, британский участок фронта оказался внезапно накрыт оглушительными залпами 6000 немецких орудий: началось страшное весеннее наступление[1]. Эта величайшая военная операция из когда-либо проводившихся в то время была задумана для того, чтобы отделить британский сектор от французского и вывести немецкие войска к морю. Вся тяжесть атаки легла на британцев, уже измотанных годами непрекращающихся потерь и самопожертвований. В течение последующих 40 дней это стоило британской армии во Франции примерно 300 000 потерь личного состава (то есть более четверти всех сил). Пока еще никто не предполагал, что только к середине июня ситуация будет стабилизирована и состояние крайней опасности окажется позади.

Неудивительно, что с началом этого наступления в высшем военном руководстве Великобритании проявились некоторые нотки отчаяния, вызванные невозможностью возрождения Восточного фронта в связи с потерей российского военного потенциала, ранее принимавшегося в расчет. Теперь судьба всей войны висела на волоске. Баланс представлялся настолько тонким, что, возможно, даже символическое возрождение сопротивления на востоке, даже малейшее отвлечение внимания и ресурсов Германии с Западного фронта могли бы определить победу или поражение. Любой ничтожный шанс на то или иное развитие событий подлежал рассмотрению, каким бы слабым и неправдоподобным он ни казался.

Американские войска до сих пор практически не участвовали в военных операциях в Европе. Со времени объявления войны Германии прошел уже почти целый год. На территории Франции дислоцировались 6 американских дивизий, но ни одна из них еще не была задействована в активном ведении боевых действий. Три из них (1-я, 26-я и 42-я) пребывали на линии спокойных участков фронта в учебных целях, а еще одну (2-ю) перевели на фронт в марте. К началу немецкого наступления потери американцев составляли в общей сложности 1722 человека, причем только 162 из них погибли в результате непосредственных боевых действий.

В ярком контрасте между столь скромной боевой активностью и огромным проявлением патриотического энтузиазма, доминировавшим на внутренней американской сцене, крылось что-то весьма наигранное и искусственное. Безусловно, нельзя говорить, что война не потребовала от Америки значительных усилий, жертв и порой общественного дискомфорта: никто не отрицает высоких цен, недостатка топлива, транспортных перебоев или дефицита рабочей силы. Европейцы вообще склонны недооценивать как трудности создания мощных вооруженных сил с нуля в Соединенных Штатах, так и той серьезности, с какой американцы взялись за дело. Здесь не было видимого кровопролития или разрушений, а тень массовых человеческих потерь еще не накрыла американское общество. До рассматриваемого времени усилия Соединенных Штатов в основном носили экономический и организационный характер, а в сознании граждан страны не существовало должного представления об ужасающих реалиях современной войны и о последующих тяжелейших проблемах, настигнувших всю западноевропейскую цивилизацию. Другими словами, для американцев война все еще обладала неким очарованием новизны и романтической отдаленности, поэтому большая часть общественной жизни могла бы продолжаться и дальше, находясь вне зоны существенного влияния военных действий.

В конце марта 1918 года «Джайентс» продолжали оттачивать бейсбольное мастерство в Техасе, «Янки» – в Джорджии, а Йельский университет занял первое место в межвузовских соревнованиях по плаванию. Шоу-бизнес так и оставался шоу-бизнесом – в Нью-Йорке по-прежнему исправно функционировали пятьдесят официальных театральных сцен, а газеты напропалую расхваливали «Чу Чин Чоу»[2] как «самое великолепное, гигантское, красочное, величественное, захватывающее, очаровательное и превосходное зрелище в истории мюзиклов». Цирк «Барнум и Бейли», со всеми своими 185 грузовиками, все еще совершал ежегодный переезд из Бриджпорта в Нью-Йорк и, как обычно, шествовал по Лексингтон-авеню по пути в Гарден. До тех пор, пока происходили такие события, можно было бы по сто раз в день говорить, что цивилизация находится под угрозой, что человечество балансирует на грани катастрофы, но все это трудно укладывалось в голове американских обывателей и ускользало от их внимания.

Возможно, отчасти из-за подсознательного стремления убедить себя в реальности далекой войны американцы щедро отдавались внешним проявлениям воинственного духа. Конечно же, в полной мере задействовались коммерческое использование военной темы и инспирированная правительством пропаганда: рынок был наводнен книгами на военную тематику, а индустрия производства патриотических безделушек расцвела махровым цветом. Музыкальные магазины оглашались звуками «патриотических хитов» того времени Over There, So Long, Mother, Goodbye Broadway, Hello France и I May Be Gone for a Long, Long Time. В Мэдисон-сквер-Гарден проходили «грандиозные встречи с солдатами и военными моряками», предлагавшие послушать «множество захватывающих и поучительных историй войны». Нужно ли добавлять, что они завершались сводным выступлением многочисленных музыкальных групп, исполнявших национальный гимн The Star-Spangled Banner под личным руководством Джона Филипа Сузы[3], собирая полные залы.

Но большая часть всего, что говорилось о войне, совершенно спонтанно исходила от новообразованного высшего класса того времени – от людей, полагающих себя обязанными задавать тон общественным дискуссиям. Они не могли избавиться от чувства необходимости показать себя как выдающихся деятелей в надлежащем свете, однако сама война представляла для них сложную проблему. Дело в том, что у американского общества не было традиций, которые могли бы помочь спокойно и зрело отнестись к иностранным войнам. В его политической философии – оптимистичной, идеалистической, пропитанной верой в неукротимый прогресс американского государства – не нашлось места для массовых убийств и разрушений. Следовательно, не существовало и объяснений участия Америки в войне, что вполне соответствовало основным предпосылкам американского мировоззрения и в то же время позволяло принять реалистичный образ врага, признавая войну неотъемлемой частью исторического процесса. С точки зрения американцев, это не могло быть чем-то общим для человеческой природы, что привело к такой путанице. Только чисто внешняя сила – демоническая, необъяснимая, злая до бесчеловечности – могла поставить Америку в такое положение, могла подтолкнуть ее к предприятию столь неестественному, столь несвойственному характеру страны, столь мало являющемуся результатом ее собственного осознанного выбора.

Перед лицом этой двойственной и даже нелепой ситуации многие общественные деятели, привыкшие произносить речи и задавать тон, почувствовали, что вынуждены каким-то образом занять оборонительную позицию. Внезапная реальность войны не соответствовала тому, что они твердили раньше, поэтому теперь им надлежало себя оправдать и показаться адекватными в новой ситуации. В своем роде это напоминало массовое бегство в поисках идеологического убежища, а «прикрытием» служила демонстрация благородного негодования против внешнего врага в сочетании с почти бесконечной идеализацией американского общества, философские основы которого, таким образом, ставились теперь под сомнение. Так или иначе, но это была единственная безопасная позиция, дающая защиту от втянутости в авантюрные глубины спекуляций и сомнений, находясь в которых человек был бы совершенно одинок, чувствовал себя в моральной изоляции, не видел конечной цели и не ощущал твердой почвы под ногами.

Результатом такой неопределенности стали не поддающиеся описанию истерия, напыщенность, оргия самолюбования и стучащего в грудь негодования. В той или иной степени они завладели прессой, образовательными и лекционными площадками, рекламой и политической ареной. Официальные заявления президента – каковы бы ни были достоинства политической философии, лежащей в их основе, – были сдержанными, умеренными и подобающими государственному деятелю, однако из его частных бесед следовал совершенно иной вывод. Страна никогда не сталкивалась с таким обилием красноречия, причем красноречия натянутого, пустого, носящего скорее оборонительный характер и, что самое страшное, все более отдаляющегося от реальности. Всеобщее чувство собственной праведности и ненависть к врагу хлестали через край. Даже юмористические журналы внезапно продемонстрировали ужасное отсутствие юмора, проявляющееся при попытках основать сатиру на гневе. Даже сам Лаймен Эбботт[4] в своем The Outlook отрицал применение принципа христианского милосердия к немцам. В залах Республиканского клуба в Нью-Йорке видные общественные деятели каждую субботу соперничали друг с другом, вычурно демонстрируя дух военного времени. Рассказы о немецких зверствах, по большей части лишенные всякого содержания, охотно принимались во внимание и доводились до абсурда, компромиссные мирные предложения осуждались со всех мыслимых точек зрения, подчеркивалась личная вина каждого немца от первого до последнего. Дошло до того, что для всего немецкого народа потребовали «100 лет социального и коммерческого остракизма», а идея безоговорочной капитуляции Германии приобрела ритуальную нетерпимость. Массовое идеологическое безумие достигло национального масштаба: в прессе разразился крупный скандал после того, как был процитирован один докладчик Нью-Йоркского общества мира, высказавший мнение, что война закончится компромиссом. Граждане повсеместно брали на себя смелость выискивать шпионов и диверсантов среди собственных соседей, а обращение с американцами, «пишущими через дефис», да еще и с немецкими фамилиями, приняло дискриминационный, совершенно позорный, а порой даже жестокий характер. Америка, ничуть не стыдясь ничтожности собственных военных усилий, с точки зрения публичных обсуждений ситуации у себя дома (по крайней мере в той интерпретации и в отражении гражданского поведения) переживала не самый свой звездный час.

Ни в коем случае нельзя утверждать, что американское общество было лишено добродетелей или стало жертвой идеологической провокации. Дело заключалось в другом: произошла полная потеря баланса и адекватности восприятия как родины, так и врага. Несколько слабых голосов (в частности, писателя Уильяма Форбса Кули) призывали народ к большей вдумчивости, к самостоятельному анализу целей Америки и ее будущего, к более зрелому изучению взглядов и мотивов врага. К сожалению, эти голоса затерялись в общей шумихе. Способность к реалистичной самооценке была буквально задушена разгулом патриотических демонстраций, а образ врага исказился до абсурда. Реальная Германия времен Вильгельма, со всеми ее недостатками и достоинствами, призрачными иллюзиями и даже трагедией, исчезла из поля зрения. На ее месте появилась гротескная фигура звероподобного «гунна» в лице несчастного кайзера, истинная личность и значение которого в истории человечества вполне очевидны.

Если учесть все сказанное, становится понятным, почему американская общественность не оценила по-настоящему всю серьезность военной ситуации в Европе и, в частности, значимость весеннего наступления Германии. Поскольку Соединенные Штаты были теперь официально вовлечены в войну, а армия проходила соответствующую подготовку, самоуверенные американцы никогда не позволили себе усомниться, что война будет выиграна. Более того, в гражданском обществе все еще существовала наивная и старомодная вера в эффективность чисто физического мужества и праведного гнева как источника победы. Один юмористический журнал, настроенный против Вильсона и сожалеющий о невозможности избрать Теодора Рузвельта президентом военного времени, опубликовал карикатуру с подписью «Могло бы быть и так». На картинке был изображен Рузвельт с искаженным от негодования лицом, душащий трясущегося от страха кайзера. Видите, как все просто? Нужно быть храбрым и ненавистным к врагу, иметь на вооружении чистую совесть – и победа неминуема.

Из-за неясного представления военных реалий «дезертирство» России не вызвало в Америке сочетания горечи и ужаса, испытанного в Великобритании и Франции. Влиятельные американцы, скорее, были возмущены коварством Германии, использующей российскую ситуацию в Брест-Литовске, испытывали жалость к русскому народу (считавшемуся каким-то образом невиновным во всем происходящем и на самом деле все еще пребывающему «на нашей стороне») и имели высокую решимость не «бросать Россию». Но эта решимость обладала лишь единственной видимой связью с реальностью – уверенностью в окончательной победе над Германией и верой, что страна так или иначе сделает для этого все возможное.

Следствием подобного мировоззрения стал односторонний взгляд на феномен советской власти – американцы видели в ней всего лишь продукт немецких интриг. Советское правительство не могло (с этой точки зрения) отражать народные настроения, ибо русский народ был «за Америку» и не вышел бы из войны по собственной воле, следовательно, власть большевиков олицетворяла зло. Но не могло быть и двух независимых противоборствующих центров зла – кайзера и Ленина. В эмоциональном мире взбудораженной демократии «зло» всегда пребывало в единственном числе, а не во множественном. Признание сложной и противоречивой природы заблуждения означало бы признание еще более сложной и противоречивой природы истины (как дополнения к заблуждению). Двоичный взгляд на одну и ту же вещь казался невыносимым, ибо в этом случае рушилась вся структура военного духа и войну следовало рассматривать как трагедию с запутанным началом (и, вероятно, с не менее сумбурным концом), нежели как простое героическое столкновение добра и зла. Получалось, с врагом следовало бороться не в слепом праведном гневе, а, скорее, в духе печали и смирения с фактом, что американский гражданин оказался втянут в несчастное и даже бесконечно саморазрушительное положение.

Даже в официальном Вашингтоне, эмоции которого сдерживались политической ответственностью и постоянными напоминаниями о международной сложности, наблюдалось подобное мышление. Безусловно, у американского истеблишмента не было недостатка в желании изучить факты о ситуации в России или даже встретиться с советской верхушкой лицом к лицу, однако даже и в этом случае пониманию постоянно мешала неспособность сформировать реалистичный образ немецкого противника. Прежде всего, в американском правительстве существовала тенденция преувеличивать немецкие амбиции и ту роль, которую Германия играла для России. Оно недооценивало разобщенность немецкого лагеря, слабости и ограничения, на которых основывались военные усилия немцев, а также феномен большевизма, как коренного проявления российских политических реалий. Американцы видели в неразберихе на российской политической сцене лишь еще одну проекцию немецкого зла. Из этого взгляда следовал вывод, что проблемы России (собственно, как и проблемы Европы в целом) автоматически решатся после победы союзников над Германией.

В России заключение Брест-Литовского договора ознаменовало начало новой эры. На северном участке старого Восточного фронта теперь царило ненадежное затишье, немцы создавали своего рода «западноевропейский порядок» со своей стороны военной демаркационной линии, а на другой ее стороне царили хаос, беспорядки и революции. В силу более раннего договора с украинской Радой, заключенного еще до выхода России из войны, немцы энергично продвигали свое наступление на Украине. Поскольку официального соглашения о демаркации северной границы района, подконтрольного Раде, просто не существовало, германские войска часто натыкались на коммунистически настроенные отряды, лояльные Москве. Непрекращающиеся стычки вызвали ряд обоюдных советско-германских протестов, лишний раз подчеркивающих всю опасность и нестабильность ситуации. В ее постоянство мало кто верил (и меньше всего советские лидеры), а добросовестность и доверие полностью отсутствовали с обеих сторон. Соблюдение мирного договора обоюдно основывалось лишь на мучительной и хрупкой обоюдной целесообразности.

К концу марта 1918 года Москва пребывала в полной неразберихе, вызванной прежде всего разнородностью политических движений. В это же время происходил и переезд правительства из Петрограда. Почти ежечасно перегруженные поезда с грохотом въезжали на московские станции. Вереницы потрепанных и грязных пассажирских вагонов, битком набитых человеческими телами, и открытые товарные платформы, еле вмещающие груды ящиков, извергали свой груз в царящий хаос. Газеты, ежедневно публиковавшие списки новых московских адресов правительственных учреждений, создавали некоторое впечатление порядка и целенаправленной работы, однако реальность была совершенно иной. Неотапливаемые помещения, больше напоминающие пещеры, с растерянными копошащимися в суматохе людьми в меховых шубах и грязных ботинках, оказались заваленными перепутанными упаковочными ящиками и неубранными вещами последних выселенных жильцов. Правительственную машину российского государства встречали оборванные телефонные провода, разбитые оконные стекла, мусор и нечистоты. Чрезвычайно медленно, сопровождаемая миллионами скрипов и перебоев, она с трудом приходила в упорядоченное движение.

Уютный и комфортабельный древнерусский город на берегах Москвы-реки не был способен в короткий срок пережить все потрясения революции и принять новые функции, вызванные прибытием правительства из Петрограда. Переполненный и перегруженный, он напоминал теперь огромный потревоженный муравейник. Весь день поток людей в одеждах темно-коричневого цвета, создаваемого бесконечными вариациями военного хаки вперемешку с мрачными зимними одеяниями российского гражданского населения, лился по коридорам и улицам, заполняя общественные места, выплескиваясь с узких тротуаров на мостовые, снег на которых превратился в толстые корки черноватого льда. Плотными колышущимися массами люди, похожие на скопления насекомых, цеплялись за платформы и поручни разбитых трамваев и кое-как прокладывали себе путь в этой суматохе. Возбуждение и революционная суета присутствовали повсеместно. Всевозможные агитаторы штурмовали заводы и фабрики в поисках народной поддержки, от которой так зависел новый режим. В бесчисленных, похожих на амбары комнатах, пропахших махоркой и несвежей одеждой, заседали усталые и охрипшие партийные комитеты, зачастую жестоко, но эффективно пробиваясь сквозь туман административной неразберихи. По всему городу шла дикая борьба за жилье, сопровождаемая бесцеремонным выселением «буржуазных элементов», но пока без особого террора и репрессий. По старому Сенатскому дворцу теперь между кабинетами сновали Ленин и Троцкий.

И все же другая сторона жизни тоже не прекращалась. Бизнес ресторанов и прочих увеселительных заведений продолжал процветать. Безысходное веселье и множество печалей тонули в цыганской музыке среди тех, кто предчувствовал конец собственной полезности для страны и для своего времени. Гадалки внезапно наживали состояния, каких сами себе никогда бы не предсказали. Вопреки всем скрытым волнениям пульс культурной жизни зашкаливал: Шаляпин пел, Карсавина танцевала под вступительные аккорды «Лебединого озера» и «Спящей красавицы». Сидя бок о бок в позолоченных ложах, пролетариат и буржуазия, завороженные, подавленные и примирившиеся на эти короткие часы в общем восхищении хореографической реконструкцией многовекового противостояния рыцарства и жестокости, казалось, не собирались по каким-то причинам подвергать сомнению его подлинность и уместность.

В этом водовороте общества, вырванного из устоявшегося уклада жизни, всплывали все крайности бытия. Здесь старое боролось с новым, прошлое с будущим, русское с иноземным. Великий город переживал самый острый из мыслимых спазмов эпохи перемен. И над всем этим – над ненавистью, надеждой, отчаянием, заговорами, мистицизмом, низменными страстями и жестокостью – возвышались огромные сверкающие купола кремлевских церквей, уходящие корнями в темное и мрачное наследие русского прошлого. Казалось, безмолвно и несколько иронично они размышляли, глядя на потрясенный город, пребывая в уверенности, что столь быстрые перемены никогда не смогут обрести реальность, а древняя, варварская Московия, из которой они сами произошли, не сможет заявить о себе теперь, когда Кремль снова стал центром русской земли.

В отличие от Москвы, провинциальная Вологда казалась тихой идиллией. Жизнь маленькой дипломатической колонии союзников, покинувших Петроград в конце февраля, протекала относительно спокойно. Американский посол Дэвид Р. Фрэнсис обосновался в большом деревянном здании бывшего клуба, ставшим ему и домом, и официальным представительством Соединенных Штатов одновременно почти на пять месяцев. Пусть этому дому срочно требовалась покраска, да и расположение комнат было далеко не идеальным, но все же жизнь казалась вполне сносной. В больших русских печах уютно потрескивали дрова, откуда-то издалека раздавался колокольный перезвон, а с заснеженной улицы то и дело доносился скрип санных полозьев. Сотрудники посольства, расквартированные по всему городу, ежедневно приходили на службу, управляли миниатюрной канцелярией и делили с Фрэнсисом столовую. С учетом непрекращающихся поисков еды, затянувшейся переписки о ликвидации петроградского офиса и ежедневного обмена телеграммами с главой американского Красного Креста в Москве Рэймондом Робинсом дел хватало. Совместные вечера проходили за скромными ужинами и игрой в бридж, сопровождаемой обменом «бородатыми» анекдотами. Каждую субботу посол устраивал прием для высшего общества, какое только могло найтись в этой провинции. В общих чертах жизнь быстро вошла в привычное русло, столь же спокойное, сколь и непостоянное.

Вологодские дипломаты в большей степени имели лишь символическую значимость: важным оставалось их присутствие в России, но не сама деятельность. Посольские канцелярии воплощали лишь нежелание союзников признавать полное поражение, связанное с выходом России из войны, и на текущий момент вряд ли могли делать немногим большее, чем олицетворять факт своего существования. Дальнейшее выяснение отношений между большевиками и альянсом происходило в других местах, в частности при прямых контактах в Москве с большевистскими лидерами.

Многие современные исследователи смотрят на зиму 1917/18 года как на один из великих поворотных моментов мировой истории, при котором публично формировались и делились два великих противоречия – тоталитарный и либеральный ответы на возникшие проблемы современности: густонаселенность, индустриализм и урбанизацию. Первая концепция была персонифицирована и четко определена Лениным, другая же, более туманная и менее адекватная, – Вильсоном. Тоталитарный путь предполагал не только насильственный и полный разрыв с прошлым, но и фактическое уничтожение социального и политического наследия человечества, безграничной веры в способность современного индивидуума понять свои проблемы и наметить собственный курс. Из него следовала централизация всей социальной и политической власти, безоговорочное подчинение, направление всех локальных и индивидуальных импульсов к коллективной цели (однако определенной централизованно) и преднамеренная ликвидация значительной части цивилизации в интересах прогнозируемого прогресса остальных. Другая концепция рассматривала этические нормы – в основном уходящие корнями в религию, как в основу всего человеческого роста. Она признавала мудрость и опыт предыдущих поколений, формирующих базовое отношение к проблемам современности, и верила, что все изменения, несущие в себе пользу, должны происходить постепенно, быть органичными и ни в коем случае не разрушительными. Либерализм отвергал необходимость классового насилия и рассматривал личность как цель, а не инструмент социальной организации. Он приветствовал разнообразие мотивов и интересов, фактически считая, что высшая мудрость заключается во взаимодействии разнообразия человеческих импульсов, предпочитал в целом мириться с несовершенствами общества, унаследованными из прошлого, и надеялся, что их можно эволюционно и мягко трансформировать к лучшему, а не пытаться выкорчевать и уничтожить все сразу, рискуя вырвать с корнем и остальное.

Именно эта потрясающая дихотомия, универсальная по своим последствиям, легла в основу русской революции и теперь, в 1918 году, проявлялась в полной мере. Именно ей выпало стать главной проблемой следующей половины столетия. На самом деле русская революция не имела никакого отношения к Первой мировой войне: она не была тем вопросом, из-за которого воевали народы Западной Европы и Америки. Прежде всего война олицетворяла соперничество между европейскими странами и определение места объединенной и укрепившейся Германии как ключевой державы в мировой экономике.

Именно по этой причине, поскольку речь шла о столкновении двух противоположных мировоззрений, первоначальная встреча между союзниками и советским правительством вызвала столько путаницы. Эту путаницу советские идеологи предпочли игнорировать и скрывать. Для мирового коммунизма было более удобно рисовать драматическую картину того, как западные державы 1918 года, напуганные появлением коммунистической идеологии, пытались спастись, задушив советскую власть в ее зачаточном состоянии, нежели признать реальность мира в состоянии войны: усталую государственную мудрость и пробуждение национальных чувств, зацикленных на навязчивых военных идеях.

Но все же это существовало: в 1918 году неразбериха и хаос являлись преобладающими элементами во внешнеполитических отношениях с Россией. Именно из-за них события, которым посвящено это исследование, вызывают столь безмерное и обескураживающее недоумение, но и именно из-за этой путаницы и черпается неповторимый событийный колорит и драматизм.

Глава 1

Русский Север

Начало мировой войны в 1914 году фактически закрыло российские балтийские порты как каналы доступа России к Атлантическому океану. У Северной и Западной России не было прямого морского выхода к Атлантике, за исключением пути, лежащего через заливы и бухты Баренцева моря на арктическом побережье. По состоянию на 1914 год в этом регионе существовал только один сколько-нибудь значимый порт – Архангельск, расположенный в устье Северной Двины на Белом море.

Основанный в 1584 году голландскими купцами, Архангельск вскоре превратился в важную торговую гавань, связывающий Россию и Запад. Он служил альтернативой нарвскому порту в Финском заливе и, безусловно, приобрел огромную значимость, когда связь с Нарвой прервалось. В XVIII–XIX веках ряд событий (приобретение Россией балтийских провинций с превосходным и устоявшимся рижским портом, развитие нового порта в Санкт-Петербурге и первоначальная ориентация российского железнодорожного строительства на балтийские гавани) привел к снижению активности и значения архангельского порта. В начале XX столетия была построена железная дорога, привязавшая порт к общей железнодорожной системе России. Как следствие, его деятельность снова стимулировалась благодаря быстрому росту британского спроса на древесину и другие лесопромышленные товары. К 1914 году это место, несмотря на удаленное расположение, превратилось в административный и коммерческий центр всего Русского Севера, а численность населения стала составлять почти 50 000 человек. Безусловно, Архангельск обслуживал лишь малую долю внешней торговли России в стоимостном выражении, но крупные объемы поставок предполагали высокую транспортную активность.

Порт расположен на восточном берегу Северной Двины в том месте, где большой водный поток расширяется, образуя островную дельту. Несколько каналов тянутся еще на сорок миль через острова к открытой воде Белого моря. Этот район представляет собой прекрасный естественный порт с защищенной якорной стоянкой для сотен океанских судов с огромным пространственным потенциалом. И порт, и сам город лишний раз демонстрируют небрежную природную щедрость, являющуюся выдающейся характеристикой северорусского ландшафта в целом.

К 1914 году портовые доки и склады уже тянулись на целых тринадцать миль вдоль обоих берегов. Хотя основная масса городских зданий состояла из бревенчатых строений (что характерно для всех северорусских поселений того времени), Архангельск мог похвастаться главной улицей – Троицким проспектом, задуманным по впечатляющим образцам великих петроградских аналогов. Он простирался почти на три мили параллельно берегу Двины и был окружен рядом относительно современных постоянных сооружений.

Кроме отдаленного расположения, к самым серьезным недостаткам Архангельска, как порта военного времени, относилась его ледяная скованность на протяжении почти полугода. Навигация закрывалась, как правило, в ноябре и не возобновлялась до конца мая, а иногда даже и июня, хотя с помощью современных ледоколов удавалось сокращать этот период на несколько дней с обеих сторон временного интервала. Иногда можно было добиться некоторого облегчения за счет использования разгрузочных зон вблизи устья дельты. Но факт оставался фактом: внутренняя гавань, составляющая основную зону доков, обычно была закрыта для судоходства на период почти шести месяцев в году. Активность порта значительно возросла в первые годы войны в связи с ростом поставок боеприпасов и военного снаряжения от западных союзников в европейскую часть России. Например, только за лето 1916 года в порт зашло более 600 судов, в 1917-м здесь появились и первые американские корабли быстро растущего военного и торгового флотов.

Следует заметить, что до 1917 года у Соединенных Штатов не было постоянного официального представительства в Архангельске, и в первые военные годы только один местный житель, некий датский бизнесмен, побочно оказывал услуги американской стороне, выступая в роли консульского агента. К лету 1917 года датчанин ухитрился (неизвестно – заслуженно или нет) попасть в черные списки разведслужб союзников как вероятный немецкий шпион. По этой причине, а также и потому, что американские суда теперь начали регулярно посещать порт, правительство Соединенных Штатов решило заменить консульского агента на официального консульского представителя. Мистер Феликс Коул, один из самых молодых вице-консулов военного времени в штате петроградского консульства, был официально направлен в Архангельск в конце лета. Этот выпускник Гарварда пять лет проработал в России по частным делам до поступления на дипломатическую службу и обладал хорошим практическим знанием русского языка. После его прибытия в Архангельск правительство Соединенных Штатов впервые получило независимый источник информации о событиях в северном регионе.

Во время захвата власти большевиками в Петрограде союзники интересовались Архангельском не только как важным транспортным центром европейской части России. В этом городе, как и во Владивостоке, сосредоточилось огромное количество военных припасов, отправленных союзниками бывшим российским правительствам. На складах в Бакарице через реку от города и в портовом участке «Экономия» недалеко от устья дельты скопилось в общей сложности 162 495 тонн военной продукции, ожидавшей вывоза в конце 1917 года. Они включали ценные запасы металлов: 2000 тонн алюминия, 2100 тонн сурьмы, 14 000 тонн меди и 5230 тонн свинца. Эти поставки не только были предоставлены союзниками из их собственных небогатых запасов военного времени, но фактически были взяты Россией в кредит и отправлены в Архангельск крайне скудными союзническими транспортными судами, чрезвычайно необходимыми на других театрах военных действий. Вполне естественно, что правительства стран альянса испытывали острую озабоченность судьбой этих поставок и считали себя вправе иметь голос при принятии решения о том, что следует делать с ними дальше ввиду выхода России из войны.

Политическая ситуация в Архангельске в первые же недели, последовавшие сразу за ноябрьским переворотом, не отличалась от царящей во Владивостоке. Удаленность от российского центра, заметное присутствие и заинтересованность дружественных представителей союзников и возросший космополитизм сообщества, ориентированного в первую очередь на внешнюю торговлю и судоходство, в общем своем сочетании замедлили продвижение большевистского движения в этом регионе. К этим факторам добавилась и значительная зависимость города от поставок продовольствия из-за рубежа, то есть от обстоятельства, становящегося все более важным по мере их сокращения из дезорганизованных внутренних районов России.

Перед лицом этих факторов революция в Петрограде изначально нашла лишь малое отражение в архангельской ситуации. Власть, мирно принятая так называемым Ревкомом, в котором доминировали умеренные эсеры, вскоре должна была провести выборы делегатов в Учредительное собрание – этот орган пользовался поддержкой большинства населения Архангельской губернии. Члены Ревкома и представители местной муниципальной администрации заняли разумную и дружественную позицию по отношению к союзникам и с самого начала проявили готовность решать взаимные проблемы путем обсуждения и мирных компромиссов.

Еще не успев укрепить свою власть в Петрограде, большевики приступили к тому, чтобы положить конец неудовлетворительной для них ситуации. Сразу же после скандально известного роспуска Учредительного собрания в январе 1918 года в Архангельск была направлена влиятельная Чрезвычайная комиссия, возглавляемая комиссаром-большевиком М.С. Кедровым (Цедербаумом)[5]. С этого времени он должен был представлять основную исполнительную и военную власть от имени советского правительства в Северном регионе, а позже стать ведущим советским историком событий, связанных с интервенцией союзников в этом районе. Чрезвычайной комиссии было поручено, во-первых, обеспечить полный большевистский контроль над городом и прилегающим регионом и, во-вторых, организовать немедленную отправку вглубь страны военных материалов из Бакарицы.

Причина последней меры, по-видимому, заключалась в желании советских лидеров доставить военную продукцию туда, где она была бы легкодоступна и находилась в безопасности от захвата союзниками. Это решение было принято без каких-либо консультаций с правительствами держав альянса, даже без предварительного предупреждения и почти одновременно с отказом России признавать долги бывших правительств. Другими словами, большевики не только планировали применить поставки для целей, не имевших никакого отношения к военным действиям России, фактически подошедшим к концу, но и отказывались за них платить.

Кедров и его сообщники, не теряя времени, приступили к выполнению приказов. 7 февраля им удалось, как выразился Коул в одной из своих депеш, «добыть» для себя большинство в Архангельском Совете. Используя этот рычаг, они сразу же приступили к ликвидации Ревкома и эффективному захвату власти от имени местного Совета во всем городе и прилегающем регионе.

Таким образом, политическая ситуация была взята под контроль, и члены Чрезвычайной комиссии с той же оперативностью приступили к вывозу военных припасов, хотя это оказалось нелегким делом ввиду общей экономической дезорганизации и низкого уровня эффективности железной дороги Вологда – Архангельск. Но здесь, как и во многих других ситуациях, большевистская безжалостность и решительность оказали свое влияние. К концу марта военные грузы направлялись во внутренние районы страны в объемах около 3000 тонн в неделю. Большинство из них попадало на берег реки Сухоны, недалеко от Вологды.

В начале января 1918 года, еще до окончательного захвата власти местным Советом, умеренные элементы, находившиеся тогда во главе города, обратились к британским и американским представителям за помощью в снабжении региона продовольствием, указав, что Архангельский регион в 1917 году получил только половину обычных поставок из внутренних районов России (конкретно было запрошено 35 000 тонн продовольствия, в основном муки). Обращаясь с этой просьбой, члены Ревкома в полной мере осознавали заинтересованность союзников в военных материалах, хранящихся в Бакарице и в «Экономии», и были готовы согласиться с тем, что часть этих запасов следует возвратить союзникам. Британское правительство ответило через своего консула в Архангельске предложением отправить два продовольственных транспорта на судах, способных пробиваться сквозь льды (по крайней мере до внешней границы рейда), в обмен на предоставление достаточного количества возвратных военных припасов. Однако к тому времени, когда британский ответ достиг Архангельска, Чрезвычайная комиссия под началом Кедрова уже вовсю занималась их вывозом. Не беспокоясь о нуждах гражданского общества, преимущественно антибольшевистского по своим политическим настроениям, лидеры Комиссии остались глухи ко всем просьбам прекратить переброску. Тем не менее британское правительство, невзирая на хаос военного времени, отправило в Архангельск два судна. Прибыв к месту назначения в конце апреля, они были вынуждены провести на рейде около двух месяцев, тщетно ожидая разрешения спора о военных поставках.

В таких обстоятельствах легко понять, что упорство большевиков в вопросе изъятия припасов широко обсуждалось в кругах союзников. Прежде всего спрашивалось, какое юридическое право имели большевики распоряжаться ценными запасами, отправленными альянсом в Россию для ведения военных действий против Германии, от которых теперь советское правительство отказалось? К этому недовольству в умах многих союзников добавилось подозрение, что экспроприация военных складов была инспирирована немцами и вся продукция в конечном итоге окажется в руках Германии.

Пока порт оставался замороженным, союзники мало что могли с этим поделать: любая вооруженная активность в таких условиях представлялась немыслимой. Именно в связи с этим фактом наряду с осознанием, что вместе со сходом льда в мае – июне ситуация в корне изменится, большевики придали такую срочность своим действиям. С другой стороны, срочный вывоз архангельских ценностей, естественно, вызывал раздражение в умах союзников и стал одной из причин, оправдывающих, по мнению альянса, военное вмешательство для защиты их интересов в северном российском регионе.

Ввиду короткого навигационного сезона Архангельск всегда представлял лишь частичную альтернативу тем российским портам Балтийского моря, которые в обычные зимы были полностью свободны от льда. По этой причине в начале войны было принято решение дополнить Архангельск строительством нового северного порта, которым можно было бы пользоваться весь год.

Местом, выбранным для нового порта, стала точка в Кольском заливе Мурманского побережья, недалеко от финской границы. Географически Кольский залив можно рассматривать как самый восточный из крупных норвежских фьордов. Простираясь примерно на сорок шесть миль от открытого моря до слияния рек Тулома и Кола, залив действительно образует место, напоминающее фьорд прилегающего норвежского побережья своей глубиной, узостью и относительно свободным от льда состоянием в зимний период под действием теплого Гольфстрима. Но и здесь играла свою роль чрезвычайная удаленность от всех российских центров. В 1914 году отсюда до Центральной России можно было добраться только через Архангельск. Более того, по состоянию на этот год в Кольском заливе не существовало ничего похожего на город или порт, пригодный для обслуживания океанских перевозок. Маленькая деревня Кола была единственным населенным пунктом, претендующим на статус муниципального образования, но он совершенно не подходил для выбранной цели. Таким образом, возникала необходимость не только построить совершенно новый портовый город, но и соединить его с Россией новой железной дорогой, пересекающей 800 миль малонаселенного северного края, представляющего в основном болотистую тундру, лежащую между Кольским полуостровом и Петроградом. Несмотря на очевидную трудность реализации этого проекта в условиях изменившихся требований военного времени к российским ресурсам, он был – по настоянию британцев – мужественно осуществлен. Для города было выбрано место на восточной стороне фьорда, примерно в 40 милях от устья, в том месте, где крутые холмистые берега отходили от кромки воды, уступая относительно плоской, заболоченной котловине.

Строительство города и железной дороги началось в сентябре 1915 года. Работы велись поспешно и порой кустарными способами. В частности, строительство железной дороги сопрягалось с чрезвычайными трудностями. 25 процентов линии пришлось прокладывать по болотистой местности, при этом возникали серьезные технические проблемы, связанные с постоянно замерзающим грунтом. Во избежание еще большего процента заболоченного основания линии, 40 процентов дороги пришлось прокладывать в обход. Водные пути, которые предстояло пересечь, казались бесчисленными: уже после завершения работ выяснилось, что на каждые 1000 ярдов путей приходилось 16 ярдов мостов. Следует также учесть, что эти задачи решались долгой арктической ночью в то время, когда обеспечение мобильным электрическим освещением было невозможным. Рабочую силу, продовольствие и фураж для тягловых животных приходилось завозить с расстояния в сотни миль. Несмотря на эти препятствия, к весне 1917 года линия была доведена до такой степени, что стало возможным осуществлять ограниченное движение транспорта по непрочной, извилистой единственной колее. Этому достижению сопутствовало завершение строительства жилья и портовых сооружений на новой конечной станции на берегу, пусть и построенных в значительной степени из «подножного» сырья, но достаточных для того, чтобы сделать возможной погрузку и разгрузку океанских судов в скромных масштабах и осуществлять переброску грузов вглубь страны и обратно.

Нельзя сказать, что Мурманск 1917–1918 годов был привлекательным местом. Расположенный почти на самом полярном круге, на широте 69 градусов (примерно на такой же широте побережье Аляски смыкается с канадской границей), этот город наряду с близлежащим норвежским Киркенесом представлял собой самое северное из постоянных городских поселений. В то время Мурманск состоял исключительно из бревенчатых домов, деревянных бараков и складских сараев. Американцы считали, что он напоминает ранний американский лагерь лесорубов: здесь не было ни канализационной системы, ни мощеных улиц, а открытые места, как правило, оказывались заваленными строительным мусором. В течение долгой зимы эти замерзшие кучи росли все выше и выше только для того, чтобы снова растаять с наступлением поздней весенней оттепели и раствориться в песчаных трясинах, волей-неволей служивших улицами в теплое время года. Как и во всех арктических местах, в летний период здесь не заходило солнце, но воздух оставался прохладным, а небо слишком часто становилось темным от комариных туч, поднимающихся с бескрайних материковых болот.

Буквально со всех сторон ощущались отдаленность и запустение этого региона. Скалистые холмы по берегам фьорда, частично поросшие лесом недалеко от Мурманска, становились все более пустынными по мере продвижения вглубь материка. Покрытые снегом большую часть года, они оставались негостеприимным обиталищем как для зверя, так и для человека. Сами воды фьорда были глубоки и холодны – слишком холодны для купания даже в разгар лета. В устье реки, в шести милях от Мурманска, стояло древнее село Кола – бывший административный центр региона. Это маленькое поселение, выделяющееся издалека белокаменной церковью и цитаделью, сиротливо ютилось на большом бесплодном мысе, разделяющем устья двух рек, образующих фьорд в месте слияния. Кроме Колы, в радиусе сотен миль от Мурманска не существовало никакого другого человеческого сообщества. Даже море, к которому спускались стены фьорда, казалось пустым, холодным и унылым продолжением безмолвных пустошей Арктики.

Несмотря на такую крайнюю изоляцию, новый город Мурманск к зиме 1917/18 года превратился в довольно густонаселенное и оживленное место. Женщин, конечно, в нем было немного, полностью отсутствовали бытовые удобства, но к этому времени в нем уже проживало почти 5000 человек, включая 1800 моряков (в основном – военных) и еще большее число железнодорожников и портовых рабочих. В порту находилось несколько российских военно-морских судов, включая линкор «Чесма» и крейсер «Аскольд». К концу 1917 года деморализация российских вооруженных сил дошла до такой степени, что наиболее крупные военно-морские суда Северного флота утратили свою боеспособность. Их экипажи – праздные, беспокойные и возбужденные коммунистическими агитаторами – представляли собой главный источник волнений и общественных беспорядков.

Использование Мурманска в роли портового города началось в 1917 году после заходов в него ряда кораблей, доставлявших боеприпасы и другие товары военного назначения от западных союзников. Можно предположить, что этот порт функционировал бы не менее интенсивно зимой и весной 1918 года, пока Архангельск был скован льдом, если бы захват власти большевиками в Петрограде не остановил большую часть поставок. С другой стороны, весьма сомнительно, что железная дорога смогла бы успешно справиться с большим объемом перевозок, даже если бы поставки осуществлялись в соответствии с первоначальным планом. Наскоро построенная линия все еще оставалась слишком примитивной и непрочной, поэтому ее интенсивное использование представляло большие сложности. Поезда прибывали в Мурманск в течение всей зимы в среднем менее одного раза в неделю. Для пассажиров путешествие из Петрограда обычно занимало до девяти дней, а передвижение товарных составов осуществлялось еще медленнее. Но даже и эти минимальные достижения стали возможными только благодаря достаточной промерзлости почвы под полотном. Инженеры по техническому обслуживанию с беспокойством ожидали оттаивания грунта предстоящим летом.

Ввиду неадекватности российских военно-морских подразделений основная тяжесть морской обороны Мурманской области легла на Великобританию. В 1916 и 1917 годах английские корабли взяли на себя основную ответственность за противолодочное патрулирование и операции по разминированию у берегов Мурманска. Когда архангельский навигационный сезон 1917 года подошел к концу, небольшая британская военно-морская эскадра под командованием контр-адмирала Томаса У. Кемпа осталась зимовать в Мурманске. Она состояла из линкора «Глория» (флагман), крейсера «Виндиктив» и подразделения из шести минных тральщиков. Как предполагало британское Адмиралтейство, в задачи этих кораблей входило прикрытие архангельских складов от возможного нападения немцев, а также защита российских судов, действующих в Белом море, гражданских лиц стран-союзников и беженцев, использующих Мурманск в качестве порта выезда из европейской части России.

Учитывая роль британцев в развитии Мурманска и ту роль, которую они взяли на себя в морской обороне этого района, становится неудивительным, что они испытывали особое чувство ответственности за все, что там происходило, и считали, что, пока продолжается война, обладают правом голоса в портовых делах. Этот факт необходимо иметь в виду, если мы хотим понять события 1918 года в этом регионе.

Как и в случае с Архангельском, большевистская революция добралась до Мурманска не сразу. Город и прилегающий к нему регион главным образом исполняли военно-морскую функцию. Обширные полномочия находились в руках высокопоставленного военно-морского чиновника адмирала К.Ф. Кетлинского[6], умеренного и разумного человека, лояльно настроенного по отношению к союзникам, и Соединенным Штатам в частности. Ввиду высокой популярности среди рядовых военно-морского гарнизона ему было разрешено продолжать работу в первые недели после Октябрьской революции и исполнять по крайней мере часть своих обычных полномочий, однако под внешним благополучием уже скрывалось некоторое брожение. Местный Совет неуклонно шел к власти, и наиболее радикальные элементы, состоящие из политических лидеров военных моряков и местных железнодорожников, с каждым днем становились все более агрессивными и несговорчивыми. В мурманском сообществе, столь тесно связанном с военными действиями альянса, развитие политической ситуации не могло не стать источником тревожного беспокойства для местных представителей союзников.

В отличие от Соединенных Штатов, во время Октябрьской революции в Мурманске находились британские и французские представители различного ранга, поэтому очень сомнительно, что официальный Вашингтон много знал или сильно заботился о происходящем в этой отдаленной точке. Однако в зимний период 1917–1918 годов сила обстоятельств начала вынуждать американцев к определенному участию в делах порта. Краткий обзор возникновения этого участия может оказаться небесполезным в качестве иллюстрации преобладающей атмосферы и той небрежности, с которой американцы умудряются время от времени впутываться в неопределенные и деликатные политические ситуации.

В середине декабря 1917 года в Мурманск прибыли два судна с припасами для миссий американского Красного Креста в России и Румынии. Груз, предназначавшийся для России, состоял в основном из молочных консервов для детей Петрограда.

В отсутствие какого-либо американского представителя британцы приняли предварительные меры для доставки груза в док, но сразу же телеграфировали американцам в Петроград прислать представителя для контроля дальнейшей судьбы этой поставки. Глава миссии американского Красного Креста в Петрограде полковник Рэймонд Робинс сразу же поручил дело одному из своих младших помощников – майору Аллену Уордвеллу.

Этот выдающийся член нью-йоркской коллегии адвокатов был одним из самых полезных сотрудников миссии, и Робинс часто использовал его для решения текущих вопросов вдали от российской столицы. Энергичный, рассудительный, обладающий терпеливым и уравновешенным характером, Уордвелл тактично, но настойчиво выполнял свою работу, ухитряясь оставаться в стороне от политических и личных разногласий, часто сотрясающих американскую официальную колонию. При этом майор поддерживал достаточно хорошие отношения с советскими чиновниками, поскольку их расположение было необходимым условием выполнения поставленных задач. Дневник Уордвелла, содержательный и жизнеутверждающий, почти полностью состоящий из фактов, виденных или пережитых лично, является первоклассным информационным источником о действиях и переживаниях американцев в России 1918 года[7].

После некоторых приготовлений Уордвеллу удалось выехать к месту назначения 2 января 1918 года в великолепном частном железнодорожном вагоне, который Робинс целенаправленно выпросил у советских властей. Майор взял с собой месячный запас продовольствия, переводчика и матроса-большевика в качестве охранника. Это путешествие заняло пять дней и ночей. «Было так холодно, – записал Уордвелл в своем дневнике, – что ртуть в термометре Фаренгейта, вывешенного за окно вагона, угрюмо превратилась в маленький шарик внизу шкалы».

Поздним вечером 7 января Уордвелл прибыл в Мурманск. Над арктической тьмой лежал густой туман, а температура воздуха не превышала 30 градусов ниже нуля. Договорившись с вокзальным начальством, чтобы вагон поставили на запасной путь, майор отправился на розыски британских представителей, однако никто не имел ни малейшего понятия, где могут находиться англичане. Какой-то местный парень заявил, что знает адрес, по которому живут какие-то французы. Вместе они отправились в непроницаемую тьму. Пройдя около мили по глубокому снегу, проводник признался, что безнадежно заблудился, но, к счастью, путешественники все-таки наткнулись, скорее случайно, на бревенчатый дом, в котором, к огромному облегчению Уордвелла, обнаружились трое французских офицеров в компании дамы, азартно играющих в карты. Французы приняли Уордвелла с тем странным чувством братства, которое, кажется, связывает всех жителей Запада, оказавшихся в России, и отвезли его к британцам, живущим прямо на судне в гавани.

Туман, густой и пронизывающе холодный, который, как показалось Уордвеллу, прочно примерз к земле, держался еще два дня. Бегая по делам, майор спотыкался в этом мареве, имея лишь самые призрачные впечатления от окрестностей. Когда наконец мгла рассеялась, американец был ошеломлен зимней красотой фьорда и окружающих холмов, сверкающих в ясной холодной темноте во всем великолепии полярного сияния.

С большим трудом майор сформировал партию груза, большая часть которого к тому времени уже была выгружена. Сожалея, что не появился здесь раньше – уж слишком масштабными оказались хищения, после многодневных пререканий угроз, споров, уговоров и проверки выполнения обещаний (процесс, знакомый любому, кто когда-нибудь пытался осуществлять грузоперевозки через российскую транспортную систему в неспокойные времена) он наконец добился растаможивания британской поставки, ее укладки в товарные вагоны, постановки под надлежащую охрану и подготовки к отправке на юг.

Несмотря всего лишь на статус агента Красного Креста, в Мурманске майора приняли как первого американского официального представителя. Уордвеллу пришлось выступить на заседании Мурманского Совета и нанести визит вежливости Кетлинскому. Он не без удивления обнаружил, что адмирал оказался относительно нестарым мужчиной, живущим с женой и двумя маленькими дочерями в одной из немногих сносных частных резиденций, предложенных ему городским сообществом. Еще в 1900 году Кетлинский был откомандирован в Филадельфию, где наблюдал за строительством эскадренного броненосца «Ретвизан». У семьи будущего адмирала остались приятные воспоминания об этом опыте, и американский гость был встречен со всей теплотой и гостеприимством.

Наконец, ранним утром 14 января, после дикой ночной суматохи, продолжавшейся до самой последней минуты, Уордвелл отправил два поезда в Петроград. Его собственный вагон входил в первый состав, вагон переводчика – во второй. Уже 19-го числа – что считалось очень быстро в сложившихся обстоятельствах – майор гордо привел свой караван на заснеженную железнодорожную станцию Петрограда.

Тем временем американское посольство в Петрограде предприняло шаги, чтобы впервые направить в Мурманск постоянного представителя правительства Соединенных Штатов. Об отсутствии в то время в американских кругах политического интереса к Мурманскому региону свидетельствует тот факт, что этим официальным лицом был назначен не консульский представитель, а сотрудник паспортного контроля, чья функция (сходные функции аналогичных должностных лиц, находящихся в других портах англичан и французов) заключалась в оказании помощи и поддержки капитанам американских судов, слежке за американцами, проходящими через порт, и решения некоторых контрразведывательных задач, обычно выполняемых воюющими правительствами на дружественных или союзнических территориях. Не имея штатных офицеров, подготовленных для этой работы, посольство выбрало (бесцеремонно присвоив ему звание армейского лейтенанта) одного из своих специальных сотрудников военного времени – Хью С. Мартина из Меридиана (штат Миссисипи)[8]. Этот энергичный молодой человек с изысканным, но несколько сангвиническим темпераментом отличался личной храбростью и крайне старомодным южным красноречием.

Имея за плечами опыт работы в паспортном контроле Архангельска во время летней навигации 1917 года, Мартин вернулся в Петроград после замерзания порта. Ввиду предполагаемого прибытия американских судов в Мурманск предстоящей зимой в посольстве решили направить его в этот порт. По какой-то неясной причине советские власти воспротивились назначению Мартина и отказались выдать ему разрешение на проезд по Мурманской железной дороге. Официальное пояснение большевиков, что в Мурманске уже находятся британские и французские суда, трудно воспринимать всерьез. В любом случае Мартина было не так-то легко сбить с толку. Он вернулся по железной дороге в Архангельск, который покинул совсем недавно, поэтому его присутствие в городе не вызвало вопросов у советских властей. Оттуда Мартин продолжил путь, поочередно нанимая крестьянские сани, от деревни к деревне, преодолев таким образом около 250 миль по заснеженной арктической земле до маленького поселка Сорока на Мурманской железной дороге. Там, вдали от Петрограда и без разрешительных документов, он нашел место в товарном вагоне, следовавшем на север. Официальный американский представитель прибыл в Мурманск, преодолев в общей сложности около 1200 миль по замерзшему северу в начале февраля, то есть как раз к тому времени, когда между западными союзниками и большевистской властью в находящемся на особом положении Мурманске разразился первый серьезный кризис.

Как и Уордвелл, Мартин не получал никаких инструкций политического характера. Кроме того, у него не было ни личного опыта взятия на себя той или иной политической ответственности, ни прямой связи с Вашингтоном. Единственным источником информации служил военный атташе российского посольства, чья квалификация в этих вопросах едва ли была выше компетентности самого Мартина. Присутствие молодого сотрудника в Мурманске основывалось на безмятежной уверенности официального Вашингтона в невозможности политических контактов без специальных правительственных санкций. Тем не менее мурманские власти смотрели на Мартина как на полномочного представителя своего правительства, и он неоднократно оказывался в ситуациях, когда даже его молчанию придавалась политическая интерпретация. Отдадим дань уважения врожденным достоинствам американского характера, а не методологии американской дипломатии.

Глава 2

Осложнения в Мурманске

…Вы должны принимать любую помощь от союзных миссий и использовать все средства, чтобы воспрепятствовать продвижению [немцев].

Из обращения Троцкого к Мурманскому Совету от 1 марта 1918 года

Вскоре после отбытия Уордвелла в Мурманске возникли проблемы, связанные с личностью адмирала Кетлинского. Так уж получилось, что этот либерал фактически был социалистом по убеждениям. Еще до революции он проявлял живой интерес к благополучию подчиненных матросов и офицеров, поэтому и после октябрьских событий продолжал пользоваться симпатией и уважением рядового состава Мурманского военно-морского гарнизона. Одного этого, вероятно, было уже достаточно, чтобы навлечь на себя ревность и подозрительность коммунистических лидеров Петрограда. Особое негодование в большевистских кругах вызвала твердость, с которой несколькими месяцами ранее, будучи главой военно-морского трибунала, Кетлинский приговорил к смертной казни нескольких революционных моряков, пытавшихся взорвать его крейсер «Аскольд»[9].

Примерно в начале февраля из Петрограда было получено указание об аресте Кетлинского, однако в ходе расследования выяснилась дополнительная информация, что этот приказ был отдан в связи с инцидентом на «Аскольде». Местные моряки, сами принимающие решения через ревкомы, не испытывали никакого энтузиазма выполнять петроградское распоряжение. Они ограничились тем, что выставили охрану вокруг адмиральского дома, назначили Кетлинскому личного телохранителя, а через несколько дней даже и эти полумеры были сняты. Вскоре на одиноко прогуливавшегося в районе порта Кетлинского в безлюдном месте напали двое мужчин в форме матросов. Они хладнокровно в упор расстреляли адмирала и скрылись в темноте. Кое-как доковыляв до ближайшего жилья, он умер двадцать минут спустя.

Предполагалось, и не без оснований, что это покушение, совершенное посторонними лицами, стало следствием отказа местных моряков принять репрессивные меры против адмирала. Мурманский Совет, пребывая в явном смущении, назвал этот акт «провокацией» и предложил свою невероятную версию об участии «контрреволюционеров». Официальные лица союзников вместе с вдовой Кетлинского подозревали «немецкую руку», действующую через большевиков. В целом же эффект, произведенный на представителей союзников этим инцидентом, глубоко шокировал либеральные западные чувства и стал одной из предпосылок роста их неприязни и недоверия к советской власти.

Убийство Кетлинского повлекло за собой самые серьезные последствия. В частности, из-за него был отстранен от должности единственный советский чиновник, лично отвечающий за поддержание революционного порядка в регионе. Это стало тревожным сигналом для адмирала Кемпа и других британцев, усомнившихся в незыблемости местного Совета перед давлением Германии и других сил, враждебных союзникам. Прежде всего в самой острой форме встал неудобный вопрос: кто теперь будет осуществлять верховную власть?

К этому времени в Мурманске существовало целых три местных органа власти, без сотрудничества и внутреннего согласия между которыми упорядоченное управление было бы едва ли возможно. Первым из них был Мурманский Совет, который теоретически представлял все трудовые и социалистические элементы общества. Совет возглавлял человек, которому было суждено сыграть важную роль в разворачивании всей мурманской истории, – Алексей Михайлович Юрьев. Он, как и большинство других актеров этой драмы, был тогда новичком на мурманской сцене. С четырнадцати лет Юрьев работал кочегаром, сначала на судах Русского добровольческого флота, а позже, во время войны, на американских и британских транспортах. На некоторое время он оставался в Соединенных Штатах, где, по-видимому, устраивался на различные работы в разных частях страны (в 1918 г. он был способен понимать английский язык, хотя говорил на нем с трудом). Юрьев снова оказался в Мурманске в ноябре 1917 года, будучи кочегаром на русском торговом судне. До этого времени, анархист по убеждениям, он никогда не вступал в ряды РСДРП, а политические взгляды Юрьева были ограниченны и примитивны. Как и большинство российских радикалов, он видел в союзниках «империалистов» и относился к ним без какой-либо приязни или симпатии. Со слов Юрьева, однажды он был зверски избит на британском судне за отказ называть старшего помощника капитана «сэром», и этот инцидент сильно повлиял на его отношение к англичанам. Обладая достаточно практичным мышлением, будущий председатель Мурманского Совета не мог не признавать сильной зависимости города от союзнических продовольственных поставок и вооруженных сил стран альянса, играющих важную роль в вопросах обороны северного региона от возможного немецкого вторжения. Именно этот практицизм вкупе с политической неопытностью и запутанностью событий, о чем мы вскоре поговорим, привел Юрьева к более тесному сотрудничеству с западными союзниками, чем того требовали его собственные политические чувства, что, в конце концов, и привело к трагическому финалу[10].

К двум другим местным органам власти, значение которых не могло оставаться без внимания, относились профессиональные организации железнодорожников и военных моряков – «Совжелдор» и «Центромур»[11]. Враждуя с местным Советом из-за проблем административной юрисдикции, они были менее дружелюбны по отношению к союзникам, чем советские руководители.

Моряки, политически дезориентированные, недисциплинированные и даже неспособные поддерживать в рабочем состоянии собственные суда, представляли собой скверное зрелище. Естественно, они не могли не видеть презрения к себе со стороны относительно образованных, подтянутых и дисциплинированных экипажей иностранных военно-морских судов, стоявших в порту. К этому личному раздражению добавлялся и сильный политический оттенок, чему немало способствовали большевистские агитаторы, заполонившие русский флот. Что же касается Совжелдора, то он являлся всего лишь отделением П, ентрального совета Мурманской железной дороги, расположенного в Петрозаводске, полностью находился под его влиянием, придерживался убежденных большевистских взглядов и крайне негативно относился к влиянию союзников.

Через два дня после убийства Кетлинского адмирал Кемп и британский консул Холл негласно встретились с исполняющим обязанности начальника главного штаба Мурманского укрепрайона Г.М. Веселаго[12] и командующим войсками Мурманского края генерал-майором Н.П. Звегинцовым[13] для обсуждения возможных мер по обеспечению упорядоченного управления и военной безопасности. Только что до Мурманска дошла весть о срыве переговоров в Брест-Литовске, и возможность немецких действий в районе Петрограда повсеместно витала в умах общественности. Никто не сомневался, что в случае захвата немцами Петрограда Мурманск окажется отрезанным от поддержки с материка и станет полностью зависеть от любых поставок союзников и их оборонного потенциала. Всем четверым участникам совещания казалось очевидным, что существует настоятельная необходимость создания в Мурманском регионе какого-то упорядоченного правительственного органа, который мог бы сотрудничать с британскими военно-морскими силами в вопросах обеспечения безопасности[14]. Наконец, было принято решение обратиться ко всем трем местным органам власти – Совету, Совжелдору и Центромуру – с просьбой присоединиться к формированию так называемой Народной коллегии, взявшей бы на себя полномочия Кетлинского и с которой союзники и их вооруженные силы могли бы решать вопросы обороны. Об этом решении было сообщено только что прибывшему в Мурманск Мартину и начальнику местной французской военной миссии капитану де Лагатинери. Таким образом, неопытный Мартин с самого начала оказался погруженным в политические хитросплетения всего региона.

Новая коллегия была создана 16 февраля, а Веселаго стал ее исполнительным секретарем. Его полномочия незамедлительно подтвердил главнокомандующий русскими войсками Северной области в Архангельске Сомов, который теоретически пока обладал всей полнотой военной власти. Таким образом, отношения Народной коллегии с централизованной советской властью с самого начала не были четко определены.

Приблизительно 18 февраля ситуация еще более осложнилась в связи с получением известий о возобновлении немцами военных действий против России, что подтвердило наихудшие опасения как представителей союзников, так и российских официальных лиц в Мурманске. Это заставляло ожидать появления немецких войск на петроградском участке Мурманской железной дороги в любой момент. Общее ощущение опасности порождало чувство солидарности между русскими и союзниками, столь резко контрастирующее с антагонизмом и подозрительностью, которыми были отмечены отношения миссий альянса и большевистских лидеров в Петрограде.

Известие о предстоящем прибытии в Мурманск очередного судна «Дора» с продовольствием, предназначенным для американской миссии Красного Креста, побудило Робинса отправить Уордвелла в повторную экспедицию. Посланник отправился в Мурманск 15 февраля, снова в своем личном железнодорожном вагоне, куда и прибыл 20-го. Здесь он обнаружил, что британские власти, потрясенные убийством Кетлинского и возобновлением германских военных действий, развернули «Дору» назад, как только судно достигло мурманского побережья. Хотя позже британцы пересмотрели это решение и попытались отозвать его обратно, они не смогли выйти с «Дорой» на связь, и корабль продолжил возвращение в Англию.

Произошедшее оставило Уордвелла без серьезных дел. Он немедленно отправил отчет о сложившейся ситуации с вопросом о дальнейших действиях, однако к этому времени в Петрограде уже царили хаос и неразбериха. Робинс покинул город раньше, чем была получена телеграмма, и немедленного ответа не последовало. Таким образом, Уордвелл продолжил существование в вагоне на запасных путях железнодорожной станции. Вскоре к нему присоединились Мартин и представитель Американского отделения Ассоциации молодых христиан YMCA, преподобный Джесси Хэлси, которым не удалось найти подходящего жилья.

4 марта к их небольшой группе присоединился еще один член миссии Красного Креста, майор Томас Д. Тэчер в сопровождении большевика-переводчика Иловайского[15]. Как и Уордвелл, Тэчер занимал видное место в нью-йоркской коллегии адвокатов (впоследствии он стал президентом ассоциации адвокатов города Нью-Йорка и судьей Апелляционного суда штата Нью-Йорк) и относился к числу самых способных людей в штате миссии Красного Креста. Робинс отправил Тэчера в Мурманск, чтобы обеспечить ему положение, при котором он мог бы при необходимости покинуть Россию и передать Уильяму Бойсу Томпсону (бывшему главе миссии Красного Креста в России), находящемуся в Соединенных Штатах, отчет о последних событиях и его личных взглядах на ситуацию. Добравшись до Мурманска, Тэчер отправил Томпсону телеграмму с просьбой дать указания о своих дальнейших действиях. Ожидая ответа, он тоже поселился в вагоне, ставшем своего рода американской штаб-квартирой на колесах.

На железнодорожной станции, где проживали американцы, жизнь протекала весьма красочно. Время от времени с далекого юга прибывали поезда с беженцами. Космополитичный Петроград извергал из себя интернациональные элементы, не нашедшие места в мире большевизма. Поскольку свободные помещения в Мурманске отсутствовали, вновь прибывшим оставалось ютиться в товарных вагонах и даже на заснеженных дворах. На взгляд современника, это напоминало Лиссабон времен Второй мировой войны. «Сейчас здесь представлены почти все национальности, – писал Уордвелл в дневнике 5 марта, – это странная конгломератная толпа. Есть французы, итальянцы, англичане, несколько американцев, русские, румыны, чехи, китайцы, работающие на железной дороге, греки и финны… Между составами снуют французские офицеры и солдаты. Несколько итальянских певцов целыми днями исполняют арии в своих вагонах в истинно оперном стиле, а время от времени и перед публикой, отчаянно жестикулируя и стараясь сохранять приличия. Здесь же присутствует известный исполнитель цыганских песен, несколько русских авиаторов, пытающихся улизнуть из России в Америку, профессор математики и повар из американского посольства, приехавший из Вест-Индии и говорящий по-английски с французским акцентом».

Такое положение дел, периодически выправляемое за счет отправки эвакуационных судов, продолжалось в течение всего марта и части апреля. После отплытия очередного корабля с беженцами на станции и в порту становилось относительно тихо и пустынно, но через несколько дней все начиналось снова. 29 марта Уордвелл записал в дневнике: «Жизнь в нашей северной метрополии, куда этой зимой, похоже, стекается вся общественная жизнь России, особенно иностранцы, несколько поутихла после отплытия „Ханте Энд“, но с приближением очередного парохода снова начала закипать. Улицы переполнены аристократически одетыми мужчинами и женщинами, а импровизированные „полевые кухни“ снова приобретают популярность. Людям надоели консервы, приготовление пищи непосредственно в вагонах порождает духоту и беспорядок, поэтому плиты устанавливают между рядами вагонов, а еда готовится на открытом воздухе, хотя ртутный столбик указывает температуру значительно ниже нуля. Единственная опасность заключается в том, что вагоны могут поменяться местами и ужин, когда будет приготовлен, окажется далеко от столовой».

Так или иначе, несмотря на суету и неразбериху, отсутствие жилья, ужасные санитарные условия и суровый климат, жизнь в маленькой северной общине продолжалась. Дело даже доходило до организации своеобразных представлений, раскрывающих таланты русских и иностранных беженцев. Сам Уордвелл участвовал в одном из таких спектаклей, поставленном британским контингентом. Фактически он возглавил программу, сыграв на фортепиано «Офелию» Невина. Вспоминая об операх, балетах и концертах, часто посещаемых в Петрограде, Уордвелл вернулся в свой вагон, потрясенный художественной ограниченностью собственных соотечественников. «Только англосаксы могли всерьез воспринимать это действо, – записал он с содроганием, вспоминая представление. – Это худшее преступление, которое было совершено в России!»

Однажды (14 марта) Тэчер в сопровождении Иловайского присутствовал на заседании Исполнительного комитета Совета. По какому поводу состоялся этот визит и что на самом деле там было сказано, мы уже никогда не узнаем. Известно лишь, что Тэчера попросили высказать мнение о текущей ситуации (Иловайский выступал в роли переводчика). Х.Э. Дулиттл, американский вице-консул в Стокгольме, 13 сентября сообщал госсекретарю о беседе с капитаном Иловайским относительно встречи союзников с Мурманским Советом: «Иловайский долго говорил по-русски, предположительно переводя Тэчера, а в действительности цитируя Троцкого…» – в том смысле, что «Соединенные Штаты никогда не позволят произойти такой высадке и настаивают на быстрейшем признании Советов и их политики». Очевидно, Тэчер заподозрил, что его переводят неправильно, и возмутился. «Иловайский немедленно телеграфировал суть в штаб-квартиру большевиков и через их пресс-бюро передал эту информацию во все газеты как исходящую из замечаний майора Тэчера и как общее мнение всех аккредитованных американских представителей. Кроме того, Иловайский рассказывал Мэддину Саммерсу, генеральному консулу США в Москве, о нескольких случаях, когда он, Иловайский, и Рэймонд Робинс из миссии Красного Креста манипулировали большевистской прессой и «действовали исходя из своего понимания права, невзирая на то что могли бы войти в конфликт с политикой аккредитованных американских представителей».

Эта версия, какой бы ни была истина, неизбежно поднимает неудобный вопрос: сколько же еще раз американские представители, большинство из которых не знали языка окружающей политической жизни, были введены в заблуждение своими переводчиками, добавившими лишнюю путаницу и недоразумения, которых и без того хватало? Точного ответа на этот вопрос мы никогда не узнаем, но то, что изложение американской позиции в целом в значительной степени могло искажаться русскими переводчиками, преследующими те или иные интересы, вряд ли вызывает сомнение.

В конце концов Тэчер получил телеграмму от Томпсона, в которой ему предлагалось отправиться в Лондон и проинформировать мистера Дуайта Морроу[16], что уловка Иловайского была направлена против британцев и, очевидно, вызвала у них сильное недовольство. Несомненно, Иловайский работал переводчиком в миссии Красного Креста с благословения советских властей и, следует предположить, являлся большевистским агентом. Но и сами британцы не были полностью безупречны в отношении очевидного желания Иловайского бросить яблоко раздора между ними и американцами. За два дня до встречи с исполнительным комитетом Уордвелл нанес визит в британское консульство вместе с Иловайским, после чего записал в дневнике: «Там было много англичан. То, что они говорили прямо в присутствии Иловайского, просто ужасно. У них совершенно нет чувства такта». Это не было первой жалобой американцев на нежелание англичан скрыть свое презрение и пренебрежительное отношение к ситуации в России.

Тэчер вернулся в Соединенные Штаты на судне, которое вышло из Мурманска 22 марта. Изначально Уордвелл предполагал покинуть Россию вместе с Тэчером, однако 16 марта он получил сообщение от Томпсона, в котором ему советовалось временно задержаться, поскольку у него может появиться важное поручение. Вскоре к этому сообщению прибавилась телеграмма от Робинса (ныне находящегося в Москве), в которой ему предлагалось вернуться в Петроград и закончить работу в миссии. Таким образом, Уордвелл оставался в Мурманске до 30 марта.

Однако вернемся к развитию политической ситуации на севере. Опасения официальных лиц союзников в связи с сообщениями об окончательном кризисе в Брест-Литовске в конце февраля усилились из-за одновременного поступления первых расплывчатых и искаженных сообщений о гражданской войне, разразившейся в Финляндии. Военные действия между белыми и красными силами в этой стране вспыхнули в середине января, когда финские коммунисты попытались захватить власть по всей Финляндии, следуя прецеденту, созданному большевиками в Петрограде. 28 января вооруженные формирования левых сил и коммунистов Финляндии захватили власть в Хельсинки и вынудили бежать некоммунистическое правительство. Будущий маршал Карл Густав Маннергейм, которому свергнутое правительство поручило защиту новой независимой республики от коммунистической экспансии, столкнувшись с безнадежным превосходством красных на юге, отправился в северо-центральную Финляндию и приступил к созданию в этом районе ядра национального сопротивления краснофиннам и поддерживающим их большевизированным русским воинским частям. Благодаря быстрым и смелым действиям Маннергейму удалось разоружить недовольные российские гарнизоны в непосредственной близости от его наспех импровизированной штаб-квартиры[17]. К середине февраля вся северо-центральная Финляндия, включая финско-шведский пограничный пункт Торнио-Хапаранда, расположенный в начале Ботнического залива, находилась в руках Маннергейма.

Не существовало объективных причин, по которым первоначальный успех Маннергейма мог бы встревожить русских и представителей союзников. Этот бывший царский офицер с длинным и достойным послужным списком не являлся ни сторонником Антанты, ни Германии: он был настроен чисто «профински». Изначально Маннергейм не имел никаких намерений обращаться к немцам за помощью и даже не предполагал, что в феврале 1918 года подобные обращения уже поступали из других финских кругов. Красные, которых решительно поддерживал новый советский режим в близлежащем Петрограде, обладали потенциальным численным преимуществом, поэтому решение задачи, стоявшей перед Маннергеймом в феврале 1918 года, а именно освобождение всей южной части Финляндии от коммунистического контроля, требовало крупной, но чрезвычайно опасной операции, которая, несомненно, повлекла за собой полную отдачу всех имеющихся ресурсов. Беспричинное принятие на себя каких-либо дополнительных и не связанных с этим предприятием обязанностей на другом направлении, например наступление на участке Мурманской железной дороги или на позиции союзников в этом регионе, было бы последним, что могло прийти Маннергейму в голову на начальном этапе гражданской войны в Финляндии, даже если бы у него и присутствовала политическая мотивация.

Ни для кого не секрет, что на момент возобновления немецкого наступления на Россию Маннергейм уже частично использовал (не исключено, что со временем мог бы использовать и полностью) подготовленный немцами финский егерский батальон, известный как Konigliches Preussisches Jagerbatallion 27. Это подразделение состояло примерно из 1800 молодых финнов, которые, стремясь освободить свою страну от российского владычества, прошли подготовку в немецкой армии в первые годы войны и были на короткое время задействованы немцами для ведения боевых действий на Восточном фронте под Ригой в 1916 году. После захвата власти большевиками в Петрограде и провозглашенной в конце года декларации независимости Финляндии[18] немцы незамедлительно согласились репатриировать это подразделение на родину вместе со всем вооружением. Около 60 егерей уже к середине февраля тайно вернулись на родину и скрытно поступили на службу к белофиннам. Следующий небольшой егерский контингент прибыл в Финляндию 17 февраля, а основные силы прибыли в Ваасу 25-го числа. По настоянию Маннергейма и к большому недовольству личного состава, подразделение не было допущено к действиям в качестве единой боевой единицы. Батальон был расформирован и распределен по вновь созданным армейским частям, причем главным образом егерей использовали в качестве офицеров-инструкторов и командиров. Будучи всем сердцем и душой преданы Финляндии, эти люди ни в коем случае не могли быть сторонниками германской военщины.

К егерям была прикомандирована часть немецких офицеров, занимающих высшие командные должности, для которых у финнов не хватало подходящих людей. Егеря, вероятно, носили форму, по крайней мере частично похожую на форму немецкой армии. Этого, вместе с примесью немецких имен, было, возможно, достаточно, чтобы у офицеров разведки союзников с самого начала сложилось несколько преувеличенное впечатление о степени участия Германии в финском белогвардейском движении.

Как будет показано в другой главе, некоторые отряды краснофиннов, вытесненные из Центральной Финляндии операциями Маннергейма, отступили в начале марта в зону Мурманской железной дороги, поскольку именно в это время здесь появились разведывательные отряды. Вполне возможно (хотя последующие заявления финского правительства и ставят это под сомнение), некоторыми этими разведотрядами белофиннов командовали егеря. В свою очередь, появились слухи, вскоре распространившиеся в Мурманске, что Мурманская железная дорога, да и сам город подвергаются нападениям или угрозам таковых со стороны «немецко-финских» подразделений под германским командованием. Трудно представить еще какое-нибудь основание подобных сплетен.

Другая предпосылка, которая, возможно, имела какое-то отношение к возникновению опасений союзников относительно действий Германии против Мурманска, заключалась в том факте, что именно в день убийства Кетлинского немецкое Верховное командование приняло решение направить регулярные немецкие вооруженные силы в Финляндию, обосновав это срывом переговоров в Брест-Литовске. Несмотря на то что подготовка войск к переброске проходила в режиме строжайшей секретности, слухи о ней достигли союзнических кругов весьма быстро.

Двойная цель Германии вытекала из стратегической логики ведения военных действий. Во-первых, немцы хотели создать военный плацдарм, с которого Германия могла бы противостоять и срывать любые действия союзников по использованию Мурманска в качестве базы для развития возобновленного военного сопротивления Германии на Восточном фронте. Очевидно, немецкие позиции в Финляндии, на фланге Мурманской железной дороги, сделали бы чрезвычайно уязвимым любое несанкционированное движение из Мурманска в южном направлении. Во-вторых, присутствие немецких войск в Финляндии создавало дополнительную угрозу Петрограду и, таким образом, увеличивало немецкие средства политического давления на непокорных большевиков, на чью добрую волю (с договором или без такового) германское Верховное командование не было склонно особенно полагаться. Первоначальные планы использования этих вооруженных сил не включали никаких наступательных намерений против самого Мурманска или даже против всей Мурманской железной дороги при условии отсутствия каких-либо действий союзников в направлении Петрограда.

Немецкие войска были десантированы на Аландские острова 7 марта, а на материковую часть Финляндии (полуостров Ханко) – 3 апреля. Несколько позже последовала еще одна высадка к востоку от Хельсинки. Все действия Германии сводились к оказанию помощи белофиннам по освобождению юго-западной и юго-центральной частей страны от коммунистического контроля. Немцы ни разу не приблизились к Петрограду ближе чем на 80 миль, не говоря уже о том, что оставались на расстоянии сотен миль от основных участков Мурманской железной дороги к востоку и северу от Ладожского озера.

Не существует свидетельств, что нападение немецких войск на Мурманск входило в планы Германии до высадки там первых регулярных британских вооруженных сил 23 июня 1918 года. Несколько позже, когда союзники уже стали располагать значительными военно-морскими силами в Мурманске, немцы проявили серьезный интерес к получению контроля над соседним Петсамо. К концу июня они безуспешно попытались оказать давление на большевиков, чтобы те, объединившись с белофинским правительством, осуществили совместную вооруженную экспедицию (естественно, под немецким командованием) по изгнанию союзников из Мурманского региона.

Здесь мы опять имеем хороший иллюстративный пример склонности воюющих держав преувеличивать намерения и возможности противника и приписывать ему намерения, выходящие за рамки того, что он на самом деле хочет осуществить, а затем предпринимать противодействие этим воображаемым планам и, таким образом, провоцировать именно такое поведение врага, которого изначально опасались. Ни в марте, ни в апреле серьезной угрозы нападения финнов под немецким командованием на Мурманск просто не существовало. Однако англичане и французы в течение нескольких недель вели себя так, словно такая опасность действительно присутствует.

Первые вводящие в заблуждение слухи и сообщения о немецкой угрозе начали доходить до Мурманска в конце февраля, как раз во время создания Народной коллегии и установления тесного сотрудничества между местными властями и представителями союзников в порту.

Последние дни февраля, отмеченные непрерывным потоком сенсационных и тревожных сообщений (как ложных, так и правдивых), что немцы наступают на Петроград, столица эвакуируется и правительство бежит в Москву и прочее, естественно, стали временем возникновения общественных беспорядков и, как следствие, волны арестов, прокатившейся по Мурманску[19]. В течение нескольких дней предполагалось, что Россия не примет немецкие условия и мира не будет, Мурманск, отрезанный от остальной России, вскоре окажется «сам по себе» и столкнется так или иначе с прямым нападением Германии. Советские власти в Петрограде на тот момент оказались слишком измотанными, чтобы достоверно информировать отдаленные аванпосты советского мира о происходящем или давать какие-либо подробные указания. В этих обстоятельствах не было ничего удивительного в том, что как союзники, так и российские власти в Мурманске предприняли независимые меры, призванные обеспечить возможность противостояния угрожающей опасности.

Со своей стороны в последние дни февраля Кемп телеграфировал в Лондон о необходимости немедленно направить в Мурманск военный контингент численностью 6000 человек. Адмирал проинформировал Мартина и, без сомнения, французского представителя об этой просьбе и попросил заручиться поддержкой собственного военного руководства. Британское правительство, испытывавшее трудности с поиском адекватных сил для Западного фронта в свете предстоящего немецкого наступления, не удовлетворило просьбу Кемпа, однако отправило в Мурманск второе военное судно – броненосный крейсер «Кокрейн», а также призвало французов и американцев последовать их примеру и направить в этот регион собственные военные корабли.

Этот призыв поступил правительству Соединенных Штатов в форме меморандума посольства Великобритании в Госдепартамент. На основании доклада адмирала Кемпа утверждалось, что… «там [в Мурманске] сложилась серьезная ситуация из-за настроя большевистского гарнизона против союзников и из-за сообщений о намерении финнов, действующих по наущению немцев, наступать на железную дорогу Петроград– Мурманск». Меморандум был представлен в неподходящий момент: 5 марта, то есть в то время, когда умы политического истеблишмента Америки были заняты кризисом, вызванным предложениями союзников о японской интервенции в Сибирь. Не имея ни должной предварительной подготовки, ни соответствующих разъяснений, этот призыв вызвал ожидаемую отрицательную реакцию Вашингтона (без сомнения, согласованную с президентом): в настоящее время ни один американский военный корабль не будет отправлен в Мурманск. В отличие от американцев, французы тут же ответили на меморандум немедленной отправкой на Русский Север тяжелого крейсера «Амираль Об», прибывшего в Мурманск в середине марта.

Мурманский Совет тем временем так же по-своему отреагировал на волнения последних дней февраля. 1 марта он отправил советским властям в Петроград телеграмму, возымевшую затем весьма серьезные последствия. Ее текст был следующим: «Возобновившееся нападение немецких империалистов и капиталистов дает основания для беспокойства за безопасность Мурманского региона и железной дороги. Мурманский Совет, озабоченный их защитой от любых нападений, создает социалистические вооруженные силы. Широко циркулируют слухи о возможном появлении финских белогвардейских и немецких партизанских отрядов в районе железнодорожных путей. Представители миссий дружественных держав – французской, американской и английской, – находящиеся в настоящее время в Мурманске, продолжают демонстрировать неизменно благожелательное отношение к нам и готовность оказать содействие, начиная от поставок продовольствия и заканчивая вооруженной помощью. Мурманский Совет, охраняя завоевания пролетариата, тем не менее не способен самостоятельно решить вопрос об обороне региона и железной дороги и запрашивает указания у центральной советской власти, особенно в части, касающейся форм, в которых может быть принята помощь дружественных стран. Чешские и французские отряды численностью около 2000 человек, репатриируемые сейчас во Францию, следуют в настоящее время по Мурманской железной дороге».

Представляется, что численность упомянутых в телеграмме чешских и французских отрядов сильно преувеличена. Скорее всего, после краха румынского фронта и германо-румынского перемирия имело место перемещение французских военных советников по техническим вопросам и, возможно, одного или двух артиллерийских подразделений через Россию во Францию, и некоторые из них по состоянию на 1 марта находились на пути в Мурманск. Не имеется никаких подтверждений тому, что в это время на железной дороге обнаружены какие-то чехи. Вполне вероятно, что речь шла об отряде сербов, также находящемся в процессе репатриации. Британский консул Холл 2 марта сообщал представителям Мурманского Совета, что отряд из 50 английских солдат находится в Кеми, то есть приблизительно на полдороге от Петрограда до Мурманска, а более крупный отряд ожидается через два дня. К чему это относилось, совершенно неясно, но других свидетельств чего-либо подобному просто не существует. Кемь – порт на Белом море. Если даже предположить, что сказанное Холлом относится к какому-то личному составу на британском судне, следует вспомнить, что Кемь, как и Архангельск, обычно в это время года полностью скована льдом. Все вышесказанное лишний раз иллюстрирует неразбериху и хаос того времени.

Характерным примером тогдашней путаницы может служить и то, что телеграмма Мурманского Совета дошла в Петроград до Троцкого почти одновременно с вводящей в заблуждение телеграммой Карахана из Брест-Литовска, которая заставила большевистских лидеров поверить в неудачу советской делегации, а также и в то, что немцев ничто не удерживало от продолжения марша на российскую столицу и, вероятно, на Москву. Ответ Троцкого в Мурманский Совет, отправленный вечером того же дня (то есть 1 марта), был, очевидно, составлен в тот короткий период, пока сохранялось недоразумение. Таким образом, Троцкий писал его, находясь под ошибочным впечатлением, что немецкое наступление вот-вот будет продолжено и падение Петрограда практически неизбежно. Первые же предложения телеграммы ясно это отражают. Сообщение, которому было суждено стать ключевым фактором в последующем развитии мурманской ситуации, гласило следующее:

«Мурманскому Совету, 1(14) марта, 21 ч 25 мин

СРОЧНО

Мирные переговоры, по-видимому, прерваны. Петрограду угрожает опасность. Были приняты все меры для защиты города до последней капли крови. Ваш долг – сделать все, чтобы защитить Мурманскую железную дорогу. Того, кто покидает свой пост без боя, считать предателем. Немцы наступают небольшими отрядами. Сопротивление против них возможно и обязательно. Ничего не оставлять врагу. Эвакуировать все, что имеет хоть какую-то ценность, в случае невозможности – уничтожить. Принимайте любую помощь от союзных миссий и используйте все средства, чтобы воспрепятствовать продвижению грабителей. Совет должен подавать пример мужества, твердости и эффективности. Мы сделали все возможное для установления мира. Сейчас на нас нападают бандиты, и мы должны спасти страну и революцию…

Народный комиссар Троцкий».

Поскольку это послание стало формальной основой для большей части последующих действий Мурманского Совета, приведших к установлению тесного сотрудничества с союзными державами и, в конечном счете, к полному разрыву с большевиками, неудивительно, что оно подверглось ожесточенным нападкам сталинистских историков и использовалось в качестве одного из инструментов разоблачения Троцкого. Собственная работа Кедрова представляет собой интересный пример прогрессирования искажений в трактовке личности Троцкого советскими историками по мере укрепления личной власти Сталина. Если в издании очерков «Без большевистского руководства» 1930 года логика и предпосылки отправки телеграммы в Мурманский Совет просты и понятны, то в статье 1935 года, посвященной пятнадцатой годовщине окончания Гражданской войны на севере, действия Троцкого в оскорбительной форме изображаются как совершенно недисциплинированный, крайне подозрительный и даже предательский акт («Правда» от 21 февраля 1935 г.).

В своей книге Кедров утверждал: «Телеграмма, составленная в несколько панических тонах, отражала преобладающее недоумение в советских кругах в связи с возобновлением немецкого наступления. Телеграмма, несомненно, была серьезной политической ошибкой, поскольку она 1) обязывала получателей принимать любое сотрудничество со стороны империалистов Антанты, а не ограничение этого принятия какими-либо условиями; 2) внесла путаницу в отношения между Советами Мурманска, Олонецкой и Архангельской губерний, поскольку уполномочила Мурманский Совет единолично вести переговоры с „союзниками“, взять на себя руководство обороной всего обширного региона и охранять всю Мурманскую железную дорогу, не проинформировав другие провинциальные центры о принятых мерах; 3) узаконила деятельность лиц, пытавшихся создать общий фронт с „союзниками“…»

Высказав эти соображения, Кедров перешел к рассмотрению господствовавшей в то время общей партийной линии в отношении принятия помощи от союзников, включая заявления самого Ленина и Троцкого, и продемонстрировал, что эта партийная линия никогда не предусматривала фактического приглашения иностранных вооруженных сил на территорию Российской Советской Республики. Таким образом, заключил Кедров, Троцкий, составляя эту телеграмму, «…немного отклонился вправо от линии, установленной Центральным комитетом, и это небольшое отклонение, мизерное само по себе, состоящее из единственного избыточного выражения „какую бы то ни было [помощь]“… без каких-либо изменений или исключений, имело чрезвычайно серьезные последствия, поскольку насаждало в сознании рабочих и крестьянских масс иллюзию возможности ведения революционной войны против германских империалистов бок о бок с разбойниками англо-французского империализма».

Едва ли можно сомневаться в том, что анализ Кедрова по существу верен, если рассматривать его применительно к общей политике Центрального комитета того времени. Нет никаких оснований полагать, что в условиях Брест-Литовского кризиса даже Ленин был бы склонен дать согласие на любое выдвижение регулярных войск союзников на территории, куда уже «положило глаз» советское правительство. Объяснялось это достаточно просто: Ленин смотрел на союзников как на ничуть не меньшее, а даже как на более грозное и опасное зло, нежели сами немцы. Главная его цель заключалась в получении «передышки» за счет уступок по Брест-Литовскому договору, в течение которой можно было бы укрепить советскую власть. В любом случае Центральный комитет не учитывал в своих директивах каких-либо непредвиденных обстоятельств, кроме согласия Германии на советскую капитуляцию. Таким образом, не могло существовать никаких общих политических предпосылок, согласно которым можно было бы обосновать ввод союзных войск на советскую территорию.

Несколько позже мы увидим, что и Троцкий, и Ленин могли бы зайти довольно далеко, пассивно соглашаясь с присутствием союзных войск на Мурманском побережье, хотя они всегда и придерживались формальной позиции протеста. Но это было в то время, когда высадка уже являлась свершившимся фактом, не поддающимся изменениям. Более того, советские лидеры имели причины не стремиться к слишком острому и окончательному конфликту с союзными правительствами[20].

На следующий день после получения телеграммы Троцкого Веселаго, не теряя времени, созвал новое заседание Народной коллегии с участием представителей союзнических миссий для выработки более конкретной программы совместной обороны региона. Следует отметить, что предполагаемая опасность заключалась в первую очередь в воображаемой угрозе со стороны Финляндии, а не в возможности продвижения немцев вверх по железной дороге с юга. На встрече со стороны союзников присутствовали адмирал Кемп, британский консул, и французский военный представитель капитан Шарпантье. Все закончилось одобрением так называемого «устного соглашения», которое после некоторой доработки в ходе одного или двух последующих заседаний включало следующие пункты:

1. Мурманский Совет следует считать верховной властью в Мурманском регионе.

2. Верховная военная власть должна находиться в руках Военного совета, состоящего из одного представителя Совета, одного британца и одного француза.

3. Французы и британцы не вмешиваются во внутренние дела региона, но должны надлежащим образом информироваться обо всех решениях Совета, имеющих общую применимость.

4. Французы и британцы делают все, что в их силах, для обеспечения региона продовольствием и другими материалами.

Это соглашение было принято адмиралом Кемпом при условии одобрения его правительством (было ли такое одобрение когда-либо получено, так и осталось неизвестно). В любом случае военное сотрудничество развивалось в предусмотренном русле, и Мурманский Совет считал соглашение полностью легитимным. Сразу же стоит отметить, что правительство Соединенных Штатов никоим образом не было к нему причастно.

Из книги Кедрова следует, что на заседании 2 марта Кемп сказал следующее: «Я передам своему правительству условия соглашения, при этом отмечу, что согласен с его положениями и готов оказывать помощь со своей стороны до получения ответа из Лондона». На следующий день адмирал заявил: «Я передал ваши условия, но пока не получил ответа на свою телеграмму. Могу уверить, что британское правительство готово оказывать помощь для обороны региона. Что же касается других мер, то я пока не получил каких-либо полномочий».

Содержание устного соглашения было кратко изложено в вышеупомянутой статье Кедрова в «Правде». В более поздней статье на эту же тему он заявлял, что Военный совет, ставший высшей военной инстанцией, был создан с согласия и ведома Троцкого. Этому утверждению не приводится никаких доказательств, поэтому его, вероятно, следует воспринять как преднамеренное пропагандистское искажение.

В последующие дни был официально сформирован Военный совет, первоначальными членами которого стали лейтенант В.Н. Брикке (старший офицер на «Аскольде») со стороны русских, капитан Фосетт со стороны британцев и капитан де Лагатинери со стороны французов. В самую последнюю минуту выступил Веселаго, выдвинув дополнительное условие обязательного присутствия на заседаниях Военного совета трех комиссаров, представляющих соответственно Мурманский Совет, Совжелдор и Центромур в качестве наблюдателей. Это требование, явно отражающее разобщенность среди русских, а также острую подозрительность, с которой моряки и более радикальные лидеры профсоюза железнодорожников по-прежнему относились к союзникам, хотя и крайне неохотно, было удовлетворено.

За созданием Военного совета последовало возобновление деятельности союзников в Мурманске. 7 марта сюда пришел британский «Кокрейн», а 19-го – французский «Амираль Об». Это значительно усилило военно-морские силы союзников (линкор и три крейсера)[21], не считая более мелких судов, и обеспечило им явное военное господство над местной ситуацией.

Что еще более важно, 6 марта, за день до прибытия «Кокрейна», адмирал Кемп высадил на берег небольшой контингент морских пехотинцев с «Глори», а примерно еще через день к ним присоединились и пехотинцы с самого только что прибывшего «Кокрейна». Установить точное количество личного состава не представляется возможным, но вся десантная группа, скорее всего, насчитывала не более 200 человек. Эти солдаты просто разошлись по прибрежным баракам для поддержки любых военных действий за пределами досягаемости корабельных орудий. По конфиденциальной информации Мартина, британский десант состоял из приблизительно 200 военнослужащих, которые не принимали никакого участия в управлении портом или в поддержке общественного порядка, хотя и были случаи, когда Кемпу приходилось угрожать, что они будут использованы, если местные власти не предпримут надлежащих действий. Другими словами, присутствие британцев в некотором смысле соответствовало присутствию отряда союзных легионеров славянской национальности (либо чехов, либо сербов)[22], расквартированных в Коле и находящихся под французским командованием. По-видимому, в условиях брест-литовского кризиса их пока держали в прибрежных казармах и не подвергали эвакуации, полагая, что наличие на берегу союзнических сил окажет некий стабилизирующий эффект.

В случае противостояния с немцами адмирал мог бы усилить оборону немалым числом «синих курток»[23], однако Кемп не имел права разделять исполнительное командование русскими войсками, а также и не забывал, что его главная задача заключалась в обеспечении безопасности русских военных кораблей, репатриации моряков и беженцев и в сохранении запасов союзников на складах Архангельска.

Высадка британских морских пехотинцев была проведена очень тихо и без фанфар. О ней не делалось публичных заявлений и, следовательно, никаких официальных разъяснений стоящих за этим мотивов также не последовало. Не сообщалось об английском десанте и в западной прессе, поэтому у нас нет никаких данных, когда именно про него стало известно советскому правительству. Полномочия адмирала Кемпа позволяли ему «использовать все силы, находящиеся под его командованием, для предотвращения беспорядков или анархии на местах, если интересы союзников затронуты или они находятся под угрозой». Предположительно он обладал правом предпринимать какие-либо действия под свою личную ответственность исходя из собственного суждения о местной ситуации. Однако разумно подозревать, что эти действия могли быть и связаны с новостями, дошедшими до британского правительства, касающимися перемещения немецких военно-морских сил на север к Аландским островам.

В начале марта немецкая пресса (за которой внимательно следили правительства союзников) опубликовала сообщения об обращении Финляндии с просьбой о помощи. 4 марта шведское телеграфное бюро сделало официальное заявление: «МИД Германии, действуя по поручению своего руководства, уведомил министра иностранных дел Швеции, что Германия намерена направить свои войска в Финляндию по просьбе финского правительства с целью подавления вспыхнувшего там восстания. В ходе операции немецкие войска используют Аландские острова с согласия действующего правительства страны». Разные источники по-разному называют дату высадки, но дневниковые записи Уордвелла утверждают, что она была осуществлена 6 марта.

Это заявление ясно давало понять, что главной и конечной целью немецкой акции была высадка в самой Финляндии, а использование Аландских островов в качестве плацдарма являлось всего лишь «вспомогательным» мероприятием. В тот же день, 4 марта, лондонская «Таймс» опубликовала статью, в которой сообщалось, что 2 марта у берегов Готланда были замечены пятнадцать немецких военно-морских судов, направлявшихся на север, предположительно – в Финляндию. Вне всякого сомнения, доклады военно-морской разведки были более своевременными и обстоятельными. Из этого можно сделать вывод, что британское Адмиралтейство 3-го или, самое позднее, 4 марта знало о перемещении значительного немецкого военно-морского контингента на север в Балтийском море и прекрасно осознавало эффективное начало немецкой военной оккупации Финляндии. В этих обстоятельствах совсем неудивительно, что британцы решили высадить морскую пехоту со своих военно-морских судов в Мурманске, как в качестве меры предосторожности, так и в качестве подтверждения своей решимости не быть вытесненными из этого стратегического района на северной оконечности Европы.

Действия Великобритании были предприняты не только с полного согласия Мурманского Совета, но фактически по его приглашению. Таким образом, с точки зрения местных властей, британский десант не рассматривался как враждебный акт, однако те, кто ищет какое-то событие, которое можно было бы назвать в формальном смысле началом интервенции, могут его отметить как первую реальную высадку союзных войск на советскую территорию.

Очень скоро независимые действия Мурманского Совета начали приводить к неприятностям и недоразумениям между Мурманском и советскими властями во внутренних районах. 17 марта Совет разослал всем местным органам власти Мурманской области, а также городским советам вдоль Мурманской железной дороги циркулярную телеграмму, извещающую о создании Военного совета, объявлении чрезвычайного военного положения и призывающую к сотрудничеству в реквизиции оружия и военных складов для предстоящих военных действий против финнов и немцев. Некоторым местным советам – особенно сильно большевизированному Совету в Петрозаводске на южном участке Мурманской железной дороги – эта телеграмма показалась фактическим призывом к переходу от советского правительства (уже переехавшего в Москву) к мурманской группе, вступившей в изменнические отношения с союзниками.

В своей книге по истории мурманской интервенции Кедров подробно описал последовавшие за этим разговоры между местными чиновниками и Москвой, приводя выдержки из некоторых документов. Однако его рассказы, в несколько загадочных выражениях выставляющие Троцкого защитником действий Мурманского Совета, а Сталина – «главным корректором» ошибок Троцкого, вернувшим ситуацию на «правильные рельсы», слишком хорошо согласуются с очевидными тенденциями сталинской историографии, чтобы считаться полностью заслуживающими доверия. Из имеющихся свидетельств складывается впечатление, что договоренности, достигнутые между Мурманским Советом и союзниками в начале марта, зашли несколько дальше, чем рассчитывала Москва. Ленин и Троцкий были обеспокоены сложившейся ситуацией, однако не настолько, чтобы принять энергичные меры по ее исправлению, особенно из-за отсутствия уверенности, что им не потребуется помощь союзников против немцев в ближайшем будущем. Тем не менее некоторые элементы внутри партийного руководства, к которым вполне мог принадлежать и Сталин, смотрели на ситуацию крайне радикально, выступали за резкие и жестокие меры по восстановлению авторитета Москвы и использовали все свое возможное влияние для достижения этой цели.

В упомянутой выше статье, опубликованной в «Правде» от 21 февраля 1935 года, Кедров приводит текст якобы телефонного (или телеграфного) диалога между Сталиным и Юрьевым. Документ, даже дата которого не указана, не производит достоверного впечатления как исторического источника. В нем Сталин говорит в ответ на объяснения Юрьева: «А теперь послушайте нас. Нам кажется, что вы немножечко попались и теперь сами должны выпутываться. Англичане могут использовать и ситуацию, и помощь, которую они уже оказали, как достаточное основание для вторжения». В конце разговора Сталин требует, чтобы Юрьев получил письменные гарантии от британцев и французов, что они не начнут фактической оккупации.

На самом же деле Мурманский Совет не обладал никакими возможностями изменить политическую линию, которой придерживался раньше. Во-первых, союзники обладали явным численным преимуществом перед большевиками, не говоря уже о мощи военных кораблей, стоящих на якоре во фьорде. Во-вторых, продовольственное снабжение региона нельзя было обеспечить никакими другими средствами, кроме продолжения сотрудничества. Петроград, расположенный на другом конце железной дороги, уже испытывал голод. В такой ситуации союзники не потерпели бы никаких «глупостей» со стороны местного Совета, особенно если бы заподозрили – а они обязательно заподозрили, если бы приказы исходили из Москвы, – что за этим стоит пресловутая немецкая рука. Хорошо это или плохо, но Мурманск, в силу географических, стратегических и политических факторов, был не в том положении, чтобы следовать указаниям Москвы, касающимся выхода из союзнического лагеря.

Не зная об отношении собственного правительства к происходящему, американцы тем не менее с беспокойством наблюдали за развитием событий. В любом случае они не могли оценить, в какой мере британские действия отражали согласованную политику союзников, а в какой – особые устремления и замыслы только самих англичан. В частности, Уордвелл и Тэчер, несколько проникшиеся мировоззрением Робинса, также задавались вопросом, как местное положение дел сочетается с ситуацией в Центральной России, а особенно – с необходимостью сохранения каких-либо действенных отношений с советским правительством.

В день высадки британских морских пехотинцев (то есть 6 марта) Уордвелл и Тэчер, узнав, что британцы намерены предпринять этот шаг только накануне, воспользовались случаем, чтобы отправиться на «Глорию» и нанести официальный визит адмиралу Кемпу. При их прибытии отряд морской пехоты уже выстраивался у трапа, готовясь к сходу на берег. Американцы предоставили адмиралу Кемпу полный отчет о событиях в Петрограде, основанный на недавнем опыте Тэчера. Американцы поведали адмиралу, что Фрэнсис, Робинс и некоторые британские представители в Петрограде – здесь они, без сомнения, подразумевали Локкарта – считают, что «уповать можно только на советскую власть», поскольку только она оставалась единственной надеждой союзников на восстановление оппозиции немцам, если советское правительство все-таки решит оказать вооруженное сопротивление Германии[24]. Американцы, пусть и косвенно, задавались вопросом, следует ли предпринимать какие-либо действия, которые могут нанести ущерб отношениям с советским центром. Адмирал, по словам Уордвелла, оставался «крайне вежлив», задавал, в свою очередь, множество вопросов, но не выказывал ни малейшего желания считаться с мнением своих посетителей: морские пехотинцы были высажены, как и планировалось, в тот же день.

На следующий день (то есть 7 марта) Мартин присутствовал на заседании Исполнительного комитета Мурманского Совета, и услышанное ничуть не прибавило спокойствия. Он ушел, лишний раз укрепившись в подозрениях, что англичане и мурманская власть рассматривают высадку морских пехотинцев как чисто местное дело, тогда как, по его мнению, это событие имело важные последствия для политики союзников по отношению к России в целом. Состоявшийся в тот же день приход в Мурманск «Кокрейна» привел к новой волне вопросов, касающихся масштабов британских планов и их возможного влияния на американские интересы.

В течение месяца это беспокойство усиливалось некоторыми неформальными обращениями к американцам местных российских официальных лиц. Последние, особенно Веселаго, опасались, что новая близость с британцами станет слишком односторонней и угнетающей. Кроме того, их не вполне устраивали намерения англичан в отношении всего Мурманского региона. Они совершенно открыто высказывали свою тревогу американцам и в частном порядке умоляли их уговорить свое правительство прислать американский военный корабль для уравновешивания британского присутствия, надеясь таким образом застраховаться от любых односторонних действий. К чести британцев следует отметить, что они проявляли достаточное великодушие, признавали обоснованность этих опасений и сами приветствовали идею отправки американского судна в качестве средства успокоения местных российских лидеров.

Результатом этих воздействий стала рекомендация Мартина для посла Фрэнсиса и военного атташе полковника Джеймса А. Рагглза прислать в Мурманск американский корабль. Фрэнсис, в свою очередь, сообщил об этом в Госдепартамент, одобрив рекомендацию, а Рагглз передал ее военному министерству, присовокупив к ней мнение Мартина, что американское представительство необходимо, «чтобы развеять подозрения некоторых лиц» о действиях Англии «в собственных эгоистичных интересах»[25].

Все эти сообщения были доведены до сведения советника Госдепартамента Фрэнка Л. Полка русским референтом Бэзилом Майлзом 2 апреля. К ним была приложена сопроводительная записка, уточняющая подробности присутствия британских и французских кораблей в Мурманске и содержащая пояснения об угрозе Мурманской железной дороге со стороны немцев и финнов. В этой же справке сообщалось о высадке британской морской пехоты, которая, как было добавлено, «была осуществлена с полного согласия и одобрения Троцкого». Полк, в свою очередь, передал все досье госсекретарю, устно присовокупив, что «несколько высокопоставленных военных офицеров решительно выступают за этот шаг». Госсекретарь Лансинг без комментариев послал все документы президенту и 4 апреля получил следующий ответ:

«Я согласен с тем, чтобы в Мурманск был отправлен военный корабль, если таковой имеется вблизи этих вод, и не против самостоятельных действий его командира. При этом было бы разумно предостеречь его от втягивания в действия военного характера без предварительного запроса и получения соответствующих инструкций».

На основании этого заявления военно-морское министерство обратилось к британцам через вице-адмирала У.С. Симса[26], командующего американскими военно-морскими силами в европейских водах, с просьбой уточнить, желают ли они по-прежнему присутствия американского судна в Мурманске. Англичане не замедлили с ответом, подтвердив, что в любой момент в этом регионе могут потребоваться более сильные военные ресурсы. Кроме того, по мнению британцев, существовала необходимость произвести впечатление на русских единством союзников, и, в конце концов, русские относились к Соединенным Штатам «несколько более дружелюбно, чем к Великобритании».

С поиском подходящего судна возникли некоторые трудности, поскольку современные корабли были задействованы на выполнении более значимых и срочных военных задач. Однако считалось, что главная цель американцев – показать в Мурманске свой флаг, поэтому было принято решение, что ее может с честью решить старый флагман адмирала Дьюи «Олимпия»[27], находившийся тогда в американских водах.

Это судно было отправлено к российским берегам в конце апреля под командованием капитана Биона Б. Бирера. В качестве политической инструкции он получил копию телеграммы, которую адмирал Симс отправил в военно-морское министерство 13 апреля. Она гласила следующее: «Британский контр-адмирал в Мурманске имеет указания предпринимать любые шаги, которые может счесть необходимыми, имеющимися в его распоряжении силами с целью защиты и продвижения интересов союзников в целом, а также для оказания помощи в возвращении архангельских складов. Кемп проинструктирован, что не должен осуществлять сухопутные военные операции вдали от порта. При условии соблюдения вышеупомянутого ограничения Кемп имеет право использовать экипажи кораблей для усиления местного сопротивления немцам, если это будет сочтено практически целесообразным. Аналогичные указания получены командиром французского крейсера. Британское Адмиралтейство считает важным, чтобы все корабли союзников в Мурманске находились в подчинении старшего командующего Союзными войсками. Я согласен с вышеизложенным и рекомендую это осуществлять».

Таким образом, Бирер по прибытии в Мурманск оказывался в подчинении у своего британского коллеги адмирала Кемпа и был обязан сотрудничать с ним в вопросах защиты и продвижения интересов союзников, «возвращении архангельских складов», а также «усиления местного сопротивления немцам». Предостережение президента о воздержании от действий «без предварительного запроса и получения соответствующих инструкций», похоже, в общей суматохе где-то затерялось.

Глава 3

Сибирь в марте 1918 года

Несомненно, в один прекрасный день все это будет тщательно изучено, и пытливый исследователь найдет документы, записки и отчеты о беседах, в которых предлагалось изменить курс, основываясь на каких-то новых фактах. Ситуация, сложившаяся в Сибири, навсегда останется иллюстрацией странностей, порожденных на периферии тем безумием, которое господствовало в центре воюющего мира.

Ньютон Д. Бейкер, из предисловия к книге Уильяма Грейвса «Американская интервенция в Сибири (1918–1920)»

Зимой 1917/18 года, пока советские делегаты боролись с немецкими переговорщиками в Брест-Литовске, приверженцы нового советского режима в Сибири воспользовались успехами, достигнутыми в Петрограде и Москве, и, опираясь на неподготовленность и замешательство своих противников, сумели захватить полноценную власть по всей Сибири.

По большому счету, коммунистический переворот натолкнулся лишь на единичные случаи местного сопротивления. Настоящий отпор большевики получили лишь в декабре 1917 года в Иркутске, но и это противостояние закончилось их победой. Другим проблемным местом стал Благовещенск – город на Амуре, практически примыкающий к маньчжурской границе. Хотя изначально большевистский контроль был установлен без заметного насилия, позже он столкнулся с противодействием не принявших новую власть казаков и резко антибольшевистски настроенной части городского населения, включая местных японцев. Эти круги возлагали немалые надежды на китайское вмешательство, однако Маньчжурия оставалась пассивной, и уличные бои в Благовещенске закончились успехом советской власти.

Только в одном случае была предпринята попытка создать нечто большее, нежели просто местная политическая оппозиция. Она исходила от сторонников движения за сибирскую автономию, ядром которого долгое время являлись несколько профессоров и других светлых умов, группировавшихся вокруг единственного сибирского университета в Томске и получивших новый импульс от Февральской революции. Сибирская областная дума, избранная в период правления Временного правительства, так и не успела собраться на свое первое заседание, поскольку власть захватили большевики. Попытка созвать ее в Томске 8 февраля 1918 года была немедленно пресечена советскими властями, а несколько делегатов были арестованы. Избежавшим этой участи все-таки удалось собраться на тайное заседание. Из числа присутствующих и даже отсутствующих, но достойных этой чести лиц был избран подпольный исполнительный кабинет, носящий амбициозное название «Временное правительство автономной Сибири». Его возглавил малоизвестный эсер, вовсе не сибиряк, а уроженец Одессы Петер Дербер[28], сбежавший в Харбин при первых признаках опасности, куда прибыл в середине марта. Директор-распорядитель КВЖД генерал Д.Л. Хорват выделил Дерберу для проживания железнодорожный вагон, не в силах скрыть своего презрения.

Новоявленный «председатель» не имел ни войск, ни денег, а большинство населения Сибири даже не подозревало о его существовании. Все владения этого главы правительства ограничивались пространством железнодорожного вагона. С другой стороны, Дербер пользовался пусть несколько вялой, но все же значительной моральной поддержкой фракции эсеров, обладающей могущественным влиянием в Западной Сибири, и его личность играла немалую роль в развитии политической ситуации.

Присутствие в гавани Владивостока военных кораблей союзников (японских и британских с начала января, а с 1 марта еще и американского крейсера «Бруклин») предотвратило полный и неприкрытый коммунистический переворот в первые недели советской власти. Но даже и в этих условиях большевики вскоре стали доминирующими элементами в местной политической ситуации. К началу марта оппозицию советской власти во Владивостоке представляла лишь весьма умеренно ориентированная Земская управа (выборный административный орган) Приморской губернии, да и то как некий пережиток недолговечных административных порядков Временного правительства. Местные большевистские лидеры разрешили управе формально продолжать свое существование, несомненно исходя из теории, что ее присутствие на месте событий ослабит предпосылки союзных держав к фактической высадке пехотинцев. Земская управа не имела никаких политических рычагов, чтобы навязывать свое волеизъявление большевикам, ее функции носили чисто символический характер, а Совет Владивостока к тому времени уже стал самым могущественным изо всех местных органов власти. Вооруженные формирования, без сотрудничества с которыми поддержание порядка было бы невозможно, – к ним относились военные и военно-морские гарнизоны, а также народная милиция, – несмотря на слабую дисциплину и общую деморализацию, почти повсеместно находились под влиянием большевиков.

После Октябрьской революции прошло совсем немного времени, а коммерческие предприятия и отдельные граждане союзных держав на Дальнем Востоке России уже начали ощущать в пока небольших, но раздражающе растущих масштабах враждебность, проявляемую к ним коммунистами. Притеснения и неудобства во многих случаях исходили от якобы той или иной безответственности обеих сторон, но местная народная милиция, либо симпатизировавшая большевикам, либо терроризируемая ими, не смогла обеспечить сколько-нибудь заметной защиты. Ни у кого не возникало иллюзий, откуда исходило вдохновение для подобных посягательств.

Такое положение дел создавало сложную проблему для консульских представителей союзников. Они все еще не желали признавать владивостокский Совет или иметь с ним дело как с ответственным властным органом, а умеренная земская администрация, к которой они продолжали обращаться с протестами, оказывалась бессильной.

В качестве характерного иллюстративного примера достаточно привести инцидент, произошедший в ночь с 3 на 4 февраля, когда около тридцати вооруженных людей в военной форме (предположительно – солдат местного гарнизона) совершили налет на главную гостиницу города «Отель де Версаль». В течение нескольких часов они неторопливо и методично перетряхивали вещи гостей и наконец удалились с добычей на общую сумму около миллиона, включая паспорт и карманные деньги оказавшегося там не вовремя американца. В эту ночь предпринимались неоднократные попытки «заинтересовать» сотрудников милиции происходящим под их носом разбоем, однако ни одного из них так и не удалось уговорить приблизиться к зданию «Версаля», а после не было предпринято ни единой попытки сколько-нибудь серьезного расследования. Ни у кого не возникло и тени сомнения, что подобные инциденты происходили при поощрении и попустительстве местных коммунистов. Несмотря на присутствие японских военных кораблей в местной гавани, зачастую жертвами грабежей становились и граждане Страны восходящего солнца, и вопрос о том, как долго японцы будут проявлять терпимость к провокациям такого рода, открыто витал в воздухе.

В дополнение к этим поставленным на поток происшествиям, множество представительств зарубежных компаний по всему Восточно-Сибирскому региону стали все чаще подвергаться различным формам вымогательств со стороны местных коммунистических властей, эксплуатирующих, таким образом, исполнительную власть, которую теперь держали в руках. Советские чиновники смотрели на коммерческие отношения с зарубежными странами исключительно как на своего рода полностью расходный материал. В начале марта некоторые торговые дома Владивостока полностью приостановили свою деятельность в знак протеста. Местные большевики в отместку арестовали четырех членов Торговой палаты и дали понять, что их намереваются отправить в Иркутск для дальнейшего расследования и наказания. 6 марта весь консульский корпус союзников публично выразил протест против этой акции[29].

В течение всей зимы представители союзников продолжали, насколько возможно, с тревожной бдительностью следить за огромными запасами военных припасов, скопившихся во Владивостоке, приблизительно в четыре раза превышавшими по объему продукцию на архангельских складах. По городу продолжал распространяться непрекращающийся поток слухов о попытках большевиков изъять эти припасы и передать их в руки немцев. Громадное количество складских помещений и их беспорядочная разбросанность по территории порта затрудняли хоть какое-то точное наблюдение. Хотя главнокомандующий Азиатским флотом адмирал Остин М. Найт, прибывший во Владивосток на «Бруклине» в начале марта, и доложил в Вашингтон об отсутствии оснований для беспокойства, это не остановило слухи и не развеяло подозрений других представителей союзников, не видевших никаких причин доверять большевикам.

Таким образом, по состоянию на начало марта напряженность во Владивостоке продолжала увеличиваться: коммунисты все больше возмущались присутствием в гавани иностранных военных кораблей, а консульские представители союзников раздражались притеснениями своих граждан и подавлением нормальной деловой активности в порту. Подозрительность и антагонизм нарастали с обеих сторон.

Тем временем хаос и неразбериха в Маньчжурии достигли апогея, не поддающегося краткому общему описанию. Однако и в этой ситуации существовали достойные упоминания аспекты, связанные с проблемами американской дипломатии того времени.

Известие о заключении Брест-Литовского договора и почти одновременное появление в Харбине членов «правительства Дербера» вызвало шквал дискуссий в российских и союзнических кругах Дальнего Востока, связанных с возможностью создания генералом Хорватом нового российского правительства. Естественно, это влекло за собой вопрос, должно ли правительство быть коалиционным, то есть включать в себя представителей эсеровской группы Дербера, или же Хорвату изначально следовало попытаться первоначально прийти к единоличной власти, опираясь на консервативные и в значительной степени монархические круги, к которым склонялись его собственные симпатии. Несмотря на всю гипотетичность, эта тема, в свою очередь, не могла не высвободить весь комплекс противоречивых политических страстей и интересов, приведших к падению Временного правительства на другом конце Российской империи. Возникшие разногласия привели к началу интенсивных споров между всеми вовлеченными сторонами: Хорватом и его соратниками, группой Дербера, Комитетами русских жителей Харбина и других городов, китайскими официальными лицами различного уровня, консульскими и дипломатическими представителями союзников – Японии, Великобритании и Франции в Харбине, Пекине и Токио. К последним присоединились, причем весьма весомо, и российские дипломатические представители недавно свергнутых царского и Временного правительств, поскольку на Дальнем Востоке (как, впрочем, и в Вашингтоне) продолжали действовать старые российские дипмиссии. Российский посланник в Пекине князь Кудашев[30] и его токийский коллега Крупенский[31], оба активные и влиятельные, по-прежнему пользовались признанием правительств, при которых они были аккредитованы, и именно у них, а особенно у Кудашева, Хорват искал политического руководства.

Другими словами, поваров, участвующих в приготовлении нового блюда, было вполне достаточно, однако в конце марта к ним добавили еще и адмирала Александра Васильевича Колчака, который позже сыграл столь заметную и трагическую роль в антибольшевистском сибирском движении. Осенью 1917 года Колчак находился со специальной военно-морской миссией в Соединенных Штатах[32]. Застигнутый на обратном пути известием о захвате власти большевиками, он некоторое время оставался в Японии. Его появление на маньчжурской сцене произошло по инициативе князя Кудашева, убедившего британцев в максимальной полезности адмирала для союзников на российском Дальнем Востоке.

Корыстные интересы, разносторонние соображения и подковерные интриги, связанные с возможным созданием правительства Хорватом, были настолько запутанны и противоречивы, а реальные предпосылки для подобного начинания присутствовали в столь малой степени, что вся эта возня ни к чему не привела в марте и лишь к очень немногому – несколько позже. Японцы, первоначально обещавшие Хорвату самое активное содействие, неожиданно охладели к его дальнейшей судьбе всего за несколько недель и воодушевленно начали поддерживать сторонников Дербера, настраивая их против генерала. Очевидному намерению внести раскол в российский лагерь практически не требовалось никаких дополнительных внешних воздействий, однако дыма, появившегося в результате всех этих трений, оказалось достаточно, чтобы заметно повлиять на международную атмосферу.

Следует отметить, что политический климат на Дальнем Востоке в целом отличался от климата в Европейской России. Для людей в Харбине или Пекине европейская война, так сильно повлиявшая на отношение западных союзнических канцелярий, была далекой и нереальной. Страх «толкнуть русских в объятия Германии», который больше, чем какие-либо другие соображения, заставлял западные правительства проявлять снисходительность к большевикам, едва ли присутствовал в городах Дальнего Востока. Общий тон дискуссий в кругах держав альянса носил откровенно антибольшевистский характер, причем до такой степени, что явно шокировал бы вашингтонских государственных деятелей, если бы только они об этом знали. Свободная непринужденность дальневосточных союзников, с которой обсуждалась возможность создания антикоммунистических правительств, в то время когда их собственные правительства еще не приняли окончательных решений об отношениях с советской властью, разительно контрастировала с отчаянными усилиями Локкарта, Робинса и части других чиновников стран альянса достичь своего рода modus vivendi с большевиками. Антикоммунистическая деятельность и интриги во Владивостоке и Харбине лишь усиливали подозрения советских лидеров по отношению к предложениям союзников об оказании военной помощи. К чести официальных американских представителей на Дальнем Востоке следует отметить, что, не имея соответствующих указаний Вашингтона, они весьма умело уклонялись от участия в антибольшевистской истерии.

В начале апреля в Пекине прошел ряд совещаний между Хорватом и министрами Антанты, на которых были приняты решения, которые, как тогда считалось, имели далекоидущие последствия. Как отмечал сам генерал, «…после обмена мнениями министры решили оказать поддержку и координировать свою помощь через меня. Во время моего прощального визита, в присутствии нашего министра князя Кудашева, это решение было еще раз подтверждено всеми союзными министрами, за исключением американского. Я не обращался к нему за помощью, поскольку ни мистер Стивенс, ни американский консул в Харбине не принимали участия в антибольшевистском движении».

Под упомянутым Стивенсом подразумевался мистер Джон Ф. Стивенс, председатель Американской консультативной комиссии железнодорожных экспертов, направленный на помощь Временному правительству России в 1917 году. Сейчас Стивенс находился в Маньчжурии в поисках полезной работы для американских инженеров Российского железнодорожного корпуса под командованием полковника Джорджа X. Эмерсона, направленного на Дальний Восток во время захвата власти большевиками. Стивенс все еще продолжал надеяться, что его специалисты смогут оказать помощь по восстановлению эффективности Транссибирской магистрали. Приход коммунистов в Сибирь сделал невозможным осуществление первоначального плана, и инженеры всю зиму бездействовали в Японии. В конце февраля было достигнуто принципиальное соглашение с китайским правительством о найме этих людей на Китайско-Восточную железную дорогу, и Стивенс вместе с Эмерсоном и частью корпуса уже в марте прибыл в Харбин начать работу. Вечно подозреваемый в наличии какого-то тайного политического статуса и целей, он вполне естественно оказался объектом множества обращений со стороны конкурирующих группировок, ищущих американской поддержки. Железнодорожник относился к реляциям подобного рода крайне сдержанно и старался соблюдать полный нейтралитет. «Следует отдать должное мистеру Стивенсу, – писал Хорват, – строго ограничивающему свою деятельность оказанием помощи железным дорогам и принципиально не вмешивающемуся в политику. Втянуть его в открытые политические дискуссии не удалось никому. Даже сейчас мы не знаем, каковы были его истинные взгляды и симпатизировал ли он нашему движению».

Несколько позже советское правительство выдвинуло обвинения против консула Колдуэлла, заявив, что он якобы вступил в сговор с членами группы Дербера, однако доказательства подобных действий слишком неубедительны и не заслуживают внимания. Адмирал Найт также прислушался к призывам Дербера и его эсеровских соратников, причем воспринял их ближе, чем Колдуэлл, и даже пытался выказывать им свою поддержку, однако правительство в Вашингтоне не имело к этому никакого отношения. Более того, оно неоднократно требовало от своих представителей на Дальнем Востоке оставаться в стороне от любых форм вмешательства во внутренние дела России. Похоже, что это указание в целом выполнялось с похвальной твердостью, особенно учитывая объем просьб и силу давления, под которым находились американцы.

Одной из самых серьезных проблем Хорвата в первые месяцы 1918 года стало присутствие на западном крае КВЖД казачьего атамана Григория Семенова. Необходимо присмотреться к этому персонажу внимательно.

Отслужив в царской армии и немало повидав на других фронтах в первые годы мировой войны, летом 1917 года Семенов убедил Временное правительство разрешить ему вернуться в родные места Забайкалья и попытаться создать там добровольческий отряд из числа местных монголов[33]. В качестве штаб-квартиры ему был назначен небольшой военный кордон в Даурии, находящийся в нескольких милях от маньчжурской границы прямо на железнодорожной линии, соединяющей Восточный Китай с главной магистралью Транссиба. Семенов лишь начал собирать свой отряд, когда в Петрограде произошел захват власти большевиками. Волна большевизации, отмеченная крайней недисциплинированностью и неповиновением кадровых офицеров, вскоре начала захлестывать и сибирские гарнизоны. Семенов сразу же вступил в острый конфликт с коммунистами в Чите и Иркутске, категорически и демонстративно не подчинившись новой власти. То, что он смог это сделать, объяснялось его собственным смелым и дерзновенным темпераментом, выгодным географическим расположением в непосредственной близости от маньчжурской границы и способностью вербовать единомышленников из числа монголов, казаков и военнопленных, не попавших под влияние большевиков. Неясно, насколько можно верить его собственным рассказам о ранних военных подвигах. Например, Семенов утверждал, что ему всего лишь с семью сторонниками, благодаря сочетанию неожиданности, блефа и смелости, удалось разоружить и изгнать с соседнего пограничного пункта со станции в Маньчжурии весь недовольный гарнизон численностью 1500 человек. Возможно, здесь и есть преувеличение, но и в этой истории изначально нет ничего невозможного, учитывая хаотичные и сбивающие с толку условия того времени. В любом случае не может быть никаких сомнений в том, что Семенову действительно удалось зимой 1917/18 года тем или иным способом выдавить большую часть регулярных российских войск из Даурии и временно стать хозяином местной ситуации. Расположившись на нескольких последних милях железной дороги на территории Сибири, он надежно прикрыл свой тыл и левый фланг маньчжурской границей и находился в относительно благоприятной ситуации с точки зрения защищенности от большевистских войск со стороны Читы и Иркутска.

Немалая раздраженность большевиков открытым вызовом Семенова была вполне объяснима. Бесцеремонное изгнание большевизированных местных гарнизонов лишило коммунистов козырной карты, всегда служившей ключом к их успеху. Положение сил на железнодорожной линии дало атаману контроль над прямым сообщением из Иркутска во Владивосток, что в конечном счете вынуждало коммунистов направлять все свои перевозки по более длинной и менее удобной Амурской железной дороге. Кроме того, неповиновение Семенова препятствовало любому распространению большевистского влияния на Маньчжурию.

Неловкость этой ситуации с точки зрения большевиков была достаточно ярко проиллюстрирована инцидентом, произошедшим в начале декабря 1917 года. Один из коммунистических деятелей в Харбине (к тому моменту они еще не были изгнаны из зоны КВЖД) по фамилии Аркус (ни имя, ни отчество, ни дата рождения неизвестны) попытался выехать из Харбина в Иркутск для консультаций с большевистскими лидерами. Когда поезд остановился в Даурии, Аркуса, по приказу Семенова, вывели и обыскали. Когда тот возмутился таким обращением, атаман хладнокровно приказал расстрелять его на месте. После этого Семенов лично отвез документы, найденные на теле Аркуса, непосредственно Хорвату, чтобы убедить его в необходимости немедленных действий против коммунистов. Вскоре после этого – а возможно, что в некоторой степени и вследствие эпизода с Аркусом – китайцы изгнали русских коммунистов из Харбина.

Отношения Семенова с китайцами с самого начала складывались напряженно – использование им монгольских наемников, набранных по большей части с территории, номинально считавшейся китайской, естественно, вызывало у «хозяев» тревогу и оскорбляло: им и так было нелегко сохранять свой фиктивный суверенитет на местах, населенных монголами вдоль российской границы.

В середине января Семенов нанес визит в Харбин с целью сбора оружия и поддержки. Сначала он обратился к Хорвату, который вежливо предложил атаману вступить в его отряд в качестве одного из регулярных подразделений охраны КВЖД и оказывать соответствующую поддержку, но в немедленной просьбе предоставить оружие отказал. Реакция Семенова оказалась вполне характерной. С помощью собственных монгольских телохранителей ему удалось тайно вывезти два артиллерийских орудия из туннеля на КВЖД, погрузить их на платформы под носом у людей Хорвата и отправить в свой маленький анклав на границе с Сибирью. Невзирая на отказ и другие «неучтивости», Хорват пребывал в слишком слабом положении, чтобы полностью порвать с атаманом. Отсутствие первой договоренности не помешало Хорвату оказывать ему впоследствии ту или иную помощь и пытаться, пусть и с минимальным успехом, показывать свое дружеское расположение (в последующие годы Хорват не раз сожалел о напрасно потраченных усилиях).

Независимый, наглый, отвратительно брутальный и жестокосердный в своих методах, Семенов оставался позором не только для Хорвата, но и для всех наиболее респектабельных членов антикоммунистического русского сообщества Дальнего Востока. Остальные русские полагали, что сотрудничество с Семеновым практически невозможно. По крайней мере, не нашлось никаких письменных свидетельств, что кто-то делал это успешно. С другой стороны, никто не мог упрекнуть атамана в отсутствии определенных успехов, благодаря безжалостности и дерзости действий против большевиков. Кроме того, его позиция на западной границе Маньчжурии служила своего рода буфером между коммунистической властью в Центральной Сибири и уязвимой арендованной зоной КВЖД, где особые административные права России теперь висели на самых тонких ниточках.

В январе 1918 года Семенов обратился за поддержкой к представителям Японии и западных союзников в Харбине. У японцев эти призывы получили немедленную и устойчивую успешность: «подвиги» Семенова, да и сама складывающаяся ситуация их вполне устраивала. Неуправляемость атамана, как с точки зрения Хорвата, так и любой другой российской власти, помогала предотвратить появление какой-либо единой сильной антибольшевистской силы в Сибирском регионе. «Да простит меня Бог, но я решил поддержать Семенова…» – с сожалением констатировал Хорват в своих мемуарах. Такое положение дел хорошо соответствовало японской политике того времени: любое сильное антикоммунистическое движение в Сибири, с его неизбежными претензиями на то, чтобы Япония относилась к нему как к другу и союзнику, было бы затруднительно. Сдерживая большевиков в Забайкалье и перерезав их коммуникации с Маньчжурией, Семенов ослабил военный потенциал большевиков в дальневосточной части Сибири. Это тоже было в высшей степени приемлемо для японцев. Наконец, Семенов со своими монгольскими наемниками обеспечивал противодействие китайцам в Монголии и Маньчжурии, способствуя, таким образом, определенной форме слабости и разобщенности в регионе, из которого многие японцы надеялись в самом ближайшем будущем извлечь выгоду.

Таким образом, японцы неизменно поддерживали Семенова со времени его январского визита в Харбин. Они назначили в его штаб офицера связи, капитана Куроки, к которому Семенов питал такую личную привязанность, на какую только он мог быть способен в силу своего характера. Куроки приложил все усилия, чтобы атаман «соответствовал» японским целям. Японцы оказывали Семенову поддержку деньгами и оружием – ровно такую, чтобы удержать его у власти и сохранять независимость от Хорвата и других российских антикоммунистов, но недостаточную, чтобы позволить атаману стать серьезным претендентом на абсолютное лидерство на Дальнем Востоке.

На французских и британских представителей Семенов также произвел благоприятное первоначальное впечатление рассказами о своих подвигах против большевиков. Результатом стал значительный энтузиазм по отношению к нему с самого начала во французском и британском лагерях. Британцы направили офицера связи майора Денни из своего военного штаба в Пекине и оказали определенную финансовую помощь в конце зимы 1918 года. Следом за ним появился и француз капитан Пеллио (в других источниках – Пелье). Щедрые союзники не поскупились и даже «подарили» Семенову пару полевых гаубиц из арсенала охраны Пекинской миссии.

Изначальные надежды, возлагаемые англичанами на Семенова, носили вполне оптимистичный характер, однако вскоре они вступили в противоречие с надеждами Лондона, полагавшего, что от большевиков можно потребовать вмешательства союзников. Было вполне очевидно, что французская и британская поддержка Семенова была одним из главных источников советских подозрений в отношении союзников в целом. Энтузиазм британцев оказался еще более ослабленным сообщениями о психологических последствиях бесчинств, совершенных людьми Семенова на территории Сибири.

Надежды и опасения англичан в отношении атамана хорошо проиллюстрированы в телеграмме МИДа Великобритании британскому посланнику в Пекине от 7 апреля 1918 года:

«Ясно, что наша политика по отношению к большевистским властям подлежит серьезному, если не фатальному, пересмотру, если Семинов [sic], поощряемый союзниками, предпримет наступление. Исходя из нынешнего и перспективного состава сил под командованием Семенова, он сможет добиться очень многого. Кроме того, Семенов и его отряд будет представлять собой очень полезное дополнение к любым оккупационным силам, как с политической, так и с военной точек зрения, когда осуществится интервенция Сибири либо со стороны всех союзников, либо только одними японцами.

Пока же Семенову было бы лучше воздержаться от военных действий и отдать все силы организации своих войск, не приступая к конкретным операциям, и ожидать дальнейшего развития ситуации, зависящей от интервенции союзников в Сибирь».

На китайской стороне границы силы атамана состояли из 125 казаков и других добровольцев. Вскоре к нему присоединились 300 сербских военнопленных, оказавшихся в затруднительном положении. Это были практически все силы Семенова, которые он мог обеспечить материально. В этот начальный период наибольшая потребность атамана заключалась в оружии, особенно в артиллерии. Всего, чего можно было добиться в те первые недели благодаря дерзости, быстроте принятия решений и безжалостной жестокости исполнения, Семенов добился. Но он так и не смог заручиться серьезной народной поддержкой в Сибирском регионе, что серьезно ограничивало возможности вербовки. Таким образом, реальные его силы так и оставались крошечными, поэтому атаман был вынужден ограничиваться второстепенными операциями.

В течение февраля, воспользовавшись неподготовленностью своих противников, Семенов провел серию успешных стычек с большевистскими отрядами в районе, пролегающем между маньчжурской границей и рекой Онон, однако к концу месяца красногвардейцы начали привлекать более серьезные силы, и атаман оказался отброшенным обратно в Маньчжурию. Здесь, под носом у пассивно наблюдающего китайского командира, он разоружил и депортировал еще один русский гарнизон и полностью почувствовал себя как дома, к сильному смущению китайцев.

Несомненно, большевики сразу же пожаловались китайцам на использование Семеновым китайской территории в качестве «привилегированного убежища». В середине марта по советской инициативе на Мациевской российской пограничной станции было созвано местное китайско-большевистское совещание для обсуждения сложившейся ситуации. Присутствующего здесь же Семенова, хмурого и на заднем ряду, практически никто не замечал, поскольку атамана никто не представлял. В конце концов были достигнуты следующие договоренности: в течение трех недель, то есть до 5 апреля, китайцы не разрешают Семенову повторно пересекать границу; русские тем временем «восстанавливают порядок» на своей стороне линии соприкосновения. Прямое железнодорожное сообщение должно быть немедленно возобновлено. Одновременно принимаются меры, обеспечивающие нормальный китайско-российский пограничный контроль[34].

Перечисленные положения включали в себя значительную долю пустых попыток сохранить лицо с обеих сторон. Главной задачей советской стороны, очевидно, являлось стремление поссорить по возможности китайцев с Семеновым и выиграть время. Китайцы же пребывали не в том состоянии, чтобы выполнить свою часть сделки. Догадываясь об этом, коммунистические военные лидеры Забайкальского края продолжали, несмотря на соглашение, усиливать подготовку к новым операциям против Семенова в гораздо большем масштабе на тот случай, если, как и следовало опасаться, китайцам не удастся сдержать атамана и он при поддержке Японии возобновит наступление.

Семенов со своей стороны посвятил весь март наращиванию своих небольших сил с целью возобновления наскоков на большевиков в Сибири, как только позволят его пока относительно небольшие силы.

Заключение Брест-Литовского договора повлекло за собой повышенное внимание союзной стороны к военнопленным Центральных держав, содержащихся в Сибири. Точное их количество определить трудно – по всей России насчитывалось около 1 600 000 заключенных, из которых, как часто упоминалось в отчетах, во время революции половина содержалась в Сибири. В свете имеющихся данных эта цифра представляется вполне правдоподобной. В любом случае их количество исчислялось сотнями тысяч.

Подавляющее большинство этих пленных были подданными Австро-Венгрии, а не немцами, и притом представителями неавстрийских частей империи. Количественно среди них особенно выделялись венгры и словаки. По состоянию на начало 1918 года из 1 600 000 заключенных в России не более 10 процентов были немцами и только часть из них находилась в Сибири, причем среди пленных число немецких и австрийских офицеров превосходило число солдат.

Еще до заключения Брест-Литовского договора эти военнопленные стали источником озабоченности представителей союзников в России и их правительств. Дело в том, что назвать этих людей «заключенными» можно было чисто условно: многие не содержались за колючей проволокой, а просто ограничивались определенными населенными пунктами, где им предоставлялась полная свобода передвижения и разрешалось заниматься различными видами трудовой деятельности. После ратификации Брест-Литовского договора их статус пленных утратил формальную силу и они перешли в категорию «перемещенных лиц». Представителям союзников, путешествующим по Транссибирской магистрали, часто казалось, что теперь бывшие заключенные обладают полной свободой. В некоторых случаях новоиспеченные перемещенные лица даже привлекались к охране собственных лагерей, что предполагало ношение огнестрельного оружия. Последнее обстоятельство также не ускользнуло от внимания любопытных путешественников. Подкрепленное в некоторых случаях намеренным преувеличением, оно очень скоро после большевистской революции обросло множеством слухов и опасений, что заключенные могут каким-то образом быть использованы для захвата Сибири немцами.

Хотя Брест-Литовский договор и предусматривал обязательное освобождение всех военнопленных с обеих сторон и репатриацию на родину, это нисколько не уменьшало страх представителей союзников перед сибирскими заключенными. Прежде всего, Россия не имела возможности репатриировать такое число людей в короткие сроки. Таким образом, в течение многих недель, непосредственно последовавших за заключением договора, большинство военных продолжали оставаться в местах содержания под стражей или проживания в Сибири. Официально освобожденных от статуса иностранных врагов союзникам было легко представить снова мобилизованными и предпринимающими возобновленные военные действия на местном уровне от имени врагов.

С самого начала большевики активно вели революционную пропаганду в лагерях с целью завоевать симпатии как можно большего числа таких людей. В конце концов, в эти дни русский коммунизм рассматривал себя не как национальное, а как чисто международное движение, преодолевающее все государственные границы и объединяющее массы по классовому признаку, нежели по национальности. Таким образом, агитаторы не видели никакой теоретической причины, по которой военнопленные не откликнулись бы на призыв принять коммунистическую идеологию и связать свою судьбу с большевиками. Вскоре после Октябрьской революции в Москве был создан специальный комитет для руководства проведением такой работы среди заключенных. Агитаторов разослали во все крупные лагеря и концентрационные центры. Военнопленных уговаривали объявить себя «интернационалистами» (то есть сторонниками международного коммунизма), отказаться от власти родных стран и вступить в ряды местных отрядов Красной гвардии.

Эти усилия по вербовке военнопленных в вооруженные отряды стали особенно энергичными и настойчивыми сразу после ратификации Брест-Литовского договора, когда стали предприниматься первые шаги по формированию новой Красной армии. Убеждение ни в коем случае не было единственным используемым методом побуждения. Во многих случаях коммунисты захватывали администрацию лагерей, восстанавливали под своим контролем их охрану, но сразу же отказывались от этой функции под предлогом уважения к мирному договору, захватывали денежные средства и запасы продовольствия (включая склады Шведского Красного Креста), а затем распределяли льготы и привилегии в пользу присоединившихся к делу коммунизма. Этим усилиям также способствовал и тот факт, что значительное число заключенных уже принадлежало к социалистическим организациям в собственных странах. Они были уверены, что пребывают в долгу перед российскими социалистами, чьими представителями якобы считались большевики.

Несмотря на эти меры, число заключенных, которых заставили присоединиться к коммунистам, оставалось на удивление небольшим, а агитационные усилия, по сути крайне нежелательные для Германии и Австрии, – недолгими. Большевистская пропаганда прекратилась по настоянию правительств этих государств, а коммунистические формирования были распущены, как только немецкие и австрийские комиссии по репатриации и социальному обеспечению (что стало возможным благодаря Брест-Литовскому договору) прибыли на место. Немецкие комиссии начали прибывать в конце мая, австрийские – несколькими неделями позже. Таким образом, пик коммунистической организации заключенных пришелся на период с середины марта до конца мая.

Доля тех, кто присоединился к коммунистам, была самой высокимой в сибирских лагерях, но даже и там, на самом пике агитационной работы, численность «неофитов» никогда не превышала 20 процентов. Эльза Брандстрём, шведка, сыгравшая весьма заметную роль в работе Шведского Красного Креста среди заключенных в Сибири, оценивает общее число тех, кто в то или иное время вступал в ряды большевиков по всей России, в приблизительно 90 000 человек. Это составило всего 5,6 процента. Многие записывались в новые большевистские отряды неохотно и формально, причем только небольшая часть присоединившихся имела оружие. По самым приблизительным оценкам, основанным на наблюдениях работников Шведского Красного Креста, число вооруженных лиц во всей России составляло не более 15 000 человек, из которых 5000 находились в Туркестане. Таким образом, во всей Сибири и Поволжье не могло быть более 10 000 вооруженных заключенных – ничтожное число, учитывая огромные размеры этой территории. Среди них венгры составляли самую многочисленную национальную группу, за ними следовали чехи и сербы. Немцы проявляли большее сопротивление коммунистическому давлению, чем любая другая национальность, и их число в коммунистических отрядах должно было быть совершенно мизерным. Однако те очень немногие немцы, действительно примкнувшие к большевикам, как правило, вставали на руководящие должности как в военном, так и в политическом плане. Этот факт, возможно, ввел в заблуждение многих наблюдателей относительно масштабов немецкого участия[35].

Здесь наиболее важно осознать, что правительства Центральных держав не только не имели никакого отношения к вербовкам подобного рода, но и происходила эта деятельность вопреки желанию и активному сопротивлению офицеров-заключенных: любая уступка большевистскому давлению представлялась им откровенной изменой. При любых обстоятельствах привлечение этих людей на сторону Красной гвардии не являлось выражением военной политики Центральных держав и не входило в число их государственных интересов.

Подавляющее большинство «новобранцев» из числа пленных, зачисленных в большевистские воинские части, несли службу в непосредственной близости от русских красногвардейцев. Известен лишь один случай, когда эти люди были организованы в национальную единицу, и, как мы увидим несколько позже, коммунистические власти вскоре об этом пожалели.

Многочисленные слухи о вооружении сибирских военнопленных доходили до союзников и в европейской части России, и до находящихся в Пекине, Маньчжурии и на Дальнем Востоке («дальневосточные сплетни» казались особенно многочисленными и впечатляющими). Возможно, именно из-за этого обстоятельства американское представительство в Пекине решило направить в Сибирь военного атташе посольства майора Уолтера С. Драйсдейла с целью расследования реальной ситуации, связанной с вооружением заключенных. Атташе уже обладал опытом наблюдателя в Сибири зимой 1918 года (т. 1, гл. 14), а теперь, в середине марта, ему предстояло отправиться туда снова и на этот раз специально для того, чтобы проверить тревожные слухи.

Именно в это время военные представители союзников, прикомандированные к миссиям на территории самой России, казалось, были сильно воодушевлены несмолкающими разговорами о возможном военном сотрудничестве между союзными державами и советским правительством. Особенно бурные дискуссии о целесообразности оказания военной помощи большевикам велись в феврале и марте. Естественно, что в этих спорах заметную роль играл вопрос целенаправленного вооружения большевиками немецких и австрийских военнопленных. Если обвинения оказались бы правдой, становилось очевидным, что союзникам следовало проявлять крайнюю осторожность в оказании какой-либо помощи в создании новой Красной армии. Локкарту и Робинсу, решительно выступающим за военное сотрудничество с большевиками, постоянно приходилось выслушивать, что большевики предают союзников, передавая оружие в руки военнопленных в Сибири.

Приехав в Москву сразу после ратификации Брест-Литовского договора, Локкарт и Робинс поинтересовались у Троцкого о правдивости этих слухов, на что тот ответил, что, хотя в них и нет правды, ему бесполезно выступать с официальными опровержениями: союзники все равно не поверят. Тем не менее Троцкий не мог не признать всю серьезность обвинений и предложил Локкарту с Робинсом отправить своих собственных представителей в Сибирь для тщательного расследования, а уж об их полномочиях он позаботится.

Для этой миссии избрали капитана У.Л. Хикса (с британской стороны) и капитана Уильяма Б. Вебстера[36] (от Красного Креста со стороны Робинса). Ввиду заинтересованности Троцкого в пресечении слухов в тот же день (19 марта) посланникам выделили специальный поезд, который должен был доставить их в Вологду. Далее их личный вагон планировалось прицепить к Транссибирскому экспрессу. Инспекторов сопровождал советский комиссар, которому следовало заботиться об их комфорте и оказывать всяческую поддержку. Об отправке офицеров Троцкий объявил публично.

В качестве главного пункта назначения Хикс и Вебстер выбрали Иркутск – не только военный центр Сибири, но и место сосредоточения большинства слухов и сплетен. Следуя к этому городу, они не обнаружили никаких признаков какой-то тревожной активности военнопленных, лишь только в Перми и Екатеринбурге, как им сказали, несколько заключенных вступили в Красную гвардию.

Прибыв в Иркутск 29 марта, Вебстер и Хикс нашли Драйс-дейла, достигшего этого места тремя днями ранее. Атташе не терял времени даром и, следуя из Маньчжурии по Амурской железной дороге, посетил несколько крупных лагерей в Восточной Сибири. Нигде не встретив вооруженных заключенных, он заметил, что эти места неплохо охраняются[37]. Успокоенные наблюдениями Драйсдейла, посланцы пришли к выводу, что у них нет необходимости продолжать исследования дальше Иркутска.

Однако трое офицеров были немало встревожены, узнав, что 28 марта, всего за день до прибытия Вебстера и Хикса, в Иркутск приехал эшелон с 500 венгерскими пленными из Омска, вооруженными пулеметами и винтовками для участия в операциях против Семенова. Представители союзников, естественно, крайне заинтересовались этой новостью и немедленно навели справки у местных советских властей. Им ответили, что эти венгры – дезертиры, принявшие коммунистическую идеологию и связавшие судьбу с большевиками. Оказалось, что эти люди входят лишь только в первую из трех партий. Две другие группы, насчитывающие в общем 497 человек, все еще находились в Омске и должны были прибыть чуть позже. Драйсдейлу, лично беседовавшему с некоторыми венграми, даже намекнули (причем совершенно ошибочно), что оставшиеся группы могут иметь гораздо большую численность.

Новое обстоятельство привело к разногласиям между Вебстером и Хиксом, с одной стороны, и Драйсдейлом – с другой. Вебстер и Хикс удовлетворились советским объяснением, что венгры – коммунисты и дезертиры (имеются все признаки правильности этого предположения). Более скептически настроенный атташе настаивал на потенциальной опасности союзникам со стороны вооруженного венгерского подразделения. В тот же вечер он отправился в обратно в Пекин, решив сообщить в отчете – как он сказал остальным – о вероятной угрозе.

И действительно, его рапорт, положенный на стол американскому министру в Пекине Полу С. Рейншу после его возвращения в апреле, производит странное впечатление, поскольку фактически изложенный материал вряд ли мог служить основанием для общего вывода: военнопленные таят в себе серьезную скрытую потенциальную опасность. При этом, уже будучи восточнее Иркутска, Драйсдейл не обнаружил никаких намеков для такого заключения – по крайней мере в серьезных масштабах. По его словам, на территории всего Приамурского региона содержалось 13 000 заключенных, причем их отправка в Европу уже началась. В Чите очень немногие заключенные имели оружие, и даже, докладывая об Иркутске, атташе не сумел упомянуть каких-либо свидетельств угрозы (не считая одного венгерского отряда дезертиров). «Мы не смогли найти ни одного вооруженного немецкого военнопленного, и я полагаю, что таковые практически вообще не существуют». Таким образом, по мнению Драйсдейла, «немецкая угроза» была скорее потенциальной, нежели реальной. Есть основания полагать, что серьезность какой-либо опасности, по-видимому, основывались исключительно на хвастовстве венгерских коммунистов о числе единомышленников, оставленных где-то в Омске.

Учитывая несоответствие между существующими фактами и анализом перспектив, вовсе не удивительно, что отчет Драйсдейла интерпретировался по-разному. По крайней мере, Рейнш, ознакомившись с рапортом атташе, телеграфировал в Госдепартамент следующее: «Нет никаких свидетельств согласованного плана немцев по установлению контроля над Сибирью через заключенных, и такая попытка не может увенчаться успехом. Более ранние сообщения о вооруженных пленных слишком преувеличены. Большинство этих сведений поступало только из одного непроверенного источника в Иркутске…»

А вот Госдепартамент в тот же день (10 апреля) со своей стороны проинформировал Фрэнсиса о получении отчета Драйсдейла, «убедительно показывающего, что военнопленные в Сибири вооружаются и выходят из-под контроля»[38].

После отъезда атташе Вебстер и Хикс провели два совещания (30 и 31 марта) с тремя высокопоставленными советскими чиновниками из Иркутска: с председателем Иркутского Совета Янсоном[39], с председателем Всесибирского Совета Яковлевым[40] и с военным комендантом Иркутского округа Штренбергом[41]. Вебстер и Хикс подняли вопрос о венгерском подразделении и обратили внимание на беспокойство, которое неизбежно вызывает в кругах союзников факт вооружения пленных дезертиров. Большевистские чиновники с пониманием отнеслись к такой точке зрения, но наставали, что венгры из Омска были единственными заключенными, владеющими оружием, которые стояли на позициях интернационализма и полностью порвали со своим собственным правительством. Все трое утверждали, что это подразделение не будет использоваться в военных операциях и уж тем более не рассматривается как независимая сила. Советские чиновники обещали более не создавать подразделений подобного рода, гарантировали, что по всей Сибири будут вооружены не более 1500 военнопленных и будут рады оказать любое содействие продолжению инспекции консулами союзников.

Единственной причиной вооружения венгров, утверждали советские официальные лица, стала угроза, исходящая от Семенова. Кроме того, они умоляли Вебстера и Хикса оказать союзническое влияние на китайцев с целью убедить их взять контроль над Семеновым или, по крайней мере, вывести атамана из-под китайской защиты, чтобы возобновить движение поездов из Сибири в Маньчжурию по прямому железнодорожному маршруту. Большевики жаловались, что только поддержка союзников позволяла Семенову удерживаться и дальше. Они подразумевали, что, если бы союзники сотрудничали с большевиками в устранении этой атаманской занозы, предпосылки к вооружению заключенных пропали бы сами собой.

На следующий день, 1 апреля, Вебстер и Хикс посетили большой лагерь военнопленных в окрестностях Иркутска и с радостью убедились, что всего лишь несколько человек имели оружие, да и то для охраны складов снабжения и боеприпасов.

Оба офицера планировали отправиться в обратный путь 2 апреля, но с утра их посетил Яковлев и убедил участвовать в качестве наблюдателей на китайско-большевистской встрече, назначенной на маньчжурской границе по решению проблемы с Семеновым. Китайцы, как пояснил Яковлев, не оправдали первоначального понимания договоренностей с большевиками от 18 марта: разведчики атамана продолжали сновать через границу, а железнодорожное сообщение, вопреки условиям договора, так и не было восстановлено. Кроме того, Яковлев почему-то считал, что на предстоящей встрече с китайской стороны обязательно будут присутствовать и представители союзников. Таким образом, помощь Вебстера и Хикса, хорошо понимающих российскую ситуацию, по мнению большевика, стала бы «…неоценима при разъяснении российской точки зрения делегатам альянса, а также могла бы лишний раз доказать, что пресечение семеновской „партизанщины“ выгодно и России, и союзникам».

Невзирая на очевидный скрытый мотив, стоящий за предложением Яковлева, Вебстер и Хикс опрометчиво приняли приглашение и присоединились к советским делегатам[42]. В специальном поезде они приехали на маньчжурскую границу в Мациевскую 6 апреля. Поскольку в китайской делегации представителей союзников не оказалось, у обоих офицеров не было никаких причин участвовать в обсуждении. Вебстер и Хикс остались на этих переговорах только как наблюдатели за многочасовыми пререканиями между обеими сторонами. Результаты, как они затем сообщили своим московским руководителям, оказались «неудовлетворительными, туманными, неопределенными» и неубедительными. Китайцы не были готовы ни принять эффективные меры против Семенова самостоятельно, ни позволить большевистским войскам войти в Маньчжурию в погоню за атаманом. С точки зрения китайских делегатов, конфликт большевиков с Семеновым носил чисто «русский» характер, и вмешиваться в него китайцы не собирались. Под давлением советской стороны, требовавшей объяснить кажущееся безразличие к тому, что происходило на маньчжурской территории, китайские переговорщики возложили всю вину на «союзников». Без согласил союзников «они никак не могли бы действовать против Семенова» (очевидно, что термин «союзники» в данном случае был в значительной степени эвфемизмом, предназначенным недремлющим японцам).

Переговоры завершились в тот же день при полном отсутствии согласия. Не успел поезд с китайской делегацией удалиться по равнине, как на горизонте появились конные разведчики атамана. Советская сторона, включая Вебстера и Хикса, поспешно отступила, оставив сопровождающий их вооруженный отряд «разбираться» с семеновцами, и вернулась в Иркутск.

Десять дней спустя (12 апреля) генеральный консул Мэддин Саммерс в Москве сильно встревожился, узнав из местной прессы, что «в начале этой недели» британские и американские делегаты присутствовали на конференции между китайцами и большевиками по поводу Семенова (очевидно, Робинс не стал информировать Саммерса о миссии Вебстера – Хикса). В этот же день консул передал отчет в Госдепартамент, а заодно поинтересовался: «Может ли департамент сообщить, кто эти делегаты и кем они были посланы?» Через неделю, 19 апреля, Саммерс получил короткий ответ: «Департаменту вообще ничего не известно об этих переговорах».

После нескольких совещаний в Иркутске Вебстер и Хикс вернулись в Москву, где 26 апреля представили отчет своему начальству. Этот доклад очень понравился Робинсу, Локкарту и, если уж на то пошло, Троцкому. Кроме венгров офицеры не обнаружили ни одного заключенного, вооруженного в военных целях (за исключением тех редких случаев, когда пленные выполняли функции охранников). И Вебстер, и Хикс единодушно признали, что их точка зрения противоречит мнению иркутских консулов, одновременно усомнившись в хорошей информированности или в беспристрастном мышлении последних. Как утверждали вернувшиеся наблюдатели, союзники «единодушно настроены антибольшевистски, не имеют личных контактов с советскими властями и даже никогда не встречались с г-ном Яковлевым…». Консулы, по их мнению, черпали информацию у старых классов свергнутых собственников и были слишком заняты канцелярскими делами, вместо того чтобы иногда покидать офисы и заниматься выяснением фактов.

Посланники заявили о полной собственной уверенности, что военнопленные впредь не получат оружия (в любом случае власти, естественно, сохраняли за собой полную свободу действий). Более того, Вебстер и Хикс горячо рекомендовали оказать экономическую помощь сибирским большевикам. «Сотрудничество на коммерческой основе, – писали они в заключительном абзаце отчета, – не только помешало бы Германии получить доступ к сибирскому сырью, но и стало бы лучшей точкой соприкосновения, обладающей замечательным влиянием, которую можно успешно использовать с политической точки зрения».

Вебстер и Хикс, несомненно, недооценили число военнопленных, перешедших на сторону коммунистов и присоединившихся к советским частям по личной инициативе. Кроме того, они неправильно поняли ситуацию в самом Иркутске, где группа вооруженных заключенных впоследствии составила значительную часть сил внутренней безопасности, поддерживающих местный коммунистический режим. Вместе с тем они были, безусловно, правы в своем выводе о том, что венгры из Омска оказались единственным организованным в единое целое вооруженным подразделением, предназначенным для решения внешних военных задач. Но что еще более важно, Вебстер и Хикс не ошиблись в своем общем выводе об отсутствии заметной опасности для союзников со стороны сибирских заключенных. В конце концов, правительства Центральных держав не имели никакого отношения к подобному развитию событий. Очень скоро после открытия немецкого посольства в конце апреля в Москве само правительство Германии заявило протест против попыток коммунистов отвратить заключенных от верности их собственным государствам (Троцкий издал открытый указ, предписывающий советским властям на местах не зачислять в Красную гвардию добровольцев из числа иностранцев, не принявших советское гражданство). Это автоматически предполагало роспуск существующих интернациональных отрядов и снимало проблему любой «опасности от военнопленных», даже если бы таковая существовала.

Если бы только отчет Вебстера – Хикса своевременно поступил в союзные канцелярии и ему было придано должное значение, многих ненужных недоразумений можно было бы избежать. Но доклад поступил в Вашингтон не ранее конца апреля. К этому времени события пошли своим чередом, а конфликт между правительствами союзников и советским режимом породил новые источники ожесточения и претензий с обеих сторон. Кроме того, на восприятие отчета, очевидно, повлияла противоположная реакция Драйсдейла, а также растущее недоверие в Вашингтоне к беспристрастности и обоснованности суждений Робинса. И снова отсутствие эффективного упорядоченного механизма сбора информации за рубежом помешало правительству Соединенных Штатов собрать и правильно интерпретировать имеющуюся информацию, которая вскоре самым важным образом повлияла на формирование американской политики.

В сибирской ситуации начала 1918 года не нашлось места хоть сколько-нибудь здравой логике, которая послужила бы определяющим фактором интересов и настроений союзников. Отличительными ее чертами стали чрезвычайная сложность и нестабильность. Внутриполитическое положение дел в Сибири после двух революций, случившихся в европейской части России, оставалось запутанным, ненадежным и неясным. Среди многообразных интересов, вдохновлявших Центральные державы с точки зрения подхода к сибирским проблемам, не находилось ни одного общего преобладающего интереса, который мог бы придать единство союзническим целям. Различные правительства Антанты рассматривали Сибирь, о чем подозревал Вильсон, главным образом как средство достижения тех или иных скрытых задач, причем между ними было мало общего. Японцы проявляли заинтересованность к укреплению своих политических и экономических позиций на азиатском материке; французы желали свергнуть советское правительство ради спасения части инвестиций в Сибирскую и Маньчжурскую железные дороги; британцы искали новый канал доступа к Ближневосточному театру военных действий и с его помощью сдерживать германо-турецкое наступление на бессильную ныне Россию. Ни одна из этих держав, как совершенно правильно предполагал Вильсон, не испытывала особо доброжелательных чувств к сибирякам ради самих сибиряков. Фактически Сибирь в первую очередь представляла собой поле битвы за множество инструментов оказания тех или иных международных внешних давлений. В странах альянса не существовало внутреннего единства, то есть Сибирь не порождала общих импульсов, достаточно сильных, чтобы конкурировать с теми, кто попытается прийти на эту громадную территорию извне.

Американцы, знавшие эти места (к самым авторитетным и влиятельным из которых, пожалуй, следовало отнести мистера Джорджа Кеннана[43]), призывали правительство Соединенных Штатов различать Сибирь и Европейскую Россию, проявлять особый интерес к великим сибирским просторам и проводить особую политику, пытаясь спасти то, что не удалось сохранить в России.

Для такой точки зрения существовало немало оснований. Развитие Сибири во многом походило на развитие Северо-Запада самой Америки. Крепостнические институты и общественные комплексы Европейской России едва ли проникли в этот огромный регион. Его человеческий дух, порожденный пограничным опытом, во многих случаях не слишком отличался от атмосферы Соединенных Штатов и был отмечен личной независимостью и легкой неформальностью. Именно благодаря этим качествам американцы чувствовали себя в Сибири более комфортно, чем в самой России, где давние традиции царского деспотизма оставили более сильный отпечаток. Америка могла бы вполне ожидать, что ее лидерство окажется куда более желанным и эффективным именно среди сибиряков, нежели среди русских, живущих западнее. Здесь стоило рассчитывать на большее естественное сопротивление слабостям, сделавшим Европейскую Россию столь уязвимой перед заразой большевизма.

Если бы подобные аргументы оказали хоть какое-то ощутимое воздействие на государственных деятелей в Вашингтоне, было бы легче понять последующее вмешательство Америки в Сибирь. К сожалению, такого не произошло. Подход президента к сибирским проблемам Сибири (как и у его главных советников), оставался неоправданно высокомерным и абстрактным, не запятнанным никакими различиями географического или локально-политического характера. Сибирь, по мнению Вильсона, была такой же частью России, как Маньчжурия – частью Китая, а сами сибиряки представляли собой «русских» и, следовательно, заслуживали тех же чувств дружбы и доброжелательности, которые, по мнению президента, должны лежать в основе отношения Америки к России в целом. Если соображения, основанные на специфических характеристиках Сибири как части России, когда-то и учитывались Вашингтоном, в документах это никак не отражалось.

Неразбериха, ставшая следствием последующего вмешательства Америки в дела Сибири, стала закономерным отражением своеобразного беспорядка, повсеместно царившего теперь в этом регионе. Пытливому взору философа-историка, всегда стремящегося разглядеть порядок и единство в исторических процессах, предстояло в отчаянии отступить. В 1918 году Сибирь поддавалась лишь одному разумному обобщению: здесь владычествовал чудовищный хаос.

Глава 4

Первая высадка японцев

Теперь назревает необходимость более подробно рассмотреть вопрос японской политики в отношении Сибири – по крайней мере до той степени, насколько это позволяют ограниченные источники, состояние японской официальной мысли и мартовских подготовительных действий.

Здесь следует напомнить, что министр иностранных дел Японии виконт Итиро Мотоно в конце февраля ухитрился создать в дипломатических кругах Антанты впечатление, что его страна планирует вторгнуться в Сибирь вне зависимости от участия в этом предприятии Вашингтона или от частичного спонсирования интервенции Соединенными Штатами. Одновременно стоит упомянуть и про отчаянный блеф Мотоно: решительная японская позиция, касающаяся любых крупных действий в Сибири без одобрения американской стороны, не принесла бы Токио ничего хорошего. Главное соображение этой сдержанности заключалось в опасении, что Япония, предприняв такие действия без благословения Америки, может оказаться втянутой в изнурительную и экономически истощающую оккупацию, в то время как американцы, оставшись в стороне, сохранили бы собственные силы и ресурсы в Тихоокеанском регионе, одновременно сняв с себя всякую ответственность за отказ в экономической помощи.

Но наконец к первым числам марта даже Мотоно пришлось посмотреть правде глаза. Свою позицию он отразил, хотя и несколько неохотно, в заявлениях послам союзников. На встрече с британским послом сэром Уильямом Грином, состоявшейся 7 марта (именно в этот день Токио получил ноту Вильсона от 5-го числа, ставящую под сомнение целесообразность японского вмешательства), Мотоно заметил, что «…если Япония не получит от Соединенных Штатов финансовой помощи и некоторых материалов, в частности – стали, его стране будет крайне затруднительно принять предложения союзников…».

По словам японского министра, «при отсутствии уверенности в президентской поддержке, возможно, более целесообразно отложить это действие». В конце концов, ситуация в России не носила характера, требующего немедленного вмешательства, и было бы жаль, если между союзниками возникли бы разногласия.

Собственный отчет Грина своему правительству о заявлениях Мотоно хорошо отражает японское официальное мнение: «…былое стремление к осуществлению интервенции, проявленное министром иностранных дел, теперь значительно ослаблено мнением кабинета министров, в частности позицией самого премьер-министра и министра внутренних дел, сомневающихся в стойкости союзников и считающих, что вмешательство невозможно без финансовой и материальной помощи со стороны правительства Соединенных Штатов. Если Япония сочтет разумным отложить интервенцию, не думаю, что это обязательно разочарует их кабинет, который до сих пор был удовлетворен нашими действиями, поскольку мы никогда не настаивали на участии союзных войск во вмешательстве. Японский Генеральный штаб продолжает готовиться к принятию мер в кратчайшие сроки…»

Можно заметить, что в этом отчете содержится очень важная оговорка, касающаяся позиции Японии. Кабинет министров, придерживаясь нежелания действовать от имени союзников при отсутствии согласия Америки, одновременно пошел на две существенные уступки Мотоно и армейским руководителям, устремленным предпринять немедленную интервенцию в Сибири. Во-первых, было решено, что Япония, воздерживаясь на текущий момент от участия в любых шагах, согласованных с союзниками, публично оставляла за собой право предпринимать независимые действия по собственной инициативе и под свою ответственность, если это покажется оправданным с точки зрения защиты японских интересов. Другими словами, уклонение от немедленного вмешательства от имени союзников нисколько не ущемляло свободу Японии действовать в любое время самостоятельно. Во-вторых, воздержание от какой-либо крупной операции не препятствовало энергичному проведению предварительных мероприятий – как военных, так и политических, предоставляющих японскому правительству возможность действовать быстро и эффективно, когда (и если) настанет подходящий момент.

Доступные в настоящее время материалы не конкретизируют, в чем именно заключались эти «предварительные мероприятия», однако вполне очевидно, что они подразумевали не только обычную подготовку вооруженных подразделений, но и осуществление двух шагов, имеющих особое значение с точки зрения американской политики:

1. Разработку специального двустороннего соглашения с китайцами, обязывающего последних участвовать и нести совместную ответственность в любом предприятии, которое могла бы потенциально осуществить Япония, и, следовательно, делающего возможным использование КВЖД.

2. Завершение планирования высадки японских вооруженных сил во Владивостоке.

Было ясно, что согласование этих планов с китайцами увеличивало обязательства Китая перед Японией, в еще большей степени ставило бы его в зависимость от японской помощи и при этом давало сразу две политических выгоды. Во-первых, оно не давало возможности использовать Китай какой-либо другой державой в качестве средства воспрепятствования осуществлению японских целей в Маньчжурии и Сибири. Во-вторых, став союзником Китая в сибирском предприятии, Япония приобретала отличную позицию, позволяющую вытеснить с политической сцены Хорвата и занять место России в роли доминирующей державы, арендующей зону Китайско-Восточной железной дороги.

В свете этих намерений становилось совершенно ясно, что договор, заключенный в конце февраля между Стивенсом и китайцами о найме российских железнодорожников на Восточно-Китайское направление, вызывал у японской стороны наибольшие неудобства. Это соглашение совершенно не вписывалось в планы Японии культивировать особое китайско-японское взаимопонимание по отношению к возможным действиям в Сибири. Более того, оно таило в себе особенную опасность, поскольку вполне могло показаться китайцам хорошей альтернативой японским предложениям.

Вряд ли японцы полностью осознавали американские мотивы или могли им доверять: на арене дальневосточной дипломатии того времени политическая невинность, несомненно, относилась к наименее понятным качествам. Японцам, очевидно, было чрезвычайно трудно, если даже не невозможно, поверить в то, что стремление Вашингтона видеть американских инженеров, работающих на Сибирской или Маньчжурской железных дорогах, отражало не что иное, как бескорыстное желание принести экономические блага народам этих регионов.

Вопрос предварительной высадки вооруженных сил во Владивостоке также нес в себе некоторую двусмысленность: было ли это простым десантированием или являлось подготовительной мерой к более масштабному вмешательству? Судя по всему, даже в Токио не могли дать четкого ответа, однако адмиралу Като, находящемуся во Владивостоке, очевидно, было дано разрешение высадить войска на берег под свою личную ответственность, если в какой-то момент он почувствует, что это необходимо «для защиты японских интересов». Таким образом, решение о предварительной высадке зависело от развития событий на месте, причем с точки зрения и личной интерпретации военно-морского командующего.

Подобные настроения четко отразились в реакции Японии на ноту президента Вильсона от 5 марта. Эта нота, естественно, обострила текущую ситуацию и потребовала тщательного пересмотра японской позиции. Хотя президент, безусловно, не давал зеленый свет Японии на крупномасштабные военные действия в Сибири, само сообщение было выдержано в дружественном и даже сочувственном тоне. Теперь стало ясно, что, если Япония начнет действовать, официальный Вашингтон выразит сожаление, скептицизм и отрицание всякой ответственности, но никакого реального протеста или возражения не последует. Сторонники интервенции в Токио поняли, что ноту президента можно использовать как аргумент в свою пользу.

Именно поэтому вопрос интервенции был еще раз рассмотрен на заседаниях авторитетного Консультативного совета по иностранным делам, состоявшихся 9 и 15 марта, однако генеральная правительственная позиция, по-видимому, пережила эти обсуждения, не претерпев никаких существенных изменений. Официальное мнение по-прежнему склонялось к тому, что время и обстоятельства еще не созрели для действий, к которым призывали французы и британцы. Эту мысль можно неоднократно обнаружить в заявлениях высокопоставленных японских деятелей. В частности, министр внутренних дел барон Синпэй Гото 2 марта заметил послу Моррису следующее: «Предыдущее правительство объявило войну Германии слишком преждевременно; находясь в кризисе, нам не следует повторять ошибку и снова действовать поспешно». Аналогичное мнение 15 марта высказал и один из самых влиятельных государственных деятелей старшего поколения Аритомо Ягамата[44]: «Сейчас слишком рано посылать войска в Сибирь. Если мы осмелимся отправить армию на территорию России без ее [Америки] просьбы, это вызовет подозрения и немилость в Соединенных Штатах, и мы не сможем рассчитывать на ее помощь. Наши вооруженные силы достаточно сильны, чтобы противостоять врагу, но я с сожалением должен сказать, что мы сильно зависим от помощи Соединенных Штатов и Великобритании в виде военной техники и финансовой поддержки».

На следующий день после второго заседания Консультативного совета (16 марта) японцы представили свой ответ на ноту Вильсона. Он был составлен в формате конфиденциальной записки, врученной американскому послу Роланду С. Моррису. После выражения признательности за откровенную и дружественную президентскую ноту в японском меморандуме говорилось:

«Вполне понятно, что интервенция, предлагаемая сейчас правительствами союзников… не является инициативой японской стороны. В то же время наше правительство с крайней озабоченностью наблюдает за сибирским хаосом и полностью осознает серьезную вероятность немецкой агрессии, которой может подвергнуться этот регион. Оно готово рассмотреть… любой план действий, с которым к нему могут обратиться правительства союзников…

Однако властные круги Японии считают, что успех такого предприятия в значительной степени зависит от искренней поддержки всех великих держав, участвующих в войне против Германии. Таким образом, наше правительство намерено воздерживаться от любых действий, в отношении которых не было достигнуто должное взаимопонимание между Соединенными Штатами и другими великими державами Антанты».

Далее, подтвердив свое нежелание действовать для союзников без просьбы Америки, японское правительство продолжило отстаивать свои притязания на свободу действий в отношении любых операций, которые сочтутся необходимыми в рамках собственных интересов: «…если враждебная деятельность в Сибири разовьется до такой степени, что поставит под угрозу национальную безопасность или жизненно важные интересы Японии, она может оказаться вынужденной прибегнуть к оперативным и эффективным мерам самозащиты. Правительство уверено, что в таком случае оно может рассчитывать на дружескую поддержку Америки в навязанной ему борьбе».

Меморандум заканчивался заверением, что любые действия, которые могут призвать Японию на российские территории, «совершенно не подвержены влиянию каких-либо агрессивных мотивов или тенденций». На этот счет в записке говорилось, что правительство «…остается непоколебимо в своей глубокой симпатии к русскому народу, с которым имеются все основания поддерживать отношения сердечной дружбы».

Смысл этого меморандума был совершенно ясен: никакого крупного вмешательства Японии в Сибирь по призыву союзников состояться не может, если только Америка не возьмет на себя долю ответственности и расходов. С другой стороны, Япония сохраняет за собой полную свободу действий в любом месте и времени, если ей предстоит действовать в собственных интересах за свой счет.

Тем временем официальные французы и британцы, пребывающие в Вашингтоне, совершенно не обескураженные президентской нотой, продолжали настойчиво требовать от правительства Соединенных Штатов изменить правительственную позицию. Формулировки этих непрекращающихся призывов так мало учитывали само содержание ноты, что возникает вопрос: осознавали ли союзники всю серьезность президентского решения? Вряд ли. Кажется, они не воспринимали его всерьез, а продолжающееся раздувание вопроса свидетельствовало о плохом понимании психологии Вильсона. Следует, однако, напомнить, что как раз в это время окончательно подготовилось и началось великое немецкое наступление во Франции. Про отчаяние британских и французских стратегов, оказавшихся перед лицом такого развития событий, уже упоминалось.

12 марта, всего через неделю после отправки написания президентской ноты, французский посол Ж.Ж. Жюссеран появился в Госдепартаменте с другим документом, призывающим к интервенции. Полностью проигнорировав недавнюю ноту Вильсона, французы в очередной раз предсказали неизбежность японской интервенции с согласия союзников или без него – возможно, даже и по соглашению с Германией.

И вновь приводились уже знакомые аргументы. Во-первых, как полагала французская дипломатия, только согласие союзников на военные действия может побудить Японию предоставить необходимые гарантии на послевоенный период. Во-вторых, в документе выражалась надежда, что Соединенные Штаты пересмотрят свое отношение к этому вопросу, согласятся с точкой зрения Франции и присоединятся к просьбе начать интервенцию силами Японии[45].

Советник Госдепартамента Полк, принявший французского посла, сразу же заверил Жюссерана, что ни о каком пересмотре позиции Соединенных Штатов не может быть и речи. После совещания с президентом (на заседании кабинета министров 15 марта) Лансинг подтвердил этот устный ответ Полка (16 марта). В вежливой, но резкой ноте Жюссерану глава Госдепартамента заявил об уважении правительства Соединенных Штатов к взглядам Франции, но после самого тщательного изучения проблемы было решено, что оно «не в состоянии в настоящее время изменить свое мнение и отношение к этому вопросу…».

В тот день, когда Лансинг отправлял ответ французскому послу, вопрос о сибирской интервенции обсуждался на дипломатической конференции союзников в Лондоне. Думается, что читатель еще раз должен поразиться, насколько мало внимания уделялось ими ноте Вильсона от 5 марта. Министр иностранных дел Великобритании Артур Бальфур, уже имеющий на руках отчет Грина о позиции Мотоно, начал встречу с заявления, что изменил свое мнение: японцы не согласятся действовать в одиночку в отсутствие поддержки Соединенных Штатов. Что оставалось делать французам в сложившейся ситуации? Теперь они почти умоляли англичан о новом совместном обращении к Вильсону. Артур Хью Фрейзер, американский дипломатический представитель по связям с Высшим военным советом в Париже, подвел итог этой дискуссии в телеграмме следующего содержания: «Совершенно очевидно, что французы и итальянцы, с одной стороны, а англичане – с другой, рассматривали этот вопрос… с разных точек зрения. Первые выступали за немедленные действия и были склонны не обращать внимания на опасность антагонизма с Россией. Артур Бальфур и Ллойд Джордж выражали очевидные опасения относительно мудрости подобной политики, при этом Бальфур особенно жестко выступал за отсрочку интервенции в надежде, что призыв Японии к вмешательству может исходить от самих русских».

Упоминание вероятности просьбы о вмешательстве со стороны России отражало оптимистическую веру в такое развитие событий. Эта вера поддерживалась и постоянно передавалась своим правительствам тремя представителями союзников в Москве – Локкартом, Робинсом и капитаном Жаком Садулем из французской военной миссии. Источники этой веры будут рассмотрены в следующей главе.

Несмотря на отсутствие принципиального согласия, конференция (по настоянию Франции) вынесла вердикт о повторном обращении к Вильсону, но на этот раз действуя от имени союзных правительств как от единой группы. Хотя Бальфур и высказывал собственные опасения по поводу японской интервенции громче всех остальных, передать президенту настроения участников лондонской встречи было поручено именно ему. Таким образом, посол Великобритании в Вашингтоне лорд Ридинг появился в Белом доме 18 марта с посланием Бальфура.

Как отметил глава британского МИДа, опасность теперь стала «большой и неминуемой». Россия уничтожила свои вооруженные силы, и Германия никогда не позволит их восстановить[46]. Огромная территория этой страны и так кишела враждующими силами, а энергия, которой Россия все еще обладала, была потрачена на внутренние конфликты. Другими словами, великая держава сдалась немецкому захватчику и находилась в его власти для неограниченной эксплуатации. Лекарством от этой смертельной болезни могло стать только вмешательство союзников через северные порты и Сибирь. Но в настоящее время только Япония была в состоянии предоставить необходимые человеческие и технические ресурсы в сколько-нибудь крупных масштабах для подобного предприятия. Таким образом, просьба об интервенции может быть адресована именно японцам.

«Конференция признала, – продолжал Бальфур, – что против этого курса имелись серьезные возражения». Кроме того, и в самой России существует страх перед Японией, и этот страх не беспочвен. Если Япония вмешается во внутренние дела России, это будет выглядеть дружественным шагом: ее цель «не копировать немцев, а противостоять им. Однако никакие полезные шаги по реализации такой политики не могут быть предприняты без поддержки Соединенных Штатов. Без американского одобрения было бы бесполезно обращаться к японскому правительству, и, даже если японцы согласятся действовать без нее, акция потеряет половину своего морального авторитета».

Полковник Эдвард М. Хаус, доверенное лицо и личный советник президента, в это время «грипповал» в Нью-Йорке. Предупрежденный о шаге союзников неофициальным сотрудником по связям британского правительства в Нью-Йорке сэром Уильямом Уайзманом, Хаус немедленно попросил своего зятя Гордона Ашинклосса, служившего помощником советника Фрэнка Полка в Госдепартаменте, передать президенту, что он, Хаус, просмотрел отчет Фрейзера, но остался при своем мнении. Послание Хауса было доставлено в Белый дом к тому времени, когда Ридинг уже находился у президента. Госпожа Вильсон взяла на себя ответственность передать записку полковника, пока совещание еще не закончилось[47].

Неизвестно, насколько повлияло послание на взгляды президента, но Ридингу он ответил почти слово в слово, как и Хаус: «Я своего мнения не поменял».

В тот же день Лансинг, все еще, по-видимому, не подозревавший о шаге союзников, направил в Белый дом свой собственный меморандум на ту же тему[48]. Глава Госдепартамента писал, что предложение о создании японского экспедиционного корпуса продолжало выдвигаться с разной степенью серьезности британским, французским и итальянским правительствами, каждое из которых желало сделать Японию частью альянса. Далее он еще раз подчеркнул неблагоприятный психологический эффект, который вмешательство неизбежно окажет на русских. Тогда вся Россия станет нам враждебной. «Будет выдвинуто обвинение, – полагал Лансинг, – что Россию предали ее мнимые друзья и передали желтой расе». Русские в своем озлоблении могут даже обратиться к Германии[49]. Кроме того, не было никаких оснований полагать, что военный эффект японской интервенции с точки зрения мировой войны приобрел бы большую значимость. Припасы со складов Владивостока все равно не переместились бы вглубь страны ввиду отсутствия перспектив перевозки, обусловленных дезорганизацией железной дороги[50]. В этих обстоятельствах Лансинг еще раз подтвердил вывод, который он сам, Хаус и президент озвучивали друг другу с монотонной регулярностью в течение последних недель: «…неразумно и нецелесообразно поддерживать просьбу [союзников] о японском вторжении в Сибирь».

На следующий день меморандум вернулся автору с пометкой: «С вышеизложенным президент полностью согласен».

После того как 20 марта Вильсон получил японский ответ на свою ноту, он лишний раз укрепился в правильности собственного нежелания рассматривать какие-либо шаги, на которых так настаивали союзники. Их аргумент, заключающийся в том, что японцы готовились к агрессии независимо от позиции Америки, так эффективно использованный в конце февраля и почти заставивший его изменить точку зрения, теперь полностью утратил силу. Лансинг и президент остались очень довольны.

Послу Моррису было поручено передать японскому правительству, что ответ воспринят «весьма удовлетворительно», поскольку он устранил любую возможность недоразумений, «которые могли бы возникнуть в противном случае».

В последние дни марта призывы к интервенции продолжали поступать и Лансингу, и Вильсону из самых разных источников, помимо союзнических правительств. 18 марта президент получил длинное сообщение от адмирала Найта из Владивостока. Оно не содержало конкретных рекомендаций о немедленном вмешательстве, однако излагало подробный план распределения миссий между правительствами союзных государств в случае принятия окончательно решения об интервенции[51]. Советник посольства Батлер Райт, находящийся во Владивостоке по пути домой из Петрограда, телеграфировал о своих впечатлениях от поездки по Сибири и высказался в пользу совместного вторжения. Харбинский консул Чарльз К. Мозер сообщал, что условия в Сибири станут «невыносимыми… если только не вмешаются союзники» (телеграмма из Пекина от 29 марта). Генерал Уильям В. Джадсон, бывший атташе, возглавлявший американскую военную миссию в Петрограде, лично телефонировал в Госдепартамент 20 марта, а затем изложил собственные взгляды на бумаге для передачи госсекретарю. Он был уверен, что японское вторжение в Сибирь отдаст Россию в руки Германии, но даже небольшие силы Соединенных Штатов, действующие в одиночку, внесли бы противоположный эффект и вынудили бы Германию держать крупные силы на Восточном фронте. При этом генерал предполагал существование множества возможных промежуточных вариантов, подразумевающих разумный компромисс, при которых выгода была бы пропорциональна той степени, в которой «подчеркивалась бы американская инициатива и сотрудничество…».

Следующая попытка «подтолкнуть» президента была произведена 21 марта, когда лорд Ридинг привез из Иркутска некоторые сведения о положении с военнопленными в Сибири. Они исходили от исполняющего обязанности британского вице-консула и от офицера французской разведки полковника Пишона. Здесь следует напомнить, что это произошло менее чем за две недели до визита в Иркутск Вебстера и Хикса. Британский вице-консул сообщал об ожидаемом скоплении немецких военнопленных, упомянув цифру в 80 000 человек.

Встревоженный Лансинг немедленно проинформировал президента, поскольку, по его словам, если полученные сообщения правдивы, проблема интервенции предстает совсем в ином свете. Вильсон, не согласившийся с такой постановкой вопроса, уже на следующий день (22 марта) ответил госсекретарю следующим образом: «Я очень благодарен вам за то, что вы так быстро прислали мне бумаги, однако не нахожу в них достаточной причины для изменения нашей позиции. Они по-прежнему не отвечают на вопрос, который я задал лорду Ридингу и всем остальным, выступающим в пользу вмешательства Японии, а именно: к какому результату должна привести интервенция и насколько этот результат будет эффективен? Условия, в которых сейчас находится Сибирь, не дают ответа».

Теперь настала очередь Лансинга поспорить с президентом. 24 марта он обратился к Вильсону с письмом, в котором впервые по-настоящему приблизился к аргументации в пользу вмешательства, хотя исходил только из единственного предположения, что сведения о военнопленных были верными. В этом письме он задавался вопросом: что потеряет Америка, «…сделав Японию обязательным членом альянса и дав согласие на отправку экспедиционного корпуса в Сибирь для вытеснения немцев и восстановления российской власти в этом регионе (если, конечно, сведения о военнопленных подтвердятся)»?

Однако и Вильсон оказался тверд в своей точке зрения. Согласно собственным отчетам Лансинга, президент ответил, что «он полностью согласен с изложенным, но пока не считает, что ситуация требует изменения общеполитического курса». В конце концов оказалось, что сведения из Иркутска не нашли четкого подтверждения, и все пошло по-прежнему.

1 апреля Герберт Баярд Своуп, соредактор и вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк уорлд», попросил у президента одобрения на размещение в газете разъяснительной статьи, дабы «развеять сомнения, возникающие из-за противоречивых сообщений о нашем отношении к японско-сибирской ситуации». Своуп предлагал заявить, что «…несогласие Америки с японской интервенцией в Сибирь поставило под сомнение весь изначальный план действий союзников. Однако нам ничего не следует предпринимать в этом направлении до тех пор, пока не возникнет фактическая военная необходимость в этом шаге. Только в этом случае Америка даст свое согласие».

Президент подготовил ответ, в котором советовал Своупу опустить слова: «В этом случае Америка даст свое согласие», пояснив это следующим: «Я хотел бы оставить подобную мысль в стороне ввиду множества самых разных суждений, которые начинают накапливаться вокруг этой чрезвычайно сложной и деликатной темы».

Итак, именно на фоне таких настроений в Токио и Вашингтоне ситуация во Владивостоке в последние дни марта быстро приобрела кризисный характер.

В это время в гавани на якоре стояли четыре союзных корабля: американский крейсер «Бруклин», японские крейсеры «Асахи» и «Ивами», а также британский линкор «Суффолк». Адмирал Найт и японский адмирал Като отлично ладили между собой и находились в личных дружеских отношениях. Като, возможно, даже был несколько сбит с толку открытостью коллеги, когда тот информировал японца о своих инструкциях, анализе ситуации и персональных взглядах на дальнейшие действия: в любом случае нет никаких свидетельств того, что Като полностью отвечал взаимной откровенностью.

«Он крайне учтив, – докладывал Найт 23 марта, – и уверен, что между воюющими группировками в России может быть достигнут компромисс. Я не встречал еще никого, кто бы с ним согласился, тем более что и у самого Като нет никакого плана, каким образом на подобный компромисс можно повлиять… При этом он заявляет, что не располагает никакими правительственными инструкциями, ничего не знает об официальной позиции Японии, но считает, что японский народ против вмешательства, а его страна не сможет финансировать кампанию…»

Были ли у британского командующего более близкие отношения с японским адмиралом, в отчете не указано. Невольно начинаешь подозревать, что именно так. В конце концов, англ о-японский союз в то время все еще действовал, и у японской стороны была формальная причина для большей откровенности с англичанами. Более того, британская политика в отношении Сибири и Маньчжурии основывалась на интересах Англии в отдаленной европейской войне, которая мало тревожила японцев. Сбивающее с толку высокомерие американского правительства беспокоило их в значительно большей степени.

Ситуация во Владивостоке достигла пика напряженности ближе к концу марта. 24-го числа местные большевики захватили телеграфное отделение. Почтовые и телеграфные служащие, будучи убежденными антикоммунистами, объявили забастовку в знак протеста. Таким образом, работа всех внешних служб оказалась парализованной, и консульские представители союзников оказались без связи с внешним миром. На совместном экстренном совещании они приняли решение жестко настаивать на восстановлении работы хотя бы для иностранных представителей и резидентов. Консулы договорились, что, если эти усилия не увенчаются успехом, каждый из них обратится к своему собственному правительству с прямым вопросом – будет ли рассмотрено «силовое вмешательство военных», при этом японец прозрачно намекнул, что очень рассчитывает получить благоприятные ответы. Тем не менее адмирал Найт после консультации с американским консулом оставался категорически против любого применения силы. В течение трех дней большевики частично восстановили связь – ровно настолько, чтобы ослабить возмущение союзников.

Несмотря на эту большевистскую уступку, общая атмосфера во Владивостоке оставалась давящей. Поднялся новый шквал слухов о предполагаемой немецкой активности на Дальнем Востоке и германо-большевистских планах в отношении военных складов. Всего десятью днями ранее Найт, завершив первичный обзор ситуации, докладывал, что «в настоящее время нет абсолютно никакой опасности» попадания складов в руки немцев. Адмирал лишь допускал, что некоторая их часть может быть уничтожена, но только из-за плохой охраны. 26 марта, потрясенный потоком новых слухов, он сообщал, что российские портовые власти получили приказы из Москвы и Хабаровска начать отгрузку боеприпасов вглубь страны. Уже на следующий день Найт телеграфировал следующее:

«…Заметные волнения в городе… повышают опасность конфликта между Советами… и консерваторами… Из Хабаровска сюда прибыло множество красногвардейцев, говорят о нескольких тысячах. Сегодня здесь появились три немецких офицера, а другие, как полагают, находятся во Владивостоке. Сохраняются признаки того, что боеприпасы будут изъяты или уничтожены. Ситуация очень напряженная.

Подготовлен [к] высадке [для] защиты консульства».

Не менее мрачный отчет был отправлен адмиралом 28 марта. Советы, по сообщению Найта, теперь словно хвастались своей силой, скорость отгрузки боеприпасов со складов достигла 40 вагонов в сутки, а уровень опасности мог вынудить его высадить десант на берег. Одновременно Найт настоятельно рекомендовал увеличить численность американского военно-морского флота во Владивостоке.

Были ли у адмирала какие-то основания полагать, что готовятся меры по полной разгрузке складов? Вполне возможно. Троцкий, совсем недавно прибывший в Москву, возглавил Наркомат по военным делам, и теперь его энергичные телеграммы летели во все стороны. Уже предпринимались решительные действия по перемещению архангельских складов вглубь страны. Следовательно, не было никаких причин, по которым аналогичные шаги не были бы приняты и во Владивостоке с более крупными и ценными накоплениями.

Но здесь стоит задаться вопросом: какое к этому отношение имеют немцы? После недавнего брест-литовского кризиса дипломатические и технические контакты между Россией и Германией еще не возобновились. То, что происходило во Владивостоке, имело единственное разъяснение: большевики пытались частично обезопасить склады от захвата и вывоза союзниками (при отгрузке 40 вагонов в день, если верить Найту, на вывоз всего содержимого ушло бы от 3 до 4 лет).

Так или иначе, британский командующий получил разрешение от своего руководства согласовать со своими японскими и американскими коллегами любые меры, которые могут потребоваться для предотвращения вывоза припасов. В свою очередь, Найт, с самого начала «предполагая», что сотрудничество с союзниками – его служебный долг, телеграфировал в Вашингтон (26 марта) с просьбой подтверждения таких полномочий. 29-го числа он получил резко отрицательный ответ. Если японцы и британцы хотели предпринимать совместные действия, то, как разъяснил Найту глава военно-морского ведомства Джозефус Дэниелс, это их дело, а у Соединенных Штатов нет причин к ним присоединяться. «…Во время неспокойных условий в России, – телеграфировал Дэниелс, – правительство больше всего озабочено тем, чтобы не было сделано ничего такого, что могло бы каким-либо образом повлиять на доверие российского народа к нашему искреннему желанию помочь ему создать и поддерживать правительство по их собственному выбору».

На следующий день адмирал получил еще одно сообщение, в котором, в частности, говорилось: «…соблюдайте осторожность исходя из принципа, что мы не имеем права применять вооруженную силу, за исключением случаев защиты американцев или… американских интересов. Не предпринимайте никаких действий без специального указания Госдепартамента».

Поздним вечером 2 апреля Найту пришлось сообщить Като, что Вашингтон не одобрил его участия в какой-либо операции по захвату складов.

Согласно отчетам Найта, местная ситуация к этому времени стала «чрезвычайно напряженной». Он сообщил в Вашингтон, что местный Совет теперь убежден в приходе времени полного захвата власти коммунистами. Их численность во Владивостоке дошла до 3000 человек, вскоре ожидалось прибытие еще большего количества красногвардейцев, причем 800 из них были расквартированы недалеко от места хранения боеприпасов, поставленных в свое время союзниками. Ходили разговоры, что иностранные военные корабли в любой момент могут быть обстреляны.

2 апреля лорд Ридинг снова навестил Лансинга, не забыв прихватить с собой очередной меморандум, в котором излагалась точка зрения британского правительства на ситуацию во Владивостоке. В нем прямо говорилось об опасности полного коммунистического переворота в любое время: «…Большевики полагают, что в нынешней политической ситуации военные корабли, стоящие в порту, не предпримут никаких действий, за исключением случаев защиты иностранных консульств. Им прекрасно известно, что эти суда не могут обеспечить никакой защиты городу без конкретных указаний своих правительств. Ожидая японского вторжения, которое состоится рано или поздно, большевики рассчитывают получить полный контроль путем немедленных насильственных действий».

Далее меморандум информировал Лансинга, что капитану «Суффолка» дано указание действовать по согласованию с японским и американским командованием с целью предотвращении вывоза припасов. Кроме того, документ содержал прямой вопрос – рассматривают ли Соединенные Штаты аналогичный шаг. Хотя у нас и нет записей об ответе госсекретаря, уверен, он был отрицательным.

4 апреля в 11:00 несколько вооруженных людей в форме российских солдат вошли в японский магазин Владивостока, потребовали деньги и, получив отказ, застрелили трех японцев. Рано утром следующего дня адмирал Като отправил на берег группу морских пехотинцев с целью (как он выразился в письменном уведомлении российским официальным лицам) защиты жизни и имущества японских граждан в городе. Очень скоро следом десантировался и второй японский контингент – в общей сложности на берег высадилось 500 человек. Примеру Като последовали и британцы – на берег отправилось 50 морпехов для охраны своего консульства.

Японский адмирал заметил своему американскому коллеге, что ему не удалось найти на берегу ни одного представителя власти, к которому можно было бы обратиться за защитой граждан своей страны. По словам Като, он получил конфиденциальную информацию о планах моряков-коммунистов разграбить город и полагал, что нападение на японскую лавку – всего лишь преждевременный шаг в этом направлении – следовательно, его действия были вызваны необходимыми обстоятельствами. Не получая дальнейших инструкций от правительства, Като все-таки выразил надежду, что его силы увеличатся еще на один крейсер и три эсминца к 6 апреля.

Коммунисты не оказали никакого решительного противодействия японскому десанту: похоже, они были застигнуты врасплох. Два дня спустя Совет Владивостока, выслушав доклад одного из своих членов, посланного за разъяснениями в иностранные консульства, решил, что ничего не остается, как смириться с ситуацией «в знак протеста» и пассивно ждать дальнейшего развития событий.

Найт, естественно, наблюдал за происходящим с величайшим интересом. Он не ставил под сомнение правомерность действий Японии и телеграфировал в Вашингтон, что высадка, по-видимому, была продиктована необходимостью. В любом случае адмирал решил не предпринимать никаких подобных действий. «Я десантирую морскую пехоту только в случае угрозы американским интересам, чего в настоящее время не происходит, – телеграфировал Найт в военно-морское ведомство в первый же день высадки. – Я проинформировал японского адмирала о своей позиции и заявил, что любые согласованные действия, выходящие за рамки защиты граждан, должны быть организованы нашими правительствами».

В сложившейся ситуации официальный Вашингтон был вынужден задаться вопросом – не следует ли проинструктировать адмирала Найта последовать примеру союзников. 8 апреля британский посол настоятельно просил Лансинга немедленно направить адмиралу инструкции на этот счет. Хотя эта просьба получила решительную поддержку у помощников Лансинга, сам госсекретарь был категорически против. О японско-британском десанте он сообщил президенту в записке от 10 апреля: «…Происходящее сейчас во Владивостоке никоим образом не влияет на мой взгляд… Думаю, что, учитывая полученные нами сообщения, было бы неразумно разрешать высадку американским морским пехотинцам. Положение дел в самой России, как я считаю, противоречит нашей политике. Я не согласен с противоположными мнениями мистера Лонга, мистера Майлза и других лиц, отвечающих за этот вопрос в Госдепартаменте».

Правда, в конце он несколько неуместно добавил: «Я несу полную ответственность за нынешнюю политику, направленную против вмешательства японцев в обязательном порядке».

15 апреля к госсекретарю снова пришел Ридинг, чтобы убедить в чисто местном характере высадки десанта, а 17 апреля позвонил временный поверенный в делах Японии и заверил Лансинга, что его правительство готово вывести десант, как только позволит ситуация.

Однако на деле обещанного не произошло: японские морские пехотинцы фактически так и не были отозваны. Они оставались во Владивостоке в течение последующих недель, патрулируя окрестности японского консульства и, в некоторой степени, весь город. Коммунисты горячо возмущались их присутствием, то и дело вспыхивали мелкие инциденты, но местные большевистские лидеры в то время не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы бросать вызов японцам и англичанам. Подавив раздражение, они пытались обуздать естественные политические порывы и всячески старались не провоцировать союзников на дальнейшие действия.

Очень скоро ситуация во Владивостоке стала осложняться еще одним фактором, которому было суждено оказать более значимое влияние не только на город, но и на весь регион. Им стало прибытие первых чешских войск, пытавшихся пробиться из европейской части России по Транссибирской магистрали к Тихому океану, а оттуда через Соединенные Штаты на Западный фронт.

Известие о высадке японцев, естественно, было воспринято большевистскими лидерами в Москве с величайшей тревогой и подозрением. Сначала его восприняли как начало интервенции. Ленин немедленно отправил во Владивостокский Совет директиву, в которой излагалось следующее толкование случившегося: «Мы считаем положение весьма серьезным и самым категорическим образом предупреждаем товарищей. Не делайте себе иллюзий: японцы наверное будут наступать. Это неизбежно. Им помогут, вероятно, все без изъятия союзники. Поэтому надо начинать готовиться без малейшего промедления, и готовиться серьезно, готовиться изо всех сил. Больше всего внимания надо уделить правильному отходу, отступлению, увозу запасов и железнодорожных материалов. Не задавайтесь неосуществимыми целями»[52].

Чуть раньше, 5 апреля, с публичным заявлением выступил советский нарком иностранных дел Георгий Чичерин. Он полностью отрицал осведомленность об обстоятельствах предполагаемого убийства японских граждан, называя инцидент очевидным предлогом, обвиняя японское правительство во всевозможных злых намерениях в отношении Сибири[53].

«Японские империалисты хотят, – утверждал Чичерин, – задушить советскую революцию, отрезать Россию от Тихого океана, захватить богатые территории Сибири и поработить сибирских рабочих и крестьян… Каковы планы других правительств Антанты: Америки, Англии, Франции и Италии? До настоящего времени их политика в отношении грабительских намерений Японии, по-видимому, оставалась неопределенной. Американское правительство, похоже, было против японского вторжения. Но теперь ситуация больше не может оставаться неопределенной. Англия намерена действовать рука об руку с Японией, стремясь погубить Россию».

Вопрос о намерениях союзников не просто носил риторический характер. Тем же вечером Чичерин вызвал представителей союзников, чтобы вручить им ноту протеста и потребовать объяснений. На следующий день он отправил им письменный меморандум, в котором обращал внимание на неблагоприятные последствия в отношениях между Советской Республикой и союзными державами, которые окажет высадка войск. «Наркомат считает необходимым напомнить вам о крайне напряженной ситуации, создаваемой этими действиями, явно враждебными республике и ее режиму, и указать… что единственным способом положить конец такому положению дел является немедленный вывод высадившихся войск. Точное объяснение отношения ваших правительств к событиям во Владивостоке абсолютно необходимо, и как можно скорее».

Среди прочих бумаг Чичерина сохранилось и специальное письменное сообщение, адресованное лично Робинсу, в котором нарком говорил о создавшейся чрезвычайно напряженной ситуации, упоминая при этом «…крайне неблагоприятное влияние насильственного вторжения иностранных вооруженных сил в Россию, которое может сказаться на отношениях между Советской Республикой и страной, которую вы представляете… [Хочу] еще раз подчеркнуть, что единственным выходом из сложившейся ситуации является немедленная эвакуация высадившихся войск и необходимость немедленного полного и определенного заявления об отношении вашего правительства к происшествию, имевшему место во Владивостоке».

В своей телеграмме Фрэнсису от 6 апреля Робинс описал свой письменный ответ Чичерину и высказал собственную реакцию на этот инцидент. Высказав наркому благодарность за усилия по предотвращению враждебной интервенции, он настоятельно призвал Чичерина и других политических лидеров рассматривать события во Владивостоке как местный конфликт, который может быть урегулирован путем дружественной дипломатии. По словам Робинса, было очевидно, что советское правительство опасалось враждебного вмешательства, и, если бы таковое имело место, оно сразу бы объявило войну Японии. В этом случае негодование России по отношению к Германии трансформировалось бы в гораздо более ожесточенное негодование по отношению к союзникам. «Сейчас мы находимся, – написал Робинс, – в самом опасном кризисе, и, если произойдет колоссальная ошибка в оценке враждебного японского вмешательства, все преимущества отношений с Америкой будут утрачены».

Советские лидеры, как заявлял Робинс, верили, что Америка в силах предотвратить враждебное вмешательство и, если бы японцы действительно начали наступление, это означало бы, что Соединенные Штаты дали на него согласие. Как следствие, Робинс попросил у посла дальнейших инструкций, поскольку он полагал, что крайне важно дать советскому правительству какой-то ответ[54].

Телеграмма Робинса поставила Фрэнсиса в трудное положение. Как обычно, посол не получил ни слова от своего правительства относительно позиции, которую следует занять. И все же ему крайне хотелось успокоить опасения советского правительства (неудивительно, что в сложившихся обстоятельствах Фрэнсис просто растерялся), поэтому 7 апреля посол отправил Чичерину (через Робинса) следующий ответ, который либо он, либо кто-то другой в Вологде сразу же обнародовал в прессе: «Советское правительство придает чрезмерное значение высадке японских войск… Между союзниками существует полное взаимопонимание относительно вмешательства в Россию, включая японское вторжение. Это понимание заключается в том, что ни у кого из них нет намерения или желания присоединять какую-либо российскую территорию или осуществлять интервенцию для завоевания. Наоборот, союзники желают видеть целостность России сохраненной и готовы ради этой цели оказать помощь российскому народу».

В дополнение к этому Фрэнсис выступил (9 или 10 апреля) с официальным заявлением для прессы несколько иного содержания: «Советское правительство и пресса приписывает неоправданно существенную роль высадке морских пехотинцев, не имеющей никакой политической значимости. Она является лишь полицейской мерой предосторожности, предпринятой японским адмиралом под его личную ответственность с целью защиты жизни и имущества японских граждан во Владивостоке. У меня сложилось впечатление, что британский десант был произведен по просьбе британского консула для охраны самого консульства и находящихся в нем британских подданных. Думаю, представитель Британии во Владивостоке предполагал, что их безопасность окажется под угрозой из-за беспорядков, которые могут возникнуть именно в результате японской высадки. Американский консул не просил защиты и, следовательно, ни о каком американском десанте не может быть и речи. Французский консул также не обращался с подобной просьбой. Все эти факты бесспорно демонстрируют, что произошедшее во Владивостоке является результатом несогласованных действий союзников».

Оба этих заявления навлекли на Фрэнсиса неприятности, причем по совершенно противоположным причинам. Официальный Вашингтон был поражен и ужаснут утверждением из первого, касающегося «полного взаимопонимания» среди союзников по поводу интервенции. Благодаря цензурным мерам военного времени американскую прессу убедили скрыть этот посольский пассаж. Фрэнсис отделался деликатным выговором. С другой стороны, оскорбились японцы, уязвленные высказыванием посла во втором заявлении о несогласованности действий, а особенно выводом, что британская высадка стала вынужденной мерой в результате действий Като, а не параллельной реакцией на местную ситуацию. 4 мая новый посол Японии в Вашингтоне виконт Кикудзиро Исии направил ноту протеста по поводу высказываний Фрэнсиса. Он подчеркнул солидарность представителей союзников на месте, процитировал адмирала Найта, высоко оценившего действия Японии, и выразил уверенность, что если бы американские граждане подверглись подобной опасности, то и он, не колеблясь, прибегнул бы к аналогичным действиям. Эта нота протеста (Лансинг дал на нее вежливый и примирительный ответ) высветила всю деликатность, окружающую этот эпизод, и чувствительность японцев к его интерпретации во внешней международной политике.

Точные обстоятельства, связанные с первой высадкой японцев в Сибирь, во многих отношениях до сих пор остаются неясными.

Еще 16 марта японское правительство в своем меморандуме предупредило, что, если «враждебная деятельность» в Сибири разовьется до определенной степени, когда японские интересы окажутся под угрозой, их страна без колебаний «прибегнет к быстрым и эффективным мерам самозащиты». Первый десант 5 апреля, по-видимому, является очень хорошим примером.

Тем не менее нет подтверждения, что Токио специально отдал такой приказ или, по крайней мере, его санкционировал. Все произошедшее с большей степенью вероятности наталкивает на вывод, что дальнейшие события стали следствием решения, принятого на месте адмиралом Като на основе его постоянных инструкций.

Инцидент с убийством трех японцев, скорее, действительно имел место, однако представленные Найтом доказательства существования общего состояния крайней напряженности непосредственно перед высадкой кажутся на редкость неубедительными и имеют явные признаки искусственного раздувания. В частности, совершенно очевидно, что действия японцев застали местных коммунистов врасплох. Если бы ситуация действительно была такой, как сообщали Найту его информаторы, вряд ли бы высадка на берег прошла так гладко. Возможно, адмирал был намеренно дезинформирован какой-то из сторон?

И какое отношение имели к действиям Като сведения, переданные ему Найтом менее двух дней назад, о том, что правительство Соединенных Штатов не готово разрешить высадку американских пехотинцев? Такие данные, конечно же, придали Като уверенности, что его десант в конкретное время не будет сопровождаться параллельными действиями американцев. Разве в глазах японского адмирала это не было предпосылкой, благоприятствующей проявлению собственной инициативы? В конце концов, британцы просили Соединенные Штаты предпринять параллельные шаги, а японцы этого не делали.

На эти и другие вопросы еще предстоит искать ответ.

Однако среди них есть и такой, на который можно ответить наиболее определенно. Сталинско-советские историки неоднократно изображали Соединенные Штаты как одного из зачинщиков высадки. Например, А.И. Мельчин в своей книге, озаглавленной «Американская интервенция на советском Дальнем Востоке в 1918–1920 годах», утверждал: «Заблаговременно договорившись с японскими соучастниками о будущем дележе русских земель, американские империалисты предложили план действий, по которому Япония должна была высадить десант во Владивостоке… Японское правительство под прикрытием пушек того же крейсера „Бруклин“ на следующий день, 5 апреля, высадило во Владивостоке десант».

Можно без колебаний заявить, что в этом утверждении нет ни капли правды. Правительство Соединенных Штатов не было ни в малейшей степени предупреждено об этом конкретном японском шаге, и оно никогда – ни до и ни после – не высказывало никакого одобрения этой акции. Единственным удивительным элементом в американской реакции стала незначительная степень интереса, проявленного вашингтонскими государственными деятелями к подоплеке, мотивам и последствиям японской высадки. Складывается впечатление, что забота о правильности собственной позиции Америки в мышлении президента и его госсекретаря была гораздо более заметной, нежели любая озабоченность тем, что на самом деле происходило в Сибири.

Глава 5

Призрак сотрудничества Советов и союзников

Но сами мы – отныне вам не щит,

Отныне в бой не вступим сами,

Мы поглядим, как смертный бой кипит,

Своими узкими глазами.

Александр Блок. «Скифы»

Ситуация, сложившаяся сразу после ратификации Брест-Литовского договора, значительно усилила разобщающий эффект между представителями альянса и советской властью, политический характер и поведение которой начали быстро меняться. Противостояние небольшой группы союзников и официальных правительственных чиновников, переехавших в Москву, принимало все более резкие и драматические формы.

Причины такого разделения нетрудно понять. Советские лидеры испытали сильное потрясение, связанное с возобновлением немецкого наступления в конце февраля и первыми громкими слухами о японской интервенции, сразу последовавшими за этим событием. Большевики все еще очень слабо верили в эффективность Брест-Литовского договора как инструмента защиты от дальнейших посягательств Германии и поэтому боялись, что вскоре столкнутся с каким-нибудь новым кризисом, при котором уже будут лишены выбора. В этом случае им пришлось бы пытаться защищать себя самостоятельно в последней отчаянной борьбе за сохранение коммунистической власти против неумолимых немцев, с представителями которых они обращались с такой нарочитой и легкомысленной дерзостью в Брест-Литовске. Немалую роль здесь играл и тот фактор, что они предприняли энергичные и серьезные усилия, возглавляемые самим Троцким, ныне военным наркомом, по созданию новых коммунистических вооруженных сил взамен старой армии, которую они сами деморализовали и уничтожили. Суровая школа необходимости уже научила большевиков, что такие силы, по крайней мере имеющие военный смысл, не могут основываться на дисциплинарной распущенности – на солдатских комитетах, голосованиях, резолюциях и беспомощности командиров. Теперь большевики вполне серьезно отнеслись к созданию настоящей реальной армии в кратчайшие сроки и ради достижения этой цели были готовы пойти на серьезные компромиссы и уступки. Искусственно оградив себя от источников знаний и умений, необходимых для создания новых вооруженных сил внутри собственной страны, они с самого начала понимали, что вряд ли способные бывшие офицеры изъявят желание служить в большевистской армии, даже если отбросить вопрос их надежности с точки зрения классового происхождения и идеологии. Таким образом, советские руководители, как ни велико было их отвращение к принятию любой помощи от союзных «империалистов», не совсем отказывались от мысли на частичное использование офицеров стран альянса в целях обучения и руководства при создании новых сил. Само собой, это не предполагало политических уступок и возможности оказывать какое-либо идеологическое влияние на новые военные формирования.

В дополнение к сказанному, советское руководство крайне опасалось, что ко всем их неприятностям с Запада может добавиться японская интервенция, и стремилось любой ценой предотвратить такую возможность. Большевики прекрасно понимали, что на этот вопрос имеют определенное воздействие западные правительства, а особенно Соединенные Штаты. Для них не было секретом отчаянное рвение, с каким определенные элементы западного чиновничества, олицетворяемые Робинсом, Локкартом и Садулем, лелеяли мечту о военном сотрудничестве между союзниками и новой советской властью, как о возможном средстве восстановления русского сопротивления Германии на Восточном фронте. Таким образом, поощряя эти надежды, большевики, возможно, смогли бы побудить союзников оказать сдерживающее влияние на японцев.

По изложенным причинам в конце марта – начале апреля большевистские лидеры вдруг стали чрезвычайно сговорчивы, корректны и предупредительны по отношению к официальным представителям союзников в Москве, а особенно к тем, кто благосклонно относился идее развития военного сотрудничества. К этой части американских чиновников Троцкий и Чичерин начали проявлять больше доброжелательности, откровенности, в какой-то мере услужливости и даже стали делиться некоторой информацией, однако Ленин продолжал хранить прежнюю сдержанность.

Подобная прямота обладала двоякими последствиями. Официальные лица союзников, пользующиеся таким расположением, естественно, были впечатлены и обрадованы проявлением доброго расположения к их персонам. Некоторые из них стали первыми из длинной череды представителей Запада в России, оказавшимися объектами необычной благосклонности или вежливости со стороны советских властей. Похоже, они находились в заблуждении, полагая, что это было результатом какого-то особого обаяния или внушительности их собственных личностей, и, таким образом, приходили к выводу, что природа наделила их ключом к загадке «Как ладить с русскими». Но помимо этого, официальные лица союзников благодаря своим контактам с советским Олимпом оказались посвященными в информацию, которая позволила им лучше оценить бесчисленные слухи об условиях в России в целом и о поведении советских властей в частности. В результате у таких людей, как Робинс или Локкарт, выработалось некоторое презрение к суждениям тех, у кого не было прямого доступа к советским лидерам и которые черпали информацию (а чаще дезинформацию) от разочарованных и озлобленных элементов, чьи интересы были ущемлены революцией.

Такие перемещенные вниз группы и целые классы, представляющие собой потенциальную оппозицию советской власти, быстро становились все более энергичными и красноречивыми. Сначала ошеломленная стремительностью захвата власти большевиками и внезапным разочарованием из-за роспуска Учредительного собрания скрытая оппозиция начала выкристаллизовываться и осознавать свою реальную силу. Весной 1918 года первоначальный центр этой кристаллизации, естественно и безусловно, мог находиться только в Москве.

Не обремененная громоздкой центральной бюрократией и аристократическим придворным обществом, задававшим тон в Петрограде, Москва в последние десятилетия царствования находилась во власти деловых кругов и либерально-академического мира Московского университета. Даже московский консерватизм казался более современным, более прогрессивным, более близким к современному промышленному росту страны, чем петроградский. Именно по этой причине Москва являлась духовным центром Конституционно-демократической (кадетской) партии – единственной сильной несоциалистической либеральной революционной фракции.

Хотя деятельность этой партии была подавлена в Петрограде большевиками еще до созыва Учредительного собрания и два ее виднейших лидера стали жертвами особенно жестокого убийства от рук кронштадтских матросов в январе, к весне 1918 года ее силы в Москве еще не были полностью уничтожены. По крайней мере, к моменту переезда правительства в новой столице оставался значительный подтекст кадетского влияния и активности.

В дополнение к этому, лидеры партии эсеров, множество из которых являлись депутатами подавленного Учредительного собрания (напомним, что эсеры имели в нем большинство), бежали в Москву, где вести подпольное существование было проще и удобнее.

Наконец, здесь же находился центр деятельности многих сотен бывших офицеров старой армии, испытавших величайшее унижение, будучи изгнанными из своих частей и вынужденными переодеваться (либо в гражданскую одежду, либо срывая с себя погоны и маскируясь под простых солдат), дабы избежать ареста или линчевания своими же бывшими подчиненными. Разочарованные и кипящие от негодования, они слонялись по Москве в своем полуподпольном статусе, постепенно смешиваясь с самыми разными политическими оппозиционерами и участвуя в самых разнообразных схемах по очернению или свержению советской власти.

В марте – апреле 1918 года, когда сообщество официальных союзников в Москве укрепилось благодаря прибытию коллег, сопровождавших советское правительство из Петрограда, члены оппозиционных групп начали вступать с ними в контакт в самых различных формах. Пока что полицейские репрессии в Москве носили относительно снисходительно-либеральный характер. По сравнению с коммунистической столицей более позднего времени в начале 1918 года Москва считалась открытым городом, кипевшим контрреволюционными настроениями и активностью. Вполне естественно, что любая антисоветская информация или сплетни, слетающиеся сюда со всех сторон, мгновенно передавались представителям союзников антикоммунистическими группировками. Как правило, эти слухи приукрашивались самыми фантастическими преувеличениями, а затем сосредотачивались вокруг тезиса о том, что большевистские лидеры, подчиненные Германии, намеренно подстрекали немцев к военным действиям. Воздействуя на умы, и без того ставшие чрезмерно подозрительными из-за озабоченности военными тревогами, слухи подобного рода находили полное доверие в кругах союзников и вызывали сильную подозрительность к советским лидерам во многих общественных кругах. Создаваемое при этом мнение оказывалось диаметрально противоположным представлениям, которые исповедовали Робинс, Садуль и другая часть союзных официальных лиц, имеющих тесные контакты с большевистскими лидерами.

Поляризация мнений среди представителей союзников в Москве дополнялась дальнейшим частичным разделением между теми, кто располагался в советской столице, и теми, кто служил в периферийных регионах бывшей Российской империи. В то время как в Москве существовала по крайней мере одна часть союзнического сообщества, которая была благосклонна к большевикам и пыталась смотреть на вещи с их точки зрения, представители союзников в провинциальных городах, включая Вологду, почти повсеместно относились к новой советской власти враждебно и с подозрением. Им зачастую приходилось становиться свидетелями множества случаев несправедливости и жестокости, совершаемых местными советскими властями и их приспешниками в первые дни революции. Находясь в своих провинциальных центрах, относительно умные и ответственные большевистские лидеры не могли дать каких-либо объяснений или обещаний близкого улучшения ситуации далеким от них Робинсу, Локкарту или Садулю, находящимся в столице. Конечно, в провинциях революция не уничтожала имущие классы физически, а лишь наносила материальный ущерб, да и контроль внутреннего порядка иногда там находился на более слабом уровне, чем в столице. Во множестве случаев бывшие уважаемые жители городов порой шокировали иностранных представителей своими историями, свидетельствующими об ужасающем терроре. Само собой, в этих рассказах полностью отсутствовала какая-либо критическая сдержанность, что всегда характеризовало эмоционально страстных русских.

В отчетах о начинаниях и делах союзных сообществ в России после заключения Брест-Литовского договора на каждом шагу можно найти свидетельства растущего разделения и поляризации мнений, временами переходящие в форму массовой шизофрении, вызывающей антагонизмы трагических масштабов. Тем не менее в первые шесть недель после ратификации договора в лагере альянса по-прежнему преобладали взгляды пробольшевистски настроенных союзников в Москве.

Возможность военного «сотрудничества»

Первым животрепещущим вопросом, озаботившим официальных лиц после ратификации Брест-Литовского договора, стало рассмотрение возможности сотрудничества в создании регулярных советских вооруженных сил. Время от времени этот вопрос иногда мелькал в бурных дискуссиях, которые Робинс и Садуль вели с Троцким и Лениным еще в Петрограде во время возобновления немецкого наступления. 8 марта, незадолго до отъезда советского правительства в Москву, американский военный атташе полковник Джеймс А. Рагглз и его помощник капитан Э. Фрэнсис Риггс посетил Троцкого по предложению Садуля. В телеграфном отчете об этой беседе интервью Рагглз отметил: «…Троцкий… и большинство большевиков теперь, похоже, убеждены, что мир… не может быть постоянным… Троцкий желает помощи союзников, особенно американской… Теперь он готов реорганизовать армию, внедрив принципы жесткой дисциплины, полностью удалив из нее бывших кадровых офицеров и лучших представителей русского народа. Первостепенной важностью Троцкий считает осуществление Соединенными Штатами необходимых шагов по предотвращению антироссийских действий Японии или других стран альянса».

При переезде советского правительства Робинс отправился в Москву вместе с Риггсом, в то время как Рагглз вернулся в Вологду, чтобы остаться с послом Фрэнсисом. Прошло совсем немного времени, когда Риггс уже стал сочувствовать взглядам Робинса и в значительной степени разделять оптимизм последнего по поводу перспектив военного сотрудничества.

Через несколько дней вслед за Робинсом в Москву переехал и Садуль, а Локкарт, первоначально остававшийся на старом месте, появился в новой столице примерно 16–17 марта, сопровождая Троцкого в его личном поезде, когда последний уже в качестве военного наркома покинул Петроград, чтобы присоединиться к своим соратникам.

В окружении Локкарта присутствовали два молодых офицера – капитан У.Л. Хикс (позже сопровождавший Вебстера в Сибирь) и капитан Дэннис Гарстан – молодой кавалерийский офицер, служивший в Петрограде. Садуль, формально привязанный к французской военной миссии, возглавляемой генералом Лаверном, аналогичным образом последовал за советским правительством в Москву. В отличие от генерала Нисселя, возглавлявшего военную миссию и сложившего с себя полномочия после ратификации Брест-Литовского договора, его преемник Лаверн был менее озлоблен к событиям прошлого и более восприимчив к предложениям о военном сотрудничестве с большевиками.

Таким образом, сразу же после ратификации в Москве собрался довольно большой круг официальных лиц – как гражданских, так и военных, живо заинтересованных в возможности оказания союзнической помощи советскому правительству и склонных использовать все возможности в этом направлении. Неофициальный комитет, состоящий из Лаверна, итальянского военного атташе генерала Ромея, Локкарта, Риггса и Робинса, вскоре начал ежедневно собираться в отеле Elite у Локкарта, апартаменты которого превратились в своего рода центр обмена информацией.

Обсуждения, касающиеся военной помощи, получили энергичное начало 17 марта, практически сразу после приезда Троцкого. Уже на следующий день Робинс встретился с ним и Чичериным, после чего доложил Фрэнсису, что совещание прошло «в высшей степени удовлетворительно». Троцкий попросил выделить пять американских офицеров в качестве инспекторов для «организации, обучения и оснащения Советской армии». 19 марта Троцкого посетил Садуль. У него сложилось впечатление, что Троцкий намеревался запросить у Соединенных Штатов в дополнение к железнодорожным инженерам и специалистам еще дюжину офицеров для инструктажа и инспекций. Судя по всему, Троцкий пока ничего не говорил о военной помощи французов. «Троцкий все еще дуется на нас», – объяснил Садуль своему другу Томасу. Казалось, он даже догадывался о причине: в прощальном телефонном разговоре генерал Ниссель допустил немало резкостей, чем вызвал у наркома раздражение и даже обиду.

Крупная французская военная миссия из Румынии, направлявшаяся домой во Францию (в результате фактического выхода Румынии из войны), находилась в это время в Москве и насчитывала несколько сотен офицеров. Садуль очень надеялся, что некоторых из них удастся оставить в России и привлечь к организационной работе. Именно поэтому он сразу же постарался заручиться американской поддержкой в преодолении предвзятости Троцкого по отношению к французам. Для этого Садуль отправился к Риггсу (которого описал в одном из своих писем как «великолепного парня и франкофила, которым легко управлять») и убедил его (или посчитал, что убедил) в том, что использование французских офицеров станет единственным реальным решением.

Утром 20 марта Риггс и Садуль отправились на встречу с Троцким. В этом случае Риггс, очевидно, поддержал предложения Садуля, по крайней мере, в том, что касается привлечения французских офицеров. В любом случае Садуль, энтузиазм которого – как и у Робинса – часто преобладал над правильностью понимания, вышел от Троцкого уверенным, что эти французские офицеры станут теперь считаться ближайшими соратниками большевиков, их кабинеты будут находиться рядом с кабинетом наркома, а сами французы начнут выступать в роли своего рода единого военного «мозгового центра» и оперативно-планового отдела.

На следующий день, 21 марта, выступая в Моссовете, Троцкий публично заявил о необходимости создания современной армии численностью от 300 000 до 500 000 человек, описав множество проблем, встающих в этой связи перед руководством страны. В тот же день Троцкого снова посетил Риггс и после уточняющей беседы побудил наркома представить Рагглзу (как главе американской военной миссии в России) письменное пожелание об американской помощи «в работе по реорганизации страны, которую собирается осуществить советское правительство». Письмо содержало просьбы о выделении экспертов для оказания помощи в восстановлении эффективности железнодорожной сети и назначении офицера связи «для изучения военных вопросов». Однако в этом обращении не было ни слова о каких-либо военных специалистах для обучения и проведения инспекций[55]. Очевидно, Садуль к этому времени уже высказал свое мнение, что такого рода помощь должна быть оказана в первую очередь за счет ресурсов крупного французского военного контингента, пока находившегося в городе.

Судя по всему, Риггс одобрял использование французских военных советников, но считал, что в их числе должны присутствовать и американские эксперты. Передавая письмо Троцкого Рагглзу, он настоятельно рекомендовал американскому правительству также направить «инспекторов» (термин, который, по-видимому, означал военных советников или инструкторов).

Теперь настала очередь Рагглза отступить. Французская военная миссия, как сообщил Фрэнсис 22 марта Госдепартаменту, «…приняла предложение правительства и назначила офицеров для инспекции новой армии. Риггс… настоятельно рекомендует нам поступить аналогичным образом, но Рагглз пребывает в нерешительности, поскольку он не вполне уверен, что новая армия будет предназначена для сопротивления немцам».

Госдепартамент тем временем питал опасения еще более серьезные, чем полковник Рагглз. 23 марта Лансинг проинформировал Фрэнсиса, что имеет один отчет, «…предполагающий, что советские лидеры, обратившиеся за военной помощью, подозреваются, что действуют по приказу немецкого штаба с целью отвлечь усилия Антанты от Западного фронта».

Было запрошено мнение Фрэнсиса.

26 марта Фрэнсис откровенно ответил Лансингу, что его самого раздирают противоречивые чувства. Посол признался в собственном потрясении от свидетельств советско-германского взаимопонимания, о чем свидетельствуют документы, обнаруженные в Петрограде Эдгаром Сиссоном, генеральным директором иностранной секции Комитета общественной информации в России. Фрэнсис считал, что и Сиссон, и его преемник Артур Баллард убеждены в правильности этого тезиса[56], однако Робинс, как отмечал посол, продолжал утверждать об абсурдности подобного предположения. «Вероятно, и на Сиссона, и на Робинса повлияли, – философски заключил Фрэнсис, и довольно точно, – гордость за свои мнения и взаимная неприязнь».

В следующие дни отчеты Риггса и Робинса, а также упоминания Садуля на эту тему в личной переписке светились радостью и оптимизмом. 24-го числа Садуль заявил, что генерал Лаверн уже был полностью убежден в возможности и необходимости оказания помощи союзниками по реорганизации русской армии, 25-го – Риггс сообщал, что 38 офицеров (предположительно французских) назначены для оказания помощи в организации Красной армии, а итальянцы собирались направить в Россию 10 специалистов прямо из Италии; 26-го – Садуль написал, что «сотрудничество по реорганизации» уже началось (все это Робинс подтвердил в послании Фрэнсису 27 марта).

Тем временем Фрэнсис и Рагглз в Вологде пытались дать хоть какой-то ответ на запрос Троцкого о железнодорожных специалистах и офицере военной связи. Фрэнсис телеграфировал Стивенсу (через консулов в Харбине и Владивостоке), чтобы тот немедленно отправил в Вологду шесть подразделений инженеров-железнодорожников, но Госдепартамент, до сведения которого дошло это сообщение, сразу же встревожился таким вмешательством в дела железнодорожной миссии. 26 марта Лансинг попросил Фрэнсиса уточнить, какие именно конкретные задачи будут стоять перед этими железнодорожниками и на каких именно дорогах они станут работать. В конце концов, их услуги не должны в конечном счете послужить облегчению связи между Германией и Россией. Кроме того, первоначальное соглашение с Временным правительством предусматривало, что миссия должна содержаться российской стороной. Но готовы ли были большевики взять на себя это обязательство?

На этот запрос посол выразил уверенность, что советское правительство готово гарантировать: эти люди не будут использованы в интересах Германии, а он, Фрэнсис, берет ответственность на себя. 29 марта он телеграфировал о крайней необходимости увеличить пропускную способность Транссибирской магистрали на случай возможных чрезвычайных ситуаций.

Госдепартамент, по-прежнему так и не убежденный доводами посла, все-таки дал Стивенсу разрешение на отправку специалистов. Однако после высадки японцев 5 апреля даже сам Фрэнсис пришел к выводу, что ситуация изменилась, и 9-го числа посоветовал Госдепартаменту не отправлять их до тех пор, пока отношения с советским правительством не будут «лучше определены»[57].

В дополнение к усилиям по отправке инженеров-железнодорожников в европейскую часть России по просьбе Троцкого посол, действуя под свою личную ответственность, уполномочил Рагглза обязать Риггса присоединиться к французам и итальянцам в оказании помощи по реорганизации. При этом Фрэнсис дал весьма любопытное объяснение своим мотивам. В телеграмме от 26 марта он отметил, что, по его мнению, обновленная армия не предназначена для противостояния с Германией, а ее реальной целью станет «сопротивление всем существующим правительствам и продвижение социализма во всем мире». Тем не менее реорганизованные вооруженные силы давали «единственную надежду на спасение европейской России от немцев». «Реальной и конфиденциальной причиной» для американского сотрудничества было то, что «…[реорганизованная] армия может быть надлежащими методами выведена из-под контроля большевиков и использована против немцев и даже [против] ее создателей, если [они] окажутся… союзниками Германии». «…Я не собираюсь раскрывать последнюю причину Робинсу или Риггсу», – добавил посол.

Другими словами, причиной, по которой Фрэнсис санкционировал военное сотрудничество с советским правительством, был расчет, не разглашаемый Робинсу, что, как только новая армия будет создана при содействии союзников и с использованием ряда старших российских офицеров, она может стать самостоятельной силой для защиты не только от немцев, но и от самих большевиков, если их лидеры – что он все еще считал вполне возможным – окажутся немецкими агентами.

В конце концов из этого опрометчивого и неискреннего одобрения посла ничего не вышло: Рагглз, вместо того чтобы действовать в соответствии с указаниями Фрэнсиса, предпочел перестраховаться, запросив политическую директиву у военного министерства, которому непосредственно подчинялся. Министерство ответило, что заявление о политике правительства по этому вопросу будет направлено Госдепартаментом непосредственно Фрэнсису. Круг замкнулся, оставалось только ждать, а Риггс был вынужден воздержаться от дальнейших дискуссий с Троцким о возможности американской военной помощи.

29 марта к маленькой дипломатической колонии в Вологде присоединились посол Франции Жозеф Нуланс и сопровождающие его официальные лица. Следует напомнить, что Нуланс был настолько убежденным антисоветчиком, насколько Садуль придерживался принципа союзническо-советского сотрудничества. Более того, он с большим подозрением относился к Садулю и возмущался его деятельностью. Садуль энергично отвечал послу взаимными «теплыми» чувствами[58] и с благодарным облегчением воспринял его отсутствие при попытке покинуть Россию в конце февраля. «Да будет благословен попутный ветер, – восторженно писал Садуль в середине марта, – который перенес месье Нуланса в Финляндию». Теперь, как и следовало ожидать, противостояние посла военному сотрудничеству, так усердно продвигаемому Садулем, немедленно дало о себе знать [59].

По приезде Нуланса Фрэнсис сразу же (31 марта) организовал обед в его честь, на котором присутствовали главы миссий Италии и Сербии (временный поверенный в делах Великобритании Линдли отсутствовал: он еще не прибыл в Вологду). Рассмотрев на нем сложившуюся ситуацию в целом, причем деятельность военных и неофициальных представителей в Москве была подвергнута самому скептическому анализу, главы миссий признали необходимость разработки общего обоснования, определяющего единую позицию как представителей в Вологде, так и в Москве. Достижение общего согласия, насколько это понимал Фрэнсис, заключалось в необходимости выведать у большевиков их отношение к союзникам в целом, и в частности – позицию в отношении интервенции. Послы Франции и Италии считали, что первым шагом должны стать требования прекращения нападок на страны альянса в подконтрольной прессе и отмены декрета от 3 февраля 1918 года об отказе от долгов бывших российских правительств (как царского, так и Временного) Центральным державам. Кроме того, московские дискуссии о военном сотрудничестве придавали чувство дискомфорта и вызывали опасения, что ситуация выходит из-под контроля. В частности, главы миссий были обеспокоены полученной информацией о намерении продолжить практику избрания командиров солдатскими комитетами. Представители союзников единодушно осудили эту систему, как неработоспособную с точки зрения надлежащей военной дисциплины, поэтому приняли решение дать указание военным атташе в Москве прибыть в Вологду для совещания с руководителями миссий.

О результатах этой встречи с коллегами Фрэнсис доложил в Госдепартамент, не забыв и о франко-итальянском предложении об отмене декрета, аннулирующего долги бывших российских правительств. По мнению самого посла, действительно пришло время об этом задуматься.

Военные атташе сразу выехали в Вологду. Совещания этих офицеров вместе с собравшимися дипломатическими руководителями состоялись 2 и 3 апреля. Итогом этих обсуждений стал некий «процедурный протокол» следующего содержания:

«Послы Америки, Франции и Италии собрались сегодня, 3 апреля, вместе с главами миссий, военными атташе и капитаном британской армии Гарстеном для изучения ситуации. Они единодушно пришли к следующему мнению:

1. Вмешательство Японии более чем когда-либо необходимо для борьбы с Германией.

2. Такое вмешательство не возымеет своего полного эффекта, если не примет характер межсоюзнической интервенции и не убедит большевистское правительство с этим согласиться, поскольку в противном случае возникнут определенные риски.

3. У союзных деятелей, поддерживающих контакты с Троцким, сложилось впечатление, что, вероятно, можно было бы склонить его к согласию на японскую интервенцию.

4. Принимая во внимание эти факты, послы сочли целесообразным придерживаться принципа, установленного главами миссий и военными атташе, о сотрудничестве союзников в организации русской армии против Германии, при условии что окончательное соблюдение этого принципа будет отложено до рассмотрения проектов соответствующих декретов.

Необходимо проведение промежуточных переговоров с целью получения гарантий истинных целей большевистского правительства в отношении союзников. Под этими гарантиями понимаются:

принятие японской интервенции;

предоставление союзникам по крайней мере тех же преимуществ, привилегий и компенсаций, которые Россия предоставила Германии по Брест-Литовскому мирному договору».

Следует отметить, что в ходе этих дискуссий Нулансу удалось сделать так, чтобы дальнейший прогресс в деле военного сотрудничества зависел от выполнения трех предварительных условий:

1. Чтобы указы о создании новой армии гарантировали соблюдение адекватных дисциплинарных норм.

2. Чтобы советское правительство распространило на союзников все льготы, обещанные Германии в рамках Брест-Литовского договора.

3. Чтобы советское правительство согласилось на японскую интервенцию.

После возвращения военных атташе в Москву Госдепартамент отреагировал на отчет Фрэнсиса о состоявшейся обеденной встрече. Лансинг включил в свой ответ заявление о политике военной помощи, однако отправил его Рагглзу, прибавив, что о содержании вовсе не нужно знать послу:

«…Госдепартамент расценивает любые голоса за военное сотрудничество с Россией как грубую ошибку. Это сотрудничество нисколько не влияет на политику большевиков, но играет на руку немецкой пропаганде. В связи с этим не давайте обещаний военной поддержки. Наше правительство находится в противоборстве с Центральными державами, пытаясь оградить свободные страны, малые и великие, от господства германского милитаризма. То, что мы хотим помочь России, уже ясно. Но при этом Департамент согласен с вашими общими оценками большевиков и одобряет решение еще раз перепроверить их цели, прежде чем давать положительные рекомендации».

Причина этого сообщения неясна, но все же относительно объяснима. Упоминание факта, что правительство Соединенных Штатов «противоборствует» с Центральными державами, защищая свободные страны от немецкого милитаризма, плюс ссылка на его цель – поддержать Россию, очевидно, должна была указывать на то, что лучший способ, которым Америка могла бы защитить огромную страну от немецких посягательств, – помочь победить ей в войне на Западе. Подразумевалось (хотя и не заявлялось открыто), что Соединенные Штаты еще не были убеждены в том, что помощь, оказанная большевикам в создании новых вооруженных сил, будет эффективной для предотвращения попадания России в руки Германии.

Это указание, естественно, положило конец любому дальнейшему участию Риггса в московских дискуссиях о военной помощи[60].

Переговоры между другими союзными державами и наркоматом Троцкого, направленные на оказание союзнической военной поддержки, вскоре также полностью прекратились.

Условий, выдвинутых на Вологодском совещании 3 апреля, и личного влияния Нуланса оказалось достаточно, чтобы предотвратить любой дальнейший прогресс в этом направлении по инициативе союзников.

Между тем нет никаких свидетельств, что советские власти достаточно серьезно отнеслись к переговорам на эту тему, в первую очередь являющимся результатом энтузиазма Робинса и Садуля. У представителей союзников, по-видимому, как и в других случаях, сложилось сильно преувеличенное и сверхоптимистичное впечатление о том, что на самом деле было на уме у большевиков. В 1925 году Троцкий вспоминал встречу, на которой Садуль представил ему офицеров союзнических военных миссий в России с целью «установления контакта»: «Моя единственная цель в этих переговорах заключалась в получении военного снаряжения (в то время мы не знали о состоянии наших собственных запасов)… Но переговоры ни к чему не привели. Почему? Потому что Лаверн „очевидно“ получил инструкции из Парижа, что предстоящая борьба должна вестись против большевиков, а не вместе с ними».

В автобиографии, опубликованной в 1930 году, Троцкий продолжал рассказывать, как Лаверн предоставил в его распоряжение двух штабных офицеров, которых можно было считать «более компетентными в военном шпионаже, нежели в военном администрировании». Даже сам Троцкий не выделил времени ознакомиться с их отчетами. Вспоминая вместе с Садулем случай, когда последний представил ему офицеров союзников для оказания помощи наркому в организации новой армии, они не могли сдержать «смущенного смеха»: «Мы буквально не знали, что сказать друг другу».

Конечно же, все это было далеко от восторженных надежд и мечтаний, которые Робинс и Садуль хотели бы вложить в возможность помощи союзников.

Возможность интервенции по советскому приглашению

Если первая из двух главных надежд, характеризовавших попытки советско-союзнического сближения в марте и апреле 1918 года, упиралась в согласие большевистских лидеров на сотрудничество в вопросе восстановлении русской армии, то вторая заключалась в возможности «приглашения» коммунистами сил союзных государств в Россию для фактической интервенции. Обе концепции тесно связывались и часто переплетались в мыслях и дискуссиях участников этих драматических событий и, вполне возможно, рассматривались как единая тема. Но пункты, поставленные на карту в этих двух вопросах, существенно различались, и по этой причине предпочтительнее рассмотреть их отдельно.

Следует напомнить, что возможность интервенции с согласия большевиков, как и возможность военного «сотрудничества», стали предметом обсуждения в разгар чрезвычайных тревог и вражеских вылазок, которыми были отмечены последние дни февраля и первые два-три дня марта, что, в свою очередь, связывалось с возобновлением немецкого наступления на Россию и ратификацией Брест-Литовского договора. Локкарт, телеграфируя из Петрограда в первых числах марта, внушал своему правительству надежду на то, что, если союзники воздержатся от самостоятельных действий, возможно, удастся получить прямое приглашение от советских лидеров английскому и американскому правительствам «к интервенции Владивостока, Архангельска и т. д.». Отметим и любопытное обстоятельство, что Троцкий был вынужден отправить 1 марта телеграмму Мурманскому Совету с указанием «принимать любое сотрудничество со стороны миссий союзников». В кругах союзников это было истолковано как выражение советского согласия на предварительную высадку в этом городе.

С особым рвением предположение, что интервенция может быть осуществлена по соглашению с советским правительством (или по приглашению), прозвучавшее как раз во время начала великого немецкого весеннего наступления, было воспринято британцами. Это была вполне естественная реакция на любую выдвигаемую идею, позволившую бы удержать большее количество немецких войск на Восточном фронте.

Здесь снова необходимо учесть, что в период, предшествовавший окончательной ратификации Брест-Литовского договора, надежды такого рода являлись отчасти оправданными. На этом этапе никто не знал, действительно ли договор будет ратифицирован и взаимно соблюдаться. В дни наивысшей напряженности, предшествовавшие ратификации, советские лидеры указывали – если немцы продолжат наступление и попытаются свергнуть их силой оружия, большевики, в качестве последнего и отчаянного средства, рассмотрят возможность принятия военной помощи союзников. Неудивительно, что в ходе англо-французских дипломатических дискуссий, проходящих в Лондоне в середине марта (непосредственно перед ратификацией договора), Бальфур высказался в пользу отсрочки вмешательства в надежде призыва к японской интервенции, исходящего от самих русских. На самом деле даже эта надежда, какой бы обоснованной она ни казалась в свете отчетов Локкарта, в целом являлась весьма призрачной и иллюзорной. В связи с мурманским инцидентом, как мы уже отмечали, ЦК большевиков никогда серьезно не рассматривал вопрос о молчаливом согласии на какое-либо фактическое передвижение союзных войск по советской территории. Нет никаких оснований полагать, что Ленин когда-либо одобрил бы действия подобного рода (за исключением крайней необходимости тотального немецкого нападения).

В этих обстоятельствах можно было бы подумать, что, как только Ленин вынудил своих несговорчивых товарищей принять «позорный мир» и договор был ратифицирован, все разговоры о вмешательстве союзников с согласия большевиков прекратились бы. Однако это не так. В ходе интенсивных бесед, которые Троцкий вел с Робинсом, Локкартом, Садулем и военными представителями союзников уже после ратификации, нарком продолжал обсуждать эту тему таким образом, чтобы создать впечатление существования реальной возможности согласия на военное вмешательство союзников при определенных условиях. Эти условия уже упоминались по меньшей мере дважды: в конце марта и 7 апреля. В первом случае это произошло при разговоре Троцкого и Садуля. Троцкий определил условия следующим образом (у нас есть только отчет Садуля, и мы должны учитывать его страстное желание увидеть пользу от соглашения между советским правительством и союзниками):

1. Интервенция должна быть осуществлена не исключительно японцами, а союзными державами, действующими сообща.

2. Она должна быть строго военной, то есть не должно быть никакого вмешательства во внутриполитические дела России, никакого заигрывания с оппозиционными группами, как это произошло на Украине и в казачьем Придонье.

3. Японцы должны точно указать, какие аннексии, контрибуции и другие уступки захотят получить от России.

Последнее условие, подразумевающее, что цели Японии носили чисто хищнический характер, безусловно, несло оскорбительный подтекст для Токио. Казалось, что в ранний период своего существования большевики получали удовольствие от формулировок при обращениях к «империалистическим» правительствам. Как только появлялась возможность, они непременно подчеркивали, что последние руководствуются наихудшими мотивами из всех возможных и не отвечают по существу.

В «долгой и бурной дискуссии», проведенной Троцким с военными представителями сразу после получения известия о высадке японцев (7 апреля), он, по-видимому, добавил еще два условия к трем вышеупомянутым. Одно из них заключалось в том, что в военных вопросах сотрудничество должно сохранять «лояльность», даже в случае отсутствия политического признания советской власти. Это, по-видимому, относилось к различным обсуждаемым формам военной помощи, за исключением прямого вмешательства. Второе, весьма любопытное по сути, гласило, что вмешательство должно служить интересам как России, так и союзников, при этом последним следует «изучить возможность территориальных и экономических уступок на дальневосточных территориях». Что это означало и кому должны были быть предоставлены эти уступки, совершенно неясно.

Одновременно Троцкий неоднократно подталкивал в этом направлении и Локкарта и, похоже, был даже еще более оптимистичен в своих предложениях. 28 марта Локкарт сообщал, что в ходе дискуссии накануне Троцкий сам упомянул «возможность отправки союзных войск в Россию через Сибирь», упомянув при этом желание России принять помощь союзных стран теперь, когда она вовлечена в борьбу не на жизнь, а на смерть. «При условии гарантий союзников по определенным пунктам и присутствия их вооруженных сил, – телеграфировал Локкарт, – Троцкий не имеет возражений против японских войск. Отношение большевиков к союзникам совершенно изменилось, причем изменилось осознанно. Это изменение, конечно, связано с необходимостью вести боевые действия…»

Последнее, конечно, относилось к убеждению Троцкого в том, что передышка продлится недолго. Дополнительную поддержку в этом направлении Локкарт получил в первых числах апреля от представителя финского коммунистического правительства в Москве Токоматта, который считал, что советскому руководству придется принять помощь от союзников, потому что «они ни на что не могли надеяться со стороны врага». 13 апреля у британца состоялась очередная беседа с наркомом, после которой он процитировал Троцкого в своем отчете в Лондон, как признавшего, что рано или поздно Россия будет вынуждена воевать с Германией и помощь союзников станет более ценной, когда настанет это время: «Троцкий… предложил союзным державам как можно скорее представить полное и надлежащее заявление о поддержке, которую они в состоянии предложить, и о гарантиях, которые они могли бы предоставить. Нарком полагает, что, если будут достигнуты удовлетворительные условия, было бы необходимо и желательно прийти к соглашению».

В дальнейшей беседе 8 мая, касающейся ситуации в Мурманске, Троцкий сказал (согласно отчету Локкарта в министерство иностранных дел), что его правительство вполне готово достичь договоренности с союзниками по общим уже обозначенным направлениям, и выразил сожаление по поводу неготовности мнения союзников в более конкретной форме.

Следует отметить, что на протяжении всех этих дискуссий Троцкий казался одержимым уверенностью, что возобновление полномасштабных военных действий с немцами будет неизбежно и неотвратимо. Обсуждение возможности интервенции по приглашению (или по согласию) фактически примерно совпадает с периодом, прошедшим между ратификацией Брест-Литовского договора и возобновлением официальных германо-советских контактов в мае, когда большевики стали сильно сомневаться в прочности брестских договоренностей. Идея принятия помощи союзников в конечном счете была отвергнута главным образом из-за того, что в ходе контактов с немцами выяснилось: какими бы неудовлетворительными эти отношения ни оставались, у немецкой стороны не было намерения использовать свои силы в России для уничтожения советского режима. В дополнение к этому имело место и растущее ухудшение отношений между правительствами союзников и большевиками, начавшееся в конце апреля (в основном в результате влияния и деятельности Нуланса), о котором еще предстоит рассказать в последующих главах.

Таким образом, к началу мая идея вмешательства по советскому приглашению (или, по крайней мере, по согласию) в значительной степени утратила реальность, которой когда-либо обладала, а к середине мая даже Локкарт признал, что момент упущен.

С этого времени идея перестала серьезно обсуждаться в Москве. Если она и умирала медленнее, чем в кругах западных союзников, то только потому, что там медленнее осознавали перемену, происшедшую в положении в Москве. Тем не менее, пока это продолжалось, вера в реальность такой возможности оказывала большое влияние как на местном уровне, так и на обсуждение проблемы интервенции в столицах союзников.

Фрэнсис, например, был очень этим тронут. Хотя посол никогда не разделял безоговорочного оптимизма Робинса и Садуля, он был убежден, что возможность вмешательства по приглашению – это то, ради чего стоит работать, и вся его позиция и личная политика с момента ратификации Брест-Литовского договора до начала мая основывались на этом расчете[61]. В этом отношении следует отметить, что Фрэнсис следовал советам не только Робинса, но и своих собственных официальных представителей – Рагглза и Риггса. Оба они, по-видимому, верили, что советская просьба об интервенции носила реальный характер и могла бы быть легко реализована, если союзники всерьез пожелали, чтобы это произошло[62].

С другой стороны, Генеральное консульство в Москве никогда не поддерживало тезис, что вмешательство по приглашению было реальной возможностью. Саммерс выступал за интервенцию без согласия большевиков и полагал, что совместное предприятие такого рода «приветствовало подавляющее большинство россиян». Но он никак не поощрял веру в возможность побудить советское правительство к обращению к союзникам с такой просьбой или что эта просьба того стоила, даже если бы она была возможна.

Именно британское правительство больше всего пострадало от перспективы интервенции с согласия большевиков. В течение апреля и мая свидетельства британского мышления по проблеме интервенции и официальная британская переписка с правительствами других союзных стран были пронизаны этим предположением. Вера в то, что такая возможность была реальной, на фоне безвыходной ситуации на Западном фронте во многом объясняла настойчивость и безотлагательность, с которыми британцы продолжали агитировать за интервенцию вплоть до конца мая.

Британцы практически были единственным среди союзных государств, озабоченных подобной возможностью: французам и итальянцам перспектива интервенции вообще никогда не нравилась. Французы по большому счету были не прочь обсудить вмешательство с официальным Вашингтоном, если существовала хоть какая-то вероятность, что эти переговоры могли бы склонить Вильсона к принятию интервенции в принципе. Но при этом они предполагали, что вмешательство должно произойти без согласия большевиков и предпочтительно с целью свержения советского правительства.

Что же касается Вильсона, он ни разу не проявил ни малейшего интереса к такой возможности. Это был единственный момент, в котором он не согласился с Хаусом, впечатленным предположением, что советское приглашение может быть получено, и считал полезным такой вариант рассмотреть. Главной причиной отсутствия энтузиазма у Вильсона, без сомнения, было его отвращение к интервенции в целом исходя из убеждения, что это не послужит серьезной военной цели и настроит российский народ против Америки. По мнению президента, именно этот последний эффект, несомненно, будет достигнут, даже если советское правительство обратится с просьбой о принятии мер – возможно, даже еще в большей степени.

Японское правительство также не проявило никакого интереса к возможности «советского приглашения». Если уж влиятельные в дальневосточном регионе японцы испытывали опасения по поводу вступления в Сибирь по соглашению с западными союзниками, у них тем более не было желания видеть свою свободу действий через ограничительную призму каких-либо договоренностей с советским правительством. Даже если бы они и проявили готовность рассмотреть эту альтернативу, то о принятии условий, названных Троцким, не могло идти и речи. В середине апреля заместитель министра иностранных дел в Токио сказал французскому послу (прекрасный пример дипломатического двуличия), что, хотя Япония, конечно, была бы готова дать гарантии, что не будет вмешиваться во внутренние дела России, лично он считает, что «[гарантии]… не следует формулировать с чрезмерной ясностью и точностью, поскольку любое сотрудничество с максималистами будет прямо противоречить намеченной цели, которая заключается в подавлении анархии и борьбе с немцами…».

Предположение о реальной возможности интервенции союзников по советскому приглашению (или согласию) не только сыграло важную роль в обсуждении проблемы интервенции правительствами союзников весной 1918 г., но и впоследствии стало центральным фактором упреков, которые так часто выдвигались в адрес союзных правительств со стороны либеральных или левых кругов Запада. Суть этих упреков сводилась к тому, что они – либо по недальновидности, либо по мотивам империалистической жадности – отвергли вполне приемлемую альтернативу интервенции, но предприняли ее позже, уже вопреки желанию большевиков и при их сопротивлении[63]. Особенно сильное впечатление произвело письмо, написанное Локкартом Робинсу 5 мая, призванное укрепить позиции Робинса в дальнейших дискуссиях с Фрэнсисом. В этом письме Локкарт перечислил пункты, по которым Троцкий пошел навстречу правительствам союзников, и сделал вывод, что «политика вмешательства при сотрудничестве и согласии большевистского правительства вполне осуществима». Робинс привез его домой в Соединенные Штаты, где оно было показано ряду людей и усилило подозрения, которые уже возникали во многих умах относительно обоснованности политики союзников по отношению к России. Сенатор Хайрам Джонсон, выступая в сенате 12 декабря 1918 года, задал администрации риторический вопрос, правда ли, что «советское правительство сотрудничало в оказании помощи союзникам и что вмешательство по согласию с большевиками было осуществимо еще 5 мая 1918 года?».

Шесть лет спустя анонимный автор книги «Архангельск: война Америки с Россией», горького рассказа об Архангельской экспедиции из первых рук, отмечал: «…Ни один представитель администрации или кто-либо другой так и не ответил и даже не пытался ответить на этот вопрос».

В этих обстоятельствах неплохо бы выяснить (в интересах ясности на протяжении оставшейся части этого повествования), какова именно была авторитетная советская точка зрения по этому вопросу, а для этого лучше всего обратиться к позиции и мнениям самого Ленина.

Взгляды Ленина на комплекс проблем, влияющих на отношения советского правительства с союзниками на рассматриваемом этапе, можно подытожить следующим образом. Положение новой Советской республики было в высшей степени трудным и опасным. Достигнутый «мир» являлся одновременно и обременительным, и крайне нестабильным. Тем не менее он дал большевикам передышку, имеющую огромное значение, поскольку она давала возможность укрепить новую структуру власти внутри страны и, возможно, использовать таким образом враждебность и соперничество различных «империалистических» держав для отсрочки (если не предотвратить навсегда), репрессии и нападения любой из них на слабую и борющуюся советскую власть. Само советское правительство, расценивающее эту передышку как единственную реальную надежду на спасение, не имело ни малейшего намерения возобновлять военные операции против немцев. Таким образом, нестабильность Брест-Литовского мира не заключалась в каких-либо скрытых намерениях советской стороны. Опасность для России заключалась в двух вероятных возможностях развития событий. Первая состояла в том, что немецкая партия войны, соблазненная сиюминутной слабостью России и подстрекаемая немецкими капиталистами с их ненавистью к социализму и жаждой грабежа, победит в Германии и будет настаивать на разрыве мирного договора и попытке полного завоевания и порабощения России. Во втором случае на Дальнем Востоке, где жестокое нападение «империалистов» на советскую власть до сих пор предотвращалось только соперничеством и подозрениями между американцами и японской буржуазией, эти две последние силы могли прийти к своего рода соглашению о разделе добычи, что позволило бы им наброситься на Советскую Сибирь и удовлетворить свои экономические аппетиты за счет России.

По мнению Ленина, из этих оценок вытекали три основных и главенствующих вывода. Во-первых, реальная надежда Советской республики на «постоянную» передышку и выживание заключалась только в созревании и окончательном осуществлении социальной революции на Западе. Во-вторых, сохранение передышки, от которой теперь зависело выживание Советской республики, висело как на волоске в зависимости от продолжения военных действий и соперничества между великими империалистическими державами, а это означало, среди прочего, продолжение великой войны. В-третьих, единственно возможная и правильная политика советского режима в этих обстоятельствах заключалась в том, чтобы маневрировать, отступать и выжидать своего часа.

Под «маневрированием» Ленин подразумевал быстрое и искусное тактическое изменение позиции, а также использование противоречий и соперничества между различными «империалистическими» врагами. Слово «отступать» использовалось им не в буквальном военном смысле, а в широком политическом значении. Имелось в виду, что, хотя человек должен делать все, что в его силах, для предотвращения посягательств на Советскую республику со стороны «империалистических» правительств, он не должен позволять заманивать себя на позиции, которые вынудили бы его встать и принять настоящий бой не на жизнь, а на смерть на неравных условиях с заведомо превосходящим противником. Таким образом, Ленин имел в виду, что «отступление» следует использовать, если невозможен никакой другой путь, кроме самоубийственного сопротивления (никакого героизма, никаких романтических и безумных поступков, сохранение любой ценой самого существования советской власти, пусть даже на ограниченной территории). Наконец, в выражение «выжидать» Ленин вкладывал значение «проявления терпения в течение опасного периода, пока распространение мировой революции не выдержит давления».

Резюмируя вышесказанное, следует обратиться к ленинской работе «Шесть тезисов об очередных задачах Советской власти», написанной 30 апреля и 3 мая 1918 года. Это дает хорошее представление о контексте, в котором Ленин использовал перечисленные выражения, и о языке, которым он излагал свою позицию:

«Международное положение Советской республики в высшей степени трудное и критическое, ибо самые глубокие и коренные интересы международного капитала и империализма побуждают его стремиться не только к военному натиску на Россию, но и к соглашению о дележе России и удушении Советской власти.

Только обострение империалистской бойни народов на западе Европы и империалистское соревнование Японии и Америки на Дальнем Востоке парализует или сдерживает эти стремления и то лишь отчасти и лишь на известное, вероятно, короткое время.

Поэтому обязательной тактикой Советской республики должно быть, с одной стороны, крайнее напряжение всех сил для быстрейшего экономического подъема страны, повышения ее обороноспособности, создания могучей социалистической армии; с другой стороны, в международной политике обязательна тактика лавирования, отступления, выжидания до того момента, когда окончательно созреет международная пролетарская революция, зреющая теперь быстрее, чем прежде, в целом ряде передовых стран» (Ленин В.И. ПСС. 5-е изд. Т. 36. С. 277).

Читатель заметит, что в этой базовой формуле нет ни малейшего намека на веру в то, что с советской точки зрения было из чего выбирать, морально и политически, между двумя «империалистическими» лагерями, участвовавшими тогда в мировой войне, ни малейшего основания для какого-либо обоснования, которое допускало бы приглашение войск одной из империалистических держав на территорию России в качестве противовеса другой. Если бы Ленин рассматривал это как одну из вероятных альтернатив, открытых для советской политики, он, несомненно, будучи идеологически последовательным человеком, сформулировал бы положение, на основе которого занял свою позицию таким образом, что учитывал такую возможность. Но ничто из того, что он сказал, не только в процитированном заявлении, но и в других упоминаниях о международных делах в течение рассматриваемых недель, при любом напряжении воображения не могло быть воспринято как подготовка его последователей к возможности любого подобного шага. То, что нужно стравливать противников друг с другом, действительно было неотъемлемой частью его концепции, однако предположение, что большевистский лидер мог пригласить вооруженные силы одной из империалистических держав на советскую территорию с целью противопоставить их силам другой, явно обречено на провал. Это было нечто такое, о чем можно было подумать (если вообще можно было подумать) только в условиях самой страшной чрезвычайной ситуации и катастрофы, то есть в том случае, если передышка уже закончилась в результате какого-то внешнего действия.

Но этого еще не произошло, и из мышления Ленина ясно следует, что он был категорически против любой советской политики, которая каким-либо образом ставила бы под угрозу сохранение передышки, но именно этот эффект был бы достигнут в случае приглашения союзникам вмешаться в дела России в любой форме.

В «Тезисах о современном политическом положении», написанных Лениным 10 мая и обсужденных на заседании ЦК РКП(б) 12–13 мая, большевистский лидер высказался еще более ясно: «Отнюдь не отказываясь вообще от военных соглашений с одной из империалистских коалиций против другой в таких случаях, когда это соглашение, не нарушая основ Советской власти, могло бы укрепить ее положение и парализовать натиск на нее какой-либо империалистской державы, мы в данный момент не можем пойти на военное соглашение с англо-французской коалицией. Ибо реальную важность для нее имеет отвлечение войск Германии с Запада, т. е. продвижение многих японских корпусов внутрь Европейской России, а это условие неприемлемо, как полный крах Советской власти. Если бы ультиматум такого рода предъявила нам англо-французская коалиция, мы бы ответили отказом, ибо опасность японского движения может быть парализована с меньшими трудностями (или может быть оттянута на более продолжительное время), чем опасность занятия германцами Питера, Москвы и большей части Европейской России» (Ленин В.И. ПСС. 5-е изд. Т. 36. С. 322).

Садуль, осознавая ту же базовую реальность, не мог скрыть своего удивления, смешанного с удовольствием, по поводу того, что Троцкий был готов обсудить с представителями союзников возможность ввода союзных войск в Россию. «Несомненно, – писал Садуль, – что, когда о таком шаге стало бы известно, немцы… „обиделись“ бы, обратились к большевикам с ворохом ультиматумов, а затем начали бы военное наступление, которое… быстро привело бы их к оккупации Петрограда и Москвы, что означало лишение [советского] правительства огромного числа пролетарских элементов, на которых оно почти исключительно базируется».

Трудно понять с расстояния почти сорока лет, как можно перед лицом этого признания и в свете заявлений Ленина полагать, что существовала серьезная вероятность приглашения союзников. В конце концов, Локкарт и Робинс были умными и искренними людьми, но их надежды несли лихорадочный оттенок многих ошибочных расчетов военного времени. Находясь отчасти в зависимости от русских переводчиков и секретарей, они сами не читали советской прессы и, возможно, не следили так внимательно, как следовало бы, за выступлениями Ленина перед своими соратниками. Наконец, их, несомненно, отвлекли и ввели в заблуждение заявления Троцкого, отражавшие отчасти его больший пессимизм (по сравнению с Лениным) в отношении шансов продлить передышку, а отчасти, без сомнения, его тревожное желание использовать интересы союзников как средство препятствовать японской интервенции.

Глава 6

Чехословацкий легион

…На столе были раскрыты не все карты, и они не будут раскрыты до тех пор, пока страсти всей этой ситуации не утихнут и правде не будет позволено выйти наружу.

Рэймонд Робинс о чешском восстании.

«Большевистская пропаганда». Слушания в подкомитете Судебного комитета. Сенат Соединенных Штатов. 65-й конгресс, 3-я сессия. 11 февраля – 10 марта 1919 года

В развитии событий между союзниками и Россией летом 1918 года не было ни одного фактора, сыгравшего более значительную роль, чем уникальная вооруженная сила, известная впоследствии как Чехословацкий легион. Теперь становится необходимым изучить любопытное происхождение этого формирования и ситуацию, в которой оно оказалось весной 1918 года.

Перед мировой войной в некоторых крупных городах России проживало большое количество чехов и словаков (кроме того, существовало и несколько крупных чешских сельских колоний на Волыни). Недовольство австрийским правлением исторических провинций, романтический национализм которых был отмечен подъемом либерального движения в XIX веке, в сочетании с панславянскими российскими тенденциями послужили созданию связи между Россией и сторонниками чешской автономии. Еще в большей степени проявлялась сентиментальная привязанность к России со стороны словацкой интеллигенции, возмущенной венгерским давлением на собственной родине.

Когда началась мировая война, в российской армии было создано специальное подразделение под названием Дружина, рядовой состав которого состоял преимущественно из чехов-колонистов из чешских колоний в составе Российской империи. Старшие командиры были в основном русскими, но иногда встречались и чехи, служившие кадровыми офицерами в царской армии или же, будучи прикомандированными к этому подразделению, получившие офицерское звание. Дружина принимала участие в сражениях на Восточном фронте как к северу, так и к югу от Карпат и, как правило, использовалась в разведывательной работе.

В ходе войны большое количество чешских и словацких солдат, сражавшихся в составе австро-венгерской армии, либо дезертировали к русским, либо были взяты в плен, причем зачастую между перебежчиками и пленными почти не делали разницы. Руководители чешской колонии в России, а также представители Чехословацкого национального совета, созданного в 1916 году в Париже, настаивали на том, чтобы их объединили с Дружиной в новые чехословацкие силы, которые могли бы принять участие в мировой войне на стороне союзников.

В царский период российское правительство в целом оставалось равнодушным к этим призывам. В Петрограде существовало естественное нежелание поощрять центробежные тенденции где бы то ни было, даже в стане врага. Российская империя, как и империя Габсбургов, была многонациональным образованием. Было ясно, что, если принцип самоопределения восторжествует на землях Дунайской монархии, он легко может распространиться на Россию и вызвать там аналогичное недовольство.

Со свержением царского правительства в феврале 1917 года эти запреты перестали существовать. Временное правительство заняло более благожелательную позицию по отношению к чехам и словакам и разрешило расширить Дружину до целого армейского корпуса за счет быстрого набора в ее ряды военнопленных, а также чехов и словаков, работающих на российских промышленных предприятиях. Это подразделение, широко известное как Чешский корпус, принимало участие – и даже отличилось – в злополучном брусиловском наступлении летом 1917 года. К осени 1917-го Дружина разрослась до такой степени, что состояла из двух полноценных корпусов с несколькими вспомогательными подразделениями.

Профессор Томаш Масарик, будущий президент Чехословацкой Республики, приехал в Россию в мае 1917 года, чтобы объединить чехов и словаков в России в единую фракцию и, по возможности, принять меры для переброски корпуса на Западный фронт. Масарик оставался там в течение всего 1917 года и служил в качестве полномочного представителя корпуса в отношениях с российскими властями. Неблагоприятный исход брусиловского наступления и быстрый распад русской армии, сразу же после него начавшийся, ясно показал, что у чехов больше нет военного будущего на Восточном фронте. Именно поэтому Масарик удвоил усилия, чтобы найти для своих людей какой-нибудь способ покинуть Россию и присоединиться к союзным войскам во Франции. Переговоры об этом шли полным ходом, но в это время как раз произошел захват власти большевиками. Попытка большевиков вывести Россию из войны вместе с разрывом между советским правительством и украинской Радой поставили корпус, дислоцировавшийся тогда на Украине, в крайне неловкое и двусмысленное положение. Чешский корпус немедленно провозгласил нейтралитет перед лицом гражданского конфликта в России, но, будучи единственным многочисленным подразделением на Восточном фронте, сохранившим дисциплину, единство и верность делу союзников, обнаружил, что его позиция вблизи фронта не защищена и – ввиду подавляющего превосходства сил Центральных держав по другую сторону линии фронта – даже опасна.

В декабре 1917 года «автономная чехословацкая армия», состоящая из чехов из западных стран, была признана правительствами союзников в качестве регулярных войск, подчиняющихся французскому верховному командованию. В течение зимы было решено, что Чешский корпус в России должен стать неотъемлемой частью этих вооруженных сил, поэтому, по согласованию с французским правительством, это подразделение должно было быть эвакуировано во Францию, причем как можно быстрее. Будучи в Петрограде, Масарик вел с советскими властями по этому вопросу активные переговоры. Между тем неопределенность, царившая в ходе переговоров с немцами, была такова, что до ратификации Брест-Литовского договора не могли быть достигнуты никакие определенные договоренности. Все это время корпус дислоцировался в районе вокруг Киева, включая и сам город. Сохранив – в отличие от окружающих российских войск – удовлетворительную военную дисциплину, чехов главным образом использовали для охраны военных складов и арсеналов, которые в противном случае, ввиду деморализации российских солдат, были бы брошены на произвол судьбы. Благодаря этому факту и захваченным во время брусиловского наступления трофеям, корпус к тому времени был относительно хорошо вооружен.

Напомним, что с декабря по начало февраля украинская территория, на которой дислоцировался Чешский корпус, находилась под несколько шатким правлением Украинской рады. Далее следует напомнить, что 8 февраля делегаты Рады заключили сепаратный мирный договор с Центральными державами в Брест-Литовске как раз в тот момент, когда их столица Киев пала под натиском большевиков. Эти события еще больше осложнили положение корпуса. Теперь чехи дислоцировались на территории правительства, которое заключило мир с их врагом. Когда несколько дней спустя немцы возобновили наступление на Россию и немецкие сухопутные войска начали проникать на Украину, стало ясно, что нельзя терять времени. Было принято нехитрое решение начать эвакуацию с территории на Украине, а далее искать выход из России через Транссибирскую магистраль и Владивосток. На основании собственных бесед с большевистскими лидерами Масарик получил разрешение на эвакуацию корпуса через Владивосток. Предположив, что главы миссий союзников (покинувшие Петроград 28 февраля) также собираются выехать из России тем же маршрутом, Масарик отбыл из Москвы во Владивосток 6 марта, чтобы, добравшись в Европу через Америку, вплотную заняться организацией переправки целого корпуса.

Тем временем чехам становилось все труднее убыть из Западной Украины. Немецкий натиск оказался настолько стремительным, что отступление корпуса было блокировано на железнодорожном узле Бахмач. В дни, последовавшие непосредственно после отъезда Масарика, начались ожесточенные бои, причем в силу обстоятельств чехи оказались сражающимися бок о бок с украинскими большевиками. С трудом прорвав окружение, они продолжили движение на восток в направлении Курска.

Советское правительство к этому времени только что завершило свой переезд в Москву. В первый день заседания съезда Советов, созванного для принятия решения о ратификации Брест-Литовского договора, СНК нашел время ознакомиться с положением Чешского корпуса. В ходе, должно быть, в данных обстоятельствах очень поспешных и беспокойных обсуждений Совнарком принял официальное решение разрешить корпусу проследовать через Сибирь и покинуть Россию через Владивосток. Это решение было доведено до сведения чехов на следующий же день, 15 марта. Кроме того, командир корпуса и командующий большевиками на Украине Антонов-Овсеенко заключили местный договор о въезде чехов на территорию Российской Советской республики и дальнейшего их транзита на восток. 16 марта Антонов-Овсеенко сделал заявление, в котором признал «братскую помощь», оказанную чехословаками украинскому пролетариату «в их борьбе против империалистических мародеров», и заявил, что большевистские силы «примут в знак дружбы оружие, которое чехословаки оставляют».

Это последнее заявление относилось к важному положению договоренностей, заключенных между чехами и Антоновым-Овсеенко: перед отправкой в Сибирь они должны были сдать большевистским силам часть оружия. Капитуляция осуществилась чешскими контингентами, которые уже достигли Курска в тот самый день, когда об этом заявил сам Антонов-Овсеенко. Первый же поезд с полувооруженными чехами отправился в долгий путь на восток в направлении Сибири и Владивостока.

Сразу после этого начали возникать трудности, но точный их источник остался неясен. Эдвард Бенеш[64] утверждает в своих мемуарах, что отношение советских военных властей изменилось уже 18 марта. Похоже, что по мере продвижения корпуса на восток начались опасения, что «что чехословацкая армия может присоединиться к Семенову или японцам». Представляется вероятным, что заминка в договоренностях объясняется результатом прибытия Троцкого в Москву и его вступления в должность военного наркома 17 марта. Вполне естественно, что он, не участвовавший в поспешном решении от 14 марта и несущий теперь всю полноту военной ответственности, пожелал пересмотреть условия, на которых чешские войска должны были пройти через советскую территорию. Как бы то ни было, теперь стало необходимо провести дальнейшие переговоры в Москве в последующие дни. Пока шли эти переговоры, передвижение корпуса было отложено. Новые переговоры привели к пересмотру советских условий, изложенных в телеграмме, отправленной Сталиным, как наркомом по делам национальностей, Чехословацкому национальному совету 26 марта. Как указывалось в сообщении, советское правительство согласилось на эвакуацию Чехословацкого корпуса через Сибирь, но только на трех условиях:

1. Эвакуация должна начаться немедленно.

2. Российские офицеры, не являющиеся коммунистами, должны быть немедленно сняты с командных должностей.

3. Личный состав корпуса должен действовать не как боевое подразделение, а как группа свободных граждан, имеющих некоторое количество оружия для самообороны от нападения контрреволюционеров.

За этим решением на следующий день последовало заключение в Пензе (куда теперь прибыли передовые эшелоны корпуса) нового и более подробного соглашения с местными советскими военными властями, согласно которому в каждом эшелоне с чехами могла находиться одна вооруженная рота численностью 168 человек, с винтовками и одним траншейным минометом. В соответствии с новым соглашением определенные русские командиры могли сохранять свои должности[65], движение войск возобновилось, и снова длинные поезда товарных вагонов с чешскими солдатами двинулись на восток из центральной европейской части России в сторону Урала и Сибири.

Тем не менее ситуация продолжала сохранять весьма чувствительную деликатность. Чехи, с подозрением относившиеся к добросовестности большевиков и хорошо понимавшие, что, как только оружие будет сдано, они окажутся в их власти, на самом деле сдали не все оружие, которое были обязаны сдать по договору: значительное его количество было сохранено и спрятано по вагонам.

Следующим серьезным препятствием для передвижения стал шок, произведенный в Москве японской высадкой во Владивостоке 5 апреля. Руководители советского правительства опасались, что действия Японии являются предвестником полномасштабной интервенции. В связи с этим они сразу же с подозрением отнеслись к движению чехов на восток. 7 апреля из Москвы последовал очередной приказ приостановить передвижение корпуса по Сибири, хотя несколько дней спустя, когда волнение по поводу действий японцев улеглось, этот приказ отменили.

В любом случае следование чехов по маршруту стало предметом большой напряженности и неразберихи. Различными советскими органами власти, центральными и местными, издавались противоречивые указания, а централизованное чешское командование теперь оказалось широко рассредоточенным. В стремлениях и профессиональных способностях отдельных чешских командиров и советских чиновников мирно урегулировать многие проблемы и инциденты, вызванные переходом корпуса, существовали сбивающие с толку различия. К тому же опасения и подозрения самих чехов теперь быстро росли.

Такое ужесточение чешской позиции имело несколько причин, заслуживающих внимания.

Прежде всего, на чешских офицеров оказывали влияние немногие русские командиры, оставшиеся в корпусе. Ни для кого не было секретом, что, по сути, их взгляды были глубоко антикоммунистическими, и в какой-то степени они поддерживали контакты с подпольными российскими оппозиционными группами. Указанное влияние направлялось на поощрение ужесточения чешской позиции к большевикам. 14 апреля командиры Первой дивизии чешского корпуса, встретившись в Кирсанове (недалеко от Пензы), пришли к тайному решению о невозможности полагаться на какое-либо соглашение с большевиками и согласились, что чехи должны быть готовы при необходимости прорваться силой. Можно предположить, что на это решение, ставшее впоследствии позицией всего корпуса, значительное влияние оказали русские офицеры.

К этому добавлялись интенсивные усилия, предпринимаемые в это время советскими властями по пропаганде среди военнопленных, побуждающей их встать на сторону коммунистов и взяться за оружие в местных отрядах Красной гвардии. Примерно в середине апреля – как раз во время кирсановской встречи – в Москве проходило собрание таких недовольных заключенных (некоторые из делегатов были чехами) с целью обращения к коммунистическому делу как можно большего числа военнопленных в России. Не только на этой конференции, но и на местах нахождения чешских частей, большевики предпринимали интенсивные усилия для проникновения в корпус, отторжения солдат от офицеров, побуждения остаться в России и взять в руки оружие на стороне коммунистов[66]. Подобное поведение советских властей, естественно, вызвало тревогу и негодование среди офицеров корпуса. Кроме того, большевики стремились расколоть рядовой состав на крайне враждебные и антагонистически настроенные элементы. Поскольку офицеры корпуса были хорошо осведомлены, что эти усилия вдохновлялись самими советскими лидерами, совсем не неудивительно, что они крайне подозрительно отнеслись к искренности советских гарантий безопасного проезда во Владивосток и не имели никакого желания разоружать корпус.

Еще один источник подозрительности чехов (он становился все более важным по мере приближения весны) заключался в убеждении (или предположении), что трудности, с которыми сталкивался корпус, являлись результатом давления Германии на советские власти. Подозрение значительно усилилось в конце апреля вследствие прибытия в Москву нового посла Германии графа Мирбаха. Как будет показано в следующей главе, этот тезис не имел под собой оснований, но он проник в корпус и заставил его командиров видеть в каждом советском чиновнике скрытого немецкого агента, а в каждом препятствии, возникающем на пути следования, – вероятное отражение немецких замыслов.

Таким образом, при совершении нелегкого перехода на восток у чехов росло осознание собственной относительной мощи, а мысли о его возможном использовании начинали занимать умы союзных правительств и их представителей в России все сильнее.

Британским специалистам по военному планированию в штаб-квартире Высшего военного совета (примерно во время ратификации Брест-Литовского договора) пришла в голову идея, что мощь чешских подразделений в России можно использовать с пользой либо в связи с японской интервенцией в Сибирь, за которую так ратовали британцы, либо (в качестве альтернативы) в связи с операциями, которые, по их мнению, теперь были необходимы для защиты северорусских портов от немецкого вторжения. 1 апреля британское военное министерство обратилось к Чехословацкому национальному совету (через правительство Франции) и выразило сомнение, что Чешский корпус действительно сможет попасть в Европу через Сибирь, и, следовательно, его следует использовать на территории России. Как указывал Бенеш в своих мемуарах, английские военные власти «…придерживались мнения, что было бы возможно [для корпуса] оккупировать Сибирь в районе Омска или же двинуться на Архангельск, где следовало создать военную базу, из которой поддерживать связь с Сибирью через Пермь. Наконец, предлагался вариант переправиться через Байкал и присоединиться к Семенову…».

Обсудив этот вопрос с начальником французского Генерального штаба и генералом Морисом Жаненом[67], Бенеш ответил Клемансо письмом, в котором выступил против любого изменения планов переброски корпуса во Францию.

Такое видение сохранялось в течение всей весны (до июня) и у Чехословацкого национального совета, и у самого Клемансо. Тем не менее оно не заставило британские военные власти и некоторых французских штабных офицеров отказаться от своей приверженности идее использования корпуса в России. Британская сторона предприняла энергичные усилия на военном уровне Высшего военного совета, чтобы получить санкцию на такую схему использования корпуса. Первым результатом этих усилий стало упоминание чехов в проекте совместной ноты, представленной англичанами постоянным военным представителям союзников примерно в начале апреля. В этом документе, составленном, судя по всему, на основе меморандума, подготовленного бригадным генералом Г.У. Стаддом[68], британские военные стратеги изложили свою концепцию сибирской экспедиции, сгруппированной вокруг японцев, – концепцию, которую они продолжали упорно продвигать, несмотря на сопротивление Вильсона. Документ предусматривал выдвижение экспедиционного корпуса союзников из Владивостока в район Урала, а возможно, и Волги. Японцы должны были сформировать «мобильную базу или ядро» этих сил, но предполагалось, что они будут пользоваться «возможной помощью чешских и других элементов, которую можно будет организовать на месте».

Документ был одобрен Совместной нотой № 20 совета Постоянных военных представителей от 8 апреля. Американский представитель генерал Таскер X. Блисс воздержался от выражения позиции по этому вопросу ввиду убежденности Вильсона, что постоянным военным представителям не следует заниматься политическими вопросами. Несмотря на то что Франция приняла Совместную ноту на военном уровне, само французское правительство и лично Клемансо неизменно выступали против любого отвлечения чехов от скорейшего прибытия во Францию.

Почти сразу после принятия Совместной ноты № 20 была выдвинута новая идея, которая, очевидно, имела единственную цель – добиться продолжения пребывания чехов на территории России, фактически не заявляя об этом. Она заключалась в разделении корпуса по следующему принципу: подразделениям, перешедшим Урал, предписывалось продолжить движение к Владивостоку, якобы для последующей отправки во Францию, а остальным – направиться в порты российского Севера – Мурманск и Архангельск. Цель такой предполагаемой переброски части корпуса на север, как мы вскоре увидим, содержала некоторую двусмысленность. У чехов (а впоследствии и у русских) создалось впечатление, что основной задачей являлась эвакуация этих подразделений во Францию. Однако нет никаких сомнений, что план авторов проекта предполагал возможное затягивание переброски на длительный срок, поскольку тем временем чешские части могли бы пригодиться союзникам для оккупации соответствующих портов и прилегающих районов. В любом случае во французских и британских военных кругах считалось практически само собой разумеющимся, что вскоре потребуются военные шаги, не допускающие попадания северных портовых регионов в руки Германии[69].

К концу апреля эта схема нашла такое мощное одобрение у французских и британских военных властей, что она была вынесена на официальное рассмотрение как на военном, так и на политическом уровнях Высшего военного совета. 27 апреля постоянные военные представители при Совете, собравшиеся в Версале, впервые подробно обсудили – по инициативе Франции – вопрос о будущем Чешского корпуса. Итогом обсуждения стала еще одна Совместная нота № 25, в которой они приняли к сведению состоявшиеся между французским и британским правительствами обсуждения «по вопросу о вывозе чешских контингентов из России» и выразили следующее мнение:

1. Имеются все необходимые средства для обеспечения транспортировки в кратчайшие сроки.

2. Необходимо обеспечить как можно большую быстроту переброски чешских войск, не прошедших восточнее Омска, в Архангельск и Мурманск.

Третий пункт указывал, что в ожидании дальнейшей отправки эти подразделения можно было бы с пользой применить для обороны Архангельска и Мурманска, а также охраны и защиты Мурманской железной дороги.

Аналогичным образом было высказано предположение, что войска, которые прошли Омск, могли бы быть использованы, как уже рекомендовалось в Совместной ноте № 20, для сотрудничества с союзниками в Сибири.

Формулировка этой ноты, а также тот факт, что целых шесть недель спустя ни одно из правительств так и не предприняло серьезных шагов по поддержке судоходства во Владивостоке и в северных портах, очень трудно поверить, что идея разделения корпуса была чем-то иным, нежели неискренним принципом, предназначенным для формального признания возможного вывода чешских частей во Францию, хотя на самом деле она служила для обеспечения их возможного использования на территории России в случае интервенции союзников.

Через несколько дней (2 мая) этот вопрос снова был довольно запутанно поднят на Пятой сессии Высшего военного совета в Аббевиле. Правительственным деятелям союзников представили на рассмотрение Совместную ноту № 25. Клемансо, последовательно придерживающийся позиции скорейшей переброски корпуса на Западный фронт, отнесся к мотивам авторов ноты с большим подозрением. Он не возражал против отправки чешских подразделений через северные порты, но требовал немедленного их убытия во Францию. Исходя из этих соображений Клемансо энергично настаивал на четком обязательстве британцев выделить необходимые суда. Британские представители несколько неохотно согласились сделать все, что в их силах, но выразили пессимизм по поводу шансов найти достаточное количество кораблей. Британский госсекретарь по военным вопросам лорд Милнер стоял на своем: даже в случае с Сибирью следует предусмотреть вывод только части чешских войск и что «…чехам не нужно продолжать движение во Владивосток… им следует задержаться вблизи Омска или Челябинска».

Милнер придерживался позиции, что вполне достаточно, если Высший военный совет просто принял бы Совместную ноту № 25, а все еще неудовлетворенный Клемансо утверждал о желательности изложения результатов обсуждения в более точных выражениях, чем те, которые содержались в ноте. По его настоянию была подготовлена резолюция, призванная прояснить мнения высокопоставленных государственных деятелей по этому вопросу. В конце концов, Совет одобрил как Совместную ноту № 25, так и проект резолюции. На самом же деле резолюция, как и многие другие результаты напряженных обсуждений на многосторонних конференциях высшего уровня, просто отражала противоречивые точки зрения, не пытаясь их примирить, и не вносила никаких разъяснений в политику союзников. Сама же резолюция гласила следующее:

1. Британское правительство обязуется сделать все возможное для организации транспортировки чешских военнослужащих, которые находятся во Владивостоке или на пути в этот порт.

2. Французское правительство берет на себя ответственность за эти войска до тех пор, пока они не будут погружены на борт.

3. Британское правительство обязуется обратиться к господину Троцкому с целью разрешения сосредоточения в Мурманске и Архангельске чешских войск, не принадлежащих к корпусу, следующему из Омска во Владивосток.

Таким образом, итогом конференции в Аббевиле стало соглашение о разделении корпуса: одна его часть должна быть направлена на Тихий океан, а другая – на Север России. Но между правительствами так и не было достигнуто реальное согласие, касающееся необходимости его скорейшей переброски на Западный фронт.

Этот вопрос был надлежащим образом рассмотрен советскими властями в Москве, как и предусматривалось резолюцией, причем, надо думать, не только вместе с Локкартом, но и с участием Лаверна и Садуля. Что касается дат этих обсуждений, личностей основных участников, содержания того, что было передано советским властям, и точной реакции последних – точно сказать невозможно: свидетельства противоречивы и сбивают с толку[70]. Самое большее, что можно сказать с некоторой степенью уверенности, – этот вопрос обсуждался, советские власти не были против, Чичерин отдал своего рода указание местным Советам вдоль железной дороги оказывать содействие на продвижение чехов, и ни в одном документе представителей союзников в России своим правительствам в течение мая не указывается на возникновение каких-либо заметных трудностей[71]. Таким образом, у союзников на местах сложилось впечатление, что проект находится в процессе реализации. На самом же деле он был почти немедленно искажен, без ведома правительств союзников, что следует из дальнейших событий в Европейской России и Сибири, требующих отдельного внимания.

К началу мая Чешский корпус был развернут на всем протяжении от Пензенской области, к западу от Волги до Владивостока (туда как раз подходили первые эшелоны). 21 апреля Москва отдала приказ об очередной приостановке продвижения, вызванной, по-видимому, сообщениями о начале нового наступления Семенова в районе Забайкалья. Таким образом, местные советские власти опять начали создавать трудности на пути продвижения корпуса. Эшелоны простаивали на станциях или на подъездных путях, и беспокойная напряженность росла с обеих сторон.

Тем временем чешское командование на месте оставалось в полном неведении относительно политического решения, принятого французским и британским правительствами, о разделении корпуса. По словам Баньяна, они были поражены, узнав в начале мая о новом указании Чичерина, разрешающего проезд эшелонов, находящихся к востоку от Омска, для дальнейшего следования во Владивосток, при условии направления в северные порты поездов, находящихся западнее. Изумление и ужас чешского командования возросли, когда 8 мая оно получило сообщение от представителя Чехословацкого национального совета в Вологде господина Страки, что этот приказ был отдан по согласованию с представителями союзников в России. Учитывая душевное состояние чешского командования, идея расколоть корпус и тем самым ослабить силы, которыми он обладает, показалась нелепой. Руководство корпуса сразу же отправило двух своих представителей – Максу и Марковича – в Москву для выяснения обстоятельств дела. Они приехали на место 13 мая, где генерал Лаверн сообщил посланникам, что изменение маршрута действительно отражает пожелания союзников, а Троцкий пообещал полное содействие советских властей в переброске 1-й дивизии корпуса в Архангельск.

Макса и Маркович уже собирались отправиться в Омск для урегулирования вопросов, касающихся новых условий, когда ситуация неожиданно изменилась из-за получения в Москве известия об инциденте, произошедшем в Челябинске 14 мая. По счастливой случайности один из чешских воинских эшелонов, стоявших на челябинской станции, оказался бок о бок с эшелоном венгерских военнопленных, эвакуируемых из Сибири для репатриации. С венгерской стороны в чешский поезд был брошен то ли камень, то ли кусок железа, но один из чехов погиб. Разъяренные солдаты линчевали венгра на месте. Советские власти немедленно приступили к расследованию этого дела, а несколько чешских солдат, чье сотрудничество требовалось в качестве свидетелей, были задержаны и заключены в местную тюрьму. Туда направилась целая чешская делегация с требованием освобождения свидетелей, членов которой также посадили под замок. 17 мая нерастерявшиеся чехи предприняли вооруженные действия, захватили местный арсенал и освободили всех своих товарищей.

В течение нескольких дней этот конкретный инцидент был мирно урегулирован с местными советскими властями. Если бы все было предоставлено лишь обеим сторонам, чехи, вероятно, спокойно продолжили свой путь, но получение известия о челябинской акции вызвало бурную реакцию в Москве. Два представителя Чехословацкого национального совета, Макса и еще один человек, были немедленно арестованы и вынуждены подписать телеграфный приказ чешским командирам о немедленной передаче всего оружия советским властям. После этого Троцкий на правах военного наркома издал еще один приказ сибирским Советам, предписывающий сократить численность чешских войск и «организовать их в трудовые артели или призвать в советскую Красную армию»[72].

Эти приказы не оставляли командирам корпусов иного выбора, кроме как либо разоружить корпус, расформировать его и отдать на милость местных коммунистических властей, либо перейти к полному разрыву с советским правительством.

Инцидент в Челябинске совпал по времени с созывом в этом городе конгресса Чехословацкой революционной армии. Первоначально это собрание было организовано с целью определения организации и командного статуса корпуса, а также рассмотрения трудностей, возникших в связи с его продвижением на восток. Инцидент, естественно, привлек внимание делегатов с первого дня работы этого совещания. В частности, они не могли не осознать слабость дисциплины, которую центральные советские власти установили по отношению к местным Советам в Сибири. В этих обстоятельствах меры по разделению корпуса вызвали самое сильное негодование и рост подозрений среди делегатов. Единогласно, несмотря на возмущенные протесты присутствующих французских военных представителей, они проголосовали за отклонение проекта и игнорирование в этом отношении даже пожеланий Чехословацкого национального совета и союзников.

Именно в разгар этих событий конгресс получил 23 мая новую директиву от представителей Чехословацкого национального совета, находившихся тогда под давлением в Москве, о том, что все оружие должно быть передано советским властям. Сразу же была принята резолюция, также противоречащая этой директиве и провозглашающая намерение сохранить оружие и продолжить путь во Владивосток. К тому времени, когда чешские командиры 24 мая покинули Челябинск, чтобы вернуться в свои части, стало ясно, что они договорились между собой о своего рода оперативных планах «пробивания пути», которые должны быть реализованы немедленно, без дальнейших церемоний и в той мере, в какой это могло потребоваться по их возвращении на свои руководящие посты.

Челябинская резолюция стала известна в Москве через несколько часов, где она оказала сильное воздействие на советских лидеров, которые отреагировали практически немедленно. 25 мая Троцкий отправил местным Советам вдоль Сибирской железной дороги телеграмму, которая начиналась следующим образом: «Настоящим приказывается всем Советам немедленно разоружить чехословаков. Каждый вооруженный чехословак, обнаруженный на железной дороге, должен быть расстрелян на месте; каждый воинский эшелон, в котором обнаружен хотя бы один вооруженный человек, должен быть разгружен, а его солдаты интернированы в лагерь для военнопленных. Местные военные комиссары обязаны немедленно приступить к выполнению этого приказа; любое промедление будет рассматриваться как государственная измена и повлечет за собой суровое наказание нарушителя…»

Передавая этот приказ местным Советам, военные власти в Сибири добавили: «…Если для разоружения ваших сил окажется недостаточно, сделайте все возможное для остановки эшелонов: отведите их в сторону, заберите локомотивы, а в экстренных случаях разрушьте железнодорожные пути…»

Таким образом, несложно понять, что к 25 мая отношения между советским правительством и Чешским корпусом пришли к полному разрыву, и военные действия теперь стали неизбежны.

Впоследствии было много споров относительно того, предшествовал ли приказ Троцкого о расформировании корпуса решению пробиваться с боем или последовал позже. Этот аргумент празден. Чехи приняли свое решение еще до того, как у них появились сведения о телеграмме Троцкого. Отправляя телеграмму, он уже знал о резолюции челябинской встречи. В этом смысле можно сказать, что восстание начали чехи. Но они сделали это на фоне длинной череды осложнений, в которых сыграли свою роль слухи, неразбериха и ошибки со стороны всех заинтересованных сторон – и чехов, и большевиков, и союзников.

26 мая между чехами и большевиками вдоль всей железнодорожной линии от Пензы до Иркутска вспыхнули боевые действия.

С самого начала официальный коммунистический тезис заключался в том, что именно союзники спровоцировали чешское восстание. 29 мая, всего через три дня после начала военных действий между чехами и большевиками, Садуль отметил в одном из своих писем убежденность Троцкого в существовании заговора между союзниками и российскими оппозиционерами, спровоцировавшего чешскую акцию под руководством французских офицеров, представляющую своего рода генеральную репетицию будущей японской интервенции в Сибирь. Советские историки продолжают повторять этот взгляд на события в той или иной форме вплоть до сегодняшнего дня. Сначала к числу заговорщиков они относили французов и британцев, а несколько позже, в разгар антиамериканской кампании, последовавшей за Второй мировой войной, к числу виновных были причислены и Соединенные Штаты.

Сколько же правды в подобных обвинениях? Принимая во внимание важность восстания для последующей союзнической, а особенно американской, политики в отношении интервенции, нельзя удержаться от изучения этого вопроса.

Подробно рассмотрев дискуссии между представителями союзников в России о будущем Чешского корпуса, мы можем заметить, что в них ни разу не встречалось даже намека на идею чешского восстания, в одиночку бросившего вызов советской власти. Некоторые из союзных стратегов предполагали, что чехи частично останутся в России, но никто ничего не говорил о начале контрреволюции с их стороны в мае 1918 года. Более того, чешские лидеры за границей, особенно Масарик и Бенеш, все еще добивались скорейшего вывода всего корпуса во Францию.

Но какова была позиция представителей союзников в России на этот счет?

Следует напомнить, что корпус к этому времени стал неотъемлемой частью чехословацкой армии во Франции и юридически находился под французским командованием. Высокопоставленные французские чиновники в России – как военные, так и политические – несли непосредственную ответственность за то, чтобы давать указания от имени союзников командирам корпуса и представителям Чехословацкого национального совета в России. В сложившихся обстоятельствах, когда различные подразделения распределились по эшелонам на всем пути от Пензы до Владивостока, линии вертикального военного подчинения неизбежно потеряли прочность и стали крайне запутанными. Общепризнано, что оперативные решения в значительной степени были оставлены на усмотрение командиров и принимались в свете обстоятельств. Командиры, как мы видели, бросили вызов французам из-за предложения разделить корпус, однако принцип подчиненности (через Масарика и Чехословацкий национальный совет по делам союзников) непосредственному французскому командованию никогда не подвергался серьезному сомнению.

Легко предположить, что в неразберихе 1918 года в качестве исторической правды можно принять все, что угодно, кроме очевидного. Даже сегодня крайне интересно искать возможные тайные линии власти, идущие от союзников к чехам и передающие импульсы, которые привели к началу военных действий. Мы никогда не найдем в фактических записях указаний, что посол Нуланс или генерал Лаверн играли роль подставных лиц, либо что открытый и законный канал передачи приказов был чем-то иным, кроме подлинного. В любом случае к началу восстания в число командования корпусом входило не менее трех французских офицеров. Один из них добрался до Владивостока в конце апреля – начале мая, двое других оказались непосредственно «в центре» и находились вместе с частями, в которых начались беспорядки. Хотя их советы иногда и отвергались чехами-командирами на основании неотложной местной необходимости, право французов находиться в штабе и иметь свой голос на совещаниях никогда не оспаривалось. Офицерами центрального корпуса в районе Волги и Урала были майор Альфонс Гуине и капитан Паскаль. В дни, непосредственно предшествовавшие восстанию, они находились на южной ветке железной дороги, идущей от Пензы и Самары до Кургана, по которой тогда перемещались эшелоны корпуса. Они же присутствовали в качестве наблюдателей на челябинской встрече.

Французские представители в Москве и Вологде сильно встревожились известием об инциденте в Челябинске, последующим арестом двух представителей Чехословацкого национального совета и невыполнением приказа об эвакуации 1-й дивизии через Архангельск и Мурманск. Они правильно поняли в целом весь проект переброски чехов на Западный фронт, исполнение которого должны были обеспечить. Однако развитие событий грозило срывом намеченного плана. Старшие офицеры французской военной миссии в Москве сразу же пришли к выводу, что настал момент, когда следует отдать чехам твердый приказ о разоружении, а далее положиться на благожелательность и добросовестность советских властей, обеспечивающих дальнейшее продвижение корпуса во Владивосток.

После челябинского инцидента руководители французской военной миссии отправили (под свою личную ответственность) офицера-курьера к Гуине и Паскалю с инструкциями приказать чехам, чтобы они подчинились советским требованиям – другими словами, разоружились, а затем уехали в Вологду заручаться поддержкой Нуланса в отношении занятой ими позиции. Сам Нуланс приводит следующий отчет о своей встрече с этими офицерами:

«Представители Военной миссии примчались из Москвы, чтобы попросить нас принять условия Троцкого, как единственный способ, по их словам, избежать последствий его гнева. Я присоединился к другим руководителям миссий союзников, чтобы выслушать все мнения, однако доводы никак не повлияли на мое собственное убеждение. Взяв слово после их заявлений, я начал отстаивать перед коллегами противоположный тезис: чехи имеют полное право уйти с оружием в руках, и это право следует уважать. Военные атташе возражали против моей точки зрения с такой страстью, что один из них, американец, зашел слишком далеко, заявив мне: „Вы бы так не говорили, если речь шла о французах“.

Я яростно доказывал, что испытываю слишком большое уважение и симпатию к чехам, чтобы относиться к ним иначе, чем к нашим собственным солдатам».

По словам Нуланса, в результате его настойчивости было принято решение не принимать большевистский приказ о разоружении Чешского корпуса, однако к этому времени офицер-курьер, отправленный французской военной миссией, уже отбыл с полученными ранее инструкциями. Нуланс вспоминает о возникшей необходимости послать другого офицера с указанием отменить предыдущий приказ и сообщить чехам о новом решении.

Вот и все, что можно сказать по поводу участия посла Нуланса в этих событиях, но давайте еще раз обратим внимание на само время, когда они происходили. Все случилось вскоре после ареста двух главных чешских представителей в Москве 14–15 мая. Сразу же после этого происходит отправка первого курьера с приказом о разоружении. Робинс, как будет показано в другой главе, также покинул Москву вечером 14 мая, отправившись в Соединенные Штаты через Вологду и Сибирь. Должно быть, он проезжал через Вологду на следующий день, 15 мая, а Вологодское совещание, описанное Нулансом, проходило в период с 20 по 25 мая.

Американский наблюдатель профессор Э.Э. Росс впоследствии сказал в своей книге о русской революции: «Несомненно, что в поезде, который в мае перевозил миссию Американского Красного Креста через Сибирь [очевидно, имеется в виду поезд, в котором ехал Робинс], находились и французы, которые на каждой станции, где были чехословаки, проводили долгие и конфиденциальные беседы с офицерами».

Оглядываясь назад, Росс воспринял этот факт как доказательство того, что у истоков мятежа стояли французы (у Робинса, по-видимому, сложилось аналогичное впечатление). Этот эпизод вполне может служить примером опасности делать общие выводы из изолированных явлений в сложных ситуациях. Напрашивается вывод, что наблюдаемое Россом на самом деле было результатом деятельности первого французского офицера, посланного с приказом о подчинении[73]. Второй эмиссар, отправленный после Вологодского совещания, едва ли мог добраться до Уральского региона до начала чешского восстания. Факт остается фактом: он действительно прибыл на место в последний день месяца, то есть через четыре или пять дней после начала военных действий.

Из вышесказанного можно сделать вывод, что, пока Нуланс в период между челябинским инцидентом (14 мая) и чехословацким восстанием (25 мая) активно навязывал своим собственным военным советникам и официальному сообществу союзников в Вологде свое мнение, что чехам не следует разоружаться и «пробивать себе дорогу» во Владивосток, и, хотя второй французский военный представитель действительно был направлен с новым решением на Урал и в Сибирь, – все эти события не имели никакого отношения к истокам мятежа. По состоянию на 25 мая военные представители находились на местах, при этом и Гуине, и Паскаль все еще пребывали в уверенности, что французское правительство стремилось избежать (даже ценой разоружения и расформирования корпуса) любого рода военного взаимодействия чехов с советскими властями. Даже если бы второй приказ дошел до этих французских офицеров до начала восстания (чего не произошло), его смысл сводился лишь к тому, что первый приказ отменен, а чехам не запрещается предпринимать вооруженные действия для обеспечения движения к Владивостоку. Нигде не говорится, что их каким-либо образом поощряли к участию в гражданской войне в России (или об их пребывании в России для участия в интервенции союзников). Подобные мысли, без сомнения, посещали отдельных представителей союзников еще до восстания, и вскоре они действительно получили широкое распространение в кругах альянса, оказывая значительное влияние на их политику союзников после начала восстания. Между тем ничто не свидетельствует, что эти настроения оказали хоть какое-то серьезное влияние на командование корпуса перед началом мятежа.

Стоит отметить, что даже Садуль, несмотря на его резкие разногласия с Нулансом и серьезные опасения в отношении политики альянса в целом, был убежден, что Троцкий ошибался в своей уверенности о провокационной роли союзников в чешском восстании. Похоже, он не задумывался (и это само по себе важно, поскольку Садуль был хорошо знаком с делами французской военной миссии), что подобное подстрекательство могло исходить от ответственных французских чиновников в Москве или Вологде. Единственная возможность, которая пришла ему в голову, заключалась в том, что Гуине и Паскаль могли выйти за пределы своей компетенции и подстрекать чехов к восстанию, но и эту возможность он сразу же отверг на основании своего личного знания обоих офицеров. Гуине казался ему по натуре неспособным участвовать в подобном заговоре; о другом, «моем друге, лейтенанте Паскале», Садуль писал следующее: «…Хотя меня законно подозревают в симпатиях к большевистскому правительству, я тем не менее не утратил всякого критического чувства, и мои симпатии не лишены оговорок. Восхищение, испытываемое католиком Паскалем перед толстовством (движением, евангельскую ценность которого он ценит превыше всего строго в умозрительной форме), никогда не знавшим истинную сущность большевика, не предрасполагает его к каким-либо военным действиям против Советов. Кроме того, он самый дисциплинированный и преданный из солдат. Я убежден, что как в соответствии с приказами, так и по личным убеждениям он чтил инструкции миссии, которые… определенно не должны раздувать пламя, даже если они и не должны его тушить. Я высказал это Троцкому. Совершенно очевидно, что Франции было что терять в столь прискорбной авантюре, которая рано или поздно могла закончиться только разгромом несчастных повстанцев. Единственное серьезное применение чехов находится на Западном фронте, где их ждут с нетерпением».

Несколько позже Садуль с немалой горечью напишет о роли союзников в дальнейшем ходе чешского восстания (но эта горечь в большей мере относилась к действиям союзников уже после мятежа, как будет показано в следующей главе). Вера Садуля в невиновность Гуине и Паскаля полностью подтверждается известными фактами поведения обоих офицеров во время самого восстания. На Челябинском конгрессе Гуине решительно настаивал на согласии чешских делегатов разоружиться и принять приказы Чехословацкого национального совета. Вскоре после начала военных действий Гуине оказался в Омске, где 31 мая принял участие в местном совещании с чешскими и советскими представителями. Цель этой встречи заключалась в попытке найти мирное решение ситуации в Исилькуле – небольшом поселении, расположенном к западу от Омска. В этом месте чешские подразделения вступили в открытое боевое противостояние с коммунистическими силами, грозящее военным тупиком. На конференции присутствовал американский вице-консул мистер Л.С. Грей. Советский представитель зачитал перехваченную телеграмму чешского командующего в Челябинске другим чешским командирам на линии фронта, в которой говорилось, что «…ситуация сложилась до такой степени, что французским контролем на время придется пренебречь».

После этой встречи Гуине отправил чешскому командованию в Исилькуль телеграмму следующего содержания: «Ваши действия вынуждают французскую миссию умыть руки в этом деле. Для чехов будет позором ввязываться в российские трудности. Если чехи будут упорствовать в своей деятельности, между ними и французским правительством все будет кончено. Чехи не должны предпринимать никаких действий до тех пор, пока французская миссия [которая немедленно покидала Омск] не прибудет в Исилькуль».

Из этого сообщения совершенно ясно следует, что по состоянию на 31 мая Гуине не получал никаких инструкций, предусматривающих сохранение чехами оружия или военное участие против большевиков в поддержку возможной интервенции.

И уж совсем никоим образом в подоплеке чешского восстания не были замешаны американцы, за исключением того факта, что Фрэнсис с вологодскими коллегами по союзу поддержал французского посла во мнении, что от чехов не следует требовать разоружения и сдерживания. Когда произошло восстание, американские официальные представители в сибирских городах, как мы увидим в следующей главе, сделали все, что было в их силах, для сглаживания разногласий между чешскими и местными советскими властями, мешающими мирному прохождению чешских военных эшелонов во Владивосток (вплоть до того, что поставили в неловкое положение чешское командование и даже вызвали раздражение). Нет ни малейшего признака, что американцы каким-либо образом предвидели мятеж или тем более его поощряли.

Вот, собственно, и все, что должно приниматься в качестве основного доказательства прямого участия союзников. В дополнение к этому мы должны принять к сведению еще одну возможность, подразумеваемую в некоторых заявлениях коммунистической стороны, а именно – восстание было результатом некой предварительной договоренности между чехами и российскими оппозиционными партиями, о которой союзникам было известно и которую (несмотря на их собственную противоположную официальную позицию) они молчаливо поощряли.

Мы уйдем слишком далеко от центральной темы этого исследования, если попытаемся описать на данном этапе различные оппозиционные группировки, активные в Европейской России весной 1918 года, или воспроизвести и детально проанализировать отдельные свидетельства, касающиеся их отношений с союзниками и чехами. Однако характер и значение этих свидетельств можно резюмировать следующим образом.

В своих работах, опубликованных еще в начале 1920-х годов, советский историк П.С. Парфенов утверждал, что центральный военный штаб эсеров в апреле 1918 года «узнал», что Лаверн и Локкарт вместе с членами консервативной подпольной офицерской группы разрабатывали планы свержения советской власти и восстановления российского военного сопротивления Германии, причем эти планы предусматривали использование чехов во взаимодействии с российскими оппозиционными группами для захвата сибирских железных дорог и уничтожения советских войск в сибирском регионе. Парфенов даже сообщает о встрече, состоявшейся 14 апреля во французской военной миссии в Москве, на которой якобы присутствовали представители британских, французских, чехословацких и российских оппозиционных групп. При этом, говоря о присутствующих, Парфенов называет и конкретные имена. В частности, упоминаются Локкарт и капитан Коньшин, поддерживающие контакт с подпольной офицерской группой в Ново-Николаевске (Новосибирске).

Аналогичный отчет можно найти в сообщении о возникновении режима Колчака в Сибири, написанном несколько позже (1919 г.) американским консулом Альфредом Р. Томсоном, находившимся тогда в Омске, как в ключевой точке чешского восстания. Томсон также упоминает о присутствии Локкарта и Лаверна на предполагаемой встрече и утверждает, что чехов «…должны были попросить начать военные действия против большевиков позже, чем они это сделали на самом деле, но германское правительство… убедило Троцкого разоружить чехословаков и, таким образом, устроить кризис раньше, чем было запланировано».

Утверждения Парфенова, не подкрепленные никакими доказательствами или ссылками на источники, производят – по разным пунктам – крайне ненадежное впечатление. Представляется, что они могли быть написаны кем-то, кто не был знаком ни с обстоятельствами, в которых оказался в то время Чешский корпус, ни с отношениями его командования с союзниками в целом. Сказанное о Локкарте и Лаверне не согласуется с известными фактами (а их вполне достаточно) об официальных инициативах и личных наклонностях этих двух людей. Заявление Томсона, представленное без указания источника, очевидно, основано на рассказах из вторых рук, услышанных от российских чиновников в Сибири времен Колчака, поэтому оно не может быть воспринято как надежное историческое свидетельство. Ссылка на немецкое правительство, кстати, категорически неверна и представляет собой просто сплетни, ходившие тогда в Сибири.

Ближайшими друзьями чехов на российской политической сцене были правые эсеры. С ними чехов связывали как идеологические узы (симпатии социалистов-революционеров лежали в основном где-то между «буржуазными» партиями и большевиками), так и организационные – через лидеров сибирской секции российского кооперативного движения. Кооперативы в значительной степени отражали интересы независимого крестьянства (особенно сильного в Западной Сибири). Естественно, они были близки к эсерам, которые в первую очередь представляли крестьянскую партию, и ряд лидеров кооперативного движения в Сибири был хорошо известен в эсеровских кругах. Чехи заключили контракт с сибирскими кооперативами на поставку продовольствия корпусу при его передвижении по Сибири, что позволило командирам корпусов установить тесный контакт с лидерами кооперативов и эсерами по всей линии фронта. Так как за чешским восстанием немедленно последовали (а в некоторых случаях даже начались одновременно) мятежи местных русских групп против большевиков, в которых социалисты-революционеры играли ведущую роль, сразу же возникает вопрос прямого подстрекательства Чешского корпуса к восстанию со стороны эсеров.

Существовало два основных центра, где русские группировки предпринимали военные и политические действия против большевиков сразу после чешской акции, причем в обоих случаях эсеры были явно вовлечены в это дело. К первому центру относилась Самара на Волге, ко второму – Центральная Сибирь, в частности – Омская и Ново-Николаевская области[74]. В каждом случае планы восстания эсеров и тайных групп бывших офицеров против большевиков разрабатывались задолго до чешской акции. Но исходя из обстоятельств предусмотренные сроки были значительно позднее конца мая. Нет причин сомневаться, что соответствующие антикоммунистические лидеры, хорошо осведомленные о положении Чешского корпуса, о его потенциальной силе и о трудностях, которые он испытывал с советскими властями, надеялись, что чехи каким-то образом внесут свой вклад в их собственные планируемые действия[75]. Но это совсем не соотносилось с подстрекательством чехословаков к мятежу 26 мая.

В случае с самарской группой наилучшие исторические свидетельства указывают на то, что местные подпольные лидеры эсеров понятия не имели о предстоящей в конце мая какой-либо акции и узнали о ней только из последующих сообщений из Москвы. Получив сведения, самарцы, конечно, сразу же связались с чехами, чтобы скоординировать дальнейшие действия.

В Омске и Ново-Николаевске сложилась совершенно иная ситуация. Последний был не только резиденцией военного штаба партии эсеров, но и вообще центром офицерской подпольной сибирской деятельности, а ведущей ее фигурой являлся молодой русский офицер Гришин-Алмазов. Хотя офицеры-заговорщики, как правило, не придерживались социалистических убеждений и относились к эсерам с большим подозрением, Гришин-Алмазов в то время верил в необходимость сотрудничества в борьбе против большевиков, поэтому тесно сотрудничал с военным штабом эсеров, размещавшимся в этом же городе.

Командиром центральной группы чешских эшелонов со штаб-квартирой в Ново-Николаевске был – так уж случилось – молодой чешский офицер, позже получивший широкую известность как политический авантюрист Радола Гайда (Рудольф Гейдель)[76]. Решительно настроенный против большевиков и жаждущий насильственных действий, Гайда был главной движущей силой принятого на Челябинской конференции решения бросить вызов советской власти и пробиваться во Владивосток. В результате препятствий, чинимых большевиками на всем пути чешского передвижения, его команда была на некоторое время задержана в Ново-Николаевске еще до восстания. Там Гайда познакомился с подпольной группой русских офицеров, взгляды которых и нетерпение к действию он полностью разделял. Не поддаваясь давлению со стороны новых знакомых к действиям против большевиков, он сделал все возможное, чтобы побудить подпольщиков к восстанию против местной советской власти, обещая поддержку Чехии, если они это сделают. «Вы только начните, – заверял он Гришина-Алмазова, – а уж мы позаботимся о большевиках». Позже, когда чехи сами перешли к открытой конфронтации с большевиками, Гайда сразу же скоординировал свою деятельность на местах с деятельностью русской группы, и две организации объединились на свержение советской власти на всей территории от Омска через Ново-Николаевск до Красноярска.

Благодаря контактам Гайды чехи были хорошо информированы о силе антисоветских настроений в Центральной Сибири и о существовании подпольных офицерских групп, стремившихся захватить власть в самые короткие сроки. Когда на Челябинской конференции принималось решение «пробиваться», то, несомненно, учитывалось и это обстоятельство, однако чехи преследовали одну-единственную цель – обеспечить свою собственную безопасность и безопасный проход к Владивостоку. Помимо чисто местной ситуации в Ново-Николаевске, похоже, вообще не было ничего, что можно было бы назвать «заговором» между чехами и русскими белыми. Эта ситуация была хорошо описана в официальном чешском отчете об истоках восстания, составленном Временным исполнительным комитетом чехословацкой армии, которому Челябинский конгресс поручил дальнейшее руководство военными операциями и политическими переговорами: «…чехословаки, основываясь на своем глубоком знании политических условий по всей России, пришли к выводу, что неприязнь к большевикам была наиболее сильной в тех самых регионах, где находилось большинство их эшелонов, а именно на Урале и в Западной Сибири. Таким образом, исполнительный комитет, планируя свои действия прорыва на восток, учитывал эти факты и рассчитывал воспользоваться как слабостью Красной армии, так и сильным настроем населения против большевиков. То, что прорыв будет сопровождаться свержением коммунистов и установлением нового правительства в Западной Сибири, никогда не входило в расчеты корпуса, хотя, когда падение Советов стало свершившимся фактом, чехословаки стали первыми, кто приветствовал новое правительство, поддержал его и оказал свою моральную и вооруженную поддержку».

Таким образом, в целом можно прийти к выводу, что ни внешнее подстрекательство, ни поощрение, либо со стороны союзников, либо из центрального штаба белого подполья, не сыграло никакой существенной роли в решении чехов взяться за оружие против советской власти. Начало военных действий оказалось спонтанным явлением, результатом решений и действий, почти одновременно обнародованных советскими властями в Москве и в Сибири, а также чешским командованием на местах. Такого развития событий не желала ни одна из заинтересованных сторон – ни большевики, ни союзники, ни большинство самих чехов.

Бесполезно искать в этих событиях отражение какого-то преднамеренного заговора или особой двуличности с той или иной стороны. Ни одна из этих сторон не была спровоцирована, но и не оказалась в положении «без вины виноватой». Причины лежат совсем в другом. Прежде всего, они кроются в общей атмосфере замешательства и подозрительности, царившей в этот кульминационный момент войны и революции, в чрезвычайной сложности ситуации, в которой тогда оказался чешский корпус, в осложняющем факторе присутствия большого числа военнопленных Центральных держав, частично большевизированных, а частично – нет, вдоль всей сибирской линии, в многочисленных слухах о подстрекательстве Германии и в неадекватности дисциплинарных связей, распространявшихся и от союзников, и от чехов, и от советского правительства в Москве до местных Советов по всей Сибири.

Принимая во внимание все перечисленное, легко понять, что Чешский корпус, являющийся тогда самой сильной компактной и сплоченной вооруженной единицей во всей Сибири, вряд ли мог не стать, вольно или невольно, фактором тлеющего гражданского конфликта, вызванного внезапным захватом власти коммунистами. Если бы корпусу удалось мирно пробраться через гигантскую пороховую бочку Центральной Сибири весной 1918 года, не высекая искр и не подняв никаких важных вопросов, это, а вовсе не то, что произошло на самом деле, стало бы настоящим чудом.

Глава 7

Робинс и Саммерс

Переезд советского правительства в Москву в первой половине марта значительно увеличил бремя ответственности и проблемы генерального консула Мэддина Саммерса. Долгая русская зима, напряженная военная работа и волнения того времени, действовавшие на бесконечно добросовестную натуру, подорвали его здоровье.

При его состоянии в обычных обстоятельствах Саммерсу полагался бы длительный отпуск для восстановления сил. Вместо этого город, где он работал в качестве высокопоставленного представителя правительства Соединенных Штатов, теперь внезапно стал политической и экономической столицей великой Русской земли. Теперь в Москве сконцентрировались центральная и местная власть, за которыми нужно было наблюдать, иметь дело и вовремя отчитываться. На местной сцене появилось множество новых лиц, и среди них немало американцев. Задачи Генерального консульства по защите американских интересов внезапно, и как никогда ранее, оказались тесно связанными с притеснениями, которым американские деловые круги все чаще подвергались со стороны коммунистов по всей России. Далекий от того, чтобы взять отпуск, Саммерс почувствовал, как на его время, внимание и силы навалился груз новых требований.

Ситуацию ничуть не облегчило появление в Москве Рэймонда Робинса и других членов миссии Красного Креста, о которой сам Саммерс не был слишком высокого мнения. Как и другие члены официального сообщества, он с самого начала возмущался ее бесцеремонными вмешательствами в дела, которые обычно входили в компетенцию обычных представителей правительства. У него остались неблагоприятные воспоминания (основанные на весьма прискорбном недоразумении) о поведении членов миссии, оказавшейся в Москве в разгар тяжелых уличных боев в ноябре 1917-го. Будучи знакомым с общим отношением Робинса к советскому режиму, Саммерс был с ним категорически не согласен и считал такое поведение своего рода формой служения немцам. Пока Робинс оставался в Петрограде, генконсул утешал себя мыслью, что ответственность за терпимое отношение к деятельности Робинса лежит на после, а не на нем. Теперь же, в свете присутствия Робинса в Москве, Саммерс был вынужден признаться в появлении новой обязанности освещения дел центральной советской власти и в том, что отныне его отчеты и отчеты Робинса будут находиться в прямой конкуренции. Таким образом, Саммерсу предстояло уравновешивать и исправлять любые неверные впечатления, которые мог бы насобирать не в меру активный Робинс и передать в Вашингтон.

Сам же прибывший в Москву Робинс находился в состоянии крайней обеспокоенности неспособностью правительства Соединенных Штатов ответить на то, что лично он воспринял как искреннее советское предложение о сотрудничестве против Германии, выраженное в вопросах Троцкого от 5 марта. Он продолжал волноваться из-за нерешительности, если не откровенного противодействия его целям. Чувствуя, как уходит время, Робинс опасался, что, как только немецкие представители прибудут в Москву и начнут извлекать выгоду из преимуществ Брест-Литовского договора, будет слишком поздно спасать Россию от немецкого господства и эксплуатации. Но после прибытия Троцкого (18 марта) он был воодушевлен многочисленными свидетельствами, что Троцкий по-прежнему не доверял намерениям Германии и серьезно относился к изучению возможностей военного сотрудничества с союзниками. Известие о скором прибытии немецких представителей в Москву вместе с пришедшим осознанием преждевременности слухов об интервенции союзников в Сибири означало полезность передышки, которую Ленин привел в качестве оправдания при заключении Брест-Литовского договора, как в пользу союзников, так и Советов.

В этих отчаянных надеждах Робинс, как мы видели, получил поддержку от недавно прибывшего британского коллеги Локкарта. Его свобода в реализации собственных ожиданий усиливалась переводом послов союзников в такое место, откуда им было гораздо труднее контролировать, участвовать или вмешиваться в контакты, поддерживаемые им самим, Локкартом и Садулем с советской властью. Ситуации еще больше способствовали добрые чувства, возникшие между Робинсом и Фрэнсисом во время переезда посольства в Вологду. Сам же Фрэнсис, по-видимому, принял и поддерживал веру Робинса в фатальную глупость любого вмешательства союзников без одобрения советского правительства. Таким образом, Робинс проглотил свое разочарование по поводу затянувшегося молчания правительства Соединенных Штатов на вопросы Троцкого, чтобы повлиять, как он надеялся, на ратификацию Брест-Литовского договора[77]. С энтузиазмом и мистической верой, бывшими отличительными чертами его характера, он решил предпринять еще одну попытку предотвратить грозящую катастрофу – попытку настолько отважную и искреннюю, насколько она могла бы обернуться трагедией и для него самого, и для других.

Следует отметить, что Робинс и Саммерс не расходились во мнениях относительно опасности, с которой необходимо бороться. Оба страшились эффективного немецкого завоевания России – экономического, если не военного, и при этом оба преувеличивали возможность такого исхода. С силой, доказывающей их патриотическую серьезность, и Робинс, и Саммерс ни на мгновение не сомневались, что это немецкое завоевание следовало предотвратить любой ценой. С другой стороны, их взгляды на пути достижения цели резко расходились. Саммерс, считая большевиков немецкими агентами, полагал, что только уничтожение большевистской власти может предотвратить опасность. Робинс был уверен, что советские руководители далеко не немецкие агенты, и видел предотвращение угрозы только в завоевании доверия у советских руководителей и развитии сотрудничества. Как оказалось, оба были в значительной степени не правы в предпосылках, лежащих в основе соответствующих убеждений. Саммерс ошибался, считая большевиков немецкими агентами. Робинс ошибался, полагая, что за короткое время из них можно сделать надежных и эффективных союзников. Ближе всего к истине оказался официальный Вашингтон, убежденный, что решающим фактором будет не ход событий в России, а события на Западном фронте, то есть там, где начиналось последнее большое немецкое наступление.

Как и следовало ожидать, трения между Саммерсом и Робинсом не заставили себя долго ждать. Уже через несколько дней после переезда Робинса в Москву глубокие расхождения во мнениях стали очевидными, причем в каждом случае желаемое частично выдавалось за действительное.

Саммерс думал, что советская власть распадается; Робинс думал, что она укрепляется. Робинс возлагал надежды на развитие военного сотрудничества союзников с советским правительством. Саммерс высмеял советские усилия по воссозданию боевых сил и назвал «бесперспективными» любые надежды на сотрудничество союзников в этой области.

Этот конфликт взглядов становился все более раздражающим и нервировал обоих. Каждый чувствовал, что на карту поставлены важные общественные интересы, и видел в оппоненте угрозу для них. Ситуация обострялась, и наконец они обратились к Фрэнсису за поддержкой.

Пользуясь своими прекрасными отношениями с советскими руководителями, вскоре после прибытия в Москву Робинс договорился о том, что каждый вечер в определенное время будет использовать прямую телеграфную связь с Фрэнсисом в Вологде. Такая договоренность, предполагавшая, что Робинс является высокопоставленным американским чиновником, вряд ли могла не задеть восприимчивого Саммерса, не имевшего такой удобной услуги. В ходе довольно интенсивной телеграфной переписки, которую Робинс вел по этому каналу, он дал волю – кратко, но с очевидной серьезностью – чувствам, которые питал к взглядам Саммерса, и последствиям, к которым подобные взгляды могут привести. Справедливости ради следует сказать, что Робинс не питал сильной личной неприязни к генконсулу, если таковая вообще имелась. Его взор, устремленный на более высокие вещи, не имел отношения к межличностным мелочам: злобы или ненависти к Саммерсу в Робинсе у него было так же мало, как и сочувствия. В одном из телеграфных сообщений (23 марта) он заметил послу, что Саммерс – «способный деловой человек и восхитительный джентльмен», но, увы, не уверенный в целесообразности сотрудничества с советским правительством и даже выступающий за поддержку Украинской рады и антибольшевистского казачьего генерала Каледина.

Особенно нетерпелив, встревожен и возмущен Робинс был сообщениями (которые, как он знал, поддерживал Саммерс), утверждающими, что большевики являлись немецкими агентами. Когда он узнал, что Госдепартамент, обдумывая различные рекомендации по военному сотрудничеству с большевиками, предложил послу «подозревать советских лидеров в действиях по приказу немецкого штаба с целью отвлечь усилия Антанты от Западного фронта…», его бросило в холодный пот. Робинс сразу же телеграфировал Фрэнсису, что подобное предложение абсурдно и невозможно: «Если Вашингтон поддерживает это утверждение, то зачем мы теряем здесь время?»

Напрасно Фрэнсис пытался объяснить, что департамент не давал четких указаний, а лишь сослался на чей-то отчет, – Робинс неоднократно возвращался к этому обвинению. Он признавал живучесть убеждения в кругах союзников, что большевики были немецкими агентами, и обоснованно опасался ущерба, который это могло нанести. «Советское правительство, – телеграфировал он Фрэнсису 4 апреля, после совещания с Лениным накануне вечером, – стремится убедить Америку в добросовестности и надежной экономической организации благодаря американскому надзорному мастерству, но, если каждый злой слух станет основанием для подозрений, сотрудничество станет невозможным…»

Похоже, обоим американцам никогда не приходило в голову сесть вместе и спокойно и терпеливо проанализировать доказательства в попытке прийти к общему взгляду на этот жизненно важный вопрос. Саммерс, получивший информацию от антисоветских оппозиционных партий, несомненно, опасался, что Робинс (или личный помощник Робинса Александр Гумберг, если его посвятят в эту информацию) раскроет ее источники большевикам, и у него не было недостатка в основаниях для таких подозрений. Вряд ли Робинс что-то скрывал от Гумберта, ну а сам Гумберт, в конце концов, был советским гражданином, братом видного советского чиновника и доверенным лицом многих других представителей властных коридоров. У Робинса почти наверняка возникло бы обратное подозрение: он бы спросил себя, почему он должен подвергать риску бесценное доверие, которым пользовался у советских лидеров, раскрыв ту или иную информацию Саммерсу, от которого можно было ожидать ее передачи оппозиционным партиям. Таким образом, оба американца пошли каждый своим путем, исполненные горечью и подозрительностью. В то время как Робинс продолжал изливать свои жалобы по поводу доверия советскому правительству, ссылаясь на пресловутый тезис о немецком контроле, Саммерс продолжал заверять Госдепартамент и Фрэнсиса, что все оппозиционные партии убеждены в твердой руке немецкого Генерального штаба, управляющей всей политикой советского режима.

Конец марта и апрель вся телеграфная переписка между американскими представительствами в Москве, Вологде и Вашингтоне в изобилии отражала напряженность отношений между этими двумя ведущими фигурами политики Соединенных Штатов в Москве. В наши дни решаемые ими проблемы могут показаться мелочными, но нужно учитывать крайнюю напряженность настроений военного времени и политической атмосферы – атмосферы, в которой мелочи часто казались символами более крупных событий. Когда московская пресса опубликовала любопытное сообщение о заявлении американского консула про намерение правительства Соединенных Штатов возобновить торговые и промышленные отношения с Россией независимо от отказа советского правительства от долгов, Робинс радостно передал это Фрэнсису, с намеком на то, что Саммерс превысил свою компетенцию. В другом случае, когда гнев Саммерса и других официальных американцев вспыхнул из-за действий советских местных властей, поддержавших протесты анархистской группы, выступающей против использования под офис американского военного атташе нескольких роскошных особняков, Робинс перешел в энергичную контратаку. «Занятие этих помещений иностранными дипломатами, – телеграфировал он Фрэнсису, – связано с попыткой защитить большой дворец и винный погреб русского князя. Попытка превратить это происшествие в международный инцидент совершенно не обоснована». Позже Робинс добавил, что конфиденциально сказал Фрэнсису о своем нежелании доставлять кому-либо неприятности, но просто, «чувствуя, что может помочь, не позволил использовать глупый инцидент против взаимного сотрудничества».

Следующая волна неприятностей возникла из-за попыток помочь группе сербских беженцев, застрявших в Центральной Сибири. Христианские волонтеры из YMCA на месте обратились за помощью к Красному Кресту. Саммерс захотел сам разобраться с этим вопросом самостоятельно, используя средства, предоставленные ему из частных американских источников на благотворительные цели, минуя Красный Крест. В результате возникла путаница и несовпадение целей, а Фрэнсису, находящемуся на расстоянии 250 миль, пришлось выправлять запутанные линии власти. Наконец, посол решил, что этим делом следует заняться Красному Кресту, а пытающийся ввязываться Саммерс явно не прав. К сожалению, сообщая Робинсу об этом решении, посол высказал определенное недоверие к Саммерсу, спросив Робинса по телеграфной линии: «Какие деловые отношения связывают Саммерса с Советами?» Робинс с готовностью воспользовался этой возможностью и поспешил заверить Фрэнсиса, что отношения Саммерса с советскими властями ограничиваются муниципальным уровнем, то есть Московским Советом, и он практически неизвестен национальным лидерам, не сумев даже получить копию Брест-Литовского договора, пока он, Робинс, не раздобыл специально для него этот документ. Теперь же Саммерс хочет увидеть карту границ, прописанных в договоре, но и это снова ляжет на плечи руководителя Красного Креста. Робинс не забыл и про историю, когда Саммерс не смог помочь IHC[78] в ее трудностях с советскими властями, а он, встретившись по этому вопросу с Лениным, сразу добился желаемых результатов.

Ну и, наконец, Робинс не мог удержаться от того, чтобы не вогнать гвоздь в стену, разделяющую его с оппонентом, путем размышлений об общей эффективности отношения Саммерса к советским властям. Он отметил, что укреплению деловых отношений обычно не способствует политика в стиле «лицом об стол». Постоянное стремление к свержению советской власти вкупе с ожиданием, что это произойдет как можно быстрее, по мнению Робинса, являлось плохой основой для практического сотрудничества.

Обеспокоенный трениями между двумя высокопоставленными государственными чиновниками в Москве, Фрэнсис неоднократно доводил эту информацию до сведения департамента, но и не давал никаких собственных рекомендаций по разрешению неприятной ситуации. Прежде всего посол уважал Саммерса и считал его практически незаменимым, но и Робинс, становясь все более полезным источником информации, приобретал свой политический вес. Именно поэтому колеблющийся Фрэнсис – что в целом было свойственно его характеру – попытался уладить дело на месте. 20 марта он не без некой тревоги телеграфировал Робинсу: «…Ваши заслуги не могут снизить эффективность Саммерса на его посту генерального консула… Он обладает большим опытом работы и пользуется доверием Департамента, который недавно сердечно поблагодарил его за оказанные услуги».

В начале апреля Саммерс совершил специальную поездку в Вологду, очевидно, для того, чтобы передать послу свои жалобы на Робинса. Выслушав консула, Фрэнсис был тронут до такой степени, что пообещал убрать Робинса. Тем не менее Саммерс вернулся в Москву без четкого ответа, а позже, как утверждал сам Фрэнсис, он заставил консула «смириться с присутствием Робинса в Москве».

Между тем во время отъезда Саммерса произошли два события, значительно обострившие и без того возбужденные чувства Робинса. Во-первых, произошла японская высадка, за которую, как мы видели, Чичерин лично призвал Робинса к ответу. Как и советские власти, он воспринял этот инцидент с чувством горечи, видя в нем вероятный предвестник полномасштабной интервенции союзников в Сибирь. Читатель, вероятно, помнит (см. гл. 4) его заявление Фрэнсису: «…Сейчас мы переживаем самый опасный кризис в российской ситуации, и, если произойдет колоссальная ошибка враждебного японского вмешательства, все американское превосходство будет утрачено».

Вслед за этим пришло известие от Фрэнсиса, что Госдепартамент категорически запретил оказывать советскому правительству любую военную поддержку, что положило конец американскому участию в переговорах, направленных на военное сотрудничество между союзниками и советскими властями, и разрушило самую заветную мечту Робинса. Поскольку сообщение с этой дурной вестью пришло из Вологды, он мог приписать это влиянию Саммерса и предположить, что поездка консула была направлена на то, чтобы ускорить прогресс в направлении военного сотрудничества.

В свете этих неудач Робинс начал энергично настаивать на переезде Фрэнсиса в Москву и на открытии посольства в этом городе. Еще в начале марта он уговаривал Фрэнсиса остаться в Вологде, но к началу апреля пришел к выводу, что присутствие посла в Москве необходимо в качестве противовеса влиянию Саммерса. Робинс несколько раз обращался к послу с подобными предложениями. «Ваш приезд… – телеграфировал он 20 апреля, – принес бы большую пользу американским интересам». Робинс отмечал, что, если бы союзники остались в Вологде, в то время как немцы и австрийцы открыли посольства в Москве, члены альянса оказались бы в крайне невыгодном положении. Если не будет организованной оппозиции советской власти, то должно быть организовано сотрудничество с ней: проводимая «политика Микобера» становилась с каждым днем все более невозможной. Советское правительство постоянно запрашивало самую разную техническую помощь, а российская экономическая система настойчиво требовала реорганизации либо под немецким, либо под американским контролем и поддержкой. Робинс видел в этом величайшее экономическое и культурное предприятие мирового уровня, и в определении его исхода положение Фрэнсиса и его влияние должны стать решающим фактором.

Безусловно, Робинс привел веские аргументы, но Фрэнсис остался непоколебим: Вашингтон неоднократно одобрял его политику бдительного ожидания. Переезд в Москву косвенно означал бы фактическое признание Соединенными Штатами большевистского правительства, а Госдепартамент только недавно (23 марта) телеграфировал Фрэнсису, что, хотя правительство и полагается на собственное усмотрение и рассудительность посла при определении его «движений и дел, не влияющих на политику этого правительства», оно не желает «каким-либо образом изменять предыдущие инструкции относительно признания советской власти». Сообщение, осуждающее военную помощь (5 апреля), добавляло: «…Департамент согласен с вашими общими оценками большевиков и одобряет ваше решение нащупать путь к уверенности, прежде чем давать положительную рекомендацию».

Таким образом, Фрэнсис оставался невосприимчивым к призывам Робинса, а в цепи уже испытанных им разочарований прибавилось новое звено.

Вскоре после визита Саммерса в Вологду произошел инцидент, который значительно укрепил уверенность Робинса как в стабильности советской власти, так и в добросовестности советских лидеров. В первые месяцы советские лидеры подвергались нападкам анархистских группировок, не относящихся к большевистскому движению. Отсутствие дисциплины и полная неподконтрольность не мешали большевикам терпеть безобидных, хотя порой и надоедливых попутчиков ввиду относительной близости идеологических взглядов. Принципиально отказываясь подчиняться советской власти (впрочем, как и любой другой), постепенно они становились все большей проблемой для большевиков. Коммунистов всерьез беспокоила возможность того, что анархисты займут враждебную и провокационную позицию по отношению к немецкому дипломатическому представителю, прибытия которого в советскую столицу ожидали в самом скором времени. С другой стороны, некоторые представители союзников рассматривали анархистов как вероятных немецких агентов и указывали на их, казалось бы, привилегированное положение в качестве доказательства немецкого влияния в столице.

Вечером 9 апреля машина Робинса была окружена группой таких анархистов и без шума «конфискована». Несколькими днями ранее, когда анархисты вторглись в помещение Военной миссии, Робинс не проявил особого сочувствия к американцам, интересы которых были затронуты, однако теперь исчез его собственный автомобиль. Со свойственным стоицизмом Робинс решил представить решение инцидента советским властям как испытание большевистской воли внутри страны и свободы от немецкого влияния. Будет хорошо, если остальное Робинс расскажет сам:

«…В тот же день я отправился к наркому иностранных дел Чичерину и просто изложил факты. Я сказал: „Знаю, это грубая игра, и, вероятно, она делается, чтобы вывести меня из комбинации со всеми удобствами, но я хочу этот автомобиль обратно, а заодно и продемонстрировать, кому принадлежит власть в сложившейся ситуации. Я видел тех, кто говорит, что власть находится на Дуворской, 9 (Робинс ошибается в названии улицы. Несомненно, речь идет о Поварской, 9, где располагался один из штабов анархистов. – Авт.) и тех, кто говорит, что власть находится в Кремле. Я много раз говорил, что она находится в Кремле, и теперь хочу доказательств“.

Мне обещали разыскать машину к утру, но наступил полдень, а автомобиля все не было. Тогда я пошел к Дзержинскому, который взял дело под личный контроль. Несколько позже он перезвонил мне по телефону и объявил, что вряд ли разыщет машину до следующего дня. Я ощущал поддержку и понимание, но все же нанес визит Троцкому, а потом и Ленину. „Честно говоря, мне наплевать на автомобиль, – сказал я главе правительства, – но я хочу знать, кому принадлежит власть в Москве. Я уже много раз говорил, что она находится в ваших руках. Если же она у анархистов, то я знаю, к чему это приведет. А приведет это обратно к немецкому контролю. Теперь же я собираюсь узнать, насколько был прав“».

Энергичная деятельность не могла не вызвать тревожный переполох среди советских лидеров. Их надежды во многом зависели от создания впечатления у правительств союзников, да и других стран, что власть большевиков над Россией прочна и нерушима, поэтому иностранным правительствам бесполезно пытаться иметь дело с другими российскими группировками, а Робинс являлся «главным агентством», передающим такое впечатление Соединенным Штатам. Вероятно, именно по этой причине он получил 1 апреля личную записку от Чичерина, написанную по-английски от руки и частично следующего содержания: «Я чрезвычайно сожалею о неприятном событии, которое произошло с вами, и уверен, что очень скоро нашим друзьям удастся вернуть вам ваш автомобиль. Вы знаете, насколько радикальны меры, которые наше правительство применяет против грабителей, мародеров и т. д. Вы знаете, сколько из них было расстреляно в Петрограде и расстреливается в Москве по приказу Чрезвычайной комиссии. Начальный период внезапного исчезновения многовекового строя всеобщей деспотии, слепого повиновения и бурного роста жизнерадостного нового пролетарско-крестьянского общества может идти не совсем гладко. На данном этапе наше правительство – единственное, которое может позволить себе применять насильственные меры против грабежей. Я с уверенностью ожидаю скорейшего возвращения вашей машины и уверен, что вы адекватно определите реальное положение дел. Кто знает, кто были эти агрессоры? И если, пользуясь случаем, вы обвиняете в физической слабости наше правительство (хотя оно сейчас самое сильное из возможных в России), которое при таких недостаточных средствах принуждения прочно утвердилось и глубоко укоренилось в обществе, то тем яснее становится его моральная сила…»

На следующий день Троцкий попросил Робинса снова прийти к нему в офис и принялся объяснять некие затруднения советского правительства в отношении анархистов. Последние, по его словам, помогли устанавливать власть Советов «в час нашей революции», поэтому находились и такие большевики, которые не хотели вступать с ними в конфликт. Кроме того, как раз в это время проходили выборы на разных заводах. Меньшевики и другие оппозиционные группы обвиняли советское правительство в жестокости, поэтому было бы политически неверно предпринимать вооруженные действия против анархистов до окончания выборов.

«Итак, – продолжал Робинс (здесь мы следим за устным отчетом, который он дал сенаторам, проводившим расследование «Большевистская пропаганда» в 1919 г. – Авт.), – я ответил Троцкому, что меня не волнуют несколько дней, но я хочу определенного проявления силы советской власти в этой ситуации, чтобы мы [правительство Соединенных Штатов] могли знать, где находимся. В противном случае я собираюсь телеграфировать своему правительству, чтобы сказать, что есть реальный вопрос относительно того, кто же руководит этим шоу».

Три дня спустя Робинс закончил свой рассказ: «…в день окончания выборов мне позвонил Троцкий и объявил, что следующей ночью, а именно в 2 часа… большевики выступают против анархистских центров… Каждый центр был захвачен примерно к 6:30 утра… Полагаю, что это стало еще одной демонстрацией силы [советской власти] против чего бы то ни было… Теперь я полагаю, что в этом [в поддержании анархизма] присутствовал определенный интерес Германии… Я получил свой автомобиль без единой царапины…»

Если рассматривать действия советского правительства против анархистов, то отчет Робинса по существу верен. 2 апреля была предпринята крупная акция по установлению контроля над анархистами, которая началась в 2 часа ночи, привела к сотням арестов и большому числу жертв на местах. Локкарт и Робинс последовали за советскими отрядами вместе с помощником Дзержинского Джейкобом Питерсом. Анархисты взяли за правило реквизировать для собственных нужд дома самых богатых купцов. Многие из них были застигнуты в самый разгар своего социального разгула. Описывая сцены, возникшие в результате налета, Локкарт, менее эмоциональный и более точный летописец, нежели Робинс, дал нам одно из своих незабываемых описаний: «…мы обходили дом за домом. Грязь была неописуемой. Пол усеян разбитыми бутылками, великолепные потолки испещрены пулевыми отверстиями, винные пятна и человеческие экскременты покрывали обюссонские ковры, бесценные полотна изрезаны на полоски… Мертвые все еще лежали там, где упали. Среди них были и офицеры в гвардейской форме, и студенты – молодые люди лет двадцати, и мужчины постарше, явно принадлежащие к криминальному классу, освобожденные революцией из тюрем. В роскошной гостиной дома Грачевой анархистов застигли врасплох в самый разгар оргии. Длинный стол, на котором недавно стояло „угощение“, был перевернут, а разбитые тарелки, бокалы, бутылки из-под шампанского образовали невкусные островки в лужах из крови и пролитого вина. На полу лицом вниз лежала молодая женщина с растрепанными волосами. Питерс перевернул ее на спину – на вид ей было не больше двадцати. Кровь из раны на шее свернулась зловещим фиолетовым сгустком. „Проститутка… – пожал плечами Питерс. – Возможно, это и к лучшему“».

Робинс полагал, что анархистов поддерживали немецкие деньги. Саммерс, что характерно, увидел ситуацию с точностью до наоборот, сообщая: «Граф Мирбах, посол Германии, которого ежедневно ожидают в Москве, предупредил местные власти о необходимости прекращения анархизма до его прибытия».

У нас нет никаких скрытых доказательств, что любая из этих версий верна. Вполне вероятно, что советские лидеры, сытые по горло недисциплинированностью и бесчинствами анархистов, начали испытывать из-за них трудности во многих отношениях (инцидент с машиной Робинса был лишь одним из таковых) и чувствовали, что ввиду предстоящего прибытия посольства Германии они не могут позволить допустить существование подобного положения дел.

Робинс, однако, был не только доволен возвращением своей машины, но и пребывал в восторге от того, что – по его личному мнению – реально продемонстрировал собственное влияние на советских лидеров, доказал стабильность их власти в Москве и в какой-то мере приложил руку к освобождению Москвы от немецкого контроля. Кроме того, он все больше убеждался в срочности каких-либо примирительных действий со стороны союзников. 15-го числа Робинс отправил телеграмму мистеру Генри П. Дэвисону – главе Американского Красного Креста, находящегося в это время в Париже. В ней Робинс подтвердил свои рекомендации относительно конструктивной программы экономического сотрудничества между советским правительством и Соединенными Штатами и утверждал, что эти рекомендации подкрепляются недавними событиями. Полное уничтожение организованной анархистской силы в Москве стало окончательным подтверждением реальности советского внутреннего контроля. Другими словами, он повторил совокупные выводы, которые не уставал озвучивать уже в течение пяти месяцев и считал, что, если не удастся наладить «сотрудничество» между двумя правительствами, полезная работа Комиссии Красного Креста завершится к 1 мая.

Сразу после дела анархистов произошел еще один инцидент, сокрушительно повлиявший на и без того болезненную ситуацию между Робинсом и Саммерсом.

Во время захвата власти большевиками в число американских газетчиков в России входил некий мистер Луис Эдгар Браун из Chicago Daily News. Каковы бы ни были его политические взгляды, он, по-видимому, поддерживал хорошие отношения и с советскими властями, и с Робинсом.

Следует напомнить, что в феврале и марте 1918 года г-н Эдгар Сиссон, глава петроградского отделения Комитета общественной информации, раздобыл по тайным каналам ряд документов, якобы доказывающих, что большевики являлись немецкими агентами. Как и следовало ожидать, документы оказались фальшивкой, но в то время об этом не было известно ни самому Сиссону, уверовавшему в их подлинность, ни посольству, ни правительству в Вашингтоне. Предполагая, что получение этих документов осталось тайной для советского правительства, он проявил большую осторожность при вывозе их из России в начале марта. Надо ли говорить, что Сиссон придавал большое значение этим документам и считал жизненно важным, чтобы советское правительство не узнало об их нахождении в руках американцев. Выехав из Петрограда 3 марта, Сиссон застрял в Финляндии из-за гражданской войны в этой стране и только в начале апреля добрался до нейтральной Швеции через линию фронта.

В первом томе этой книги также рассказывалось, как Сиссон и Робинс резко разошлись во мнениях по поводу принципа поиска и приобретения документов такого рода. Сиссон, подозревая осмотрительность Робинса и близость Гумберга к советским властям, намеренно воздержался от разглашения всего, что так или иначе касалось основной части собранных им материалов, хотя ясно, что и сам Робинс по многим признакам был осведомлен, что происходит нечто необычное.

2 апреля Браун отправил в Московское телеграфное отделение простым текстом на английском языке следующую телеграмму в адрес стокгольмского отделения Chicago Daily News:

«Барвеллу Дигби, начальнику внутренней безопасности, Стокгольм.

Пожалуйста, срочно сообщите мне телеграфом в американское консульство в Москве, как Сиссон распорядился или намеревался распорядиться определенными материалами, которые он собрал относительно некоторых советско-германских вопросов. Это конфиденциально».

Здесь нужно заметить, что в то время Москва была буквально пронизана разведывательными операциями всех видов. Копия этой телеграммы, изъятая предположительно из телеграфного бюро, была предоставлена будущему преемнику Сиссона Артуру Балларду (в описываемое время – руководящему информационной работой в Москве) сотрудником одного из информационно-телеграфных агентств. Баллард, глубоко потрясенный и встревоженный открытием, что газетчик Браун осведомлен о документах Сиссона, сразу же обсудил этот вопрос с Саммерсом. Брауна вызвали в Генконсульство и потребовали объяснений. Тот лишь признался, что отправил телеграмму, и заявил, что мотивом для этого была его личная заинтересованность в покупке для публикации материалов, которые, как подозревали, имел Сиссон. Об источнике своей информации Браун, по-видимому, так и не сообщил.

Баллард, более чем когда-либо встревоженный подобной скрытностью, немедленно телеграфировал Джорджу Крилу, председателю Комитета по общественной информации в Вашингтоне. «Не знаю, – написал он в этой телеграмме, – где Браун услышал о том, что он называет „материалом“. Он человек из Аннаполиса и не был невежественным в вопросах осознания серьезности молчания. К счастью, Сиссон сейчас вне опасности, хотя во время обращения Брауна в Стокгольм здесь об этом не знали. Его бумаги ушли другим путем, и никто не знает, где они находятся. В сложившихся обстоятельствах нельзя считать поступок Брауна глупой небрежностью, поэтому стоит рекомендовать расследование. Публикация имени Сиссона как антибольшевика ставит под угрозу работу созданной им организации… Гумберг также пытался выяснить у меня, какие бумаги собрал Сиссон, как намеревался их использовать и были ли они у него во время пребывания в Финляндии.

…Я утверждал, что нахожусь в полном неведении».

Это сообщение было отправлено Саммерсом по каналам Госдепартамента по просьбе Балларда, при этом сам консул добавил, что оно должно быть доведено до сведения госсекретаря[79].

Саммерсу оставалось достаточно сложить два и два и прийти к выводу, что если Гумберт пытался выяснить у Балларда, какие бумаги были при Сиссоне, то и он, вероятно, также был источником любопытства Брауна. Отсюда следовал вывод, очевидный как для Балларда, так и для самого Саммерса, о вероятном шпионаже Гумберга в пользу советских властей против американцев. Если бы Гумберг был обычным советским гражданином, здесь не было бы чего-то удивительного, но ведь он был ближайшим помощником Робинса, если не сказать конфидентом. Возможно ли, чтобы Робинс принимал в этом участие? Сегодня, обладая обширной документацией и историческими фактами, мы можем, без сомнения, исключить подозрение, что Робинс намеренно пытался собирать для советского правительства информацию или составлять отчеты о своих собственных действиях, хотя и мог довериться Гумбергу, не учитывая статус и обязанности последнего. Но для Саммерса это дело, очевидно, выглядело весьма подозрительно, и в той мере, в какой это подозрение возобладало, Робинса следовало рассматривать как отъявленного советского агента. Когда до Саммерса дошел весь ужас происходящего, его терпению пришел конец.

С этого момента (19–20 апреля) события начали стремительно двигаться к развязке. В день отправки телеграммы Балларда Саммерс телеграфировал в Госдепартамент официальную просьбу о его переводе. Поскольку обращение к Фрэнсису об отстранении Робинса ни к чему не привело, он решил, чтобы удалили его самого. «Не может быть и речи о сотрудничестве между Робинсом и мной», – написал Саммерс помощнику госсекретаря Уилбуру Карру.

Узнав о шаге Саммерса, Фрэнсис в смятении и даже некотором испуге немедленно телеграфировал в Департамент и выразил надежду, что просьба консула не будет удовлетворена. Это было бы слишком большой потерей для посла, но и Робинс, по признанию Фрэнсиса, приносил немалую пользу, особенно «…поддерживая связь Британии и Франции с советским правительством… Саммерс… люто ненавидит большевиков, и, возможно, оправданно, но он должен скрывать свои чувства, чего, по утверждению Робинса, Саммерс не делает. Предложите консулу снова приехать ко мне и временно воздержитесь от действий по его просьбе…».

Тем не менее сразу после прошения Саммерса о переводе Фрэнсис деликатно намекнул Робинсу, что, возможно, ему лучше уйти. «Ничуть не преследуя вашу работу в Красном Кресте, – телеграфировал посол Робинсу 22-го числа (приблизительно), – я не вижу причин просить вас задерживаться в Москве. Это не означает, что я не ценю те услуги, которые вы оказали, консультируя меня по важным вопросам, давали предложения и советы и были каналом неофициальной связи с советским правительством…»

Сам же Робинс к этому времени пришел к выводу, что ему действительно нет смысла оставаться в России без поддержки со стороны Вашингтона. Прибытие посольства Германии всегда казалось ему некой «граничной линией» по срокам пребывания миссии Красного Креста. В течение нескольких недель Робинс утверждал, что, если полноценное «сотрудничество» не удастся организовать к 1 мая, игра немедленно закончится. Теперь, 25 апреля – через два дня после прибытия нового посла Германии графа Мирбаха, он телеграфировал Дэвисону и в вашингтонскую штаб-квартиру Красного Креста: «Работа Американской миссии Красного Креста по оказанию помощи России практически завершена. Полагаю целесообразным ее ликвидацию. Рекомендую вернуться всем членам миссии в Америку. Планируем отъезд примерно 15 мая…»

По чистому совпадению, и Госдепартамент, и штаб-квартира Американского Красного Креста в одно и то же время, но в результате совершенно независимых процессов также пришли к одинаковому выводу – Робинс должен уйти.

Но уже и раньше в Департаменте проявлялись признаки беспокойства по поводу положения Робинса в Москве. Что привело к этому, до конца неясно, но в ноте, полученной Департаментом из посольства Великобритании 19 апреля, сообщалось, что «полковнику Робинсу» поручено изложить советскому правительству согласованную позицию союзников по интервенции и ряду других вопросов. Возможно, это повергло в шок госсекретаря и его советников, поскольку документ неожиданно отразил, до какой степени Робинс уже считался в кругах союзников официальным представителем Соединенных Штатов при советском правительстве. Кроме того, 23-го числа Департамент уведомил Фрэнсиса, что Робинс «телеграфировал Томпсону, а также Красному Кресту напрямую и без ведома посольства некоторые комментарии по вопросам внешней политики». Посол получил строгие указания отслеживать впредь отправку подобных сообщений исключительно через посольство или Генеральное консульство в Москве. Теперь, 25 апреля, госсекретарь, согласно его настольному дневнику, провел совещания с советником Фрэнком Полком «Об удалении Рэймонда Робинса из России через Красный Крест» и с помощником Уилбуром Карром «О Рэймонде Робинсе и Саммерсе». Одновременно поступило прошение Саммерса о переводе и взволнованное сообщение Балларда о нездоровом любопытстве Брауна и Гумберга к Сиссону и его документам. Более того, Сиссон, находящийся в это время в Лондоне на пути в Соединенные Штаты, отправил телеграмму (24 апреля) своим руководителям в Вашингтоне с рекомендацией выслать всех представителей Комитета общественной информации и Красного Креста из России в течение двух недель. Официальной причиной этой рекомендации стало предположение Сиссона, что документы, опубликованные американским правительством сразу же по его прибытии в Вашингтон, заставят советское правительство предпринять репрессии против американцев в России. Примечательно, что Сиссон упомянул только персонал Комитета общественной информации и Красного Креста. Очевидно, он рассматривал представителей Госдепартамента либо как людей абсолютно бескомпромиссных, либо как расходный материал.

Приблизительно 26-го числа Робинс получил сообщение от Корнелиуса Н. Блисса, исполняющего обязанности главы Красного Креста в Вашингтоне, в котором он выполнял рекомендацию Сиссона и описывал ее как целесообразную: «В свете полученной здесь информации… вам и всем членам миссии предписывается немедленно покинуть Россию. Это требование возникло из соображений вашей безопасности…»

Эта телеграмма совпала с решением самого Робинса уйти. На самом деле мы можем предположить (в свете известных нам интересах Лансинга), что сообщение Блисса отражало не только опасения Сиссона за безопасность персонала Красного Креста в России, но и желание госсекретаря как можно скорее прекратить странный полудипломатический статус, который Робинс сам себе присвоил после ухода своего предшественника г-на Уильяма Бойс Томпсона 29 ноября 1917 года. Теперь этот статус приводил к неприятностям и недоразумениям во всем дипломатическом семействе, угрожая выходу из-под контроля всей политической ситуации.

Получив сообщение от Красного Креста, Робинс сразу же составил план свертывания работы в Москве и отъезда в Вашингтон в первых числах мая.

Утром 26 апреля, в день отзыва Робинса, в московской прессе появились сообщения о том, что Фрэнсис отозван, а первым американским послом при советском правительстве будет назначен Робинс. Он немедленно телеграфировал Фрэнсису, назвав эти газетные утки «глупыми историями», очевидно опубликованными ради очередной эскалации разногласий и подозрений среди американских представителей в России. «Ваша доказанная влиятельная сила, – добавил Робинс, – достаточная гарантия от всяких абсурдных историй как в Вашингтоне, так и в России». Что это были за абсурдные истории в Вашингтоне, протокол не раскрывает, однако Робинс вернулся к этому вопросу в личном письме Фрэнсису в тот же день: «…Очевидно, ваше управление ситуацией беспокоит наших врагов, и они убрали бы с дороги вас или меня (а по возможности – обоих). Лично я не давал никаких интервью и, конечно, не собираюсь их давать, тем более что еще не видел ни одного российского газетчика и надеюсь, что не увижу и дальше. Я бы вообще не стал поднимать эти мелкие вопросы в столь критический момент, если бы не тот факт, что их пытаются использовать, чтобы запутать деликатную ситуацию»[80].

Почти год спустя, в ходе слушаний в сенате, Робинс сказал об этих газетных публикациях следующее:

«Сенаторы, определенные лица засвидетельствовали здесь, что я добивался должности американского посла в России. Никому, кто разбирается в политике – а кем бы я ни был, я не должен быть полным невеждой или полным дураком – ни на мгновение не пришла бы в голову такая идея…

Пусть будет зафиксировано под присягой, что за время моей работы в России я никогда не делал ни одного публичного заявления относительно моего официального положения или неофициальной службы ни в одной газете. Занесите в протокол, что я никогда и никоим образом публично не претендовал на то, чтобы представлять правительство Соединенных Штатов, а лишь в рамках конкретного порученного вопроса действовал без огласки и в большинстве случаев тайно только ради того, чтобы мы могли справиться с той или иной сложной ситуацией. Я работал с послом в полной гармонии, пусть и имея определенные различия в суждениях относительно конкретных реальных фактов и условий, что само по себе разумно и ожидаемо от честных и искренних людей во всем мире».

Известие о московских слухах рефлекторно пробудило во Фрэнсисе ту разновидность изощренной и язвительной вежливости, которая часто используется во внутренней политике Америки, когда речь идет о самом смертельном соперничестве. «Вы, несомненно, правы, – ответил он Робинсу 3 мая, – полагая, что меня нисколько не обеспокоило предположение газет о грядущей замене меня на вас. Не считая подобную мысль абсурдной, я ни на мгновение не сомневался, что вы не могли приложить руку к подобному шагу…»

В Вологде посол выступил со следующим заявлением, текст которого 29 апреля передал в Вашингтон:

«Я не обращал внимания на ложные слухи, которые циркулировали вокруг посольства и меня лично в течение последних трех недель, однако мне было любопытно узнать их источник и цель. Я имею в виду сообщения о моих разногласиях с правительством в Вашингтоне, о планах вернуться в Америку или уехать из Вологды. Я пришел к выводу, что подобные слухи, какими бы ложными и совершенно беспочвенными они ни были, не были вызваны дружескими чувствами к Америке и России или стремлением укрепить дружественные отношения между нашими странами.

Обращаю на них внимание только сейчас, потому что в связи с этим было упомянуто имя полковника Робинса. Полковник Робинс и я – друзья, досконально понимающие друг друга и преследующие одинаковую цель, которая заключается в том, чтобы сделать мир безопасным для демократии. Мы одинаково согласны, что такая желанная цель не может быть достигнута без поражения Германии.

Считаю необходимым заявить, что единственные авторитетные высказывания, касающиеся американской политики в России, делаются только мной самим… Все остальные заявления, которые, как иногда утверждается, исходят от американского посольства или им вдохновляются, не имеют под собой почвы».

Тем временем Департамент, зная, что Красный Крест уже предпринял шаги по отзыву Робинса, решил не удовлетворять прошение Саммерса. Госсекретарь Лансинг телеграфировал последнему 30-го числа, что, хотя его просьба о переводе была «рассмотрена тщательно и сочувствием», Департамент убежден, что он мог бы оказать наибольшую услугу правительству, оставаясь в России. «В условиях, поставивших вас в неловкое положение, – многозначительно добавил Лансинг, – будут наблюдаться улучшения в самом ближайшем будущем. Поддерживайте тесную связь с послом, посещайте его лично всякий раз, когда сочтете нужным, делайте все возможное для поддержки позиции президента по отношению к России и используйте любую возможность, чтобы обеспечить этой стране свободу от автократического правительства, полный суверенитет и независимость во внутренних делах».

Саммерсу было не суждено получить эту телеграмму. В пятницу, 3 мая, еще до прихода сообщения в Москву, он почувствовал легкое недомогание прямо в офисе и пошел домой прилечь. На следующий день (4 мая) в 5:30 пополудни генконсул умер. Сам он, по-видимому, в часы, предшествовавшие смерти, думал, что отравлен (или мог быть отравлен) немцами. Имелись все основания полагать, что эта мысль была порождением мозга, уже поврежденного болезнью. Хотя вскрытия не проводилось, его заместитель консул Девитт К. Пул после подробнейшей беседы с лечащими врачами удовлетворился ее результатами и доложил в Госдепартамент, что смерть Саммерса наступила от кровоизлияния в мозг – результата переутомления и переживаний.

Смерть Саммерса стала огромным потрясением не только для американского сообщества в России, не только для Вашингтона, но и для всей международной дипломатии, знакомой с его личностью и выдающейся работой на этом поприще. Вашингтонский корреспондент «Нью-Йорк таймс», сообщая о его кончине, отметил следующее: «Как глава американского генерального консульства в большевистской столице, мистер Саммерс выполнял, вероятно, самую экстраординарную и ответственную задачу среди всех сотрудников дипломатической службы. Он руководил деятельностью огромной организации консульских служащих и агентов, распространявшейся по всей Восточной России, вплоть до Владивостока…»

Официальные лица Государственного департамента, продолжала газета, отзывались о Саммерсе «с почти безмерной похвалой». Говорили, что немногие мужчины оказали такую услугу своей стране. Саммерса следует считать героем войны, «таким же настоящим, как если бы он погиб в окопах».

Похороны Саммерса состоялись 8 мая. Служба проходила в маленькой английской церкви, примыкающей к зданию Генерального консульства. Это была та самая церковь, в которой Саммерс венчался несколько лет назад. Теперь, по последнему печальному случаю, она была заполнена до отказа. Американская колония и члены официального союзнического сообщества находились там в полном составе. Фрэнсис, сам все еще слабый после жестокой десятидневной болезни (долгая русская зима уже начала сказываться на всех), приехал из Вологды, чтобы присутствовать на похоронах. Вместе с преемником Саммерса консулом Девиттом К. Пулом и коллегами по консульству союзников посол нес гроб с покойным. Советское правительство также было представлено, несколько неуверенно, начальником Дальневосточного отдела Наркомата иностранных дел товарищем Вознесенским, позже воспользовавшимся случаем, чтобы попробовать связаться с Фрэнсисом и убедить его переехать в Москву. После службы в церкви тело было перенесено в вестибюль здания консульства, где с речами выступили генеральный консул Италии (как декан консульского корпуса), Фрэнсис и даже сам Вознесенский.

«Тот, кто отдает свою жизнь за правое дело, уже не может внести большего вклада, – сказал посол. – Мэддин Саммерс отдал свою жизнь на службе своей стране и сделал это так эффективно, словно был застигнут врагом в засаде, и так мужественно, словно пал при атаке на вражеские позиции».

Вознесенский, выступая на английском языке, сказал, что Наркомат иностранных дел уполномочил его выразить «глубокую скорбь», а также «искренне сочувствие и дружелюбие народа России к американскому». Он был уверен (тут, похоже, Вознесенский несколько отклонился в сторону), что «…взаимное уважение и сердечное сотрудничество обоих народов станут важнейшим фактором будущего прогресса и развития великих народных масс мира»[81].

После выступлений похоронная процессия двинулась от церкви к так называемому Иноверческому кладбищу, расположенному в нескольких милях на восточной окраине города[82]. Автомобилям высоких гостей было трудно сдерживаться, следуя за неторопливой поступью катафалка, запряженного лошадьми, и кавалькада продвигалась на малой скорости с многочисленными остановками и новыми стартами по булыжной мостовой бесконечной Покровки.

День выдался сырой, холодный и пасмурный, но без дождя. Высокие сосны на кладбище стояли задумчивые и мрачные под свинцовым небом, их стволы блестели от влаги, и казалось, все птицы разом умолкли. Саммерс умер слишком рано как для поздней русской весны, так и для собственного запоздалого оправдания.

Глава 8

Артур Баллард и Компаб

Как отмечалось выше, Эдгар Сиссон, руководитель российского отделения американского бюро пропаганды времен Первой мировой войны – Комитета по общественной информации, проезжая через Лондон по пути домой из России, 24 апреля телеграфировал своим руководителям в Вашингтон об отзыве не только членов миссии Красного Креста, но персонала офисов Комитета в течение двух недель. Мы видели, какой эффект это произвело в миссии. Теперь возникает необходимость понаблюдать за эффектом, произведенным на персонал российского представительства Комитета по общественной информации (известного в правительственных кругах того времени как Компаб). Поскольку в предыдущих частях этого повествования было мало поводов для общего описания работы этого интересного филиала представительства Америки в России в 1917–1918 годах, наступил удобный момент вернуться назад и проанализировать его деятельность за месяцы, предшествовавшие маю 1918 года.

Идея проведения правительством высокоорганизованных долгосрочных усилий по влиянию на общественное мнение в чужой стране путем подачи материалов в национальные средства информации являлась в то время своего рода инновацией в методах американской дипломатии. Конечно, эта идея не пришла сама собой, она отражала целый ряд изменений, произошедших в международной жизни: рост грамотности во многих странах, распространение парламентской демократии, влияние телеграфа и беспроводной связи на ежедневную прессу, растущая вера в способности общественного мнения влиять на действия правительства (к последнему фактору американцы были особенно восприимчивы). Более кратко можно сказать, что этот новый подход ознаменовал собой этап перехода от династической дипломатии к национальной. Если в недавнем прошлом функция дипломатии заключалась в оказании влияния на королевских особ и придворные круги (причем последние рассматривались как движущая сила правительств), то теперь возникла необходимость найти средства воздействия на целые народы – считалось, что с этой точки зрения они сменили королевские дворы.

Таким образом, если подход к массовому сознанию рассматривать как легитимную часть международной дипломатии, сразу возникает вопрос о надлежащем способе ее интеграции в традиционный дипломатический процесс. Обычные дипломатические чиновники повсеместно были склонны относиться к пропаганде с отвращением и скептицизмом. Профессия дипломата порождает некую усталую отстраненность, чуждую всякого политического энтузиазма и односторонних просьб, и пропаганда в их глазах всегда попахивала откровенным вмешательством во внутренние дела других стран, что сильно противоречило дипломатическим традициям. Большинство дипломатов всегда были инстинктивно убеждены, что любое правительство в той или иной степени олицетворяет определенный заговор, и, какими бы ни были внешние атрибуты демократии, всегда важнее повлиять на нескольких избранных лиц, чем апеллировать к широкому электорату. Таким образом, профессиональный дипломат был склонен по своему темпераменту уклоняться от самой мысли о распространении пропаганды.

Пропаганда, систематически проводимая европейскими правительствами вплоть до Первой мировой войны (да и во время ее), как правило, осуществлялась тайно и маскировалась под частную или полузакрытую процедуру. Правительство Соединенных Штатов, не скованное какой-либо твердой привязанностью к традиционным принципам дипломатических сношений, по-видимому, было одним из первых, кто с непринужденной прямотой воспринял этот новый вид деятельности и проводил его открыто, как признанную правительственную операцию. Можно сказать, что такой подход являлся прямым следствием американского участия в Первой мировой войне.

В дополнение к включению пропаганды в качестве обычной функции своей дипломатии правительство Соединенных Штатов в 1917 году приняло еще одно решение, имеющее большое значение в качестве прецедента. Оно не стало сосредоточивать эту деятельность в Госдепартаменте, а решило создать для этой цели отдельное ведомство, ему не подконтрольное, при этом укомплектовав людьми, не имеющими никакого дипломатического опыта любого рода.

Эта система, сконцентрировавшая право решать, что следует говорить иностранным народам, а не иностранным правительствам, и предоставляющая каждому из этих двух соперничающих центров принятия решений различные взгляды и дух, очевидно, таила грандиозный потенциал для возникновения путаницы и непоследовательности в правительственных устремлениях, как административных, так и функциональных. В соответствии с этой системой в России в 1917 г. было создано специальное представительство Компаб, действующее параллельно с Госдепартаментом.

Приехав в Россию летом 1917 года, Баллард пришел к выводу, что французы и британцы проводят мелкомасштабную полуподпольную или плохо замаскированную пропаганду в России. Очень скромный объем аналогичной деятельности осуществляли и американцы в Петрограде и Москве, причем совершенно независимо друг от друга. В Петрограде это мелкое шоу, подобное французскому и британскому, уже много лет осуществлял мистер Фредерик М. Корс, многолетний менеджер российского подразделения нью-йоркской страховой компании Life Insurance Company. В Москве этой работой занимался непосредственно Саммерс, в качестве дополнения к его обычной консульской деятельности. Более благоприятное впечатление на Балларда произвела деятельность Саммерса, поэтому конец лета и начало осени он провел в Москве, помогая консулу на этом поприще в качестве волонтера.

Сразу после прибытия Сиссона, последовавшего после Октябрьской революции, были предприняты усилия по организации пропагандистской работы на более широкой и регулярной основе. Прежде всего, на Гороховой, в самом центре Петрограда, открылся офис Компаба, и Баллард, по просьбе Сиссона, взял на себя ответственность за распространение новостей. Были приняты технические меры для получения информации от телеграфной службы новостей непосредственно из штаб-квартиры Компаба в Вашингтоне. План заключался в том, что новостной материал будет получаться и переводиться в Петрограде, предоставляться ведущим российским газетам через правительственное Петроградское телеграфное агентство, а затем распространяться по почте в провинциальную прессу через Москву. На практике Петроградское телеграфное агентство, находящееся под контролем большевиков, оказалось либо полностью неэффективным, либо намеренно отказывающимся от сотрудничества (что именно, так никто и не смог определить). Таким образом, бремя новостной работы легло на московский филиал.

К концу зимы Баллард собрал первоклассный персонал для работы в Компаб. Мистер Малкольм У. Дэвис (впоследствии много лет работавший в Фонде Карнеги за международный мир) был нанят из числа российских сотрудников YMCA. Из отдела по делам бывших военнопленных Компаб пригласил господина Уильяма Адамса Брауна-младшего (впоследствии профессора Университета Брауна и всемирно известного экономиста), гсподина Грэма Р. Тейлора (впоследствии директора отдела публикаций Фонда Содружества в Нью-Йорке) и господина Рида Льюиса (впоследствии исполнительного директора Общего совета за американское единство). Последний был назначен ответственным за работу с московскими новостями, а Тейлор выступал в качестве заместителя Балларда в Петрограде. Из числа сотрудников Саммерса Баллард привлек господина Джорджа У. Бейкмана. Без всяких сомнений можно утверждать, что все перечисленные сотрудники были людьми необыкновенного ума и самых незаурядных способностей.

Сам Сиссон во время своего краткого пребывания в Петрограде уделял относительно мало внимания регулярной работе в Компабе, которую он с удовольствием оставил на Балларда и Тейлора. Его страстью, помимо распространения речи президента из четырнадцати пунктов, стала программа «Движущиеся картинки»[83]. Можно легко представить, каким захватывающим нововведением это было в 1918 году. Перед своим отъездом Сиссон собрал в Соединенных Штатах целую серию документальных фильмов, которые, по его мнению, были бы интересны и полезны с точки зрения их воздействия на российскую общественность. Их должны были отправить вслед за Сиссоном и доставить в Россию курьером. Сиссон прихватил с собой киномеханика, арендовал отдельный офис исключительно для этой работы и снял целый кинотеатр на Невском проспекте для демонстрации фильмов. К сожалению, основная часть лент, застрявшая в Стокгольме, так и не прибыла в Петроград, и, таким образом, довольно сложные приготовления повисли в воздухе, а Сиссону пришлось довольствоваться демонстрацией двух небольших документальных короткометражек, привезенных с собой в личном багаже киномехаником. Первый из фильмов назывался «Президентская процессия в Вашингтоне», второй – «Фильм об иммигрантах Дяди Сэма». Последний носил несколько «неудобный» подзаголовок «Все ради мира через войну» – неудобный для России, поскольку если и было что-то, в чем объединялась масса русского народа в этот конкретный момент, так это в том, что мир должен быть достигнут любыми средствами, кроме новой войны. Поэтому Сиссон удалил последние два слова с афиш на петроградских показах. «Мы предоставили зрителям, – заметил Сиссон в официальном отчете, – самим это выяснить».

Следующей и более серьезной информационной попыткой сотрудников Компаба в России зимой 1918 года стала подготовка и распространение по всей России анонимной брошюры под названием «Письма от американского друга»[84]. Несмотря на анонимность в отношении авторства, брошюра появилась с разрешительной печатью Комитета по общественной информации – не было предпринято никаких попыток скрыть ее полуофициальный характер.

В этой книжке объемом около тридцати страниц Баллард взялся объяснить русскому народу ряд вещей, которые, по его мнению, он должен был знать о Соединенных Штатах: их историю, происхождение и дух общественных институтов, развитие отношений к мировой войне, целям военных действий и факторам, которые в прошлом лежали в основе формирования американского мнения в отношении России. Особый акцент был сделан на исправлении складывающегося в России впечатления, что существует опасность заключения компромиссного мира Америкой и другими союзниками с Германией за счет России. В этой брошюре широко использовалась речь президента из четырнадцати пунктов, полностью введенная в текст одного из писем.

Общая цель этого документа, очевидно, состояла в том, чтобы опровергнуть ряд наиболее абсурдных слухов, циркулировавших тогда в России относительно американских намерений завоевать доверие к военным усилиям как к инструменту борьбы с немецким влиянием и как к средству стимулирования сопротивления немецким требованиям в Брест-Литовске.

Выпуск брошюры, естественно, вскоре был прерван заключением Брест-Литовского договора, но, к счастью, ее содержание было задумано настолько широко и обладало такой исторической глубиной, что окончательный выход России из войны ничуть не повлиял на ее полезность (на самом деле многое из того, что в ней написано, было бы полезно и сегодня). Таким образом, распространение «Писем» продолжалось даже после ратификации договора. В конечном итоге по стране разошлось более 300 000 экземпляров.

Этот документ занимает уникальное место в истории решения российской проблемы правительством Соединенных Штатов во время Первой мировой войны. На фоне всех безумных и дорогостоящих усилий, предпринятых американцами в тщетных попытках повлиять на ситуацию в России, подготовка и распространение этой брошюры стала буквально единственной серьезной и компетентной акцией, основанной на знании и тщательном учете реального состояния общественного мнения в России. Она преодолевала разрыв между российским и американским мировоззрениями и объясняла русскому народу Соединенные Штаты как страну в простых и легко понимаемых терминах, имеющих для людей какую-то реальную значимость. Сам Баллард плохо владел русским языком, поэтому сначала брошюру пришлось написать на английском, а потом уже заняться ее переводом (эта работа, кстати, была выполнена очень неплохо). Но зато как человек, знакомый с миром социалистической интеллигенции, уделявший долгое и вдумчивое внимание русскому революционному движению, Баллард имел четкое представление о том, что и как следует сказать, чтобы добиться реального воздействия на общественное мнение, доминирующее в то время в России. Речь «Четырнадцати пунктов» содержала ряд элементов, которые помогли повлиять на точку зрения многих россиян. С другой стороны, эффективность этой брошюры была ослаблена громоздкостью некоторых формулировок, двусмысленностью позиции Вильсона по отношению к большевистской власти (из книжки нельзя было понять, осознает ли президент разницу между советским режимом и либеральной Россией, о которой он так тепло отзывался), а также свободным использованием специфической американской фразеологии при полном игнорировании всех возможностей перевода. Значительная часть новостных материалов, передаваемых в Россию Комитетом по общественной информации, страдала аналогичными недостатками и оказалась настолько неприменимой к российским потребностям, что вообще не приносила никакой пользы. Следует отдать должное Балларду за новаторскую попытку избавиться от субъективизма, так часто присущего американской правительственной пропаганде, и попытаться серьезно учитывать при подходе к чужой стране особенности ее психологии, мировоззрения и потребностей. Печально, что эта попытка носила сугубо индивидуальный характер и являлась результатом инициативы одного человека, действовавшего без инструкций и поощрений со стороны Вашингтона.

С уходом Сиссона в начале марта все руководство Компабом, как впервые созданной крупномасштабной организацией, легло на плечи Балларда. Пропагандистская деятельность британцев к тому времени была полностью пресечена советским правительством, а усилия французов в этой области казались почти незаметными. Таким образом, американским чиновникам пришлось почти полностью представлять все союзническое сообщество на пропагандистском фронте.

В связи с тем, что столица теперь переместилась в Москву, Баллард перенес офис Компаба в этот город в середине марта. Поскольку предприятие к тому времени достаточно разрослось и оказалось слишком велико для размещения в помещениях Генконсульства, после некоторых трудностей ему были найдены новые помещения в здании Московского университета, примыкающем к участку на Моховой, где впоследствии в течение многих лет после 1933 года стало размещаться американское посольство.

Работа в Москве проходила гладко. Саммерс и Баллард сошлись во мнениях относительно потребностей и методов. «У меня сложились уникальные отношения с Саммерсом, – написал Баллард после смерти Саммерса. – Раньше я не имел шанса поработать с таким человеком, как наш генконсул. По целому ряду важных вещей мы принципиально расходились во мнениях, но он никогда не позволял себе проявлять раздражение или неприязнь в сложившихся рабочих отношениях. Для меня было настоящей честью знать этого человека, и его потеря – настоящая личная боль».

В московском офисе Компаба новостные телеграммы, поступающие теперь регулярно из штаб-квартиры в Вашингтоне, редактировались, переводились и сводились воедино в еженедельном бюллетене, рассылаемом по почте российским редакторам и другим заинтересованным лицам по всей стране. К концу апреля тираж этого бюллетеня вырос до 25 000 экземпляров и продолжал увеличиваться. Приобретался опыт, расширялся штат, и имелись все основания полагать, что пропагандистская операция, если она будет и дальше последовательно развиваться в соответствии с установленными линиями, вскоре сможет оказать ощутимое влияние на общественное мнение России.

На фоне этой многообещающей перспективы телеграмма, приказывающая всему американскому персоналу Компаба покинуть Россию к 5 мая, произвела сокрушительный эффект. Ситуация усугублялась загадочными формулировками, в которых не содержалось никаких указаний на причину отзыва, и фантастической серией недоразумений, описанных ниже, которые сопровождали передачу этой телеграммы Балларду. По мере развития событий оказалось, что в этом не было никакой необходимости хотя бы потому, что никакой публикации документов Сиссона не планировалось, а жизни и безопасности американцев в России ничто не угрожало.

Хотя отъезд Балларда и его соратников совершился тихо и незаметно, нельзя утверждать, что он ускользнул от внимания советского правительства, которое могло быть только сбито с толку и введено в заблуждение.

Последовательность событий, вызванных получением телеграммы, вполне может стать показательным примером путаницы, возникающей вследствие административного рассредоточения иностранных представительств в чужой стране, как это было в России в 1918 году.

Телеграмма об отзыве Компаба была отправлена Госдепартаментом от имени Комитета по общественной информации. По какой-то причине (вероятнее всего, ради информирования Фрэнсиса) сообщение адресовалось не непосредственно Балларду, а в посольство в Вологде. Полученное в Вологде 27 апреля, с обычными телеграфными искажениями, оно гласило следующее: «По информации Сиссона, знающего аспекты ситуации, о которой вы, вероятно, не осведомлены и с одобрения Крила вам и вашим американским помощникам надлежит немедленно и со всей возможной секретностью удалиться с территории, контролируемой Большевиками]. Оставьте своих российских помощников контролировать офис и сообщите о своем окончательном местонахождении, где вы будете ожидать дальнейших указаний. Следует во что бы то ни стало покинуть территорию Б[ольшевиков] к пятому мая… Где Гумберт».

Похоже, никому в Вашингтоне не пришло в голову, что Фрэнсис, ничего не зная об истинных причинах отзыва Компаба, был скорее озадачен и обеспокоен, нежели просто оказался в роли равнодушного адресата этого загадочного сообщения.

Вполне понятно, что посол, убежденный в том, что происходит нечто такое, о чем он тоже должен знать, прежде чем предпринимать какие-либо действия, вместо того чтобы немедленно передать сообщение по назначению, отправил телеграмму Саммерсу с просьбой командировать Балларда в Вологду для конфиденциальной встречи. Когда телеграмма была получена в Москве, слово «Баллард» оказалось настолько искажено, что никто не смог понять, кого имел в виду посол. Помощник военного атташе Риггс, приняв вызов на свой счет, бросился на железнодорожную станцию и немедленно отправился в Вологду. Лишь его прибытие на место прояснило недоразумение, и только 30 апреля Баллард узнал, что Фрэнсис хотел видеть его самого.

В тот же день (30 апреля) Фрэнсис, обеспокоенный потерей времени, отправил текст послания из Вологды через человека из YMCA, который случайно оказался в поездке. Однако к тому времени, когда прибыл этот курьер, Баллард только что сел в поезд и уехал в посольство, чтобы лично ознакомиться с текстом сообщения. Таким образом, из короткого периода, оставшегося до крайнего срока отъезда, были потеряны еще два драгоценных дня.

В Вологде Фрэнсис достаточно резко стал расспрашивать Балларда о причинах отзыва сотрудников Компаба, но, поскольку тот не смог ответить ничего вразумительного, оба оказались в равной степени в недоумении, не понимая, что происходит. В итоге они согласились, что в данных обстоятельствах остается лишь подчиниться распоряжению Госдепартамента.

В связи с этим возник следующий вопрос: куда именно надлежит направиться Балларду и его коллегам? Финляндия казалась неудачным выбором: Сиссон застрял в этой стране почти на месяц, Украина находилась в руках у немцев, Сибирь была слишком далеко, чтобы осуществить выезд с территории России в назначенный срок, а путь через Мурманск требовал официального запроса у большевиков на 800-мильный транзит по самой охраняемой железной дороге России.

Конечное решение пало на Архангельск. Два судна с продовольствием, которые британское правительство отправило в этот порт ранней весной, несколько поспешно и вопреки совету тамошнего британского консула теперь прибыли в Архангельск в сопровождении ледокола Королевского флота «Александер». Поскольку с местными большевиками так и не было достигнуто соглашение о сдаче боеприпасов со складов в Бакарице, а лед во внутренней гавани все еще оставался слишком толстым, о выгрузке продовольствия пока не могло быть и речи. Таким образом, три британских корабля стояли на якоре в водах дельты Двины, примерно в пятнадцати милях ниже замерзшего порта, где у них была надежда защитить себя или уйти в случае нападения большевиков. В посольстве решили, что Баллард должен срочно вернуться в Москву, завершить дела Компаба, а затем вместе с коллегами следовать в Архангельск и искать убежища на борту одного из британских судов. Со своей стороны Фрэнсис брал на себя обязанность обратиться к британцам и сделать все возможное, чтобы подготовить почву для этого шага.

Итак, было 2 мая, а приказ требовал, чтобы Баллард выехал к 5-му числу. Стремясь разъяснить свое положение Вашингтону, Баллард отложил свой отъезд из Вологды, чтобы в последнюю минуту отправить из посольства несколько телеграмм – на их составление и кодирование было потрачено несколько часов. И снова нелепая случайность! Советское правительство произвольно выбрало этот день для запрета на телеграфную шифрованную связь представительств в Вологде (эта бюрократическая процедура была отменена несколько дней спустя в ответ на энергичные заявления Робинса в Москве). Поскольку закрытая телеграфная связь оказалась недоступной, Баллард, возможно, уехал бы в Москву той же ночью, но к тому времени, когда он узнал об этом, ежедневный московский поезд уже ушел. Теперь до таинственного крайнего срока оставалось всего три дня. Обезумев от тревоги и беспокойства за безопасность своих людей, Баллард был вынужден задержаться в Вологде еще на двадцать четыре часа, прежде чем вернуться обратно, чтобы собрать вещи и уехать из России.

Он оказался в Москве днем 4 мая, в день смерти. В течение того единственного вечера и следующего дня, с помощью сотрудников Генконсульства, и без того потрясенных и сбитых с толку внезапной кончиной своего его руководителя, Балларду пришлось завершать приготовления (к счастью, уже начатые его помощниками) к закрытию большей части деятельности офиса, договариваться о продолжении работы с местными российскими сотрудниками и лично готовиться к отъезду на неопределенный срок. Ситуация вдвойне осложнялась тем фактом, что в имеющейся у Балларда информации не содержалось четкого указания, является ли эта мера окончательной и следует ли ожидать возвращения. Однако так или иначе необходимые меры были приняты, и к вечеру 5 мая Баллард и его американские партнеры, усталые и запыхавшиеся, добрались на дрожках до Ярославского вокзала, чтобы сесть на поезд, идущий в Вологду и дальше на север.

На вокзале была разыграна последняя драматическая сцена, в основе которой лежали разногласия между Компабом и миссией Красного Креста, возникшие после февральского разрыва между Сиссоном и Робинсом. Баллард, расплачиваясь с извозчиком, увидел, как к вокзалу подъезжает хорошо ему известный «Пирс Эрроу» Красного Креста. Не желая встречаться с Робинсом (Баллард не разговаривал с Робинсом со времен его разлада с Сиссоном), он проскользнул в станционный буфет и стал пережидать, надеясь, что Робинс приехал сюда только для того, чтобы посетить спецвагон Красного Креста, стоящий на запасном пути, и скоро исчезнет. Выйдя на платформу через некоторое время, Баллард не без изумления обнаружил на ней Робинса, за которым по пятам следовал его «мистер Пятница» Гумберт. Судя по всему, Робинс направлялся в Вологду.

Что же заставило Робинса уехать в Вологду в тот же вечер 5 мая? Как выяснилось позже, он только что получил сообщения из Парижа и Вашингтона с требованием оставаться в Москве «еще на несколько дней»[85], а также длинную телеграмму от посла, в которой Фрэнсис выражал недоумение, почему тот не нанес ему визит раньше, и выражал желание личной встречи. Вероятно, оба этих события и послужили основной причиной путешествия Робинса. Перед отъездом он вооружился письмом от Локкарта, касающимся возможности интервенции «по приглашению», явно предназначенным для показа Фрэнсису[86].

Все это наводит на мысль, что в этот критический момент Робинс просто рассчитывал проконсультироваться с Фрэнсисом по поводу интервенции. Но было ли это единственным мотивом поездки, поскольку она была предпринята сразу после смерти Саммерса? В конце концов, Робинс должен был отдавать себе отчет, что на него смотрят как на одного из самых выдающихся американцев в Москве, и вопрос о его отсутствии на похоронах Саммерса непременно возникнет. Робинс прекрасно знал, что в Вашингтоне была получена определенная «информация», заставившая правительство побеспокоиться о безопасности его самого и его коллег. Кроме того, он владел сведениями, что Балларду и другим сотрудникам Компаба было приказано убраться из Москвы до 5 мая.

На самом же деле в то время, когда Робинс приехал на вокзал, Фрэнсис уже сидел в поезде, направлявшемся в Москву (два поезда должны были разминуться ночью). Незадолго до своего отъезда Фрэнсис получил телеграмму от Робинса, что тот выезжает в Вологду, но у него уже не было времени сообщить о своем отправлении в Москву. Теперь, в поезде, посол недоумевал по поводу неожиданного решения Робинса предпринять это путешествие в такое время. Ему показалось странным, что в телеграмме Робинса, отправленной после смерти Саммерса, не было никакого упоминания об этом трагическом событии. «Вполне возможно, – предполагал Фрэнсис в отчете Департаменту, написанному в поезде, – что его внезапный отъезд был вызван смертью Саммерса или наличием какого-то важного послания от советского правительства… Едва ли возможно, что у Робинса были другие мотивы для необходимости срочно уехать из Москвы. В частности, он мог услышать о каких-то действиях, планируемых советским правительством в соответствии с телеграммой, отправленной Комитетом по общественной информации…»

Какова бы ни была причина поездки Робинса, он и Баллард столкнулись нос к носу на платформе Ярославского вокзала. Это два человека, сбитых с толку: Робинс, отправляющийся в Вологду на поиски посла, которого там не было, и Баллард, отправляющийся, согласно инструкциям, спасаться неизвестно от чего. Несколько позже он шутливо описал в письме Девитту Пулу последовавшую сцену в лицах:

Акт I

Робинс. О! Уезжаете?

Я. Нет, я принес сюда свой багаж в надежде выгодно продать. Сколько, думаете, мне предложат?

(Робинс и Гумберг отходят в сторону, но возвращаются.)

Гумберг. Как много у вас багажа! Небось полный секретных документов, как у Сиссона?

Я. Вы, кажется, так много знаете об этих секретных документах, что их уже можно назвать знаменитыми. Слишком уж многим любопытствующим о них стало известно.

Робинс. Они были опубликованы в Le Petit Parisien.

Я. Серьезно? Не видел «Пти Паризьен» бог знает с каких пор.

Гумберг. А что, Сиссон все еще в Лондоне?

Я. Вот уж не знаю. Последнее, что я слышал от него, так это то, что он туда собирался, а потом уже кто-то говорил, и я косвенно слышал, что он туда добрался. Не представляю, как долго он там пробудет.

Робинс. Так вы говорите, что ничего не слышали о Сиссоне из Лондона?

Я. Ни слова от него не слышал с тех пор, как он выехал из Финляндии. Смит лишь телеграфировал мне из Стокгольма о дате прибытия Сиссона в Лондон.

Робинс (устремляя на меня «проницательный взгляд»). Кажется, кто-то лжет…

Я. Не поставил бы ни цент выше, чем на двоих из трех здесь присутствующих.

(Взаимные хмурые взгляды).

Занавес

Акт II

Сцена: платформа вокзала. Баллард и его спутники выстроились позади тележек с багажом, справа от сцены. Здесь же Робинс со своей когортой из нескольких младших офицеров и рядовых, а также Гумберг. Температура ледяная. Робинс неторопливо выходит и всем своим видом показывает, что хочет сойтись с Баллардом в последней схватке. Два чемпиона встречаются в центре сцены. Робинс расхаживает с довольным видом «Я-все-знаю-моя-секретная-служба-доложила-чего-следует-остерегаться».

Робинс (открывает огонь из тяжелых орудий). Я тут увидел депешу Сиссона, приказывающую вам вернуться домой.

Баллард (немного сбит с толку, но понимает, что Р[обинс] направлялся в Вологду – к источнику всей информации). Боюсь, вы стали жертвой недоразумения, полковник. Мне никто не приказывал возвращаться.

Р. Сиссон приказал вам убираться вон из России.

Б. Промашка, полковник. Как я уже говорил вам десять минут назад, я не получал никаких прямых известий от Сиссона с тех пор, как он покинул Финляндию.

(Очередной «проницательный взгляд»).

Занавес

Последний акт оказался фарсом, так как у полковника не было зарезервировано места, и Гумберг, проскользнув вперед, попытался занять одно из наших купе… Но самое важное, конечно, вот что: от кого, черт возьми, полковник получил наводку? Он солгал, говоря, что видел телеграмму, иначе не стал бы настаивать на том, что она исходила от Сиссона. Я морально убежден, что утечка произошла в Вологде…[87]

Недовольный знаниями Робинса, а более того – неизвестным источником таковых, Баллард продолжил свое путешествие в Вологду, а оттуда, в срочном порядке, в Архангельск. Там, после задержки на несколько дней, в которой они несправедливо обвинили небрежность посольства в Вологде и в течение которой они спали в переполненных помещениях Британского морского ведомства, ему и его коллегам наконец удалось быть принятыми – очень любезно, учитывая обстоятельства, – в качестве гостей на борту «Александера». Несколько нелепо одетые в форму Военно-морского флота его величества («как мужской хор в передничках», – усмехался Баллард), они провели несколько недель вынужденного безделья на борту ледокола, прежде чем 24 июня были окончательно эвакуированы на одном из двух судов с продовольствием[88].

Первоначальное раздражение Балларда из-за внезапного прекращения его работы в Москве не знало границ. В дружеском письме Сиссону, написанном в Архангельске, он излил свои обиды:

«Говорят, что тот, кого поминают недобрым словом, чувствует жар в ушах. Если это правда, то ваши, должно быть, превратились в пепел!.. Почему, черт возьми, вы не могли сообщить мне из Лондона о своих планах?.. Если в вашей зашифрованной телеграмме есть хоть какой-то смысл, нам всем грозит неминуемая опасность ареста. И с каждым днем, который проходил без малейших намеков на неприятности, становилось все труднее поверить, что наш отзыв был так уж необходим… Какая опасность оправдывала это позорное бегство? Только плохой полководец напрягает умных и честных людей слепым повиновением… Вы сможете заставить настоящих мужчин работать на таких местах, если будете относиться к ним как к школьникам или к персонажам дипломатических детективов Оппенгейма…

В конце концов, мы единственное организованное учреждение, которое доводит до сведения российского народа либерально-демократические устремления нашего правительства…

Возможно, мы могли бы перестроить организацию… но восстанавливать моральный дух сотрудников будет чертовски сложно… Если бы вы хотели обескуражить этих людей и отнять бодрость духа, вы не смогли бы добиться большего, чем этой телеграммой, которая, казалось, говорила: «Не относитесь к себе серьезно, дети мои. Я использовал вас как камуфляж в своей работе и больше не хочу вам доверять. Ваша работа окончена».

Сиссон в своем ответе указал, что действие было преднамеренным и что это было сделано для того, чтобы привлечь внимание официального Вашингтона к важности его документов. Он высказал мнение, что американцы на территории, удерживаемой Советским Союзом, отныне будут во все большей степени становиться заложниками и, возможно, даже жертвами возмездия и что Балларду было бы лучше находиться за пределами территории, удерживаемой Советским Союзом, до тех пор, пока он не сможет войти с востока на территорию, уже настроенную антибольшевистски.

Сиссон, конечно, был ярым антисоветчиком, убежденным, что большевики – немецкие агенты. Его высказывания вполне могли отражать не что иное, как запоздалые слухи об успехах Семенова, на волне которых он представлял возвращение Балларда в Россию и ожидание роста антисоветских настроений в Соединенных Штатах в связи с ожидаемым прибытием в страну Керенского. Оба этих фактора упоминаются в телеграмме. Но его фразы будут служить доказательством того, до какой степени в течение нескольких дней после отъезда Робинса из Москвы и непосредственно перед чешским восстанием настроения, по крайней мере в некоторых вашингтонских кругах, отвернулись от любой возможности какого-либо примирения с большевиками и уже приобретали окраску, которая помогла бы изменить устоявшуюся позицию правительства Соединенных Штатов в вопросе интервенции.

Баллард и сопровождавшие его коллеги, кстати, не были единственными, кому пришлось совершить драматический и необычный уход с удерживаемой большевиками территории в ответ на инициативу Сиссона. Браун и Дэвис, находящиеся в это время в Сибири, изучали возможности распространения деятельности Компаба на этот регион. Поскольку Амурская и Маньчжурская железные дороги оказались заблокированы действиями Семенова, они были вынуждены перебираться через Монголию и пустыню Гоби на территорию Китая и далее, собственно, в Харбин. Это примечательное путешествие, совершенное частично речным транспортом, частично на лошадях и повозках и, наконец, на автомобилях «форд» китайской почтовой службы из Урги (ныне Улан-Батора) через пустыню в Калган, уже само по себе стало настоящей одиссеей.

Нельзя завершить эту главу, не отметив факта, что единственная серьезная попытка Америки после русской революции найти интеллектуальный контакт с более грамотной частью российского общественного мнения на территории, удерживаемой большевиками, была в значительной степени остановлена после нескольких месяцев начала успешной работы. Ирония ситуации заключается в том, что эта остановка произошла в результате действий человека, который был первым официальным представителем Комитета по общественной информации в России, в обязанности которого входило – по крайней мере номинально – следить за тем, чтобы эта работа была доведена до успешного завершения[89]. Если разобраться в причинах такого странного обстоятельства, становится ясно, что оно стало порождением факта конкурирующих требований двойной компетенции Сиссона, как агента секретной разведки и как пропагандиста, а также последствиями функционального разделения Комитета по общественной информации и Государственного департамента. Если бы требовался какой-то одиночный и драматичный пример ущерба, который может быть нанесен рассеянием директивной функции во внешней политике, история американской пропагандистской деятельности в большевистской России стала бы наиболее показательной.

Возникает вопрос, какие реальные возможности существовали для американской пропаганды в России в охваченном страстями 1918 году. Антибольшевистские элементы уже были весьма благосклонно настроены к тому, что они вкладывали в понятие «Америка», хотя это понимание оставалось крайне расплывчатым и во многих отношениях выходило за рамки нормы. Но врожденная субъективность русского интеллектуала вместе с чрезвычайной озабоченностью борьбой внутри страны сделали его мало восприимчивым к нарративам об американских реалиях. Что же касается большевиков, то они уже были защищены, казалось бы, непреодолимыми баррикадами от любых аргументов, которые могли бы быть выдвинуты американским информационным бюро. Безусловно, среди них были и такие, чьи умы могли бы попасть под настойчивое влияние теоретических конструкций, если бы американская политика была направлена на достижение этих целей в течение более длительного периода. Но к тому материалу, который исходил от официального американского истеблишмента, теоретически примитивному и оформленному в терминах, либо совершенно незнакомых русской марксистской мысли, либо приобретших в ее понятийном политическом лексиконе диаметрально противоположные ассоциации, большевики, как группа, оставались совершенно непроницаемы. Даже элементарная доброжелательность, с которой к ним обращались многие американцы, не могла легко пробить броню их фанатизма.

Следующие отрывки из воспоминаний одного из сотрудников Балларда, хладнокровно и внимательно смотревшего на российские реалии, мистера Уилхэма Адамса Брауна-младшего, проиллюстрируют более глубокие препятствия, на устранении которых сосредоточивались усилия Балларда. Рассказывая о своей беседе на IV Всероссийском съезде Советов в марте 1918 года с радикальным социал-демократом (в данном случае даже не большевиком), Браун рассказывает, что спросил этого человека, следует ли уважать представителя буржуазии, всей душой преданного народным нуждам, и прислушиваться к его мнению о правительстве, созданном большевиками.

«„…Вы хотите сказать, – спросил я, – что, если, например, я, будучи „буржуем“, посвящу всю свою жизнь изучению потребностей народа и приду к выводу, отличному от вывода этого воинствующего меньшинства, меня даже не сочтут нужным выслушать или каким-то образом учитывать мое мнение?“ – „Нет, – ответил мой собеседник. – Вы не можете избежать факта принадлежности к другому классу и, следовательно, не являетесь настоящим „другом народа“. – „Но кто же должен судить, – спросил я, – настоящий я друг народа или нет?“ Его ответ прозвучал твердо и с абсолютной убежденностью: „Мы и будем судить“.

Я расстался с этим человеком, умным, сильным, в некоторых чертах даже начитанным и, очевидно, способным, деятельным и энергичным, как расстаются с врагом после перемирия, дружески пожав ему руку, но с сознанием непреодолимой пропасти между нами. Небольшая стопка американской литературы на столе, возле которого мы стояли, казалась совершенно незаметной среди массы большевистских брошюр, которые ее окружали. Я чувствовал себя подавленным среди огромной толпы людей, которые действовали – одни сознательно, другие неосознанно – под влиянием нового мироустройства, к которому мне только что был дан ключ: „Мы и будем судить…“»

Везде, где кардинальная доктрина большевизма не доминировала в сознании человека, американца принимали как честного человека и друга, и он находил среди людей принятие и отклик, которые радовали его сердце. Это было подтверждением факта, что только там, где учение моего «дружественного врага» на Всероссийском съезде принималось по убеждению или проглатывалось как пропаганда, между американцами и русскими воздвигался почти непреодолимый барьер.

Глава 9

Отъезд Робинса

К полковнику Робинсу здесь не относятся всерьез, и президент никогда его не примет.

Из сообщения в министерство иностранных дел Великобритании сэра Уильяма Уайзмана, специального британского дипломатического агента в Соединенных Штатах, от 15 июня 1918 года

На момент смерти Саммерса Робинс все еще вел телеграфную переписку со своими вашингтонскими руководителями, уточняя дальнейшее положение свое и своих коллег в России.

9 мая, на следующий день после похорон Саммерса, от представительства Красного Креста в Вашингтоне через Госдепартамент были получены окончательные инструкции, касающиеся будущего миссии Красного Креста. В них говорилось, что члены миссии могут временно оставаться на своих местах с одобрения Робинса. Ему же самому «при любых обстоятельствах» следует немедленно возвращаться домой для консультаций[90].

У нас нет достоверной информации об истинной подоплеке этой телеграммы, однако имеются все основания предполагать (хотя в самом сообщении это не указывалось), что к ее написанию приложил руку Госдепартамент – слишком уж точно она отражала его интересы. Сам Робинс также воспринял телеграмму как приказ Департамента, о чем не преминул сообщить Фрэнсису[91].

В путанице телеграмм за последние дни апреля и первые дни мая невозможно проследить какую-либо четко задокументированную и прямую связь между смертью Саммерса и отъездом Робинса. Тем не менее среди американцев в России существовало общее интуитивное ощущение, что одно событие сделало неизбежным другое. Смерть Саммерса некоторым образом ознаменовала триумф американцев той политической ориентации, которую он решительно представлял при жизни. Масштабные операции Робинса, окрашенные подозрениями в чрезмерной близости с советскими лидерами и личных амбициях на пост посла, неблагоприятно контрастировали с образом трудолюбивого и скромного генерального консула, несшего в Москве, по мнению большинства, всю тяжесть бремени поддержания мира, который и большевики, и немцы были полны решимости уничтожить. Здоровье Саммерса оказалось слишком хрупким для этого бремени. Несправедливо, а вероятно, в данных обстоятельствах и неизбежно в американской колонии и вскоре в Вашингтоне появилась злая фраза, ставшая чуть ли не поговоркой, что «Саммерса убил Робинс». Во многих случаях естественной реакцией стало определенное отвращение к идеям, вынашиваемым Робинсом, хотя сам полковник, возможно, никогда этого не понимал. Тем не менее со дня смерти Саммерса дело, которому он посвятил так много серьезных усилий, приобрело мерзкий оттенок в умах и сердцах американских чиновников.

Нужно заметить, не только американских. Аналогичный кризис с аналогичной развязкой происходил тогда и у британцев, и у французов, правда, по совершенно иным причинам.

И здесь опять-таки было задействовано множество факторов. Давало о себе знать начинавшееся влияние антибольшевистских оппозиционных группировок, сыграли свою роль неблагоприятные инциденты, вроде высадки японцев во Владивостоке, а прибытие 23 апреля нового посла Германии усилило подозрения союзников в советско-германском сближении. Но именно влияние Нуланса окончательно склонило чашу весов. То ли в силу самолюбивых страданий, порожденных выходом России из войны, то ли из-за воспоминаний о собственных позорных странствиях по красной Финляндии после бегства из Петрограда в феврале, то ли по более серьезным идеологическим причинам, оголтелый антисоветизм французского посла никогда не ослабевал. Тщеславный, политически искушенный и умеющий убеждать, он, несомненно, был самым грозным врагом большевиков в лагере представителей союзников.

Мы уже отмечали тонкость игры, с которой Нуланс увел в сторону дискуссии о военном сотрудничестве союзников с Советами в начале апреля. В течение нескольких последующих недель его усилия в этом направлении ничуть не ослабевали. 23 апреля, в день прибытия Мирбаха в Москву, Нуланс дал интервью для прессы, которое, вне всякого сомнения, было рассчитано на то, чтобы развязать руки советскому правительству в отношениях с немцами, но на самом деле послужило главным образом для того, чтобы настроить советских лидеров против самого Нуланса. Защищая высадку японцев во Владивостоке, Нуланс заявил, что вопрос может быть локализован «при условии, что Токио будет предоставлено удовлетворение, которого оно имеет право требовать». Таким образом, он в самом широком смысле намекнул, что советское правительство должно пойти на уступки японским устремлениям на Дальнем Востоке. Далее французский посол перешел к ситуации в европейской части России, особенно на Украине, где, как он отметил, продвижение немецких войск выходило далеко за пределы, предусмотренные Брест-Литовским договором. Обвинив немцев в планах установления экономического господства над Россией и «организации центров колонизации в Сибири с помощью своих военнопленных», Нуланс открыто пригрозил большевикам всеобщей интервенцией союзников: «…союзники могут оказаться вынужденными вмешаться для противостояния немецкой угрозе, направленной против них самих в гораздо большей степени, чем против русского народа. Если перед лицом необходимости они прибегнут к военным операциям, то исключительно в качестве друзей России… У меня нет каких-либо данных относительно намерений правительств на этот счет, но, что бы ни случилось, я с уверенностью могу сказать – если в Сибири произойдет вооруженное вмешательство, оно будет носить межсоюзный и явно дружественный характер».

Главный эффект этого интервью – возможно, именно на него и рассчитывал Нуланс – заключался в том, чтобы разжечь жестокие подозрения, которые уже и так терзали сознание советских лидеров в связи с высадкой японцев во Владивостоке и намерениями альянса в целом, и спровоцировать большевиков допустить новые резкости в высказываниях по отношению к союзническому сообществу. Они сразу же выдвинули требование отзыва французского посла, которое (по рекомендации самого Нуланса) было проигнорировано. В течение нескольких дней Советы взламывали все телеграфные сообщения представителей союзников в Вологде, зайдя так далеко, что просто перекрыли прямой канал связи Робинса с Фрэнсисом. Справедливости ради стоит отметить, что в свете последних событий повышенная интенсивность телеграфного общения с Робинсом доставляла послу некоторый дискомфорт, поэтому отсутствие прямого канала было воспринято им с определенным облегчением. В любом случае советское отношение к союзникам после интервью Нуланса начало заметно ужесточаться.

Садуль, который больше всего мог потерять от такого развития событий, пребывал в отчаянии. В течение марта, пока Нуланс находился в Финляндии, капитану военной миссии казалось, что сближение союзников с советскими лидерами идет гигантскими шагами. «В то время представлялось, – писал он несколько недель спустя, – что мы очень близки к соглашению. Возвращение нашего посла сыграло роль ощутимого сдерживающего фактора этой тенденции, равно как и неисполнения или половинчатого исполнения обязательств, принятых Соединенными Штатами и Францией в рамках обещанного сотрудничества со стороны инженеров и военных экспертов. Интервью Нуланса произвело на Троцкого и Ленина впечатление возврата к старой враждебности, явного желания скомпрометировать переговоры с Англией и в любом случае поставить Францию в официальную оппозицию Британии».

Локкарт, хорошо осведомленный об этом новом веянии, имел такую же точку зрения насчет его происхождения. «…В Вологде, – писал он позднее, – присутствовал господин Нуланс, французский посол, преследовавший только одну цель: не иметь никаких дел с оскорбившими его головорезами. 29 апреля в моем номере состоялось собрание представителей союзников. На нем генерал Лаверн сообщил, что господин Нуланс однозначно выступает за интервенцию без согласия большевиков и без просьбы о ней».

Это последнее упоминание и особенно дата представляют особый интерес для изучающих советско-американские отношения, поскольку всего через три дня после того, как Лаверн сделал это заявление, Фрэнсис, последовательно выступавший против любого предложения о вмешательстве союзников без согласия российской стороны с конца февраля, теперь изменил свое мнение. Посол отправил в Вашингтон телеграмму противоположного содержания, которая должна была иметь немалое значение для союзников и занять видное место в большинстве исторических записей того периода.

Что побудило Фрэнсиса отправить сообщение именно в это время, не совсем ясно. Сам он объяснял перемену своего мнения главным образом убеждением в том, что немцы теперь начинают оказывать сильное давление на большевиков из-за Мурманска. Посол указал, что в сочетании с этим фактором он все больше осознавал доминирующее положение Ленина и серьезность его идеологических целей, но и личное влияние Нуланса, безусловно, также присутствовало в картине. Сообщения прессы о смещении Фрэнсиса Робинсом в каждом случае сопровождались параллельным утверждением о замене Нуланса Садулем. Ощущение того, что они стали жертвами общей интриги, вряд ли могло не сблизить обоих послов. Во всяком случае, французы в Вологде не замедлили воспользоваться преимуществом, которое им дал этот инцидент. Они «вставляли палки в колеса Робинсу, как выразился Локкарт, играя на тщеславии американского посла. В присутствии их обоих сотрудник французского посольства с невинным видом уточнил, кто является американским послом – Фрэнсис или Робинс, – потому что они всегда говорили противоположное друг другу. В результате этих интриг положение Робинса стало невыносимым…».

Что бы ни склонило чашу весов в сознании Фрэнсиса в антисоветскую сторону в конце апреля – подозрение в амбициях Робинса, шок от разрыва отношений с Саммерсом, многочисленные слухи о немецком контроле, сопровождавшие прибытие немецкой дипломатической миссии в Москву, или осознание серьезности намерений Ленина в отношении мировой революции, телеграмма, отправленная Фрэнсисом 2 мая, за два дня до смерти Саммерса, была слишком всеобъемлющей, и, следовательно, ее подготовка заняла несколько дней. Она окончательно определила линию, которой американское посольство в Вологде намеревалось придерживаться до победного конца. Саммерсу, без сомнения, было бы легче умереть, если бы он знал содержание этого послания, отправленного накануне его смертельной болезни, ибо оно ознаменовало триумф в вологодском посольстве его собственных убеждений и поражение взглядов Робинса.

Прежде чем мы перейдем к содержанию послания Фрэнсиса, было бы полезно отметить, что поворотный момент, произошедший в его мышлении, несколько отличался по своей природе от побудительных причин французов и британцев. В случае Великобритании и Франции дело заключалось в выборе между реальным военным сотрудничеством с советскими властями, с одной стороны, и политикой поощрения антисоветских сил с целью восстановления Восточного фронта против Германии – с другой. У американцев – и это наиболее существенно для интерпретации интервенции в целом – подобных мыслей о вмешательстве во внутриполитическую жизнь России никогда не было, более того, они никогда по-настоящему не были убеждены в реальности французских и британских планов восстановления эффективного военного противостояния немцам на востоке. Хотя Фрэнсис в своем послании от 2 мая четко не изложил цели, которым, по его мнению, будет способствовать интервенция, и не определил, какого именно рода вмешательство он имел в виду, из его телеграммы мы можем сделать вывод, что он подразумевал противодействие растущему проникновению Германии внутрь страны, оборону военных складов во Владивостоке и Архангельске, поддержку Мурманского порта и защиту от немецкой эксплуатации слабой на Дальнем Востоке Советской России. Решение Фрэнсиса основывалось на негативной решимости, прямо противоречащей взглядам, которые отстаивал Робинс, – решимости, заключающейся в том, что советским лидерам нельзя доверять, их идеологические предубеждения против западных стран слишком глубоки, а цинизм в отношении военных целей союзных правительств слишком высок, стремителен и ужасен.

С этими замечаниями в качестве вступления обратимся к тексту послания телеграммы. Несмотря на объем, она заслуживает тщательного анализа и внимания.

Фрэнсис начал прямо и несколько драматично, с категоричного утверждения: «По моему мнению, настало время для вмешательства союзников». Далее он выразил надежду, что советское правительство все-таки само обратится с просьбой о вмешательстве (действия посла в последние недели были направлены именно на это), и перечислил все свои действия, чтобы это произошло. А перечислить было что: он остался в России, даже когда все его коллеги уехали; несмотря на «униженные просьбы Саммерса», он призвал Робинса остаться в Москве и поддерживать тесные неофициальные отношения с большевиками; он активно выступал против одностороннего японского вмешательства и поощрял, насколько это было в его силах, участие военных советов союзников в формировании новой армии; он пытался добиться отправки американских железнодорожников с Дальнего Востока на помощь советскому правительству, выступал за возрождение коммерческих обменов и успокоил расстроенные чувства советских лидеров, вызванные китайским эмбарго на поставки в Сибирь. Наконец, чувствуя себя с 19 по 28 апреля серьезно больным и сильно ослабленным, он «ни на день не оставлял работу и не падал духом» (здесь уместно напомнить, что Фрэнсису сейчас было уже 67 лет). Все это время Фрэнсис верил, что большевиков можно побудить к просьбе о вмешательстве союзников. Однако этого не произошло.

Посол напомнил, что и госсекретарь, позицию которого он искренне одобрял, также был против исключительного японского вмешательства. К сожалению, Фрэнсису не было известно об отношении госсекретаря к совместной интервенции союзников. Кроме того, посол не владел современными знаниями о японской политике.

Его нынешняя рекомендация, «серьезность которой полностью осознается», была вызвана следующими обстоятельствами:

1. Новый посол Германии граф Мирбах доминировал в советском правительстве и был «московским диктатором»;

2. На советские жалобы по поводу нарушений Германией условий Брест-Литовского договора Мирбах отвечал, что немецкое военное наступление на советскую территорию прекратится, как только союзники эвакуируются из Мурманска и Архангельска. Такая эвакуация, по мнению Фрэнсиса, была бы крайне неразумной.

Между тем Риггс полагал, что американскому посольству следует переехать в Москву или хотя бы иметь в новой столице дипломатического представителя. С этим Фрэнсис никак не мог согласиться. Как проницательно заметил посол, это привело бы либо к официальному признанию Соединенными Штатами советской власти, либо к «подчеркиванию непризнания». В первом случае Америка укрепила бы советское правительство и, таким образом, автоматически перевела бы себя в разряд стран, виновных во вмешательстве во внутренние дела России в той или иной форме. Второй вариант привел бы к усилению и без того присутствующей напряженности. В телеграмме Фрэнсис напомнил госсекретарю, что никогда не выступал за официальное признание (хотя Робинс и, вероятно, Локкарт выступили бы именно за таковое).

По словам посла, он отложил вынесение рекомендации о вмешательстве не только в надежде, что советское правительство попросит об интервенции, но и веря в выражение российского общественного мнения, требующего этих мер. Теперь же Фрэнсис сомневался, что существовавшие в России народные настроения в пользу вмешательства союзников примут какую-либо «физическую форму». Большевики, как заметил посол, «сурово относятся к каждому подобному движению, называя его контрреволюционным». Кроме того, Фрэнсис ожидал, что советское правительство уступит требованиям союзников о недопустимости попадания военных складов в руки немцев. Но пока, заключал Фрэнсис, подобных требований не поступало.

Что же тогда оставалось делать? Россия переживала «сон или оргию». Когда-нибудь она проснется, но успеет ли сделать это вовремя? Доминирующий Ленин призывал к всемирной социальной революции. Еще 28 апреля он одобрил бойню на Западном фронте как явление, которое ослабит империалистические правительства и приблизит мир к диктатуре пролетариата. Фрэнсис сильно сомневался, «могут ли союзники и дальше позволять себе игнорировать принципы, которые настойчиво отстаивает Ленин».

С этими размышлениями Фрэнсис несколько снизил тональность телеграммы, позволив своему посланию завершиться неэтичным заключением, в котором (не без некоторой задумчивости) заметил, что, не будь всего перечисленного, он бы и дальше «терпеливо ждал» либо инструкций, либо информации.

Робинс, не подозревавший о том, что его надеждам только что был нанесен серьезный удар в виде телеграммы Фрэнсиса, не падал духом, приступая к приготовлениям к отъезду. Он полагал, что его собственная партия в значительной степени была разыграна в Москве, а теперь, по его мнению, было бы неплохо некоторую ее часть перенести на время в Вашингтон. Там, зная, как донести свое дело до американской общественности, он смог бы добавить свой красноречивый голос к голосам Томпсона и других сторонников в собственном доме. Находясь в Вашингтоне, он смог бы обойти препятствия, чинимые Нулансом и другими «внутренними умами» (как он их себе представлял) в России, и склонить общественное мнение в пользу сотрудничества.

Уезжая, Робинс не оставлял надежды, что Фрэнсиса все-таки удастся убедить переехать в Москву. Эту надежду он, совершенно очевидно, разделял с советскими лидерами. Вознесенский, представлявший советское правительство на похоронах Саммерса, настаивал на том, чтобы Фрэнсис дал ему интервью во время визита в Москву, на что посол крайне неохотно решился 10 мая. На вопрос Вознесенского, что мешает американскому посольству перебраться в Москву, вместо того чтобы оставаться на периферии, Фрэнсис прямо ответил, что и другие миссии союзников предпочитают оставаться в Вологде, поскольку чувствуют себя там в большей безопасности при возможном расширении немецкого продвижения на восток. Когда же советский чиновник указал, что посол Германии сейчас находится в Москве, Фрэнсис заметил, что к немцу относились более внимательно, чем к остальным.

Два дня спустя коммерческий атташе мистер Чапин Хантингтон, также приехавший в Москву на похороны, встретился с Робинсом в его ложе в опере (это случилось всего за две ночи до отъезда полковника). «Неужели вы не можете убедить посольство переехать в Москву? – спросил Робинс Хантингтона. – Ведь здесь так же безопасно, как и в Вологде». Тот ответил, что этот вопрос выходит за рамки его компетенции, и не без сарказма поинтересовался, когда немцы оккупируют Москву. «Когда союзники оккупируют Сибирь, но не раньше», – нашелся Робинс.

Между приготовлениями к отъезду Робинс написал Троцкому что-то вроде письма, в котором выражал признательность за доброту и внимание. Накануне своего отъезда он получил ответ: «Позвольте мне выразить самую искреннюю благодарность за слова, которые Вы любезно адресовали мне по случаю вашего, надеюсь, временного отъезда из России. Среди официальных представителей иностранных государств Вы были одним из немногих, кому было небезразлично наше положение и кто мог беспристрастно осмыслить огромные трудности, в условиях которых приходилось работать советской власти. Все несчастья, пороки, преступления многовекового деспотизма, усиленные войной, обрушились на голову революционного правительства, которое со всей возможной энергией стремится поднять жизнь русского народа до уровня принципов и требований социалистической программы. Сейчас, как и полгода назад, в дни Октябрьского восстания, когда я имел честь впервые встретиться с Вами, искренне верю, что российский народ под руководством рабочего класса с честью выйдет из всех трудностей и Советская Республика не станет страной рабов. Сейчас, как и полгода назад, я не сомневаюсь, что трудящиеся массы всех стран окажут нам мощную поддержку и помогут установить на всей земле, погрязшей в преступлениях, новую систему, которая объединит человечество обоих полушарий в единую братскую трудящуюся семью…»

На прощание Робинс удостоился внимания не только от Троцкого. Накануне отъезда он нанес прощальный визит Ленину и получил от него, наверное, самое большее, о чем мог мечтать (из каких предварительных обсуждений, если таковые были, это вытекало, неясно). Ленин вручил Робинсу документ, в котором излагались экономические потребности России и ее возможности в торговле с Соединенными Штатами.

Сам документ не был подписан, но сопровождался собственноручной сопроводительной запиской Ленина на английском языке:

«Прилагаю предварительный план наших экономических отношений с Америкой. Этот предварительный план был разработан в Совете по экспортной торговле нашего высшего Совета народного хозяйства.

Я надеюсь, что эта предварительная информация может оказаться полезной для вас в вашем разговоре с американским министерством иностранных дел и американскими специалистами по экспорту».

Документ, приложенный к записке Ленина, был озаглавлен «Российско-американские торговые отношения» и состоял из трех частей. В первой приводились цифры, показывающие сокращение российского производства и импорта, свидетельствующие о крайнем истощении российской экономики. В ней было сделано заявление (несомненно, в некоторой степени неверное), что этот спад вызван сокращением импорта средств производства, а не снижением производительности труда.

Вторая часть содержала статистические данные, показывающие крайнюю зависимость России в годы, непосредственно предшествовавшие революции, от импорта средств производства из ведущих западных промышленно развитых стран и демонстрирующие значительное увеличение доли Соединенных Штатов в общем объеме российской торговли в период, непосредственно предшествовавший революции.

И наконец, в третьей части впервые указывалось, что, хотя Германия действительно имела право на режим наибольшего благоприятствования в соответствии с положениями Брест-Литовского договора, ее нынешние трудности военного времени не позволили бы ей широко воспользоваться предоставленными привилегиями. Здесь же давалась сравнительная разбивка по основным товарным группам американского экспорта в 1916 году и немецкого экспорта в Россию до войны, подводящая к мысли о том, что Америка, ввиду экономического истощения Германии, имеет возможность стать крупнейшим поставщиком многих товаров, ранее экспортируемых немецкой стороной. Третья часть документа содержала серьезную приманку американскому капиталу: «…Учитывая неспособность Германии использовать российский рынок для немецкой промышленности в течение следующих нескольких лет, ей будет очень трудно вернуть себе лидирующую роль в будущем, если за это время Америке удастся воспользоваться благоприятными обстоятельствами, созданными для нее событиями, и установить работающий аппарат торговли между двумя странами».

Далее приводился перечень товаров, которыми Россия обычно расплачивалась за немецкую продукцию, и высказывалось предположение, что их ассортимент в конечном счете может быть расширен в условиях американского экспорта, но одновременно намекалось на невозможность полной оплаты до тех пор, пока не восстановится производительность труда, следовательно, первичную роль начинал играть импорт (другими словами, России понадобились бы кредиты).

Потребности России в Соединенных Штатах определялись широкими товарными группами, главными из которых были железнодорожные материалы и продукты машиностроения, оборудование для электростанций, а также сельскохозяйственная и горнодобывающая техника. В документе общалось проведение дальнейших исследований, которые позволили бы составить точные списки.

Далее следовал отдельный параграф о возможных концессиях, полный пророческих предположений как относительно будущей советской политики в отношении концессий в целом, так и относительно будущей эксплуатации советским правительством совсем недавно установленной монополии внешней торговли. Нежелание предоставлять исключительные уступки оправдывалось ссылкой на положения Брест-Литовского договора. Но, как говорилось в документе, существовали и другие способы, в основе которых лежали «деловые договоренности», а не письменные уступки: «…Америка [могла бы] активно участвовать в эксплуатации океанических шельфов Восточной Сибири, угольных и других шахт, а также в строительстве железных дорог и создании морских перевозок, включая не только Сибирь, но весь север европейской части России…»

В качестве обеспечения оплаты американской экономической помощи документ предлагал американское участие в строительстве электростанций на реках Волхов и Свирь, в «развитии водных путей Донецкого бассейна и Волго-Донского канала», в разработке угольных шахт, в индустрии тюленьего промысла, в лесопромышленном комплексе Южной Камчатки, в железнодорожном строительстве на советском Дальнем Востоке, а также высказывалось предположение, что американцы могли бы помочь в восстановлении советского сельского хозяйства.

В конце концов документ заявлял готовность гарантировать, что военные запасы, имеющиеся в наличии в России, не будут проданы Германии, а все военные материалы, произведенные в Британии и Америке, будут возвращены Соединенным Штатам.

Имея в кармане такой замечательный документ, Робинс на следующий день отправился в путь. Ввиду важности предварительного плана экономических отношений, поселившегося в собственном сознании Робинса и, очевидно, в умах тех, на кого он оказывал влияние, становится необходимым тщательно исследовать мотивы, побудившие Ленина представить этот документ.

В 5-й главе мы уже набросали основные контуры внешней политики Ленина в течение нескольких недель, последовавших за ратификацией Брест-Литовского договора. В конце апреля и начале мая произошло несколько событий, вызвавших глубокую тревогу у большевиков и заставивших их все больше опасаться, что передышка вскоре может быть нарушена действиями союзников или Германии.

Прежде всего, Семенов предпринял новое наступление, причем предпринял его при поддержке Японии, о чем советскому правительству было хорошо известно.

Во-вторых, у советских руководителей в первые дни мая сложилось впечатление (хотя и непонятен его источник), что союзники находятся на грани предъявления ультиматума, призывающего их либо возобновить войну против Германии, либо принять японскую интервенцию. Вполне возможно, что это мнение возникло из советской интерпретации заявлений Локкарта в связи с военными поставками в Архангельск, тему которых он обсуждал с Троцким 5-го числа.

В-третьих, как мы увидим в следующей главе, первые сообщения недавно назначенного советского представителя в Берлине Адольфа Иоффе были неверно истолкованы в Москве, как означающие, что немцы угрожают разорвать Брест-Литовский договор и возобновить полномасштабные военные действия против Советской республики. У советских лидеров на мгновение сложилось впечатление, что высшее военное командование теперь оказывает или вот-вот должно оказать большее влияние на политику Германии. Все это вызывало большое беспокойство у советских руководителей. Они уже и так были сильно обеспокоены, что немецкие военные операции и интриги на юге России лишали Советскую республику крайне необходимых запасов продовольствия, а также оказывали помощь и утешение оппозиционным группам.

В этих тревожных обстоятельствах советские лидеры начали уделять повышенное внимание всем мыслимым возможностям для усиления разногласий между западными державами в целом и предотвращения принятия какой-либо из них общего курса действий в отношении Советской республики. В «Тезисах о современном политическом положении», написанных 12 или 13 мая (то есть за один или два дня до представления «Российско-американских торговых отношений» Робинсу), Ленин еще раз повторил свой принцип «маневрировать, отступать и выжидать». Указав на то, что агрессивные тенденции германских военных все еще несколько сдерживались общим нежеланием правящих кругов Германии возобновлять войну на востоке, Ленин сказал о японцах следующее:

«…Японское стремление наступать против России сдерживает, во-первых, опасность движения и восстаний в Китае; во-вторых, некоторый антагонизм Америки, боящейся усиления Японии и надеющейся при мире добывать сырье из России более легким путем.

Разумеется, вполне возможно, что и в Японии, и в Германии крайние элементы военной партии с минуты на минуту возьмут верх.

Гарантий от этого быть не может, пока не вспыхнула революция в Германии. Американская буржуазия может стакнуться с японской, японская с германской. Поэтому усиленнейшая военная подготовка наш безусловный долг»[92].

Вечером 14 мая Ленин выступил с важным заявлением по внешней политике на объединенном заседании ВЦИК и Моссовета. Хотя его заявление в любом случае стоило бы отметить из-за влияния на общий ход событий, описанных в этом повествовании, оно особенно интересно, если вспомнить, что было произнесено, по-видимому, в тот самый день, когда Робинсу был передан план участия Америки в восстановлении российской экономики.

Ленин начал с того, что назвал (с непринужденным смешением метафор) Советское государство «оазисом среди бушующего моря империалистического хищничества». Далее он отметил, что «основным экономическим фактором на Западе является то, что эта империалистическая война, истерзавшая и измучившая человечество, породила такие сложные, такие острые, такие запутанные конфликты, что сплошь да рядом, на каждом шагу, возникает положение, когда решение вопроса в пользу войны и мира, в пользу той или иной группировки, висит на волоске. Мы переживали именно такое положение в последние дни». Далее Ленин отмечал: «…Мы присутствуем при таком положении, когда бушующие волны империалистической реакции, империалистической бойни народов, бросаются на маленький остров социалистической Советской республики, которые готовы, кажется, вот-вот затопить его, но оказывается, что эти волны сплошь и рядом разбиваются одна о другую».

По его словам, безопасность Советской республики зависела от существования двух конфликтов в капиталистическом лагере. Один из них заключался в противостоянии на западе, разделившем немцев и англичан. Другая причина крылась в соперничестве между Японией и Америкой: «Экономическое развитие этих стран в течение нескольких десятилетий подготовило бездну горючего материала, делающего неизбежной отчаянную схватку этих держав за господство над Тихим океаном и его побережьем. Вся дипломатическая и экономическая история Дальнего Востока делает совершенно несомненным, что на почве капитализма предотвратить назревающий острый конфликт между Японией и Америкой невозможно. Это противоречие, временно прикрытое теперь союзом Японии и Америки против Германии, задерживает наступление японского империализма против России, которое давно подготовлялось, которое давно неоднократно нащупывало себе почву, которое в известной степени началось и поддерживается контрреволюционными силами. Поход, начатый против Советской республики (десант во Владивостоке, поддержка банд Семенова), задерживается, ибо грозит превратить скрытый конфликт между Японией и Америкой в открытую войну. Конечно, вполне возможно, и мы не должны забывать того, что группировки между империалистскими державами, как бы прочны они ни казались, могут быть в несколько дней опрокинуты, если того требуют интересы священной частной собственности, священные права на концессии и т. п. И, может быть, достаточно малейшей искры, чтобы взорвать существующую группировку держав, и тогда указанные противоречия не смогут уже служить нам защитой»[93].

Затем Ленин более подробно описал противоположную возможность, столь же угрожающую России, что японцы могут прийти к соглашению с немцами. По его словам, с учетом этих соображений было понятно, почему «…на Дальнем Востоке положение представляет из себя нечто непрочное… Мы должны сказать одно: надо ясно смотреть на эти противоречия капиталистических интересов, надо знать, что прочность Советской республики с каждой неделей и с каждым месяцем возрастает и вместе с тем растет сочувствие к ней среди трудящегося и эксплуатируемого населения всех стран»1.

Переходя в последней части своей речи к вопросу о том, что могло бы сделать советское правительство в этой сложной ситуации, Ленин отмечал, что оно сделает все, что в его силах, все, что в пределах возможностей дипломатической тактики, ради того, чтобы отсрочить момент окончательного нападения капиталистов на Россию.

Именно на фоне этих расчетов описанный выше документ был отправлен (или вручен) Робинсу 14 мая. Мотивацию, в свете высказываний Ленина, нетрудно понять. Здесь следует иметь в виду тотальный, огульный цинизм, которым руководствовались доктринерские умы российских коммунистов в своей оценке психологии правительств великих некоммунистических держав. Основной принцип базировался на том, что эти правительства были всего лишь бесхребетными марионетками и агентами своих финансистов и промышленников. Последние, в свою очередь, представлялись управляемыми во всех своих действиях ненасытной и всепоглощающей страстью к наживе – страстью, превосходящей все формы индивидуальной совести, все естественные чувства, весь патриотизм, фактически все другие мыслимые человеческие побуждения. Веря в это, советские лидеры пребывали в полной убежденности, что капиталистические правительства всегда могли прибегнуть к алчности финансистов, которые за ними стояли[94] [95]. Даже в эти годы величайшей патриотической самоотдачи в союзных странах советские лидеры оставались убеждены, что за всеми сверхчеловеческими усилиями западных народов в войне, за всеми жертвами, горем и самоотверженностью, которые были связаны с соответствующими военными усилиями, стояли в основном только расчеты западных стран, зловещие и бесчувственные люди, чьей единственной целью в жизни оставалась только нажива.

В таком случае совершенно очевидно, что цель Ленина, передавшего документ Робинсу, заключалась в том, чтобы вселить в американских капиталистов надежду на то, что, если только удастся удержать японцев подальше от Сибири, появятся серьезные возможности для будущего преимущественного экономического положения Соединенных Штатов по отношению к этому региону и для экономического восстановления России в целом. Предлагаемые концессии в отношении прав на добычу полезных ископаемых, на участие в строительстве электростанций и российских железных дорог и т. д. – все это было задумано Лениным с величайшим цинизмом и презрением как приманка для американских капиталистов. Неотразимая приманка, которая, как он думал, заставит их отказаться от любых возможных немедленных сделок с «японской буржуазией» и ждать будущих сделок с советским правительством, которое отодвинуло бы как немецких, так и японских предпринимателей на второй план. Привязанность к «священному праву на концессии» являлась тем рычагом, с помощью которого, по мнению Ленина, можно было манипулировать поведением американских капиталистов, пусть даже и презирающих эту мотивацию.

Это свидетельство мотивов Ленина находит подтверждение в том факте, что в тот же день, 14 мая, Чичерин проинформировал немцев, что с советской стороны все готово для начала работы экономической комиссии, предусмотренной Брест-Литовским договором. На следующий день нарком по иностранным делам дополнительно сообщил немцам содержание инструкций, которые должны были быть переданы советскому представителю в этой комиссии. Эти инструкции открывали перспективу экономических уступок немцам, параллельно с предложением, сделанным одновременно американцам через Робинса. В инструкциях, регулирующих переговоры с немцами, откровенно признавалось, что восстановление российской экономики потребует «продолжения и возможного расширения торговых отношений с Антантой». На самом деле прямого конфликта в возможных уступках, представших, соответственно, перед немцами и американцами, было немного. Последние носили в основном специфический характер и касались главным образом сибирских и северороссийских регионов, на доступ к которым американцы могли бы обоснованно рассчитывать. Концессии, предложенные в случае с немцами, были самыми общими: речь шла о производстве нефти и искусственных удобрений, добыче золота и железнодорожном строительстве в целом. Интересы обеих сторон полностью совпадали только в одном пункте, а именно в отношении возможного немецкого или американского участия (в зависимости от обстоятельств) в освоении крупных сельскохозяйственных угодий современными методами при условии компенсации в виде доли от прибыли[96].

Факт вручения инструкций для советских переговорщиков Мирбаху (с последующей передачей Иоффе) можно воспринять как ясное указание на то, что они были задуманы как средство возбуждения немецких надежд и интересов, а не как серьезная основа для переговоров. Аналогичный мотив, несомненно, лежал и в основе документа, одновременно полученного Робинсом.

При передаче предложений Робинсу Ленина не слишком сильно беспокоило, насколько серьезно они будут восприняты. Положение советского режима, как мы уже видели, рассматривалось вождем как самое отчаянное. Главная и первостепенная внешнеполитическая цель состояла в том, чтобы любой ценой продлить передышку. С точки зрения ситуации на Дальнем Востоке передышка означала предотвращение каких-либо разногласий между японцами и американцами. Что могло быть лучшим средством для этого продления, кроме подачи американцам надежды на выгодное коммерческое положение в Сибири и Европейской России на основе соглашения с советским правительством? Пройдут недели и месяцы, прежде чем можно будет приступить к сколько-нибудь подробному и деловому обсуждению любого из этих смутно очерченных проектов. Но даже несколько недель дальнейшей отсрочки от интервенции, еще несколько недель передышки, представляли в глазах Ленина величайшее и драгоценнейшее из всех сокровищ. Нынешний выигрыш стоил бы тысячи мелких неприятностей в более отдаленном будущем. Если когда-нибудь наступит время, когда кого-то попросят выполнить эти обещания, все равно останутся бесконечные возможности для маневра, уклонения и обмена аргументами. Не было никаких причин, по которым нужно было бы принимать какие-либо меры, которые, в конечном счете, действительно бы угрожали интересам Советского государства.

Таким образом, большевикам было выгодно позволить Робинсу исчезнуть с московской сцены вместе с ленинским документом в кармане. Если бы это отсрочило хотя бы на несколько дней угрожающую сделку японских и американских капиталистов, то цель была бы достигнута. В противном случае большевики ничего не теряли: их катастрофа неминуемо надвигалась.

Уордвелл, которого вызвали в Москву из Петрограда, чтобы он взял на себя руководство тем, что осталось от миссии Красного Креста (он прибыл в Москву в мае), имел несколько случаев для разговора с Робинсом непосредственно перед отъездом. Если Робинс и сказал что-нибудь об экономическом документе Ленина, Уордвелл был слишком осторожен, чтобы упоминать об этом в своем дневнике. Мы лишь точно знаем, что полковник действительно сказал о своем, по его мнению, совершенно невыносимом положении в Москве, о постоянных трудностях с Саммерсом и жаловался на не поддающиеся описанию «колебания» посла между двумя точками зрения: его и генконсула. В результате, как считал Робинс, никаких решений по важнейшим вопросам политики вообще не принималось, а угроза немецкого влияния и контроля становилась все больше.

У Локкарта также была возможность поговорить с Робинсом накануне отъезда – последним вечером в Москве они ужинали вместе. В этом, как и во многих других случаях, Робинс снова с энтузиазмом говорил о своем кумире Сесиле Родсе, снова Локкарт все так же оставался впечатленным его красноречием и силой личности. Позже он записал в связи с этим событием, что Робинс «обладал поразительной степенью таланта извлекать именно то, что хотел, из всего прочитанного и драматически аргументировать это впоследствии в беседах… Он был выдающейся личностью, человеком безупречного характера и железной решимости. Его уход стал для меня большой потерей. В почти одиночной партии, которую я разыгрывал, его моральное мужество было мне огромной поддержкой»[97].

Вечером 14 мая Робинс отправился в своем спецвагоне ночным поездом в Вологду, Сибирь и Владивосток. Его сопровождал один из личных помощников по Красному Кресту капитан Д. Хейвуд Харди, корреспондент «Чикаго дейли ньюс» Эдгар Браун (тот самый, который пытался разузнать о деятельности Сиссона) и верный Александр Гумберг.

Гумберг, столкнувшийся с неопределенным будущим, в последние дни перед отъездом ухитрился получить полномочия представлять в Соединенных Штатах интересы Петроградского телеграфного агентства (в то время – официального советского новостного агентства, некого аналога ТАСС в более позднее время). Вплоть до отъезда Гумберг продолжал поддерживать близкие отношения с высшими советскими руководителями и пользовался с их стороны самым близким доверием. Точная природа надежд, возлагаемых им самим и советскими лидерами на его будущую деятельность в качестве представителя Петроградского телеграфного агентства в Америке, не совсем ясна, но, очевидно, для него задумывалась роль главного агента по пропаганде и связям с общественностью советского правительства. В бумагах Гумберга, хранящихся в Историческом обществе штата Висконсин, есть оригинал записки, написанной Лениным собственноручно 27 апреля 1918 года Аксельроду, главе правительственного пресс-бюро[98]. Записка гласила следующее:

«Товарищ Аксельрод!

Я убедительно прошу вас помочь предъявителю, товарищу Гумберту, собрать все материалы (печатные), касающиеся нашей революции. Этот вопрос, без сомнения, имеет большое общественное значение, потому что от него зависит информирование Америки и всего мира. С наилучшими пожеланиями!

[подпись] Ленин».

Как авторство, так и содержание этой записки делают очевидным, что миссия Гумберга, как и миссия самого Робинса, играла немаловажную роль в глазах советских людей.

На следующий день после отъезда из Москвы поезд Робинса проходил через Вологду. Посол вышел ему навстречу и некоторое время беседовал с ним на платформе вокзала. Это стало их последней встречей в России и, по-видимому, последней в жизни. Робинс ничего не сказал Фрэнсису о ленинском документе, лежащем у него в кармане; Фрэнсис ничего не сказал Робинсу об отправленной телеграмме с рекомендацией вмешательства. «У нас была, – впоследствии рассказывал Фрэнсис сенатской следственной подкомиссии, – частная беседа продолжительностью около 20 минут (поезд стоял в Вологде минут пятьдесят). Не помню подробностей, но в любом случае никакой неприязни друг к другу мы не испытывали».

Хотя Робинс ничего не сказал Фрэнсису о планах Ленина (как и о своих собственных), после ухода посла он оказался достаточно нескромен, чтобы сообщить корреспонденту Ассошиэйтед Пресс и сотруднику посольства, оставшимся на платформе, что везет с собой определенное предложение советского правительства Соединенным Штатам, торопится в Америку, ожидает получить благоприятный ответ, после чего рассчитывает быстро вернуться в Россию. («Товар при мне», – процитировал позже посол слова Робинса сенаторам[99].)

Фрэнсис, которому незамедлительно передали эту захватывающую новость, был по понятным причинам глубоко оскорблен тем, что Робинс не рассказал ему о ленинском документе. «Не понимаю, почему Робинс не проинформировал меня о своих планах, – телеграфировал посол в Департамент, – поскольку пусть сдержанно, но все же он приветствовал мой курс… Не думаю, что Департамент признает советское правительство, если оно [просуществует] до прибытия Робинса в Вашингтон, в чем я сомневаюсь. Большевистские газеты утверждают, что Робинс собирается в Америку и скоро вернется, тогда как оппозиционная пресса утверждает, что он окончательно отозван».

В Вологде спецвагон Робинса был прицеплен к регулярному Сибирскому экспрессу, следовавшему во Владивосток. В пропуске, подписанном лично Лениным, всем советским представителям на маршруте следования предписывалось «оказывать всяческую помощь полковнику Робинсу и другим членам миссии Американского Красного Креста для беспрепятственного и скорейшего проезда из Москвы во Владивосток». Кроме того, ему было выдано специальное разрешение перевозить в машине 5 винтовок и 150 патронов.

Последнее, к счастью, не понадобились: путешествие протекало гладко. Пропуск пресекал все попытки преследования или проявления лишнего любопытства со стороны местных властей. В Хабаровске ведущий большевистский чиновник Краснощеков даже пригласил Робинса в качестве гостя на заседание местного Совета. Поезд прибыл во Владивосток всего на несколько часов позже обычного расписания мирного времени.

Робинс оказался очень доволен быстрым и мирным перемещением во Владивосток и воспринял это как доказательство прочности большевистского контроля в Сибири. По прибытии в Токио он отправил Дэвисону телеграмму, в которой сообщал о своем предстоящем прибытии в Соединенные Штаты и с гордостью добавлял, что советское правительство полностью контролирует ситуацию от Москвы до Владивостока.

Робинс и не подозревал, что по мере того, как его спец-вагон с нетерпеливыми и полными надежд пассажирами день за днем мчался по бескрайним просторам Восточной Сибири, все его планы потерпели окончательный крах. В то время, когда он отправлял свою телеграмму из Токио, большая часть Сибирской железной дороги, по которой он только что проехал, включая практически весь участок от Омска до Иркутска, фактически уже была захвачена чехами и различными антикоммунистическими российскими элементами в ходе чешского восстания. В некоторых местах смена власти происходила еще до того, как поезд Робинса прибыл во Владивосток (в Иркутске это произошло всего через четыре дня после его проезда).

Конечно же, Робинс не мог предвидеть такое развитие событий, уж слишком неожиданно они произошли. Ирония того времени и, в частности, опыта Робинса заключается в том, что его утверждение о незыблемости власти в Сибири к тому времени, когда он сообщил об этом в Вашингтон, оказалось совершенно неверным. Если бы Робинс был проинформирован о произошедших событиях, понял весь смысл чешского восстания и привнесенный им эффект (в том числе и на собственные цели самого Робинса), надо полагать, его благодушие быстро бы улетучилось: это событие, больше чем любое другое, послужило окончательным разочарованием в тех дипломатических тенденциях союзников, которые он поддерживал с таким несгибаемым энтузиазмом и решимостью.

Если обстоятельства отъезда Робинса из России носили трагический характер, то все, что его ожидало, также было не менее трагическим. Без его ведома настроение официального Вашингтона уже решительно склонилось против его позиции, в основном из-за агитации Сиссона, смерти Саммерса и сопутствующих ей обстоятельств, действий российского посольства и членов миссии Рута, встревоженных экспансивной и неразборчивой пропагандой Уильяма Б. Томпсона (теперь это считалось линией Красного Креста)[100]. Таким образом, Лансинг и его коллеги из Госдепартамента в частности были доведены до состояния сильного подозрения в отношении честности и мотивов Робинса.

Результаты такого плачевного положения дел начали сказываться на Робинсе еще до того, как он добрался до Вашингтона. Во Владивостоке, Токио и Сиэтле он получил сообщения о запрете каких-либо публикаций. В Сиэтле он и Гумберг были, по просьбе Госдепартамента, подвергнуты унизительному досмотру иммиграционными властями – процедуре, которая, по-видимому, не выявила ничего зловещего.

Друзья Робинса с момента его приезда делали все, что могли. Томпсон и Тэчер встретили его в Чикаго и сопровождали в Вашингтон. Там к делу присоединились другие. Были приложены все усилия, чтобы донести его точку зрения до правительства. 26 июня Робинс был принят Лансингом, которому и передал ленинский документ. Госсекретарь попросил его изложить свои собственные взгляды в письменном виде и направил его (как можно подозревать, не без злорадного удовольствия) к лорду Редингу и Анри Бергсону (известному французскому философу, направленному в Соединенные Штаты, как будет показано ниже, с целью повлиять на Вильсона в пользу интервенции).

Письменные соображения Робинса были переданы Лансингу 1 июля в форме длинного документа, в котором излагались его идеи относительно организации и режима работы предлагаемой комиссии по экономической помощи России. Документ подчеркивал, что без сотрудничества с советской властью невозможна выработка конструктивных решений, выражал надежду, что, как только работа комиссии начнет приносить плоды, военная помощь союзников будет «с радостью принята Советами», но предупреждал, что советское правительство «не одобрит вмешательство союзников, пока не убедится, что интервенция не будет использована для его свержения». Этот меморандум был передан Лансингом президенту, реакция которого в данном конкретном случае была столь же неоднозначной, как и во многих других вопросах. Предложения Робинса, как он ответил госсекретарю (3 июля), «определенно более разумны, чем те, на которые, как я думал, способен их автор. Я не согласен с ними только в практических деталях». Тем не менее, как будет показано ниже, президент никогда ничего не делал для того, чтобы каким-либо образом выполнить рекомендации или принять Робинса, чтобы тот лично изложил свою точку зрения.

Правда, прибытие Робинса в Вашингтон совпало с последним периодом принятия Вильсоном решения по поводу интервенции. Лансингу и другим высокопоставленным лицам было известно, что президент держит этот вопрос под контролем, и они прекрасно понимали, что на решение президента могут легко повлиять любые утечки информации или оказание внешнего давления. Этих обстоятельств, возможно, вполне достаточно, чтобы объяснить, почему приобщение Робинса к правительственным мыслям в сложившихся обстоятельствах оказалось затруднено и нежелательно.

Но помимо этого в официальной среде существовали также подозрительность и враждебность по отношению к Робинсу, которые продолжали давать о себе знать во многих отношениях. Запрет на публичные выступления с его стороны, видимо, не был отменен, и он ему добросовестно подчинялся, пока в феврале 1919 года сенатская комиссия Овермэна[101] не взялась за изучение российского опыта Робинса. Как тяжело ему, скорее всего, было, разрываясь от рассказа о своем российском опыте, соблюдать эту сдержанность, мы вполне можем себе представить. Он действительно встретил сочувствие у некоторых прогрессивно настроенных сенаторов-республиканцев, в частности – Уильяма Боры и Хайрама Джонсона. 13 июля 1918 года Бора произнес в зале сената цветистую речь о значении Дня взятия Бастилии. Здесь он перешел от Французской революции к русской и умолял – в самых возвышенных и расплывчатых выражениях, какие только мог проявить этот период, – о помощи русскому народу в его стремлении обрести свободу. Это вызвало в зале сената жаркие и безнадежно запутанные дебаты, в которых неоднократно упоминались имена Робинса и Томпсона. Из этого следовало, что присутствие Робинса в Вашингтоне определенным образом повлияло на мнение конгресса, да и пресса не осталась в стороне. А вот правительство просто отмахнулось от рекомендаций Робинса: роковые решения об интервенции были приняты при полном и прямом игнорировании его взглядов. Не будет преувеличением сказать, что правительство никогда не предпринимало серьезных усилий, чтобы услышать и оценить по существу детали богатого российского опыта. Осознание истинного положения вещей, постепенно приходящее к Робинсу по мере течения лета 1918 года и наступающее вслед за волнением и надеждами, привнесенными несколькими месяцами в России, составило для него крупную личную трагедию. Можно предположить, Робинсу так и не удалось полностью от них оправиться.

Печальная история о приеме Робинса в Соединенных Штатах была бы неполной без упоминания о похожей судьбе Гумберга. Здесь у нас есть только загадочное заявление Сиссона. Сообщив в своих мемуарах, что Гумберг вернулся в эту страну «без моих возражений», Сиссон продолжает: «…Я позволил ему прийти ко мне однажды вечером в нью-йоркский отель, усадил рядом с собой и указал на его близость к Троцкому. Ему следовало бы усвоить правила сложной игры. Я не добивался от Гумберга никаких признаний, не угрожал, а лишь объяснил, что, выражаясь как русским, так и американским языком, „ему следовало бы держаться подальше от политики“, хотя бы пока длится война. Обещание Гумберг дал мне с улыбкой. Надеюсь, оно было сдержано, хотя лично я никогда не предпринимал попыток это выяснять. Могущественный человек в России, он был бессилен в Америке».

Гумберг, более циничный и менее эмоциональный по сравнению с Робинсом, принял эту отповедь Сиссона со смирением и ничуть не расстроившись. Храня молчание, он по-дружески принял совет и растворился в безвестности, появившись только в последующие годы, чтобы играть тихую, но не безрезультативную роль, предусмотрительно находясь на заднем плане в качестве посредника в разворачивающейся схеме советско-американских отношений.

Глава 10

Ода Робинсу

Преданные государство, церковь и социальный порядок, привнесшие несправедливость и угнетение, вошли между собой в противостояние, возведенное в абсолют. Пока люди обращались к крайне материалистически-экономическому евангелию Маркса, веря, что оно действительно сильнее Евангелия Галилеянина, я не знаю ни одного случая, который произвел бы на меня большее впечатление, вызвал крайнюю скорбь, сожаление и удивление тем, как далеко это может зайти, если бы нам позволили развить это классовое разделение на моей собственной земле.

Рэймонд Робинс, 6 марта 1919 года

Невозможно убрать Рэймонда Робинса с российской сцены без ретроспективного взгляда на его личность и оценки всего его вклада в развитие советско-американских отношений в течение тех кратких, но насыщенных месяцев, которые он провел в России в 1917 и 1918 годах. В конце концов, на американской стороне не было никого, чья связь с этими отношениями была бы более тесной, и никого, кто вкладывал бы в решение проблемы больше своей силы и искренности.

Мы видели, что, когда Робинс покидал Россию, события «сговорились» полностью расстроить все начинания, которым он себя посвятил. В течение трех месяцев после отъезда его усилия мало чем можно было бы вознаградить, кроме чувства благодарности к нему (очевидно, вполне искреннего) со стороны советских лидеров. Жизнь и мысли Робинса стали для них некой открытой книгой: они оценили его достоинства и недостатки и недолго оставались в неведении относительно масштабов его провала. Но при этом правительство Советов распознало в нем человека без лукавства, хотя и исходившего из столь ненавистных предпосылок. Робинс вел себя открыто и честно, выложив карты на стол, делая комплименты, приняв по достоинству, приписав им подлинную революционную искренность и благопристойность цели. Все это запечатлелось в их неповоротливой памяти: по-видимому, большевики питали к Робинсу стойкое чувство признательности[102].

К сожалению, некоторые личные качества и концепции Робинса способствовали его неудаче. К самым заметным, пожалуй, относились крайняя «неуправляемость», то есть отсутствие понимания или терпения к строгостям правительственной деятельности, неспособность осознать, что в конечном счете политические решения проводятся через правительство, убеждение (общераспространенное среди американцев того времени), что низшие эшелоны правительственного аппарата существуют только для того, чтобы их игнорировали и обходили стороной, а также скрытность по отношению к американским официальным лицам в России, которые не оставляли без внимания его собственные действия, затрагивающие официальные интересы. Как уже отмечалось, Робинс не смог признать, что в общении между правительствами к первому требованию эффективности относится точность. Его широкие суждения о природе и положении советского режима, за некоторыми исключениями, также принимались во внимание, однако при получении и интерпретации заявленных позиций советских лидеров по конкретным вопросам, вызывавшим разногласия между обоими правительствами, Робинс зачастую допускал импульсивность, поспешность, неосторожность и уже упомянутую неточность. Отсутствие какой-либо профессиональной подготовки для работы в сфере иностранных дел давало о себе знать особенно болезненно.

Добавим к этому портрету прискорбное своеволие, бестактность и личную нечувствительность по отношению к другим американцам в России. При изучении деятельности Робинса и его заявлений чувствуется, что в тот момент его больше интересовали люди в массе, нежели люди как личности. В любом случае его отношение к другим членам американского сообщества часто отличалось отстраненностью, отдающей высокомерием и презрением. Его поведение по отношению к Саммерсу было, по самому непристрастному мнению, бесчувственным и равнодушным. Не к самому последнему неприятному аспекту относился и тот факт, что Робинс практически не осознавал причиняемую им боль и беспокойство. Такого же взаимопонимания он не нашел и в отношениях с Баллардом. Несмотря на то что оба провели вместе в Москве не одну неделю, Робинс (без сомнения, немалую роль здесь сыграл эпизод с Сиссоном) не предпринял никаких усилий, чтобы сгладить разногласия и воспользоваться вдумчивыми и опытными суждениями оппонента (вопрос, стремился ли к этому сам Баллард, так и остался открытым). В первые месяцы 1918 года его отношения с Фрэнсисом носили, по крайней мере внешне, добросердечный характер, но и в этом случае Робинс не относился к послу с должным уважением и откровенностью, обусловленными положением последнего, как личного представителя американского президента. Даже в относительно теплый совместный период их деятельности чувствовался скрытый оттенок высокомерия и снисходительности со стороны Робинса, о которых Фрэнсис даже не подозревал. Нежелание главы миссии Красного Креста проинформировать посла о подходе Ленина к экономическому сотрудничеству значилось вопиющим нарушением правил, которое, в дополнение ко многим более мелким причинам, навсегда настроило Фрэнсиса против Робинса. Упорные слухи, что последний заменит Фрэнсиса на посту посла, могут вполне означать, что сам Робинс имеет отношение к их распространению, и он вполне намеренно и осознанно добивался этой должности. В любом случае мы не имеем свидетельств, что Робинс препятствовал подобным разговорам в своем окружении, а впечатление о его стремлении стать послом получило широкое распространение не только во всем американском сообществе, но и среди союзников. Трудно представить, в каком качестве он себя видел, покидая Россию в мае 1918 года в ожидании скорого возвращения, если только не в роли высокопоставленного американского представителя в России. В конце концов, он признал, что работа Красного Креста больше не требует его личного надзора.

Не все эти случаи бестактности или неучтивости следует относить к серьезным упущениям, в конце концов, нужно учитывать страсти и волнения того времени. В 1918 году у многих людей возникло интуитивное ощущение, что они переживают один из решающих моментов истории, их убеждения подвергались окончательным испытаниям и побуждали к действиям, опровергающим многие обычные запреты. Но все-таки из-за недооценки своих официальных российских партнеров, отсутствия к ним интереса и даже уважения как к личностям Робинс отрезал себя от большого числа источников добрых советов и информации, которые могли бы углубить и изменить его некоторые критические оценки. В конце концов, при множественных контактах с советской политической сценой и собственных наблюдениях за ней он зависел от переводчиков и советников, у которых не было причин принимать интересы Соединенных Штатов близко к сердцу. Зависимость от Гумберга, в частности, являлась одной из слабостей Робинса, которая зашла слишком далеко и на фоне других влияний и интерпретаций событий порой выводила из равновесия.

Кстати, было бы совершенно неверно воспринимать Гумберга в роли какого-то зловещего или антиамериканского персонажа – он не был ни тем ни другим. В начале 1918 года грань между верностью советской власти и верностью Соединенным Штатам еще не была проведена с ужасной окончательностью, разделившей обе страны в последующие десятилетия. Следует лишь помнить, что Гумберг, в конце концов, являлся советским гражданином, подчинявшимся советским законам и давлению советской власти. В дополнение к этому он все-таки относился к радикальным социалистам меньшевистского толка, идеологические взгляды которых основывались на давних убеждениях в условиях длительного погружения в атмосферу русского социализма. Если Робинс смотрел на Фрэнсиса как на дитя от политики, то и Гумберг относился к Робинсу (хотя и с большей степенью привязанности) точно так же. Судя по всему, он не всегда был так откровенен с Робинсом, как с советскими лидерами.

Так или иначе, Гумберг относился к числу хорошо информированных людей, имевших уникальные контакты в высших советских кругах. Робинсу, да и другим американцам, если уж на то пошло, было чему у него поучиться – этого они не могли почерпнуть ни из какого другого источника. Скорректированный компетентной и ответственной критической оценкой, а также тщательной сверкой с другой доступной информацией, вклад Гумберга мог бы иметь первостепенное значение для того, чтобы позволить всему американскому чиновничеству найти правильный путь в критических лабиринтах первого года советской власти. Без этого корректирующего средства некоторые американские решения временами становились источником слабости и путаницы. Отсутствие подобных поправок следует главным образом объяснить неопытностью и неподготовленностью Робинса к политическим задачам, так внезапно навалившимся на него в России.

Более того, существовали и другие, более масштабные недостатки в понимании российской сцены (возможно, они напрямую и не касались действительных причин неудачи Робинса), совершенно напрасно усиливавшие его энтузиазм по отношению к собственным начинаниям и усугублявшие жестокость более поздних разочарований. Как и многие другие американцы, особенно видевшие Россию только в военном и революционном аспектах, Робинс не был полностью осведомлен о прогрессе, достигнутом во многих направлениях в последние десятилетия царизма. Он явно преувеличивал суровость царской власти накануне революции и был склонен к тому, чтобы приписывать ей все зло и обиды периода 1917–1918 годов, предшествующего политическому угнетению, даже когда оно было в первую очередь лишь объективным отражением неадекватности царской системы и напряжения современной войны. Таким образом, Робинс несколько некритично принял большевистский тезис о необходимости насильственной революции и якобы ее народном требовании. Такое отношение не отдавало должного силе и интеллектуальной легитимности умеренно-либеральной оппозиции большевизму и трагизму ее опыта.

Более того, Робинс не смог распознать явный произвол, который заставил революционный режим (по крайней мере на его ранних стадиях) стремиться к ревнивой и исключительной монополии на всю власть в целом. Ему не удалось оценить мощь сил, толкающих Россию в направлении гражданской войны и террора, а также произвол местных сторонников большевизма на начальном этапе, действующих в рамках этой модели. Он имел слабое представление об изъянах, присущих любому насильственному и ничем не сдерживаемому революционному процессу, которые делают его уязвимым. Не сумев, таким образом, оценить степень опасности, с которой безрассудный экстремизм большевиков высвободил ураган из ящика Пандоры, Робинс возлагал нереальные надежды на возможность смягчения советской власти и установление отношений с Соединенными Штатами путем содействия экономическому восстановлению и развитию России.

Наравне со многими обеспокоенными американцами старшего возраста Робинс полагал, что «лучший ответ большевизму – это еда». «Я полагаю, – сказал он сенаторам, проводившим расследование через несколько месяцев после отъезда из России, – что экономическая реорганизация российской жизни начала повсеместно давать существенную надежду. Воссоздание имущественных интересов и смысла жизни сразу же дезорганизует большевистскую власть и приверженность к известным ее формулам… Уверен, что лучший ответ большевистской России – экономическое сотрудничество, поставки продовольствия и проявление дружелюбия со стороны Америки… Это помогло бы и нам, и России… ослабить авторитарную мощь большевизма».

Напрасные надежды. Взращивая их, Робинс недооценивал идеологическую серьезность своих друзей, советских лидеров, и их решимость не попасться даже в моменты их величайшей слабости на крючок любых легких и приятных коммерческих отношений с западными капиталистами. В этом отношении они даже немного обманули Робинса в последние недели его пребывания в России. В тот момент положение большевиков было отчаянным, но их личная признательность никогда не доходила до самоотречения в политических вопросах. Таким образом, даже если бы Робинс нашел отклик и поддержку своих взглядов у себя на родине, несомненно, рано или поздно он столкнулся бы, подобно многим другим иностранным «доброжелателям советского режима», с тяжелым чувством разочарования из-за конечной реакции самого режима.

Несмотря на все вышесказанное, основные причины неудачи Робинса не заключались в нем самом. Сомнительно, что он когда-либо полностью осознавал глубину и мощь направленных против него сил: прежде всего борьба шла (осознавал ли это Робинс или нет, мы не узнаем) с великими разочарованием и подозрительностью, вызванными у союзников выходом России из войны. В частности, в случае с Францией – но в некоторой степени и с другими западными державами – Робинс противостоял острому негодованию, порожденному во влиятельных кругах резким отказом советского правительства от финансовых обязательств по бывшим российским долгам. Он боролся с осторожной, но вполне реальной решимостью влиятельных кругов Японии воспользоваться моментом наибольшей слабости России для улучшения позиций своей страны в Восточной Азии – решимостью, при которой у союзников не было иного выбора, кроме внешней поддержки при условии хоть какой-то надежды повлиять на нее и смягчить. Наконец, он вступил в конфронтацию с обширным социальным влиянием, оказываемым российскими высшими классами в салонах и канцеляриях западных столиц, и естественными симпатиями западного мира к ущербу, нанесенному советским правительством этим классам во имя доктрины, к которой западное общество в целом было совершенно не готово.

Эти мощные факторы всегда присутствовали где-то на заднем плане даже в моменты самых волнующих переживаний Робинса и самых его возвышенных надежд. Похоже, он так и не осознал их неизбежности и скрытой силы. Именно из-за того, что против Робинса было направлено грандиозное давление, его усилия, рассматриваемые с точки зрения прошедших лет, приобретают некий донкихотский и трагический аспект. Его приключения, полные галантности и романтики, оказывались также полны сказочной, трогательной и тщетной нереальности.

Нельзя сказать, что присутствие и усилия Робинса в России вообще не возымели никакого эффекта, но трудно с какой-либо точностью утверждать, какова оказалась их сила. Его влияние, несомненно, сыграло решающую роль в отзыве американского посла и двухмесячного воздержания Фрэнсиса от рекомендации в пользу вмешательства. Его энтузиазм утешал и поддерживал Локкарта, а также и фракции в британском правительстве, выступающие против интервенции. Вашингтонские друзья Робинса, поддержанные докладами и рекомендациями главы миссии Красного Креста, не остались без влияния в усилении сопротивления полковнику Хаусу и, возможно, даже президенту. Следовательно, он, несомненно, сыграл какую-то роль в отсрочке интервенции, то есть выполнил функцию, за которую некоторые государственные деятели и историки не выразили бы Робинсу никакой благодарности[103]. Ни одна человеческая рука никогда не сможет рассортировать и взвесить с какой-либо точностью ингредиенты сложной смеси причин и мотивов, определивших окончательные политические меры союзников в 1918 году, но точной мере влияния Робинса на развитие ситуации так и было суждено остаться предметом спекуляций.

Однако в некотором смысле вклад Робинса в советско-американские отношения – хотя он никогда не был широко известен и сейчас о нем почти не вспоминают – сыграл значительно большую роль, нежели любой из его ранних контактов с советскими лидерами. Речь идет о реакции Робинса, как мыслящего и чувствующего человека, на феномен советской власти. Ибо здесь, в дилеммах, с которыми он столкнулся, и в своем методе реагирования на них Робинс оказался глубоким пророком по сравнению с другими американскими актерами, разыгрывающими политическую драму 1917–1918 годов. Его некоторые высказывания в отношении рассматриваемых вопросов заслуживают того, чтобы их вспоминали и сегодня, поскольку они представляют собой одну из первых и самых смелых попыток проникнуть в запутанную проблему, столь незнакомую американцам, о том, как вести себя с мировой властью, идеологически враждебной американскому обществу, которую нельзя ни простить, ни уничтожить, ни проигнорировать.

Поскольку Робинс был человеком, который, по-видимому, несмотря на большое словесное красноречие, не имел склонности или даже способности фиксировать свои мысли в письменном виде (возможно, ему не хватало терпения для этого скучного и ни к чему не стимулирующего упражнения). Мы вынуждены искать их в записи его устных высказываний, и в первую очередь в тех, которые были запротоколированы в сенатском следственном комитете в марте 1919 года[104].

Важно отметить прежде всего, что чувства Робинса по отношению к советскому правительству не основывались на какой-то пристрастности к социализму как к доктрине или на недооценке или неуважении ценностей американской социальной и экономической системы. «Я один из тех, – заявил он в сенате, – кто, являясь радикалом, верит, что, кормя, одевая и предоставляя жилье людям, вы выполняете работу, имеющую самые высокие социальные последствия и огромную моральную ценность. Я верю в принцип частной и, если угодно, капиталистической промышленности и думаю, что она может защитить себя на своей собственной территории».

«Я разговаривал с людьми на языке труда, – заметил Робинс на другом заседании (имея в виду свой общий тон отношения к советским властям). – Принимая активное участие в дебатах и полемике с американскими лейбористами, я всегда стоял на позициях антисоциалиста, каковым был тогда и остаюсь до сих пор. Если хотите, антисоциалистом прогрессивным, имейте это в виду. Но прогрессивным не сразу, а шаг за шагом. Это очень плохой вид прогрессивности с точки зрения некоторых людей… Я годами открыто боролся с социалистическими доктринами, и некоторые люди говорили, что у меня недостаточно ума, чтобы быть социалистом. Возможно, это и правда…»

Преданность Робинса американской системе не подлежала сомнению, но он настаивал, что человек обязан воспринимать идеологические доктрины российских лидеров как отражение их особого национального происхождения и опыта. По его словам, если бы он жил при царизме, то тоже был бы противником церкви и государства – другими словами, революционером. Но происхождение и опыт советских лидеров противоречили взглядам Робинса. «Я благодарю Бога, что знал штат, где мой маленький округ мог собираться на съезд самым демократическим образом, ибо я живу в той части страны, где, возможно, еще сохранилась в своей чистоте больше, чем где-либо еще, англосаксонские институты – к югу от Мейсона и линии Диксона. Я помню нашу церковь – маленькую белую церквушку на холме, куда мы ходили послушать речь человека, выбранного людьми, который учил нас старым простым доктринам христианства. Верю, что он был не только крайне полезным человеком, не предававшим принципы свободы и справедливости, а скорее другом. И тем и другим…»

Робинс, объясняя, почему считает, что Америка, и только Америка может противостоять вызову большевизма, сказал: «…За американским демократическим, политическим и социальным контролем стоит достаточно мужчин, женщин и детей, живущих достойной и довольно успешной жизнью, связанных властью правительственных институтов. Таким образом, и при Вильсоне, и при Тафте, и при Рузвельте существует такое социальное большинство, поддерживающее наше правительства, что не может быть никаких сомнений в его подлинном авторитете. Масса народа будет бороться за него, страдать, а если понадобится, и умереть».

Далекий от пристрастия к коммунистической идеологии, Робинс, как это ни удивительно, учитывая общую тенденцию его деятельности, переживал сильные чувства по отношению к угрозе, которую большевистские доктрины и феномен советской власти представляли для западного мира. Большевики, по его словам, были «ужасно заблудшими людьми», которые «считали, что классовая борьба – единственная борьба, о которой стоит говорить». Он не питал иллюзий относительно опасности подобных взглядов. «Есть ли угроза в русском большевизме?!» – задал Робинс риторический вопрос сенаторам и сам же на него ответил: «Фундаментальная угроза, джентльмены, на мой взгляд, угроза настолько далекоидущая, уходящая гораздо глубже, чем иногда предполагают ее самые непримиримые противники, что, я полагаю, нам следует занять более высокую позицию и действительно знать, с чем имеем дело. Впервые в истории человечества произошла определенная экономическая революция в виде попытки воплотить основные формулы Маркса в социалистическом, экономико-материалистическом и классовом контроле с помощью силы».

В свете этих взглядов было бы совершенно несправедливо предполагать, что Робинс был заражен коммунистическими идеями, не видел ценностей своего собственного общества или не осознавал угрозы, которую большевизм представлял для либерального мира Запада.

Вместе с тем его мысли о том, что можно сделать для противостояния советскому вызову, были (как и мысли многих других, кому пришлось размышлять над этими проблемами позднее) слишком элементарны, неуклюжи и не очень точны. Однако существовали два элемента мышления, которым он сам придавал большое значение и которые выражал с большим красноречием. Обоим суждено было иметь самое непосредственное отношение к проблемам грядущих десятилетий.

Прежде всего, он не считал, что враждебность коммунистической идеологии к западным системам правления и социальной организации является причиной, по которой феномен коммунистической власти не следует изучать с величайшей тщательностью и объективностью. Робинс не был приверженцем глубоко укоренившейся черты американской психологии, склонной превращать любого внешнего противника в злобного дьявола, отрицать в нем качества обычной человечности, ожидать только худшего и ставить под сомнение исповедуемые им ценности. Напротив, Робинс полагал, что уместно серьезно заняться изучением мотивов потенциального врага, его точек зрения и самой личности. «Я верю, – говорил Робинс (имея в виду русскую революцию), – только поняв, что это такое, узнав стоящие за ней факты, мы не будем на нее клеветать, не потеряем головы, а станем двигаться вперед, чтобы служить нашей стране и нашему времени…»

Когда некоторые сенаторы, проявив безнадежную неспособность понять эту точку зрения, в частности, задали вопрос, как Робинс может считать Троцкого способным и высокообразованным человеком и оратором, но при этом не верить в предлагаемую им систему правления, Робинс, уже много часов изводимый такими вопросами, впал в настоящее отчаяние: «Он [Троцкий] обладает всеми тремя перечисленными качествами. Мне знакомы люди, которые их имеют, но против характера и принципов которых я бы резко выступал. Мне хотелось бы сказать правду о людях без страстей и обид, хотя я от них и отличаюсь. Думаю, что это очень важно, если мы хотим докопаться до истины. Во всей российской ситуации слишком много партийной предвзятости. Если вы представляете, что я имею в виду, то совершенно согласен, чтобы у русского народа было такое правительство, которого хотело большинство, независимо от того, устраивало бы оно меня или соответствовало бы моим принципам…» Раз за разом Робинс возвращался к собственному убеждению, что первой предпосылкой покончить с мощью российского коммунистического движения является его понимание. «Я хотел бы, чтобы вы действительно увидели российскую ситуацию и поняли направления этого движения, чтобы бороться с ним эффективно, а не на ложных основаниях».

Второй аспект, высказанный Робинсом как элемент решения проблемы международного коммунизма, заключался в признании факта, что вызов, столь во многом идеологический и столь тесно связанный со слабостями внутри структуры западного общества, не может рассматриваться исключительно как внешняя угроза и не может быть устранен исключительно силой. В отрывке, который вполне мог бы быть произнесен в 1953 году, а не в 1919-м, Робинс изложил следующие взгляды: «За христианскими санкциями и совестью в Америке стоит неиспорченная вера, продолжающая действовать с неизменной силой. Мы можем ответить на этот [коммунистический] вызов. Ничто не помешает нам собрать [американские] силы для совместных действий. Вы [сенаторы] можете сыграть важную роль в объединении этих сил для реального вызова российской ситуации, которая прямо вытекает из российской истории, из ее ужасного прошлого. Злу здесь, в нашей стране, существование которой охотно признается большинством, достаточно народных площадей и энергии общественных институтов. Но, сенаторы, простая сила – старое и неудачное решение вести борьбу против идей. Я отношусь к тем, кто использовал бы силу государственной власти для противостояния отдельному человеку или группе людей, вступающих в заговор с применением насилия или стремящихся с его помощью свергнуть наше правительство или лишить кого-то подобными методами законных прав или собственности. Я готов ответить в любое время и в любом месте с непоколебимой и достаточной силой на такие вызовы ради поддержания публичного права. Но я никогда не стану подавлять штыками идеи или стремление к лучшей человеческой жизни мужчин, женщин и детей, независимо от того, насколько плохо оно обосновано политическими фактами и политическим опытом. Единственный ответ на стремление к лучшей человеческой жизни – лучшая человеческая жизнь. Я верю, что наши государственные институты обеспечивают лучшую человеческую жизнь для абсолютного большинства с большей эффективностью, чем любые другие учреждения в мире. Я считаю, что все можно исправить в рамках конституции и закона, и у нас есть средства ответить на российский вызов, когда он действительно понят и известен».

Приведенные высказывания, несомненно, придают мечтаниям и устремлениям Робинса о России достоинство, совсем не вытекающее из голого отчета о его отношениях с советскими властями. Мы можем с уверенностью предположить, что качества, которые привели Робинса – хотя и через серьезные ошибки и множество иллюзий – к восприятию общественного порядка, не ускользнувшего от внимания советских лидеров и не могли не повлиять (в целом благоприятно) на их суждение о части американского общества. Как это часто бывает, наибольшее значение здесь сыграла целостность человеческой личности, а не какие-либо ее частичные проявления. В свете этих оценок нельзя не выразить Робинсу, покинувшему Москву в 1918 году, слов признательности за усилия, приложенные им с такой уникальной самоотверженностью для понимания феномена советской власти в ее зачаточном состоянии. Нельзя посмертно отказать ему в сопереживании по поводу бесчувственного неприятия, которому подверглись эти усилия со стороны людей, которые, если бы события приняли другой оборот, наверняка были бы не прочь разделить заслугу его достижений. Среди всех личных трагедий, сопровождавших ранний период американско-советских отношений, ни одна (за исключением трагедии противника Робинса, Мэддина Саммерса) не кажется столь острой и достойной.

Глава 11

Север в апреле и мае

Из 2-й главы читатель, вероятно, помнит о неустойчивом положении дел, царившем на Русском Севере по состоянию на конец марта. В Архангельске, где порт все еще был намертво заморожен из-за долгой арктической зимы, большевики фактически захватили власть, Чрезвычайная эвакуационная комиссия, присланная из Петрограда, деловито вывозила вглубь страны ценные военные припасы, предоставленные союзниками из собственных драгоценных запасов, которые теперь больше не были нужны России для военных действий против Германии. В Мурманске, отчасти из-за неразберихи, вызванной кризисом в Брест-Литовске, между союзниками и местными советскими властями установилось тесное военное сотрудничество. Три военных корабля – британские линкоры и крейсер Франции – стояли на рейде, а на берег был высажен отряд британских морских пехотинцев. Советские лидеры в Москве, все еще не осведомленные в полной мере об этом сотрудничестве, уже были обеспокоены поступающими сообщениями и начали издалека наблюдать за ситуацией в Мурманске со смешанными тревожными чувствами.

Далее следует напомнить, что британское правительство в течение всего марта оказывало давление на американское правительство с целью направить американский военный корабль для присоединения к союзнической эскадре. В начале апреля эти уговоры наконец оказали должное влияние на Вильсона, хотя руководство военно-морским флотом сначала было категорически против. Это сопротивление было преодолено только после того, когда Фрэнсис и Рагглз, действующие на основе отчетов Мартина и Уордвелла, поддержали предложение. К середине апреля капитан Бирер на броненосном крейсере «Олимпия» получил его приказ присоединиться к французскому и британским судам в дальнем северном порту.

В течение апреля и мая ситуация в Архангельске практически не изменилась – все это время порт оставался в ледяных оковах. Эвакуационная комиссия энергично настаивала на вывозе военных припасов с такой поспешностью, насколько позволяло бедственное состояние железной дороги. Первоначально эти припасы были отправлены в точку, расположенную примерно в двадцати милях к северу от Вологды, а уже оттуда распределены по различным пунктам назначения. Представителям союзников не составило труда отследить движение грузов до Вологды, но взять под контроль их дальнейшее перемещение оказалось довольно проблематичным. Баллард, которому довелось частично наблюдать за решением этой задачи по пути на север из Москвы в Архангельск в начале мая, рассказал об этом в статье, написанной на борту «Александера» в портовой гавани:

«По пути на север я заехал в Вологду. Оказалось, что это… замечательное место для отслеживания движения поездов. Большинство железнодорожных служащих на вологодских складах настроены антибольшевистски: они информировали иностранные посольства о поездах, прибывающих из Архангельска, о сопроводительных документах на грузы и о дальнейших маршрутах следования. Часть грузов с боеприпасами отправлялась на юг в Москву, а из столицы – на Донской фронт, часть – на восток в Сибирь, где бушевала Гражданская война, а еще одна часть почему-то на запад, хотя в этом направлении не было никакого фронта до самой Фландрии.

Во время суточной поездки из Вологды в Архангельск мы оказались в самом центре проблемы. Со всех сторон нас окружали наглядные свидетельства усердия, проявляемого Чрезвычайной комиссией по эвакуации. Почти на каждом запасном пути мы встречались груженые поезда с боеприпасами, направлявшиеся на юг.

Когда мы приблизились к концу путешествия, в поле нашего зрения попали „склады боеприпасов“.

Я никогда не видел более пустынного, удручающего и сводящего с ума места. Здесь акры за акрами тянулись ряды колючей проволоки, за которой виднелись нескончаемые пирамиды стрелкового оружия, ящики с боеприпасами и снарядами всех калибров, огромные парки артиллерийских орудий, грузовики, полевые кухни, машины скорой помощи – их тысячи. Тут же размещались и железнодорожные запасные части: колеса, оси, рельсы, огромные бухты драгоценной медной телеграфной проволоки и аккуратно сложенные бесконечные ряды металлических заготовок – сплавов, столь необходимых при производстве артиллерии, а также зловещего вида сараи, где хранилась взрывчатка. Для Берлина все это было бы на вес золота и ужасно необходимо нашим друзьям перед Амьеном и Шмен-де-Дамом[105].

Несколько часов мы ехали по этой страшной бесплодной пустыне, представляющей до слез печальное зрелище. Перед нашими глазами проплывали результаты напрасных усилий огромного числа убежденных граждан, надрывающихся в тылу на заводах и фабриках Франции, Британии и Америки ради ускорения производства! Здесь покоился хладнокровный героизм моряков, доставивших сюда эти военные припасы через минные поля, минуя немецкие подводные лодки!

Было жестоко осознавать, что все это лежит без дела, портясь и растрачиваясь впустую, – большая часть этих материалов была обречена после предстоящего наводнения, вызванного таянием льдов. Но комиссия, посланная сюда Лениным, прилагала максимум усилий, чтобы эвакуировать и сохранить военные припасы для другого использования, гораздо более трагичного, нежели растрата впустую!»

Вопрос о вывозе военных припасов, очевидно, не мог не обсуждаться представителями союзников в Вологде после прибытии туда Нуланса, поскольку уже 30 марта (сразу же после первой встречи с французским послом) Фрэнсис телеграфировал Робинсу в Москву и попросил его осторожно прощупать дальнейшие намерения советского правительства в отношении этих поставок, а Робинс, в свою очередь, попросил Риггса (помощника военного атташе) аккуратно навести справки на этот счет у Троцкого. 4 апреля Робинс ответил Фрэнсису (предположительно на основании информации Риггса), что «товары отправляются в Москву, на Урал и в сибирские города». Кроме того, Робинс добавил, что советское правительство хочет заняться вопросом оплаты и планирует рассчитаться сырьем, но просит отсрочку, необходимую для организации экономических ресурсов. Все военные материалы в районе Петрограда также эвакуировались вглубь страны. Сообщения об их поставках для военных нужд Германии Робинс назвал абсурдными: «Кто может всерьез думать… что правительство, лучшие бойцы которого сражаются против немцев на Украине и в Финляндии, теперь может планировать предоставлять Германии оружие для порабощения собственной земли? Ничто, кроме японского вторжения, не может изменить глубокого негодования, испытываемого всеми русскими в отношении разбойничьего набега Германии и позорного мира, навязанного России острием штыка…»

Фрэнсис принял к сведению информацию Робинса, но она не успокоила посла. В ответ он указал, что «…[это] первая информация, которую я получил, касающаяся планов России компенсировать союзникам поставки, вывезенные из Архангельска, несмотря на протесты представителей союзников».

По-видимому, посол больше не обсуждал этот вопрос с советскими властями, не вел какой-либо специальной переписки с Вашингтоном по этому поводу, но все же продолжал беспокоиться. Когда 2 мая он наконец был доведен до состояния, когда чувствовал себя обязанным рекомендовать интервенцию, продолжающаяся неспособность советского правительства удовлетворить просьбы союзников относительно этих поставок сыграла заметную роль в этом решении.

В начале апреля советское правительство сильно встревожилось слухами, циркулировавшими тогда в северных портах, о намерениях Британии в отношении Архангельска. 2 апреля Чичерин написал Локкарту, попросив «ввиду тревожных сообщений, распространяющихся на нашем северном побережье, и опасений относительно намерений Англии по Архангельску», дать какие-нибудь разъяснения, позволяющие советскому правительству «успокоить наше встревоженное северное население и рассеять его страхи». На это письмо Локкарт, не имеющий никаких инструкций, осторожно ответил, что, «насколько мне известно, подобные слухи лишены всякого основания».

Неизвестно, какие именно слухи привели к этой переписке. Среди официального британского сообщества в России еще со времен брест-литовского кризиса находилось немало яростных сторонников оккупации обоих северных портов. С другой стороны, в начале апреля британское правительство все еще лелеяло надежду на советский запрос о помощи союзников на севере и, по-видимому, пока не разработало никаких конкретных планов самостоятельных действий на случай, если такой запрос не поступит.

В любом случае обмен письмами между Чичериным и Локкартом указывает на нервозность, существовавшую в советских кругах по поводу возможности расширения британских операций на севере. Справедливости ради следует сказать, что нервозность присутствовала и со стороны союзников. Она сочеталась с беспокойством о судьбе архангельских складов, возмущением своевольными методами работы эвакуационной комиссии и общим ощущением, что в случае продолжения бесцеремонного вывоза военной продукции из Архангельска потребуются меры по взятию оставшихся материалов под охрану с открытием навигационного сезона.

Во второй половине апреля отправленные в Архангельск британским правительством два судна с продовольствием – «Эгба» и «Наскопи» – под охраной ледокола «Александер» прибыли в Архангельск и встали в дельте Северной Двины. Достичь соглашения с местными властями о прекращении вывоза военных припасов в обмен на доставленное продовольствие так и не удалось. Население, естественно, выступало за такое соглашение, а умеренные элементы в городской администрации, несомненно, его бы только приветствовали. Однако члены Чрезвычайной комиссии оставались непреклонны: военные припасы непременно должны быть перевезены вглубь страны, даже если среди населения настанет голод. Таким образом, корабли, как отмечалось выше, прошли лишь часть пути по дельте, бросили якорь в проливе примерно в пятнадцати милях ниже города и расположились в ожидании дальнейшего развития событий.

Ввиду возникшей тупиковой ситуации с местными властями Локкарта попросили обсудить этот вопрос с советскими властями в Москве, что он и сделал. Как показалось, изначально переговоры пошли хорошо. В своем письме Робинсу от 5 мая (см. выше) Локкарт отмечал, что в тот день он пришел к договоренностям с Троцким, «согласно которым Британии будет разрешено сохранить нужные ей военные припасы». Как мы уже видели, Робинс получил аналогичные (хотя и не идентичные) ленинские гарантии, что припасы не будут проданы Германии, а все произведенное в Соединенных Штатах и Англии будет передано Америке.

Однако британское правительство, по-видимому, не было удовлетворено расплывчатыми заверениями, данными Локкарту, и, вероятно, не без оснований. В конце концов, большая часть запасов к тому времени уже была вывезена и вряд ли подлежала возврату. Более того, не было никаких указаний на то, что вслед за заявлениями Ленина последовало какое-либо замедление темпов высылки из Архангельска британских судов. «Наскопи» оставался в порту, не разгружаясь до второй половины июня, после чего вернулся в Англию. «Эгба» стоял в гавани до середины лета – к этому времени со складов были вывезены последние военные запасы. Передача продовольствия произошла только накануне интервенции союзников в обмен на освобождение советскими властями большого числа граждан стран альянса, скопившихся в Архангельске в поисках возможности возвращения домой.

В Мурманске, в отличие от Архангельска, относительная текучесть воды в незамерзающей гавани соответствовала изменчивости политической ситуации в течение весенних месяцев. Здесь дело с нарастающей скоростью продвигалось к кризису противоречий между союзниками, немцами и советским режимом.

Мы уже упоминали о прибытии в марте в зону Мурманской железной дороги близ Кандалакши довольно крупного отряда финских красных. Очевидно, что в первую очередь нехватка продовольствия, а не какие-либо прямые военные действия побудили эти отряды искать позиции по соседству с железной дорогой. Значительная часть краснофиннов страдала цингой и другими последствиями недоедания, но тем не менее отряд сохранял некоторую степень боевого потенциала, и белые финны явно не могли позволить себе игнорировать его присутствие на собственном северо-восточном фланге.

Хотя этот отряд вошел в район по собственной инициативе, не предупредив местную советскую власть, и продолжал сохранять относительную независимость, краснофинны молчаливо признали Мурманский Совет и связанные с ним британские и французские силы, участвующие в борьбе против финских белых. Местные представители союзников несколько преувеличенно представляли себе степень вовлеченности Германии в дело белофиннов в этом регионе и принимали красных финнов приблизительно таким же образом.

В начале апреля здесь появился небольшой отряд белых. Теперь оставалось совсем немного времени до наступления весенней оттепели. Очевидно, белые хотели убедиться, что мобильность красных сил снизится из-за оттепели. Эта болотистая местность, пересеченная тысячами озер и ручьев, была гораздо более пригодна для военных целей зимой, чем летом, а тающие снега представляли собой серьезные препятствия для военных действий. Некоторые незначительные перестрелки между обеими сторонами завязались 5 апреля и продолжались около двух недель, пока оттепель не положила конец дальнейшей боевой активности. Эти стычки произошли в тридцати или сорока милях к западу от Кандалакши, примерно в восьмидесяти милях к югу от Мурманска.

Примерно в то же время другие белофинские отряды вошли в район реки Ухте. Некоммунистическая часть населения восприняла их с политическим энтузиазмом, что еще больше усугубило и без того сложную ситуацию. Разведывательный отряд численностью около пятисот человек направился еще дальше на восток к железнодорожному центру Кемь на берегу Белого моря.

Сообщения об этих действиях, естественно раздутые и наложенные на бытующее предположение о немецкой указке, по которой действуют белофинны, вызвали возмущение как среди союзников, так и среди русского населения в Мурманске, где существовало общее убеждение, что эти проникновения были лишь прелюдией к общему немецкому наступлению или к отдельной атаке на железную дорогу и Мурманский регион[106]. Более того, местные мурманчане, желая оказать помощь финскому красному контингенту под Кандалакшей, но не имея собственных сил и средств, обратились к местному союзническому командованию. Последние, в равной степени обеспокоенные вторжением белофиннов и раздраженные долгими месяцами бездействия, с энтузиазмом откликнулись на эту просьбу. Совместными усилиями российского ремонтного судна «Ксения» и военно-морских сил Великобритании и Франции было срочно снаряжено подобие бронепоезда, усиленного артиллерийскими орудиями с «Глории» и с экипажем из числа британских морских пехотинцев и нескольких французских артиллеристов, задержавшихся в Мурманске при эвакуации из Румынии. Под командованием французского офицера, подполковника Мольера, поезд отправился в Кандалакшу: Народная коллегия поручила Мольеру оборону всего Кандалакшского района. Поезд простоял в Кандалакше несколько недель, охраняя станцию, а по сути, весь город и его окрестности. По большому счету там вполне хватало одного присутствия для достижения поставленной цели, никаких масштабных вооруженных действий от этого состава требовалось, но зато этот шаг расширил военные действия союзников на значительное расстояние вглубь страны.

Белофинское вторжение в окрестности Кеми, расположенной несколько ближе к Архангельску, чем к Мурманску, и доступное силам, действующим с Белого моря, было встречено небольшой экспедицией, отправленной на ледоколе из Архангельска местными большевистскими властями. В ходе наспех сымпровизированной и в высшей степени любительской военной акции этим небольшим силам, сотрудничавшим с местными большевистски настроенными кемскими элементами, удалось сдерживать белофиннов до тех пор, пока оттепель снова не вынудила последних отступить. Один из командующих советскими силами в Кеми 8 апреля связался по телефону с Веселаго в Мурманске и поинтересовался возможной помощью со стороны Мурманского Совета. Ответ Веселаго был показательным. Он сказал, что немедленно свяжется по телефону с Советом народных комиссаров в Москве, «…поскольку во избежание путаницы англичане и французы не считают возможным посылать свои подразделения так далеко вглубь страны на помощь Красной армии без прямого разрешения центрального правительства».

Советскому историку Кедрову было нелегко объяснить такую реакцию Мурманского Совета, столь плохо совместимую с советским тезисом, что все реакции мурманских лидеров диктовались глубоко законспирированным заговором между ними и союзниками с целью свержения советского правительства. Если бы британские и французские власти в Мурманске искали предлог для вмешательства во внутренние дела России, что могло бы быть лучше, чем это прямое обращение за помощью к местной власти, полностью лояльной центральному советскому аппарату и находящейся у него на хорошем счету. Кедров попытался выпутаться из этого затруднения, объясняя, что ответ Веселаго являлся только уловкой, направленной на то, чтобы заставить центральные советские власти занять позицию, которая повлекла бы за собой нарушение Брест-Литовского договора и, таким образом, поссорила бы их с немцами. С точки зрения сталинской историографии союзники не могли поступить правильно: если они предпринимали действия без одобрения центральных советских властей, это рассматривалось как вмешательство; если они запрашивали согласие, это рассматривалось как попытка осложнить отношения между большевиками и немцами.

Веселаго, похоже, так и не дозвонился до Москвы. В любом случае, ситуацией в Кеми продолжали заниматься местные силы и те, кто был направлен из Архангельска. С наступлением весенней оттепели этот вопрос потерял актуальность.

Расширение радиуса действия Народной коллегии, участвовавшей в Кандалакшской операции, а также путаница в отношении военной ответственности в Кеми подчеркнули необходимость расширения политической базы мурманского режима. Становилось все более очевидным, что основной план защиты всего северного района от немцев не может быть осуществлен без обеспечения сотрудничества других местных властей на всей территории Мурманской области и Карелии. В конце марта – начале апреля Мурманский Совет неоднократно оказывал давление на Московский центр по этому вопросу. В отсутствие какой-либо положительной реакции Мурманский Совет решил действовать под свою ответственность. В связи с этим 18 апреля был официально создан орган власти под названием Мурманский краевой Совет рабочих и крестьянских депутатов, в состав которого, помимо представителей самого Мурманска, вошли представители соседних сообществ. Его первым председателем стал Юрьев, а Веселаго, по сути являющийся движущей силой всего проекта, – исполнительным секретарем. К такому развитию событий отнеслись с глубоким подозрением не только в Москве, но и в сильно большевизированных Советах в Архангельске и Петрозаводске. Вероятно, именно последний фактор, больше чем какие-либо другие, вызвал решимость московских партийных властей возвратить местную политическую ситуацию под собственный контроль.

Высокопоставленные представители союзников присутствовали на открытии нового органа, и их попросили выступить с приветственными речами. Адмирал Кемп и капитан Пети (от имени Франции), воспользовавшись случаем, не преминули категорически отрицать, что их правительства преследовали аннексионистские цели любого рода в отношении Мурманской области. Взял слово и Хью Мартин. Возможно, будет интересно отметить некоторые из его замечаний по этому поводу: «Мы сегодня здесь для того, чтобы заверить Совет в помощи союзников. Будьте уверены, что мы не покинем вас в такой ответственный момент. Когда вы находились в добром здравии, мы были вашими друзьями. Можете быть уверены, что останемся ими и в болезни. Сейчас у Америки нет ни сухопутных, ни морских сил в Мурманской области. Но если в будущем они здесь появятся, как вы просили и на что я очень надеюсь, могу заверить вас от имени всей Америки, у них будет только одна-единственная цель – помочь России освободиться из тисков Германии, которая хочет задушить ее свободу. Найдутся люди, пытающиеся убедить вас в том, что мы пришли сюда со скрытым мотивом территориального захвата. Друзья мои! Такие мысли очень далеки от наших истинных планов. Как только необходимость в нашей помощи отпадет, мы снова уйдем и не предпримем ни малейших усилий для присвоения ваших территорий».

Учитывая, что Мартин не только не имел предыдущего дипломатического опыта, но и даже инструкций или указаний, касающихся взглядов и намерений собственного правительства, следует признать, что это была похвальная попытка, удерживающая его в довольно безопасном положении.

В течение всего апреля представители союзников в Мурманске совместно с местными российскими лидерами активно обсуждали возможность более масштабных и амбициозных военных действий по обороне района. Эта мысль соответствовала естественным чувствам большинства представителей альянса. По-видимому, этому способствовал уход через Мурманск в конце марта главы французской военной миссии в России генерала Нисселя и его коллеги генерала Бертло, аналогичным образом возглавлявшего французскую военную миссию в Румынии. Ниссель, в частности, слыл яростным антибольшевиком и убежденным сторонником скорейшей интервенции. Следует отметить, что идея вмешательства союзников получила дополнительный импульс в середине апреля, поскольку новости с Западного фронта указывали на немецкое наступление и вероятность продления войны на следующий год. При таком положении дел важность воссоздания своего рода Восточного фронта была совершенно очевидной.

Примерно во время создания нового краевого Совета российские лидеры Юрьев, Веселаго и Звегинцев разработали условный план будущей интервенции, предусматривающий широкомасштабное использование американских войск. Следует отметить, что это была всего лишь местная инициатива, причем нет никаких свидетельств ее поощрения союзными правительствами. Предлагаемая схема, с какой стороны ее ни рассматривать, отражала, среди прочего, недоверие к британцам со стороны мурманских российских лидеров и желание более активно привлекать Соединенные Штаты в качестве противовеса британскому влиянию.

25 апреля Мартин выехал из Мурманска в Вологду для отчета перед Фрэнсисом, оставив своим неофициальным заместителем в Мурманске преподобного Джесси Хэлси. Несмотря на несколько необычную роль для пастора, он был безоговорочно принят местными российскими властями.

Неизвестно, брал ли с собой Мартин при отъезде в Вологду какой-нибудь письменный документ, согласованный с руководством Мурманского краевого Совета. Страховский[107], ссылаясь на некоторые личные бумаги Веселаго, к которым имел доступ, говорил, что Мартин по прибытии в Вологду порекомендовал Фрэнсису план немедленной отправки американского военного судна в Мурманск: «…за ним должны были последовать крупные американские вооруженные силы, которые следовало быстро увеличить до размеров армейского корпуса, для совместных действий с силами сопоставимой численности других союзных держав»[108]. В своих исследованиях Страховский создает впечатление, что это и был план, ранее разработанный российскими лидерами в Мурманске.

Веселаго в своем «Дайджесте» приводит текст меморандума, который, по его словам, он написал где-то в апреле и намеревался разослать представителям союзников в форме циркулярного письма. Однако далее он объясняет, что так и не разослал этот документ, поскольку уже при его устном изложении представителям союзников «…встретил полное понимание и сочувствие со стороны Бертло, уезжающего во Францию с теми же мыслями, а также… Кемпа… де Лагатинери и американского лейтенанта Мартина. Последний, будучи убежденным сторонником этой идеи, выехал 25 апреля в Вологду с соответствующим докладом».

Итак, недоставленный меморандум, на который здесь ссылался Веселаго, можно найти в его «Дайджесте», но в нем не излагался фактический план интервенции, а говорилось о необходимости создания нового Восточного фронта, как необходимого условия победы в войне. Для этого, утверждал Веселаго, требовалось создать организационную базу как в Сибири, так и на Русском Севере. Это даст возможность действовать осенью, когда русский народ, как он думал, насытится немецким господством. В меморандуме также ничего не говорилось о каком-либо конкретном применении американских войск.

Путешествие Мартина в Вологду оказалось долгим и насыщенным событиями. Как раз в это время капитан обездвиженного российского бронепалубного крейсера «Аскольд» Шейковский[109] оказался объектом тех же угроз и притеснений со стороны коммунистической фракции среди военных моряков, которые уже привели к линчеваниям и убийствам офицеров, включая его собственного предшественника Кетлинского. Убежденный, что его полезности пришел конец, и желающий сбежать вглубь страны, где он мог бы избежать враждебности моряков, Шейковский попросил убежища в личном железнодорожном вагоне Мартина и попросил взять его с собой. Мартин получил от благожелательно настроенного Мурманского Совета пропуск, разрешающий ему разместить Шейковского в качестве пассажира. Тем не менее, когда поезд был готов к отправлению, вагон окружила толпа моряков, требовавших крови Шейковского. Мартин успешно отбился, приставив револьвер к двери вагона, поезд тронулся, а вслед намеченной жертве раздавались истошные вопли: «Мы доберемся до тебя, Шейковский, прежде, чем ты доберешься до Петрограда!» Учитывая симпатию, которой моряки пользовались среди членов яростно пробольшевистского профсоюза железнодорожников, это не было пустой угрозой. На следующее утро поезд врезался в груду шпал, уложенных поперек пути, и потерпел крушение. Шестеро крестьян были убиты в вагоне, находящемся непосредственно перед вагоном Мартина. Сам вагон Мартина перевернулся на крышу. Только чудом пассажиры избежали смертельных ранений, но Мартину пришлось пролежать несколько дней в Кандалакше под присмотром французского армейского врача. На оставшейся части дороги было предпринято еще несколько попыток саботажа – один раз вагон Мартина отцепили прямо во время движения и бросили на произвол судьбы.

Столкнувшись с описанными невзгодами, Мартин добрался до Вологды только 8 мая, однако Фрэнсис в это время находился в Москве на похоронах Саммерса. В отсутствие посла Мартин составил подробный письменный отчет о ситуации в Мурманске. Подчеркивая, в какой степени британцы и французы уже вовлечены в ситуацию, он обратил отдельное внимание на то, что руководители Мурманского краевого Совета желают американской помощи и будут рады запросить ее официально в письменной форме. Никакого конкретного плана вмешательства Мартин не представлял, но Фрэнсис, к этому времени уже рекомендовавший интервенцию по собственной инициативе, по-видимому, в отдельном отчете и не нуждался.

Столкнувшись с этими невзгодами, Мартин прибыл в Вологду только 8 мая. Фрэнсис в это время находился в Москве, присутствуя на похоронах Саммерса. Мартин в отсутствие Фрэнсиса составил письменный отчет в посольство о ситуации в Мурманске. Здесь он подчеркнул, в какой степени британцы и французы уже были вовлечены в эту ситуацию, отметил санкцию на это обязательство в телеграмме Троцкого от 1 марта и указал, что все руководители Мурманского областного Совета желают американской помощи и были бы рады запросить ее в письменной форме. Никакого конкретного плана вмешательства представлено не было. Фрэнсис, который к этому времени сам рекомендовал вмешаться, по-видимому, больше не пользовался отчетом Мартина.

Тем временем положение в Мурманске приобрело новое измерение из-за вмешавшихся в ситуацию немцев. 22 апреля, за день до прибытия посольства Германии в Москву, советское правительство получило от МИД Германии по открытым телеграфным каналам протест, основанный на сообщениях норвежской прессы о высадке в Мурманске 6000 французских и английских военнослужащих.

2 мая Чичерин поручил Иоффе, недавно прибывшему из Берлина, сообщить в германский МИД, что эти сообщения ложные и советское правительство арестовало редакторов российских газет, которые их воспроизвели. «На самом деле, – телеграфировал Чичерин, – никакой высадки иностранных войск в Мурманске не было вообще. Эвакуация ряда французских и британских военных специалистов, находившихся в России, не могла быть осуществлена единовременно. Когда белофинны начали свои операции против Мурманского региона, почти полностью лишенного обороны, германское правительство в ответ на нашу ноту заявило, что эти военные действия проводились нерегулярными вооруженными формированиями, не входившими в состав армии Маннергейма, и, следовательно, германское правительство не может нести ответственности. Неудивительно, что в сложившихся обстоятельствах местный Совет обратился к англичанам и французам, еще не покинувшим Мурманск, и заручился их помощью в борьбе с бандформированиями, ответственность за которые отрицало немецкое правительство. Тогда мы не протестовали против временной помощи, оказанной Советам в целях самообороны англичанами и французами, однако сейчас мы протестуем против длительного пребывания британцев в Мурманске».

8 мая Девитт К. Пул, совсем недавно возглавивший Московское генконсульство в качестве преемника Саммерса, сообщил в Госдепартамент сведения, полученные из источника, считающегося надежным: «…граф Мирбах предъявил ультиматум советским властям, в котором говорится, что, если британские и французские войска немедленно не покинут Мурманский полуостров, последствия будут самыми серьезными, и Германия предпримет необходимые военные действия, оккупировав территорию либо в направлении Мурманска, либо в другом месте».

Уже на следующий день Пул сообщил, что новая информация «практически» подтвердила этот слух. По его последним сведениям, ультиматум требовал не только немедленного вывода британских и французских войск из Мурманска, но также немецкой оккупации форта Ино под Петроградом и разоружения полка латышских стрелков, используемых советскими лидерами в качестве личных телохранителей.

Однако информация Пула не была совсем верна. В сообщениях Мирбаха нет ничего, что указывало бы на предварительные обсуждения этих вопросов с советским правительством, а немцы не выдвигали никаких ультиматумов. Но все же слухи не были совсем лишены оснований. К этому времени советские лидеры получили первые сообщения от Иоффе о его берлинских дискуссиях. Когда советский представитель пожаловался немецким властям на продолжение военных действий Германии против советских войск на Украине, немцы ответили встречными жалобами на продолжающуюся оккупацию советским гарнизоном форта Ино на финской территории в Кронштадтском заливе, а также на использование большевистскими лидерами латышских стрелков, то есть людей, чья родная земля находилась под немецким контролем. По утверждению немцев, все это представляло собой нарушения Брест-Литовского договора. Другими словами, подразумевалось, что, если советское руководство действительно хочет прекращения боевых действий на Украине, оно само должно прекратить нарушать договор.

Хотя в немецких документах нигде конкретно не говорится про обсуждение Мурманска, но, учитывая недавний немецкий протест и одновременное упоминание Лениным (как мы вскоре увидим) проблем Мурманска и форта Ино, представляется вполне вероятным, что эти вопросы также обсуждались с Иоффе и, возможно, неофициально поднимались с членами окружения Мирбаха.

«Пожелания» Германии рассматривались на заседании СНК 8 мая. Оно, без сомнения, и стало основным источником слухов, подхваченных Пулом. Ленин снова упомянул о них в своем «Докладе о внешней политике» на совместном заседании ВЦИК и Моссовета 14 мая. Отметив, что «форма ультиматума грозит войной с союзными народами и договором с Германией, но это может перемениться через несколько дней», Ленин добавил: «Положение, в связи с вопросом о мире, о Финляндии, – характеризуется словами: форт Ино и Мурман». Затем он обратился со следующими словами, в частности касающимися ситуации в Мурманске: «Понятно, что еще большее обострение вызвал вопрос о Мурмане, на который претендовали англо-французы, потому что они вкладывали десятки миллионов на постройку порта, чтобы обеспечить свой военный тыл в их империалистической войне против Германии. Они уважают нейтральность так великолепно, что пользуются всем, что плохо лежит, причем достаточным основанием для захватов служит то, что у них есть броненосец, а у нас нет того, чем его прогнать. Понятно, что вопрос не мог не обостриться из-за этого. Есть внешняя оболочка, есть юридическое выражение, созданное международным положением Советской республики, которое предполагает, что на нейтральной территории не может выступить вооруженная сила ни одного воюющего государства, чтобы не быть обезоруженной. Англичане высадили на Мурмане свои военные силы, и мы не имели возможности воспрепятствовать этому военной же силой. В результате нам предъявляют требования, носящие характер, близкий к ультиматуму: если вы не можете охранять своей нейтральности, то мы будем воевать на вашей территории».

Следует отметить, что термин «ультиматум» использовался Лениным для обозначения британской позиции по Мурманску, тогда как в сообщениях Пула речь шла о «желаниях», озвученных немцами. Ни в том ни в другом случае не было ничего похожего на ультиматум в западном смысле этого слова (в случае с британцами вообще не было никаких сообщений на эту тему). Вполне вероятно, что термин «ультиматум» в советском обиходе имел совершенно иное значение, нежели придаваемое ему в западных странах. Большевики, очевидно, считали, что любые озвученные желания или даже действия, совершенные более сильным противником, противоречащие чьим-либо собственным интересам, могут быть охарактеризованы как «ультиматумы», независимо от того, имели ли место угрозы, временные ограничения или даже вообще какие-либо сообщения.

В только что приведенной цитате Ленин, вероятно, намеренно преувеличил серьезность британского давления с целью укрепления советских позиций против немцев.

Несмотря на новое проявление интереса со стороны Германии, советское правительство продолжало выжидать в связи с ситуацией в Мурманске и на данном этапе не предъявляло фактических требований правительствам союзников об эвакуации порта. Но сам факт возросшего интереса Германии к Мурманску не остался скрытым от представителей союзников или должностных лиц Мурманского Совета. Несколько неточных сообщений о деталях германо-советских дискуссий значительно усилили нервозность в обоих кругах. 14 мая Веселаго направил адмиралу Кемпу письмо, в котором выражалось острое беспокойство по поводу усиления местных слухов, что ужесточение позиции московских властей по отношению к союзникам происходит под давлением Германии. В качестве примеров он привел отправку Москвой в зону Мурманской железной дороги отряда из нескольких сотен коммунистов-железнодорожников[110], крайне враждебно настроенных к британцам и французам, требование Кандалакшских железнодорожников о выводе оттуда союзнического отряда (аналогичные требования поступали от групп в Петрозаводске и Кеми), а также возобновившиеся проявления враждебности Мурманским военно-морским гарнизоном. Веселаго продолжал призывать к более решительной и энергичной политике со стороны правительств альянса в качестве средства борьбы с угрозой ослабления позиций Мурманского Совета.

Какое бы впечатление это послание ни произвело на британское и французское правительства, оно было усилено двумя другими событиями, произошедшими в быстрой последовательности в первой половине мая.

Прежде всего, в начале месяца еще один отряд финских белогвардейцев, дислоцированный вблизи российско-финско-норвежского пограничного узла, перешел в наступление и оттеснил мурманских пограничников в районе рыбацкой деревни Печенги (Петсамо) в 40 или 50 милях от Мурманска. Его цель, по-видимому, состояла в том, чтобы ухватиться за этот территориальный пункт. Это немедленно вызвало в умах местных союзнических командиров иллюзию, что немцы закрепятся и, в конечном счете, создадут военно-морскую базу в непосредственной близости от Мурманска[111]. Действуя – в очередной раз – по просьбе Мурманского Совета, адмирал Кемп погрузил часть королевской морской пехоты в сопровождении отряда красногвардейцев на крейсер «Кокрейн» и направил судно в Печенгу, куда оно пришло 3 мая. И британские морпехи, и русские бойцы были высажены на берег. 10 мая британские военные провели небольшое оборонительное сражение против шестидесяти или семидесяти финнов. В этом бою британцы пришли в замешательство: белофинны были на лыжах, в то время как морпехи барахтались в глубоком снегу (такая пророческая ситуация напоминает положение, когда британские подразделения окажутся при высадке в Северной Норвегии в 1940 году). Финны нисколько не форсировали наступление: оттепель (несколько более поздняя, чем в районе Кандалакши) вскоре положила конец любой серьезной угрозе со стороны белой Финляндии.

Второе событие носило куда более серьезный характер. В середине мая немецкая подводная лодка начала действовать у Вардо около входа в бухту, на берегу которой расположена Печенга. Она потопила три небольших русских парохода (один из них – прямо на российской стороне фьорда) и обстреляла сигнальную станцию. 17 мая Чичерин выразил Мибаху протест, однако тот ответил (21 мая), что «по условиям Брестского договора Северный Ледовитый океан остается в запретной зоне, поэтому следует ожидать продолжения подобных операций».

Чичерин довольно точно описал обмен репликами с Пулом в беседе, состоявшейся 23-го числа. На вопрос генконсула, предполагают ли немцы прекратить военные действия, если союзники уйдут из Мурманска, Чичерин ответил: «Пока нет». Тогда Пул отметил, что в этих обстоятельствах Мурманск, в отсутствие защиты союзников, несомненно, стал бы базой немецких подводных лодок, а Архангельск оказался бы заблокированным и отрезанным от внешнего мира. С этим выводом Чичерин, к сожалению, согласился и с ужасом представил себе мрачную картину голода, который в этом случае воцарился бы в северных районах.

«Очевидно, что политика большевиков, – заключил Пул после разговора с Чичериным, – заключается в том, чтобы избежать разрыва как с Германией, так и с союзниками, и они, безусловно, сделают все возможное, чтобы избежать определенного решения по данному вопросу».

Пожалуй, это было самое точное описание ситуации, насколько возможно. Чичерин, как тогда, так и позже, неоднократно создавал у представителей союзников впечатление, что советские власти, по крайней мере, терпимо относятся к позиции союзников и не будут создавать из-за Мурманска никаких проблем. В этом отношении Чичерин пошел даже дальше, чем когда-либо делали Ленин или Троцкий (после телеграммы от 1 марта). В дополнение к тому, что и сам нарком в некоторой степени сочувствовал положению союзников, Ленин намеренно разрешил Чичерину занять обнадеживающую позицию во избежание провокаций в виде фактического увеличения численности вооруженных сил альянса[112]. С другой стороны, имеется достаточно свидетельств твердой решимости центральных партийных органов в течение мая и июня взять местную политическую ситуацию в Мурманске под свой полный контроль. Другими словами, во внешнеполитическом плане большевики не были склонны немедленно официально заявлять о желании присутствия союзных войск в Мурманске, но пребывали в готовности взять на себя ответственность за внутриполитическую местную ситуацию. Удача, достигнутая во втором вопросе, означала бы, в конечном счете, устранение большинства россиян, занимавших видное место на мурманской сцене, и замену их доверенными деятелями большевистской партии. Если бы центральные советские власти преуспели в достижении этой цели, то затем, шаг за шагом, они, несомненно, начали бы выдвигать требования о пересмотре оборонного соглашения с союзными войсками, естественно в пользу советской стороны. Таким образом, внутриполитические цели большевиков в отношении Мурманска в большей степени противоречили интересам союзников, чем можно было бы предположить из советских заявлений на дипломатическом уровне. Это различие, обычно не очевидное для наблюдателей из альянса, превратилось в источник большой путаницы.

Трудно сказать, в какой момент сообщения об этих различных событиях вошли в расчеты союзников и повлияли на их решения. Но именно в описываемый период британское правительство стало более серьезно относиться к ситуации в Мурманске.

В частности, в Лондоне были приняты некоторые весьма далекоидущие меры. Следует напомнить, что Высший военный совет на своей пятой сессии, состоявшейся в Аббевиле и описанной выше в 6-й главе, постановил (2 мая), что все те чехословацкие войска, которые не перешли Урал, должны быть отправлены «с величайшей быстротой» в Архангельск и Мурманск, где в ожидании эвакуации могли быть «с пользой применяться для обороны Архангельска и Мурманска, а также для охраны Мурманской железной дороги». В течение всего мая правительства Великобритании и Франции искренне верили, что этот план находится в процессе реализации. Теперь же в свете тревожных сообщений о давлении Германии на советское правительство и активизации немецких подводных лодок в районе Мурманска британские военные власти приняли решение ускорить подготовку к обучению полувоенных чехов. Было вынесено постановление об отправке в северные российские порты сильной военно-учебной команды и небольшого экспедиционного корпуса. Как ретроспективно описал генерал-майор сэр К. Мейнард, выбранный командовать экспедиционными силами (вся операция должна была проходить под общим командованием генерал-майора Ф.К. Пула), миссия и численность этих отрядов должны были быть следующими:

«Миссия должна была состоять в основном из офицеров и унтер-офицеров, отобранных в качестве инструкторов из строевых и административных подразделений, и, таким образом, не могла рассматриваться в первую очередь как боевое подразделение. Ей следовало отправиться в Архангельск, как только Белое море освободится ото льда, чтобы вооружить и обучить прибывших туда чехословаков, а также взять на себя организацию, оснащение и подготовку местного российского контингента, численность которого, как предполагалось, достигнет не менее 30 000 солдат.

Когда все силы будут готовы для похода, они должны попытаться объединиться с силами союзников в Сибири, а затем оказать помощь в открытии нового фронта против Германии…

Экспедиционный корпус направлялся в Мурманск… Его непосредственной задачей являлось предотвращение оккупации самого Мурманска и Петсамо немцами или сотрудничающими с ними белофиннами…

Еще одно назначение Мурманского соединения заключалось в удержании немецкой армии в Финляндии на максимально возможный срок с целью предотвращения отправки подкреплений на Западный фронт. Однако без привлечения местных сил надежда на успешное решение этой задачи была слишком мала, поэтому командующему вменялись в обязанности организация и обучение местных военнослужащих для пополнения экспедиционных сил…

Экспедиционный корпус должен был состоять из жалких 600 человек, с низкой физической формой развития, делавшей их непригодными для службы во Франции. Одновременно в этот корпус вводились 400 королевских морских пехотинцев, несколько королевских инженеров, батальон сербской пехоты и немного французской артиллерии»[113].

Следует отметить, что эта британская схема, за реализацию которой сразу же взялись, теперь представляла собой полноценную, хотя и очень ограниченную, интервенцию, несмотря на отсутствие прямого заявления о советском согласии. Она предусматривала военное сотрудничество с «антибольшевистскими силами» (вероятно, речь шла о Семенове), которые, как предполагалось, действовали в Сибири. По-видимому, об этом решении не был проинформирован находящийся в Москве Локкарт, все еще добросовестно пытающийся получить согласие большевиков на вмешательство. О новых планах он узнал лишь 24 мая после прибытия генерала Пула в Мурманск. Их реализация, в то время как Локкарт продолжал вести дискуссии в Москве, не могла не создать у советских лидеров впечатления глубокой двуличности британцев.

Эта британская схема может стать показательным примером информационной недостаточности и плохой координации, которые в целом характеризовали действия уставших от войны правительств в Лондоне и Вашингтоне, когда они обратились к русской проблеме весной 1918 года. Как мы уже говорили, план разделить Чешский корпус и перебросить его часть в северные порты полностью провалился: ни одного чеха в эти регионы так и не попало[114]. Идея, что крошечный отряд Семенова, насчитывавший в то время самое большее от 500 до 600 человек, продвинется примерно на 5000 миль по Северной Сибири и России для объединения с русскими и чешскими частями, проходящими обучение под Архангельском, ясно отражала слабое понимание реалий позиции атамана и ситуации в России в целом. То же самое можно сказать и о непонятном предположении, что цели Семенова имеют что-то общее с целями союзников. Наконец, британское правительство, похоже, очень плохо осознавало разницу между ситуацией в Мурманске, которую контролировал относительно дружественный Совет, связанный с Москвой лишь самыми тонкими узами, и положением в Архангельске, где доминирующие большевистские силы все еще полностью подчинялись строжайшей московской дисциплине и глубоко враждебно относились к союзникам. Намеченный же план, судя по всему, предусматривал передачу Архангельска в дружественные и гостеприимные руки таким образом, словно это был союзный порт. Но Баллард хорошо описал крайне напряженную и опасную ситуацию, в которой в конце мая – начале июня фактически оказались в Архангельске офицеры и матросы британского ледокола «Александер» и двух продовольственных кораблей: местные большевики были настроены к ним крайне подозрительно и враждебно. Офицеры британских судов, стоявших на якоре, вполне обоснованно ожидали, что в любой момент станут жертвами диверсии или даже прямого нападения. Когда в середине июня была предпринята наивная попытка отправить в Архангельск французский крейсер «Адмирал Об» (предположительно с членами учебной миссии на борту), только тот факт, что судно не смогло пробиться сквозь льды и было вынуждено вернуться в Мурманск на ремонт, не позволил создать крайне напряженную ситуацию с большой вероятностью начала открытых боевых действий. Существенную разницу в ситуациях в Мурманске и Архангельске британские специалисты по планированию, по-видимому, вообще не принимали во внимание.

Мы не имеем подтверждений, что истинная подоплека природа британских решений (особенно касающихся учебной миссии) когда-нибудь была доведена до сведения президента Вильсона и госсекретаря Лансинга. Предположительно, существовали некоторые договоренности, достигнутые военным министерством, но даже британский МИД не был полностью информирован. Однако это министерство поддерживало связь с Вашингтоном по поводу мурманской проблемы и продолжало настаивать на согласии президента с общим принципом действий союзников, направленным на то, чтобы порт не попал в руки Германии. 2 мая, а затем повторно, 15-го, лорд Рединг в ходе устных бесед с Лансингом о проблеме интервенции в целом упомянул Мурманск и Сибирь. После первой дискуссии Лансинг представил президенту следующий письменный отчет (11 мая):

«Лорд Рединг снова позвонил сегодня утром и зачитал телеграммы, полученные от мистера Бальфура, касающиеся интервенции в Россию.

Я указал лорду Редингу, что одна проблема в действительности разделилась на две, поскольку вмешательство в Западную Россию никоим образом не связано с некоторыми национальными вопросами, которые необходимо учитывать в отношении Сибири. Далее я обратил внимание Рединга на то, что интервенция в Мурманск и Архангельск получила бы гораздо более благоприятное рассмотрение с американской стороны, чем интервенция в Сибирь. Это обусловлено тем, что мы можем понять военные преимущества, получаемые в первом случае, но до сих пор не смогли найти никаких объяснений отправки войск в Сибирь. Кроме того, я обратил внимание президента, что сообщения, полученные от Троцкого по поводу его благоприятного отношения к интервенции, относятся только к северной части России, но никак не к Дальнему Востоку. Приглашение к интервенции, даже если таковое и будет сделано большевиками, может завести слишком далеко, следовательно, таковое подлежит самому тщательному изучению и правильному пониманию целей вмешательства.

Когда Рединг попросил меня высказать собственное отношение к целесообразности воспользоваться поддержкой Троцкого или большевистских властей по этому вопросу, я ответил, что сначала спрошу у вас».

Этот отчет Лансинга имеет большое значение, поскольку он указывает, что еще 11 мая правительство Соединенных Штатов провело резкое различие между Северным регионом и Сибирью с точки зрения возможных ответных действий. Это различие рассматривало возможность американского вмешательства на Русском Севере только как адекватную необходимость с точки зрения продолжения войны против Германии. Кроме того, отчет принял несколько сомнительный тезис, что Троцкий уже дал фактическое приглашение к интервенции и продолжал одобрять деятельность союзников в Мурманске.

После второй беседы с лордом Редингом (15 мая), Лансинг снова написал президенту 16-го числа. В этом сообщении он информировал Вильсона, что Рединг настаивает на совместной работе союзников, усиливающей давление на Троцкого с целью получения официальной просьбы на интервенцию в Сибири. И снова он, Лансинг, утверждал, что эти две проблемы не имеют ничего общего друг с другом и должны рассматриваться отдельно:

«Я сказал Редингу, что не вижу возражений против попыток добиться от Троцкого просьбы об интервенции Мурманска, но совершенно не уверен в выигрыше от запроса об условной японской интервенции в Сибирь…

Считаете ли вы разумным, ввиду нынешней ситуации, посоветовать Фрэнсису связаться по неофициальным каналам с Троцким и получить от него просьбу об американском вмешательстве в Мурманск? Не думаю, что нам следует идти дальше этого в настоящее время, и не уверен в целесообразности последующих шагов ввиду неопределенности политической власти Троцкого…

Подскажите, пожалуйста, какой курс следует выбрать?»

Президент ответил Лансингу 20 мая: «Я не знаю, что привести в качестве комментария к вашим письмам, о чем уже говорил неоднократно. Две части этого вопроса (в том виде, в каком вы их совершенно правильно разделяете) не должны и не могут быть объединены и обсуждаться вместе. Семенов, по-видимому, очень быстро меняет ситуацию в Сибири. Генерал Марч и штаб ясно выражают свое мнение, что 1) никакие достаточно мощные и значащие силы не могут быть отправлены в Мурманск без сокращения именно такого же количества транспортных средств и людских ресурсов с Западного фронта, и 2) такое сокращение в условиях нынешнего кризиса было бы крайне неразумным…»

Лансинг, ужинавший в тот же вечер (20 мая) в британском посольстве, воспользовался возможностью сообщить Редингу, что взгляды президента на вмешательство, высказываемые уже неоднократно, остались неизменными.

В беседах Рединга и Лансинга не было ничего указывающего на осведомленность обеих сторон о решениях Высшего военного совета в Аббевиле, касающихся направления части чехов в северные порты и британском военном плане, находящемся тогда в процессе принятия.

Взгляды президента на мурманскую проблему были дополнительно изложены в послании, отправленном военным министерством 28 мая генералу Блиссу, запросившему инструкции относительно позиции, которую ему следует занять по проблеме вмешательства на предстоящем совещании военных представителей в Верховном военном совете.

«Президент, – ответили Блиссу, – искренне понимает любые практические военные действия, которые могут быть предприняты в Мурманске или Архангельске, но такие усилия – если таковые вообще будут предприняты – должны основываться на несомненном сочувствии русского народа и не должны иметь своей конечной целью восстановление прежнего режима или любое другое вмешательство в политические свободы».

28 мая Бальфур еще раз вернулся к этому вопросу в телеграмме лорду Редингу (ее текст был передан Лансингу на следующий день), в которой, по-видимому, впервые было что-то раскрыто о британском плане:

«…На Мурманском побережье помощь со стороны Америки крайне необходима, а по сути, даже незаменима. С каждым днем положение в Мурманске подвергается все более серьезной опасности, и, как, конечно, известно правительству Соединенных Штатов, для нас жизненно важно удержать Мурманск, если мы хотим сохранить хоть какую-то возможность достигнуть берегов России.

Эта опасность стала настолько серьезной, что мы направляем в Мурманск небольшие силы морской пехоты и других вооруженных сил, какие в состоянии выделить в условиях нынешнего кризиса во Франции. Однако этих сил явно недостаточно, чтобы противостоять дальнейшим усилиям, которые враг, несомненно, предпримет на этом побережье. Отправка дополнительных французских или британских подкреплений невозможна, поэтому важно, чтобы Америка оказала помощь, прислав бригаду, усиленную несколькими артиллерийскими орудиями. Нет необходимости в полной обученности направляемых войск, поскольку мы ожидаем, что военные операции в этом регионе будут носить исключительно нерегулярный характер.

…Существует еще одно соображение, заслуживающее тщательного рассмотрения президентом. Уже широко использовалось расхождение во взглядах союзных стран в отношении ситуации в России, поэтому крайне важно, чтобы Соединенные Штаты продемонстрировали свое согласие с нами, приняв участие в шагах, предпринятых для предотвращения закрытия единственной оставшейся двери, с помощью которой может быть оказана помощь России в трудную минуту».

29-го и 30-го, сразу после телеграммы Бальфура, в Вашингтон от Фрэнсиса поступили тревожные сообщения о ситуации в Мурманске: Мурманская железная дорога перерезана белофиннами на северном участке (на самом деле эта информация оказалась ошибочной), немецкие подводные лодки наносят удары в прилегающих водах, Германия планирует захватить Мурманскую железную дорогу и сам Мурманск. Посол отмечал крайнюю важность сохранения Мурманска союзниками, «поскольку его захват немцами отрезал бы Архангельск и привел бы к тому, что российско-американские коммуникации были ограничены только Тихим океаном».

Сообщения были дополнены утром 1 июня телеграммой от Пула из Москвы (отправлена 28 мая), в которой сообщалось (на основании безупречного авторитета самого Чичерина), что советское правительство, находясь под давлением Германии, решило уступить Финляндии район Петсамо, расположенный к западу от Мурманска, или, в данных обстоятельствах, белофиннам[115]. Передача этой территории являлась давним советским обещанием красному финскому правительству, но власти союзников в Мурманске неоднократно заявляли, что ни о какой подобной уступке белофиннам не может быть и речи. Согласие советского правительства на такой шаг под давлением Германии действительно казалось событием высочайшей стратегической важности. При переходе Петсамо в руки белофиннов бухта стала бы убежищем для немецких подводных лодок, уже действующих в заливе в нескольких милях от этого места. Из всех факторов, заставлявших союзников опасаться немецкого вторжения в район Мурманска, этот, пожалуй, относился к самым серьезным.

Неясно, имели ли эти сообщения какое-то отношение к реакции президента на просьбы Бальфура о вводе американских войск, но представляется весьма вероятным, что именно так и было. В любом случае в субботу, 1 июня, президент позвонил Лансингу и попросил прибыть в Белый дом в 14:00. Итог этой встречи был подведен Лансингом в следующей записи от 3 июня: «После совещания с президентом в субботу, 1 июня, было решено, что я должен сказать лорду Редингу о полной готовности правительства направить войска в Мурманск при условии, что генерал Фош[116] одобрит отвод войск и необходимых для этой цели транспортных средств, направляемых сейчас во Францию. Прежде чем совершить этот шаг, я встретился с военным министром Бейкером, выразившим полное согласие, а сегодня изложил нашу позицию Редингу. Он ответил, что немедленно проинформирует свое правительство».

Таким образом, по состоянию на начало июня американскую позицию в отношении Мурманска можно было бы резюмировать следующим образом. Правительство Соединенных Штатов признало военную необходимость вмешательства с точки зрения продолжения войны против Германии и сохранения союзниками стратегического контроля над портом и его ближайшими окрестностями. Оно полагало, что на тот момент этому контролю серьезно угрожала деятельность Германии. Считалось, что советское правительство благосклонно отнеслось к идее помощи союзников в обороне региона от немцев. В ответ на рекомендации своих военных и дипломатических представителей в России правительство Соединенных Штатов уже направило в Мурманск крейсер, командир которого получил инструкции подчиниться приказам старшего командующего союзными войсками (в то время британского адмирала) и сотрудничать с ним в защите и продвижении интересов союзников в целом и в усилиях по возвращению их военных материалов в Архангельске. Под давлением британского правительства, потребовавшего предоставить, кроме того, сухопутные войска для несения службы в Мурманске, правительство Соединенных Штатов указало, что, по его мнению, этот вопрос полностью зависит от военной готовности рассматриваемых сил в свете общих военных планов союзников и этот вопрос находится в компетенции генерала Фоша. Американские военные власти не считали, что силы, о которых идет речь, были более необходимы в Мурманске, чем на Западном фронте, но, если Фош полагал иначе, правительство Соединенных Штатов придерживалось бы его мнения. Принимая это решение, высокопоставленные чиновники правительства Соединенных Штатов либо совершенно не знали о британском плане увязать северную экспедицию с аналогичной акцией в Сибири, либо, настаивая, что эти ситуации должны рассматриваться отдельно, просто принципиально отказались от этой идеи.

Следует отметить, что Бальфур мотивировал свой письменный запрос о размещении американских войск в Мурманске лишь голословным утверждением, что «с каждым днем положение Мурманска подвергается все более серьезной опасности». Он не стал разъяснять природу этой опасности в том виде, в каком ее видело британское правительство. Предположительно англичане имели в виду операции белофиннов (о которых союзные правительства получали вводящие в заблуждение сведения), давление Германии на советское правительство с требованием вывода союзных войск, операции немецких подводных лодок у Мурманского побережья и недавнее советское решение уступить Петсамо. Допустимо сделать вывод, что миссия, задуманная американскими правительственными лидерами для любых вооруженных сил Соединенных Штатов, направляемых в Мурманск (в случае одобрения Фошем), заключалась прежде всего в участии в обороне порта Мурманска и его окрестностей от возможных немецких или инспирированных немцами посягательств. Эта угроза теперь впервые казалась вполне серьезной. Ничто не указывает на то, что президент, давая условное согласие на отправку войск, вынашивал какие-то иные мысли. Зато имеется множество свидетельств, что Вильсон неоднократно выражал сожаление о том, что эти силы должны каким-то образом вмешиваться во внутренние дела России.

Последние дни мая были ознаменованы не только вспышкой чешского восстания в Западной Сибири, но и началом окончательного внутриполитического кризиса в Мурманске.

Еще в начале мая Юрьев, стремясь прояснить ситуацию с центральными советскими властями, лично отправился в Москву. Там с ним жестоко расправились за недостаток твердости по отношению к союзным контингентам в порту. Московские лидеры смотрели на Юрьева как на политическое дитя, не соответствующее требованиям щекотливой ситуации. С другой стороны, его ключевую позицию оценили в Москве по достоинству, и было признано, что его нельзя было просто сместить. Поэтому советские лидеры приняли решение отправить его обратно в сопровождении подходящего партийного наставника, названного «чрезвычайным комиссаром», который мог бы взять на себя ответственность за «закулисную» ситуацию. Человеком, выбранным для выполнения этой задачи, стал литовский коммунист С.П. Нацаренус. Заслуживает внимания описание Кедровым («Без большевистского руководства») статуса Нацаренуса и обстоятельств, связанных с его назначением:

«Еще в конце апреля Совнархоз принял во внимание всю серьезность ситуации, создавшейся в Мурманске, а также слабость и некорректность регионального руководства.

Результатом этого стало назначение центральными властями по согласованию с краевым Советом чрезвычайного комиссара С.П. Нацаренуса, отбывшего в Мурманск в начале мая. Его миссия была исключительно трудной. Предполагалось, что он должен полностью реорганизовать всю работу Мурманского Совета и полностью изменить характер его отношений с союзниками. Ему предстояло развеять возросшие у населения иллюзии относительно помощи союзников и разъяснить, что для советской власти Антанта и германский империализм одинаково опасны и враждебны.

Все это должно быть сделано таким образом, чтобы сохранить официальный этикет и не дать союзникам никаких формальных оснований для разрыва отношений и агрессивных мер против России…»

К такому определению миссии Нацаренуса «постфактум» следует отнестись с некоторой сдержанностью. Действительно, Москва хотела взять Мурманский Совет под более жесткий контроль и бороться с просоюзническими настроениями среди населения. Но одновременно советскому правительству требовалось продолжить использовать действия союзников в Мурманске в качестве противодействия немецкому влиянию. Предполагалось, что Нацаренус найдет средства для проведения этой деликатной и противоречивой политики.

Юрьев и Нацаренус добрались до Мурманска 25 мая, через день после прибытия генерала Пула на «Олимпию». Накануне столь противоречивых событий (23 мая) Мурманский Совет получил телеграфное указание от Чичерина. Оно отражало окончательное прояснение политики центральных властей в свете дискуссий, которые велись между Мирбахом и Чичериным: «Ни одна местная советская организация не должна обращаться за помощью к империалистическим коалициям, находящимся в противостоянии. В случае наступления немцев или их союзников мы будем протестовать и сопротивляться на пределе наших сил. Мы также будем протестовать и в отношении присутствия союзников в Мурманске. Учитывая общую политическую ситуацию, любое обращение к англичанам за помощью совершенно недопустимо. С такой политикой необходимо бороться самым решительным образом. Возможно, что англичане сами начнут сражаться против наступающих белофиннов, но мы не должны присоединяться к ним в качестве союзников, поскольку мы будем протестовать и против британских действий на нашей территории»[117].

Эта телеграмма достигла Мурманска непосредственно перед прибытием Нацаренуса и, вероятно, предполагала определенное ужесточение инструкций, полученных чрезвычайным комиссаром в Москве. Разумеется, послание Чичерина предназначалось исключительно для «советских глаз», тем не менее Веселаго тут же ознакомил с ним Кемпа, Пети и Хэлси с длинным сопроводительным письмом, в котором заверял официальных лиц союзников, что дружественная политика Мурманского краевого Совета останется неизменной и в случае нападения Германии союзники могут рассчитывать на получение официального запроса о помощи. Все это, конечно, представляло собой прямое нарушение инструкций.

Неудивительно, что одновременное прибытие английского «верховного главнокомандующего», ожидающего теперь на «Олимпии» экспедиционных сил и военно-учебной миссии и высокоуполномоченного московского ставленника, с поручением бороться с просоюзническими настроениями среди населения и восстановления контроля Москвы над местным Советом, произвело самый настоящий фурор – ситуация получилась слишком запутанной и деликатной.

Что именно произошло в последующие дни, до конца не ясно. Первейшая задача Нацаренуса заключалась в прояснении сложного вопроса о том, в какой степени местным российским военно-морским силам разрешить сотрудничество с союзниками для защиты российских торговых и рыболовецких судов при нападении Германии. С тех пор как в начале месяца затонула немецкая подводная лодка, этот вопрос стал предметом оживленных дискуссий между российским военно-морским командованием в Мурманске, стремящимся участвовать в подобных операциях, и теми, кто в Архангельске и Петрограде выступал против подобных действий по политическим мотивам. В конце концов, этот вопрос был передан на рассмотрение Троцкому. На следующий день после прибытия Нацаренуса по каналам военно-морской связи были получены инструкции, что мурманским военно-морским силам следует воздерживаться от любых шагов, которые «могли бы быть истолкованы немцами как возобновление военных действий». Нацаренус сразу же поддержал это указание собственной директивой аналогичного содержания, запрещающей советским военно-морским судам вообще выходить в море, но разрешающей принимать помощь союзников в приведении судов в боевую готовность на случай непредвиденных обстоятельств в будущем. Комиссар отметил, что коммерческие и рыболовецкие суда имеют право на выход, но только на свой страх и риск и без военно-морского прикрытия.

Директива Нацаренуса была опротестована русскими гражданскими моряками: у них отсутствовало желание подвергать себя смертельному риску без военно-морской защиты от нападения немецких субмарин. Нацаренус пересмотрел собственное решение и издал дополнительную директиву (от 1 июня), разрешающую российским военно-морским судам нести конвойную службу, но при условии отсутствия флагов. Комиссар согласился, что при таких конвойных операциях советские военно-морские власти могли идти на сотрудничество с местным командованием союзников, но добавил: «…имейте в виду, что такие действия противоречат Брестскому договору, следовательно, должны храниться в секрете. При их выполнении необходимо проявлять максимальную осторожность и отслеживать согласованность с общей линией местной политики в отношении иностранцев»[118].

Изложив таким образом новый закон местным российским чиновникам, Нацаренус вступил в контакт с командующими союзными войсками. По всей видимости, 31 мая состоялась встреча ним, генералом Пулом и адмиралом Кемпом. Не присутствующий на ней Веселаго, располагавший информацией только из вторых рук, понимал, что эта беседа касалась широкого круга вопросов об англо-советских отношениях, на которой Нацаренус указал, что большевики не могут принять помощь союзников, пока советскому правительству не будет предоставлено официальное признание. В целом это подтверждалось последующим докладом генерала Пула своему правительству: «…Мы виделись с господином Нацаренусом, прибывшим из Москвы в качестве специального уполномоченного для организации обороны. За время нашей беседы он не дал никакой официальной информации, но неофициально сказал, что правительство намерено бороться. При этом представитель большевистских лидеров придавал большое значение необходимости признания союзниками его правительства, прежде чем он приступит к официальному обсуждению чего-либо. Мы лишь ответили, что этот вопрос выходит за рамки нашей компетенции, но получить это признание гораздо больше шансов при предоставлении четких доказательств намерений связать с нами свою судьбу и сражаться с немцами».

Интересно отметить, что Кедров в своей книге о ситуации в Мурманске ничего не упоминает об этой дискуссии. Автор лишь процитировал заявление Нацаренуса, сделанное им в ходе показаний на процессе Юрьева (в 1920 году): «Сразу же по прибытии я выразил адмиралу Кемпу протест по поводу присутствия в порту их кораблей и вооруженных сил вообще, но вплоть до отъезда из Мурманска определенного ответа так и не получил».

Сдержанность Кедрова по этому поводу можно разумно рассматривать как указание на то, что советское правительство, по крайней мере в 1930 году, не хотело признавать, что дружеская дискуссия между доверенным представителем центральных советских властей и союзными флотоводцами, против присутствия которых в Мурманске якобы протестовало советское правительство, оказалась возможной в столь позднее время.

Впечатления от недели, проведенной в Мурманске, очевидно, убедили Нацаренуса в том, что ситуация оказалась еще более сложной, чем представляли в Москве. 2 июня он уехал в столицу. Чрезвычайный комиссар вряд ли предпринял бы такой шаг, если бы посчитал, что существующие инструкции соответствуют ситуации. К тому времени, когда Нацаренус добрался до Москвы, шок, произведенный чешским восстанием, окончательно подорвал советско-союзнические отношения. О согласии Москвы на развитие деятельности союзников в Мурманске теперь не могло быть и речи. Дав подробный отчет руководству, он снова отправился на Север, но на этот раз уже во главе вооруженных советских отрядов, с помощью которых ему предстояло атаковать позиции Мурманского Совета и грубой силой взять под контроль местную политическую ситуацию.

Тем временем Мартин, отсутствовавший с конца апреля, снова вернулся в Мурманск в начале июня. С собой он привез устное послание Фрэнсиса для капитана «Олимпии» Бирера, призывавшее последнего высадить морскую пехоту, как это сделали англичане и французы, по просьбе местного Совета. «Передайте капитану Биреру… – сказал Фрэнсис, – то я не беру на себя полномочия приказывать [высаживать своих морских пехотинцев] ему, но если бы у меня спросили совета, то я бы хотел, чтобы американские морские пехотинцы также приняли участие в высадке, при условии что то же самое сделают британские, французские и итальянские войска».

Неясно, повлияло ли это предложение на капитана Бирера. В конце концов, он подчинялся приказам адмирала Кемпа, а не американского посла[119]. Как бы то ни было, 11 июня, по словам Страховского, на берег высадилось 150 солдат морской пехоты. Фрэнсис, несомненно, внес этот факт в свою копилку. Но Страховский, ссылаясь на архивы военно-морского ведомства, указывает, что высадка произошла потому, что часть уже находившихся на берегу британских и французских морских пехотинцев была отправлена по железной дороге, чтобы справиться с очередным вторжением белофиннов, и американцы предназначались для их замены. Такое предположение представляется наиболее вероятным.

Во всяком случае, по состоянию на 11 июня американские вооруженные силы впервые оказались на российской земле. Их присутствие стало результатом местного решения, принятого на основании общего разрешения Вашингтона. Важно помнить, что Вашингтон, предоставляя эти общие полномочия, не имел представления, что санкционирует что-то иное, кроме оборонительных действий против немцев в отдаленной, но стратегической точке. В этой точке советское правительство было совершенно бессильно предотвратить посягательства Германии на военные интересы стран альянса, а местная советская власть до сих пор придерживалась благожелательного отношения к военным операциям союзников. Кроме того, при выдаче этого разрешения правительство Соединенных Штатов полагалось и на здравый смысл официальных лиц. Если бы у британского и французского правительств были более далекоидущие и амбициозные планы в связи с этими действиями в Мурманске, в официальных протоколах нет ни малейшего намека, что президент Вильсон или госсекретарь Лансинг знали о них, хотели бы знать или одобрили, если бы перед ними возник этот вопрос.

Глава 12

Американцы и чешское восстание

Как было отмечено в главе 6, военные действия между чехами и большевиками разгорелись в полную силу после отправки 25 мая телеграммы Троцкого местным Советам вдоль Транссибирской железной дороги, в которой содержался приказ немедленно разоружить и расформировать чешские войска. Телеграмма Троцкого привела к возникновению ситуации, уже предусмотренной с чешской стороны на челябинской встрече несколькими днями ранее. Указания Троцкого дошли до сибирских Советов почти одновременно с возвращением в свои части чешских офицеров, преисполненных решимости пробиваться домой.

Американский или английский читатель вряд ли захочет обременять себя подробностями и хронологией сложных событий, имевших место в различных точках вдоль Транссибирской магистрали в последующие дни. Достаточно сказать, что в течение двух недель, последовавших за воскресеньем, 26 мая, большая часть участка железной дороги от пункта к западу от Самары на Волге до пункта несколько западнее Иркутска – то есть около 2500 миль – была вырвана из рук большевиков либо чешскими войсками, стянутыми вдоль железной дороги, либо российскими антикоммунистическими группами, воспользовавшимися действиями чехов, чтобы самостоятельно создать новую гражданскую власть. К середине июня еще оставались очаги советского сопротивления, препятствующие полному объединению различных чешских отрядов, однако большая часть железнодорожной линии, пересекавшей этот огромный регион, уже находилась в руках чехов или белых. И это притом, что пока не были задействованы 15 000 чехов, уже добравшихся до Владивостока.

Хотя американцы и не принимали непосредственного участия в возникновении этой экстраординарной серии событий, они сыграли в них определенную роль после начала военных действий. Не принимая во внимание эту роль в развитии чешского восстания, невозможно полностью понять ни меру американской ответственности за поворот ситуации летом 1918 года, ни характер информации и давления, с учетом которых президент Вильсон был вынужден взвешивать проблему вмешательства в решающие месяцы войны – в июнь и июль. Именно поэтому теперь становится необходимым взглянуть на то, каким образом различные американцы оказались вовлеченными в дело чешского восстания.

Во время брест-литовского кризиса генконсул Саммерс, разделяя общие опасения, что немцами может быть захвачен не только Петроград, но и Москва, а также предвидя возможность того, что Сибирь может стать крупным центром интересов союзников в России, с одобрения Госдепартамента предпринял шаги по укреплению американского консульского представительства в Сибири. С этой целью он завербовал и распределил по сибирским городам несколько американцев, которые занимались в России той или иной частной деятельностью. Некоторые из этих людей были набраны из контингента YMCA, другие – из российских филиалов американских фирм. К самым выдающимся из них относился мистер Эрнест Л. Харрис, много лет проработавший на консульской службе и покинувший ее только в июне 1916 года, чтобы занять должность в National City Bank Нью-Йорка. Служивший в петроградском отделении этого банка во время захвата власти большевиками, Харрис был вынужден (в марте 1918 года) дать согласие Саммерсу на повторное назначение и стал генконсулом в Иркутске. Незадолго до этого события Харрис совершил поездку в российский Туркестан, где провел обзор ситуации с хлопком предположительно (это не совсем ясно следует из записей) по поручению правительства Соединенных Штатов, заинтересованного в сохранении профицита экспорта этой продукции, попавшей в руки немцев. Из Центральной Азии Харрис проследовал в Иркутск, завершив последнюю часть своего путешествия в одном из чешских воинских эшелонов. Приблизительно 23 мая новый генконсул возглавил новое представительство всего за два или три дня до того, как начались серьезные неприятности.

Действия Саммерса по усилению консульского представительства в Сибири стали, как оказалось, мудрым шагом, несмотря на то что Москва не была захвачена немцами. Очень скоро, сразу после смерти Саммерса, чешское восстание прервало связь между европейской частью России и Сибирью, в результате чего консульские работники по всей Сибири были лишены всякого руководства из Москвы. Благодаря прозорливости Саммерса на момент начала боев между чехами и большевиками правительство Соединенных Штатов, помимо генконсульства в Иркутске, имело консульских работников в Чите, Красноярске, Томске, Ново-Николаевске, Омске, Екатеринбурге и Самаре. Учитывая важность положения Америки во время войны и высокую степень доверия, с которым первоначально относились к американцам все стороны сибирской драмы, неудивительно, что, как только начались военные действия, консулы сразу же обнаружили, что являются объектом подходов, просьб и давления с многих сторон.

В дополнение к штатным консульским служащим, участвовавшим в этих событиях, правительство Соединенных Штатов (скорее случайно, чем намеренно) получило еще одного представителя в лице полковника Джорджа X. Эмерсона, командующего Корпусом обслуживания российских железных дорог, дислоцированного в Маньчжурии. Здесь необходимо дать несколько объяснений, касающихся процессов, в результате которых полковник Эмерсон, в обычных обстоятельствах – генеральный директор Великой Северной железной дороги, оказался вовлеченным в эти отдаленные и сложные события.

Следует напомнить (глава 5), что Троцкий в своих первых беседах с Робинсом и Риггзом после переезда советского правительства в Москву просил (21 марта) назначить группу американских железнодорожных экспертов для помощи советскому правительству в восстановлении работоспособности российских железных дорог. Эта просьба, решительно поддержанная Робинсом, была передана Фрэнсису, который безуспешно пытался убедить Госдепартамент санкционировать отправку группы инженеров из контингента Эмерсона. Сразу после высадки японцев во Владивостоке уже сам Фрэнсис пришел к выводу, что этот вопрос лучше временно отложить ввиду неурегулированной ситуации в Сибири, о чем и сообщил Лансингу.

К середине апреля волнение по поводу высадки японцев улеглось, и Фрэнсис снова обратился в Госдепартамент с просьбой направить Эмерсона вместе с двумя – пятью инженерами в Вологду, чтобы обсудить ответ на советский запрос. На этот раз Департамент отреагировал положительно. Но когда последовавший за этим приказ наконец дошел до Стивенса в Харбине, под общим руководством которого по-прежнему находилась миссия Эмерсона, он ощутил сильную душевную боль (он получил этот приказ 28 или 29 апреля). Хорват, как оказалось, только что (27 апреля) объявил о создании нового совета директоров КВЖД. Этот шаг, ставший результатом длительных и сложных политических переговоров между ведущими некоммунистическими российскими деятелями на Дальнем Востоке, был направлен на то, чтобы освободить железную дорогу от влияния как советского, так и китайского правительств и заложить основу для будущего антикоммунистического правительства в Сибири. Теперь же Стивенс опасался, и не без оснований, что любая попытка использовать часть корпуса на советской службе приведет Хорвата в ярость, вызовет у него подозрения по отношению всей железнодорожной миссии и положит конец всякой надежде на ее использование в районе, находящемся под властью Хорвата. Поэтому Стивенс решил опротестовать этот приказ, написав в Департамент: «Противодействовать Хорвату таким образом означало бы… сыграть непосредственно на руку все время противостоящей нам Японии в вопросах контроля Японии, которая все время противостоит нам, несомненно, с целью контроля над всей транспортной системой Маньчжурии…»

В ответ Департамент объяснил, что желание усовершенствовать железнодорожную систему, контролируемую Советской Россией, возникло из соображений, связанных с военными действиями против Германии, то есть аспекта, который, по-видимому, совершенно упущен из виду из-за местных сложностей на Дальнем Востоке. Обеспокоенный сообщениями о явно политических целях Хорвата и принимая во внимание, что железнодорожники должны были работать в его владениях, Госдепартамент предупредил Эмерсона, что корпус не должен использоваться даже в Маньчжурии любым образом, который мог бы создать видимость поддержки той или иной группировки, принимающей участие в гражданской войне. Крайне неохотно Стивенс уступил доводам Госдепартамента, касающимся отправки Эмерсона в европейскую часть России, но сделал это только после нескольких безуспешных попыток заставить правительство принять его собственную отставку[120]. Было очевидно, что с распадом самой России взгляды и рекомендации, доходящие до американского правительства по российским вопросам, также начинали демонстрировать все большие расхождения в зависимости от региона.

6 мая Эмерсон отправился во Владивосток. После задержки, вызванной безуспешной попыткой получить частный железнодорожный вагон от советских властей («Чайна истери», находящаяся не в ладах с законом, отказалась предоставить ему такую услугу), он 19 мая наконец выехал из Владивостока в Европейскую Россию по Амурской линии. Его сопровождали три или четыре инженера и американский офицер майор Гомер X. Слотер, назначенный на службу к военному атташе Соединенных Штатов в Вологде. Скудность коммуникаций внутри американского правительственного истеблишмента и общее отсутствие взаимопонимания между американцами Дальнего Востока и Европейской России хорошо иллюстрируется заявлением Эмерсона в письме, написанном несколько лет спустя, где говорилось, что его цель заключалась в «установлении связи с послом Фрэнсисом, находящимся где-то в окрестностях реки Волги».

Как уже отмечалось раньше, полковник Эмерсон относился к числу одних из самых выдающихся и компетентных инженеров, но его знания о российской политике в лучшем случае можно было бы назвать рудиментарными. Он определенно не был человеком, подготовленным к распутыванию сложных причин чехословацкого восстания ни с точки зрения знаний, ни уж, тем более, опытности.

Полковник Эмерсон и его группа доехали до Иркутска утром 26 мая. На тот момент еще не произошло никаких экстраординарных событий, и в местных союзнических кругах ничего не было известно о каких-либо неприятностях. Генконсул Харрис приветствовал Эмерсона и его коллег на вокзале и пожелал дальнейшего успешного путешествия на запад. Представитель Московского наркомата иностранных дел в Иркутске Гейцман также явился засвидетельствовать свое почтение от имени местных советских властей. Стояло теплое майское утро – долгая сибирская зима наконец-то уступила место следующему сезону. Еще десять дней назад, когда Харрис пересекал сибирские просторы по пути на новый пост, вокруг бушевали снежные бури, а реки все еще оставались забиты ледяными заторами. Теперь же долгожданный солнечный свет заливал станционную платформу, одаривая общим чувством надежды, что скорое лето принесет наконец освобождение от суровой зимней напряженности и, так или иначе, будет найдено примирение между устремлениями большевиков, населения и союзных держав. Гейцман – как и многие ранние большевики – отзывчивый и даже сентиментальный человек в личной жизни, но бессердечный, когда дело касалось политики, поддерживал с американцами добрые отношения[121]. Позже Харрис вспоминал, что по этому приятному случаю Гейцман надел новую и потрясающе красивую крестьянскую блузу.

Вокруг царила непринужденная атмосфера, не предвещающая никакой беды. Встречающие дружелюбно беседовали с членами группы Эмерсона на платформе. В два часа дня поезд ушел из Иркутска, а Харрис и Гейцман продолжали беседовать на самые разные темы.

Часом позже Харрис случайно прогуливался в общественном парке вдоль берега Ангары, расположенном напротив вокзала. Прямо на его глазах на станцию въехал и остановился чешский воинский эшелон, в котором, по его оценкам, находилось около 500 человек. Прежде чем чехи успели покинуть поезд, Харрис услышал громкую команду (как ему показалось, поданную по-немецки) открыть огонь[122]. Советские подразделения, до сих пор искусно скрывавшиеся в различных точках вокруг станции, дали залп по чехам, после чего последовала острая схватка.

То, чему стал свидетелем Харрис, было началом одного из первых столкновений между чехами и большевиками. Чехи, как и в большинстве других случаев, одержали уверенную победу: за короткое время им удалось очистить и полностью овладеть станцией. Далее они вынудили железнодорожных чиновников открыть дорогу и разрешить поезду следовать дальше по линии вокруг Байкала на Дальний Восток.

В коммюнике, позже опубликованном коммунистическими властями Иркутска, разъяснялось, что засада против чехов была устроена вследствие получения свежей информации о захвате чешскими подразделениями более западных станций в Верхнеудинске (Улан-Удэ) и Ново-Николаевске (Новосибирск). Коммюнике утверждало, что кровопролитие на иркутском вокзале произошло из-за недоразумения или провокации.

Тем же вечером, около десяти часов, еще два чешских эшелона с бойцами Второй артиллерийской бригады (теперь уже лишенной своей артиллерии) по какой-то причине остановились примерно в трех милях к западу от Иркутска в непосредственной близости к лагерю военнопленных и сразу же ввязались в стычку с охраной лагерных складов. Советская сторона немедленно перебросила туда подкрепление, состоявшее из красногвардейцев и военнопленных-интернационалистов. Стрельба продолжалась в кромешной темноте до поздней ночи.

Совершенно не ясно, кто был виноват в этом конкретном инциденте, но информация, основанная на записях Шведского Красного Креста, указывает, что на этот раз уже именно чехи начали беспорядки, а большевики лишь отреагировали на нападение в порядке самообороны. К этому времени нападавшие уже знали о беде, постигшей их товарищей ранее в тот же день на иркутском вокзале, поэтому, без сомнения, стремились захватить побольше оружия, прежде чем пытаться проехать через Иркутск, и рассматривали лагерь военнопленных как самое вероятное место, где можно его найти.

Ночью царила полная неразбериха: чехи не могли разобраться, кто есть кто. Например, они хладнокровно расстреляли захваченных в плен охранников лагеря, которые вовсе не были на стороне большевиков, а являлись типичными нейтралами, присланными Шведским Красным Крестом, при этом настоящим интернационалистам удалось уйти без потерь.

В полночь, когда бои еще продолжались, Харриса неожиданно навестили Гейцман и председатель Иркутского Совета Янсен. Мужчины казались очень взволнованными. Они сообщили Харрису о начале боевых действий вблизи города и попросили его отправиться с ними, выступить посредником и побудить чехов двигаться дальше. Зная об официальном пребывании чехов под французским командованием, Харрис ответил советским чиновникам, что им следует обращаться не к нему, а к генконсулу Франции М. Бургуа. Гейцман и Янсен, подозревая французов (совершенно несправедливо) в организации беспорядков, неохотно согласились, при условии что Харрис будет их сопровождать. Делегация отправилась в генконсульство Франции, разбудила несчастного буржуа и убедила его отправиться к месту событий. К этой четверке присоединился помощник Харриса, консул Дэвид Б. Макгоуэн.

Сначала маленькая группа миротворцев направилась на железнодорожную станцию, откуда они позвонили вдоль линии, чтобы точно выяснить, где именно идут боевые действия. Начальник следующий станции совершенно справедливо заметил, что слишком темно и что-то разглядеть просто невозможно. Перед лицом этой неопределенности делегаты решили дождаться раннего летнего рассвета. Получив спальню прямо над кабинетом начальника станции, Харрис неуютно ворочался в течение оставшихся часов темноты, прислушиваясь к отдаленной винтовочной стрельбе и ведя собственную бессистемную битву с атакующими отрядами клопов. На рассвете группа разместилась в открытом автомобиле и двинулась вдоль путей, натыкаясь на шпалы и размахивая над головами французским и американским флагами, а также большой белой простыней. Кое-как преодолев подозрения неугомонного чешского патруля, они дозвонились до чешского штаба, откуда командир изложил им свою версию того, что произошло ночью, судя по всему – весьма красочную.

Последовали долгие переговоры, длившиеся почти до полудня. В конце концов чехов убедили расстаться с недавно захваченным оружием (за исключением ранее оговоренных тридцати винтовок на поезд), в обмен на обещание безопасного проезда, данного коммунистическими чиновниками. Харрис посадил Макгоуэна в один из чешских эшелонов для дальнейшего их сопровождения на восток, выступая в роли посредника в случае возникновения препятствий. Здесь нельзя не заметить, что все составы действительно добрались до Владивостока без затруднений.

Харрис и Бургуа ничего не знали о новых приказах, полученных чехами и местными советскими властями. Оба генконсула пребывали в счастливом неведении и искренне верили, что инцидент был результатом недоразумения, поэтому считали своим серьезным долгом проследить за ускорением переправки чехов во Владивосток (а следовательно, и на Западный фронт). Однако под впечатлением заверений о невиновности чешского командующего Харрис, отношения которого с местными большевиками до сих пор были превосходными, теперь начал подозревать последних в двойной игре. Он вспомнил непринужденное утреннее поведение Гейцмана на платформе, столь резко контрастирующее с личным свидетельством советской инициативы во время дневной атаки на иркутский вокзал. «Я воздержался от того, – сообщал он в своем официальном отчете, – чтобы поинтересоваться у коварных большевистских джентльменов, не совершались ли эти нападения в Иркутске с их ведома и согласия».

Действия Харриса по ускорению прохождения первых чешских эшелонов через Иркутск имели последствия, которые он, безусловно, не мог ни предвидеть, ни предполагать заранее. Как только эти чешские части прошли через город, тотальный большевистский контроль снова был восстановлен. Избавив коммунистические власти Иркутска от присутствия чешских эшелонов, находящихся поблизости во время восстания, Харрис невольно сохранил советскую власть в этом городе на целый месяц, в то время как тысячи миль железной дороги на западе попали в руки белогвардейцев и других антикоммунистических группировок. Таким образом, его действия в какой-то мере стали определяющим фактором в создании наибольшего разрыва между Иркутском и Владивостоком. Это обстоятельство, как мы вскоре увидим, оказало значительное влияние на дальнейший ход восстания и не было лишено значения в связи с окончательным решением президента Вильсона по вопросу интервенции. Чешский генерал Гайда, командующий центральносибирской группой чехов, пришел в ярость, узнав об инциденте в Иркутске, и высказал американцам, что, если когда-нибудь встретится с офицерами этих эшелонов, отдаст их под трибунал за принятие предложений посредников.

Пока эти события происходили в Иркутске, Эмерсон и его группа, все еще ничего не знавшие о произошедшем, мирно катили на запад по главной магистрали Транссиба. Они покинули Иркутск примерно за час до первого инцидента и ничего о нем не узнали. Хотя ночью Эмерсон и проехал через одну станцию, где только что произошла стычка между коммунистами и чехами, он, очевидно, ничего так и не понял, пока не прибыл в Красноярск ранним утром 27-го числа. Там железнодорожникам американской миссии сообщили, что они не могут двигаться дальше: в Мариинске, примерно в 200 милях западнее, между чехами и коммунистами вспыхнули крупные столкновения, и линия была заблокирована. Эмерсон разыскал американского вице-консула Эдварда Б. Томаса, который на следующее утро организовал для него встречу с председателем Красноярского Совета Вейнбаумом. Последний подтвердил информацию о мариинских беспорядках и заявил, что направляет туда войска с целью положить конец инциденту и заставить чехов двигаться дальше. Эмерсон, несмотря на неодобрение вице-консула Томаса, предложил свои услуги, чтобы помочь справиться с трудностями, и в тот же вечер уехал в Мариинск. На следующий день (29 мая) он встретился с чешским командующим капитаном Кадлецем и был потрясен, узнав, что он действовал по приказу сверху, предусматривавшему захват чешскими отрядами станций по всей линии. Когда он передал эту новость местному советскому командующему, тот, проникнутый характерной советской подозрительностью к союзникам, отреагировал замечанием, что Франция «взяла Сибирь за двадцать четыре часа»[123].

Напомнив таким образом о связях Франции с чехами и обнаружив, что позиции двух командующих остаются непримиримыми (советский командующий настаивал на разоружении чехов, Кадлец и слышать об этом не хотел), Эмерсон вернулся в Красноярск и телеграфировал Харрису в надежде добиться отправки французского представителя из Иркутска, чтобы оказать влияние на чехов. Узнав от Харриса об успехе совместных франко-американских усилий в Иркутске и получив одобрение Харриса на продолжение посреднических усилий, он снова приехал в Мариинск, где встретился с Кадлецем и вышестоящим Гайдой. После многочасовых переговоров Эмерсону удалось (3 июня) заставить обе стороны подписать соглашение о перемирии, якобы препятствующее военным действиям в этом районе в течение нескольких дней (ни одна из сторон не стала соблюдать его полностью). Обеспечив таким образом свой собственный проход через Мариинск, Эмерсон продолжал двигаться дальше, предпринимая в различных точках дальнейшие посреднические усилия, позволившие ему за несколько дней оказаться у станции Каргат, затерявшейся в Барабинских степях западнее Ново-Николаевска.

Следует отметить, что главный мотив Эмерсона в этих усилиях заключался в сохранении физической целостности железной дороги, за что он, вспоминая первоначальную причину отправки своих инженеров в Россию, испытывал чувство личной ответственности. В этом отношении его позиция олицетворяла беспрекословную преданность техническому прогрессу и возвышенную нетерпимость к внутриполитическим конфликтам других стран, что характеризовало классическое американское сознание во все времена и часто мешало американцам и иностранцам (в данном случае – русским) понять друг друга в беспокойном 1918 году. Генерал Уильям С. Грейвс, которому позже предстояло возглавить американскую сибирскую экспедицию, проявлял уважение к Эмерсону именно за отказ принимать во внимание политическую борьбу и бушующие вокруг нее страсти. «Полковник Эмерсон, – одобрительно отзывался он в своих мемуарах, – не был заинтересован в политических дрязгах русских группировок, как и абсолютное большинство других обывателей, которых я встречал в Сибири. Его единственная цель заключалась в том, чтобы помочь русским управлять железной дорогой, поэтому полковник не проявлял никакого интереса к какой-либо другой деятельности».

Тем временем лидеры большевиков в Иркутске попросили Харриса продолжить прилагать усилия к выполнению задач посредничества и в дальнейшем. Он уже начинал беспокоиться из-за роста числа поступающих к нему сообщений об очередных инцидентах в других местах и нервничал о деятельности и судьбе группы Эмерсона, связь с которым находилась на неудовлетворительном уровне. По этой причине он согласился предпринять путешествие на запад, воспользовавшись частным железнодорожным вагоном, и своими глазами убедиться в происходящем. В сопровождении майора Драйсдейла, который к тому времени совершил уже третье путешествие в Иркутск с Дальнего Востока, 3 июня Харрис отправился по пути Эмерсона. Кроме Драйсдейла генконсул взял с собой двух представителей Иркутского Совета, предполагая, что их присутствие и авторитет будут полезны при общении с другими местными советскими органами власти.

К удивлению и ужасу Харриса, практически все станции к западу от Красноярска благополучно находились в руках чехов или белых (то есть антикоммунистически настроенных русских). Последние заявляли о дружбе с Америкой и утверждали, что одним из первых действий, как только их правительственная власть укрепится, станет денонсация Брест-Литовского договора и возобновление войны с Германией. Они единодушно верили, что военнопленные-интернационалисты действовали по наущению и с благословения правительств Центральных держав. Как и чешские командиры, белогвардейцы были убеждены, что приказ Троцкого о разоружении чехов (ставший уже общеизвестным) отдан по прямому распоряжению германского посла графа Мирбаха.

Когда Харрис спросил чешское командование о намерениях дальнейшего продвижения на восток, он неожиданно для себя понял, что те не решаются взять на себя какие-либо точные обязательства. Некоторые вообще указали на чувство ответственности перед белыми, с которыми они сотрудничали в борьбе против советской власти, и невозможность идти дальше, бросив недавних союзников, прежде чем последние не консолидируют свои силы.

По мере того как Харрис и его группа следовали дальше на запад, в них росло осознание, что происходящее вокруг не только конфликт между чехами и коммунистами, а фактически гражданская война и любая форма посредничества со стороны американцев не могла не привести к вмешательству во внутренний российский конфликт.

К 8 июня Харрису удалось догнать Эмерсона в Каргате. Они согласились с тем, что текущие события не являются серией последовательных недоразумений, а представляют собой полномасштабную гражданскую войну. Таким образом, у них не было иного выбора, кроме отказа от дальнейших попыток улаживать инциденты. Это решение немедленно довели до сведения обеих сторон. Обращаясь к советским чиновникам, сопровождавших его и Эмерсона (последний подобрал по пути еще четверых), Харрис заметил: «Когда мы покидали Иркутск, мне ничего не было известно о каком-либо новом политическом движении вдоль Сибирской железной дороги. Если бы я знал о чем-то подобном, то категорически отказался бы ехать дальше; если бы я знал об этих беспорядках, то не стал бы давать полковнику Эмерсону указаний вступать в какие бы то ни было мирные переговоры. Антибольшевистское движение, если можно так выразиться, внесло в эти действия новый фактор, с которым Америка не может иметь ничего общего. Все консульские и дипломатические должностные лица Соединенных Штатов в Сибири, да и во всей России имеют прямые инструкции от президента воздерживаться от участия в какой бы то ни было партийной или фракционной политике. Задача официальных представителей нашей страны – соблюдать абсолютный нейтралитет».

Так закончились посреднические усилия Харриса и Эмерсона. Первый возвратился в Иркутск, второй – двигался дальше, лелея надежду (как оказалось – тщетно) добраться до Фрэнсиса.

Это были не единственные случаи, когда американские официальные лица оказывались вовлеченными в начальные этапы чешского восстания. Сотрудники консульства союзников в Омске также пытались совместно с французским офицером связи (на тот момент майором Гуине) выступить посредниками в первоначальном конфликте между чехами и большевиками западнее этого города. В Самаре американского вице-консула мистера Джорджа У. Уильямса посетил чешский командующий Чечек на следующий день после падения города и попросил его передать послу Фрэнсису некоторые документы, объясняющие подоплеку чешских действий и официальную позицию чешского военного командования. Несомненно, были и другие контакты подобного рода. Все без исключения доступные записи этих встреч показывают, что американцы были скрупулезно заинтересованы в том, чтобы не принимать чью-либо сторону, и безустанно повторяли при каждом удобном случае о нежелании правительства Соединенных Штатов оказаться вовлеченными во внутриполитические конфликты любого рода.

После начала военных действий между чехами и большевиками не могло быть и речи о попытках Чешского корпуса продолжить движение к Владивостоку. В то время как большинство пунктов вдоль Транссибирской магистрали к западу от Иркутска было захвачено с удивительной легкостью и скоростью, некоторые удерживались дольше. Прошло несколько недель, прежде чем удалось ликвидировать некоторые «дыры» в чешском контроле над всей линией и привести в полное соприкосновение все подразделения к западу от Иркутска. Красноярск пал только 16 июня, но только четыре дня спустя восточный отряд сражавшихся чехов (ударный батальон, оказавшийся между большевистскими силами Иркутска и Красноярска) смог установить контакт с западными соседями. На противоположном конце зоны боевых действий группа примерно из 8000 чехов, все еще находящаяся в европейской части России, столкнулась с необходимостью пробиваться с боями на восток, чтобы присоединиться к другим чешским войскам на Урале и в Сибири. Когда началось восстание, эта группа под командованием Чечека дислоцировалась в районе Пенза – Ртищево. Чтобы воссоединиться с основными силами корпуса, она была вынуждена пройти Сызрань, переправиться через Волгу, занять Самару и с боями пробиваться по железной дороге в направлении Уфы. Только 6 июля этой группе удалось установить контакт с основными силами корпуса на востоке.

Наконец, в самом Иркутске, главном красном военном центре Сибири, оставшемся благодаря успешным посредническим усилиям Харриса в руках большевиков, коммунисты теперь обрели самые широкие возможности для военных приготовлений и проведения более серьезных операций. Более того, советские войска находились в позиции, позволяющей отступать, если их начнут теснить с запада к грозному стратегическому барьеру – озеру Байкал. Вдоль его южного побережья железная дорога изобиловала чередой длинных мостов и туннелей, легко защищаемых и так же легко блокируемых, если защита становилась невозможной. Прежде чем у чехов в Центральной Сибири появилась хоть какая-то надежда открыть путь на Владивосток, нужно было взять Иркутск и преодолеть байкальский барьер. Наступление на Иркутск началось 21 июня; город был оккупирован 11 июля. Прошло еще несколько недель, прежде чем вся линия вдоль байкальского участка оказалась в руках чехов. Лишь 31 августа они встретились в Читинской области с другими подразделениями из группы, достигшей Владивостока еще до восстания.

Таким образом, в течение июня – августа основная военная задача чехов заключалась в объединении разрозненных подразделений корпуса. В течение этих недель все их усилия должны были быть направлены прежде всего именно на решение этой задачи, а не на общее движение на восток, даже если бы никогда не возникал вопрос об отказе от того, чтобы попасть во Францию. В частности, в июне ни о каком общем движении на восток в районе Урала и Средней Сибири не могло быть и речи, поскольку группа Чечека еще не установила контакта с Западом и было бы немыслимо, чтобы остальные их бросили. Таким образом, в течение всего этого периода корпус должен был оставаться в районе между Самарой и Иркутском, а некоторые самые тяжелые и трудные военные операции против большевистских сил пришлись на Урал и Поволжье.

Но на протяжении всего этого периода чехи все чаще сталкивались с предложением, что им вообще не стоит упорствовать в своем окончательном намерении идти на Владивосток, а следует принять ситуацию, в которую их уже вовлекли, и даже после воссоединения корпуса направлять свои основные усилия на борьбу с большевиками. Искать какой-либо отдельный источник этого предложения бесполезно. Оно возникло – если верить многочисленным свидетельствам – в тысяче умов одновременно и исходило и от белых (в подавляющем большинстве), и от некоторых союзников, и от самих чехов. Часть последних, возглавляемая генералом Гайдой, страстно желала принять участие в свержении советской власти и, таким образом, уже была предрасположена отказаться от идеи переезда во Францию. В кругах союзников, как мы вскоре увидим, известие о восстании решительно склонило чашу весов в пользу тех, кто жаждал интервенции. В умах официальных лиц альянса сразу же возникли всевозможные схемы объединения уже доказанной боевой мощи чехов с силами союзников, вмешательство которых теперь ожидалось в ближайшее время. Что же касается белых, то причины, по которым они пытались убедить чехов отказаться от продвижения на восток, а вместо этого продолжать военные действия против большевиков в Поволжье и на Урале, слишком очевидны. Каковы бы ни были надежды на консолидацию своей власти в более отдаленном будущем, было совершенно очевидно, что, если чехи покинут этот район, перспективы белых выстоять против большевиков окажутся, мягко говоря, нерадужными.

Следует отметить, что существовало несколько причин, по которым предложения о сохранении Чешского корпуса в России понравились даже тем чехам, которые не разделяли энтузиазма Гайды в отношении антибольшевистского дела. Во-первых, очень многие из них твердо верили, что большевики, стремясь разоружить корпус, действовали по приказу немцев и происходящее представляло собой лишь первый шаг в попытке немцев захватить Сибирь[124]. Им не хотелось отдавать сибирскую территорию реальному и неоспоримому врагу.

Многие из них были убеждены, что за вооружением военнопленных-интернационалистов стоят правительства Германии и Австрии[125]. Соответственно, они считали, что, удерживая Сибирь от большевиков, они фактически оказывают важную услугу делу союзников. Кроме того, как отмечалось выше, немалую роль здесь играло и чувство ответственности перед белогвардейцами, помогавшими чехам в восстании. Они не хотели бросать белых соратников, еще не успевших организовать серьезную вооруженную силу, на расправу мстительным большевикам. Наконец, чехи прекрасно понимали, что правительства союзников не предприняли никакой практической подготовки к их дальнейшему выводу из Владивостока, даже если бы они туда и добрались. Чехи, доехавшие до Владивостока в начале мая, все еще находились в городе и понятия не имели, когда их эвакуируют (если эвакуируют вообще)[126].

По изложенным причинам и наряду с тем фактом, что в эти первые недели после начала военных действий чехи все равно не могли продолжать двигаться на восток, предположение, что чехи направят свои усилия против большевиков на Урале и в Поволжье, а не будут упорствовать в своем намерении покинуть Россию через Дальний Восток, сразу попало в поле зрения.

Однако вплоть до второй половины июня давление в этом направлении (хотя оно и было многочисленным и убедительным) еще ни разу не исходило от авторитетной союзнической стороны. В целом было понятно, что в конечном счете именно позиция союзников станет решающим фактором при принятии решения. Таким образом, большое значение было придано двум сообщениям, направленным чешскому командованию во второй половине июня, – одно от американского консула Девитта К. Пула в Москве, другое от посла Нуланса в Вологде. Оба послания призывали чехов не пытаться продвигаться на восток, а, оставаясь в местах дислокации, направить военные усилия против большевиков.

Послание Пула, отправленное из Москвы 18 июня и адресованное американскому вице-консулу в Самаре, гласило следующее: «Вы можете конфиденциально проинформировать чехословацких лидеров, что с политической точки зрения союзники будут рады сохранять свои нынешние позиции. С другой стороны, им не следует препятствовать в удовлетворении военных потребностей текущей ситуации. Желательно, чтобы они, во-первых, обеспечили контроль над Транссибирской магистралью, во-вторых, если это одновременно предполагается возможным, сохранили контроль над территорией, где занимают сейчас доминирующие позиции. Сообщите французскому представителю, что генеральный консул Франции присоединяется к этим инструкциям».

В послании Нуланса, отправленном (очевидно) примерно в то же время Гуине, находившемуся тогда в Челябинске, говорилось: «Французский посол сообщает майору Гуине, что он может поблагодарить чехословаков за их действия от имени всех союзников, решивших вмешаться в конце июня. Чешский корпус и французская миссия образуют авангард союзной армии. Ожидайте рекомендаций, касающихся политических и военных аспектов в отношении оккупации и организации»[127].

Ввиду очевидной важности этих сообщений для решений и диспозиций чешского командования и их своеобразной хронологической связи с окончательным решением Вильсона относительно интервенции становится необходимым немного забежать вперед и исследовать любопытные процессы, породившие два приведенных документа, особенно отправленный Пулом.

Глава 13

Консул Пул и будущее чехов

Со смертью Саммерса и отъездом Робинса контакты между советским правительством и американским представительством в Москве приобрели новую атмосферу. Саммерс, как он сам откровенно признавался, был слишком бескомпромиссен в своем отвращении к коммунистам, чтобы обеспечить подходящую среду для обсуждения тех практических проблем, которые в несовершенном мире приходится обсуждать даже между идеологическими противниками. Робинс, с другой стороны, был слишком очарован своими советскими коллегами и весьма драматично оценивал свои собственные отношения с ними, чтобы быть эффективным межправительственным посредником. Теперь оба этих человека отсутствовали.

Консул Девитт К. Пул, взявший на себя обязанности Саммерса, был молод, энергичен, жизнерадостен и симпатичен. Ему удалось остаться в стороне от подозрений и противоречий, которые сотрясали американское сообщество в предыдущие месяцы и закончились так трагически. С преемником Робинса, Алленом Уордвеллом, а также с американскими военными офицерами в Москве Пул хорошо ладил. Теперь в американском лагере царило единство. Прежде всего, и Пул, и Уордвелл, более молодые и более приспособленные к новой эпохе, чем люди, жившие до них, вскоре развили в себе ту особую жесткость – сочетание юмора, скептицизма, прямолинейности, терпения, доминирующего отчаяния и подавленной надежды, наиболее полезной для тех, кому приходится задействовать общение между крупными политическими образованиями, теоретически желающими стать свидетелями окончательного уничтожения друг друга, но тем не менее обязанными общаться по текущим проблемам мирового масштаба.

Для Фрэнсиса новый статус Пула в Москве во многих отношениях принес облегчение. Между двумя мужчинами сразу же установились отношения более сердечные и менее конфронтационные, чем те, которые были между послом и Саммерсом или Робинсом. Для человека, имеющего темперамент Фрэнсиса, Саммерс казался слишком прямолинейным, а Робинс – слишком большим идеалистом. Фрэнсис, с его более приземленной натурой и менее взволнованной совестью, чувствовал смутную неловкость в присутствии обоих. Пул, конечно, не был ни негодяем, ни циником, но обладал светскостью, чувством юмора и относился к Фрэнсису с должным почтением. В его жизнерадостном скептицизме по отношению к человеческой природе и в легком принятии политических реалий присутствовало нечто такое, что заставляло Фрэнсиса чувствовать себя непринужденно. В обществе консула посол испытывал то особое чувство защищенности, которое испытывают грешники в присутствии других людей, которые тоже согрешили.

С уходом Робинса Ленин и Троцкий с советской стороны выпали из поля зрения, за исключением редких случаев, когда речь шла о контактах с американцами. С этого времени более важные переговоры с американскими представителями в Москве вел Чичерин, сменивший Троцкого на посту министра иностранных дел в марте. Карахан, в то время младший сотрудник Министерства иностранных дел, армянин, ранее работавший в дальневосточном отделении партийной организации и входивший в состав делегации, которая в конце концов подписала немецкие условия в Брест-Литовске, номинально выполнял функции помощника Чичерина (более вероятно, что его реальная должность была «комиссарской» – эдаким «партийным глазом» за деятельностью Чичерина). Время от времени Карахан проводил дискуссии с американскими официальными лицами и другими союзниками или, по крайней мере, принимал в них участие. Вознесенский, номинально возглавлявший Дальневосточный отдел Наркомата иностранных дел, использовался для поддержания контактов с Фрэнсисом и другими дипломатическими представителями и с этой целью нанес, как минимум, один визит в Вологду.

Чичерин[128] стал предметом стольких превосходных политических портретов, написанных людьми, его знавшими, что кажется трудным добавить. В любом случае он являлся яркой личностью, и истинный колорит событий мая – августа 1918 года, касающихся советско-американских отношений, был бы частично утрачен, если опустить его образ как человека.

Благородный по происхождению и получивший превосходное образование, Чичерин мог бы служить примером той разновидности глубокого идеализма, состоящей из чувства социальной вины, наложенного на глубокую преданность философской дедукции, которая время от времени проявлялась у представителей русского высшего класса девятнадцатого века и заставляла людей либо творить, подобно Толстому, либо предаться экстремизму революционного движения (либо и то и другое вместе). Сын землевладельца и дипломата, Чичерин получил отличное университетское образование и некоторое время работал в царском Министерстве иностранных дел архивариусом, а заодно и историком-исследователем. Затем он вернулся к частной жизни, стал социалистом и присоединился к западноевропейским эмигрантам. В Лондоне он был арестован англичанами, а в январе 1918 года репатриирован в Россию в соответствии с условиями довольно мучительной сделки между англичанами и большевиками по урегулированию различных трудностей, возникших в отношении дипкурьеров и других задержанных во время революции лиц. Ранее Чичерин был связан с меньшевистским крылом Российской социал-демократической партии, но, оказавшись в России, примкнул к большевикам. Учитывая его образовательный уровень, знание мира и знакомство с дипломатическими формальностями, он сразу же был принят в Министерство иностранных дел и вскоре получил пост наркома. За эту работу его ценили как техника-знатока, а вот его голос в советском правительстве как члена партии имел второстепенное значение.

Многие из тех, кто имел дело с Чичериным на посту наркома иностранных дел, оставили отзывы о его эксцентричной и незабываемой личности: в его кабинете, деталях одежды и рабочих привычках царил гигантский беспорядок. Современники Чичерина всегда отмечали его близорукость, слабое здоровье, ипохондрию, отвращение к дневному свету и свежему воздуху, безграничную педантичность, безмерную любовь к музыке вообще и к Моцарту в частности. Эстет и книжный червь, ставший революционером, воодушевленный верой, близкой к отчаянию, день и ночь трудящийся в поте лица, чтобы проводить лихорадочную дипломатию молодого революционного государства, Чичерин был одной из самых привлекательных и трагических фигур раннего большевизма.

Луис Фишер в автобиографии дал увлекательную картину личности Чичерина такой, какой он наблюдал ее в течение нескольких лет. Что касается его внешнего вида весной 1918 года, то мы можем положиться на талант Локкарта к яркому описанию: «…Он был одет в отвратительный желто-коричневый твидовый костюм, который привез из Англии, и за шесть месяцев нашего почти ежедневного общения я ни разу не видел его ни в каком другом. Со своей бородой и волосами песочного цвета в этом костюме он был похож на одну из тех гротескных фигур, которые дети лепят на морском берегу. Только его глаза, маленькие и с красными ободками, как у хорька, подавали какие-то признаки жизни. Его узкие плечи были согнуты от долгого труда за письменным столом. Среди группы мужчин, которые работали по шестнадцать часов из двадцати четырех, он был самый неутомимый и неумолимый в своем внимании к исполнению собственных обязанностей…»

Чичерин был глубоко искренним социалистом, но его взгляды, как и взгляды большинства русских социалистов того времени, ориентировались прежде всего на российское и западноевропейское сообщества, со многими видными представителями которых он был знаком лично. По причинам как социальной идеологии, так и национального чувства, основанного на более раннем опыте, Чичерин с недоверием относился к британцам. Соединенные Штаты, которые он никогда не посещал, лишь смутно маячили (наполовину с надеждой, наполовину с сомнением) в его поле зрения: Чичерин просто не знал, как к ним относиться, – он не был уверен, был ли это враг или друг. В целом американцы ему нравились, по крайней мере, он был готов отнестись к ним с доверием. Более того, в целом Чичерин был не предубежден к Америке в гораздо большей степени, чем более влиятельные члены большевистской иерархии. Нельзя отделаться от ощущения, что с Чичериным, по крайней мере с американской точки зрения, все могло бы быть в конечном счете «обговорено» до такой степени, что его убеждения и убеждения ответственных американцев могли бы быть если не примирены, то, по крайней мере, приведены под крышу взаимной терпимости и уважения. С Лениным и Троцким это было бы гораздо сложнее, со Сталиным – невозможно.

Новая эра не заставила себя долго ждать. 14 мая, в день отъезда Робинса, Пул в сопровождении коммерческого атташе мистера Чапина Хантингтона[129] и мистера Джона Лерса[130] нанес визит вежливости Чичерину и имел с ним сердечную беседу. Пул объяснил, что Фрэнсис хотел, чтобы Генеральное консульство отныне было каналом связи между американским посольством и советскими властями. Была принята договоренность о проведении регулярных встреч раз в две недели.

В некотором смысле улучшение атмосферы принесло немедленные практические результаты. В начале мая советское правительство ввело запрет на шифрованную переписку в представительствах союзников, вероятно, в результате их раздражения провокационными заявлениями Нуланса, но теперь это правило отменили. Пул позвонил Чичерину 23 мая и выразил признательность за снятие запрета. Нарком, в свою очередь, признал, что весь эпизод оказался «глупым и неудачным»[131]. Далее беседа перетекла к более важным вопросам. В частности, Чичерин зачитал Пулу депешу корреспондента Петроградского телеграфного агентства в Вашингтоне, в которой указывалось, что в Соединенных Штатах растет мнение в пользу интервенции. По словам наркома, это вызывало крайнюю тревогу.

Пул ответил, сначала зачитав ему текст телеграммы, которую Госдепартамент отправил Фрэнсису (еп clair, открытым текстом, так как это происходило в период перерыва шифрованной связи). В этом сообщении ведомство, ссылаясь на протест Москвы по поводу поведения американского консула во Владивостоке, отрицало, что американские представители оказывали содействие какому-либо антисоветскому движению. Говорилось, что дружественные намерения Соединенных Штатов по отношению к России были ясно изложены в речи президента из четырнадцати пунктов и они не будут изменены «до тех пор, пока Россия добровольно не примет автократическое господство Центральных держав»[132].

В дополнение Пул заметил Чичерину, что «…он должен иметь в виду отношение рядового гражданина Соединенных Штатов, который считает, что война затянулась из-за событий в России, что из-за этого погибнет еще много американцев, что война может быть даже проиграна и тем самым серьезно замедлится развитие всех либеральных идей и институтов в результате распада России. Учитывая это, было бы неудивительно, если бы в Соединенных Штатах росло чувство, требующее более активной политики в России…».

Пул продолжал, что у всех либеральных и продвинутых людей может быть только одна цель: поражение Германии. Если бы союзники были готовы предпринять военные операции в России, русский народ должен был бы приветствовать это «как свидетельство дружбы союзников, помогающих им сбросить немецкое иго». Чичерин возразил, сказав, что сомневается в том, что каких-либо сил, отправленных по Транссибирской магистрали, будет достаточно для серьезного смущения немцев, и подобная акция только даст Германии повод «сожрать то, что осталось от России», и большевики потребовали бы вмешательства. Это, ответил Пул, может быть слишком поздно – Америка не стремилась вмешиваться; она сделала бы это только при настоятельной военной необходимости, которой могло бы и не возникнуть.

В конце концов, Чичерин резюмировал политику большевиков (слова принадлежат Пулу) как направленную «…на поддержание равновесия и равноправных контактов с союзниками и с немцами, как коммерческих, так и политических, и на откладывание до последнего возможного момента любых активных военных операций».

Эта дискуссия, дружеская, но откровенная во всем, представляла собой новый поворот в советско-американских отношениях. Никто с американской стороны никогда раньше так не разговаривал с советскими лидерами. Фрэнсис и Саммерс не сделали этого, потому что, за редкими и незначительными исключениями, они вообще не общались с советскими лидерами. Робинс не сделал этого, потому что его симпатии были слишком глубоко связаны с личностями тех, с кем он разговаривал. Пул, добросовестно повторяя реплику президентской речи из четырнадцати пунктов, несомненно, воспроизводил те же двусмысленности, которые были характерны для этого обращения, но, во всяком случае, он говорил именно то, что предполагало его правительство (это был его долг и самое полезное, что он мог сделать). Впервые за краткую, но насыщенную историю запутанных отношений советский чиновник, достаточно скромный и разумный, получил правдивое изложение американских взглядов от американца, который, хотя и выступал без инструкций, был достаточно квалифицирован, чтобы выступать от имени своего правительства. Можно сказать, это была первая настоящая политическая дискуссия между двумя правительствами.

Если бы американская позиция в вопросе вмешательства оставалась такой, какой была до этого момента, – другими словами, если бы было возможно переждать очень немногие оставшиеся месяцы мировой войны, не приступая к отправке каких-либо американских войск в Россию, весь последующий ход событий был бы совершенно иным, а советско-американские отношения могли бы существенно измениться. Обмен мнениями между Пулом и Чичериным мог бы перерасти в упорядоченный процесс общения между правительствами двух стран. Своеобразное положение Генконсульства в Москве, возможно, почти незаметно эволюционировало в положение дипломатической миссии при некотором признании де-факто. Прежде всего, длинная серия прямых и откровенных дискуссий, проведенных людьми, готовыми отделять личные чувства от полезной функции, которую они выполняли, и пользующимися некоторой долей отстраненности по отношению к правительствам, которые они представляли, действительно могла бы – с течением времени – вынудить оба этих правительства к несколько более реалистичному пониманию ментального мира и проблем другого человека.

К сожалению, всему этому не суждено было сбыться. Дата разговора Пула с Чичериным – 23 мая 1918 года – была назначена уже за две минуты до полуночи в связи с ухудшением ситуации как между союзниками, так и советским правительством. Чешское восстание, произошедшее тремя днями позже, стало бы решающим моментом, после которого даже те немногие люди, которые все еще надеялись остановить волну конфликта, оказались бы в проигрыше. Начиная с 26 мая никакие разговоры между американскими и советскими представителями не могли сделать большего, чем лишь смягчить наихудшие последствия потока событий, в который оказались втянуты обе стороны.

Позиция Брюса Локкарта была глубоко поколеблена еще до чешского восстания неудачей Робинса, растущим влиянием Нуланса в лагере союзников и последствиями присутствия и деятельности Мирбаха в Москве – последнее только усиливало подозрения правительств союзников. С момента ухода Робинса Локкарт знал, что его игра проиграна. В конце мая вместе со старшими офицерами французской военной миссии в Москве он отправился в Вологду для переговоров с Нулансом и Фрэнсисом. Следует иметь в виду, что временный поверенный в делах Великобритании Ф.О. Линдли еще не вернулся в Вологду. Таким образом, в России не было британского представителя крупного дипломатического ранга, и эта ситуация ставила Локкарта в несколько невыгодное положение по отношению к французам и американцам.

К этому времени в Вологде уже царила сильно проинтервенционистская атмосфера. Фрэнсис, как мы уже видели, в начале мая поменял свою точку зрения на этот счет. 14-го числа Нуланс отправил телеграмму своему правительству, настоятельно призывая к вмешательству. Итальянец послал аналогичные рекомендации. Таким образом, Локкарт столкнулся с единым фронтом сплотившихся союзников.

Приехав в Вологду 28 мая, Локкарт в тот же вечер поужинал в клубе вместе с Фрэнсисом. Об этом событии единственной политической записью в его дневнике было то, что «старина Фрэнсис не отличит левого социал-революционера от картошки». Тем не менее британец нашел американского посла очаровательным хозяином, а вечер – не только поучительным, но и забавным. Как только ужин закончился, вспоминал он позже, «…Фрэнсис начал ерзать, как ребенок, который хочет вернуться к своим игрушкам. Его погремушкой, однако, была колода карт, и они были извлечены без потери времени. Старый джентльмен не был ребенком в покере. Мы играли допоздна, и, как обычно бывает, когда я играю с американцами, он забрал мои деньги».

На следующий день Локкарт пообедал с Нулансом и получил то, что на более позднем жаргоне назвали бы «полным лечением». На этот поздний срок мнения двух мужчин разделились только по одному серьезному вопросу: следует ли проводить интервенцию даже в отсутствие согласия большевиков. Настаивая на том, что так и должно быть, Нуланс сделал все возможное. Он рассказал о критической ситуации на Западном фронте и подготовил тревожные сообщения во французский Генштаб, настаивая на «необходимости какой-либо диверсии в России, которая помешала бы немцам перебросить больше войск с Востока». При этом французский посол утверждал о невозможности ожидания сомнительного согласия большевиков, которое могло прийти слишком поздно, а могло и вообще не прийти.

В конце концов Локкарт капитулировал: он понял, что спорить дальше бесполезно, и составил, по-видимому, в тот же день телеграмму в Лондон, впервые присоединившись к общему призыву к вмешательству, независимо от позиции большевиков.

Позже в тот же день в кабинете Фрэнсиса состоялась встреча трех послов и официальных лиц из Москвы. Поскольку Локкарта включили в строй, это было приятное и гармоничное событие. Большие двойные окна, не запертые после долгой зимы, теперь были распахнуты настежь. Яркое весеннее солнце освещало маленький садик, распускающиеся кусты сирени, высокий дощатый забор, а за ним мощеную улицу, уже ставшую пыльной с приходом лета. Ситуация обсуждалась вдоль и поперек. Нуланс подчеркнул важность рекомендаций группы ввиду предстоящего заседания Высшего военного совета в Париже, на котором, по его мнению, будет принято решение об интервенции. Разногласий было немного, тем более что Локкарт продемонстрировал отправленную им телеграмму. Другие послы предложили Фрэнсису присоединиться к совместной телеграмме, в которой вновь призывали к вмешательству на севере, однако посол ответил, что предпочитает передавать телеграммы отдельно.

Не остался в стороне и чешский вопрос: только что получили первые сообщения о дальнейших разногласиях между чехами и большевиками, однако пока не было известно, было ли это всеобщим восстанием или просто очередной серией инцидентов, подобных челябинскому. Наконец, было решено, что пропуск чехов во Владивосток следует решительно ускорить, при этом Нуланс и Фрэнсис настаивали, что от них не следует требовать разоружения. Встреча завершилась в общем согласии и хорошем настроении. В конце концов, союзническое сообщество в России, по крайней мере, было едино в своих взглядах на интервенцию.

В то время как все описанное происходило в Вологде, в Вашингтоне шла заключительная фаза процесса, благодаря которому правительство Соединенных Штатов во время Первой мировой войны перешло от первоначальной позиции сдержанности по отношению к национальным устремлениям подвластных народов Австро-Венгерской империи к позиции прямой поддержки ее распада. Следствием этого стало направление Госдепартаментом 29 мая следующей циркулярной телеграммы ряду дипломатических представительств, включая Вологду: «Государственный секретарь желает объявить, что правительство Соединенных Штатов с большим интересом следило за ходом конгресса угнетенных рас Австро-Венгрии, который состоялся в Риме в апреле, и что национальные стремления чехословаков и югославов к свободе пользуются искренним сочувствием».

Получив эту телеграмму 31 мая, Фрэнсис переправил ее Пулу, поручив неофициально проинформировать Чичерина. «Поскольку эти войска [то есть Чешский корпус], – добавил Пул наркому, – очень расположены сражаться против Германии, наши симпатии находятся на их стороне, поэтому в любом споре, который может возникнуть, мы благосклонно отнесемся к чехам».

Ни Фрэнсис, ни Пул не имели полномочий предпринимать подобных шагов, но, находясь почти в полном неведении о позиции Вашингтона, они сочли необходимым использовать свою осмотрительность для продвижения военных интересов союзников (по крайней мере так, как они их понимали). Фрэнсис знал, что союзники хотели как можно быстрее перебросить чехов на Западный фронт, и, очевидно, полагал, что, если бы советское правительство знало об американской поддержке политической независимости Чехословакии, престиж Чешского корпуса как союзной силы возрос в глазах большевиков, а шансы на прохождение корпуса через Сибирь непременно повысились бы. Что же касается Пула, то после длительных переговоров с Локкартом и генералом Лаверном после их возвращения из Вологды он выяснил их единодушие, достигнутое в вопросе интервенции. У него сложилось впечатление – уже сложившееся во французских и британских кругах, – что интервенция в Сибирь неизбежна и произойдет в ближайшем будущем. Генконсул был глубоко убежден во вмешательстве, однако не имел ни малейшего представления о деталях планов союзников, Пул, естественно, начал задаваться вопросом, не захотят ли правительства союзников тем или иным образом использовать Чешский корпус в Сибири. Эта возможность, на которую намекали первые сообщения о восстании, только что достигшие Москвы, теперь начала серьезно обсуждаться среди представителей союзников, хотя Пул и был серьезно обеспокоен мнением, что если чехи не получат гарантий поддержки, то, вероятно, будут вынуждены капитулировать. Никто в лагере стран альянса не предвидел той легкости, с которой чехи захватят железнодорожную линию, или того первоначального подъема, который проявят русские белые в поддержке действий корпуса.

Пул передал эти опасения Фрэнсису. Впервые осознав, что конфликт между чехами и коммунистами имеет серьезные масштабы, они встревожились перспективой поражения и разоружения чехов. Время было на исходе. Понимая, что попытка получить инструкции из Вашингтона вряд ли приведет к быстрым и удовлетворительным результатам, посол решил действовать под свою личную ответственность. 3 июня он телеграфировал Пулу, чтобы тот проинформировал советское правительство о том, что, если оно сурово обойдется с чехами и разоружит их, союзники будут рассматривать это «как инспирированное Германией действие, безусловно враждебное по отношению к союзникам».

В письме своему сыну Перри, написанном на следующий день, Фрэнсис описал предпринятые им действия: «…У меня нет никаких инструкций или полномочий из Вашингтона поощрять этих людей к неподчинению приказам советского правительства, за исключением выражения сочувствия чехословакам, разосланного Госдепартаментом. Однако я рисковал и раньше, так что еще один маленький шанс вряд ли мне повредит».

На самом деле Госдепартамент пребывал в состоянии шока, узнав об инициативе Фрэнсиса. Несколько дней спустя (10 июня) он сделал ему выговор, предупредив, что любые инструкции «должны, насколько это практически возможно, касаться вопросов, затрагивающих американские интересы». Раздосадованный посол не мог не объявить Департаменту в телеграфном ответе, что, по его мнению, Соединенные Штаты весьма определенно заинтересованы судьбой чехов.

Тем временем другие главы миссий в Вологде, вдохновленные инициативой Фрэнсиса, направили аналогичные инструкции своим представителям в Москве, но свой главный демарш Пул предпринял 4 июня. Для начала он передал послание Фрэнсиса, находясь в одиночестве, и в тот же день сопровождал представителей союзников в совместном визите, чтобы подчеркнуть солидарность[133]. Об этой встрече достаточно подробно рассказал Локкарт. Всех четырех представителей приняли не в переполненном кабинете Чичерина, а в большой пустой комнате с единственным письменным столом. Посетители пристроились на деревянных стульях по одну сторону стола, а Чичерин и Карахан, задававшиеся вопросом, чем вызвано такое вторжение, – по другую. Генеральный консул Франции первым выступил от имени союзной стороны. Он объяснил статус Чешского корпуса глазами французов и повторил знакомый перечень жалоб на обращение с ним в руках советской власти. Он высказал распространенное среди союзников подозрение, что трудности, возникшие на пути чехов, инспирированы Германией, живо отрицая, что чехи были замешаны в какой-либо контрреволюционной деятельности. Если они теперь поддерживали контрреволюционеров в Ново-Николаевске, то это, по его словам, было вызвано их сильным раздражением по отношению к советским властям и необходимостью прикрывать отступление через Сибирь. Эти утверждения подтвердил и Локкарт, указав, что чехи были кем угодно, только не контрреволюционерами по своим настроениям и, напротив, в подавляющем большинстве симпатизировали русской революции. Локкарт повторил ранее сделанное Пулом утверждение, что любая попытка помешать продвижению Чешского корпуса или подвергнуть его полному разоружению будет расценена союзниками как враждебный акт.

Чичерин и Карахан, отчаянно озабоченные как раз в тот момент тем, чтобы избежать любых конфликтов с союзниками, которые могли бы спровоцировать или ускорить интервенцию, слушали в мрачном молчании. Локкарт вспоминает в своих мемуарах, что Чичерин, «…больше, чем когда-либо, похожий на утонувшую крысу, уставился на нас печальными глазами. Карахан тоже казался сбитым с толку».

В конце концов Чичерин обязался просто довести эти заявления до сведения своего правительства и позднее сообщить представителям союзников, будет ли какой-либо ответ.

Сообщая Фрэнсису об обмене мнениями с Чичериным, Пул выразил (5 июня) некоторую обеспокоенность бесцеремонностью французов и итальянцев в изложении их доводов. Он, Локкарт и Риггс были согласны, «…что ввиду того факта, что решение о вмешательстве, по-видимому, еще не принято и в любом случае не может быть подготовлено в течение нескольких недель, нам следует придерживаться более умеренного курса, стремясь сохранить чехословаков доступными для возможного последующего использования и в то же время избегая чего-либо похожего на определенный и окончательный вопрос с Советами…».

Ответ Чичерина Пулу был сделан 12 июня. По-видимому, идентичные получили и другие представители. Чичерин отрицал, что меры, принятые против чехословаков, носили антисоюзнический характер, обвинял чехов в последовавших первоначальных осложнениях и утверждал, что советское правительство было вынуждено в связи с «прямым контрреволюционным вооруженным восстанием» чехов «принять курс на жесткое вооруженное подавление повстанцев». «Чехи действовали повсюду, – писал Чичерин, – в союзе с белогвардейцами и русскими контрреволюционными офицерами. В некоторых местах среди них есть и французские». Наркомат иностранных дел был уверен, что союзные правительства не могут воспринять разоружение чешских отрядов как недружественный акт, и надеялся, что, напротив, они выразят свое неодобрение этому явному вмешательству во внутренние дела России.

В эти же дни Пул общался с представителями влиятельных российских кооперативных организаций. Напомним, что кооперативное движение было особенно сильно по всей Сибири; что оно было тесно связано с эсерами, занимавшими видное место в правительстве Дербера, и что его лидеры имели обширные отношения с чешскими войсками. Лидеры кооперативов почти всегда были сторонниками союзников и на протяжении всего этого периода поддерживали довольно тесную связь с их официальными лицами. К этому времени Государственный департамент осознал склонности этой группы и заинтересовался возможностями, которые она представляла в качестве канала для американской помощи. 5 июня советник Полк телеграфировал Пулу с просьбой выяснить точку зрения Союза сибирских кооперативных обществ и московских кооперативных обществ относительно того, как можно поддерживать сопротивление Германии. 12 июня Пул ответил телеграммой, содержащей заявление Александра Биркенхайма, члена Всероссийского союза кооперативов, что обе труппы поддерживают антигерманское движение. Заявление началось с подчеркивания неполитического характера этих организаций. Прямая военная помощь союзников была, как говорил Биркенхайм, единственным средством остановить наступление немцев на Сибирь. Кроме того, кооперативы активно выступали против односторонних действий Японии. Заявление уделяло отдельное внимание тому факту, что решающее значение здесь принимает скорость действий. Другими словами, вмешательство союзников было бы желательным. Этот запрос Департамента и ответ на него лишний раз убедили не только в том, что вопрос об интервенции очень близок к решению, но действия, которые следует предпринять в Сибири, вероятно, будут основаны на шагах эсеров и чехов, теперь с ними тесно связанных.

Тем временем, пока еще без ведома американских представителей в России, судьба чехов стала предметом возобновившегося обсуждения в Париже и Лондоне.

Шестое заседание Высшего военного совета должно было начаться в Версале 1 июня. Было решено, что на этот раз ему должны предшествовать политические дискуссии между французским и британским правительствами. Предварительные обсуждения состоялись в Лондоне 26–28 мая. Среди участников с британской стороны присутствовали Ллойд Джордж, Бальфур, лорд Роберт Сесил и генерал (впоследствии фельдмаршал) Вильсон; с французской – министр иностранных дел Пишон, посол Поль Камбон и ряд военных представителей. У нас нет прямых сведений о результатах этой конференции. Бенеш пишет в своих мемуарах, что решения «…по вопросу о нашей армии резолюции Аббевильской конференции должны были в принципе соблюдаться, то есть наши войска должны были быть как можно скорее переброшены из России на Западный фронт, в то время как на Дальнем Востоке союзники должны предпринять решительные действия, <…> Разделяйте с ними общее дело и сотрудничайте с ними по мере необходимости. Перевозка должна была осуществляться частично через Владивосток и Америку, частично через Архангельск. В случае необходимости часть армии останется в России, чтобы удерживать базу в Архангельске. Эти вопросы должны были обсуждаться на предстоящем заседании Высшего военного совета в Версале».

О ходе обсуждений на заседании Высшего военного совета у нас есть более подробная информация. Обсуждения, касающиеся России, состоялись 3 июня. Им предшествовали обсуждения постоянных военных представителей, которые обратились к проблеме северных портов и подготовили совместную записку № 31 по этому вопросу (которую также подписал и Блисс). В этом документе военные представители заявили, что есть надежда на способность сербских и чешских подразделений в России выполнить необходимую работу по оккупации северных портов «без переброски каких-либо значительных экспедиционных сил». Сербские и чешские подразделения ни в коем случае не могли быть немедленно отправлены конвоем во Францию. По этим причинам постоянные военные представители сочли, что следует добиваться согласия чехов «на сохранение части их сил в этих регионах». В записке рекомендовалось обратиться с соответствующим запросом к Чехословацкому национальному совету, попросив его… «одобрить принцип сохранения в этих регионах в течение необходимого времени некоторых чешских подразделений, при том понимании, что количество этих подразделений будет сокращено до необходимого минимума, а остальные будут направлены во Францию, как было согласовано ранее».

Далее было рекомендовано, чтобы в дополнение к чехам в российские арктические порты были направлены: а) «несколько английских, французских, американских или итальянских батальонов, всего от четырех до шести»; б) офицеры и специалисты для подготовки чешских войск; в) материалы и припасы[134]. На пленарном заседании Высшего военного совета в тот же день, 3 июня, эти рекомендации военных представителей, касающиеся северных портов и той части Чешского корпуса, которую государственные деятели союзников все еще ошибочно считали находящейся на пути к этим портам (если уже не там), были безоговорочно одобрены высшими государственными лицами. По этому же случаю было продолжено обсуждение судьбы тех других чехов, которые, по планам союзных канцелярий, должны были продолжить путь через Сибирь. Англичане, получившие сообщения (для которых, по-видимому, не было никаких подтверждений) о том, что немецкие войска вот-вот поднимутся по Волге и вторгнутся в сельскохозяйственные районы в Западной и Центральной Сибири, были обеспокоены тем, что чехи к востоку от Урала (кроме тех, которые, как предполагалось, уже были на пути в Архангельск) должны были удерживаться там, где для защиты защищать этого района от немцев. Клемансо, как всегда больше интересовавшийся Западным фронтом, по-прежнему выступал за переброску этой части корпуса в Западную Европу. Последовало безрезультатное и поспешное обсуждение. В конце концов было решено, поскольку другие корабли союзников были недоступны, попросить японцев предоставить корабли для вывоза как можно большего числа чехов. В частности, японцев должны были попросить перенаправить для этой цели определенные транспортные средства, которые их просили предоставить ранее для вывоза немецких граждан из Китая в Австралию и дальнейшего интернирования.

Следует отметить, что этих немцев было не очень много, то есть и число транспортных средств, предоставляемых японцами, должно было быть невелико. Можно было ожидать, что в случае переброски во Владивосток будет выведена лишь небольшая часть Чешского корпуса – биограф мистера Бальфура упоминал 5000 человек.

Таким образом, результатом заседания Высшего военного совета (касающегося чехов в Сибири) стал один из тех любопытных и неэффективных компромиссов, к которым склонны занятые правительства: требовалось согласие Чехословацкого национального совета, по которому те чехи, которые, как считалось, следовали в Мурманск и Архангельск, были бы задержаны там для того, чтобы сотрудничать с «некоторыми английскими, французскими, американскими и итальянскими батальонами» в оккупации этих портов. Остальная часть корпуса должна была продолжить свой путь через Сибирь во Владивосток – теоретически для эвакуации во Францию. В то же время были приняты меры, которые в случае успеха (и даже это зависело от отношения японского правительства) привели бы к выводу лишь небольшой части сибирского контингента. Никаких других договоренностей предусмотрено не было. Из этого можно было сделать вывод, что остальным придется какое-то время оставаться в Сибири, хотя конкретно об этом не говорилось. Таким образом, обе стороны предположительно были удовлетворены[135].

Последствия этих встреч достигли Фрэнсиса и Пула в середине июня, вскоре после протеста представителей союзников в Москве. Поучительно (учитывая опасность неточностей в дипломатических процессах) наблюдать за манерой и фразеологией, в которой отчеты об этих дискуссиях союзников доходили до американских представителей в России.

Незадолго до 13 июня Фрэнсис получил от Нуланса информацию, что французское посольство в Вологде обладает сообщением из Парижа, «…что Военная конференция союзников в Париже согласилась на интервенцию, но, конечно, все держалось под секретом. Предполагалось высадить по нескольку батальонов американских, британских, французских и итальянских войск в Архангельске…». Фрэнсис сразу же переслал эту информацию Пулу в письме от 13 июня.

Во-вторых, 15 июня Фрэнсис узнал о другой телеграмме, полученной Нулансом от министра иностранных дел Франции, подтверждающей, что 3 июня в Париже состоялась Военная конференция, на которой было «решено» высадить британские, французские, итальянские и американские войска на севере. Фрэнсис телеграфировал об этом Пулу в тот же день, заявив: «…На Военной конференции в Париже, упомянутой в моем письме от 13 июня, конкретно упоминались чехословацкие войска в России и предусматривалось их удержание на данный момент…»

Давайте теперь обратим внимание на неточности, содержащиеся в этих сообщениях, полученных Пулом.

1. Заявление о том, что «Военная конференция союзников в Париже согласовала российское вмешательство», уже вводило в заблуждение. Нота постоянных военных представителей касалась только ситуации в северных портах – в одном из них морские пехотинцы союзников уже высадились на берег – и предусматривала только оккупацию этих портов союзниками. Шаг не выходил далеко за рамки уже существующей ситуации и, безусловно, отличался от полноценной всеобщей интервенции. Одобрение этой ноты не получило положительного отзыва Соединенных Штатов, следовательно, мы не можем говорить о полностью согласованном решении союзников.

2. Заявление о том, что часть чехов должна остаться в России «на данный момент», не проводило различия между теми, кто должен был отбыть через Владивосток, и теми, кто должен был отбыть через северные порты. Создавалось впечатление, что весь корпус должен был оставаться на своих позициях «на данный момент». Пул, зная (в отличие от канцелярий Парижа и Лондона), что из плана переброски части корпуса через северные порты ничего не вышло, мог заключить о неэффективности решения Высшего военного совета, поскольку оно относилось только к части корпуса, находящейся в Сибири. По сути, это является грубым искажением фактического решения, который, в конце концов, подтверждал лишь желательность «ускорить переброску чехословацких войск из Владивостока во Францию, как было согласовано в Аббевиле».

3. Решение о сохранении чехов в России было представлено как твердое и окончательное, хотя на самом же деле было решено не более чем заручиться одобрением Чехословацкого национального совета.

Точное место, где произошло это искажение, в доступной записи нам не известно. Весьма маловероятно, что МИД Франции не предоставил своему послу точный отчет о решениях Высшего военного совета. Представляется более естественным, что Фрэнсис, услышав все это устно от Нуланса, и притом через переводчика, получал очень неточное представление о том, что на самом деле слышал Нуланс из Парижа. В любом случае Пул мог принимать сообщения только за чистую монету, а означали они лишь одно: союзники наконец решили вмешаться и перед лицом этого решения хотели, чтобы на Урале и в Сибири чехи оставались примерно на тех позициях, которые в тот момент занимали.

По счастливой случайности в тот же день, когда второе французское донесение дошло до Пула, по какому-то каналу разведки союзников в Москве также была получена информация о том, что немцы планируют в качестве реакции на чешское восстание захватить Москву 21 июня. Этому отчету Пул был склонен придать некоторый вес.

Два дня спустя (17 июня) Пул получил от вице-консула Уильямса в Самаре сообщение чешских лидеров, переданное вице-консулу чешским командиром Чечеком. Это сообщение предназначалось для Фрэнсиса, но Уильямс, не имея прямой связи с послом, решил отправить его Пулу. По большому счету этот документ всего лишь подтверждал и без того известную позицию чехов о стремлении любой ценой добраться до Владивостока. Уильямс приложил к нему собственное заключение, основанное на личных наблюдениях: «…Чехам совершенно все равно, где сражаться. Если союзникам будет угодно, они с радостью останутся на нынешних позициях, создавая новый антигерманский фронт вдоль Волги. Однако при отсутствии других инструкций они возобновят движение на восток, как только отремонтируют железную дорогу, что должно произойти через несколько дней».

Это сообщение могло послужить только тому, чтобы убедить Пула, который не был осведомлен о действительном военном положении корпуса, что, если чехам немедленно не будут даны какие-либо указания союзников, они покинут нынешние позиции в районе Волги и Урала и продолжат путь на восток. В этом случае их «полезность» для будущих экспедиционных сил союзников будет утрачена.

Что оставалось делать генконсулу в свете этих различных сообщений? Война на Западе, как говорили повсюду, вступила решающую стадию. Союзники собирались вторгнуться в Сибирь, дабы восстановить Восточный фронт против немцев. В этом случае чехи могли бы стать весьма полезным подспорьем любому союзническому экспедиционному корпусу. Теперь у Пула было серьезное подтверждение, что союзники хотели, чтобы чехи оставались в Сибири именно с этой целью.

Тем не менее Уильямс предупредил, что, если чехи не получат каких-то немедленных указаний, они продолжат свой путь на восток. Факты свидетельствовали о том, что в течение нескольких дней сама Москва уже может быть оккупирована немцами, что приведет к неисчислимым последствиям для самого Пула, но время для консультаций с Вашингтоном отсутствовало, а любая попытка предварительных совещаний с посольством в Вологде могла привести лишь к потере дополнительных драгоценных дней (в любом случае Фрэнсис не поддерживал прямой связи с консулами в Сибири). Кроме того, у старого джентльмена вполне могут возникнуть сомнения и нерешительность, и он вообще запретит действовать. Более того, у Пула не было оснований предполагать, что чехи в Сибири обязательно узнают о позиции союзных правительств из какого-либо другого источника, кроме него самого. Если он, Пул, не передаст им сообщение немедленно, они могут вообще никогда не узнать об этом до того, как покинут Урал и Западную Сибирь, оставив эти районы открытыми для репрессий большевиков и военного проникновения немцев.

Именно в этих обстоятельствах Пул, проконсультировавшись с генеральным консулом Франции в Москве, отправил 18 июня свое послание вице-консулу Уильямсу в Самаре, поручив последнему конфиденциально проинформировать чехословацких лидеров о том, что союзники были бы рады с политической точки зрения, если бы они сохранили свои нынешние позиции. Он попросил Уильямса сообщить французскому офицеру связи, что генеральный консул Франции присоединяется к этой просьбе.

Примерно в то же время – возможно, днем раньше или около того – Нуланс отправил аналогичное сообщение французскому офицеру связи Гуине, находившемуся в то время в Челябинске. Оно, вне сомнения, было основано на тех же телеграммах из Парижа, которые были переданы Фрэнсису, а через него Пулу. Гуине получил его, по-видимому, 22-го числа.

Фрэнсис был поражен, но не огорчен, узнав 19 июня от Пула о предпринятом последнем шаге. Лично он сильно сочувствовал мотивам Пула и предпринятым им действиям. К этому времени он уже получил выговор от Департамента за более раннюю и значительно более мягкую инициативу, предпринятую им в чешском вопросе, поэтому прекрасно понимал, что Госдеп наверняка не одобрил бы поступок генконсула, если бы только о нем узнал. Но на этот раз, размышлял посол (как подозревают, со смешком), он сам не нес никакой ответственности, поскольку не санкционировал этот шаг и ничего не знал о нем заранее. «Я еще не телеграфировал в Департамент, – написал он Пулу 20 июня, – о просьбе, которую вы дали чехословакам. Надеюсь, они ничего о них и не скажут, но, если это произойдет или они каким-либо образом станут достоянием общественности, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас защитить. С моей точки зрения, вы сделали превосходный шаг, и, если бы я обладал подобными полномочиями, поверьте, я не смог бы их улучшить. Это сообщение написано не для того, чтобы вас побеспокоить, а лишь для вашего сведения».

Не может быть никаких сомнений в том, что сообщения Нуланса и Пула были восприняты чехами как авторитетные свидетельства обдуманного желания союзников в отношении дальнейших действий и побудили бы их отказаться от мысли отправиться на Западный фронт через Владивосток, связать свою судьбу с Россией и Белым движением. Но можно с уверенностью предположить, что именно французское распоряжение произвело наибольший эффект[136]. Во-первых, оно дошло до чешских военачальников раньше других. Во-вторых, за ним последовало другое, гораздо более четкое указание, направленное военным атташе французской миссии в Пекине Гуине. Каналом пересылки этого сообщения служили американское представительство в Пекине и Генеральное консульство США в Иркутске. По поручению французского правительства в нем было заявлено:

«…Временное содержание чешских дивизий в нынешней зоне дислокации следует использовать с целью:

1) создания центров сопротивления, образованных этими подразделениями, и группирования вокруг них сибиряков и казаков, благоприятствующих восстановлению порядка;

2) завершения владения Транссибирской магистралью;

3) подготовки и прикрытия возможного вторжения союзников с Востока.

С этой целью необходимо энергично противодействовать возможному разоружению чехов и стараться удерживать их в организованных подразделениях, чтобы не допустить нарушения их сплоченности.

Категорические инструкции в этом смысле должны быть даны всем французским офицерам, находящимся в чешских подразделениях…»

Следует предположить, что это сообщение, отправленное из Пекина в Иркутск 2 июля и переданное оттуда Харрисом, также пришло к чехам раньше, чем сообщение Пула. Таким образом, прежде чем чехи узнали о послании Пула, они получили гораздо более четкие инструкции того же содержания из других и – для них – более авторитетных каналов.

Генерал Грейвс, который узнал о послании Пула из книги профессора Ф.Л. Шумана, самым ожесточенным образом раскритиковал американца за этот поступок в своей собственной книге «Сибирское приключение Америки, 1918–1920» провидимому, до конца своих дней сохранял убеждение, что Пул, отправляя свое послание, действовал сознательно и непростительно в нарушение инструкций своего правительства не принимать чью-либо сторону во внутренних российских конфликтах. Генерал основывал это суждение на основании своих собственных последующих инструкций, которые, по-видимому, противоречили смыслу телеграммы Пула и на многочисленных заявлениях Харриса о том, что официальным представителям Соединенных Штатов было дано указание не вмешиваться во внутренние дела России. Хотя Грейвс и записал в своей книге две французские инструкции, вполне понятно, что для его строгого военного ума, решительно не склонного принимать какие-либо указания или предложения от кого-либо, кроме собственного непосредственного военного начальства, эти иностранные сообщения не имели никакого значения. Он заявил, что противоречивая политика, проводимая американскими представителями в европейской части России и им самим, «к сожалению, создает оправданное убеждение в том, что Соединенные Штаты не были полностью откровенны в своих отношениях с российским народом». Особенно генерал возражал против предложения, содержащегося в телеграмме Пула, о том, что «не следует препятствовать чехам в выполнении военных действий в соответствии с требованиями ситуации». По его словам, оно «…выглядело так, будто содержало преднамеренные и тщательно подготовленные нюансы. Если бы мне пришлось определять значение этого предложения, я бы без колебаний сказал, что оно содержит тонкий намек для чехов, что союзники не будут возражать против начала ими военных операций против Советов. Однако я понимаю, что предложение сформулировано таким образом, что мистер Пул, если бы представился случай, мог бы отрицать, что у него была такая идея».

Гражданскому человеку нелегко понять, как Пул мог обойтись без этой оговорки о «военных требованиях», не подвергнув себя обвинениям в том, что он, гражданское лицо, ничего не понимающее в военных вопросах, препятствовал чешскому командованию в их свободе обеспечивать военную безопасность корпуса и, таким образом, брал на себя личную ответственность за любые военные неудачи, от которых чехи могли пострадать.

Далее Грейвс отмечал, что Пул этим действием сильно озлобил чехов, так как привел их к убеждению (прямо или косвенно), что Соединенные Штаты и союзники собираются вторгнуться в Сибирь и таким образом заставляют их цепляться за свои существующие позиции в неоправданной уверенности в скором приходе союзных войск им на помощь.

Даже если бы послание Пула дошло до чехов раньше французского, было бы трудно принять тезис «военных требований». Как мы видим, его сообщение пришло к чехам в конце августа, то есть прежде, чем был преодолен байкальский барьер и появилась возможность перебросить часть Чешского корпуса во Владивосток. К этому времени отправка американских войск в Сибирь уже состоялась, и правительство Соединенных Штатов опубликовало официальное заявление о причинах их отправки. На основании этого заявления и базировались инструкции генерала Грейвса. Вплоть до конца августа чехи не смогли бы покинуть Сибирь, даже если бы захотели. До этого чешское командование просто не было осведомлено об окончательной позиции правительства Соединенных Штатов, выраженной в официальном правительственном коммюнике, следовательно, основания, что к ним присоединятся американские войска для борьбы с большевиками на территории Сибири, отсутствовали. Наконец, правительственное коммюнике являлось несравненно более авторитетным источником, чем сообщение американского генконсула, отправленное двумя с половиной месяцами ранее. Кроме того, чехи не забывали, что являются подразделением французской армии, Верховному командованию которой они подчинялись, а не американским подразделением.

С формальной точки зрения генерал Грейвс был абсолютно прав: Пул действовал без инструкций и превысил свою компетенцию. Если это и было предосудительно, то таковыми же были действия тысяч других американских офицеров, как военных, так и гражданских, которые на протяжении нашей истории, в условиях военного напряжения и перед лицом неадекватных или бессмысленных инструкций, брали на себя смелость действовать по собственному разумению. Если бы не шел последний год долгой и страшно изнурительной войны; если бы люди по всей линии фронта не были отчаянно уставшими; если бы весь механизм координации политики и действий союзников не трещал по швам; если бы существовали четкие каналы командования и быстрая, эффективная система связи; если бы разведданные о передвижениях немцев были достоверными и корректными; если не принимать во внимание такие человеческие качества, как молодость, энтузиазм военного времени, стремление внести свой вклад и готовность рискнуть и вызвать неудовольствие начальства… Если бы все эти условия были выполнены, тогда, возможно, можно было бы и признать мнение генерала Грейвса в той степени справедливости, которая должна определяться историей с той же логикой и силой, какие соответствуют букве пехотного устава.

Сам Пул, во всяком случае, никогда не раскаивался в своем поступке. Ученому, который написал ему тридцать лет спустя, спрашивая о мотивах отправки этого послания, он ответил, что его действие «вдохновлялось крайней тревогой, которую он испытывал тогда в связи с прогрессом немецкого вооружения. Казалось, что если бы в любой момент можно было оказать хоть малейшее давление, это должно было быть сделано независимо ни от чего… Интерпретация Грейвсом моего послания… отражает его неспособность распространить свою мысль за пределы Сибири… Я действовал без инструкций, и, думаю, по прошествии тридцати лет уместно добавить, что это послание потребовало некоторого морального мужества со стороны юноши. У меня не было возможности узнать о практических последствиях, о которых сожалеет Грейвс…».

На самом деле самый большой ущерб в данном случае был нанесен не действиями Пула, а тем, что он сам и Фрэнсис не сообщили об этом в Вашингтон. Как будет показано в другой главе, президент, по-видимому, долгое время оставался в неведении относительно распоряжений, которые были сделаны французами, подкрепленных посланием Пула, о сохранении Чешского корпуса на их позициях по состоянию на конец июня и об отказе от намерения выдвижения чехов на восток. Это невежество со стороны президента, как мы увидим, имело серьезные последствия. Разумеется, в обязанности Фрэнсиса и Пула не входило в первую очередь разъяснять ему этот нюанс: именно французское правительство должно было проинформировать правительство Соединенных Штатов об этих распоряжениях, особенно в тот момент, когда президент самым интенсивным образом рассматривал вопрос об интервенции в Сибирь. Но, не сообщив о действиях Пула, Фрэнсис невольно упустил возможность предоставить президенту информацию, имеющую непосредственное отношение к тяжелому решению, с которым ему пришлось столкнуться. Если бы Вильсон знал все обстоятельства, вполне возможно, что американская интервенция в Сибирь никогда бы не приняла ту форму, в которой она произошла.

Но в то время, конечно, ни Фрэнсис, ни Пул знать этого не могли. Распределение ответственности так и не получит полной ясности, если мы не примем во внимание скудность указаний Вашингтона Фрэнсису на протяжении всех предыдущих месяцев, неспособность президента направить ему ни единого слова заинтересованности или ободрения на протяжении всего его тяжелого опыта, связанного с русской революцией, и тот факт, что всего за неделю до этого Госдепартамент выступил перед послом с загадочным и суровым упреком за относительно безобидный шаг, который был – в данных обстоятельствах – вполне разумным.

Глава 14

Частные влияния американцев

Пока в этом повествовании шла речь о влиянии российской политики на политиков американских, речь в основном шла об официальных источниках – о правительствах других стран, советниках истеблишмента Соединенных Штатов и других высших руководителях тех или иных государств. Но все эти люди не жили в вакууме, и по мере приближения к последним неделям перед принятием решения об интервенции, возможно, было бы неплохо кратко описать атмосферу частных мнений окружающих их лиц.

Для начала будет полезно рассмотреть основные источники внешнего влияния на правительство Соединенных Штатов с точки зрения его российской политики во время захвата власти большевиками.

К первому из них относится российское посольство в Вашингтоне, умело возглавляемое господином Борисом Бахметьевым. Инженер по образованию и профессии, человек с широкими культурными интересами и зрелыми политическими суждениями, Бахметьев обладал прекрасными связями в Вашингтоне и в американском деловом мире, поэтому мог оказать свое влияние целым рядом способов. В дополнение к его собственному кругу знакомых и ведущих партнеров в Вашингтоне в его распоряжении находилось полноценное пропагандистское агентство в виде Российского информационного бюро с офисом в Вулворт-Билдинг в Нью-Йорке, имеющее стратегическую значимость. Это учреждение, основанное в 1916 году как полуофициальное ведомство российского правительства, возглавлял гражданин России с отличными связями и весьма неплохими служебными способностями А.Дж. Сэк, бывший штатный корреспондент официальных изданий Министерства финансов России. Очевидно, первоначальной целью бюро являлось формирование общественного мнения, благоприятствующего расширению торговли между Россией и Америкой. В списке почетных советников компании, помимо таких выдающихся имен, как президент Теодор Рузвельт, мистер Эдвард Н. Херли (председатель Совета по судоходству Соединенных Штатов), доктор Николас Мюррей Батлер и мистер Лоуренс Ф. Эббот (редактор Outlook), значился целый ряд видных деятелей мира бизнеса, включая мистеров К.А. Коффина (главу компании General Electric), Дарвина П. Кингсли (президента Нью-Йоркской компании по страхованию жизни), Сэмюэля Макробертса (исполнительного директора Национального городского банка), Чарльза X. Сейбина (президента компании Guaranty Trust), Джейкоба Шиффа и Оскара Страуса (тогда – председателя Комиссии по государственной службе Нью-Йорка). В число советников входили и некоторые российские правительственные чиновники, а также представители Всеземского союза (своего рода ассоциации местных правительственных консультативных органов), созданного в России в последние годы царской власти.

Политическая окраска влияния, оказываемого российским посольством, логически и естественно вытекала из того положения, в котором оно оказалось, и, само собой, выступала против любой формы признания большевиков, стремясь доказать вероятность скорого свержения коммунистической власти в России, и поощряла Вашингтон смотреть на российские умеренные фракции, особенно на конституционных демократов (кадетов), как на наиболее перспективную российскую политическую партию. Поддерживаемое могущественными американскими союзниками, российское посольство сыграло важную роль в формировании первоначального американского ответа на захват власти большевиками.

С Российским информационным бюро была тесно связана не находящаяся под контролем российского правительства организация, известная под названием Американско-Российская торговая палата. Она (как и Информационное бюро) отражала новые интересы торговли, особенно в части, касающейся американского экспорта в первые годы мировой войны, и представляла собой соответствующий аналог Российско-Американской торговой палаты, созданной в Москве под председательством выдающегося российского промышленника Н.И. Гучкова. Американскую палату возглавлял мистер Чарльз X. Бойнтон (президент одноименной банковской фирмы и Consolidated Coppermines Company. Роль исполнительного секретаря взял на себя мистер Э. Чаппелл Портер – бывший директор Нью-Йоркского отделения Федерального бюро внешней и внутренней торговли. В состав директоров вошли уже упомянутые выше Макробертс, Кингсли и Сэйбин, а так же мистеры А. Бартон Хепберн (председатель совета директоров Национального банка Чейз), Дональд Г. Винг (президент Первого национального банка Бостона), а также представители ряда других фирм, заинтересованных в торговле с Россией, включая Kidder, Peabody & Company, Deere & Company, Национальную угольную компанию, Национальный банк Шаумута, трастовую компанию Garantyaranty – всего тридцать или сорок фирм, заинтересованных в ведении торговых операций с Россией.

Российское посольство обладало значительным влиянием на палату из-за ведущей покупательской роли Временного правительства, а также вследствие того, что оно все еще номинально распоряжалось неизрасходованным американским правительственным кредитом, исчислявшимся многими миллионами долларов. Но бизнесмены, представленные в палате, были по большей части реалистами. Раньше, чем кто-либо другой, они осознали безнадежность складывающейся ситуации в России с точки зрения американского бизнеса и прекратили лоббирование или продвижение схем и инициатив, направленных на исправление печального положения дел.

Третьей организацией, проявлявшей исключительный интерес к российским делам, на этот раз полностью американской и совершенно некоммерческой, было Общество друзей русской свободы. Эта организация, созданная в 1890-х годах группой, в которую входили Сэмюэл Клеменс, Уильям Ллойд Гаррисон и Джордж Кеннан, имела цель поддержать либеральные и демократические тенденции в российской жизни. В 1917–1918 годах общество возглавлял Герберт Парсонс, известный и уважаемый нью-йоркский юрист, бывший одно время членом конгресса. Кеннан, хотя все еще и выполнял функции одного из вице-президентов, больше не принимал заметного участия в его делах. Вторым вице-президентом общества был мистер Луис Маршалл, известный юрист, принявший ведущее участие в защите прав российских евреев, третьим – его преподобие Дэвид X. Грир, епископ Нью-Йоркский. Таким образом, организация охватила, пожалуй, три основных источника американского интереса к России вне коммерческой сферы. Во-первых, общество отражало симпатии американских либералов к тому, что они считали либерально-демократическими политическими тенденциями в России; во-вторых, учитывало чувства американских евреев, вызванные обращением с еврейским населением в Российской империи – откуда у многих из них имелись семейные корни; и, наконец, принимало во внимание традиционный интерес Епископальной церкви к Русской православной церкви, история и мировоззрение которых, наряду с большими различиями, имели и важные сходства.

Во время революции Общество друзей русской свободы уже не проявляло сильной активности, тем более что среди его членов возникли некоторые разногласия. Функция этой организации состояла главным образом в осторожном распределении скромных стипендий некоторым пожилым и наименее радикальным членам Социал-революционной партии в России, поддерживающим дружеские связи с американским либеральным миром. Тем не менее в качестве членов Национального комитета общества по-прежнему значились имена ряда выдающихся американцев, включая доктора Лаймана Эбботта, почетного редактора The Outlook, мисс Джейн Аддамс, мистеров Сэмюэля Гомперса, Нормана Хэпгуда, сенатора Роберта М. Лафоллета, Джулиуса Розенвальда (вице-президента Sears Roebuck & Company, Джейкоба Шиффа, Сайруса Л. Сульцбергера; мисс Иду Тарбелл, Освальда Гаррисон Виллард (редактора «Нью-Йорк ивнинг пост») и раввина Стивена С. Уайза. В целом же интерес общества, носившего умеренно-либеральный оттенок, лежал где-то между правыми эсерами и либеральным крылом партии кадетов.

К этим трем организациям поздней весной 1917 года добавилась еще одна группа, состоящая из некоторых ведущих членов миссии Рута, в частности самого Рута, главы YMCA Джона Р. Мотта, нью-йоркского банкира Сэмюэля Бертрона, главы International Harvester Company Сайруса Маккормика, и мистера Чарльза Р. Крейна – промышленника, филантропа, путешественника и покровителя российских исследований. Миссия также включала в себя умеренного социалиста Чарльза Эдварда Рассела и вице-президента Американской федерации труда Джеймса Дункана, того, что можно было бы назвать крылом социалистов-лейбористов. Правда, двое последних не обладали ни высокой степенью активности, ни влиятельностью, а тон во всем задавали Крейн, Мотт и Маккормик. Крейн и Мотт, в частности, были убежденными сторонниками кадетской ориентации и очень близки к посольству Бахметьева во взглядах на проблемы, возникшие в результате захвата власти большевиками.

После возвращения миссии Рута из России в августе 1917 года и представления отчета президенту, казалось бы, ее задача выполнена, а официальный статус исчерпан. По крайней мере, так полагал Вильсон, но только не сам Рут. Это, безусловно, было мнением президента. Но сам Рут думал иначе. Даже в марте 1918 года (по словам его биографа Филипа К. Джессапа) «он, конечно, не действовал в каком-либо официальном качестве, все предполагали, что он действовал, и он был более или менее вынужден занять позицию молчаливого согласия, потому что единственной возможной причиной, которая оправдала бы отправку президента в Россию, было использование его впоследствии в качестве советника по российским вопросам. Он сказал, что любой человек, должным образом подготовленный для того, чтобы стать президентом, направил бы комиссию, квалифицированную для того, чтобы стать экспертами по российским делам, и не распускал бы ее при администрации по их возвращении. Президент Вильсон фактически не консультировался ни с ним, ни с кем-либо из членов миссии с момента их возвращения (хотя вопрос о вторжении союзников в Россию дал бы повод для таких консультаций), но все остальные постоянно консультировались с ним по поводу российских дел. Он был достаточно категоричен в этом вопросе, чтобы отказаться от любой работы, такой как представление интересов иностранных правительств и истцов, что было бы несовместимо с должностью государственного служащего…».

В течение нескольких недель, непосредственно последовавших за Октябрьской революцией, лица, близкие к российскому посольству в Вашингтоне, стремясь найти средства для использования неизрасходованной части американских кредитов, ранее предоставленных Временному правительству, попытались использовать авторитет представительства Рута в качестве средства воздействия на администрацию. Они разработали план (очень хорошо продуманный с точки зрения различных интересов членов миссии) для программы, призванной помочь «в процессе консолидации российской демократии». Программа состояла из трех пунктов и включала в себя пропаганду, помощь в восстановлении российского транспорта и сельского хозяйства, а также поставку потребительских товаров. Она должна была финансироваться правительством Соединенных Штатов и управляться специальным правительственным комитетом, но состоящим из представителей «различных групп общественной мысли и деятельности». Функция комитета заключалась в том, чтобы «заниматься ситуацией в России в целом». По мнению посольства, комитет «должен был унаследовать весь комплекс распоряжений, фактически выполненных или предполагаемых к выполнению от имени российского правительства, одновременно решая, какие из этих распоряжений следует выполнять, а какие нет, а также взять на себя ответственность за доставленные товары и проследить за их утилизацией».

Копии документов, воплощающих этот план, были разосланы членам миссии Рута, Лансингу и министру финансов.

Эта схема, очевидно, подразумевала снятие контроля за политикой в отношении России с Госдепартамента и его передачу стороннему комитету, а миссия Рута должна была стать своего рода его ядром. Таким образом, этот план, по сути, предлагал Вильсону передать всю проблему России основной миссии и выделить в ее распоряжение средства, достаточные для реализации крупномасштабной программы помощи и пропаганды.

В первые дни декабря 1917 года члены миссии Рута предприняли энергичные усилия, чтобы добиться обсуждения плана российского посольства в высших правительственных кругах. Крейн и Бертрон по отдельности звонили Лансингу на неделе, начинающейся 7 декабря. Неудивительно, что это предложение госсекретарь принял с явной прохладой. Затем была предпринята безуспешная попытка (через Бертрона) связаться непосредственно с президентом: Вильсон просто «передал» Бертрона обратно госсекретарю, и вопрос автоматически закрылся.

17 января 1918 года Мотт все-таки встретился с президентом и, по-видимому, добился от него неохотного признания, что не будет никакого вреда, если некоторые члены миссии Рута встретятся и пересмотрят проблему пропагандистских усилий американского правительства в России – вопрос, которому в плане уделялось значительное внимание. 9 февраля в нью-йоркских апартаментах Рута состоялась сама встреча. На ней присутствовали Маккормик, Мотт, Бертрон и специально приехавший из Вашингтона Бэзил Майлз, который проинформировал членов миссии о происходящем в стенах правительства. Участники встречи пришли к единому мнению, что Комитет общественной информации держит под контролем вопрос пропаганды настолько хорошо, что на данный момент члены миссии могут им не заниматься.

По-видимому, это был последний случай, когда основная миссия функционировала как единый орган. Мотт продолжал время от времени встречаться с президентом и обсуждать с ним российские вопросы, а Крейн продолжал пользоваться его дружеским расположением и доверием, однако сам Рут оказался совершенно от них отрезан. У членов миссии сложилось впечатление, что Госдепартамент выступает против их участия в какой-либо деятельности, связанной с Россией (даже в частном порядке). 5 апреля Рассел написал Сайрусу Маккормику:

«Я не понимаю, почему правительство придерживается позиции, согласно которой в нашей стране вообще ничего не должно делаться для оказания помощи России. Госсекретарь Лансинг выступает против того, чтобы члены миссии принимали какое-либо заметное участие в подобной деятельности, а президент сказал Бертрону, что само правительство имеет определенные ограничения, которые он, несомненно, прекрасно понимает…

Я очень поддерживаю ваше предложение о проведении периодических встреч [миссии Рута] и необходимости связи друг с другом. Со своей стороны убежден, что если мы собираемся что-то сделать для России, то обязаны реализовать это желание, несмотря на мнение мистера Лансинга, что нам следует удалиться и вести себя тихо… Мы знаем российскую ситуацию лучше, чем кто-либо другой… И никто другой никогда и пальцем не пошевелит».

В то время как высокопоставленные чиновники Госдепартамента, естественно, не проявляли энтузиазма по поводу тенденций, которые, по их мнению, в конечном итоге приведут к полному выведению деликатной российской проблемы из-под их контроля, члены миссии, вероятно, были не правы, обвиняя Лансинга лично в их исключении из какой-либо дальнейшей деятельности в решении российских вопросов как органа. Главная трудность, несомненно, заключалась в неприязни самого Вильсона к Руту и его убежденности, что именно глава миссии олицетворяет реакционные тенденции, которые президент был полон решимости исключить – особенно теперь, когда русская революция приняла такой неудачный оборот.

В дополнение к перечисленным группам, существовавшим во время Октябрьской революции в России, было еще несколько личностей, чьи персональные позиции заслуживают особого упоминания. К ним относятся мистер Джордж Кеннан и профессор Сэмюэль Н. Харпер из Чикагского университета.

Кеннан, которому к тому времени исполнилось семьдесят два года, проживал в собственном доме в Медине (штат Нью-Йорк) и ограничивал свою связь с общественностью случайными письмами или статьями, однако все еще оставался силой, с которой приходилось считаться при формировании американского мнения о России. Его знания о России получены в результате обширных исследований Восточной Сибири, проживания в Санкт-Петербурге и путешествий по горам Кавказа в период 1865–1870 годов, а затем в 1880-х годах, в результате двухлетнего изучения системы политических ссылок в Сибирь. Отчеты о последней экспедиции, впервые опубликованные в журнале Century в 1888 году, а затем переизданные в виде книги, произвели глубокое впечатление на американское общественное мнение того времени. Это впечатление усиливалось и поддерживалось активной деятельностью Кеннана в качестве лектора и энергичной поддержкой, которую его труды получали от лучших либеральных кругов России.

Спокойный, воспитанный, умеренный, но всегда яркий и сильный в своих высказываниях, консервативный, как американец, хотя и друг либерализма в России, протагонист не какой-то определенной идеологии, а просто сторонник сострадания, порядочности и терпимости при урегулировании политических разногласий внутри России, Кеннан пользовался уникальным авторитетом и уважением во всех слоях американского общества, а особенно среди представителей образованного и хорошо воспитанного староамериканского высшего класса. В 1903 году он был навсегда выслан царским правительством из России, но его статус ведущего американского авторитета в этой стране остался неизменным. В 1917–1918 годах взвешенные комментарии Кеннана о современных событиях в России и сопутствующих проблемах государственной политики время от времени появлялись в Outlook, во многом определяли редакционную линию этого журнала и влияли на его читателей. В дополнение к этому Кеннан относился к одному из немногих людей, которые были уверены, что личные письма будут прочитаны с уважением и вниманием как государственным секретарем, так и самим президентом. Этим преимуществом он пользовался редко, но эффективно.

Позиция Харпера во многих отношениях оказалась противоположной позиции Кеннана. Если Кеннан был уже слишком стар, чтобы участвовать в разворачивающейся драме зарождающихся советско-американских отношений в 1918 году, то Харпер не мог занять заметное место в этих вопросах ввиду молодости и безвестности. Если взгляды Кеннана формировались в одиночной суровой борьбе с арктическими пустошами в условиях Сибири XIX века, то взгляды Харпера являлись результатом в высшей степени коллективного погружения в волнения двух русских революций XX века при лихорадочной активности американской правительственной и академической жизни во время Первой мировой.

Сэмюэль Нортрап Харпер был сыном бывшего президента Чикагского университета доктора Уильяма Рейни Харпера. Харпер-старший дружил с Чарльзом Крейном и посетил Россию в компании последнего в 1900 году. Именно этот интерес к России со стороны собственного отца и Крейна побудил Сэмюэля Харпера в 1902 году заняться изучением русского языка и государственных институтов страны в парижской Свободной школе восточных языков. С 1904 по 1917 год он чередовал визиты в Россию с преподавательской деятельностью в Чикагском, Колумбийском и Ливерпульском университетах, где был тесно связан с Бернардом Паресом в новой Школе русистики (1911–1913). В начале Первой мировой войны он вернулся к преподавательской деятельности в Чикаго, но в летние периоды 1916 и 1917 годов отзывался с академических занятий для временного исполнения обязанностей помощника и советника посла Фрэнсиса в Петрограде. Вернувшись в Чикаго в сентябре 1917 года, он оставался в Соединенных Штатах в течение всего 1918 года. К этому времени сын Чарльза Крейна Ричард Крейн занял должность личного помощника госсекретаря. В силу этого факта, а также благодаря собственному опыту работы в петроградском посольстве он обрел широкий круг знакомств с лицами из других правительственных ведомств. В свою очередь, Харпер-младший на протяжении всего 1918 года поддерживал тесные контакты с людьми из Вашингтона, интересовавшимися правительственными делами. Таким образом, его персона постепенно стала центральным пунктом контактов и связующим звеном почти для всех людей из американских кругов, которых занимала российская проблема, – правительственных (по только что названным причинам), академических (в силу собственной основной профессии и интересов), коммерческих (ввиду долгого знакомства с их представителями в России), а также из миссии Рута (благодаря связи с Крейном и непосредственному знакомству с Джоном Р. Моттом и Сайрусом Маккормиком).

Закоренелый холостяк Харпер, всегда стремившийся быть одновременно связанным сразу со многими проблемами и опасающийся полностью увязнуть в какой-нибудь одной из них, жил в России, отстаивая собственные интересы, и был неутомим в налаживании контактов с окружающими людьми, которые эти интересы разделяли. Здесь он завел громадную переписку (в его личном деле содержится более 1600 сообщений только за 1918 год), и где бы ни был – в Чикаго, в Вашингтоне или в каком-нибудь другом месте, куда его часто приглашали с лекциями, – Харпер неизменно погружался в интенсивный цикл интервью и встреч с самыми разными людьми. Его университетская работа, а также личная и общественная деятельность на протяжении всего военного периода продолжали субсидироваться Крейном. Негласное соглашение между этими двумя людьми, вероятно, служило колоссальным источником энергии и стало отличительной чертой жизни Харпера. Он беспрерывно разрывался между академическими обязанностями и интересом к общественным делам, при этом был не способен отказаться ни от одного, ни от другого. Харперу удавалось оставаться в курсе всех нюансов российской ситуации, не отдаваясь ни одному из них полностью. Нежелание отказываться от академической работы не позволяло занять ответственного поста в правительстве. В течение многих лет он держался на задворках правительственной деятельности, время от времени выступая в качестве советника других лиц, ответственных за проведение американской политики, жадно участвуя в сплетнях и интригах, связанных с жизнью его высокопоставленных друзей, постоянно боясь остаться в стороне, но еще больше опасаясь оказаться полностью в них включенным. С другой стороны, не-академические интересы отнимали у него столько времени и сил, что вызывали постоянные жалобы со стороны университетского начальства и почти сводили к нулю результаты опубликованных научных исследований.

Несмотря на такое рассеивание энергии, вклад Харпера в обе противоречивые области оставлял заметный след. Его словоохотливая и чрезвычайно общительная личность сыграла уникальную и незабываемую роль в формировании настроений и атмосферы американских правительственных кругов, связанных с политикой в отношении к России. С академической точки зрения Харпер заслуживает признания как один из основоположников русистики в Соединенных Штатах и как человек, ставший незаменимым стимулом и примером для большого числа молодых ученых. Учитывая его многочисленные связи и пристрастие действовать на периферии, а не в центре всех направлений деятельности, в 1918 году он сыграл роль, которую не смог бы сыграть никто другой с точки зрения объединения различных элементов американских мнений о России и направления их в единое русло.

Это обсуждение было бы неполным без упоминания американской прессы того периода. Впрочем, невозможно говорить о каком-либо влиянии прессы в целом на российскую политику американского правительства. Как правило, редакторы ежедневных газет осторожно обходили российскую проблему в период 1917–1918 годов стороной, поскольку и сами были сбиты с толку не меньше высшего руководства страны. Озабоченные в первую очередь победой в войне и лишь во вторую – Россией, как таковой, они не стремились превращать политические проблемы в предмет разногласий. Наиболее важный вклад в осмысление российских проблем на страницах периодической печати, как правило, вносили не редакторы, а скорее отдельные лица, обладавшие некоторыми специальными знаниями.

Некоторые корреспонденты в России, в частности мистер Гарольд Уильямс из «Нью-Йорк таймс» и мистер Луис Эдгар Браун из «Чикаго дейли ньюс», сильно различались в своих интерпретациях текущего положения дел. Если первый находился в тесной связи с относительно консервативной кадетской партией (через свою русскую жену Ариадну Тыркову) и сильно склонялся к интервенции, то второй, находящийся под влиянием Робинса и Гумберга в Москве, с не меньшей решительностью отвергал возможность вмешательства без согласия большевиков.

Собственные статьи Харпера иногда анонимно появились в «Христианском научном обозрении» (Christian Science Monitor), где он осторожно и не без некоторой душевной муки призывал к экономической помощи и к моральной поддержке российского народа в качестве первоочередной задачи, хотя с течением времени все более открыто стал признавать вполне допустимым присутствие нескольких солдат для правильного понимания дружеских проявлений.

Как отмечалось выше, Кеннан продолжал писать для The Outlook, выступая за осторожное вмешательство в Сибирь, но никак не в европейскую часть России, по сути придерживаясь позиции, которая просто опережала по времени линию правительства, – такова и была редакционная политика газеты.

Другие периодические издания также зачастую расходились во мнениях. В еженедельнике North American Review’s War Weekly полковник Джордж Харви (бывший посол при лондонском Сент-Джеймсе) отстаивал мнение Бальфура, призывал Соединенные Штаты согласиться с желанием Великобритании и Франции повторить японскую акцию и выражал уверенность в благородных намерениях Токио. Одновременно Харви не подвергал правительство резкой критике, открыто признавая сложность проблемы вмешательства и связанные с ним противоречия с точки зрения американских национальных интересов.

На диаметрально противоположной позиции (но также ни в коем случае не симпатизируя президенту) стоял журнал «Освободитель» (The Liberator), основанный в марте 1918 года мистером и миссис Макс-Истман. «Освободитель» выступал за признание советского правительства, но считал возможным интерпретировать вмешательство, как практическое воплощение «Четырнадцати пунктов» Вильсона. The Nation, редактором которого только что стал Освальд Гаррисон Виллард, аналогично выступал за признание советского режима, но против интервенции вообще на основаниях, которые, как покажет будущее, действительно окажутся весьма прозорливыми.

На либеральной стороне, хотя и в гораздо более умеренной и сдержанной степени по отношению к советской власти, стоял журнал «Новая республика», редактируемый в то время мистером Уолтером Липманом. Во всем придерживаясь первоначальной позиции Вильсона о «невмешательстве во внутренние дела России», он последовательно выступал против интервенции, основываясь на общих и двусмысленных фразах самого президента.

В целом реакция прессы на российскую проблему оставалась слишком нерешительной, одновременно тревожной и слишком хорошо сбалансированной справа и слева от позиций «Четырнадцати пунктов», чтобы оказать сколько-нибудь сильное влияние на действия правительства в отношении России в течение последнего года войны. Таким образом, у самого правительства не было оснований опасаться прессы, в которой оно находило – по большей части – лишь отражение своих собственных дилемм и колебаний.

Ни одна из упомянутых выше групп не могла привлечь общественный интерес к российской проблеме в широком масштабе. Зимой и весной 1918 года была предпринята безуспешная попытка создать более масштабную организацию в форме Американской лиги помощи и сотрудничества с Россией. Точные истоки этого начинания и по сей день остаются окутанными мраком. Цель лиги, очевидно, состояла в том, чтобы собрать под одну крышу всех политиков и бизнесменов, заинтересованных в российском вопросе. В 1918 году представители Американско-Российской торговой палаты и Американских друзей русской свободы присутствовали на ее организационном собрании и оказали новой структуре по крайней мере номинальную первоначальную поддержку (никто из них, похоже, не входил в число инициаторов или вдохновителей). Наиболее вероятно, идея создания лиги кроется в статье сенатора Уильяма Бора «Должны ли мы отказаться от России» («Нью-Йорк таймс» от 2 декабря 1917 года). В ней сенатор призывал к разработке и реализации программы помощи для демонстрации дружбы Америки к русскому народу. Он и еще трое законодателей[137] (составляющие двухпартийную группу) выразили лиге свою поддержку. Также говорят, что и Теодор Рузвельт изначально заинтересовался этой инициативой, но был не без некоторого труда отговорен друзьями от участия в первоначальном организационном собрании. Но все же движущей силой, инициировавшей это предприятие и продвигавшей его вперед, стал молодой нью-йоркский бизнесмен мистер Герберт Л. Карпентер, по-видимому ранее не имевший никаких связей с Россией или не занимавшийся российскими делами в Америке. Его интерес следовал – если верить имеющимся свидетельствам – исключительно из знакомства с Борахом, уважения к взглядам этого сенатора, а также из озабоченности простого гражданина вопросом перехода России на сторону союзников во время войны.

Проект с самого начала столкнулся с трудностями из-за разногласий и обоюдной зависти между различными фракциями. Российское посольство, вызвавшее подозрения из-за связи Уильяма Бойса Томпсона с первоначальным организационным комитетом, с самого начала выступило против этого предприятия. Теперь и ни одного члена миссии Рута нельзя было убедить к нему присоединиться. События развивались медленно. Только в апреле 1918 года был подан призыв о вступлении в Генеральный комитет, а первое собрание Исполнительного комитета состоялось только в мае. В то же время Карпентер прилагал энергичные усилия, чтобы заручиться поддержкой правительства. Он неоднократно обращался к чиновникам Госдепартамента, а 14 мая встретился с полковником Хаусом. В начале июня ему удалось выудить у Лансинга очень осторожное официальное письмо, в котором говорилось, что лично он не возражает против лиги и даже членства в ней с целью стимулирования и направления общественной поддержки правительственной программы помощи и сотрудничества с Россией, однако Госдепартамент, не имеющий четкой и обнадеживающей картины происхождения и мотивов проекта, относится к этому начинанию с некоторым недоверием[138]. Кроме того, Лансинг опасался, что запуск какой-то независимой программы может вызвать у Вильсона ощущение оказания на него давления и, таким образом, отпугнет президента от принятия любых конкретных решений по российскому вопросу. Именно поэтому Лансинг продолжал держать Карпентера на расстоянии вытянутой руки и делал все возможное, чтобы задержать его организационное рвение – сначала на том основании, что в июне президент собирается тщательно обсуждать весь российский вопрос в целом, позднее – потому, что все подобные усилия подлежат координации с официальными действиями в Сибири. Таким образом, проект создания лиги, остающийся на протяжении всего лета 1918 года «театром одного актера», но собравший под свои знамена имена множества выдающихся людей, постепенно затих, и через несколько месяцев предприятие умерло вялой и бесславной смертью, так, по сути, и не успев родиться.

Об этой первой и единственной попытке мобилизовать широкую народную поддержку программы помощи, адресованной российскому народу, можно только сказать, что импульс не исходил ни от одной из групп или отдельных лиц, которые, как известно, имели здоровый интерес к российской ситуации. Госдепартамент оставался столь же озадаченным, как и историки более позднего времени, кто стоял за кулисами этой инициативы. Хотя интерес к России тогда был настолько велик, что ряд известных людей казались готовыми предоставить свои имена и дать проекту шанс, он так и не сдвинулся с мертвой точки. Этот опыт по разным причинам не стал справедливой проверкой заинтересованности влиятельных частных кругов оказать экономическую помощь (как и любых других проявлений доброй воли) народу России[139].

Стоит отметить, что ни одна из внешних групп, заинтересованных в российской проблеме, не настаивала на чисто военном вмешательстве. Существовало лишь два аспекта, имеющие общее и единогласное одобрение. Первый из них – развертывание программы экономической и психологической помощи, призванной убедить российский народ в дружественных намерениях Америки и «перевоспитать» его в направлении американских демократических идеалов. Второй подразумевал создание «комиссии» или «комитета» (либо полностью независимого, либо подчиняющегося только президентской власти), который «взял бы на себя ответственность» за все нюансы российской проблемы и управлял бы программой помощи и просвещения. Это в любом случае означало изъятие контроля над российской политикой из рук Госдепартамента. Можно сказать, что подобные идеи, по сути, отражали центральную черту влиятельных частных мнений по русской проблеме зимой и весной 1918 года. В той или иной форме они доминировали в мышлении Бахметьева, Бораха, Карпентера, Харпера, Американо-Российской торговой палаты, членов миссии Рута (которая уже видела себя в роли нового комитета) и значительной части прессы.

Не может быть никаких сомнений, что на эти мысли в значительной степени повлияло огромное впечатление, которое совсем недавно произвел на американскую общественность успех Комиссии Герберта Гувера по оказанию помощи в Бельгии. Именно из-за прагматичной и конкурентной природы американского общества каждый успех привлекает множество подражателей. Американцы склонны предполагать, что сработавшее однажды обязательно сработает снова. Возможно, такое предположение, достаточно естественное при многих обстоятельствах, становится опасным, когда речь заходит об операциях за рубежом, где особенности времени и обстоятельств приобретают жизненно важное значение.

Существовал ряд причин, по которым бельгийский опыт Комиссии Гувера не имел шансов на повтор в России 1918 года. Деятельность в Бельгии носила неполитический характер по своей концепции, задуманная и принятая как таковая даже воюющими державами, включая немцев, которые тогда являлись хозяевами этой европейской страны. В отличие от предлагаемых действий в России, они не были направлены на изменение правительственных реалий. Чувствуя неловкость этого различия, сторонники программы экономической помощи России склонялись, подобно Вильсону, к игнорированию факта большевизма, стараясь делать вид, что он не важен или не относится к рассматриваемому вопросу, и создавая впечатление, что существует некий способ оказывать непосредственную помощь российскому народу через главу исполнительной власти. Эта власть (как смутно подразумевалось) в конечном счете подвергнется давлению со стороны общественного мнения именно в результате успеха программы помощи. Советы будут вынуждены подчиниться новому союзническому демократическому духу или полностью исчезнут со сцены. В формировании такого наивного предположения сыграли роль как вводящий в заблуждение опыт Бельгии (поскольку там помощь действительно оказывалась через главу правительства), так и общая вера в непостоянство советской власти.

Кажется, что изо всех американских политиков один лишь Кеннан видел несостоятельность этих предположений и оценивал опасности, с ними связанные. В статье, опубликованной в Outlook от 22 мая 1918 года, он писал: «Первой трудностью, с которой мы столкнемся при попытке оказать помощь подобными методами, станет конфликт с силой и авторитетом большевиков. Предположим, мы пошлем инженеров… Под чьим руководством они будут работать? Предположим, мы поставим неограниченные запасы в виде автомобилей, локомотивов, продуктов питания, одежды, обуви и т. д. В чьи руки они попадут и кто будет управлять их продажей или распределением? Несомненно, они будут контролироваться фактическим правительством Ленина и Троцкого… Таким образом, встает вопрос помощи большинству русского народа в противовес большевистскому меньшинству. Эта ситуация может втянуть Америку в гражданскую войну, при которой против нас окажутся и все большевики, и, вероятно, все немцы».

Реальность этих наблюдений очевидна из резкой реакции Ленина, когда он впервые услышал предположение о том, что союзнические круги были заинтересованы в отправке экономической помощи русским. «Каким русским?» – немедленно уточнил Ленин. Сама идея, что внешнее влияние в вопросе, столь тесно связанном с ответственностью правительства, как поставки продовольствия, может остаться без политических намерений или последствий, была совершенно чужда русскому разуму. В русских терминах «еда», как позже заметил Литвинов, тоже означает «оружие».

Мысль изъять российскую политику из ведения Госдепартамента и передать ее в ведение независимой комиссии в значительной степени была отражением опыта Гувера. Свободный от правительственных ограничений, имеющий, по сути, чисто техническую задачу, Гувер преуспел в том, что окружил себя группой способных и энергичных людей, несомненно выгодно отличавшихся от обычных дипломатических сотрудников в Европе, подверженных рутинному давлению и угнетенных правительственными рамками. Более того, Гувер действовал в регионе, где языковые различия не являлись серьезным препятствием, и вся структура обычаев и традиций была достаточно знакома, чтобы практически в каждом пункте апеллировать к общим стандартам благопристойности. В России ничего из этого не было применимо. В самом деле, остается лишь содрогнуться при мысли, каков бы мог получиться результат, если ответственность американского правительства за решение русского вопроса в 1918 году, столь переплетенного с интересами европейских союзников и Америки в целом, была бы передана комиссии подобного рода, не подготовленной к деликатным политическим проблемам и лишь в малой степени поддающейся правительственной дисциплине в условиях запутанной ситуации в Сибири.

Эта мысль тем не менее все больше и больше доминировала в обсуждении вопроса американской интервенции в первые месяцы 1918 года. Как мы увидим дальше, она базировалась не только на точке зрения внешнеполитических сил, но и в очень значительной степени на мнениях ряда политиков из ближайшего окружения президента.

Глава 15

Назревание сибирского вопроса

В главе 4 мы проследили обмены мнениями между союзными державами по вопросу возможной интервенции Японии в Сибирь, обязательной для союзников (вплоть до середины апреля).

Оставшаяся часть месяца не принесла существенных изменений в ситуацию с точки зрения правительства Соединенных Штатов. Замена министра иностранных дел Японии Мотоно бароном Гото (24 апреля) лишь подтвердила политику, которой придерживалось японское правительство во время брест-литовского кризиса. Она не предусматривала отказ от вмешательства в качестве обязательного условия для союзников без американской просьбы и заверений в американской материальной поддержке; но сохранение полной свободы предпринимать независимые действия, если и когда ситуация может оправдать такие действия с точки зрения национальных интересов Японии.

В Маньчжурии апрель был отмечен усилиями Хорвата по формированию ядра нового некоммунистического российского правительства под прикрытием создания нового совета директоров Китайско-Восточной железной дороги. Этот проект, впервые начатый в ходе переговоров между Хорватом, князем Кудашевым (российским посланником в Пекине) и адмиралом Колчаком в начале апреля, не был доведен до конца до 27 апреля, когда был официально создан новый совет. Проект вызвал беспокойство как у китайцев, так и по крайней мере у некоторых кругов японского правительства и привел к некоторым сложным интригам со стороны японцев с Хорватом, Дербером, Колчаком и Семеновым. Это, в свою очередь, заставляло то одного, то другого из этих элементов, обеспокоенных колебаниями Японии, время от времени обращаться к представителям Соединенных Штатов. В начале апреля члены группы Дербера обратились к американскому консулу в Харбине господину Чарльзу К. Мозеру за американской поддержкой; и вскоре после этого они опубликовали аналогичное обращение к союзникам в целом. Примерно в то же время Хорват, в момент, должно быть, особого отчаяния, предложил Мозеру в качестве услуги за поддержку Соединенных Штатов передать Соединенным Штатам управление Маньчжурской и Сибирской железными дорогами на время войны. Об этих подходах, конечно, было доложено в Вашингтон. Сам Мозер выступал за американские усилия по продвижению компромисса между фракциями Хорвата и Дербера с целью окончательного создания коалиционного правительства.

Но Государственный департамент оставался холоден ко всем этим призывам. Время от времени он проявлял интерес к тому, чтобы узнать все, что возможно, об этих схемах и планах; но 1 мая он проинформировал министра в Китае господина Пола С. Рейнша о том, что, «насколько известно, это правительство в настоящее время не готово поддержать ни одно из движений за правительство Сибири…».

Эта инструкция в целом соответствовала собственным рекомендациям Рейнша. Он с подозрением относился к Кудашеву и Хорвату, считая их реакционерами и «империалистами». К этому времени он стал скептически относиться к сообщениям, поступающим из японских и других влиятельных кругов, о предполагаемой опасности для Сибири со стороны немцев. По этим причинам он призвал к осторожности перед лицом продолжающихся предложений союзников о вмешательстве. «Интервенция в поддержку группы, навязанной сверху, – телеграфировал он 1 апреля, – сильно расстроила бы положение союзников». Под «навязанной сверху группой» Рейнш подразумевал Хорвата, чья народная поддержка в России была минимальной. Таким образом, Рейнш пришел к выводу – уже столь широко распространенному в частных кругах Соединенных Штатов, – что необходимы экономические, а не военные действия. Он предполагал создание российской торговой корпорации, поддерживаемой, в частности, Соединенными Штатами и Японией. Это, наряду с восстановлением железнодорожного сообщения, должно быть поставлено на первый план, а военное вмешательство – на задний. «Экономическая поддержка в качестве основного действия, а военная помощь в последнюю очередь, за исключением случаев, где она может оказаться эффективной, по его убеждению, составили бы „безопасную политику“».

Тем временем Стивенс, после месяца «раздражающих ненужных задержек», сообщил 10 апреля, что ему наконец удалось, после многих заминок в последнюю минуту, принять тщательные меры, согласно которым его инженеры должны были быть привлечены к работе на всей линии Китайско-Восточной железной дороги, с целью оказания помощи в восстановлении его полной операционной эффективности. Первые из них отправились на свои посты вдоль линии соприкосновения в середине апреля.

Переговорам Стивенса, несомненно, препятствовали дурные предчувствия и скрытое противодействие японцев, для которых присутствие этих американских инженеров стало явным раздражением. Теперь это препятствие было окончательно преодолено, по крайней мере до такой степени, что было получено официальное согласие Китая. Но значение этого достижения было несколько снижено тем фактом, что связь между Восточным Китаем и Транссибирской магистралью на запад теперь была нарушена в результате операций Семенова. До тех пор, пока сохранялось это условие, улучшения в работе «Чайна Истерн» не могли оказать полезного влияния на ситуацию в самой России.

Небольшая неприятность возникла в конце апреля, когда Чичерин вызвал Робинса в Москву (26 апреля) и вручил ему письменный протест по поводу предполагаемых связей между Колдуэллом и посольством в Пекине, с одной стороны, и членами правительства Дербера – с другой. В ноте протеста содержался призыв к правительству Соединенных Штатов безотлагательно отстранить Колдуэлла, расследовать возможное соучастие американской миссии в Пекине в этом деле и «…определенно и недвусмысленно заявить о политике правительства Соединенных Штатов по отношению к советскому правительству и ко всем попыткам его представителей вмешиваться во внутренние дела России».

Аналогичные протесты были адресованы правительствам Франции и Японии.

Протесты основывались на четырех документах, которые, как утверждалось, были изъяты советскими органами во Владивостоке во время обыска в квартире некоего Колобова, фигурировавшего как «министр» правительства Дербера. Копии этих документов были вручены Робинсу, но показались не очень убедительными. В этом эпизоде, по сути, можно увидеть предвестие многих последующих случаев, в которых на протяжении десятилетий чрезмерная подозрительность советского чиновничества вкупе со стремлением советского правительства изобразить себя невинным объектом зловещих империалистических заговоров приводила к чрезмерному раздуванию разумных границ. Изъятые документы предполагали в худшем случае только то, что группа Дербера была заинтересована в американской поддержке (факт, который никоим образом не вызывал удивления и не отражал особой дискредитации американских представителей). Дербер и его соратники обращались к союзным министрам в Пекине, а также к адмиралу Найту за такой поддержкой. Департамент сразу же признал эти доказательства «неубедительными», но еще раз призвал сохранять строгий нейтралитет в отношении к различным российским группировкам и не принимать «никаких политических обязательств, какими бы незначительными они ни были… кроме как по указанию Госдепа». 7 мая в вашингтонской прессе сообщили, что Колдуэлл не сделал ничего предосудительного. «Конечно, – сказал представитель Госдепартамента, – все враждующие группировки приходят к нему, и отчитаться – его долг»[140]. Фрэнсису было указано неофициально передать этот ответ советским чиновникам.

Этот инцидент побудил Департамент провести дальнейшие расследования о Хорвате и российских политических событиях в Маньчжурии, о которых Вашингтону явно было известно очень мало. «Место проведения этих операций, по-видимому, – телеграфировало министерство Рейншу 6 мая, – находится на линии Китайско-Восточной железной дороги. Разве китайское правительство не оккупировало эту линию своими войсками?» Очевидно, Вашингтон не мог, даже в этот момент особой слабости Китая, заставить себя осознать, что Китай играл очень незначительную роль в делах Северной Маньчжурии, а три плохо дисциплинированных и неэффективных китайских гарнизона, размещенные вдоль линии, – всего лишь попытка сохранить лицо, призванная поддерживать видимость китайского суверенитета в ситуации, когда этот суверенитет не имел реального содержания.

Наивный запрос Департамента вызвал множество объяснений со стороны представителей на Дальнем Востоке, последствия которых были не очень утешительными. Мозер сообщал, что Хорват получал некоторую поддержку от других союзников, и, не рассчитывая на поддержку со стороны Соединенных Штатов, все же продолжал пока питать надежды на этот счет. Если поддержка других союзников будет отозвана (что стало теперь возможным), у нового железнодорожного совета не будет другого выбора, в отсутствие американской поддержки, кроме как «принять единственную поддержку Японии и согласиться на ее условия».

Рейнш, со своей стороны, ответил аналогичным образом (10 мая), подробно описав ситуацию, добавив абзац, выражающий его убежденность в том, что сибирская проблема поддается решению с точки зрения союзников, если рассматривать ее отдельно от Европейской России. Он еще раз настоятельно призвал к созданию союзнической комиссии.

23 мая Мозер сообщил о местной обеспокоенности поездкой Эмерсона в Вологду, где состоялась его беседа с Хорватом в компании со Стивенсом, а также с Колчаком. И Хорват, и Колчак подтвердили свое желание получить американскую поддержку, но откровенно заявили, что при ее отсутствии они без колебаний заручились бы поддержкой немцев или японцев, поскольку они не считают какие-либо успешные усилия в Сибири возможными без помощи извне.

Тем временем французы и британцы не прекращали своих усилий по преодолению сопротивления Вильсона решению об интервенции.

Французы, не обескураженные предыдущими отказами, в течение всего апреля продолжали свои подходы на официальном уровне. 8 апреля посол Франции Жюссеран передал Государственному департаменту подборку информации о ситуации в Сибири, включая отчет Нуланса о встрече посланников союзников в Вологде в начале апреля, и еще раз попросил президента пересмотреть свою позицию. 23-го числа посольство США получило очередное послание Нуланса, в котором подчеркивалось, что только военные действия Японии могут сорвать планы немецкого правительства в Восточной Сибири, но Вильсон остался глух к этим просьбам[141].

7 мая Лансингу разрешили ответить Жюссерану вежливо, но бескомпромиссно. Госсекретарь заявил, что французские сообщения были серьезно рассмотрены, но правительство Соединенных Штатов не смогло «…найти в них никаких оснований для изменения мнения, что любые действия в виде интервенции в Сибирь сейчас были бы неуместны…».

Следует отметить, что это был уже шестой случай за четыре месяца, когда правительство Соединенных Штатов оказалось вынужденным дать официальный ответ, отвергающий призывы союзников к вмешательству (предыдущие датируются 6 января, 8 и 13 февраля, 5 и 18 марта).

Британцы аналогичным образом продолжали настаивать в течение всего апреля на изменении позиции американского правительства, но делали это гораздо менее формально и более эффективно (хотя все так же безуспешно). После бескомпромиссного ответа президента («Я не изменил своего мнения») после дипломатической встречи союзников в середине марта, предусматривающей призыв к японцам ввести войска в Сибирь, британцы пересмотрели стратегию осады Вильсона, передумали и решили попробовать еще одну атаку. На мировоззрение Бальфура теперь повлияло первое из сообщений Локкарта, в котором говорилось, что Троцкого можно убедить попросить о вмешательстве. Эта возможность, как было показано выше в главе 5, должна была стать доминирующей в головах британского МИДа.

26 марта министерство иностранных дел попросило Уайзмана выяснить у Хауса, не поставит ли Вашингтон в неловкое положение возможность рассмотрения совместного (не одностороннего японского) вопроса о вмешательстве союзников по приглашению советского правительства. Хаус учел многосторонность характера предлагаемого шага, счел его полезным и перспективным, но решил, что обращаться по этому поводу к президенту преждевременно. В середине апреля, по настоянию Хауса, Уайзман отправился с кратким визитом в Англию. Нет никаких доказательств или оснований полагать, что этот визит был вызван исключительно или даже главным образом русским вопросом, но мы можем считать, что это был один из вопросов, обсуждаемых с британским правительством после прибытия в Англию 20 апреля.

25 апреля, предположительно в результате усилий Уайзмана, Ридинг получил от Бальфура длинную телеграмму, призванную заложить основу для другого подхода к президенту. В этом послании Бальфур подробно изложил проект совместной интервенции союзников и отметил обнадеживающие сообщения об отношении Троцкого. Теперь, вопреки прежней позиции Великобритании, он признал, что одностороннее вмешательство Японии бросило бы значительную часть русских в объятия Германии, и обосновал на этом утверждении концепцию совместного вмешательства. Американский компонент такой экспедиции, по мнению Бальфура, мог бы состоять «главным образом из технического корпуса, особенно из механических транспортных средств, подразделений связи, железнодорожных войск и медицинских подразделений, а также из одной полноценной дивизии». Предполагалось, что большевикам следует сделать предложение о союзническом сотрудничестве против Германии, а в случае отказа «позиция большевистского правительства, по крайней мере, была бы определена». Было заявлено, что британскому военному кабинету хотелось бы срочно знать, будет ли президент расположен согласиться (1) на одновременный англо-американский подход к советскому правительству в отношении такой экспедиции – «с обязательством, что все союзные войска будут выведены с территории России после завершения военных действий» и (2) на отправку американских сил, сформированных, как предлагалось выше.

Прежде чем обсудить этот план в Вашингтоне, Ридинг отвез его в Нью-Йорк, показал Хаусу и получил полное одобрение. Здесь наконец наступил поворотный момент: полковник, по крайней мере, теперь, казалось, был на стороне Великобритании. Преисполненный больших надежд, Ридинг вернулся в Вашингтон и передал послание Вильсону 25-го числа. Президент не отклонил предложение сразу, но предположил, что Ридинг, Лансинг, военный министр Бейкер и новый назначенный посол Японии (Исии) могли бы встретиться для обсуждения этого вопроса. Госсекретарь, в кабинет которого Ридинг направился после встречи с президентом, подумал, что было бы лучше, если он, Лансинг, сначала встретится с японцем[142].

Встреча с Исии состоялась в доме Лансинга в воскресенье днем, 28 апреля. Проект совместной экспедиции был тщательно изучен. Госсекретарь был рад услышать от посла, «…что японское правительство полностью согласно с нашей точкой зрения и что в настоящее время оно не видит военной компенсации за опасность объединения русских группировок для сопротивления интервенции и бросания их в объятия Германии.

Вмешательство, по мнению Исии, могло бы скорее усилить, чем уменьшить угрозу германизации России.

Выдержка из доклада Лансинга президенту об этом разговоре с Исии не указывает на то, что Лансинг привел главный британский аргумент, а именно что теперь считалось возможным вмешательство по приглашению советского правительства. Однако это, должно быть, обсуждалось когда-то, в те последние дни апреля, с англичанами. Американская сторона, очевидно, высказала мнение, что заявлениям Троцкого нельзя доверять из-за доказательств соучастия между советскими лидерами и немцами. 1 мая от Бальфура поступило еще одно сообщение, в котором он открыто признавал трудность формирования правильной оценки надежности Троцкого и не скрывал, что политика сотрудничества с ним не свободна от опасностей. Сотрудничество с ним, по общему признанию, привело бы к антагонизму других российских политических фракций, и, хотя эту опасность, возможно, можно было бы смягчить продолжением политики непризнания, у него не было желания минимизировать связанные с этим риски. Бальфур не видел другой благоприятной альтернативы, поскольку опасность получения немцами полного контроля над Россией казалась вполне реальной. «Я очень опасаюсь, – заявил он, – что сейчас мы позволяем критическим моментам проходить мимо, не используя их в полной мере»[143].

В тот же день, когда Ридинг передал это сообщение Лансингу, Уазмайн, все еще находившийся в Лондоне, отправил параллельную телеграмму полковнику Хаусу, которая значительно «ослабила» британское предложение. В этом послании он признал в выражениях, которые резко противоречили недавнему оптимизму Локкарта, что он начинает сомневаться в целесообразности приглашения Троцкого. «Если Троцкий предложит какое-либо вмешательство, – совершенно правильно заявил он, – немцы расценят это как враждебный акт и, вероятно, выгонят правительство из Москвы и Петрограда, поскольку с потерей этих центров все влияние большевиков в России рухнет. Никто не знает этого лучше Троцкого, и по этой причине он, вероятно, колеблется».

Уайзман продолжил изложение альтернатив, но ни одна из них не казалась слишком обнадеживающей. В конце концов, лучшим шансом казался старый и знакомый проект экспедиции союзников в Сибирь, независимо от настроений советских людей.

Хотя, по-видимому, никакого официального ответа на британский подход от 25 апреля так и не было дано, Лансинг продолжал часто обсуждать всю сибирскую проблему с лордом Ридингом. Такие встречи состоялись 6 и 15 мая. В ходе этих обсуждений госсекретарь продолжал подчеркивать различие между ситуацией в северных портах, с одной стороны, и в Сибири – с другой. Интервенция на севере, считал Лансинг, «…получила бы гораздо более благоприятное рассмотрение с нашей стороны, чем интервенция в Сибирь, по той причине, что мы могли бы понять преимущество первого, но до сих пор не смогли найти никакого преимущества в отправке войск в Сибирь».

Более того, Лансинг считал, что якобы благоприятное отношение Троцкого к интервенции (если оно вообще имело какую-либо реальность) относилось именно к северным портам, а не к Сибири. Он сомневался, что любое приглашение, которое могло бы поступить от большевиков к союзническим действиям в Сибири, по своим масштабам зашло бы достаточно далеко, чтобы соответствовать ситуации. Такая точка зрения, насколько это было возможно, была наиболее точна.

Лансинг еще раз подтвердил эти мнения в интервью от 15 мая. И снова он утверждал, что британцы путают две проблемы, и не видел между ними связи. Вмешательство на севере «могло бы быть желательным»; вмешательство в Сибирь было сомнительным ввиду «нецелесообразности, если не невозможности» продвижения японцев западнее Иркутска.

К этому времени, следует отметить, Семенов был на пике второго наступления (начавшегося в конце апреля) в Забайкалье. На самом деле силы атамана иссякали, но до Вашингтона доходили радужные сведения, и складывалось впечатление, что его дело продолжит процветать. Лансинг теперь утверждал, что интервенция в Сибирь по просьбе Советов «настроит против нас и Семенова, и другие антисоветские элементы».

Это был сильный довод. Всего несколькими неделями ранее именно британские военные власти с энтузиазмом говорили о том, чтобы сделать Семенова авангардом наступления союзников в Сибирь. Более близкое знакомство с его методами ведения войны и необузданностью его хвастовства, а также недавняя надежда на советское приглашение вмешаться теперь охладили пыл британцев. Но Вашингтону было трудно уследить за этими быстрыми изменениями во взглядах англичан. Впечатленный успехом Семенова и потрясенный подтекстом документов Сиссона, Госдепартамент начал симпатизировать делу атамана, хотя сохранял некоторую степень настороженности. Конечно, это вовсе не означает, что Вашингтон уже дошел до крайности в ужесточении своего отношения к большевикам. Страх вызвать их враждебность и загнать в объятия немцев не был полностью преодолен. Проблема заключалась, как признался Лансинг Ридингу 16-го числа, в красноречивом смешении метафор в дилемме: «Если бы мы взяли в руки тот или иной рог… то, вероятно, угодили бы в кипяток».

В субботу, 18 мая, через два дня после этого разговора между Ридингом и Лансингом, президент присутствовал на торжественном открытии в Нью-Йорке великой военной кампании Американского Красного Креста. Утром, игнорируя предупреждения своих людей из секретной службы, он промаршировал две мили по Пятой авеню под теплым майским солнцем во главе парада. Вечером Вильсон присутствовал на официальной церемонии открытия в Метрополитенопера. Выступая экспромтом по этому случаю, президент обратил внимание на международную ситуацию и, в частности, на позицию Центральных держав в вопросе условий мира. Имея в виду, по-видимому, речь канцлера Германии Хертлинга от 24 января, в которой последний утверждал, что мирное урегулирование с Россией и Польшей касается только Центральных держав, президент выразил свою решимость «не отвлекаться от мрачной цели победы в войне никакими неискренними заявлениями». По его словам, каждое предложение относительно возможного примирения с Западом, по-видимому, предполагает оговорку в отношении Востока. Он признал эти предложения такими, какими они были: «возможностью иметь свободу действий, особенно на Востоке, для достижения целей завоевания и эксплуатации».

Причины сильного негодования Вильсона по поводу занятой позиции канцлера Хертлинга были понятны и очевидны. Надежды и политика военного времени основывались на перспективе всеобщего мирного урегулирования, при котором идеалы Вильсона нашли бы универсальное применение. Мысль о том, что окончательные мирные переговоры должны быть ограничены проблемами только Западной Европы, была для президента настоящим проклятием. Поэтому он с яростным отвращением реагировал на любое предположение, что союзники должны ослабить свое положение на Западе, позволив Германии самостоятельно заключить мир на Востоке на ее собственных условиях.

Обсуждая проблему сторонников мира в Метрополитенопера, Вильсон был вынужден в заключение сделать совершенно непреднамеренное, но звучное заявление: «Что же касается меня, то теперь я намерен поддерживать Россию так же, как и Франция». К его изумлению, это заявление было встречено огромным взрывом энтузиазма, фактически овациями стоя – это была самая бурная реакция в тот вечер. Больше всего Вильсона удивило, что такой отклик исходил от столь преуспевающей и влиятельной аудитории. «Они были слишком хорошо одеты, – позже заметил президент. – Я и предположить не мог, что люди этого класса испытывают самые сокровенные чувства к страданиям обычного человека в России…»

Как все это было по-вильсоновски и напоминало речь о Четырнадцати пунктах! Здесь, в этом импровизированном заявлении, все еще сохранялся излюбленный образ русских как простого народа, облаченного в особую добродетель, составленную из бедности, беспомощности и удаленности от мирского успеха, – массы безмолвных, подавленных идеалистов, томящихся под сапогом немецкого захватчика, жаждущих справедливости, свободы и союза с духовными западными братьями, обязательно откликающихся на далекий голос сочувствия и понимания. Вильсон предполагал, что его чувства к такому народу будут понятны только тем американцам, чьи добродетели аналогичным образом коренятся в скромности статуса и отсутствии мирского успеха и от чьих устремлений можно ожидать сходного направления. Было ясно, что, несмотря на все громадные разногласия, Уилсон в чем-то разделял романтический образ Ленина о классовом антагонизме как глубочайшей реальности социальных и политических чувств, и даже в чем-то понимал иллюзии вождя мирового пролетариата о силе солидарности рабочего класса. В этом отношении ожидания обоих были разрушены опытом последующих десятилетий, в течение которых национализм, к удивлению очень многих людей, проявился как политическая сила, гораздо более сильная, чем классовые чувства.

Помимо этого, по словам Уилсона в Метрополитен-опера, существовала та же удобная неопределенность в отношении связи между правительственной ситуацией в России и проявлениями американской поддержки, которая была отмечена в предыдущей главе. В словах президента подразумевалось предположение, что реалии государственной власти в России не имеют отношения к помощи и поддержке Америки, а выгоду от помощи можно каким-то образом направить непосредственно к российскому народу, минуя все правительственные договоренности.

Слова Вильсона были совершенно искренними и не лишенными практического смысла. Когда он сказал, что Соединенные Штаты не согласятся на мирные переговоры, затрагивающие только Запад, он имел в виду именно это. Союзники, с его благословения, действительно настаивали после поражения Германии на аннулировании Брест-Литовского мирного договора (хотя эта настойчивость была несколько излишней, поскольку договор все равно утратил силу, когда немцы потеряли возможность обеспечивать его соблюдение). Позже президент предпринял усилия, чтобы усадить раздираемую междоусобицами Россию за стол переговоров и проследить за тем, чтобы ее интересы были в какой-то мере учтены, хотя некоторые сказали бы, что в этом отношении он мог бы сделать гораздо больше, чем сделал на самом деле.

Но все это имело мало значения для русского народа. Преобладающей реальностью их жизни, как тогда, так и позже, стала советская власть. Никакое проявление дружелюбия и симпатии со стороны Соединенных Штатов не могло иметь реального значения для русских, и позиция Вильсона в первые месяцы 1918 года заключалась в том, чтобы принять во внимание эту неудобную правду жизни и смириться с ней.

Вернувшись к своему рабочему столу в понедельник утром после уик-энда, проведенного в Нью-Йорке, президент обнаружил записку Лансинга, в которой сообщалось о последних беседах с британским послом. Госсекретарь усомнился, как было показано выше (глава 11), в том, не следует ли из уважения к сильным чувствам британцев присоединиться к просьбе советского разрешения на интервенцию на севере. Возможность такого подхода в отношении Сибири он даже не рассматривал.

Ответ президента на записку Лансинга имел бескомпромиссный характер. Вильсон полностью согласился с тем, что эти две ситуации не следует путать. Семенов, «по-видимому», очень быстро менял ситуацию в Сибири. Начальник штаба генерал Пейтон К. Марч и его соратники были совершенно единодушны: «Ни в Японии, ни где-либо еще нет достаточной военной силы, чтобы предпринять в Сибири что-то эффективное».

На следующий день после получения этого ответа (21 мая) корреспонденту «Нью-Йорк таймс» в Вашингтоне удалось уговорить кого-то в Государственном департаменте обсудить проблему вмешательства. Добыча была скудной. «Все, что можно узнать здесь о позиции вашингтонского правительства, – сообщал корреспондент, – указывает на то, что им не двигало стремление Великобритании и Франции к быстрым действиям, преследующим двойную цель – спасти Россию и вернуть ее как сильную нацию в Антанту. Говорят, соответствующие официальные лица считают, что для любой из союзных стран было бы серьезной ошибкой вводить войска на российскую территорию».

Все это, по-видимому, должно наводить на мысль, что вплоть до конца мая – то есть до начала чешского восстания – в отношении правительства Соединенных Штатов к сибирской интервенции не произошло никаких изменений. Таково было впечатление, переданное, по крайней мере на формальном уровне, британскому и французскому правительствам. Таково было впечатление, переданное прессе и общественности. Такова была, безусловно, и официальная позиция.

Однако за кулисами уже присутствовали отдаленные намеки на появление других мнений. Мы отмечали колебания Лансинга на более ранних этапах – один раз в конце февраля и еще раз месяц спустя, когда он был потрясен неверными сообщениями о предполагаемой опасности для Сибири со стороны немецких военнопленных. Следует напомнить, что даже президент на мгновение растерялся в первом из этих случаев. Теперь, в конце апреля и мае, снова появились слабые, но интересные признаки того, что в обоих случаях камень начинал точиться под непрекращающимся и усиливающимся воздействием падающих на него капель.

Во-первых, Вильсон стал проявлять нечто большее, чем отстраненное любопытство к ситуации на российском Дальнем Востоке. Значительное количество запросов о Маньчжурии и Сибири, разосланных Государственным департаментом представителям на Дальнем Востоке в апреле и мае, безусловно, отчасти отражало как президентское любопытство, так и интерес госсекретаря. Будучи человеком, не особенно склонным выпытывать у своих подчиненных информацию по вопросам высокой политики, 18 апреля Вильсон направил Лансингу записку, в которой говорилось, что был бы очень признателен получить справку, содержащую все известное о нескольких очагах самоуправления, зарождающихся в Сибири: «Мне доставило бы огромное удовлетворение оказаться за спиной наиболее представительного из них, если он действительно сможет занять место управленческого лидера».

На прямые расспросы о политике Америки в отношении России Лансинг, каким бы сдержанным человеком он ни был, отвечал только словами президента. Но когда в конце апреля встал вопрос о предоставлении американских судов для вывоза из Нагасаки и Владивостока некоторых небольших отрядов итальянских и бельгийских войск, которых военная судьба забросила в эти порты, его внутренние сомнения отразились в ответе. По его мнению, выводить эти войска с Дальнего Востока казалось нецелесообразным, «когда было бы неловко отправлять туда другие подобные войска». Госсекретарь признал, что эта позиция была «основана на возможности сибирской интервенции». Она была официально доведена до сведения заинтересованных правительств в качестве позиции американского руководства.

Еще один и самый любопытный свет на взгляды Лансинга проливает его отчет президенту о беседе с Исии 28 апреля. Хотя он и процитировал Исии, который с самого начала согласился в нецелесообразности вмешательства, ясно, что затем они приступили к обсуждению всех тонкостей возможной сибирской экспедиции, причем делали это с серьезностью, предполагавшей и такое развитие событий. Лансинг поинтересовался мнением Исии о желательности участия американцев и других союзников в возможном вмешательстве. Исии ответил, что считает лично американское участие наиболее желанным вариантом для японского правительства, и предположил, что экспедиция, состоящая из японцев, китайцев и американцев, снимет все подозрения с России в «приглашении к интервенции». Лансинг предложил ему заручиться разрешением своего правительства сделать такое заявление, что Исии и взялся сделать. Затем разговор зашел о количестве необходимых войск и о том, как далеко должно продвинуться вмешательство. Госсекретарь закончил тем, что убедил японского гостя в необходимости сдерживания немецких войск на Востоке и нарисовал яркую картину опасности, когда в случае победы Германии во Франции немцы повернут на восток и станут хозяевами Сибири. Все это было изложено в выражениях, которые прозвучали так, словно исходили из уст самого Бальфура.

Лансинг и президент несколько раз виделись с Исии и в последующие дни. Записи о визитах последнего в офис Лансинга, зафиксированные в настольном календаре госсекретаря, указывают, что предметами обсуждения (6 мая) являлись «желание его правительства контролировать любые военные передвижения в Сибири» и (11 мая) «невозможность Японии предоставлять суда для переброски американских войск в Сибирь». 16 мая американский посол в Токио Роланд С. Моррис смог доложить Вашингтону, что обсуждение всего вопроса о вмешательстве возобновилось в Токио очень активно в течение последних двух недель (среди прочего, благодаря «докладу Исии своему правительству, что Вильсон теперь готов пересмотреть весь вопрос»). Если госсекретарь и выразил какое-либо удивление по поводу этого доклада, в письменном отчете об этом ничего не указано.

Несомненно, в этом отчете из Токио присутствовала некоторая доля недопонимания. Ничто во внутренней переписке правительства Соединенных Штатов не указывало на то, что президент до сих пор каким-либо образом не был поколеблен в своем неверии в эффективность интервенции в Сибирь в соответствии с предложениями англичан и французов и в реальности попытки создать новый Восточный фронт. Но президент теперь был достаточно заинтересован сибирской проблемой и впечатлен ее неотложностью, чтобы почувствовать необходимость каких-то действий. Военная сила, предложенная французами и британцами, конечно, не являлась единственным ответом Вильсона, но могло быть и что-то другое.

Направление, в котором двигались мысли президента, было определено его реакцией на телеграмму Рейнша от 16 мая, в которой он вновь предложил создать союзническую миссию «для восстановления Сибири». Двумя неделями ранее (8 мая) Лансинг сказал Рейншу: «Никакая миссия союзников по организации представительского или иного правительства в Сибири не считается целесообразной». Теперь, 20 мая, все еще пылая энтузиазмом, вызванным в Нью-Йорке заявлением о решимости «поддерживать Россию», президент подошел к своей пишущей машинке и написал краткое указание госсекретарю: «Буду очень признателен, если бы вы предоставили мне свои комментарии и разъяснения по поводу предположений, которыми заканчивается телеграмма Рейнша».

И в тот же день он также попросил Лансинга «…очень внимательно следить за тем, чего добивается Семенов, и есть ли какой-либо законный способ ему помочь».

Очевидно, что, несмотря на заявления об отказе от ответственности, сделанные Лондону и Парижу, в правительстве Соединенных Штатов теперь дул новый ветер. Как раз в то время, когда чешское восстание в основном меняло ситуацию в Сибири и европейской части России, президент Вильсон – хотя все еще не обращал внимания на это конкретное событие – медленно и с запозданием в глазах европейских союзников приближался к тому моменту, когда он будет готов признать необходимость некоторых действий Америки в отношении в Сибири.

Перед тем как оставить тему ослабления сопротивления Вильсона давлению, требовавшему действий в Сибири, было бы неплохо отметить некоторые факторы, которые теперь влияли как на президента, так и на госсекретаря в этом запутанном вопросе.

Прежде всего в основе всех остальных факторов лежала ситуация на Западном фронте. Немецкие весенние наступления в конце марта и апреле не достигли своих основных стратегических целей, но дорого обошлись союзникам, нанеся удар по их силам в двух точках. Общественность союзников в целом не знала (и не могла знать), в какой степени эти усилия фактически истощили ресурсы Германии. Было признано, что немцы, которым помогали огромные переброски живой силы с Восточного фронта, все еще имели значительное численное превосходство во Франции, и в течение промежутка, который оставалось пережить до того, как американские войска смогут набрать силу, следовало ожидать дальнейших немецких атак опасной мощи. В течение всего начала мая британские войска, страшно поредевшие в результате своих недавних усилий, лишь ненадежно удерживались на рубежах, занятых в результате предыдущих наступлений. И когда ближе к концу месяца немцы предприняли весьма эффективное наступление на Шемен-де-Дам (27 мая) и менее чем за неделю продвинулись до самого замка Тьерри на Марне, совершив один из самых впечатляющих прорывов за всю войну, беспокойство союзников возросло, а их положение стало экстремальным. Последующие дни, ознаменованные фактическими приготовлениями французского правительства к оставлению Парижа, должны были стать одними из самых тревожных за всю войну как для государственных деятелей, так и для общественности союзных стран.

В этих обстоятельствах реальность преимущества, полученного Германией от выхода России из войны, начала приобретать неоспоримую ясность для всех, а несколько безумный и фантастический характер французских и британских планов восстановления Восточного фронта уже не казался таким необоснованным или неуместным, как это могло показаться ранее.

Логика военной ситуации не могла ускользнуть от внимания президента. Его военные советники, разумеется, извлекли из этого только усилившуюся убежденность в том, что американские войска необходимы на Западном фронте, и как можно быстрее. По их мнению, было бы безумием думать о переброске какой-либо их части или любых других союзных сил в другие места, особенно в такие отдаленные от центрального театра военных действий, как Владивосток или Архангельск. Вместе с тем при этих отчаянных обстоятельствах должно быть сделано все возможное для отвлечения внимания Германии от Запада и предотвращения возможной эксплуатации немецким Верховным командованием России и Сибири. Это было неопровержимо, а какие-либо действия становились психологической и политической необходимостью.

Эта реальность подтверждалась и подкреплялась характером американского общественного мнения: оно сильно и с растущим нетерпением склонялось к признанию необходимости действий в Сибири, да и пресса не была настроена враждебно. Харпер, в полном согласии с Крейном и другими членами миссии Рута, призывал к осуществлению программы экономической помощи и дружбы в Сибири, которая при необходимости должна быть подкреплена вооруженной силой. Кеннан пошел еще дальше. 26 мая он написал Лансингу, приложив копию своей последней статьи для The Outlook и подробно изложив свои взгляды. Занимая бескомпромиссно антибольшевистскую позицию и не одобряя признания, он считал, что Америке не на что надеяться со стороны большевиков и она не должна испытывать угрызений совести по поводу противостояния им. По мнению Кеннана, теперь не было необходимости беспокоиться о том, чтобы загнать их в объятия немцев: «…Я сомневаюсь, что они могли бы причинить нам гораздо больше вреда, если бы объединились против нас три месяца назад… Большинство русских все равно было бы настроено как антибольшевистски, так и антигермански…»

Восточная Сибирь – вплоть до Иркутска – была областью, которую можно было сохранить для союзников, и именно здесь Кеннан энергично рекомендовал применить силу: «…Лучшая часть Европейской России уже потеряна… Почему бы не спасти Сибирь? С помощью японцев и здравомыслящих русских патриотов мы, безусловно, могли бы удержать Сибирь Восточную…»

В связи с более поздними событиями стоит отметить, что в этом письме, как и в записи недавнего разговора Лансинга с Исии, не упоминалось о каком-либо участии в подобном мероприятии британцев или французов.

Отправив это письмо президенту, госсекретарь ответил Кеннану, что он, Лансинг, прочитал его с особым интересом, «поскольку оно исходит от самого высокого авторитета в Америке по России». По его словам, он не был уверен в мудрости вмешательства в Сибирь, но ему было приятно обнаружить, «что ваша реакция на запутанность ситуации очень похожа на мою собственную…». Он заверял Кеннана, что «этот вопрос подвергается тщательному рассмотрению как с точки зрения политики, так и с точки зрения физических трудностей транспортировки, которые из-за нехватки судов в Тихом океане очень велики».

В конкретном вопросе о возможной экономической комиссии административное давление теперь начинало выходить за рамки простого выражения мнения и принимать организационные формы. Мы уже отмечали, что конец мая был как раз тем временем, когда Лига помощи и сотрудничества с Россией наиболее серьезно угрожала активизироваться и генерировать собственные идеи и предложения. Эта перспектива всегда вызывала тревогу у людей из окружения Вильсона. В дополнение к этому Совет по военной торговле под умелым руководством Маккормика 21 мая назначил специальный комитет, состоящий из трех человек (одним из его членов стал мистер Джон Фостер Даллес) для разработки программы возобновления экономических отношений с Россией. Обсуждения в этом органе, включавшие в себя консультации с другими лицами, проявляющими интерес к российской проблеме, не могли не вызвать новых спекуляций и нетерпения в отношении возможных программ помощи в России. Короче говоря, было ясно, что президент своим воодушевляющим заявлением о намерении «поддерживать Россию» столкнул со скалы камешек, приведший все в движение, которое станет нелегко остановить.

Наконец, существовало положение чехов в Сибири и личное влияние Масарика, который, покинув Москву в начале марта (см. гл. 6), прибыл 9 мая в Вашингтон.

Вильсон никогда не встречался с Масариком раньше, но много слышал о нем от Крейна и некоторых других лиц (все услышанное вызывало у президента симпатию): в конце концов, Масарик был профессором, а не бизнесменом и являлся представителем маленького и скромного народа, а не великого. Во всех отношениях Масарик соответствовал президентскому представлению о позитивной и конструктивной политической фигуре.

Кое-что о предвкушении, предшествовавшем приезду Масарика, можно почерпнуть из сообщения, отправленного Лансингом в посольство в Токио в марте, во время проезда Масарика через эту столицу. Госсекретарь поручил Моррису связаться с Масариком и полностью проинформировать Департамент о взглядах последнего на ситуацию в России и возможности организации внутри России любого эффективного сопротивления Центральным державам. Моррис убедил Масарика составить справку, незамедлительно направленную в Вашингтон для предоставления президенту. Что же касается вопроса возможного вмешательства, документ не вносил никакой ясности. Масарик рекомендовал де-факто признать большевиков, которые, по его мнению, останутся у власти гораздо дольше, чем ранее предполагалось. Но он подчеркивал опасность немецкого господства и призывал к союзническому «плану» – к каким-то совместным действиям союзников по борьбе с немецким влиянием. Рекомендация была сформулирована в столь же расплывчатых выражениях – особенно в вопросе отношения к советскому правительству. Можно лишь предполагать, что автор имел в виду что-то похожее на идею вмешательства по соглашению с большевиками, столь занимавшую Локкарта и британцев. Но известие о восстании чехословацких войск в России, естественно, изменило эти взгляды. В конечном счете это событие превратило чехов в Америке (включая Масарика), в решительных сторонников действий союзников, направленных на восстановление утраченной связи между Иркутском и Владивостоком и обеспечение возможности эвакуации значительной части корпуса, которая еще не прошла Иркутск. Конец мая и начало июня – период, когда первые сообщения о трудностях чехов в Сибири только начали поступать в Соединенные Штаты, – ознаменовали начало этой трансформации.

Роль Масарика в Соединенных Штатах была, в полном смысле этого слова, ролью лоббиста признания независимости своего народа. Эта лоббистская кампания была одной из тех, которые чехи уже проводили в течение некоторого времени, причем с большим успехом. Они уже были полезны разведывательным службам союзников во время войны, помогая в шпионаже против австрийцев, и таким своеобразным образом завоевали доверие, особенно в Вашингтоне, которое было бы нелегко завоевать любым другим способом. Следовательно, их влияние не осталось незамеченным даже до прихода Масарика. Но с его появлением на политической сцене чехословацкое лобби зашевелилось. Профессор сразу начал с системного налаживания широкого круга контактов внутри правительства. Крейн организовал встречи с сотрудниками Госдепартамента и другими официальными лицами правительства. У Масарика состоялся ланч с Лансингом, а 12 июня в Нью-Йорке (вторично) – с полковником Хаусом. Сын Крейна, служивший тогда в Госдепартаменте, следил за тем, чтобы чех поддерживал постоянный контакт с его вышестоящими должностными лицами.

С самим президентом возникли некоторые первоначальные трудности. Даже Крейн не смог сразу понять странную неприязнь, которую Вильсон, по-видимому, испытывал к приему любого, кто приезжал из России[144]. Крейн добивался встречи с президентом еще до прибытия Масарика, но Вильсон его не принял, отметив, что ознакомился с запиской, подготовленной Масариком в Токио, и, по его мнению, профессору не следует давать интервью, «если только к тому, что содержится в этом документе, нельзя добавить что-то существенное». Крейн послал ответное письмо, настаивая, что ситуация изменилась и справка профессора устарела. Президент оставался непреклонен: «Я сейчас настолько занят, что вынужден это отложить».

Только 19 июня Масарик был наконец принят президентом. На самом деле задержка не подразумевала никакого неуважения. Вильсон относился к категории людей, с большим удовольствием предпочитающих читать, нежели слушать, поэтому он с величайшей восприимчивостью читал все, что даже не было адресовано непосредственно ему. В мае и начале июня взгляды Масарика дошли до него по целому ряду каналов – есть все основания предполагать, что он воспринял их с уважением и вниманием. В течение нескольких дней после прибытия Масарика в мае отношение позиции чехов в Сибири к проблеме интервенции союзников уже привлекало пристальное внимание высокопоставленных чиновников Госдепартамента. Несколько позже (то есть до середины июня) та же мысль пришла в голову и президенту.

Глава 16

Решение по Мурманску и Архангельску

…Правительство Соединенных Штатов… подчиняется также решению Верховного командования в вопросе создания небольших сил в Мурманске для охраны военных складов на Кольском полуострове и обеспечения безопасности российских войск, объединяющихся в организованные группы на севере. Но… дальше так продолжаться не может…

Из американской памятки послам союзников от 17 июля 1918 года

Я убедил его [президента], что это неразумно, но он ответил, что все равно чувствовал себя обязанным к действиям, поскольку британцы и французы так настойчиво привлекали его внимание к этому вопросу, и он отклонил так много их просьб, что они начали чувствовать в нем плохого партнера, не говоря уже о хорошем союзнике…

Заявление Ньютона Д. Балдера, бывшего военного министра, 24 декабря 1929 года

В конце мая архангельский вице-консул Феликс Коул изложил Госдепартаменту свои мысли по вопросу возможной интервенции союзников на Русский Север. Он, конечно, не знал, что происходит в местных союзных представительствах, но мог почувствовать кое-что из того, о чем они думали. Обеспокоенный последствиями того, что, по его мнению, носилось в воздухе, Коул подготовил и отправил 1 июня в Госдепартамент сообщение, впоследствии оказавшееся самым проницательным и пророческим изо всех заявлений западных наблюдателей о перспективах интервенции. Полная мера его обоснованности становится очевидной только при сравнении с фактическими последствиями вмешательства, рассматривать которые в настоящем томе не входит в наши намерения. Поэтому здесь не место полностью описывать его содержание. Достаточно будет просто отметить основные положения некоторых его параграфов:

1. Интервенция начнется в малых масштабах, но с каждым шагом вперед размеры и потребности в кораблях, людях, деньгах и материалах будут расти…

2. Почва для высадки интервенционных сил не подготовлена должным образом. Север России далеко не так настроен в пользу союзников, как может показаться…

3. Интервенция на севере России означает, что мы будем должны прокормить весь север России с населением от 500 000 до 1 500 000 человек…

4. Интервенция не может рассчитывать на активную поддержку со стороны россиян. Вся борьба ведется за пределами России…

5. Социалисты-революционеры, меньшевики и кадеты, выступающие сейчас за интервенцию, являются дискредитированными чиновниками, стремящимися вернуть себе власть. Они были способны «вести» за собой народ только тогда, когда выступают за мир, антиимпериализм и социализм…

6. Вместе с тем люди, которые действительно правят Россией, как бы плохо это ни делалось, – мелкие большевистские лидеры, всегда и везде выступающие против интервенции. Именно эти люди, а не «интеллектуалы» будут направлять российское общественное мнение…

7. Ни одного ребенка никогда нельзя убедить в том, что его шлепают ради его же блага. Интервенция оттолкнет тысячи антигермански настроенных большевиков…

8. Каждое иностранное вторжение, проникнувшее вглубь России, будет пресечено…

9. Я не вижу причин, чтобы фундаментальная ситуация в России изменилась, даже если бы было доказано, что Ленин, Троцкий, Свердлов и прочие получали ежемесячные платежные чеки из берлинского казначейства…

10. Интервенция не привлечет трех немцев в России к каждому союзнику…

11. Интервенция опровергнет все наши обещания русскому народу, данные с 26 октября 1917 года.

12. Мы потеряем моральное превосходство над Германией, которое является для нас опорой повсюду…

13. Мы продадим наше право первородства в России за похлебку…

И в конце концов, если мы не собираемся вторгаться во всю Россию, мы не затронем ту часть страны, где сосредоточено основное население (центр и юг), где сосредоточена промышленная, горнодобывающая и сельскохозяйственная мощь…

Копия сообщения была отправлена Фрэнсису, но посол не придал этому документу особого значения. Конечно, это противоречило полученным рекомендациям, но он не предпринял никаких попыток передать рекомендации в Департамент по телеграфу. Стоит лишь скорбеть, поскольку такая телеграмма представляла собой полезный вклад в картину проблемы, стоявшей в то время перед правительством Соединенных Штатов. Продолжая свой путь курьерской почтой, оно достигло Вашингтона только 19 июля, когда окончательное решение по вопросу о вмешательстве Севера уже было принято. Таким образом, документ не оказал никакого влияния на ход событий, описанных в этой главе. Но справедливость по отношению к Коулу требует, чтобы он был упомянут здесь. Мы можем отметить, что если бы правительство Соединенных Штатов было более склонно на данном этапе проконсультироваться с «человеком на месте», оно было бы лучше информировано и подготовлено к принятию стоявшего перед ним ответственного решения.

Когда госсекретарь Лансинг в мае указал лорду Ридингу на то, что Сибирь и северные порты – две отдельные проблемы, которые не следует путать, он отразил самое фундаментальное различие американской политики. Какими бы упрямыми ни были Лансинг и президент в своем противодействии давлению союзников в вопросе интервенции в Сибирь, то есть в область, удаленную от Европейского театра военных действий, они не оказали никакого сопротивления англо-французским предложениям относительно Мурманска и Архангельска (фактически они никогда категорически не отклоняли ни одно из них). Когда в марте был сделан запрос об отправке американского военного корабля в Мурманск, один из них был отправлен, хотя и после некоторых первоначальных колебаний. В конце мая Бальфур направил Вильсону личное послание, в котором описал мурманскую ситуацию как чрезвычайно опасную и просил об американской военной помощи (дивизию следовало бы усилить артиллерией), президент, как было показано в главе 11, не отклонил это предложение, а разрешил Лансингу ответить, что правительство Соединенных Штатов готово направить войска, если генерал Фош одобрит предполагаемое отвлечение людей и кораблей. Напомним, что этот ответ был передан Ридингу 3 июня.

Случилось так, что 3 июня стало также и днем, когда ситуация в Мурманске была детально рассмотрена на 6-й сессии Высшего военного совета в Версале. Предположительно отчасти в рамках подготовки к этой встрече Бальфур неделей ранее предпринял попытку выяснить готовность Вильсона направить американские войска.

В 13-й главе мы уже отмечали обсуждения на этом заседании, касавшиеся судьбы Чешского корпуса, но и положению северных портов также уделялось внимание. Тогда дискуссия сосредоточилась вокруг пространного Совместного меморандума № 31, подготовленного постоянными военными представителями Мурманска и Архангельска. В этом документе они подробно рассмотрели ситуацию и изложили свои рекомендации по этому вопросу.

Теперь можно видеть, что описание существующей ситуации, приводимое в указанном меморандуме, содержало определенные фактические ошибки, наряду с обычными преувеличениями немецкой угрозы Мурманску, финских замыслов в отношении Мурманской железной дороги и подчинения Финляндии Германии. В нем по-прежнему утверждалась готовность к несению службы на севере части Чешского корпуса. Это обстоятельство, которое, как мы видели, никогда и ни при каких обстоятельствах не имело реальности вне умов военных планировщиков союзников. В документе также учитывалась возможность использования Мурманской области в отсутствие надежной защиты от немецких подводных лодок при условии недавно выраженного советского намерения уступить Петсамо белофиннам, а также недавней активности германских субмарин вдоль этого побережья.

Именно исходя из этих соображений плюс размышление, что два северных порта в руках союзников могли бы послужить для защиты флангов возможной будущей их экспедиции в Сибирь, постоянные военные представители высказали мнение, что порты должны быть выведены из-под контроля Германии. Тогда чехов следовало попросить выделить ту часть сил, которая, как предполагалось, находилась на пути к Архангельску. Исходя из предположения, что в этой чешской помощи не будет отказано, западные державы – Англия, Франция, Италия и Соединенные Штаты – должны были предоставить в общей сложности от четырех до шести батальонов с необходимыми припасами и офицерами для обучения чехов (вся экспедиция должна была находиться под британским командованием).

Военный представитель Соединенных Штатов генерал Таскер X. Блисс согласился с этим документом. Он сделал это исходя из понимания собственных бесед с военным министерством и президентом, из которых следовало, что правительство Соединенных Штатов одобрило оккупацию северных портов с целью не допустить их попадания в руки немцев и обеспечения сохранности военных припасов союзников, которые, как предполагалось, там скопились. Генерал и не предполагал, что существовала мысль о проведении операций из этих портов вглубь страны, особенно при наличии сколько-нибудь заметного военного противодействия. Кроме того, насколько понимал Блисс, участие различных западных правительств в предлагаемых действиях будет примерно равным, поэтому вклад Соединенных Штатов составит не более одного-двух батальонов.

Следует отметить, что генерал находился в трудном положении, когда дело доходило до подобных дискуссий. Хотя Соединенные Штаты теоретически участвовали на высшем политическом уровне в Высшем военном совете, президент упорно отказывался быть лично представленным там после первой сессии в ноябре 1917 года (тогда его представителем выступил Хаус). Не имея прямого контакта с Госдепартаментом, Блисс не имел доступа ни к одному независимому источнику официальной информации, кроме военного министерства. В чисто военных вопросах этого было вполне достаточно, однако в полуполитических аспектах генерал не мог получить адекватной (и уж тем более бескорыстной) помощи. Таким образом, он был вынужден обходиться теми данными и отчетами, которые мог получить от коллег по союзу. Несомненно, только правительство Соединенных Штатов, с его особым и даже врожденным отвращением к рассмотрению политических вопросов в военное время, допустило бы определенные договоренности, столь чреватые путаницей и столь же несправедливые по отношению к тому или иному представителю. Даже высокое уважение президента к Блиссу[145]и заметная степень, в которой эти два человека сходились во взглядах по существу вопроса, не могли полностью компенсировать необоснованность договоренностей.

Высший военный совет завершил свои обсуждения утверждением Совместного меморандума № 31.

Вскоре после этого лорд Милнер (государственный секретарь по военным вопросам в британском правительстве) направил президенту еще одно сообщение. В нем он изложил Вильсону решения Военного совета, о которых – по какой-то причине – ни президент, ни военное министерство еще не были полностью проинформированы. Возвращаясь к выраженной Вильсоном готовности направить войска Соединенных Штатов на север, если на это согласится Фош, лорд Милнер заявил, что уже разговаривал с главнокомандующим и убедился, что тот, осознавая важность этого вопроса, убежден, что отправка американских войск была весьма полезна. Милнер просил направить американские силы в составе трех батальонов пехоты, двух батарей полевой артиллерии, трех инженерных рот и сопутствующих административных и медицинских служб [146].

Лансинг обсудил просьбу Милнера 14 июня с военным министром Бейкером и начальником штаба генералом Марчем. Оба были категорически против любого подобного применения американских войск. Они считали, что этот шаг представляет собой невыгодное отвлечение сил с Западного фронта. Теперь, прочитав сообщение Милнера, они решили, что, возможно, было бы неразумно, чтобы Фош консультировал британцев, поскольку задались вопросом, насколько адекватно англичане, столь сильно противостоящие американской точке зрения, представят Верховному главнокомандующему текущую ситуацию. Кроме того, оба высокопоставленных американских военных были поражены, узнав, что Военный совет вынес решение о британском командовании всей экспедицией (они не были уверены, что это решение отражает личное мнение Блисса).

Посоветовавшись с президентом, Бейкер отправил Блиссу сообщение (15 июня), в котором, сообщая о просьбе Милнера, спросил его мнение по вопросу командования и проинструктировал лично встретиться с Фошем и объяснить, что любое подобное американское предприятие должно осуществляться за счет отвлечения сил, воюющих во Франции.

Блисс возмутился, узнав из телеграммы Бейкера, что британцы увеличили запрашиваемый размер американских вооруженных сил с одного-двух батальонов (как было согласовано на заседании Военного совета) до трех и добавили артиллерию с инженерными войсками. Он встретился с Фошем, как и указал Бейкер, 20-го числа. К этому времени общая военная обстановка значительно улучшилась по сравнению с началом июня. Четвертое немецкое наступление на Западном фронте захлебнулось, а Австрия испытывала очевидные трудности. Относительно успокоившийся Фош совместно со своим начальником штаба генералом Вейгандом, подробно изучив документы по Мурманску, пришел к выводу о неоспоримой ценности этого порта и одобрил небольшое отвлечение сил – отправка туда «одного или двух батальонов», по его мнению, существенно не повлияла бы на действия американцев на французской территории.

Блисс сообщил об этом в Вашингтон 22-го числа длинной телеграммой, в которой вопрос о Русском Севере в целом рассматривался как задача, входившая в число предполагаемых военных планов. Генерал был уверен, что только в том случае, если удастся заручиться помощью чехов или других российских войск, можно удержать Мурманск и Архангельск «без неразумной траты военных усилий». Между тем союзники утверждали, что такого количества сил хватит лишь для «обороны от незначительных операций противника». Поскольку чехи так и не прибыли, а никаких сколько-нибудь значительных российских сил так и не появилось, подобная позиция была равносильна рекомендации вообще не предпринимать никакого серьезного усиления подразделений, уже находящихся в Мурманске.

В свете доклада Блисса Вашингтон обратился к британцам за объяснением несоответствия в отношении запрошенной численности американских войск, и безрезультатное обсуждение продолжилось. Заявление Фоша для Блисса, одобряющее отвлечение сил, похоже, так и не дошло до президента. Когда вскоре после этого Жюссеран передал Вильсону послание от Фоша, в котором указывалось улучшение военной ситуации и утверждалось, что этот факт следует рассматривать как решающий аргумент в пользу интервенции, тот, проигнорировав отчет о разговоре Блисса с Верховным главнокомандующим, кисло ответил французскому послу: «Мне жаль, что он [Фош] прямо не говорит, считает ли он, что отправка наших войск в Россию оправдана, с учетом вычитания этого количества людей из тех, кого мы могли бы отправить во Францию…» (как мы видели, именно это Фош уже сказал в своей беседе с Блиссом).

Пока происходили эти обмены мнениями между Вашингтоном, Лондоном и Парижем, ситуация в Мурманске в целом – как и между Москвой, Берлином, Мурманским Советом и союзными войсками в порту – становилась все более напряженной.

Немцы теперь начинали серьезно беспокоиться о ситуации на Русском Севере. Их информация демонстрировала примерно такую же степень искаженности, как и доходящая до Антанты в отношении немецких планов действий в этом регионе. Следовательно, Германия имела сильно преувеличенную картину, касающуюся планов союзников. К концу мая немцы явно почувствовали себя не в своей тарелке. 28 мая Людендорф телеграфировал в МИД с просьбой рассмотреть ситуацию в Мурманске и Архангельске на предстоящих заседаниях советско-германской комиссии, изучающей трудности, вытекающие из Брест-Литовского договора. Он назвал «невыносимым условием» постоянное пребывание английских военных кораблей в Архангельске (на самом деле там не было ни одного военного судна, а находился лишь один ледокол, охранявший два судна с продовольствием). Кроме того, Людендорф считал неприемлемым размещение английских войск вдоль Мурманской железной дороги (в то время как фактически это была горстка людей на бронепоезде в Кандалакше): «Мы не можем мириться с поддержкой Антанты Россией и будем вынуждены выступить на Мурманскую железную дорогу, если российское правительство не даст гарантий, что оно в будущем определенно воздержится от подобных милитаризованных действий и предоставит нам определенный контроль над железной дорогой…»[147]

Министр иностранных дел Германии несколько смягчил формулировки Людендорфа, инструктируя Мирбаха, но в любом случае в последующие дни этот вопрос действительно был рассмотрен советским правительством. Большевистский ответ заключался в том, что сообщения об активности союзников явно преувеличены, а немецкая подводная блокада, прервавшая рыболовство и нормальные зарубежные связи, вынудила население Мурманска искать защиты у союзников. Неужели немцы не могут прекратить деятельность подводных лодок?

Последний вопрос немцы отказывались решать до тех пор, пока в мурманской гавани находились английские корабли. Вместо этого они призвали советское правительство присоединиться к белофиннам в нападении на район Мурманск – Петсамо (из этой фантастической идеи, что вполне естественно, ничего не вышло).

Отчасти для того, чтобы облегчить положение перед лицом этого откровенного давления со стороны Германии, советское правительство в июне ужесточило позицию по отношению к деятельности союзников в Мурманске, в том числе и во всем, что касалось их близости местному Совету. Поначалу большевистские протесты носили формальный характер. 7 июня Троцкий отправил зашифрованное сообщение в Совет, предупреждая, что «потворство неизвестным иностранцам противоречит интересам страны и, безусловно, недопустимо». Несколько дней спустя Чичерин вручил представителям союзников в Москве ноты, во многом идентичные протестующим против «присутствия военных судов, принадлежащих воюющим державам, в портах Российской Республики при сохранении их возможности выхода в открытое море в любое время…». В записке Пулу выражалась надежда, что правительству Соединенных Штатов, «предоставившему так много доказательств дружественного отношения к Российской Республике», следовало принять во внимание, что «это условие является обязательным для России…». По отношению к британцам и французам большевики использовали менее сердечные формулировки. Вознесенский, посетивший Вологду в середине июня, сообщил Фрэнсису, что уполномочен Чичериным доложить, что эта нота была лишь проформой. Аналогичные намеки, без сомнения, получил и Локкарт[148].

Однако в дни, непосредственно последовавшие за отправкой ноты, позиция России начала меняться. Гнев и подозрительность, вызванные в советских кругах сообщениями о чехословацком восстании, теперь начинали влиять на все большевистское видение союзников и находить отражение во взгляде на мурманскую ситуацию. Сообщение, адресованное местному Совету, от 16 июня с категорическим требованием об уходе судов сразу же выявило эти изменения: его тон стал значительно тверже. Как было объяснено, существовала «возможность военных действий со стороны англичан и их союзников в связи с чехословацким движением», и отныне советская сторона больше не будет тянуть с позицией союзников по Мурманску.

Телеграмма в Мурманский Совет вызвала бурную перепалку между Москвой и Мурманском. Первый ответ Юрьева был характерен для мурманской точки зрения: «…Очевидно, что 1) союзники не уйдут из Мурманска; 2) они будут защищать регион от немцев и финнов; 3) они окажут всяческую помощь местному населению и всем тем, кто будет сражаться с немцами; 4) они будут поддерживать авторитет местного Совета… поэтому все симпатии населения на стороне союзников… Антисоветская политика Совета невозможна, равно как невозможно заставить союзников уйти. У них есть преимущество в виде превосходящих сил. Телеграммы, наподобие чичеринских… могут поднять тревогу, но они бессильны принудить нас к силовым действиям…»

Реакция Москвы была обострена не только независимым и даже наглым тоном Юрьева, необычным для переписки дисциплинированного движения российских коммунистов, но и фактом, ясно отраженным в московских телеграммах из Москвы, что советские лидеры теперь пронюхали о британском плане, связывавшем северную и сибирскую интервенции, и степень подозрительности большевиков вполне оправданно возросла.

Тем временем англичане в Мурманске стали не менее настороженно относиться к намерениям большевиков. В частности, они были обеспокоены предстоящей отправкой (о чем их предупредил Нацаренус) отрядов Красной гвардии. Нацаренус утверждал, что миссия этих отрядов будет заключаться в участии в обороне порта, а в случае необходимости от немцев. Фактическая же цель состояла в усилении пробольшевистского контингента до такой степени, чтобы можно было сместить Юрьева и Веселаго с последующей заменой надежными большевиками. Британцы опасались, что сразу же по прибытии эти силы прибудут, они присоединятся к местному военно-морскому гарнизону и займут враждебную и угрожающую позицию по отношению к силам союзников. Беспокойство на этот счет среди официальных лиц союзников усилилось из-за резкости недавних протестов Москвы против их присутствия.

Генерал-майор сэр К. Мейнард, назначенный командовать британскими экспедиционными силами в Мурманске, прибыл туда 23 июня, приведя с собой крошечный отряд из 600 человек («почти всех настолько слабых физически, что это делало их непригодными для службы во Франции»), а также учебную миссию, которой предстояло провести подготовку группы чехов, так никогда туда и не прибывшей[149]. Более высокопоставленный офицер, генерал-майор Ф.К. Пул, уже месяц находился в Мурманске, прибыв, напомним, туда на «Олимпии» в конце мая. Из первоначальных бесед с Пулом Мейнард извлек (как будет видно из его мемуаров) дико искаженную картину ситуации, включая и слух о выступлении 15 000 белофиннов, находившихся на немецкой службе, на Мурманскую железную дорогу. Решив по стратегическим соображениям, казавшимися (на фоне этой информации) достаточно вескими, оборонять линию в пунктах Кандалакша и Кемь, а не в непосредственной близости к Мурманску, 27 июня Мейнард отправился на личное обследование к югу. Еще до прибытия в Кандалакшу он вынужденно осознал, что отношение советских железнодорожников к нему и к его отряду было открыто враждебным и подозрительным (о какой-то надежности не могло идти и речи). В Кандалакше, по счастливой случайности, он столкнулся с первым эшелоном Красной гвардии Нацаренуса, двигавшимся на север. Его начальник оказался угрюмым человеком, явно не склонным к дружеским беседам. Поезд Мейнарда был доставлен на станцию Кандалакша местными железнодорожниками лишь ради того, чтобы расчистить путь проезда военного эшелона на север, собиравшегося без задержек следовать дальше. Было ясно, что если советский поезд тронется в путь, то его невозможно будет остановить, пока он не достигнет Мурманска, и уже никто не предскажет, какое влияние окажет его прибытие на дальнейшее развитие ситуации. Мейнард решил не рисковать, установил пулеметные посты, отдал приказ не разрешать эшелону двигаться, а затем продолжил свое путешествие на юг. В Кеми, где стоял британский военный корабль, а ситуация находилась под полным контролем союзников, он обнаружил еще два эшелона с красногвардейцами, следовавшими на север. Кроме того, Мейнарду стало известно, что следом идут и другие военные поезда, в том числе и бронепоезд. Разведчики генерала донесли точную информацию о задаче этих красногвардейцев – атаковать союзников и вытеснить их из Мурманска. Закусив удила, Мейнард вызвал подкрепление и приказал разоружить советские части, находящиеся впереди в Кеми и Кандалакше, а остальным не дать подняться по реке Хне в Кемь. Приказы были выполнены, и разоруженных красногвардейцев с позором отправили обратно на юг в компанию своих товарищей.

Во время описываемых событий, происходящих в последние дни июня, отношения между Москвой и Мурманским Советом претерпели быстрое и окончательное ухудшение. Если информация, имеющаяся у Мейнарда, о намерениях и возможностях немцев и белофиннов была сильно искажена, то дошедшие до Москвы донесения о прибытии Мейнарда, его намерениях и численности экспедиционных сил оказались не соответствующими действительности в не меньшей степени[150]. Едва было получено первое из этих донесений (около 27 июня), как из Москвы в Мурманский Совет поступил безапелляционный призыв прекратить наконец просоюзническую политику и сразу же примкнуть к политике и приказам Центра.

Предпринятые в последнюю минуту попытки Чичерина смягчить конфликт не увенчались успехом. 28 июня по междугородному телеграфу между Юрьевым и Лениным произошла ожесточенная перепалка, которую последний в конце концов попытался прекратить предупреждением: «Если вы все еще отказываетесь понимать советскую политику – политику, одинаково враждебную как к англичанам, так и к немцам, – пеняйте на себя»[151]. На это Юрьев, совершенно не смущаясь, ответил: «Вам очень хорошо так говорить, сидя там, в Москве».

Ситуация достигла апогея 30 июня. В тот день на объединенном открытом заседании местного Совета, Центромура и Совжелдора было решено проигнорировать требования Москвы, поддержать продолжение отношений с союзниками и укрепить эти отношения на письменной, договорной основе.

Для Москвы это было уже слишком. На следующий день «Известия» опубликовали постановление, подписанное Лениным и Троцким, объявляющее Юрьева вне закона и врагом народа. В тот вечер у Юрьева и Чичерина произошла последняя ссора по 1200-мильной примитивной телеграфной линии. Нарком сказал, что Ленин отказался с ним говорить и, скорее всего, Юрьев будет объявлен предателем. Советское правительство, по словам Чичерина, отказывается от любого империалистического вторжения, как немецкого, так и союзнического, а британская помощь отвергается.

«Товарищ, – ответил Юрьев, что, несомненно, было одним из самых язвительных обращений, которые когда-либо делал младший советский чиновник старшему, – разве жизнь не научила вас трезво смотреть на вещи? Вы постоянно произносите красивые фразы, но ни разу не рассказали, как их реализовать. В результате этих фраз Россия превратилась в простую тень… Немцы душат нас, а вы продолжаете надеяться, что они станут великодушными. Если вы знаете выход из нашего положения, пожалуйста, расскажите нам об этом… Мы сами знаем, что немцы и союзники – империалисты, но из двух зол мы выбрали меньшее…» – «Скажите адмиралам, которые вас на это подговорили, – ответил Чичерин, теперь явно выйдя из себя и имея в виду, конечно, офицеров союзников в Мурманске, – что в случае вооруженного вторжения на территорию революционной России они столкнутся с народным восстанием точно так же, как с этим столкнулись те, кто вмешался на Украине». Но отважный Юрьев наносил удар за ударом. «Товарищ Чичерин, – ответил он, – вы сказали, что какие-то адмиралы подбили меня на что-то, но это неправда. Ничего подобного они не делали… И если вы продолжаете думать обо мне таким образом, то я могу также предположить, что у вас за спиной стоит граф Мирбах и внушает вам эти мысли…» Это был конец. «Именем Советов и товарища Ленина, – заявил нарком, – я объявляю вас и всех, кто разделяет вашу точку зрения, вне закона». Затем он прервал разговор.

5 июля Нацаренус, столкнувшись с выступлениями Мейнарда против его подразделений и действуя, без сомнения, по прямому приказу из Москвы, перерезал телеграфные провода и взорвал несколько мостов на участке железной дороги между Сорокой (ныне Беломорск) и Кемью, тем самым прервав все сообщения между Мурманском и внутренними районами страны. Разрыв между Москвой и Мурманском стал окончательным.

6 июля между Мурманским Советом и представителями трех основных союзных держав было заключено новое соглашение, справедливо названное Страховским уникальным в международной практике. Оно признало краевой Совет верховной властью региона и установило общие обязательства по его обороне. Это же соглашение включало в себя отказ со стороны союзников от любого желания отделить регион от России. В нем заявлялось, что единственной причиной заключения являлось сохранение региона для «великой и неделимой России» будущего.

Документ получил официальное одобрение правительством Соединенных Штатов в октябре 1918 года, поскольку «обеспечивал правовую основу для интервенции в Мурманскую область».

Таким образом, как раз в тот момент, когда государственные деятели в Вашингтоне подошли к заключительной стадии рассмотрения вопроса об отправке американских войск в Мурманск, этот порт и прилегающий регион выскользнули – по причинам практически неизбежным – из-под контроля центральных советских властей в Москве и полностью перешли в руки власти, дружественной правительству Соединенных Штатов (на тот момент это давало большие преимущества). Одновременно соглашение обладало и недостатками, которые тогда почти никто не замечал. Оно означало, что союзники брали на себя серьезную ответственность перед русскими из Мурманска, бросившими яростный вызов Москве в пользу союзнических отношений. Однако, как показало время, к этой ответственности у союзников не было никакой целеустремленности. Кроме того, они не обладали для полноценного исполнения взятых обязательств достаточными ресурсами.

Правительственные лидеры в Вашингтоне, по-видимому, до поры до времени совершенно не обращали внимания на эти события в отдаленном арктическом порту (Лансинг не видел текста соглашения до 20 августа). Продолжая уделять внимание британской просьбе, Госдепартамент проявлял минимум любопытства к тому, что происходило «на месте».

Спор с британцами о численности американского контингента продолжался до последних дней июня. Он все еще продолжался, когда Высший военный совет вновь собрался в Версале со 2 по 4 июля. 2-го числа сэр Эрик Геддес, первый лорд Адмиралтейства, только что лично вернувшийся из Мурманска, представил Совету точку зрения генерала Пула, выступающего за расширение всего плана вмешательства на севере. Затем Совет согласовал пространный документ, представленный Ллойд Джорджем, рассматривающий проблему интервенции в целом и представляющий собой последнее из многих обращений к президенту Вильсону с просьбой одобрить политику интервенции. Хотя этот документ рассматривал в первую очередь сибирскую проблему, в меньшей степени он также касался и северных портов. Их оккупация была определена как необходимая процедура для того, чтобы союзники могли сохранить «северные плацдармы в России, с которых силы в конечном итоге смогут быстро продвигаться к центру», поэтому вмешательство союзных войск в Мурманск и Архангельск рассматривалось как рекомендованная военная операция.

Нет никаких сомнений, что эта «рекомендация» основывалась на британской идее (к которой Блисс относился с таким недоверием) о более глубоком вмешательстве во внутренние дела России, направленном не только на обеспечение безопасности двух портов, но и на объединение усилий, которые должны быть предприняты с сибирской стороны. Американское военное командование с полным правом критически отнеслось к этому расплывчатому проекту, поскольку он мало учитывал (как и показало будущее) географические и климатические реалии России, а также серьезно недооценивал политическую ситуацию. Для гарантии успешного выполнения этого плана потребовалось бы, как правильно понял Блисс, привлечение военной мощи, гораздо большей, чем считали британцы, а это уже не могло не привести к серьезному отвлечению сил с Западного фронта.

Военный министр Бейкер, опасения которого никоим образом не развеялись документом Высшего военного совета, 8 июля написал Блиссу, спрашивая его мнение.

Блисс снова ответил, что британский проект слишком масштабен и не может быть осуществлен силами союзников, которые предположительно могли бы быть предоставлены в их распоряжение. Лучшее, что могли бы сделать небольшие силы союзников, – удерживать порты в течение зимы, обеспечивать сохранность запасов и, возможно, успокаивать население с помощью благотворительных мероприятий. Поэтому его собственное отвращение ко всему проекту осталось неизменным. «Мне кажется, – заявил Блиссон, – что наши союзники хотят, чтобы Соединенные Штаты взяли на себя обязательства по проведению экспедиций в различных местах, где после войны только у них будут какие-либо особые интересы… Мы были должны где-то сражаться, и первоначально выбрали Францию по просьбе самих же союзников».

Старшие чиновники военного министерства во всем придерживались того же мнения, что и Блисс. «Генерал Марч и я, – заявил Бейкер в своей телеграмме от 8 июля, – провели совещание с президентом по поводу Мурманской экспедиции… Никто из нас не видит военной ценности этого предложения».

Тем не менее в последующие дни президент решил удовлетворить просьбу Великобритании – причем в отношении полных трех батальонов. Это было его собственное решение. Бейкер и Марч по-прежнему испытывали к этому шагу стойкую неприязнь. Позже Бейкер записал, что это было единственное разногласие, которое у него когда-либо было с президентом. «Я… убеждал Вильсона что это неразумно, но он ответил, что чувствует себя обязанным в любом случае, поскольку британцы и французы так настойчиво добивались его внимания, а он слишком много раз отказывал. Теперь они начали считать его не самым хорошим партнером и уж тем более – плохим союзником… Как полагал президент, главная ответственность лежит на британцах и французах (особенно – на британцах)… Экспедиция с самого начала являлась бессмыслицей и всегда казалась Вильсону порождением отчаяния, организованным для поддержания боевого духа».

Решение президента было доведено до сведения союзных правительств в меморандуме от 17 июля (более подробно он будет рассмотрен ниже). В нем Вильсон изложил собственный взгляд на всю проблему интервенции в целом. Правительство Соединенных Штатов, как было заявлено, «…подчиняется также решению Верховного командования в вопросе создания небольших сил в Мурманске для охраны военных складов на Кольском полуострове и обеспечения безопасности для организованных действий российских войск на севере. Но… дальше оно идти не сможет… Правительство не в состоянии принять участие в организованной интервенции адекватными силами Мурманска и Архангельска и будет чувствовать себя обязанным вывести эти силы, чтобы добавить их к силам на Западном фронте, если планы союзников… перерастут в другие, несовместимые с американской политикой».

Как сообщил Блисс, американская секция Высшего военного совета была уведомлена Вашингтоном, что «президент разрешил трем батальонам пехоты и трем инженерным ротам принять участие в Мурманской экспедиции». Окончательные договоренности все еще подлежали особому одобрению Фоша (для пехоты) и Першинга (для инженеров).

Таким образом, около 4500 молодых американцев, солдат 339-го пехотного полка, 337-й роты полевого госпиталя и 310-го инженерного батальона, мало подозревая, какие испытания им предстоят, сошли на берег в Архангельске 4 сентября 1918 года, чтобы принять участие в одном из крупнейших военных походов под британским командованием, в одном из самых бесполезных и неудачных военных начинаний. Они были отправлены туда вопреки здравому смыслу только вследствие давления союзников и прямому желанию Фоша. Правительство, направившее их, придерживалось концепции, совершенно отличной от целей возглавившего их британского генерала. Сбивающая с толку и мучительная ситуация, в которой оказались эти люди, а также последовавшие за этим общественное замешательство и споры о разумности объяснялись в первую очередь отсутствием эффективной коммуникации между правительствами союзников. Неизвестно, на ком здесь лежит большая доля вины. Это могли быть британцы, никогда всерьез не рассматривающие веские контраргументы американских военных, но идущие через головы, чтобы добиться согласия Вильсона, который никогда полностью не понимал и не одобрял эти действия. Это мог быть и сам Вильсон, который из-за своей скрытности, склонности парализовать обычные каналы общения и нежелания по-настоящему обсуждать проблемы с иностранными правительствами любым нормальным способом создал возможность возникновения и дальнейшего сохранения подобных заблуждений.

Глава 17

Решение по Сибири

…Я обливался кровавым потом, рассуждая над вопросом, что правильно и, возможно, осуществимо сделать в России. Она разлеталась на куски, как ртуть, от моего прикосновения…

Вудро Вильсон, 8 июля 1918 года

В начале июня высокопоставленные чиновники в Вашингтоне впервые несколько разделились в своих чувствах по поводу различных предложений о действиях в Сибири.

Военное министерство в лице генерала Марча и госсекретаря Бейкера неизменно с презрением относилось к англо-французским планам. «Вмешательство через Владивосток, – телеграфировал Бейкер Блиссу 28 мая, – считается неосуществимым из-за огромных расстояний и численности сил, необходимых для обеспечения эффективности. Экспедиция не может служить ни для какой военной цели…»

В Госдепартаменте, на уровне, непосредственно подчиненном Лансингу, к негодованию военного министерства, это мнение поменялось в сторону принятия англо-французского давления. На самого Лансинга это преобладающее мнение оказало значительное влияние. В конце мая и начале июня он предпринял определенные усилия, чтобы выяснить наличие судов, как японских, так и американских, для возможной сибирской экспедиции. Результаты этого исследования оказались настолько плачевны, что госсекретарь только лишний раз убедился в необходимости совершить в этом направлении какие-то шаги.

Приблизительно так же считал и Хаус. Находясь в официальном отпуске у себя дома в Магнолии (штат Массачусетс), полковник ни на день не терял связи по почте, телеграфу и телефону с Вашингтоном и почти непрерывно принимал посетителей, заинтересованных в российской проблеме, которые, словно паломники, шли к нему, чтобы получить консультацию. За июнь, а особенно первые его две недели, сообщения с Западного фронта стали настолько тревожными, что убежденность Хауса в необходимости предпринять какие-то действия, хотя бы ради самих действий, стала непреодолимой.

Вильсон же продолжал колебаться между двумя противоречивыми решениями. Он полностью разделял мнение своих военных советников об абсурдности англо-французских планов, был убежден в необходимости каких-то действий и одновременно никому не доверял полностью. Есть все признаки, что в это время его разум был постоянно занят тревожным поиском какого-нибудь средства, демонстрирующего дружбу Америки с русским народом, которое дало бы ему уверенность в укреплении антигерманских сил, одновременно не вовлекая Соединенные Штаты в претенциозные военные авантюры и политические замыслам союзников. Эти непрекращающиеся размышления, связанные с мучительным поиском правильного решения, содержит его переписка.

Давление по русскому вопросу, оказываемое на американское правительство извне, приобрело к июню угрожающие масштабы – теперь это стало доминирующей проблемой американской внешней политики. Мощное немецкое наступление на Западном фронте отбросило все надежды. На длительные колебания Вашингтона в его политике в отношении России теперь все больше и больше воздействовали многочисленные просьбы отчаявшегося и слегка истеричного союзнического мира. Телеграфные ленты государственного и военного ведомств были переполнены потоком отчетов, информации, дезинформации и рекомендаций о России – из Вологды, Москвы, Стокгольма, Парижа, Лондона, Токио, Пекина, Харбина и Владивостока. Наряду с этим последовал настоящий наплыв влиятельных посетителей, пытавшихся личным убеждением добиться того, чего нельзя было добиться телеграммами и письмами. «Мы были буквально осаждены, – жаловался Бейкер в начале июля, – русским вопросом в его самых различных формах». По его мнению, за этот месяц из России приехало больше людей, чем за весь предыдущий год: «Каждое частное решение диктовалось теми или иными событиями, увиденными в маленьких уголках России, где этим людям довелось находиться». Бывшие чиновники царского и Временного правительств теперь начинали появляться все в большем и большем количестве.

Генерал Бертло, бывший глава французской военной миссии в Румынии, проехавший по пути домой через Москву и Мурманск, был командирован в Вашингтон в явной надежде, что его престиж и авторитет в военно-технической области смогут поколебать упрямый скептицизм президента и его военных советников, касающийся стратегических преимуществ возможной сибирской интервенции. Профессор Анри Бергсон, известный философ и мировой деятель, также посетил Соединенные Штаты, чтобы оказать влияние, опираясь на известную слабость Вильсона к академическому миру. Новоназначенный посол Франции в Японии Марсель Делании появился в Вашингтоне по пути на свой новый пост, явно получив указание не торопиться в посольство, а увидеть как можно больше влиятельных людей в Соединенных Штатах и таким образом поддержать усилия Жюссерана. Во время личного визита к президенту Делании был явно вооружен отчаянным личным призывом к Вильсону со стороны Клемансо. С британской стороны непрекращающиеся усилия Ридинга продолжали дополняться усилиями сэра Уильяма Уайзмана, который, вернувшись из Англии, как всегда, находился в тесном контакте с Хаусом и другими влиятельными фигурами.

Историк, возможно, пожелает, чтобы время и пространство позволяли ему разобраться в суматохе, возникшей в результате действия этих разнообразных влияний, и проследить их точное происхождение в сумбурном информационном фоне, определить различные шаги, которые привели в июне к окончательному участию Америки в сибирском замысле. К сожалению, это невозможно в рамках исследования, призванного иметь значение как для широкой публики, так и для специалиста. Здесь мы сталкиваемся с проблемой, которая неизбежно будет все больше беспокоить историков дипломатии по мере того, как они пытаются описать ход международной жизни первой половины XX столетия: огромное количество и сложность контактов между правительственными бюрократиями, колоссальный объем порожденных этими бюрократиями письменных источников делают невозможным это сделать. Историкам лишь остается упрощать, обобщать и просить читателя опираться на их суждения. В данном случае это означает, что процессы, посредством которых правительство Соединенных Штатов наконец прояснило свою позицию по сибирскому вопросу в июне и июле 1918 года, могут быть только грубо суммированы. Многие отдельные сообщения, встречи и другие события, несомненно имеющие определенную важность, к сожалению, оставлены без специального конкретного упоминания.

Когда 3 июня в Версале проходило заседание Высшего военного совета, издалека слышался грохот немецких орудий. Как уже отмечалось выше, полным ходом шла подготовка к возможной эвакуации Парижа. Сибирь казалась едва ли не единственной надеждой, но камнем преткновения по-прежнему оставался Вильсон. Шансы преодолеть его противодействие могли бы резко возрасти, если бы японцы дали необходимые гарантии. На версальском заседании министры иностранных дел трех союзных стран приняли решение задать Токио прямой вопрос: будет ли Япония готова на вмешательство в случае получения согласия президента при следующих условиях:

а) она пообещает уважать территориальную целостность России;

б) она не примет принимать ничью сторону во внутренней политике России;

с) ей следует продвинуться как можно дальше на запад «с целью встречи с немцами».

В последующие дни была составлена соответствующая совместная нота, которая затем и была отправлена в Токио. Это вызвало новую оживленную дискуссию в правительственных кругах о том, какой курс следует избрать Японии. Перспектива вынужденно участвовать с западными державами в совместном сибирском предприятии всегда вызывала тревогу у многих жителей этой страны. Новый шаг союзников, несомненно, должен был пробудить чувства тех, кто хотел, чтобы Япония, опираясь на недавно заключенное с китайцами соглашение, «действовала в одиночку» в своей попытке получить исключительный контроль не только над Восточной Сибирью, но и над Северной Маньчжурией.

Вашингтон, оперативно проинформированный об этом шаге союзников, отнесся к нему со скептицизмом, граничащим с презрением, и без чрезмерной тревоги ожидал ответа Японии. Умы людей из окружения Вильсона в те дни были заняты внезапным шквалом дискуссий и маневрирования по вопросу о возможной российской интервенции. Что выдвинуло этот вопрос на первый план именно в то время, не совсем ясно. Предположительно, это было совокупное воздействие доклада Томаса Д. Тэчера от 4 июня, только что прибывшего в Вашингтон и видевшегося с Лансингом 28 мая, а также выводов комитета, назначенного Военным торговым советом для изучения проблемы возобновления экономических отношений с Россией (см. главу 13). Тэчер энергично подчеркивал необходимость работы с советским правительством и призывал немедленно направить в Россию «комиссию, оснащенную финансовой поддержкой и персоналом, достаточным для оказания помощи русскому народу». Эффективный доклад Тэчера был распространен среди ряда влиятельных людей. Комитет Совета по военной торговле рекомендовал (5 июня) президенту назначить «российского уполномоченного», в функции которого входило бы «отвечать за все вопросы, касающиеся России». Было предложено, чтобы уполномоченный въехал в Россию через Сибирь и координировал свою работу с деятельностью российских торговых объединений. Предложение о российской интервенции в любом случае привело в бешеное движение целый ряд механизмов. Госдепартамент, естественно, был обеспокоен опасностью, которая теперь угрожала контролю над российскими делами. В связи с этим немедленно возникло соперничество, например, между миссией Красного Креста, возглавляемой Томпсоном, и более консервативным окружением миссии Рута, поддерживаемой российским посольством. Наконец, и при этом самое важное из всего, этот вопрос не грозил стать предметом партийной политики. Примерно в первую неделю июня экс-президент Уильям Говард Тафт опубликовал в Philadelphia Public Ledger статью, призывающую к немедленным действиям в России в соответствии с принципами, которые должны быть согласованы с союзниками. 6 июня сенатор Джеймс У. Уодсворт, на официальном ужине, устроенном республиканской партией в Нью-Йорке (Теодор Рузвельт выступал на нем в роли спикера), высказал аналогичные мысли.

Эти события вызвали настоящий ужас в администрации президента[152]. Существовало общее мнение, что необходимо немедленно предложить какую-то инициативу, удерживающую республиканцев от пристрастного использования вопроса о вмешательстве. Последующие дни, особенно 12-го и 13-го числа, ознаменовались всплеском обсуждения на высшем уровне по вопросу российской интервенции и о том, кто должен ее возглавить. Сообщения на эту тему быстро распространялись между Госдепартаментом, Белым домом, британским посольством, Уайзманом в Нью-Йорке и полковником Хаусом в Магнолии. Хотя имя Мотта ранее упоминалось в этой связи (4 июня Уильям Филлипс обратился к Лансингу), теперь все надежды сосредоточились на Герберте Гувере. Его назначение на пост главы американской администрации было воспринято всеми как ответ на республиканскую угрозу. Оно, по-видимому, исходило от Хауса или от его окружения и получило восторженное одобрение Окинклосса, Полка, Ридинга, Вайзмана и, естественно, самого Хауса. 13-го числа Лансинг написал лично президенту, горячо призывая к созданию миссии «по аналогии с миссией по оказанию помощи Бельгии». Этот шаг, по мнению госсекретаря, «на какое-то время отменил бы предложение о вооруженном вмешательстве» (его письмо было подкреплено письмом от Хауса, датированным тем же числом).

Через Окинклосса Хаус уведомил Гувера. Последний отреагировал положительно, но оставил решение на усмотрение президента. В какой-то момент Уилсон поговорил об этом с Гувером. «Я сообщил президенту, – вспоминает Гувер в своих мемуарах, – что буду служить где угодно и когда угодно, но послать армию для атаки на Восточный фронт большевиков, одновременно „проявляя доброту“ на Западном, было не совсем логично. В любом случае наши идеи промышленной организации вряд ли вписывались бы в философию господ Ленина и Троцкого, даже если бы они и не отвергли этот план полностью, подозревая в нем своего рода троянского коня союзников. Больше я ничего не слышал по этому поводу».

Этот отрывок оставляет место для вопроса о том, хорошо ли Гувер понял (или запомнил) рассматриваемое предложение, но становится ясно: Вильсон никогда определенно не просил его поступать на военную службу. Причина этого колебания остается предметом догадок. Возможно, президент чувствовал, что Гувер все еще более необходим в качестве главы администрации продовольственной помощи. Представляется более вероятным, что Вильсон понимал – назначение Гувера на военную должность будет означать фактический выход русского вопроса из-под его контроля, к чему президент, конечно, еще не был готов.

Не назначая Гувера, Вильсон не отвергал полностью идею создания экономической комиссии. Напротив, он поручил министру торговли продолжить изучение экономических проблем и позже привести в движение правительственные механизмы. Но, очевидно, предложение о создании комиссии даже сейчас не казалось президенту полным решением проблемы. В конце концов, оставался открытым вопрос, как комиссия могла въехать в Сибирь и функционировать там без какой-либо вооруженной поддержки и защиты. Тезис, который Кеннан поднял совсем недавно (22 мая), о том, что нужно считаться с существованием советской власти, был неумолим. Как бы неохотно Вильсон ни признавал это в своих публичных заявлениях, сомнительно, что это полностью ускользало от его внимания. В конце концов, вся Восточная Сибирь от Иркутска до Владивостока все еще находилась в советских руках; и реакция советских властей на высадку японцев 5 апреля показала, что они не будут благосклонно относиться к любому вторжению союзников, будь то даже мирное соглашение, на котором они настаивали.

Таким образом, Вильсон, в принципе вовсе не отторгающий идею экономической помощи России и готовый к тому, что предварительная работа в этом направлении будет продолжаться, все еще не мог найти в идее комиссии ответа на свою проблему. Помимо того факта, что укомплектование такого органа, очевидно, было связано с неудобными внутриполитическими проблемами, оставался без ответа вопрос, как он смог бы функционировать на территории, удерживаемой большевиками.

Выход из этих затруднений был внезапно найден (или казалось, что найден) и заключался в поступающих в Вашингтон сообщениях о положении и целях чехов в Сибири. Новости о чешском восстании доходили до Вашингтона с запозданием, да и то отрывочно в течение всего июня. Только после середины месяца появилась сколько-нибудь вразумительная картина ситуации, да и то эта информация была разрознена и сбивала с толку. Тем не менее и в Вашингтоне, и в сообществе союзников в России росло осознание, что чехи владеют значительной частью Сибири. Это вызвало немало спекуляций, касающихся их возможной роли в решении дилемм политики союзников. Старшие помощники Лансинга, в частности Бэзил Майлз и Батлер Райт (сам недавно вернувшийся из Сибири), пришли в восторг от появившейся возможности использовать чехов на месте. Их реакция была точно такой же, как и у Пула в Москве, и даже президент, прочитав 17 июня телеграмму Рейнша из Пекина, призывающую оставить чехов в Сибири для «контроля» от немцев, внезапно увидел в этом предложении «тень плана, который мог бы быть реализован при содействии Японии и других стран». В конце концов, чехи, заметил он Лансингу, были двоюродными братьями русских.

С этого момента все быстро пошло к завершению. Теперь Вильсон нашел подход, который казался ему действительно обнадеживающим, хотя конкретные очертания возможных действий были еще не совсем ясны. На следующий день после прочтения телеграммы Рейнша президент сказал Делании, пришедшему передать сообщение Клемансо, что «заново обдумывает всю ситуацию» и выскажет окончательное решение в течение десяти дней. Не без участия Делании эта поразительная новость немедленно распространилась по всему союзническому сообществу. Какой бы обнадеживающей она ни была для британцев и французов, с их точки зрения, в ней продолжали сохраняться тревожные нотки, поскольку слова президента все еще были совершенно ни к чему не обязывающими по отношению к англо-французским предложениям о военном вмешательстве вглубь Сибири. Необходимо было учитывать возможность, что решение Вильсона могло оказаться вовсе не таким, как ожидали в Лондоне и Париже.

Тем временем в окружении президента полным ходом шло рассмотрение проекта по экономической комиссии. Вашингтон гудел от интриг и планов. У англичан и французов сложилось впечатление, что этот вопрос был главным направлением, в котором двигалась американская политика. Хаус продолжал настаивать на том, чтобы комиссию возглавил Гувер, а приезд Робинса в середине июня только усилил накал дискуссии. 25-го Вильсон провел беспрецедентное ночное совещание с пятью членами своего кабинета: Лансингом, Бейкером, министром торговли Уильямом К. Редфилдом, министром сельского хозяйства Дэвидом Ф. Хьюстоном и министром труда Уильямом Б. Уилсоном. В ходе совещания был проведен обзор подготовительной работы по экономической части, охватывающей как экономическую помощь, так и возрождение коммерческих обменов. Президент призвал участников более энергично продвигаться вперед в исследованиях по этим вопросам.

С точки зрения Вильсона, все это обладало преимуществом, дававшим другим возможность чем-то себя занять, освобождавшим от постоянного давления с требованием «что-то делать» и позволявшим ему наедине принять реальное решение, которое, при поддержке Госдепартамента, зрело в голове. Обширная документация, касающаяся рассмотрения российской проблемы в Вашингтоне в июне 1918 года, на самом деле не может быть понята, если не осознать, что на протяжении всей второй половины месяца одновременно происходили две вещи: почти все, кто был вовлечен в решение этой проблемы (за исключением самого президента), занимались разработкой схемы создания влиятельной комиссии по бельгийскому образцу; в то время как сам президент, довольный тем, что так и должно быть, в глубине души придерживался параллельного, но совершенно иного направления мыслей.

Примерно 25 июня был дан японский ответ на франко-британо-итальянский подход. Хотя полный его текст недоступен, очевидно, что японцы, соглашаясь уважать территориальную целостность России и воздерживаться от вмешательства в ее внутренние дела, не давали никаких обещаний не продвигаться дальше Иркутска. При этом Токио продолжал настаивать, что не предпримет никаких действий, если Америка не присоединится к их просьбе.

Кое-что (не все) из этого ответа было сообщено правительству Соединенных Штатов через Исии 26 июня, когда он вручал Лансингу телеграмму из трех предложений от своего правительства по этому вопросу. Указывалось на сообщение японцев союзникам, что они «…не могут чувствовать себя свободными выражать свое решение до достижения полного и удовлетворительного взаимопонимания по этому вопросу между тремя державами и Соединенными Штатами».

Вильсон пребывал в восторге и сказал Лансингу, что прочитал сообщение Исии «с неподдельным удовольствием»: японская реакция на англо-французскую инициативу избавила его от необходимости самому отклонять это предложение. Испытывая облегчение, Вильсон допустил ошибку, предположив, что японский ответ отражает деликатную симпатию Токио к американской точке зрения, проявленную Исии в Вашингтоне. Президент не смог осознать глубину разногласий внутри японского правительства по этим вопросам и степень, в которой на японские расчеты теперь оказывало влияние желание проводить в Сибири независимую политику, не имеющую ничего общего ни с американскими устремлениями, ни с устремлениями французов и британцев.

Англичан же японский ответ привел в ужас. Они знали, что президент принял решение предпринять какие-то действия, но не имели никаких оснований полагать, что в Белом доме или военном министерстве еще не произошло каких-либо изменений в отношении военных достоинств предлагаемой экспедиции. Реакция Японии, включавшая в себя и отказ не выдвигаться за пределы Иркутска, вряд ли смогла бы преодолеть американские запреты. Теперь у британцев было еще больше оснований опасаться, что мысли президента могут двигаться в нежелательном, с их точки зрения, направлении.

До следующего заседания Высшего военного совета оставалось всего несколько дней. В Лондоне было решено использовать эту встречу для последней мощной попытки заставить президента подчиниться. Поэтому ему было отправлено послание (которое он лично зачитал 28-го) от Ллойд Джорджа и Военного кабинета, в котором говорилось, что британское правительство представит Высшему военному совету на его предстоящем заседании 2 июля «предложения по оказанию помощи русскому народу в его нынешнем несчастливом положении». Ллойд Джордж выразил надежду, что президент воздержится от принятия решения до тех пор, пока ему не будет сообщено мнение Высшего военного совета. Это же подкреплялось красноречивым посланием Фоша от 27 июня, одобряющим отправку американских войск в Россию и заявляющим, что «…в интересах военного успеха в Европе я рассматриваю экспедицию в Сибирь как очень важный фактор победы, при условии что действия будут незамедлительными, поскольку сезон уже в разгаре. Я беру на себя смелость настаивать на этом последнем пункте».

Этим подходом французы и британцы пытались включить в дипломатический бой «тяжелую артиллерию», но было уже слишком поздно: именно сведения о чешском восстании, а не аргументы союзников определяли теперь решение Вильсона.

С момента встречи Масарика с президентом 19-го числа близость Америки к чехословацкому делу стремительно росла. 23-го британское посольство переслало несколько перефразированное сообщение Локкарта, в котором выражались опасения по поводу возможности захвата Москвы немцами и добавлялось: «…если мы оставим чехов на произвол судьбы и не вмешаемся сейчас, то нанесем удар по нашему престижу в России, от которого нам потребуются годы, чтобы оправиться». Лансинг сразу же переправил этот сообщение президенту с сопроводительным письмом, в котором говорилось:

«Положение чехословацких войск в Западной Сибири, как мне кажется, создает новые условия, которые следует тщательно рассмотреть. Профессор Масарик заверил меня, что повстанцы против Австро-Венгрии, собранные из российских лагерей военнопленных и дезертиров, не будут воевать против русских, а лишь попытаются пройти через Владивосток на Западный фронт.

Теперь выясняется, что их попыткам добраться до Владивостока противостоят большевики и они с большим или меньшим успехом сражаются с красногвардейцами вдоль всей сибирской линии. Поскольку эти войска наиболее преданны нашему делу и подверглись несправедливому обращению со стороны местных Советов, не пора ли рассмотреть, что можно сделать для их поддержки?

…Разве не возможно, что в этом составе боеспособных и лояльных войск можно найти то ядро, которое послужит военной оккупации Сибирской железной дороги?»

На следующий день от адмирала Найта во Владивостоке было получено первое из трех сообщений, оказавших решающее влияние на мышление высокопоставленных чиновников Госдепартамента, а также, прямо или косвенно, президента. Описав военное положение чехов, Найт сообщил о «захвате» Иркутска немецкими военнопленными[153] и приписал воспрепятствование чешскому проходу через Сибирь немецкому влиянию. «Считается, – заявил Найт, – что чехи теперь готовы сотрудничать с действиями союзников против немецких войск, касающимися деятельности в Сибири и восстановления Восточного фронта… Ситуация с чешским восстанием стала доминирующим фактором в Сибири и, возможно, во всей России».

Телеграмма Найта была с энтузиазмом воспринята высокопоставленными чиновниками Госдепартамента, надежды которых уже пробудило письмо Лансинга президенту. «Это ниспослано Богом! – сказал Райт Майлзу. – Это как раз те новости, которые нам нужны. Масарик в городе! Давайте сосредоточимся на этом всей нашей мощью сразу».

И это им удалось, причем с немалым успехом. На следующий день (25 июня) Госдепартамент переслал Масарику через свои официальные учреждения длинное сообщение Чичерину, в котором протестовал против советского отношения к чехам и упрекал советское правительство в том, что оно не выполнило ранее данные им гарантии свободного и беспрепятственного прохода корпуса во Францию. Передача этого сообщения Госдепартаментом стала весьма необычной процедурой. Департамент в тот же день телеграфировал Колдуэллу с просьбой предоставить полный отчет о военном положении чехов.

26-го числа была получена телеграмма от Колдуэлла, в которой передавалась просьба представителей Чехословацкого национального совета во Владивостоке о военной поддержке. По словам чешских представителей, они решили, что 15 000 чешских военнослужащих, которые достигли Владивостока в начале мая, до восстания, должны будут снова повернуть на запад и провести операцию по прорыву к Иркутску и восстановлению связи со своими соотечественниками в Западной Сибири. Консулы союзников согласились с тем, что это действие было необходимым, и рекомендовали отправить как припасы, так и оружие.

Окончательный фактор, определивший американское решение, появился 29-го числа, после предъявления ультиматума местным советским властям и захвата чехами Владивостока. Эта акция стала кульминационным моментом долгой серии трений между чехами и местным Советом, при этом чешская сторона была усилена благодаря поддержке местных представителей союзников. Действие автоматически вытекло из решения владивостокских чехов двинуться на помощь своим соотечественникам на запад. Оно сделало невозможным дальнейшее пребывание корпуса в состоянии номинального мира с местными Советами.

За чешской акцией немедленно последовала высадка дополнительных японских и британских войск. Адмирал Найт тоже высадил небольшой отряд морских пехотинцев для охраны американского консульства. Колдуэлл сообщал, что большинство населения приветствовало все это развитие событий.

Таким образом, по любопытному совпадению, власти советского правительства пришел конец во Владивостоке точно в тот же момент, когда последние ее остатки аналогичным образом исчезли в Мурманске. Как раз в то время, когда Вильсон находился на грани принятия решения относительно американских действий в обоих пунктах, проблема упростилась, а решение облегчилось тем фактом, что соответствующие порты внезапно оказались в руках сил, дружественных союзникам и жаждущих их вмешательства.

Официальные сообщения о захвате чехами Владивостока начали поступать в Госдепартамент 2 июля, но только на следующее утро у Лансинга появилась достаточно ясная картина произошедшего, чтобы он мог поднять телефонную трубку и сообщить эту важную новость президенту.

Тем временем Высший военный совет собрался в Париже и одобрил длинный документ, заранее подготовленный англичанами, в котором еще раз от начала до конца рассматривался вопрос о вмешательстве. Были повторены все знакомые аргументы в свете новой ситуации, а также приведена позиция чехов. Затем был детально разработан план военного вторжения союзников в Сибирь, который должен был сопровождаться – на этот раз – «экспедициями по оказанию помощи под американским руководством и контролем для удовлетворения потребностей и облегчения страданий русского народа». Была подчеркнута необходимость американской поддержки и ободрения военной экспедиции. По единодушному мнению Фоша и военных советников, немедленная отправка такой экспедиции была необходима для победы союзной армии. В заключение Совет обратился к президенту Вильсону с призывом «одобрить рекомендованную здесь политику и, таким образом, дать возможность ввести ее в действие, пока не стало слишком поздно».

Это последнее обращение Высшего военного совета дошло до Вашингтона и было передано Ридингом президенту во второй половине дня 3 июля, незадолго до телефонного звонка Лансинга о захвате чехами Владивостока. Теперь, наконец, настало время принятия решения. Выбор – по крайней мере для президента – теперь казался достаточно ясным.

Следующий день, 4 июля, выдался одним из самых жарких. Президентская яхта «Мэйфлауэр» держала курс в Маунт-Вернон. На ее борту находились и президент, и Лансинг, а также несколько гостей. Всем было понятно, что президент выступит с речью, при этом многие были уверены, что Вильсон может использовать это как повод для объявления о своем решении по России.

Вильсон держался крайне вежливо и старался, чтобы гости чувствовали себя как дома, несмотря на изнуряющую жару. Но все же мы можем предположить, что и он, и Лансинг думал скорее о сибирских делах, чем о проплывающих мимо дымящихся берегах Потомака. Этим днем – до или после экскурсии – госсекретарь нашел свободное время, чтобы составить президенту подробную записку по сибирскому вопросу: она должна была стать решающей и окончательной рекомендацией. Захват чехами Владивостока и их успех в Западной Сибири «существенно изменили ситуацию, – писал Лансинг, – привнеся этический элемент в вопрос о нашем долге». Теперь ответственность за оказание помощи лежала на Америке. Лансинг предложил направить чешскому контингенту во Владивостоке партию оружия и направить «часть» войск для оказания чехам поддержки в охране железной дороги и в «разоружении и разгоне» немецких и австрийских военнопленных, которые, как он понимал, чехам противостояли. В конце концов, помощь чехам – совершенно иное дело, чем вмешательство на других основаниях. Даже при том, что были направлены некоторые американские войска, в поставках основной части необходимых сил пришлось бы полагаться на Японию. Заявление о намерении и готовности воздерживаться от вмешательства во внутренние дела России должно быть сделано немедленно. Следовало направить мирную комиссию из представителей различных слоев общества, «а именно – промышленных, коммерческих, финансовых и сельскохозяйственных», которая должна «проследовать на запад из Владивостока, держась как можно ближе и с должным учетом безопасности за чехословаками». Конечное назначение и функция комиссии должны зависеть от того, как ее воспримет российский народ и с каким военным сопротивлением она столкнется.

Записка Лансинга предположительно была направлена президенту утром в пятницу, 5-го. Позже в тот же день госсекретарю позвонил президент и сказал, что хотел бы встретиться с Лансингом, Бейкером, министром военно-морского флота Джозефусом Дэниелсом и генералом Марчем в два часа дня 6-го. Встреча состоялась в субботу днем, как и было запланировано, в верхнем зале Белого дома (на ней присутствовал и адмирал Бенсон, начальник военно-морских операций). «После того как мы расселись, примерно в порядке старшинства, – писал позже генерал Марч, – президент вошел в кабинет с блокнотом в руке и, заняв позицию стоя к нам лицом… зачитал из своего блокнота собственные свои взгляды по рассматриваемому вопросу». Взгляды, изложенные президентом, не противоречили общему консенсусу:

«…После обсуждения всего вопроса о нынешних условиях в Сибири, на которые повлияло взятие Владивостока чехословаками, высадка американских, британских, французских и японских войск с военно-морских судов в этом порту и оккупация железной дороги через Западную Сибирь другими чехословаками, сопровождаемая сообщением о взятии Иркутска этими войсками;

после прочтения и обсуждения сообщения Высшего военного совета, одобряющего попытку восстановить Восточный фронт;

после меморандума государственного секретаря были сделаны следующие выводы:

1) что создание Восточного фронта с помощью военной экспедиции, даже если было бы разумно задействовать крупные японские силы, физически невозможно, хотя фронт был создан к востоку от Уральских гор;

2) что в нынешних условиях любое продвижение на запад от Иркутска представляется невозможным и не нуждается в дальнейшем рассмотрении;

3) что нынешнее положение чехословаков требует от этого правительства и других правительств приложить усилия, чтобы помочь жителям Владивостока наладить связь с их соотечественниками в Западной Сибири; и что это правительство по этическим соображениям и из-за воздействия на дружественных славян повсюду подверглось бы критике, если бы они не предприняли этих усилий и, несомненно, были бы привлечены к ответственности, если бы потерпели поражение из-за отсутствия таких усилий;

4) что ввиду неспособности Соединенных Штатов предоставить сколько-нибудь значительные силы в течение короткого времени для оказания помощи чехословакам следует принять следующий план операций, при условии что японское правительство согласится сотрудничать.

Программа предусматривает:

а) поставку стрелкового оружия, пулеметов и боеприпасов чехословакам во Владивостоке японским правительством; это правительство должно разделить расходы и как можно быстрее пополнить запасы;

б) сосредоточение во Владивостоке вооруженных сил в составе приблизительно 7000 американцев и 7000 японцев для охраны линии коммуникаций чехословаков, направляющихся в Иркутск; японцы должны немедленно направить войска;

в) высадку имеющихся сил с американских и союзнических военно-морских судов для удержания Владивостока и сотрудничества с чехословаками;

г) публичное заявление этого и японского правительств о том, что целью высадки войск является помощь чехословакам в борьбе с немецкими и австрийскими военнопленными, что нет никакой цели вмешиваться во внутренние дела России и что они гарантируют не ущемлять политический или территориальный суверенитет России;

д) ожидание дальнейшего развития событий и лишь последующее осуществление дальнейших шагов».

«Закончив читать документ… – вспоминал Марч, – он обратился к госсекретарю Лансингу, который согласился и высоко оценил документ. Его так же оценил секретарь Дэниелс, а секретарь Бейкер просто кивнул. Повернувшись ко мне и увидев, что я энергично качаю головой, Вильсон спросил с некоторой резкостью: „Почему вы качаете головой, генерал? Вы против этого, потому что не думаете, что Япония ограничится контингентом в 7000 человек и что это решение будет способствовать ее планам территориального расширения? “ Я никогда не был человеком, который говорит „да“, поэтому ответил: „По этой и по другим военным причинам, о которых я вам уже говорил“. – „И все же нам придется воспользоваться шансом“, – произнес Вильсон».

Впоследствии решение президента было переформулировано, по его собственным словам, в памятной записке, представленной 17 июля посланникам союзников в Вашингтоне. Это было единственное подробное заявление, которое Вильсон когда-либо делал о своем обосновании действий, предпринятых в Сибири и северных портах: его важность для данного исследования является основополагающей. Документ слишком длинный, чтобы включить его в описательную часть целиком. Но здесь необходимо обратить внимание на те отрывки, которые конкретно касаются сибирской акции, ибо решение Вильсона нашло отражение во всех трех этих документах – в меморандуме Лансинга от 4 июля, в отчете о решениях, принятых на заседании 6 июля, и в памятной записке президента от 17 июля. Ни один из документов сам по себе не является достаточным основанием для вынесения суждения.

Памятная записка включала следующие отрывки, относящиеся к Сибирской операции:

«Это ясное и непоколебимое решение правительства Соединенных Штатов… это военное вмешательство [в Россию] усугубило бы нынешнюю печальную неразбериху… вместо того чтобы ее вылечить… Следовательно, они не могут принимать участие в таком вмешательстве или санкционировать его в принципе… Военные действия допустимы в России… только для того, чтобы помочь чехословакам консолидировать свои силы и наладить успешное сотрудничество со своими славянскими сородичами, а также поддержать любые усилия по самоуправлению или самообороне, в которых сами русские, возможно, захотят принять помощь… Утверждается, что единственной законной целью, для которой могут быть использованы американские или союзнические войска, является охрана военных складов, которые впоследствии могут понадобиться российским войскам, и оказание такой помощи, которая может быть приемлема для русских в организации их собственной самообороны. Для оказания помощи чехословакам есть насущная необходимость и достаточное обоснование. Недавние события сделали очевидным, что это отвечает интересам самого российского народа, и правительство Соединенных Штатов радо предоставить для этой цели имеющиеся в его распоряжении небольшие силы… Оно не в состоянии и не ожидает, что будет в состоянии принимать участие в организованном вмешательстве адекватными силами со стороны… Владивостока… Оно… будет чувствовать себя вправе лишь использовать те немногие войска, которые может выделить, только для заявленных здесь целей и будет чувствовать себя обязанным вывести эти силы… если планы… перерастут в другие, несовместимые с [этой] политикой…

Оно надеется осуществить планы по охране тыла чехословаков, действующих из Владивостока, таким образом, чтобы поддерживать с ними, а при необходимости и с другими союзниками тесное сотрудничество, что должно обеспечить согласие всех союзных держав…

Правительство Соединенных Штатов надеется и ставит своей целью воспользоваться первой же возможностью направить в Сибирь экономическую комиссию из коммерсантов, экспертов по сельскому хозяйству, консультантов по трудовым вопросам, представителей Красного Креста и агентов Христианской ассоциации, молодых людей, владеющих наилучшими методами распространения полезной информации, способных оказывать скромную образовательную помощь для удовлетворения насущных экономических потребностей тамошних людей…»

Характер решения президента вытекает из этих документов и не нуждается в подробном изложении. Небольшие американские и японские силы должны были войти в Сибирь, чтобы облегчить соединение чешских войск во Владивостоке с войсками к западу от Иркутска. Позже в планы входило возможное создание экономической комиссии. Это было все, но решение содержало некоторые определенные аспекты, заслуживающие особого внимания.

Во-первых, возник вопрос о предполагаемом англо-французском отношении к предлагаемым действиям. Лансинг в своем первоначальном меморандуме предположил, что «союзнические» и американские силы могут быть включены вместе с японскими, но это предположение было полностью исключено в протоколе решения от 6 июля. Это предположение вновь появилось, но лишь в очень беглой и небрежной форме («…небольшие военные силы… Японии и, при необходимости, других союзников…») в памятной записке. Как показали последующие обсуждения с правительствами союзников, Вильсон и Лансинг были бы вполне удовлетворены тем, что действия ограничатся только американскими и японскими силами, и надеялись, что так оно и будет. Решение от 6 июля фактически представляло собой категорический отказ от обращения Высшего военного совета от 3 июля и выбор противоположного курса, никоим образом не отвечающего предложениям, выдвинутым Высшим военным советом. В концепции Вильсона британцы и французы вообще не должны были играть, по крайней мере вначале, никакой заметной роли.

Во-вторых, встал вопрос о комиссии. Предложение о ее создании появилось, очевидно, как запоздалая мысль в меморандуме Лансинга. В решении от 6 июля, составленном лично Вильсоном, упоминание о комиссии вообще полностью отсутствовало. Оно появилось вновь, причем в том контексте, что правительство Соединенных Штатов «надеялось… при первой же возможности приступить к работе по ее организации», а по сути означало, что никогда не будет реализовано[154]. Так что же произошло?

Изучение возможностей для работы комиссии привело в последние дни июня к острому соперничеству и разногласиям между различными участвующими правительственными структурами. У Госдепартамента, в частности, были обоснованные опасения, что порядок создания комиссии будет разработан таким образом, чтобы вывести весь предмет политики в отношении России из сферы его компетенции. В последние дни июня Лансинг горько жаловался президенту по телефону и в письме на очевидные попытки министерства торговли захватить контроль над работой предлагаемой комиссии, а также над использованием просачивающихся в прессу сведений в качестве средства формирования настроений в пользу такой комиссии. По мнению президента, идея ее создания к началу июля должна была вызвать в воображении общественности не только призрак внутриполитических проблем в Вашингтоне, но и перспективу неприятных разногласий между членами его собственного кабинета. Чувствуется, что он отложил эту идею в сторону прежде всего по этим причинам, но также отчасти и из-за ощущения, что возможности для функционирования комиссии на самом деле не будут определены до тех пор, пока не станут известны результаты военной экспедиции.

В-третьих, возник вопрос о соотношении предлагаемых действий с внутриполитическими реалиями России. Памятная записка в этом отношении пошла дальше, чем решение от 6 июля. Если в решении упоминалось только предложение об отсутствии любого вмешательства во внутренние дела России, то в памятной записке теперь уже говорилось о «стабилизации» усилий России по самоуправлению или самообороне. Но ни в первом документе, ни во втором не было сказано ни единого слова о советском правительстве и даже не намекалось на то, что может существовать такая вещь, как большевистская власть, или вообще какие-либо российские политические элементы, враждебные американскому вторжению.

С этим упущением тесно связаны частые ссылки в решении от 6 июля и в последующих обсуждениях американского плана на немецких и австрийских военнопленных. Они, как следовало из американских документов, были единственными противниками, с которыми столкнулись чехи. В решении от 6 июля цель предполагаемой американо-японской высадки описывалась как помощь чехословакам «в борьбе с немецкими и австрийскими пленными». В памятной записке просто игнорировался вопрос о личности противников, против которых чехословакам, как предполагалось, требовалась помощь. Как будет показано ниже, пересказ части памятной записки, опубликованный 3 августа в качестве официального коммюнике, из которого мировому сообществу стало известно о решении Америки, тема военнопленных вернулась, и миру сообщили, что цель военной акции в Сибири заключалась в том, чтобы «оказывать чехословакам такую защиту и помощь, какая только возможна, против вооруженных австрийских и немецких пленных, которые на них нападают…».

Нетрудно заметить, что в этой формулировке проигнорирована вся сложность проблемы военнопленных в том виде, в каком она была представлена правительству Соединенных Штатов в ряде докладов в течение первых месяцев 1918 года. Не сказано ничего о том, что эти заключенные могли сражаться за дело и под командованием, совершенно отличным от используемым Центральными державами в европейской войне и даже враждебным им. Не сказано ничего, что указывало бы на то, что они были не единственными силами, противостоявшими чехам.

Таким образом, правительство Соединенных Штатов, игнорируя имеющиеся в его распоряжении многочисленные отчеты, ставящие под сомнение обоснованность такого тезиса, в конечном счете косвенно поддержало самый дикий и панический образ Сибири, которой угрожает захват вооруженными отрядами Центральных держав, и спасти Сибирь от этой участи на данный момент способны только героические чехи. В этом драматическом образе не хватило места ни большевикам, которые были настоящими противниками чехов в Сибири, ни русским белым, которые были их настоящими союзниками.

Как мы видели, официальный Вашингтон укрепился сообщениями Найта, а сам адмирал стал жертвой ложных представлений и слухов. Их намеренно распространяли и сами чехи (как это делали японцы, французы и русские белые). Эсеровские лидеры Сибири, заявления которых находили столь сочувственный отклик в Вашингтоне, поступали аналогичным образом. Кроме того, эти предположения подкрепились последствиями чехословацкого восстания. Чехи, движимые национальной враждой, занимали враждебную и во многих случаях даже провокационную позицию по отношению к венгерским и австрийским заключенным, которых они встречали на своем пути. Нет сомнений, что последние прибегали к вооруженной самообороне. Перерезка Транссибирской магистрали в результате чешских действий привела к тому, что в Восточной Сибири сосредоточилось большое количество заключенных, которых затем перевозили на запад для репатриации. Таким образом, к национальной вражде теперь добавилось естественное желание вернуться домой. Точно так же, как чехи первоначально пытались пробиться на восток, так многие венгерские и австрийские заключенные испытывали искушение взяться за оружие в попытке пробиться в противоположном направлении. Поскольку на их пути стояли чехи, и без того присутствующая национальная вражда только усугубляла возникающие столкновения. Наконец, большевистские военные власти в Восточной Сибири, оказавшиеся теперь под нападками или угрозой со всех сторон – с запада со стороны чехов из Центральной и Западной Сибири, из Маньчжурии со стороны Семенова и из Владивостока со стороны скопившихся там японцев и чехов – оказались отрезанными от всех источников подкрепления и удвоили усилия по привлечению к своим военным действиям военнопленных, находящихся в этом районе (и добились определенного успеха в этом начинании).

Тем не менее представление оппозиции, с которой чехи столкнулись в Сибири, как состоящей в основном из немецких и австрийских заключенных, подстрекаемых их правительствами и сражающихся за дело своих правительств, во все времена было серьезным искажением действительности (кстати, среди заключенных в Восточной Сибири немцев практически не было). Рейнш, чьи послания, по-видимому, первыми подсказали Вильсону суть окончательно принятого курса, вообще не верил в этот тезис, как, впрочем, и Масарик. На этот счет мог бы проинформировать недавно вернувшийся из России Робинс, если, конечно, кто-нибудь захотел с ним проконсультироваться. Он оспорил бы этот тезис с предельной резкостью. В целом в Вашингтоне имелось достаточное количество неискаженных мнений, тезис, подразумеваемый формулировкой решения от 6 июля и позже, доведенный до мировой общественности, выглядел бы в лучшем случае весьма сомнительно.

Если, как это явно имело место, Лансинг и президент частично стали жертвами дезинформации – по большей части преднамеренной, – то возникает ощущение, что эта информационная уязвимость оказалась усиленной трудным положением, в котором они оказались. Для людей, не желающих мириться с неудобной реальностью советской власти, но отчаянно стремящихся найти способ спастись от бесконечных назойливых требований союзных правительств и общественного мнения о том, что они «что-то делают» с Россией, тезис, что чехам и силам союзников противостояли в Сибири лишь вооруженные силы Германии и Австрии, являлся идеальной позицией. По крайней мере, она позволяла им убедить самих себя и весь мир в справедливости этого тезиса.

Не менее вопиющая двусмысленность царила в отношении цели чехословацкой акции, которую американцы и японцы, по мнению Вильсона, должны были поддержать. В меморандуме Лансинга говорилось о помощи чехам в охране железной дороги, разоружении и разгоне немецких и австрийских пленных. Решение от 6 июля сообщало о помощи чехам во Владивостоке в создании «соединения с их соотечественниками в Западной Сибири» и об охране «железнодорожной линии сообщения чехословаков, направляющихся в Иркутск». Памятная записка упоминала о помощи чехословакам в «консолидации их сил и налаживании успешного сотрудничества со своими славянскими сородичами», а также о «защите тыла чехословаков, действующих из Владивостока».

Но с какой тогда целью предполагалось консолидировать чешские войска? Делалось ли это для того, чтобы облегчить им путь во Францию? Или же чтобы дать им возможность участвовать в Гражданской войне в России (чем, кстати, на момент принятия решения Вильсоном они уже с энтузиазмом занимались)?

Ничто в официальных американских документах не проливает света на этот вопрос. 6 июля командующий военно-морским флотом, присутствовавший на конференции в Белом доме, сообщил адмиралу Найту, что американское правительство желает открытости Владивостока, «как базы обеспечения безопасности чехов и средства эвакуации для них, если возникнет необходимость». Подобная фразеология только усилила двусмысленность.

То, что американские чиновники знали о плане чехов свергнуть большевиков и сочувствовали ему, не подлежит сомнению. Но кто знает, что было на уме у Вильсона? Следует напомнить, что именно в предложении Рейнша об оставлении чехов в Сибири для «контроля» региона против немцев президенту впервые показалось, что он «увидел тень плана». Но было ли его намерением, чтобы чехи послужили острием для действий против большевиков?

Наиболее вероятный ответ на этот вопрос заключается в том, что и Лансинг, и президент втайне надеялись, что прибытие американских и японских войск вызовет мощную и дружественную реакцию населения и по всей Сибири путем спонтанных демократических действий установится проамериканская политическая власть. Это, в свою очередь, могло бы привести к преобладанию в самой России нового союзнического духа, который либо проникнет в политику большевиков, либо заставит их уступить другим политическим силам, более чутким к политической воле. Со всем этим, конечно, американские войска, согласно плану Вильсона, не имели бы прямой связи. Их единственная и очевидная цель заключалась в помощи чешским союзникам и оказании дружеской поддержки любым искренним усилиям России установить самоуправление. Таким образом, они не были бы уязвимы для обвинения во вмешательстве в российские дела. Решение об окончательном размещении чехов – будь то эвакуация на Западный фронт или пребывание в европейской части России на воссозданном Восточном фронте – можно было бы оставить на более поздний срок в свете развития событий.

Было бы ошибкой делать вывод, что, принимая решение от 6 июля, Уилсон считал, что нашел идеальное или окончательное решение проблемы. Это непростое решение ставило его в тупик до сих пор и будет продолжать ставить в тупик в будущем.

Интересным фактом является то, что Вильсон не посоветовался с Хаусом. С того момента в конце апреля, когда полковник склонялся к принятию британской точки зрения, он иногда писал президенту о российских делах, но, похоже, нет никаких записей о том, что президент консультировался с ним по этому болезненному вопросу. Очевидно, что Россия, по мнению президента, была предметом в высшей степени деликатным, каким-то глубоким и любопытным образом связанным с его собственным самолюбием.

Глава 18

Отправка американских войск в Россию

…Господина Вильсона… следует судить по тому, чем он был и что делал до 4 августа 1918 года – даты появления статьи, оправдывающей нападение на Россию. Это было первое из его действий, недопустимое для президента, и я уверен, что это начало печального конца.

Луис Д. Брандис[155], 11 мая 1924 г., президенту Университета Вирджинии Эдвину А. Олдерману

Рассказ о фактическом ходе интервенции союзников в Сибирь и на север России выходит за рамки этой книги. По этой причине в наши намерения не входит подробно следить за запутанным ходом союзнической дипломатии в русском вопросе на протяжении оставшейся части лета 1918 года. Но если мы хотим понять события, приведшие к окончательному выводу американской официальной колонии с территории, удерживаемой Советским Союзом (и именно к этому выводу стремится настоящая книга), становится необходимым отметить несколько событий, которые произошли на стороне союзников между временем принятия решения Вильсоном от 6 июля и фактической высадки американских войск на двух театрах военных действий.

Сибирь

Правительства Франции и Великобритании не были предупреждены о решении от 6 июля и по той же причине не имели возможности прокомментировать его. Поскольку это произошло сразу после решения Высшего военного совета по тому же вопросу – фактически в тот момент, когда обращение Совета легло на стол президента, – это было вопиющей невежливостью. Участники встречи в Белом доме в субботу 6 июля, похоже, даже не рассмотрели вопрос о том, как и когда следует информировать правительства западных союзников, не говоря уже о вопросе о том, следует ли дать какой-либо ответ на обращение Военного совета – и если да, то какой. Однако было решено, что необходимо немедленно проконсультироваться с японцами. Соответственно, посол Японии Исии был вызван в офис Лансинга рано утром в понедельник.

Исии принял к сведению – с большим интересом и осторожной любезностью – описание Лансингом американского предложения. Разумеется, он обязался незамедлительно представить его своему правительству и выразил личную симпатию к американской точке зрения. На несколько мгновений двое мужчин позволили своим мыслям отвлечься и обратиться к радужным возможностях реакции российского общественного мнения на предполагаемую американо-японскую акцию. Следует также предположить, что Исии наиболее глубоко размышлял о том, как это предложение скажется на интересах и амбициях различных элементов, составляющих его собственное правительство. Тем не менее Исии был слишком тактичным человеком, чтобы это показать. После его ухода госсекретарь все еще был вполне спокоен по поводу того, как японцы восприняли это предложение.

В 14:00 того же дня (8 июля) посол Великобритании позвонил президенту, по-видимому, по другому вопросу, и Вильсон в этот раз вообще ничего не сказал ему о принятом решении. Но позже в тот же день Лансинга осенило, что японцы немедленно сообщат другим правительствам альянса об американском подходе, а далее последует большой скандал, если союзники ничего не услышат непосредственно из Вашингтона. Эти соображения он сразу же изложил в записке президенту и получил одобрение последнего на то, чтобы госсекретарь в строжайшей тайне проинформировал британского, французского и итальянского посланников. Это и было сделано на следующее утро, во вторник, 9 июля, в ходе трех отдельных бесед в Госдепартаменте (никаких записей об этих беседах не имеется). Есть основания полагать, что реакцией лорда Ридинга, в частности, стало возмущенное изумление, отчасти из-за того, каким образом было принято решение, отчасти из-за высказанного Лансингом мнения о двусмысленной роли западных союзников в предлагаемых действиях.

Во второй половине дня состоялось заседание кабинета министров. После его завершения Лансинг рассказал президенту о реакции Ридинга. И госсекретаря, и Вильсона она не могла оставить равнодушными: напряжение и усталость военного времени к этому моменту порождали крайнее раздражение. Вильсон и его госсекретарь довели себя до состояния повышенной подозрительности по отношению к британским мотивам и негодования по поводу британского давления в сибирской проблеме. Вскоре после того, как Лансинг вернулся в Госдепартамент, трое посланников союзников (очевидно, с подачи Ридинга) выступили с требованием сообщить, «должны ли правительства союзников принимать участие в первоначальной высадке войск во Владивостоке, или Америка преследует цель ограничить предприятие японскими и американскими войсками».

Лансинг ответил, что он никогда не обсуждал этот вопрос с президентом и не видит смысла делать это до тех пор, пока не будет получено одобрение Японии, и тогда правительство Соединенных Штатов было бы радо проконсультироваться с западными союзниками. Последовала резкая перепалка. Лансинг заявил, что, не посоветовавшись с союзниками, американцы поступили точно так же, как во многих случаях поступали с ними самими. Ридинг счел это заявление оскорбительным и настаивал на том, что союзники должны принять участие в первой высадке. «…Мне кажется, – ответил Лансинг, – что это скорее вопрос национальной гордости и чувств, чем вопрос практический. Я не могу понять, почему вообще поднимается этот вопрос. Это доказывает мне мудрость курса, который мы избрали, не проконсультировавшись со всеми союзными правительствами, прежде чем действовать, поскольку, очевидно, это вызывало бы долгую проволочку из-за обсуждения деталей…»

Невозможно в связи с этим не привлечь внимания к экстраординарной работе американского ума в вопросах межсоюзнических отношений. В течение шести месяцев правительства союзников умоляли правительство Соединенных Штатов присоединиться к ним в каких-либо действиях, связанных с Сибирью. Теперь же Вашингтон, приняв собственное решение, не посоветовавшись с ними, был полон решимости действовать с максимальной поспешностью. Нельзя не отметить презрительное неприятие Лансингом британской точки зрения как излишне «чувствительным». Пятью днями ранее, составляя свой собственный меморандум для президента по сибирскому вопросу, Лансинг обосновал полное изменение американской политики утверждением, что захват чехами Владивостока «существенно изменил ситуацию, привнеся сентиментальный элемент в вопрос о нашем долге». В решении от 6 июля указывались «эмоциональные мотивы», продиктовавшие действия Америки. Теперь Лансинг жаловался на отношение Ридинга, находя в его поведении излишек сентиментальности, на что не раз указывал в том язвительном разговоре. «Я не был расположен, – говорил госсекретарь, – рассматривать сентиментальные фазы беседы, предпочитая целесообразную сторону вопроса… Полагал, что всем должна управлять целесообразность, а именно она выступала против британского участия, именно она положила ему конец…»

Сентиментальность – когда дело касалось определения действий Америки и целесообразность – когда дело касалось оценки поведения союзников – вот принцип, который, по-видимому, вытекал из реакции Лансинга по этому поводу.

По понятным причинам лорд Ридинг не мог быть доволен позицией Лансинга. На следующий день его с трудом удержали от того, чтобы не телеграфировать правительству самый язвительный и критический отчет о беседе, который, по мнению президента, вызвал бы немало проблем. Но даже и без этого отчета раздражение в Лондоне оказалось весьма сильным. Без всякого промедления (даже скорее, чем следовало бы) британское правительство последовало примеру Америки, предприняв собственные односторонние действия, приказав британскому гарнизонному батальону в Гонконге немедленно следовать во Владивосток, а вскоре после этого назначив мощную британскую военную миссию в Сибирь под командованием генерала Альфреда У.Ф. Нокса, бывшего главы британской военной миссии в европейской части России. К этому вскоре добавилось назначение сэра Чарльза Элиота верховным комиссаром. Таким образом, односторонние действия Вашингтона с целью удержать британцев подальше от Сибири дали противоположный результат, а ситуация при отсутствии координации между двумя правительствами немедленно осложнилась.

В то время как американский шаг в течение нескольких дней оставался официальной тайной, его последствия на Дальнем Востоке не заставили себя долго ждать. Захват чехами Владивостока уже и так создал там взрывоопасную ситуацию, сравнимую с извлечением чеки из ручной гранаты. Два действия – чехов с одной стороны и Вильсона с другой – привели в движение все элементы, задействованные в дальневосточной ситуации, а их было много. Сложность ситуации, и без того запутанной еще до этих событий, достигла предела. Дербер и его соратники, воодушевленные подавлением владивостокских большевиков, сразу же попытались утвердиться во Владивостоке в качестве «временного правительства автономной Сибири». Хорват, убежденный, что настал его час, в первых числах июля выехал из Харбина во Владивосток для создания там общероссийского правительства. Тем временем владивостокские чехи, получив первоначальную партию японского оружия, начали наступление на север вдоль Амурской железной дороги, встретив первое серьезное сопротивление в окрестностях Никольска (Ворошилова), примерно в 60 милях вдоль линии. Хорват и его окружение, пытавшиеся добраться до Владивостока, столкнулись с наступающими чехами и некоторое время удерживались в городе Гродеково, недалеко от границы с Сибирью. Кроме того, его остановили обращения французского, британского и японского министров в Пекине, настаивавших на том, чтобы Хорват отказался от своих политических амбиций, поскольку они могут поставить чехов в неловкое положение.

Отъезд Хорвата в сочетании с просьбой чехов разрешить переброску их подразделений через восточную часть Китая резко обострили деликатную ситуацию в Маньчжурии. Китайцы заявили, что видят в уходе Хорвата отказ России от своих прав не только в зоне КВЖД, но и во всей Северной Маньчжурии в целом. Они поклялись, что Хорвату не будет обратной дороги, и предприняли все возможные усилия, чтобы взять территорию под свой собственный контроль. Японцы же продолжали играть и с Хорватом, и с китайцами, как кошка с мышами.

Захват чехами Владивостока и американское предложение, вполне естественно, повергли Токио в настоящую агонию при принятии решения. Скрытые разногласия внутри кабинета и среди влиятельных кругов относительно политики Японии в Маньчжурии и Сибири сразу же привели к кризису. Генеральный штаб, поддерживаемый влиятельными элементами в кабинете министров и в других местах, выступал за использование ситуации как возможности для оккупации Северной Маньчжурии, приобретения КВЖД и установления доминирующего положения Японии в Восточной Сибири. В целом им удалось утвердить это как точку зрения правительства в целом. Но как же тогда поступить с американцами? Этой проблеме Генеральный штаб уделял мало внимания. Японскому МИДу, к искреннему огорчению умеренных государственных деятелей, таких как Гото и Исии, было поручено решать проблему ответа Вашингтону.

Пока шли дебаты в Токио, японцы обратились в Вашингтон с просьбой выяснить, что, по мнению американцев, следует предпринять в отношении общего командования предполагаемой совместной экспедицией (при вашингтонских обсуждениях 6 июля об этом просто не подумали). Отвечая на вопрос Полка, президент решил, что верховное командование должно быть у японцев, о чем они и были проинформированы 16 июля. Нет никаких свидетельств, что кто-то думал согласовать это решение с военным министерством.

К этому времени намеки и слухи об американском предложении начали просачиваться в прессу, а особенно в японские газеты. Предположительно именно для противодействия неточным сообщениям такого рода президент теперь решил, хотя и не получил еще ответа от японцев, официально уведомить правительства союзников (не ставя в известность общественность) об американской позиции. Результатом стала памятная записка от 17 июля, врученная в тот день посольствам союзников в Вашингтоне. Вильсон набросал ее в одиночку, на личной пишущей машинке. Этот документ стал едва ли не единственным свидетельством того, с какими мыслями он рассматривал всю проблему в целом в то время. По-видимому, президент ни с кем записку не обсуждал. Несколько дней спустя он написал Чарльзу Р. Крейну, что ему пришлось «в одиночестве поразмыслить о российском деле…». Если президент и советовался с кем-либо на данном этапе, ни в одном документе этого не указано. Американское чиновничество оказалось в не меньшей зависимости от памятной записки, чем иностранные правительства, осведомленные о политике Вильсона.

24 июля японский ответ был наконец получен (в это время Лансинг находился в отпуске). Исии сказал исполняющему обязанности госсекретаря Фрэнку Полку, что японское правительство не может ограничить свои силы предлагаемым контингентом из 7000 человек и планирует послать в Россию дивизию (обычно около 12 000 человек) с оставлением за собой права отправить и больше, если того потребует ситуация. Посол представил текст одностороннего заявления, в котором японское правительство объясняло свои действия. С точки зрения Вашингтона это был весьма тревожный документ – в нем не назывались ограничения для японских сил, а просто намекалось, что позже может быть отправлено еще больше, причем не только во Владивосток. Заявление содержало загадочную ссылку на «особое положение» Японии – предположительно это касалось Сибири. Хуже всего было то, что в нем выражалось стремление Японии «действовать в гармонии с союзниками», под которыми понимались англичане и французы[156].

Японский ответ стал для президента явным шоком. По сути, он выражал полное безразличие к американской инициативе, почти точно так же, как и сам Вильсон отреагировал на предложения союзников. Сначала президент был склонен вообще отказаться от всего предприятия, о чем уполномочил Полка проинформировать Исии. Однако в ходе дальнейших дискуссий между Исии и Полком, а также между послом Моррисом и министром иностранных дел Японии разрыва каким-то образом удалось избежать. Американская сторона все-таки «проглотила» цифру в 12 000 человек, а вопрос об отправке дополнительных сил остался окутанным облаком двусмысленности, что вполне соответствовало японским целям. В обмен на это от японцев потребовали внести изменения в формулировку предлагаемого ими заявления.

Полк с президентом все еще ожидали ответа на этот вопрос, когда внезапно, без предупреждения Вашингтона, в ночь с 1 на 2 августа было обнародовано заявление японского правительства. Его копию Исии представил американской стороне в том виде, в каком оно уже было опубликовано. Документ действительно содержал два изменения, соответствующих точке зрения Америки, но сам факт его одностороннего опубликования без предварительного уведомления уже говорил о многом.

В тот день президент остановился по пути с утренней игры в гольф, чтобы увидеть Полка (очевидно, у него уже находился Исии). Действия Японии ясно дали понять, что окончательное решение Америки больше нельзя откладывать. Либо правительству Соединенных Штатов следовало отойти в сторону, либо оно было должно немедленно переходить от слов к делу. В любом случае президенту было необходимо немедленно публично объявить о своей позиции, поскольку ни о решении от 6 июля, ни о японском подходе общественность еще не информировали.

По-видимому, последний шаг не составлял особого труда, поскольку Вильсон принял окончательное решение и был готов довести свой план до конца, независимо от реакции Японии. Теперь он не мог уйти, особенно после распространения памятной записки, не сделав открытого признания миру в сенсационном конфликте политики между американцами и японцами. Осознавал он это полностью или нет, но японцы загнали президента в угол.

Из кабинета Полка Вильсон прошел по прохладным темным коридорам здания военного министерства в кабинет главы ведомства. Итогом состоявшегося обсуждения, надо полагать, стало назначение генерал-майора Уильяма С. Грейвса командующим американскими экспедиционными силами в Сибирь и отдача первоначальных приказов об их отправке.

Генерал Грейвс рассказал в своих мемуарах, как ему был передан приказ о назначении. Будучи ранее секретарем Генерального штаба, он только недавно был поставлен командовать 8-й дивизией в Кэмп-Фримонт, Пало-Альто, Калифорния. Едва приступив к выполнению должностных обязанностей в июле, 2 августа он получил телеграмму, предписывающую немедленно отправиться в Канзас-Сити, где в отеле «Балтимор» его ожидал военный министр. Похоже, что у последнего было крайне мало времени. Он лишь сообщил Грейвсу о новом назначении, сунул ему в руки копию памятной записки от 17 июля, а затем сказал: «Здесь изложена российская политика Соединенных Штатов, за исполнением которой вам предстоит следить. Смотрите под ноги – вам придется бродить по минному полю. Да благословит вас Бог, и до свидания».

Этот приказ стал, по сути, единственным политическим руководством, полученным Грейвсом при осуществлении своей чрезвычайно сложной миссии. То, что даже во время вручения приказа это руководство совершенно не соответствовало текущему моменту, ко времени прибытия генерала в Сибирь устарело еще больше, а через два месяца вообще потеряло всякую мыслимую актуальность, похоже, никогда не приходило Грейвсу в голову. Он принял назначение с беспрекословным и почти благоговейным почтением, с каким безупречные солдаты обычно относятся к указаниям верховной власти. В течение полутора лет он цеплялся за букву закона с упрямством, приводившим в отчаяние его коллег-союзников, и он никогда не переставал относиться с мрачным подозрением и враждебностью к любому, кто заявлял, что у него есть другие приказы, или к тому, кто имел неосторожность подвергать сомнению уместность и мудрость его собственных[157].

3 августа президент опубликовал для прессы коммюнике, представляющее, по сути, пересказ ключевых положений памятной записки. В этот же день японские и британские войска прибыли во Владивосток и начали высаживаться на берег. В дополнение к отдаче приказов генералу Грейвсу военное министерство дало указание командующему на Филиппинах отправить во Владивосток первым доступным транспортом дислоцированные там 27-й и 31-й пехотные полки, один полевой госпиталь, одну роту скорой помощи и роту D 53-го батальона связи. Самому Грейвсу предписывалось следовать из Сан-Франциско непосредственно во Владивосток, взяв с собой 5000 отборных солдат из 8-й дивизии, дислоцированной в Кэмп-Фремонте.

27-й пехотный полк под командованием полковника Генри Д. Стайера прибыл во Владивосток 16 августа; 31-й пехотный – несколькими днями позже. Грейвс со своими людьми оказался во Владивостоке 1 сентября, прийдя туда на старом транспортном судне «Томас». Генерал был поражен отсутствием здесь какого-либо упорядоченного пограничного или хотя бы портового контроля. В течение последующих месяцев ему было суждено открыть для себя еще более странные вещи.

Мы не будем далее следить за приключениями генерала Грейвса в стране чудес, куда он теперь был отправлен, но, отмечая его прибытие, мы поступим правильно, рассмотрев некоторые элементы ситуации, с которой он столкнулся, с точки зрения сравнения с условиями памятной записки, которая по-прежнему являлась его основной инструкцией и единственным политическим руководством.

Японцы, обратившиеся в своем заявлении к односторонней политике, теперь, как оказалось, имели в Сибири не 7000 и даже не 12 000, а около 72 000 военнослужащих, то есть в десять раз больше, чем первоначально предполагал президент, или в шесть раз больше, чем он был готов рассмотреть. Кроме того, японцы направили целую дивизию численностью около 12 000 человек в зону КВЖД, где к этому времени они установили полный контроль, частично путем прямых действий своих собственных сил, а частично путем использования беспомощного положения китайского правительства.

В Восточной Сибири сопротивление большевиков к этому времени было практически уничтожено совместными усилиями японцев и чехов на всем пространстве от Владивостока до Иркутска. Соединение между восточными и центральными частями чехов, которые Грейвс должен был поддерживать своими силами, на самом деле было уже достигнуто за день до его прибытия во Владивосток, когда две части Чешского корпуса встретились в окрестностях Читы. Это делало несущественной деятельность Грейвса с точки зрения чехов. Тем временем расплывчатые планы по организации перевозок для эвакуации чехов из Сибири, сформулированные на заседании Высшего военного совета, в начале июня были отменены по инициативе Великобритании (очевидно, без возражений с американской стороны). Теперь уже не существовало никакого плана вывода чехословацких войск из Сибири, и выделения морских транспортов для этой цели не предполагалось.

Мало того, что первоначальная мысль об эвакуации чехов во Францию теперь была фактически отброшена, но и основная масса чехов на западном конце Транссибирской магистрали была занята деятельностью совершенно иного характера, которая не нашла никакого признания в приказах Грейвса. В союзе с белогвардейскими войсками эти чехи энергично и с первоначальным энтузиазмом включились в борьбу против большевиков в Урало-Поволжском регионе, пытаясь реализовать план, столь многообещающе культивируемый во французских и британских кругах, о соединении через Ярославль и Вологду с союзными силами, действующими из Архангельска. В июле и августе им удалось взять Казань и Екатеринбург. Теперь чехи с уверенностью ожидали помощи союзников, которой так и не суждено было прийти. Но на самом деле ситуация уже поворачивалась против них. Энергичные и решительные усилия Троцкого по созданию настоящей Красной армии начали приносить неожиданно быстрые плоды в виде накопления серьезных советских сил в районе Поволжья. Германо-советское соглашение, заключенное 27 августа, высвободило еще больше советских подразделений для операций против чехов. К моменту прибытия Грейвса чехи вместе со своими белыми союзниками не только достигли предела своих возможностей в этой области, но и фактически переоценили себя по отношению к растущей силе своих противников. Таким образом, они оказались не только вовлеченными в Гражданскую войну (для ее ведения план Вильсона вообще ничего не предусматривал), но и все чешские усилия оказались обречены на безуспешность. В этих обстоятельствах неспособность союзников направить какую-либо заметную помощь неизбежно должна была вызвать большую горечь. Эти чувства в какой-то мере должны были быть направлены, в частности, и на американцев, которые, как было известно, каким-то образом вторглись в Сибирь. Разве американское правительство, в конце концов, не продемонстрировало свою дружбу к чешскому делу?

Что же касается российских усилий по самоуправлению, которые генерал Грейвс пытался «стабилизировать», то их, мягко говоря, было трудно обнаружить. В то время на территории, составлявшей довоенную Российскую империю, функционировало примерно двадцать четыре различных правительства или политических органа власти. Некоторые из них пытались обосновать свою легитимность выборами в Учредительное собрание, состоявшимися в ноябре 1917 года, но в большинстве случаев их притязания на народную поддержку были откровенно слабыми. Большинство из этих представителей власти оказались вовлеченными в отчаянную гражданскую борьбу против большевиков – борьбу, которая теперь стала смертельно опасной и озлобленной до крайности, со всех сторон отмечалась жестокостями, о которых сложно рассказывать. В таких обстоятельствах возможностей самоуправления практически не существовало. Крайне разобщенные между собой антибольшевистские группировки, с которыми Грейвсу пришлось иметь дело в Сибири, казались слишком мало связанными с демократией или самоуправлением. По иронии судьбы, единственными местными выборами, которые, по-видимому, состоялись в Сибири летом 1918 года, стали выборы, проведенные в самом Владивостоке в конце июля под доброжелательной эгидой чехов и морской пехоты союзников. К всеобщему ужасу, они принесли неоспоримое большевистское большинство. Как бы иронично ни звучало, но это стало следствием двух показательных обстоятельств, за оба из которых несли ответственность союзники. С одной стороны, из-за местного влияния союзников в предыдущие месяцы у большевиков не было возможности оттолкнуть от себя население своими обычными крайностями и жестокостью в той же степени, как случалось в иных местах. С другой стороны, деятельность в этом районе группировок Дербера и Хорвата, которых союзники любезно допустили на место происшествия, произвела крайне неблагоприятное впечатление и вызвала всеобщее разочарование в деле антибольшевизма. В сложившихся обстоятельствах никто и не мечтал о том, чтобы позволить владивостокским большевикам пожинать плоды своей победы, что создало бы совершенно невозможную ситуацию. Таким образом, единственным случаем, в котором генерал Грейвс мог предположительно предпринять действия для «поддержания любых усилий по самоуправлению», был как раз полностью противоречащий главному требованию его приказов: поддержке чехословаков.

Мурманск и Архангельск

Мы уже видели, что со второй половины мая британские планы в отношении северных портов основывались на схеме, которая предусматривала: 1) удержание мурманской базы и расширение там операций в качестве средства сковывания немецкой армии в Финляндии и 2) создание дополнительной базы в Архангельске, где должны были проходить подготовку чехи и местные российские войска и откуда должна была начаться операция по соединению с чешскими и другими союзными войсками в Сибири. Это неизменно оставалось основой британских планов на протяжении всего лета 1918 года, что нашло отражение во всех заявлениях Великобритании, а особенно в документе Высшего военного совета от 2 июля, в котором говорилось об оккупации союзниками Мурманска и Архангельска «с целью сохранения плацдармов в России с севера, с которых войска в конечном счете смогут быстро продвигаться к центру России». Несмотря на то что правительство Соединенных Штатов никоим образом не соглашалось с таким планом, меры по его осуществлению были приняты британской и французской сторонами еще в середине мая и систематически осуществлялись малочисленными и неадекватными силами, какие были в наличии. Это и стало основой официальной просьбы генерала Пула чешскому командованию о продвижении на запад с целью захвата Перми и Вятки и обеспечения соединения с союзными войсками, наступающими из Архангельска[158]. Таким образом, этот план стал стратегической основой всех усилий союзников на севере.

Мы также видели, что в середине июля президент Вильсон, действуя неохотно, вопреки собственному здравому смыслу, мнению собственных военных советников и только с целью умиротворения европейских союзников, согласился подчиниться решению Верховного командования (то есть Фоша) «…в вопросе высадки небольшого отряда в Мурманске для охраны военных складов на Кольском полуострове и для обеспечения безопасности объединения российских войск в организованные группы на севере».

Дальше этого Вильсон пойти был не готов. В частности, к тому, чтобы американские войска «приняли бы участие в организованном вмешательстве в Россию адекватными силами из Мурманска и Архангельска». Президент сразу предупредил, что силы будут выведены, если «…предполагаемые планы сотрудничества перерастут в другие, несовместимые с политикой, которой правительство Соединенных Штатов считает себя вынужденным ограничивать».

В данном случае язык президента был странен, двусмыслен и прискорбно неадекватен для описания военной цели. В положительном смысле упоминался только Мурманск, а намеревался ли президент допустить какие-либо операции американских войск в Архангельске, так и остается неясным.

Упоминание об охране военных складов на Коле также непонятно. Кола – небольшая деревня в устье Мурманского залива, но ее название иногда использовалось для обозначения Мурманского региона в целом. Там никогда не было скопления военных складов, и откуда президенту пришла в голову мысль об их наличии, остается полной загадкой. Единственное заметное скопление таких запасов находилось в Архангельске, в трехстах или четырехстах милях отсюда, причем к описываемому времени они были вывезены восставшими большевиками вглубь страны. В этом отношении заявление Вильсона может служить примером опасности публикации подобных документов, когда они делаются без помощи компетентных консультантов.

«Обеспечение безопасности объединения российских войск на севере» – еще одна фраза, основанная на характерной для Вильсона двусмысленности в отношении реальности советской власти. В то время для антибольшевистских российских сил было безопасно собраться в Мурманске. Для коммунистических же сил России было в равной степени безопасно собраться в Архангельске, где большевики полностью контролировали ситуацию. Было бы абсурдно предполагать, что могло существовать единое место, в котором и те и другие одновременно чувствовали бы себя в безопасности. Если кто-то и говорил о дружбе с русскими, то вопрос, как метко сформулировал это Ленин, заключался только в следующем: с какими русскими? Но ответ на этот вопрос означал для союзников вмешательство во внутренние дела России, чего Вильсон со своей стороны был полон решимости не делать.

Формулировка памятной записки от 17 июля проясняла только одно: Соединенные Штаты не верили в британские планы проникновения вглубь России из Архангельска или Мурманска и не были ни согласны, ни готовы к тому, чтобы американские войска использовались для реализации таких планов. Охранная служба в Мурманске? Да. Охранная служба в Архангельске? Возможно, хотя конкретно об этом нигде не заявлялось. Экспедициях вглубь страны? Определенно нет. Такова была формула президента от середины июля 1918 года.

И опять же, как и в случае с Сибирью, это было одностороннее решение, а не согласованный компромисс. Ни разу ни один ответственный американский чиновник, зная мнение президента и пользуясь его авторитетом, не пытался обсудить с ответственными британскими официальными лицами возникшие разногласия или скорректировать формулировку заявления с учетом мнений союзников. Британцев не предупредили о решении президента (соответственно, у них не было возможности его прокомментировать, задать вопросы по этому поводу или попросить внести изменения в его формулировку). Никогда не подвергалось сомнению, что англичане должны были полностью командовать задействованными американскими вооруженными силами, но они не обладали правом голоса при определении целей, для которых эти силы задействуются. Формула президента была доведена до британцев не в приватной обстановке, а в сообщении, распространенном среди всех союзных правительств на основе принципа «хотите – берите, хотите – нет», то есть указывались конкретные цели, для которых можно было использовать американские войска на севере. Британцев поставили перед выбором: принять войска на поставленных условиях в надежде, что каким-то образом все обернется к лучшему, или приостановить операцию, которая уже началась, и приступить к спору заново с неуловимым и неприступным президентом.

По-видимому, не было предпринято никаких усилий для того, чтобы ограничения, определенные в американской памятной записке, когда-либо впоследствии обсуждались с британцами на военном уровне. Ничто в поведении или заявлениях британских командиров ни в то время, ни впоследствии (и по крайней мере двое из них написали подробные мемуары о том периоде) не указывает, что у них было какое-либо четкое понимание позиции американского правительства или что они позволяли себе существенные ограничения в использовании американского оружия[159]. Также, по-видимому, не было предпринято никаких попыток внести какие-либо изменения в приказы капитана Бирера с «Олимпии», который, как мы видели, действовал полностью под британским командованием и чьи морские пехотинцы уже находились на берегу в Мурманске.

Не сумев, таким образом, довести до конца реализацию своего собственного решения, президент ухитрился получить худший из всех возможных вариантов: он разозлил британцев и французов своим некрологом и, в конечном счете, возложил на себя вину за провал всего предприятия (на том основании, что что взнос Соединенных Штатов был слишком малым и запоздавшим). Вильсон не препятствовал использованию подразделений Соединенных Штатов именно для тех целей, для которых, по его словам, они не должны использоваться, не отозвал их, когда они стали применяться другим образом. Вместе с тем он помешал американскому командованию должным образом понять цели этого применения. Наконец, президент сделал Соединенные Штаты уязвимыми для обвинения, которое советские пропагандисты никогда не переставали упоминать с точки зрения вооруженного вмешательства во внутренние дела России.

При таком печальном стечении обстоятельств нельзя не отметить пример одной из очевидных слабостей Вильсона как государственного деятеля военного времени. Это была его очевидная вера, что его слов было достаточно даже в вопросах межсоюзнического сотрудничества. Он был уверен, что стоило ему просто изложить общую политическую линию по данному вопросу, и тогда все вытекало бы автоматически, без дополнительного внимания. Похоже, Вильсон понятия не имел о длительности процесса убеждения, проявления настойчивости и бдительности, столь необходимых на данном этапе войны, чтобы добиваться принятия решений через обширные, громоздкие разветвления механизма союзников и координации различных национальных усилий.

С другой стороны, британцы поступили достаточно опрометчиво, приняв услуги американских батальонов, когда у них уже изначально не было намерения использовать их в соответствии с условиями президента. Складывается впечатление, что на протяжении всего этого эпизода многие британцы относились к американцам не как к партнерам, с которыми нужно было стремиться к настоящему и близкому взаимопониманию, а, скорее, как к глупым детям, легко «обводимым вокруг пальца», которых легко уговорить сделать то, чего они сами не ожидают и не понимают. С точки зрения этой части британского чиновничества, самое главное заключалось не в том, что американцы понимают, что делают, а в том, что их следует уговаривать и задабривать: тогда «дети» начнут совершать те или иные поступки, независимо от того, понимают они их смысл или нет. Некоторые американцы, включая и президента, возможно, сами спровоцировали такой подход. В отдельных случаях (к одному из них относился Архангельск) указанный подход оказался успешным для британцев. Они добились исполнения главного своего желания – отправки войск. Тем не менее такое отношение англичан не представляется разумным. Американцы далеко не всегда проявляли нечувствительность, как могло показаться, чем и объяснялись многие негативные реакции, с которыми британцам приходилось сталкиваться. Политика, основанная на лучшем понимании американского характера, требовала самого детального и недвусмысленного осознания и согласия по отношению к любой операции, в которой должны были принимать участие американцы, а также обеспечения величайшей щепетильности в соблюдении всех условий. В девяноста девяти случаях из ста это требование было бы удовлетворено.

Давайте теперь обратим внимание на то, что произошло на Русском Севере в результате решений президента.

Результатом действий Мейнарда в последние дни июня, как мы видели, стало сосредоточение сил большевиков в районе ниже Кеми, примерно в 300 милях к югу от Мурманска. Это обеспечило британцам как военно-морской (со стороны Белого моря), так и военный контроль над подходами к Мурманску и, таким образом, стабилизировало военную ситуацию в этом районе. За этими действиями немедленно последовала, как говорилось выше, упорядоченность отношений между союзниками и местными российскими властями в форме соглашения от 6 июля.

Таким образом, ситуация в Мурманске была решена. Внимание генерала Пула теперь переключилось на Архангельск.

Чрезвычайно позднее (до начала июля) сохранение льда в горловине Белого моря сделало бы невозможными более ранние военные действия, даже при наличии больших сил. Наконец лишь в начале июля лед растаял, и доступ к порту с моря стал технически возможен.

С разрывом отношений между Мурманском и Москвой отношение к союзникам большевистских властей в Архангельске, возглавляемых пламенным военкомом М.С. Кедровым, стало крайне враждебным и подозрительным. Ко второй половине июня архангельские большевики уже решительно возражали против дальнейшего присутствия там ледокола ВМС Великобритании и выступали с предупреждениями о том, что любая попытка любого другого военно-морского судна союзников войти в порт будет расценена как враждебный акт и встречена вооруженными действиями. В середине июля британцы были вынуждены отозвать ледокол, поскольку Архангельский Совет отказался брать на себя ответственность за его безопасность.

Не имея сил для полномасштабного вторжения, британцы энергично и безотлагательно, не без помощи секретных агентов, приступили к стимулированию восстания антикоммунистических сил в Архангельске, которое должно было быть скоординировано с прибытием десанта союзников. В течение последних двух недель июля эти усилия предпринимались с большой интенсивностью. Тот факт, что они имели место, не оставался большим секретом для советских властей, хотя те, похоже, не раскрыли точные каналы, по которым разрабатывался заговор[160]. Следует напомнить, что это был период, непосредственно последовавший за передачей правительствам союзников памятной записки президента от 17 июля.

Первый из крошечных контингентов союзников, помимо британских, направленных в соответствии с решением Верховного военного совета от начала июня, прибыл в Мурманск 26 июля. Это был французский колониальный пехотный батальон, численностью всего несколько сотен человек. Однако этого было достаточно, наряду с созреванием политических приготовлений, чтобы начать действия союзников. Днем и вечером 31 июля отряд, численностью около 1500 человек, отобранных из различных национальных подразделений в Мурманске, отплыл из этого порта в Архангельск в сопровождении небольшого оперативного соединения ВМС. Генерал Пул и его штаб разместились на военно-морской яхте «Сальватор». В состав сил входили авианосец «Найрана» (флагман адмирала Кемпа), легкий крейсер «Аттентив», два охотника за подводными лодками и шесть вооруженных траулеров (все – Великобритания), а также французский тяжелый крейсер «Амирал Обе», ранее безуспешно пытавшийся пробиться сквозь льды в Архангельск), два британских транспорта и несколько малых российских судов, выведенных из Мурманской базы.

Утром 1 августа флотилия союзников приблизилась к укрепленному острову Мудьюг, в дельте Двины, где преуспела в одной из самых ранних совместных воздушно-морских операций против наземных укреплений. Преодолев сопротивление тамошних батарей, один из гидросамолетов с «Найраны» поджег авиабомбой склад боеприпасов. Советское командование предприняло попытку заблокировать дальнейший проход флотилии, попали в два ледокола в проливе дельты, но это было выполнено настолько неуклюже, что корабли союзников миновали барьер Мудьюга, не испытав серьезных затруднений.

Новости об этих событиях вызвали волнения в Архангельске и сразу же привели в движение механизмы заранее подготовленного антикоммунистического восстания. Это предприятие завершилось успехом, причем оказалось практически бескровным. Советские войска эвакуировались из окрестностей в панической спешке. К утру следующего дня, 2 августа, город фактически находился в руках белогвардейцев, лидеры которых в течение некоторого времени поддерживали тесные контакты с британцами. К полудню было сформировано новое правительство под председательством лидера Народносоциалистической партии Н.В. Чайковского.

В восемь часов вечера генерал Пул сошел на берег, где был встречен тем, что можно было бы назвать некой демонстрацией безумного энтузиазма со стороны населения. До сих пор состав экспедиции обошелся без жертв.

Первая очевидная задача небольшого отряда Пула заключалась в создании чего-то похожего на временный оборонительный фронт вокруг района порта, поскольку большевики, покинувшие город, все еще находились поблизости. В этой операции с энтузиазмом участвовали американские морские пехотинцы с «Олимпии», уставшие от долгого безделья в Мурманске. Захватив паровоз и несколько вагонов в Бакарице, лейтенант морской пехоты при поддержке горстки солдат отправился преследовать отступающие советские войска вдоль железнодорожной линии. Ему удалось преследовать их на протяжении 75 миль, пока большевики, оторвавшись от преследователей на некоторое расстояние, не успели сжечь за собой мост. То, что участники этой счастливой эскапады знали о недавнем выражении президентом нежелания, чтобы американские войска участвовали в организованной интервенции вглубь страны из Мурманска и Архангельска, или что это много значило бы для них, даже если бы они и знали об этом, представляется крайне сомнительным.

В то время как Пул пытался укрепить свои военные позиции в Архангельске, колеса американской и британской военной машины пришли в движение в результате довольно поспешного и поверхностного признания инициативы президента. 1-й, 2-й и 3-й батальоны 339-го пехотного, 1-й батальон 310-го инженерного, 337-й полевой госпиталь и 337-я рота скорой помощи, находившиеся в то время в Англии по пути во Францию, были перенаправлены для несения службы на севере России, то есть, по сути, переданы в распоряжение британцам. Все силы насчитывали около 5500 человек.

339-й пехотный полк состоял в основном из молодых новобранцев, многие из которых были польско-американского происхождения, из Мичигана и Висконсина. Иногда его называли «Собственным Детройтом». Перед отправкой в Англию полк прошел начальную военную подготовку в Кэмп-Кастере, но, конечно, не имел никакого боевого опыта. После того как солдат передали британцам для прохождения службы на севере России, их снабдили британской зимней одеждой и (к большому неудовольствию) русскими винтовками. 25 августа на трех британских транспортах 339-й полк вышел из Ньюкасла в Мурманск.

Испанский грипп, разрушительно свирепствовавший и в армии, и среди гражданского населения в последнюю зиму мировой войны, вспыхнул на всех трех кораблях. Хотя в составе этой группы и присутствовал медицинский отряд, кто-то забыл доставить на борт необходимые медикаменты. К тому времени, когда суда достигли арктических вод, и пассажиры, и экипажи были поражены этой острой и часто смертельной болезнью.

Тем временем малые силы генерала Пула в Архангельске начали испытывать серьезные военные трудности, поэтому на все три транспорта была отправлена радиограмма с приказом миновать Мурманск и следовать прямо в Архангельск. Они прибыли туда и закрепились на берегу у Бакарицы темным дождливым днем 4 сентября 1918 года. Впоследствии один из участников описал это прибытие следующим образом: «Транспортные суда „Сомали“, „Тидеус“ и „Нагоя“ протерли причалы Бакарицы и сильно накренились на левый борт. Американские парни угрюмо прошествовали по сходням и ступили на землю России… Темные воды Двины были взбудоражены встречным северным ветром и океанским приливом. Низкие тучи арктического неба добавляли свою мрачную нотку к этому ужасному вступлению в конфликт с большевиками, с которым предстояло иметь дело американским сынам свободы в ходе кампании этого года».

В местной больнице нашлось место только для тридцати коек. Оставшихся больных с большим трудом перенесли под дождем в старый барак, где уложили прямо в одежде на дощатые нары. Многие из них умерли, так и не успев встать на ноги.

Из оставшихся здоровых солдат было сформировано три батальона. Один был направлен для несения службы в район Архангельска, другой – вверх по Двине для захвата Котласа, расположенного примерно в трехстах милях, а третий в тот же вечер увезли по железной дороге в товарных вагонах для присоединения к частям британского генерала Финлейсону (прославившегося во время Второй мировой войны) в безуспешной попытке прорваться в Вологду. Менее чем через двадцать четыре часа после высадки третий батальон вступил в контакт с кем-то, оказавшимся врагом, почти в сотне миль от Архангельска, глубоко в лесу, стоя по колено в воде. А кто был этим врагом? Об этом им сообщал плакат, якобы представляющий приказы из британского Генерального штаба. Врагами могли быть только большевики и немцы. Большевики представляли собой «…солдат и матросов, в большинстве случаев – бандитов… Их природная и порочная жестокость позволила захватить власть». Про немцев плакат сообщал следующее: «…У большевиков нет способности к организации, немецкая организованность обеспечивается Германией и ее малыми союзниками. Немцы обычно появляются в русской форме, и их невозможно отличить».

По имеющимся данным, немцы находились в 400–500 милях от этих мест…

Итак, снова, как и в случае с Сибирью, мы не будем подробно останавливаться на судьбе этих молодых американцев, втянутых в столь запутанные обстоятельства, фактически не имеющих ни малейшего представления о том, что они должны были делать, в тяготы и ужасы Гражданской войны за рубежом в бескрайних болотах и лесах российской Арктики. Если бы только в тот сентябрьский день 1918 года кто-нибудь в далеком Вашингтоне знал, что с ними происходит, он лишний раз подумал бы о запрете вмешиваться во внутренние дела России и покидать Архангельск! Но документы об этом умалчивают.

Объединенные бюрократические барьеры двух крупных военных ведомств теперь лежали на расстоянии пяти тысяч миль, отделяя этих новобранцев от соотечественников, которые их завербовали и отправили с родных берегов. Они были фактически отстранены от ответственности и внимания официального Вашингтона и стали в самом буквальном смысле этого слова забытыми людьми.

Таким образом, мы видим, что в каждом случае – как на российском Севере, так и в Сибири – какие бы достоинства ни заключались в июльских решениях президента, касающихся курса действий Америки в этих регионах, они были в значительной степени утрачены из-за того, каким образом были разработаны и приняты. В одном случае была допущена ошибка в дипломатической реализации, в другом – в военной. Что бы ни говорилось о мудрости американского правительства в его подходе к этим проблемам, в процедурном отношении эта мудрость явно отсутствовала.

Дело в том, что в обоих случаях ситуация с американской точки зрения уже практически вышла из-под контроля, когда Вильсон наконец принял решение (общество его давно ожидало). Но при этом и британцы, и японцы, и чехи, и русские, а иногда даже и американцы, консультируясь с официальным Вашингтоном, предпринимали те или иные действия до того, как получали ответ – в большинстве случаев у них не было другого выбора.

Если бы Вильсон мог увидеть события 1918 года так, как мы можем обозревать их сегодня, он должен был бы признать, что, когда в мировых делах приходят в движение великие силы, будь то война или развивающийся кризис, ни одно правительство, каким бы большим ни был его престиж или военная мощь, не сможет удержать эти силы под контролем. Ни одно правительство не сможет направлять это движение месяцами молчания, за которыми вдруг следует единственное расплывчатое и загадочное заявление. В таких ситуациях требуется иной уровень государственной мудрости, характеризующийся самым тревожным и тщательным отслеживанием событий и решимостью действовать в соответствии с ситуацией без промедления всеми мыслимыми средствами. Только тогда становится возможным приспособить к своей собственной цели могучий и непрекращающийся процесс перемен, формирующий отношения между нациями в неспокойные времена.

Глава 19

Июль и окончательный разрыв

Решений, принятых британским и французским правительствами в мае и июне и правительством Соединенных Штатов в первые дни июля, в любом случае было бы достаточно, чтобы в конечном счете привести к полному разрыву непростых, половинчатых отношений, которые правительства союзников поддерживали до этого времени, при советском правительстве. Однако этот процесс был ускорен трагическим поворотом, который приняли политические события в России в июле.

Чешское восстание, приведшее к внезапному успеху антикоммунистического движения по всей Центральной Сибири, естественно, придало большой импульс подпольной оппозиционной деятельности в других частях России. В Москве и Петрограде весь июнь был отмечен не только интенсивным брожением среди самих этих групп, сопровождавшимся горячими дебатами, отчаянными попытками сгладить разногласия и культивированием самых разнообразных схем и заговоров с целью свержения советской власти, но и учащением подходов к российским представителям различных правительств – как Германии, так и союзных стран. В то время как по большей части к немцам склонялись крайне правые группы политического спектра, представители центра и некоммунистические левые обратились к союзникам. Наиболее заметными среди последних были Союз за возрождение России (многопартийная группировка, объединяющая ряд элементов, начиная от умеренных кадетов и бывших офицеров и заканчивая правыми эсерами) и Союз защиты Отечества и свободы (воинствующая и относительно деидеологизированная организация, возглавляемая Борисом Савинковым – странным образом сочетавшим в себе террориста, писателя и авантюриста. Эсер по прошлой политической принадлежности, некоторое время Савинков занимал должность военного комиссара во Временном правительстве, теперь же действовал самостоятельно и сформировал в высшей степени законспирированную организацию, состоящую в основном из бывших офицеров.

По мере того как осведомленность представителей союзников в России о сибирских событиях, с одной стороны, и межсоюзнических решениях мая и начала июня по вопросу интервенции – с другой росла, их интерес ко всем подобным российским оппозиционным группировкам неуклонно возрастал. Наиболее нетерпеливыми и наименее сдержанными оказались французы. Во время визита в Москву в середине июня посол Нуланс лично поддерживал контакты с лидерами оппозиции, но вскоре поступил достаточно опрометчиво, обратившись к ряду оппозиционных групп. Все они теперь были объявлены советским правительством вне закона и, следовательно, действовали нелегально. В полуофициальных письмах Нуланса излагалось якобы общее мнение союзников о том, каким образом должны были бы быть организованы внутриполитические дела России в случае успешного сотрудничества. Разумеется, в предлагаемой схеме большевикам не было места, то есть предполагалось их свержение.

С Союзом за возрождение России французские контакты носили особенно тесный характер. В какой-то момент июня французские представители дали союзу понять, что вскоре должна начаться интервенция, и раскрыли его агентам суть франко-британского плана по объединению сил интервентов в Архангельске и наступающих чехов с целью формирования сплошного фронта от Белого моря до Тихого океана. Пересмотрев собственные планы в свете этой информации, союз пришел к выводу, что Центральная Россия, в частности Московский регион, окажется под немецкой оккупацией. Поэтому лидеры этой организации перенесли центр своей боевой подпольной деятельности подальше от Москвы, главным образом на юг и восток. С другой стороны, и Савинков, по-видимому также ставший обладателем той же информации, принял более судьбоносное решение, результаты которого мы вскоре увидим. В любом случае он строил планы бросить всю свою организацию на попытку захватить территорию непосредственно к северо-западу от Москвы, где должно было произойти соединение чехов с архангельскими интервентами. Очевидно, Савинков предполагал, что, поступив таким образом, он займет ключевое политическое положение, как только вмешательство станет фактом.

Очевидно, что в основные оппозиционные группы в той или иной степени проникли советские агенты. Либо из-за работы этих людей, либо вследствие несдержанности самих представителей союзников[161] примерно в июне советским лидерам также стало известно о франко-британском плане увязать антикоммунистическое движение в Сибири с интервенцией на Русском Севере. Эта новость, пришедшая вслед за известием о прибытии генерала Мейнарда, особенно в сочетании с разрывом отношений большевиков с Мурманском, сильно ударила по московскому руководству. Подобная ситуация, несомненно, означала конец любым надеждам, которые они, возможно, питали, что французов и британцев можно каким-то образом отговорить от желания вмешаться. С этого времени их надежды, какими бы они ни были, возлагались на возможность (весьма проницательно рассчитанную, в свете взглядов Вильсона) раскола американцев от других союзников по этому вопросу. Их поведение в решающие дни июля следует оценивать в свете осознания с их стороны франко-британских намерений.

Тем временем во второй половине июня шла подготовка к Пятому Всероссийскому съезду Советов, который должен был открыться в Москве 4 июля. Это было первое партийное мероприятие такого уровня после предыдущего съезда, состоявшегося в середине марта для ратификации Брест-Литовского мирного договора. Большевики и левые эсеры были единственными партиями, которые могли бы быть представлены на этом форуме, поскольку остальным фракциям теперь запрещалось участвовать в советской политической системе.

Левые эсеры откололись от основной части партии социал-революционеров во время захвата власти большевиками. Какое-то время они входили в состав СНК – органа, со многими оговорками сравнимого с кабинетом министров в западной парламентской системе. Брест-литовский кризис усилил раскол между большевиками и левыми эсерами, но эта фракция, ныне функционирующая как независимая партия, продолжала участвовать во многих местных Советах и была представлена съезде Советов. Ее лидеры, группа с безумными глазами, невротики и романтики, являющиеся остатками крайне террористического крыла довоенной революционной оппозиции, во многих отношениях вели себя более радикально, чем сами большевики. Особенно выделялась Мария Спиридонова, молодая женщина, охваченная политическими страстями, которая воплощала крайний революционный фанатизм[162].

Уже с марта левые эсеры находились в ожесточенной оппозиции к большевикам по вопросу о Брест-Литовском договоре. Они призывали к его денонсации и к объявлению антигерманской революционной войны не на жизнь, а на смерть и резко выступали против большевиков в этом вопросе. С наступлением лета конфликт еще больше усугубился в связи с расхождением во мнениях по поводу проблем снабжения продовольствием в условиях распространяющегося голода в Центральной России.

В конце июня настроения левых эсеров относительно мирного договора с Германией по какой-то причине усилились и достигли апогея[163]. По мере того как месяц подходил к концу, появлялись неоднократные признаки, что лидеры фракции, чьей наиболее существенной характеристикой в течение многих лет в прошлом был яростный отказ приспосабливаться к любой политической ситуации, будь она царская или революционная, начинали проявлять по отношению к советскому режиму те же тенденции к насилию и терроризму, которыми они руководствовались при царях.

Съезд открылся 4 июля в огромном зале Большого театра в Москве. Атмосфера внутри зала была не менее душной, чем на берегах Потомака, по которому в тот же день Вильсон и Лансинг совершали экскурсию в Маунт-Вернон. В течение двух дней левые эсеры заполняли зал самыми яростными подстрекательскими нападками на немцев и большевиков, сопровождавшимися открытыми угрозами предпринять прямые действия, если их взгляды не будут учтены. Советник посольства Германии Рицлер, наблюдавший за заседанием из ложи, стал личным объектом угроз и других враждебных демонстраций со стороны эсеровских ораторов. Ленин, чья революционная душа не могла подавить скрытого сочувствия к этому проявлению политического экстремизма и ненависти к империалистам, 5 июля тактично ответил на нападки левых эсеров, обращаясь к Спиридоновой с подчеркнутой личной мягкостью. При этом он ничего не уступал по существу и бросал вызов эсерам, последним из политических соратников большевизма, предлагая им порвать с советской системой, если они пожелают. В результате голосования съезд поддержал большевиков. Резолюция эсеров, призывавшая к денонсации договора, была отклонена.

На следующий день, 6 июля, двое мужчин, оба члены партии эсеров, под каким-то предлогом навестили посла Германии графа Мирбаха в его посольстве. Встреченные им в гостиной, они внезапно открыли огонь из револьверов, застрелили Мирбаха и скрылись через окно. Этот акт, провоцирующий разрыв с немцами, послужил сигналом к попытке всеобщего восстания левых эсеров в Москве.

Восстание, столь же дико задуманное, как и покушение, было быстро подавлено большевиками, но шок от убийства Мирбаха оказался слишком велик как для советско-германских, так и для советско-союзнических отношений. Ленин и Свердлов (председатель ЦИК), узнав об убийстве, сразу же, по настоянию Германии, прибыли в германское посольство и принесли официальные извинения. Немцы скептически (что вполне справедливо) отнеслись к реальной степени сожаления советских властей, а сам инцидент, естественно, поднял вопрос об организации при германском посольстве собственной военной охраны, набранной из немецкой армии. Для представителей союзников, и без того встревоженных длинной серией слухов о предполагаемых намерениях Германии оккупировать Москву или Петроград, мысль о любом подобном вводе вооруженных немецких подразделений в советскую столицу должна была вызвать глубокую тревогу.

В дополнение к этому советское правительство, объявив об убийстве, обвинило в нем – немедленно и без колебаний – союзников, назвав убийц «двумя негодяями – агентами русского и англо-французского империализма». В этом заявлении не было ни слова правды. Левые эсеры были способны на все, что угодно, но только не на культивирование или принятие поддержки от какой бы то ни было иностранной фракции. Необоснованность обвинения была сразу же разоблачена беззастенчивым принятием лидерами левых эсеров полной политической ответственности за содеянное. Убийство, как они официально объявили, было совершено в соответствии с резолюцией их Центрального комитета[164]. Это заявление фактически свело на нет попытки большевиков сделать французов и британцев козлами отпущения, однако сам факт подобной попытки, конечно, не ускользнул от внимания французских и британских представителей в Москве и Вологде, которые почувствовали угрожающий характер ненависти, который теперь испытывали к ним лидеры советского режима.

Волнение и неразбериха, вызванные убийством Мирбаха, усугубились вспыхнувшим в тот же день другим восстанием, на этот раз организованным Савинковым и его организацией в нескольких городах к северу и востоку от Москвы, в частности в Ярославле. Проведение двух акций в один и тот же день было чистым совпадением: между ними не было никакой связи. Ярославские события оказались намного более серьезны, чем акция левых эсеров в Москве. Прошло две недели, прежде чем советским войскам удалось отбить Ярославль. Кровопролитие и репрессии отличались жестокостью с обеих сторон. Это можно было назвать полномасштабной Гражданской войной, в которой не было пощады: после подавления восстания большевики в отместку казнили в Ярославле более 400 человек.

Большевики не преминули обвинить союзников в организации Ярославского восстания – на этот раз у них было больше оснований для подозрений. Нет оснований сомневаться в том, что французы и англичане в целом оказывали Савинкову поддержку и ободрение. Ни те ни другие ни в коей мере не были бы против использования его организации для оказания помощи в установлении связи между чехами и Архангельской операцией, если бы такое стало возможным. Но при этом крайне сомнительно, что конкретная ярославская акция со стороны Савинкова была непосредственно инспирирована французами и англичанами. «Наша цель заключалась в том, – утверждал Савинков в своих мемуарах, – чтобы отрезать Москву от Архангельска, где союзники предполагали высадить войска. Согласно этому плану, союзники, высадившись в Архангельске, могли бы очень легко взять Вологду и угрожать Москве, если бы Ярославль оказался в наших руках… Но союзники так и не появились».

В этих мемуарах нигде не сказано, что восстание планировалось или специально координировалось союзниками. Через несколько лет, попав в руки большевиков, Савинков стал жертвой и ведущей фигурой первого из великих советских показательных процессов. В обычной для себя экстравагантной манере он возложил ответственность за все на французов: «Нуланс прислал мне телеграмму из Вологды, в которой определенно заявил, что высадка состоится между 3 и 10 июля… и настаивал, чтобы мы начали восстание 5-го числа… Таким образом, французы были тесно связаны с этим делом, но они нас обманули».

Очевидно, такие показания, полученные от человека, единственный шанс на жизнь которого зависит от того, скажет ли он то, что от него хотят услышать, не имеют существенной достоверности[165]. В данном случае утверждение Савинкова звучало крайне неправдоподобно. Есть веские основания предполагать, что генеральный консул Франции в Москве М. Гренар был намного ближе к истине, написав, что Савинков предпринял ярославскую акцию по собственной инициативе и в нарушение данного им союзникам обещания не действовать независимо. Возможно даже, преждевременные действия Савинкова были намеренно спровоцированы большевиками путем распространения ложных слухов, заставивших его поверить в неизбежность вмешательства союзников, чем это было на самом деле. Это могло бы быть очень проницательным ходом с советской стороны, поскольку преждевременность действий Савинкова позволяла большевикам разобраться с ними отдельно и подавить его Союз защиты Отечества и свободы еще до того, как союзники высадятся в Архангельске[166].

Легко понять, что эти события, наряду с сообщениями о продолжающихся успехах чехов в Сибири и дезертирстве Мурманского Совета, происходили в то время, когда Центральная Россия была охвачена все усиливающимся голодом, что привело к кризису советской власти. Едва ли можно найти похожий пример в истории России до начала Великой Отечественной войны, когда двадцать три года спустя немецкие войска – на этот раз войска Гитлера – снова постучатся в ворота Москвы. Июль 1918 года был, пожалуй, самым мрачным часом большевизма за весь период войны и интервенции. Положение советского режима, политически изолированного, окруженного со всех сторон враждебными армиями, еще не имевшего сколько-нибудь значительных вооруженных сил и столкнувшегося как с голодом, так и с вооруженным восстанием в районе, формально находящиеся под его контролем, было отчаянным; и оно казалось еще более отчаянным, чем было на самом деле.

В защиту планов союзников по интервенции всегда следует помнить, что в тот момент представителям союзников казалось, что большевики своим доктринерским экстремизмом, безрассудным разрушением старой армии и настойчивым стремлением настроить против себя все непролетарские элементы российского общества вырыли себе собственную политическую могилу. «Советское правительство, – писал Фрэнсис своему сыну Перри 30 июля, – наконец-то умирает. Фактически оно уже было трупом в течение четырех или пяти недель, но ни у кого не хватило смелости его похоронить».

Даже Садуль, в чьем сознании страстное желание сохранить советскую власть являлось первопричиной всех действий, впал в черное отчаяние. Хотя он и винил в сложившейся ситуации враждебность политики союзников, а не экстремизм и утопические эксперименты самих большевиков, письмо за письмом, выходившие из-под его пера в тот период, свидетельствуют о его убежденности в обреченности советской власти. Военные из французской и британской миссий, убежденные в том, что советская власть практически ушла в прошлое и за ее падением обязательно последует дальнейшее проникновение немцев в Россию, интенсивно осуществляли планы соединения сил Архангельска с чехами. Как ни велика была их неприязнь к большевизму, в первую очередь они обращали внимание на воссоздание сопротивления Германии.

В Вологде жизнь к этому времени стала относительно спокойной. Наконец-то наступило лето. Фрэнсис и Филип Джордан продолжали жить в здании бывшего клуба вместе с поверенным Бразилии и министром Сиама. Там же была устроена столовая для остального американского персонала, нашедшего жилье в других местах маленького городка. Наконец-то Фрэнсис обрел личный транспорт: на грузовой платформе из Петрограда прибыл посольский «форд». Хотя закупка бензина и отвратительные дороги были настоящей проблемой, транспортное средство придавало дополнительную гибкость ограниченной провинциальной жизни. Верный Филип, которому не терпелось время от времени выгонять посла на улицу после тяжелой болезни в конце апреля (она заметно его состарила), нашел поросший травой участок под стенами монастыря на окраине города. Дворецкий переоборудовал его в импровизированное поле для гольфа. Филип выходил перед игрой, устанавливал там колья вместо лунок, а Фрэнсис и его личный секретарь Эрл М. Джонстон появлялись следом, стараясь, чтобы мячи попадали в колья, и вызывая изумление русских, случайно встречавшихся им на пути.

По вечерам в посольстве играли в бридж или покер. Фрэнсис проявлял живой интерес к успехам своих соседей по дому и персонала в различных играх, которые ему нравились. Когда интерес к картам иссякал, беседа, как правило, принимала бессвязный характер. Мысли обращались к далеким и совершенно разным родным землям. Бразилец и сиамец вяло спорили о том, в какой из их стран водятся самые крупные змеи, затем сквозь сигарный туман неожиданно раздавался голос Фрэнсиса, вдруг вспомнившего времена собственного пребывания на должности мэра в Сент-Луисе и губернаторства в Миссури. Вслед за этим сиамец кивал, мысли бразильца обращались к парижским бульварам, а молодой американский секретарь задумчиво смотрел через открытое окно на внешний мир, где мягкий и тревожный полумрак северной летней ночи все еще омывал тополя, где солнце еще не успело погаснуть, а над спящей провинциальной местностью вдруг раздавался вой паровозного гудка, и слабый стук торопливых шагов по мощеной улице каким-то образом свидетельствовал о тайне огромной, разрозненной, охваченной страстями русской земли.

Июльские события с грубой внезапностью нарушили эту провинциальную идиллию. В течение некоторого времени – фактически с момента смерти Саммерса – Чичерин «обрабатывал» посла в отчаянной надежде отделить его от других союзников и выманить информацию о том, что происходит в их лагере. По случаю Дня независимости Фрэнсис получил послание, в котором говорилось обо всех произошедших переменах (позже с небольшим успехом об этом сообщила Американская коммунистическая партия) и о сходстве революционных истоков обоих правительств. В Москве даже создали нежизнеспособное Общество российско-американской дружбы под председательством Бородина[167] (позже ставшего известным представителем русского коммунизма в Китае). Вознесенский был отправлен в Вологду, чтобы измерить политическую температуру Фрэнсиса и сказать ему некоторые ободряющие слова.

В этих подходах присутствовала определенная патетика, если рассматривать их с сегодняшней точки зрения. И дело заключалось вовсе не в том, что за ними не стояло проявлений оппортунизма и отчаяния, и не в том, что они являлись верным отражением взглядов Ленина и Троцкого. Здесь в большей мере чувствовалось, что в сознании Чичерина (не более чем у любого другого, невосприимчивого к силе противоречий) присутствовала определенная усталость от революционного насилия и тайное желание, чтобы из всего этого действительно что-то вышло: чтобы Фрэнсис проникся симпатией к русской революции и заразил ею своих соотечественников, чтобы каким-то образом свежая энергия и добрая воля Америки могли быть добавлены к подлинному социальному идеализму, который очень многие все еще видели в большевистском движении. Из личной дипломатии Чичерина того времени следовало, что он являлся единственным человеком на советской стороне, которого действительно заботило (как по долгосрочным, так и по краткосрочным соображениям), что думают американцы об усилиях большевиков для создания новой России.

Как бы там ни было, попытка наркома улучшить положение запоздала. С начала мая подозрения Фрэнсиса, основанные на принятии тезиса о советском двуличии и чрезмерном немецком влиянии, только укрепились. Теперь в поведении посла стал проявляться некий тщательно продуманный рефлекс притворства, укоренившийся в результате тридцатилетнего погружения в маневры американской внутренней политики. Фрэнсис оценивал ситуацию; он знал (или думал, что знает), чего добиваются от него большевики; он принял Вознесенского (которого в частных беседах называл «наглым армейским мулом») с лукавой приветливостью и безжалостно поддразнивая. Когда Вознесенский при первом визите вскользь поинтересовался, не решил ли альянс вмешаться в ближайшем будущем, Фрэнсис ответил, что не знает, при втором повторил то же самое, при третьем (он состоялся 30 июня) еще сильнее подразнил несчастного посланца, ответив, что, если решение об интервенции и было принято, ему об этом пока не известно.

Наряду с этими внешне дружелюбными обменами мнениями наблюдались растущие признаки напряженности по мере ухудшения отношений между советским правительством и союзниками. В последних числах июня Кедров, политический комиссар Архангельска, прибыл в Вологду и отстранил от должности просоюзническую муниципальную администрацию, отношения с которой Фрэнсис усердно поддерживал. Эта акция вызвала некоторое возмущение среди местного населения. Чтобы подавить любые дальнейшие просоюзнические тенденции, в свете растущей опасности интервенции в Архангельске в первые дни июля в Вологду были направлены новые советские подразделения внутренней безопасности, воодушевленные надлежащей степенью враждебности по отношению к союзникам.

4 июля Фрэнсис устроил прием для членов дипломатического корпуса и ряда дружественных муниципальных чиновников из местных жителей. К его удивлению и радости, Филипу Джордану удалось приготовить достойный пунш и достаточное количество сэндвичей из источников, оставшихся загадкой даже для посла. Посольскую «Виктролу», исполняющую свои обязанности на дипломатических обедах Фрэнсиса, снова вынесли в сад, и под ее скрипучие граммофонные звуки начались танцы, позволив в последний раз вологжанам того поколения воочию увидеть социальные блага обреченного капитализма.

По этому случаю Фрэнсис выступил с публичной речью, которую впоследствии передал прессе и разрешил опубликовать как «обращение к русскому народу». Политически безупречная и в полном соответствии с заявлениями президента Вильсона, она подтверждала отказ Соединенных Штатов признать Брест-Литовский мир, что, должно быть, больно ударило по большевикам в разгар конфликта между ними и левыми эсерами на съезде Советов, открывшемся в этот день в Москве. Фраза «…мы никогда не будем сидеть сложа руки и смотреть, как немцы эксплуатируют русский народ и присваивают в корыстных целях огромные ресурсы России» могла прозвучать для воспаленного советского уха только как очередная угроза неминуемой интервенции. Да и сам способ действий Фрэнсиса – обращение непосредственно к российскому народу «через голову» официального режима, безусловно, должен быть вызвать возмущение у московских властей.

Тем временем незначительный инцидент в Москве, сам по себе неважный, каким-то странным и пророческим образом символизировал картину грядущих событий. Джон Лере, вице-консул и переводчик Генерального консульства в Москве, 27 июня отправился в Наркоминдел, чтобы обсудить с Карлом Радеком продление лицензий, дающих право американским консульским служащим носить огнестрельное оружие, Радек обошелся с Лерсом вопиюще невежливо. Дошло до того, что, когда Радеку принесли обед, он стал молча поглощать пищу, не обращая внимания на вице-консула, предоставив последнему право любоваться происходящим. По окончании трапезы Лерсу все-таки удалось поднять вопрос об оружии, указав, что советское правительство только что издало указ о расстреле на месте каждого, у кого будет обнаружено огнестрельное оружие без лицензии. «Дзержинский отказывается выдавать вам лицензии, – ответил Радек. – Он не понимает, почему должен выдавать такие лицензии иностранным контрреволюционерам…»

Услышав это, Лере вышел из себя, последовала сцена.

Совместными усилиями Пулу и Чичерину удалось уладить это дело. Лерса перевели в Вологду, чтобы избежать дальнейших сложностей, однако инцидент, произошедший всего за неделю до убийства Мирбаха, интересен как в этой связи, так и в другой, о которой будет рассказано вкратце.

Известие о событиях 6 июля – убийстве Мирбаха и начале восстаний в Москве и Ярославле – произвело ошеломляющий эффект на вологодский дипломатический корпус. Причина для беспокойства, связанная с убийством Мирбаха, лежала на поверхности, а Ярославль лежал на полпути от Москвы до Вологды. Всех посланников альянса охватил страх, что Москва может быть оккупирована немцами, вмешательство может запоздать, а рука убийц, расправившихся с немцем, теперь обратится против них самих. В ночь на 7-е число Фрэнсис отправил телеграмму в Вашингтон (она так туда и не дошла), призывая перенести дату высадки в Архангельске на более ранний срок.

На следующее утро, в понедельник, 8 июля, дипломаты в Вологде оказались отрезанными от всякой связи с Москвой из-за Ярославского восстания. 7-го числа к маленькой колонии присоединился временный поверенный в делах Великобритании Ф.О. Линдли, которому в марте удалось бежать через Финляндию в Англию, а теперь он был возвращен в Россию, чтобы принять на себя основную ответственность от сбитого с толку Локкарта. Главные руководители миссий союзников – американцы, французы, итальянцы и британцы – теперь начали встречаться ежедневно под председательством Фрэнсиса, точно так же, как делали это в другие неспокойные времена. К этому времени все они были согласны с жизненно важной необходимостью высадки архангельского десанта. В ночь на 8-е Фрэнсис отправил адмиралу Кемпу составленную совместно телеграмму, умоляя ускорить это действие.

На следующий день, во вторник, дипломаты получили отчаянное обращение от повстанцев в Ярославле с просьбой о помощи союзников. Им не оставалось ничего иного, как отправить еще одну телеграмму в Мурманск (что и было сделано).

К этому времени телеграфная связь между посольством в Вологде и Госдепартаментом оказалась полностью прерванной. Авария в Мурманске нарушила работу последнего доступного канала, но Фрэнсис не знал, что его телеграммы в течение некоторого времени не доходили до Вашингтона. Аналогично и телеграммы Госдепартамента за последние несколько дней дошли до посольства лишь частично. Теперь же, 9 июля, он получил последнее подобное сообщение, которое должен был получить, находясь на территории, контролируемой большевиками. С этого времени Фрэнсис будет полностью отрезан от любых прямых средств связи со своим правительством.

На следующее утро (10 июля) Фрэнсису снова, как и в феврале прошлого года, пришлось пройти трудное испытание, принимая решения относительно собственных действий и действий своих коллег по альянсу. Утром от Чичерина было получено сообщение, адресованное Фрэнсису как главе всего вологодского дипломатического корпуса, следующего содержания: «Принимая во внимание нынешнюю ситуацию и возможную опасность для представителей держав Антанты, советское правительство рассматривает Москву как город, который в состоянии обеспечить безопасность названных представителей. Считая своей обязанностью решение вопросов безопасности послов, правительство видит необходимость в их приезде в Москву. Мы надеемся, что высокоуважаемый американский посол оценит этот шаг в дружеском духе, в котором он и в самом деле предпринят. Для осуществления этой меры и устранения любых трудностей Народный комиссариат иностранных дел делегирует в Вологду в качестве своего представителя гражданина Радека».

Эта телеграмма была воспринята вологодскими дипломатами с насмешками и возмущением одновременно. Нуланс позже упомянул о ней в своих мемуарах как о «пародийном документе, который… предлагал нам доверить собственную безопасность тому месту, где, как показали обстоятельства, она была бы наименее гарантированной». В связи с убийством Мирбаха на послов не только не произвели решительно никакого впечатления преимущества Москвы с точки зрения личной безопасности[168], но они подозревали, что одним из мотивов советского правительства, пригласившего приехать в Москву, было желание удерживать их в качестве заложников на случай непредвиденных обстоятельств. В последнем главы иностранных миссий, без сомнения, были отчасти правы, хотя советские лидеры, вероятно, были искренни в убеждении, что, несмотря на убийство Мирбаха, защитить дипломатов в Москве было бы легче, чем в Вологде, где советская власть – особенно во время Ярославского восстания – была откровенно слабой.

По поручению корпуса Фрэнсис составил ответ. Он был отправлен Чичерину 11 июля и содержал вопрос, почему дальнейшее пребывание корпуса в Вологде считается небезопасным. «Мы не боимся русского народа, с которым всегда дружили, считаем его своим союзником и полностью доверяем населению Вологды. Наше единственное беспокойство связано с силами держав, с которыми мы находимся в состоянии войны, и, по нашему мнению, у них гораздо больше шансов захватить Москву, чем Вологду. Понимая, что в такой страдающей стране, как Россия, в настоящее время есть неразумные и отчаявшиеся люди, мы уверены, что в Вологде они не более опасны, чем где-либо еще. С другой стороны, как мы знаем, немцы уже получили разрешение ввести свои войска в Москву для охраны своих представителей, и, таким образом, городу непосредственно угрожают немцы. Если же вы имеете в виду, что советское правительство уже приняло, не посоветовавшись с представительствами союзников, решение о том, что последние должны прибыть в Москву, и посылаете господина Радека, чтобы привести такое решение в исполнение, хотим вам сообщить, что считаем это оскорбительным и отказываемся данное решение исполнять».

Сразу же после отправки этой телеграммы Фрэнсис приказал перевести весь обмен репликами на русский язык и передать в местную прессу. Дополнительный номер вологодской газеты появился на городских улицах еще до наступления вечера. Этот прозорливый шаг со стороны Фрэнсиса, косвенно взывающий к местной гордости и сильным антисоветским настроениям среди населения Вологды, снова оказался крайне обидным для советских властей.

Радек появился в Вологде в полдень 12 июля. Чтобы оценить влияние его приезда, необходимо вспомнить уникальность этой личности, столь знакомой многим первым иностранцам, проживавшим в Советской республике. Это был невысокий мужчина, поразительного и в то же время не лишенного привлекательности уродства, с сильно оттопыренными ушами, с лицом, обрамленным обезьяноподобной бахромой бороды, и крупными желтыми зубами, из которых постоянно торчала неуместная голландская трубка. Казалось, ему нравилось украшать эту внешность диковинными одеждами. Одинаково хорошо владеющий немецким, польским и русским языками (ввиду польско-еврейского происхождения), Радек обладал огромным политическим талантом и остроумием в сочетании с захватывающей дух наглостью, а также язвительным и глубоко критическим подходом ко всем человеческим явлениям, большим и малым.

По прибытии в Вологду Радек сразу же связался с местными коммунистическими властями, которые, как можно предположить, не без возмущения показали ему вчерашнюю газету «Экстра». Первым шагом Радека стало введение жесточайшей цензуры в местной прессе и запрет на публикацию любых материалов подобного рода из посольств. Затем он договорился по телефону о встрече с Фрэнсисом в посольстве на 16:00, где и появился с часовым опозданием. Сотрудники посольства, теперь уже включая и Лерса, были ошеломлены, увидев на нем военную патронташную ленту, на которой крепился огромный маузер. Предположительно, это была косвенная месть за стычку с Лерсом. В любом случае подобная демонстрация, на фоне убийства Мирбаха, вряд ли была обнадеживающей.

Во время приезда Радека в здание дипломатического корпуса в кабинете Фрэнсиса проходило очередное совещание. Посол вышел в прихожую поприветствовать советского гостя и был настолько поражен видом патронташа с маузером, что поклялся при следующей встрече демонстративно положить перед Радеком на стол свой собственный пистолет. От предложения поговорить с дипкорпусом как с единым целым Радек отказался на том основании, что советское правительство не признавало за Нулансом посольских полномочий. Беседа состоялась наедине в присутствии Артура Рэнсома, английского корреспондента, сопровождавшего Радека в качестве переводчика. Советский посланник подтвердил, что целью его визита является организация переезда дипломатического корпуса в Москву. Когда после долгого обсуждения Фрэнсис дал понять Радеку, что члены корпуса не готовы к переезду, тот ответил без обиняков: «Я расставлю охрану вокруг всех ваших посольств, при этом никому не будет разрешено входить или выходить без паспорта.

– Значит, мы фактически пленники? – уточнил Фрэнсис.

– Вовсе нет, – ответил Радек, – фактически вы свободны и можете входить и выходить, как и все руководители [миссий]. Но если вы захотите, чтобы кто-нибудь вошел сюда, вам придется назвать его имя местному Совету, там ему выпишут пропуск, чтобы он прошел через охранников».

Радек сдержал свое слово. Охранники появились уже на следующее утро. Таким образом, была введена в действие та любопытная система личного надзора, призванная одновременно служить целям защиты, слежки и изоляции миссий от местного сообщества, без которой ни одному американскому послу не разрешалось находиться в Советском Союзе вплоть до смерти Сталина в 1953 году.

На следующий день (13 июля) состоялся новый обмен сообщениями с Чичериным. Последний решительно отрицал, что немцы угрожали Москве и получали разрешение ввести туда свои войска[169].

В течение двух или трех дней продолжался взволнованный обмен мнениями между дипломатами, с одной стороны, и Радеком и Чичериным – с другой. Когда Фрэнсис проявил некоторые признаки колебания перед лицом примирительной позиции Чичерина, французы и британцы укрепили его позицию (по словам Нуланса), показав насмешливые личные наблюдения о нем самом, которые Радек включил в свои телеграммы в Москву (агенты союзников забирали эти сообщения – с помощью процессов, известных лучше всего им самим из местных телеграфных отделений). В то же время, как ни странно, уверенность Чичерина в относительной доброй воле американцев была аналогичным образом поколеблена получением в Москве текста соглашения, заключенного 6 июля между Мурманским Советом и командованием союзников. Включение подписи капитана Бирера в этот документ стало неприятным сюрпризом для советских лидеров, которые до этого времени считали мурманскую операцию чисто британским шоу. Большевики никак не могли знать, что Бирер, не получив никаких политических указаний от собственного правительства, считал себя полностью находящимся под британским командованием.

В эти дни, пока Фрэнсис спорил с Чичериным о будущем вологодских дипломатов, продолжающийся революционный процесс, в который теперь были вовлечены большевики, нашел выражение еще в одном событии, которое, подобно подавлению Учредительного собрания, не сразу затронуло интересы Запада, но потрясло западное общественное мнение, заметно повлияв на развитие ситуации и углубив психологический клин, который уже начал отделять народы западного мира от новой революционной власти в России.

Бывший царь Николай II был интернирован вместе со своей семьей и домочадцами с конца лета 1917 года по весну 1918 года в Тобольск – город на Иртыше в Западной Сибири. Отношение к императорской семье партии, хотя и отмечалось взлетами и падениями, было вполне сносным.

В конце апреля 1918 года Романовых перевели в Екатеринбург на Урал. Есть основания предполагать, что этот шаг был предпринят по приказу советских лидеров с целью возможной казни, по крайней мере, самого царя, хотя точные условия еще не были определены. В Екатеринбурге семья содержалась в мрачном кирпичном здании, бывшем доме местного купца Ипатьева. Здесь обращение с Романовыми заметно ухудшилось: они были вынуждены терпеть не только тесноту и тюремную пищу, но и личные унижения и оскорбления со стороны своих охранников.

Вспышка чешского восстания, естественно, поставила во главу угла вопрос о судьбе императорской фамилии. Хотя Екатеринбург, расположенный на северной ветке Транссибирской магистрали, изначально не был вовлечен в восстание, к началу июля городу стали угрожать чешские и белые войска, настаивавшие как на освобождении царя, так и на продвижении к Архангельску, где ожидалось вмешательство союзников. Раннее падение города рассматривалось советскими военными властями как неизбежное[170]. В этих обстоятельствах местные коммунисты, очевидно, получили от Москвы полномочия предпринимать любые шаги, которые сочтут необходимыми, чтобы предотвратить попадание императорской семьи в руки контрреволюционеров. Хотя эвакуация семьи в Центральную Россию, по-видимому, все еще была возможна в середине июля, 12 июля Уральским областным Советом было принято решение об уничтожении всей семьи и домочадцев. Ночью 16 июля членов императорской семьи разбудили и велели спуститься в подвал, что они и сделали, еще не подозревая о судьбе, которая их ожидала. Кроме четы Романовых и их детей, к ним присоединили семейного врача и троих слуг. Царь спускался в подвал, неся на руках своего тринадцатилетнего сына, цесаревича, слишком больного, чтобы ходить самостоятельно.

То, что последовало за этим, настолько хорошо описал Уилхэм Генри Чемберлин в своей истории русской революции, что остается только вспомнить его рассказ: «Царь стоял посреди комнаты, рядом с ним в кресле сидел цесаревич; справа от него стоял доктор Боткин, царица и дочери – позади у стены, трое слуг – по углам комнаты. Юровский объявил царю (нет четкой записи употребленных им слов), что он должен быть предан смерти. Царь не понял, но успел только переспросить: „Что?“ Выстрел Юровского стал сигналом к всеобщей бойне. Палачи – семеро латышских стрелков и два агента ЧК – разрядили револьверы в тела жертв. Первым пал царь, за ним последовал его сын. Комната наполнилась криками и стонами, и кровь ручьями лилась на пол. Горничная Демидова попыталась защититься подушкой и на короткое время отсрочила свою смерть. Вскоре бойня прекратилась. Юровский выпустил еще две пули в тело цесаревича, который все еще стонал, а латыши вонзали штыки в любую из жертв, которая подавала признаки жизни».

Когда на следующий день телеграмма с сообщением о казни дошла до советских руководителей в Москве, они были собраны на совещание, посвященное обсуждению совсем других вопросов. Послание отдали лично Ленину. Прочитав телеграмму, Ленин передал ее остальным. На мгновение воцарилось молчание, и собравшиеся в кабинете обменялись быстрыми проницательными взглядами. Затем, не сказав ни слова, они по молчаливому согласию вернулись к повестке дня.

Таким образом, советские лидеры окончательно сожгли за собой мосты, хотя, по их мнению, расстрел императорской семьи существенно не увеличил того бремени, которое они уже несли. В их сознании не шевельнулось и капли жалости к жертвам этой акции. Два десятилетия спустя Троцкий будет страдать, как может страдать только преданный родитель, от осознания того, что его собственный сын, вероятно, был также уничтожен Сталиным, и эти страдания станут еще острее от того, что молодой человек был совершенно неполитичен. Сомнительно, что это заставило Троцкого раскаяться в своей доле ответственности за события ночи с 16 на 17 июля в Екатеринбурге. Таков уж революционный менталитет.

Известие о расстреле царя было объявлено советским правительством в Москве 25 июля (в объявлении не было ни слова об убийстве всей семьи). Слухи о казни циркулировали в российской столице в течение некоторого времени даже еще до этого события. Екатеринбург пал под натиском белых в тот же день, когда в Москве было объявлено о казни. Следы убийства немедленно обнаружились белыми, а истинные обстоятельства – выяснены. Новость не заставила себя долго ждать и просочилась к официальным представителям союзников в России.

Таким образом, реакцию союзников в последние дни июля и непосредственно последующий период нужно оценивать в свете того факта, что к другим причинам отвращения Запада к идеям и поведению большевиков теперь добавлялись обрывки новостей и слухов об отвратительном и хладнокровном истреблении беспомощных людей, чье положение было в столь большой степени продуктом исторических обстоятельств, как в столь же и малой результатом их собственных действий и социальных реалий, на которых основывалась, как полагали большевики, марксистская мысль.

Вернемся к событиям в Вологде. 17 июля британский офицер капитан Макграт прибыл туда из Архангельска, будучи уполномоченным генералом Пулом просить дипломатов союзников от имени генерала выехать в Архангельск, поскольку их дальнейшее присутствие в Вологде может помешать его военным планам. Макграт, очевидно, был уполномочен проинформировать руководителей миссий союзников, включая Фрэнсиса, о планах высадки союзников в Архангельске в конце июля или начале августа. В ответ на эту просьбу руководители миссии решили провести все приготовления к отъезду и быть готовыми покинуть Вологду, но пока оставаться на месте и ждать более определенных новостей о планах высадки.

В таком шатком положении дело оставалось до 22 июля, когда от Чичерина было получено следующее экстраординарное сообщение, очень ясно раскрывающее советские предчувствия предстоящей высадки: «Я самым серьезным образом умоляю вас покинуть Вологду и следовать в Москву. Приближается опасность, и завтра может оказаться слишком поздно. Когда бушует битва, невозможно провести границу между городскими зданиями. Если все будет разгромлено в ваших домах во время столкновения противоборствующих сил, ответственность ляжет на вас. Зачем провоцировать катастрофу, которую можно предотвратить?»

Это сообщение стало последней каплей, и дипломаты решили отправиться в Архангельск как можно скорее. Однако они опасались, что, если сообщат об этом Чичерину, местные железнодорожные власти могут получить запрет на их перевозку. Исходя из этого Фрэнсис послал наркому двусмысленный ответ: «Благодарю за вашу телеграмму. Мы в полной мере ценим тот неизменный интерес, который вы проявляете к нашей личной безопасности. Решили последовать вашему совету и покинуть Вологду».

На следующее утро дипломаты вернулись в свои специальные поезда, несколько месяцев стоявшие на запасном пути в Вологде. Последовали два дня сбивчивых переговоров с советскими властями о локомотивах для дипломатической миссии. Временами казалось, что дипломатам вообще не разрешат выехать. Когда вскоре после полуночи в четверг, 25 июля, локомотивы наконец были готовы, дипломаты с тревогой ожидали, к какому концу поезда они будут прикреплены, опасаясь, что, в конце концов, их могут доставить в Москву. К счастью, опасения, оказались напрасными, и в два часа ночи при раннем северном рассвете поезда двинулись в сторону Архангельска.

Дипломаты подъехали к Бакарице, расположенной через реку от Архангельска, на следующее утро. Далее последовало почти сорок восемь часов непрерывной неразберихи и пререканий с местными советскими властями. Последние теперь хорошо понимали, что какие-то действия против Архангельска явно неизбежны, и поэтому сильно нервничали при виде прибывших дипломатических поездов. Казалось, существовали бесконечные источники разногласий: могут ли дипломаты оставаться в Архангельске, могут ли они поддерживать связь со своими правительствами (оба вопроса были решены отрицательно), на каких судах и под какой защитой они должны быть вывезены, что следует делать с их багажом и паспортами. Бой с тенью стал более изощренным и мучительным из-за того, что ни одна из сторон не была склонна упоминать о том, что занимало ум каждого. Случались и совсем напряженные моменты, когда казалось, дипломатов все-таки станут удерживать в качестве заложников.

Пока происходили описываемые события, сотрудники посольств продолжали жить в своих спецвагонах (за исключением британцев, по воле случая перебравшихся в плавучий дом, предоставленный консулом). Из окон поезда американцы могли смотреть через широкую реку на далекие очертания Архангельска, где ровно через неделю должны были высадиться войска союзников. Наконец, в предрассветные часы ночи с субботы на воскресенье было получено разрешение и приняты меры к тому, чтобы они отплыли сразу на двух российских судах в сопровождении советского вооруженного траулера. Нотка комедии в драму добавилась в последний момент сбитыми с толку членами Британской экономической миссии доброй воли. Доверчиво отправленные каким-то ничего не подозревающим правительственным чиновником в разгар российского хаоса, они добрались до самой Москвы, прежде чем сообразили, в каком осином гнезде оказались. Они вышли из пассажирского поезда, только что прибывшего из внутренних районов страны, и, промчавшись по причалу, запрыгнули на борт вместе с остальными, испытывая бесконечное облегчение от того, что сбежали из фантастического мира, благосклонность которого, как предполагалось, сами культивировали. В четыре часа утра суда отдали швартовы и направились вниз по дельте, взяв курс на Кандалакшу (ныне, разумеется, удерживаемую англичанами) на западном берегу Белого моря.

Путешествие продолжалось весь следующий день. В ту ночь Фрэнсис некоторое время стоял на палубе, вглядываясь в северный горизонт. Поэзия никогда не была его склонностью, и теперь он был далек от того периода жизни, когда природная красота задевает романтические струны в человеческой душе. Но даже он не мог оставаться равнодушным к великолепию полярной ночи. Море было гладким, как стекло, а небо – безоблачным. Закат, пылавший на северном небосклоне, постепенно перемещался на восток, где с неослабевающим блеском превращался в восход нового дня.

Суматоха и насилие революционной России, постоянно окружавшие Фрэнсиса на протяжении семнадцати месяцев, остались теперь позади. Он еще не знал, что видит Россию не в последний раз, поскольку послу было суждено пройти еще одну короткую службу в удерживаемом союзниками Архангельске, прежде чем его, больного и стареющего, отвезут на «Олимпию». Но теперь он завершил свою службу под красным флагом. Перед лицом всей сложности стоящих перед ним проблем, перед лицом недостатка руководства и поддержки со стороны Вашингтона, перед лицом реальной личной опасности он выполнял свой долг, каким его видел, с упорством, верностью и мужеством. Фрэнсис мог уходить с чистой совестью.

Прошло целых пятнадцать лет, прежде чем следующий американский посол ступил на советскую землю и начался другой период прямых советско-американских отношений – менее красочных, более упорядоченных внешне, но обремененных к тому времени еще большим грузом противоречивых обязательств с обеих сторон.

Глава 20

Окончание отношений в Москве

Я слишком ясно видел, что роль заложников, первоначально предназначенная для послов, теперь будет отведена нам.

Брюс Локкарт о периоде, наступившем после отъезда послов из Вологды

Трудно представить, какую судьбу предполагали западные канцелярии для чиновников альянса, оставшихся в Москве после начала интервенции. По имеющимся записям невозможно установить, уделялось ли вообще особое внимание этому вопросу. В то время как более высокопоставленные официальные лица союзников в России (к тому времени, когда послы покинули Вологду) уже знали, что на севере что-то назревает, ни англичане, ни американцы не получили от своих правительств ни надлежащих уведомлений, ни инструкций о том, как им следует себя вести по отношению к советским властям перед лицом возникшей ситуации. Пул, по сути, не поддерживал связи со своим правительством с начала июля. Прекращение его телеграфных сообщений, очевидно, было вызвано, как и в случае с Фрэнсисом, разрывом связи между Мурманском (пунктом ретрансляции телеграфа) и Москвой. Но даже если бы Пул и связался с Госдепартаментом, сомнительно, что он получил бы какое-либо предупреждение о предполагаемом шаге союзников. Дело находилось в руках британцев, поэтому официальному Вашингтону было вовсе не обязательно знать, в какое время планируется высадка десанта.

Первые дни после отъезда послов из Вологды прошли в Москве достаточно мирно, хотя и со значительной нервозностью с обеих сторон. Все с тревогой осознавали, что вот-вот произойдет нечто такое, что окажет важное и непредсказуемое влияние на статус представителей союзников. Чичерин, стремясь не усугублять трудностей, выразил Пулу надежду, что отъезд послов не повредит отношениям. Пул и другие сотрудники консульства заверили Чичерина, что не видят причин, по которым это должно повлиять на политическую ситуацию (надеюсь, что «Известия» опубликовали оба заявления).

Но никому уже не было уютно. Представители союзников подозревали, что при всей этой вежливости они на самом деле являлись заложниками. Утром 26 июля консулы в полном составе посетили Чичерина и предложили немедленно отправить через Архангельск весь военный персонал союзников – все еще довольно многочисленный контингент, в основном французский и итальянский. Чичерин, как вспоминал Локкарт, выглядел серьезно и «старательно вежливо»[171]. Нарком выразил принципиальное согласие, но указал, что необходимо будет проконсультироваться с другими членами СНК. После трех дней безрезультатных совещаний и обменов мнениями 29-го числа Чичерин проинформировал Пула, что ввиду ситуации в Архангельске военному контингенту не будет разрешено покинуть этот порт и его отправку придется отложить на неопределенный срок.

Это уже было серьезное заявление. Оно означало, что все военнослужащие союзников, а возможно, и другие лица действительно стали заложниками.

В тот же вечер, 29 июля, Ленин выступил на объединенном заседании ВЦИК, Московского Совета, фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов Москвы. По договоренности с Чичериным на нем было разрешено присутствовать представителю союзных консульств. Речь Ленина была длинна и яростна. Первая ее часть состояла в основном из ожесточенных нападок на британцев. Признавая, что для советской власти наступило время самой серьезной опасности, Ленин в значительной степени связывал это с интригами, ведущимися англичанами и французами с российскими оппозиционными партиями. Возлагая ответственность за чешское восстание на англичан и французов[172], сильно преувеличивая масштабы британских операций в Мурманске и подробно останавливаясь на британских интригах в Баку (где британские агенты теперь были заняты попытками противодействовать турецко-германскому влиянию), Ленин продолжал утверждать, что англо-французский империализм «уже четыре года заливает кровью весь мир из-за господства над всем миром», а теперь «подошел непосредственно к России для удушения Советской республики и для того, чтобы ввергнуть Россию в империалистическую войну». Таким образом, Гражданская война в России, по словам Ленина, слилась с войной извне: «Кулацкое восстание, чехословацкий мятеж, мурманское движение, – это одна война, надвигающаяся на Россию… Мы снова попали в войну, мы находимся в войне, и эта война не только гражданская, с кулаками, помещиками, капиталистами, которые теперь объединились против нас, – теперь уже стоит против нас англо-французский империализм; он еще не в состоянии двинуть на Россию полчища, ему мешают географические условия, но он все, что может, все свои миллионы, все свои дипломатические связи и силы дает на помощь нашим врагам»[173].

С замиранием сердец консулы союзников выслушали отчет представителя, побывавшего на заседании. Что это означало? Считалось ли, что существует военное положение? Находились ли они на вражеской территории?

Тридцать лет спустя Пул заметил: «Сейчас мы привыкли к идее холодной войны, то есть „ни мира ни войны“, как говорил Троцкий, – но тридцать лет назад мы мыслили черно-белыми терминами международного права – либо вы были в состоянии войны, либо в состоянии мира».

Сам Пул в тот момент 1918 года выступал за то, чтобы проигнорировать речь Ленина. Зачем, утверждал он, провоцировать проблему? Но все остальные настаивали на разъяснении. 30 июля консулы нанесли совместный визит Чичерину с рядом вопросов. Была ли эта речь объявлением войны? Означала ли она разрыв существующих отношений де-факто? Должны ли они покинуть свои посты?

Чичерин был уклончив в своих ответах. То, что существовало, объяснял нарком, называлось «состоянием обороны», что вовсе «не обязательно» подразумевает разрыв отношений.

Это не удовлетворило консулов. По их словам, они остались, ожидая разъяснений, – в противном случае они бы ушли.

Когда консулы все еще находились в кабинете, нарком получил сообщение об убийстве молодым эсером немецкого командующего на Украине фельдмаршала В. Эйхгорна. К изумлению иностранных представителей, Чичерин, самый малоподвижный из знакомых им людей, отреагировал на эту новость тем, что выпрыгнул из-за своего стола и исполнил небольшой ликующий танец прямо в кабинете, размахивая телеграммой в воздухе. «Вы видите, – закричал он, – что происходит, когда иностранцы вмешиваются вопреки воле народа?» У консулов, осведомленных о вероятном предстоящем появлении их войск на российской земле, впечатление, произведенное этим инцидентом, было совсем невеселым.

На следующий день Карахан признался японскому консулу Уэде, что все представители союзников удерживались в качестве заложников. Это было подтверждено двумя днями позже Радеком. Вместе с тем Чичерин написал Пулу 2 августа, что начались переговоры с немцами о предоставлении гарантий безопасности при выезде миссий союзников через Финляндию. Дело в том, что внутри советского правительства уже существовали значительные расхождения во мнениях относительно того, как следует обращаться с официальными лицами союзников: Чичерин выступал за их скорейшее освобождение, партия и ЧК – за задержание, заключение в тюрьму или даже в некоторых случаях за казнь. Таким образом, официальные лица союзников становились жертвами колебаний советской политики и отсутствием координации между Наркоматом иностранных дел и тайной большевистской полицией.

3 августа Пул собрал в консульстве всех американских официальных лиц и простых американских граждан. По общим подсчетам, таковых набралось около сотни. Сообщив, что опасается неминуемого вмешательства (на самом деле оно уже происходило без его ведома), он призвал соотечественников к сохранению спокойствия, пообещал, что постарается как можно скорее организовать их эвакуацию через Финляндию, и приказал разойтись.

На следующее утро, 4 августа, до Москвы дошла новость об архангельской высадке, распространившаяся по городу подобно лесному пожару и вызвавшая большие волнения. Никто не знал ни масштабов вторжения, ни его точной цели. Предполагалось, что теперь состоится что-то вроде марша союзников на Москву.

Реакция советских лидеров не заставила себя долго ждать. Утром 5-го числа около двухсот граждан Великобритании и Франции были арестованы и помещены под стражу в здании на Смоленском бульваре. Пул вместе со своими шведскими и японскими коллегами сразу же обратился к Чичерину и Карахану. Советские официальные лица заявили, что рядовые граждане союзников будут удерживаться в качестве заложников, но консульские служащие Франции и Великобритании аресту не подвергнутся.

Пул и его зарубежные коллеги едва вернулись в свои офисы, как узнали, что сотрудники консульств, вопреки заверениям Чичерина, также взяты под стражу. Чекисты без колебаний вторглись на территорию британского консульства, где произвели ряд арестов, по-видимому совершенно не обращая внимания на клубы дыма из печных труб от пакетов с секретными документами, брошенных в топки в последний момент. Похоже, аресты производились по приказу партийных властей без ведома Наркомата иностранных дел[174].

В этот же день Пул получил длинное письмо от Чичерина, очевидно написанное до того, когда наркому стало известно об аресте консулов. Судя по тому, что даже в этот чрезвычайно напряженный момент нарком нашел время на его написание, он все еще придавал значение мнению американцев.

После подробного изложения советской жалобы на вмешательство и просьбы проинформировать американское правительство, что против его страны «было совершено совершенно неоправданное нападение и очевидный акт насилия», Чичерин повторил заверения, что дипломатический иммунитет официальных представителей будет соблюден[175].

Все произошедшее, а особенно откровенная беспомощность Чичерина перед партийным аппаратом, стало для Пула переломным моментом. Он не видел никакой возможности продолжать работать, не ставя под угрозу интересы, которые должен был представлять. Теперь ему не к кому было обратиться: посол исчез; связь с Вашингтоном отсутствовала. Решение оставалось за ним, и только за ним. На следующий день он сжег все кодовые таблицы, закрыл офис, передал помещение под опеку своих скандинавских коллег (формально – шведам, практически – норвежцам), хотя даже у нейтралов оказалось немало проблем при общении с взбудораженными большевиками, и немедленно запросил поезд и охранный мандат для американцев, выезжающих из России через Финляндию.

Тем временем у младших посольских чиновников, так и оставшихся в Вологде, начались свои проблемы. Большевики, знавшие, что в Архангельске вот-вот что-то произойдет, были полны решимости не допустить сохранения влияния союзников в Вологде. Кедров, всесильный комиссар Северного региона, сразу же после отъезда послов был отправлен в Вологду для прояснения ситуации.

Фрэнсис оставил в Вологде третьего секретаря посольства, молодого Нормана Армора. Он охранял старое здание клуба, присматривал за немногими оставшимися американскими гражданами и при необходимости мог служить каналом связи с Пулом. 1 августа Кедров сообщил Армору, что в Вологде становится небезопасно и тот должен немедленно выехать в Москву. Комиссар указал, что специальный поезд для всего оставшегося персонала союзников будет готов следующим вечером. Надо ли говорить, что это сообщение носило совершенно безапелляционный характер и в серьезности намерений Кедрова не было никаких сомнений. Тем не менее Армор решил садиться в поезд только под конвоем. Весь день 2-го числа он провел за сожжением оставшихся официальных документов, сохранив лишь при этом две громоздкие старые книги кодов, которыми тогда пользовались. Затем он устроился ожидать советских властей, которые, как он знал, придут его выселять.

Ближе к полуночи, осматривая пустое помещение, он обнаружил, что кто-то оставил в углу старый цилиндр. В качестве прощального «выстрела» Армор положил старый головной убор в пустой сейф, покрутил циферблаты с комбинациями, а затем запечатал его как можно более внушительно, придав самый что ни на есть официально-бюрократический вид. Позже он слышал, что коммунистические медвежатники работали пять часов, пытаясь вскрыть это посольское хранилище документов, и в конце концов его взорвали.

Как и следовало ожидать, ночью появились представители власти, приведя с собой тридцать или сорок вооруженных людей с винтовками. Армора и других оставшихся граждан союзников провели к станции, посадили в поезд и под усиленной охраной вынудили пережить целую одиссею продолжительностью несколько дней, прежде чем эшелон прибыл в Москву. По пути Армор и американские попутчики, теперь уже не уверенные в том, будут ли когда-нибудь вообще освобождены, в течение многих часов сжигали оставшиеся две тяжелые книги с кодами, страницу за страницей, в маленькой самоварной трубе в конце вагона, в то время как британские и французские друзья стояли «на стреме», предупреждая о любом приближении коммунистов. Наконец, 8 августа вологодские американцы присоединились к московским соотечественникам.

Прошло еще три недели, прежде чем американский контингент смог покинуть Москву. Финская граница в конечном счете оставалась единственным возможным «окном» для выезда. Это означало необходимость получения пропусков от немцев и финнов через нейтралов. Небольшая группа союзных чиновников, постепенно изолировавшись, начала чувствовать крайнюю враждебность со стороны советского чиновничества. Неоднократно жилища внезапно «реквизировались», и их отправляли искать другое прибежище. К Уордвеллу, все купавшемуся в ощутимом тепле репутации Робинса, относились сравнительно неплохо (хотя и его также по крайней мере один раз выселяли из дома), и он с пользой применял собственное положение и свободу. Он ежедневно посещал заключенных французов и англичан, заботился об их нуждах, принимал весточки на волю и неоднократно ходатайствовал перед советскими властями о скорейшем освобождении коллег и союзников.

Отношение официальных лиц альянса к происходящему отличалось в зависимости от политических взглядов и предварительной осведомленности о намерениях, но было и то, что их объединяло: никто не чувствовал себя счастливым. Даже те, кто выступал за вмешательство, казались шокированными той легкомысленной манерой, в которой была предпринята эта акция. Однажды Локкарт, зайдя к Карахану, обнаружил, что лицо последнего озарено улыбкой: в Кремле только что узнали, что общая численность высадившейся в Архангельске экспедиции составляла всего несколько сотен человек. Локкарт был ошеломлен этой новостью. После долгих раздумий он все-таки предпочел вмешательство, но только достаточными силами. Как и другие московские заложники, Локкарт осознал, что в противном случае интервенция будет иметь катастрофические последствия для престижа союзников в советской столице. «Это был промах, – отмечал Локкарт в своих воспоминаниях, – сравнимый с худшими ошибками Крымской войны… Он породил надежды, которым не удалось осуществиться. Это усилило гражданскую войну и отправило на смерть тысячи россиян. В косвенной форме такой подход ответствен за последующий Большой террор. Прямой результат такого вмешательства обеспечил большевикам дешевую победу, придал им новую уверенность и превратил их в сильный и безжалостный организм».

Американцы, по большей части ничего не знавшие о планах союзников, были сбиты с толку еще больше. В конце августа Уордвелл дал волю чувствам в своем дневнике. Текст президентского коммюнике от 3 августа, во многом повторяющий памятную записку, наконец-то дошел до Москвы. «Мы не можем понять, – писал Уордвелл, – какова именно позиция Америки в отношении вмешательства… Мы слышали, что американцы высадились в Архангельске и также приближаются с востока вместе с японцами. Американское заявление… вряд ли можно назвать откровенным. В нем говорится, что правительство не поддерживает интервенцию, но выступает исключительно для защиты военных поставок союзников в Архангельске и защиты чехословаков от вооруженных немецких и австрийских военнопленных». Это объяснение, как заметил далее Уордвелл, было «полным бредом». Чехи воевали с Красной армией, а не с Германией и Австрией. Военнопленных было мало, и они не имели большого значения. Как же тогда понять американскую позицию? «…Будем ли мы поддерживать чехов, которые на данный момент являются самыми грозными врагами большевиков, или мы отступим и оставим чехов в затруднительном положении, или мы попытаемся найти компромисс между этими двумя вопросами? Эти вопросы нельзя противопоставлять между собой, их надо решать…»

Только в ночь с 26 на 27 августа удалось получить необходимые разрешения, и специальный поезд с большинством оставшихся американских резидентов (около девяноста пяти человек, в основном персонал бывшего Генерального консульства, YMCA и российского отделения National City Bank) отправился из Москвы. Уордвелл и Пул решили не ехать с остальными: Уордвелл потому, что один из сотрудников Красного Креста, Дж. У. Эндрюс (позже ставший президентом табачной компании «Лиггетт и Майерс»), заболел ревматизмом, был госпитализирован и не мог путешествовать; Пул отчасти потому, что верил в свою влиятельность и полезность для коллег по консульствам союзников, безопасность и возможное освобождения из России, которые еще никоим образом не были гарантированы. Кроме того, Пул был молод, опрометчив и предприимчив. Возможно, его одолевало любопытство: он желал увидеть, что произойдет дальше, и ощутить собственную пользу для своего правительства. Мужественный поступок двух молодых американцев, остававшихся на своих постах, а также помощь, которую они впоследствии ухитрились оказать своим коллегам по союзу, снискали им неизгладимую благодарность как со стороны последних, так и со стороны союзных правительств.

Армор умолял разрешить ему остаться с Пулом и Уордвелл ом, но, как наиболее младшему по должности, ему было категорически приказано возглавить группу эвакуируемых и сопровождать их в Финляндию. По прибытии в Петроград 28 августа он и его подопечные были задержаны прямо на улице. Город, голодающий, терроризируемый, покинутый по крайней мере полумиллионом своих прежних жителей, был теперь лишь призраком великой многолюдной столицы, существовавшей на берегах Невы. Холодная рука террора уже сковывала и разрушала это место, нанося ему странный вид упадка – безжизненную скрытую серость, ощущение зловещей, скрывающейся за облупившимся фасадом тихой, но охраняемой непостижимости, которая являлась результатом коммунистического воздействия на любую большую городскую территорию. Встревоженные и потрясенные эвакуированные американцы, жившие в своих поездах на железнодорожных станциях, бродили по пострадавшему городу, по полупустынным улицам, по тротуарам, уже начинающим зарастать травой, среди уже выцветших от запущенности зданий. Некоторые американцы попытались разыскать старых петроградских знакомых, но лишь встречали испуганные лица с торопливо прижатыми пальцами к губам и резко захлопывающимися дверями.

Если Пул и Уордвелл и надеялись на относительную передышку от неприятностей и ответственности после отправки американских граждан, то оказались обреченными на разочарование. Не прошло и четырех дней после формальной эвакуации американцев (на самом деле они все еще находились в Петрограде), когда небо рухнуло на землю. 30 августа в 11:30 в Петрограде перед зданием штаба охранки молодой военный курсант прибалтийского происхождения застрелил председателя Петроградской ЧК Урицкого. Эта новость, дошедшая до Москвы во второй половине дня, вызвала потрясение и гнев среди большевиков. Ленин выступил в тот вечер на митинге рабочих бывшего завода Михельсона на юге Москвы. Буйство чувств вождя пролетариата отражалось в демагогии, бьющей через край. Теперь, по его мнению, проблема заключалась в антагонизме между паразитическим бандитизмом классов собственников и их британско-французских союзников, маскирующихся под лозунгами свободы и равенства трудящегося пролетариата: «У нас один выход: победа или смерть!»[176]

Покинув здание завода после завершения речи, Ленин получил два выстрела – один в шею, один в грудь – от молодой женщины, левой эсерки Доры Каплан [177]. Ленина, находящегося практически на пороге смерти, увезли в больницу[178].

Теперь уже большевистская ярость не знала границ, хотя и твердая рука самого Ленина временно отсутствовала. Оставшиеся испуганные и разъяренные большевики были предоставлены сами себе. Их широко развернутая кампания террора, жестокая, кровавая и неразборчивая, была еще неведома современному миру: чекисты, проявившие милосердие, сами подвергались расстрелу. Ужасающие результаты говорили сами за себя: в одном только Петрограде более 500 человек были расстреляны без предъявления обвинений. Они были казнены в течение двух дней после убийства Урицкого. Подобные «возмездия» происходили по всей России. Общественная атмосфера переполнялась рассказами о казнях, тюремных заключениях, пытках и прочем, слишком многие из которых оказывались правдой. Террор теперь, впервые после революции, стал повсеместным и безудержным – доминирующим элементом ситуации.

Этот новый шок не мог не сказаться на положении заложников союзников в России. На следующий день после одновременного убийства Урицкого и покушения на Ленина (31 августа) вооруженная группа взбудораженных коммунистов ворвалась в здание британского посольства в Петрограде, все еще занятое остатками британского персонала. Старший из британских чиновников, капитан Фрэнсис Н.А. Кроми, бывший помощник военно-морского атташе, попытался преградить им путь, но ему сказали, что, если не отойдет в сторону, его «пристрелят как собаку». Затем он сам открыл огонь и убил двоих злоумышленников, прежде чем погиб сам во время столкновения[179]. Остальных британцев посадили за решетку при самых ужасных обстоятельствах, сначала в штаб-квартире ЧК, затем в Петропавловской крепости.

Оставшиеся граждане Центральных держав в Москве претерпевали не меньшие потрясения. Локкарт был арестован в день убийства Кроми, провел ночь на Лубянке, где был вынужден пройти мучительную очную ставку с обреченной Дорой Каплан непосредственно перед ее казнью, правда, освобожден на следующее утро.

Потрясенные и охваченные ужасом от потока навалившихся событий, небольшие остатки официальных представителей союзников, все еще находившихся на свободе, собрались в тот день в помещении бывшего американского Генконсульства, где проживал Пул с присоединившимся Уордвеллом. Мрачно обсудив, что им следует делать, если окажутся в положении Кроми, они так и не пришли к согласию[180]. К этому времени маленькая группа была почти полностью изолирована. Как правило, они больше не контактировали с наркоматом, им было опасно видеться со своими русскими друзьями. Отрезанные, неосведомленные, окруженные самой угрожающей официальной враждебностью, они ожидали всего, что угодно. Находясь в полном смятении от происходящего, Пул направил через норвежцев сообщение в Госдепартамент, в котором излагалось ужасное положение не только умеренных русских, но и тех, кто просто дружески относится к делу союзников. Возможно, он полагал, что можно было бы добиться некоторого смягчения ситуации, если нейтральные правительства выразят публичный протест. «…Другой и по-настоящему эффективный курс – это быстрое военное наступление с севера. Наше нынешнее половинчатое действие в высшей степени жестоко: наша высадка вызвала у большевиков предсмертную агонию».

2 сентября Чичерин, докладывая ЦИК о состоянии советских внешних сношений, отметил ухудшение отношений с союзниками, повторив обычные тезисы об англо-французском подстрекательстве к Ярославскому восстанию и другим беспорядкам и объяснив причины интернирования британских и французских граждан. В этой связи он добавил, что советское отношение к американским гражданам было «совершенно иным», «…хотя правительство Соединенных Штатов также было вынуждено под давлением союзников согласиться на участие в интервенции, пока только формально, и его решение не рассматривается нами как бесповоротное».

Это мягкое заявление отражало собственное мнение Чичерина, которое не совпадало с настроениями ЧК и советского чиновничества в целом, перед лицом которых положение оставшихся американцев теперь стало шатким и крайне неприятным.

4 сентября Локкарт был снова арестован – на этот раз на много недель. К этому времени атмосфера слухов и домыслов снова переполнилась рассказами и свидетельствами резни и ужаса. Пул, потрясенный теперь до отчаяния, в тот же день написал письмо Чичерину, тщетно протестуя против террора. «Мне невозможно поверить, – писал Пул, – что вы одобряете безумство, в которое сейчас погрузилось большевистское правительство. Ваше дело шатается на грани полного морального банкротства… Вы должны немедленно прекратить варварское угнетение своего собственного народа».

Несколько дней спустя (8 сентября) последовало аналогичное письмо от Уордвелла, в котором говорилось, что Американский Красный Крест – «ассоциация, целью которой является облегчение человеческих страданий» – не мог допустить, чтобы эта «неоправданная бойня прошла незамеченной во имя простейших принципов гуманности и справедливости, которые должны лежать в основе любой формы правления, стоящей на защите наилучших народных интересов».

Записка Пула не получила официального внимания. Маловероятно, что Чичерин понимал мотивы консула. Впоследствии Чичерин сказал кому-то, вспоминал позже Пул, что «он не понял, почему я написал ему эту вызывающую записку. Он мог только предположить, что я надеялся на какие-то ответные меры, возможно, на свой арест, полагая… что это ускорит серьезное вмешательство Соединенных Штатов».

Уордвеллу же Чичерин действительно ответил несколько дней спустя (11 сентября). Это было длинное и страстное письмо, в котором Американский Красный Крест обвинялся в безразличии к жестокостям, совершаемым врагами большевизма. «В страсти борьбы, раздирающей весь наш народ, – писал Чичерин, – разве вы не видите невыразимых на протяжении поколений страданий всех безвестных миллионов, которые веками были безмолвны и чье концентрированное отчаяние и ярость наконец вырвались наружу?.. Разве вы не видите красоты героизма рабочего класса, растоптанного ногами всех, кто до сих пор был выше его, а теперь поднимающегося в ярости, страстной преданности и энтузиазме, чтобы воссоздать весь мир и всю жизнь человечества?»

Бедный Чичерин! Среди всех индивидуальных революционных порывов того раннего времени не было ни одного более чистого и бескорыстного, чем у него, и никому не было суждено испытать столь горького разочарования.

6 сентября, через два дня после того, как Локкарта арестовали вторично, были отданы приказы об аресте оставшихся официальных лиц союзников, кроме американцев. Генерал Лаверн, генконсул Франции Гренар и ряд других лиц встречались с Пулом в здании бывшего консульства США (рядом с англиканской церковью в Брюсовом переулке), когда агенты ЧК приступили к выполнению своего задания. Не желая вторгаться в американское здание, находящееся под официальной защитой Норвегии, наряд чекистов ожидал на улице за воротами, надеясь взять официальных лиц союзников под стражу на выходе. Увидев, что происходит, Пул выбежал следом и буквально затащил коллег обратно через ворота, запретив чекистам входить в помещение. Понимая правомерность запрета, они окружили здание постоянной вооруженной охраной, отключили воду и электричество и приступили к осаде. Вход и выход был разрешен только Пулу и его повару.

Осада продолжалась около двух недель. Чекистам было невдомек, что подвал здания использовался в качестве хранилища оставшихся припасов Американского Красного Креста. Это обстоятельство значительно упростило продовольственную проблему, а из единственного водопроводного крана в подвале по какой-то необъяснимой причине продолжала течь вода. Осажденные продолжали водить чекистов за нос, демонстративно вытаскивая во двор баки для сбора дождевой воды всякий раз, когда небеса оказывались достаточно любезны, чтобы ее предоставить.

После недели бесплодных попыток добиться прекращения осады Пул предпринял поездку в Петроград, чтобы заручиться помощью норвежцев, представители которых оставались в этом городе. После его возвращения 15 сентября ситуация ухудшилась. Погода становилась холодной и промозглой, а охранники, которым надоело зябкое и мокрое дежурство, бросали горькие взгляды на дом и бормотали, что пришло время ворваться вовнутрь и покончить с этим делом. В том, что они вполне способны это сделать, сомневаться не приходилось. Более того, новости об американском участии в двух интервенциях наконец достигли Москвы, и острие советской враждебности впервые в полной мере обратилось против американцев. 17-го числа весь оставшийся персонал YMCA во главе с Полом Андерсоном был арестован. Становилось ясно, что часы свободы Пула сочтены.

Именно при таких обстоятельствах Пул получил от Чичерина инструкцию, адресованную ему правительством Соединенных Штатов. Посольство в Париже, не зная другого способа передать это сообщение Пулу, предусмотрительно передало его по радио, а советские наблюдатели не поленились перехватить. Инструкция категорически предписывала Пулу немедленно уходить любым возможным маршрутом. Несомненно, что со стороны Чичерина это был жест доброй воли по отношению к генконсулу.

Пул теперь был полностью изолирован. Почти все его друзья-союзники были арестованы или содержались под стражей, но генконсул уже ничем не мог им помочь. У Пула не оставалось ни штата, ни помощника, ни доступа к властям, ни престижа, а ЧК был совершенно неподконтролен наркомату иностранных дел. Терпение чекистов по отношению к Пулу явно находилось на исходе, на что прозрачно намекал дружеский поступок Чичерина.

Пул решил принять указание правительства: у него в самом деле не оставалось иного выбора. Ему без труда удалось получить в Наркомате иностранных дел через коллег-нейтралов документы, необходимые для выезда через границу, при этом Пул не осмелился сообщить ВЧК о своих планах. Утром 18 сентября он заставил кухарку вынести его небольшую сумку с пожитками из осажденного здания, а затем, выйдя через парадный вход и дружески отдав честь молодому коммунисту, командовавшему отрядом охраны, исчез в городе. Забрав свою сумку в условленном месте, он направился через весь город к железнодорожному вокзалу и просидел там, затерявшись среди пассажиров, расположившихся, как всегда, табором на его скользких полах до вечернего поезда.

Прибыв в Петроград на следующий день, Пул отдался на милость норвежцев. Его разместили на ночь в старом здании американского посольства на Фурштатской, покинутом Фрэнсисом полгода назад. На следующее утро, 20 сентября, в сопровождении двух норвежцев – вице-консула и курьера – он отправился поездом к финской границе в Белоострове. Это было 20 сентября. Холодный осенний дождь заливал поросшие сосновым лесом пригороды с их длинными аллеями пустынных, заколоченных летних коттеджей. Высокопоставленный советский чиновник, к счастью, оказался тем, кого подкупили тысячей долларов за разрешение проехать первому поезду с американцами. Мы позволим Пулу самому рассказать обо всем:

«Российский офицер-пограничник и норвежский вице-консул, по-видимому, были хорошими друзьями. Они пошли в его кабинет и побеседовали. Я нетерпеливо расхаживал взад и вперед по платформе, глядя вниз через ручей и видя на другой стороне отделение финских солдат, обозначающих границу. Нетерпение мое возрастало, поэтому через некоторое время я ворвался в кабинет, где находились норвежец и русский, к явному раздражению русского, и проговорил: „Послушайте, вы сказали, что я могу идти. Что ж, я хочу пойти“.

Раздраженный офицер ответил, что у меня все в порядке, и мы спустились с холма под моросящим дождем. Он остановился в начале маленького моста, перекинутого через ручей, а я дошел до середины, где меня уже ожидал его финский коллега… Слава богу, что, когда я представился, офицер ответил: „Да, я жду вас, добро пожаловать в Финляндию“.

Я долгое время не мог спать из-за чекистов вокруг Генконсульства и, думаю, услышав слова финна, на несколько минут выпал из реальности. Помню только, что финский пограничник очень вежливо сказал: „Разве вы не хотите укрыться от дождя?“

Оглянувшись, я увидел, что мои норвежские друзья уже вернулись туда, откуда пришли. Так что, должно быть, я простоял на мосту, не осознавая происходящего, довольно долго. Поэтому зашел в маленькое укрытие, где собрались финские пограничники…»

Позже от норвежского курьера, оставшегося на советской пограничной станции, стало известно, что приказ об аресте Пула поступил к ответственному офицеру всего через десять минут после того, как он перешел границу.

Уордвелл и остальные члены миссии Красного Креста были теперь всеми, что осталось в Москве от официальной или полуофициальной американской группы[181]. К 5 октября Эндрюс восстановился настолько, что его можно было перемещать, пусть даже и на носилках. В тот же день все отправились в Петроград, где произошла длительная задержка, и только 17 октября они поехали утренним поездом, как это сделал Пул месяцем ранее, к границе в Белоострове. В то утро небольшая группа Красного Креста насчитывала всего лишь четверых. В нее входили сам Уордвелл, Эндрюс (все еще на носилках), врач Красного Креста Дэвидсон и медсестра мисс Кинн (дочь шотландского пастора, получившая британское образование). Она оставалась там для ухода за Эндрюсом.

На каждом конце маленького моста, по которому проехал Пул, теперь были установлены железные ворота – одни для финнов, другие для большевиков. На этот раз никаких трудностей с советским пограничным контролем не возникло: магическая аура Раймонда Робинса все еще благожелательно витала над миссией Красного Креста и ее отношениями с советскими властями. Уордвелл заплатил 600 рублей за то, чтобы багаж доставили до середины относительно небольшого моста, после чего советские ворота снова закрылись. С финской стороны появились крепкие финские пограничники, подняли носилки с Эндрюсом и исчезли вместе с ним и мисс Кин, заперев за собой ворота.

В течение полутора часов Уордвелл и Дэвидсон одиноко сидели на железнодорожных шпалах маленького моста (с которого теперь сняли рельсы), зажатые между двумя раздираемыми борьбой мирами мыслей и чувств, которых уже никто не смог бы удержать вместе.

Этого момента, учитывая опасность, напряжение и тревогу последних недель, все ждали с нетерпением, но теперь, когда все-таки наступил, он стал подобен смерти. Под свинцовым небом задувал холодный ветер с северо-запада. Деревянное укрытие на финской стороне пустовало. Вверху, на советской стороне, на фоне низких несущихся облаков вырисовывалась фигура красногвардейца с винтовкой на плече и поднятым от ветра воротником шинели. Маленький ручеек, спешащий к Финскому заливу, пролетал мимо деревянных свай и бесшумно уносил свои водовороты к нижним болотам, а на советском берегу привязанная коза, безразличная ко всем разрушениям и трагедиям, терпеливо пощипывала редкую увядающую травку.

Наконец финны появились снова, катя перед собой ручную тележку, и Уордвелл и Дэвидсон с их помощью перенесли на нее багаж. Финские ворота снова с лязгом захлопнулись за их спиной, олицетворяя собой еще одно звено в том железном занавесе, которому на ближайшие десятилетия было суждено стать одной из величайших и печальнейших мировых политических реалий.

Медленно толкая перед собой ручную тележку, маленькая группа исчезла на дороге, чтобы окунуться в комфорт, проблемы и заботы совсем другой жизни.

Эпилог

Менее чем через месяц после того, как Уордвелл перешел границу Финляндии, Первая мировая война закончилась. При таком развитии событий заявленные причины присутствия американских войск в России утратили и без того малую обоснованность, каковую имели раньше. Опасения, что военные склады в российских портах попадут в руки немцев, северные порты подвергнутся нападению Германии или же Сибирь будет захвачена военнопленными, в конечном счете свелись на нет в связи с распадом альянса и прекращением военных действий. Что же касается чехов, то они, как мы видели, уже давно осуществили объединение своих сил в Сибири. Все, что теперь мешало их отъезду на родину, упиралось в отсутствие судоходства союзников и добровольное участие в Гражданской войне. Едва американские войска появились в России, как история одним махом аннулировала почти все причины, по которым Вашингтон предполагал их присутствие.

Таким образом, к концу первого года советско-американских отношений правительство Соединенных Штатов не могло похвастаться чем-то значимым с точки зрения усилий по решению проблем, поставленных перед ним русской революцией. Оно направило несколько тысяч своих солдат для военного вмешательства на российскую землю, которое теперь утратило обоснование в сложившихся обстоятельствах и становилось все более запутанным, более бесполезным или более вводящим в заблуждение. Между тем это сомнительное предприятие порвало тонкую нить связи с новым правительством России, существовавшим в виде официальных или полуофициальных центров на территории, занятой большевиками.

Сказать, что это прискорбно, не значит предположить, что серьезных препятствий для плодотворного развития советско-американских отношений не было вообще. Жестокие идеологические предубеждения советских лидеров, их ненависть к капиталистическому миру, головокружительные иллюзии о неизбежности мировой революции, отсутствие каких-либо серьезных намерений развивать конструктивные и постоянные отношения с капиталистическим Западом, детское удовольствие, которое получали большевики, насмехаясь и оскорбляя западные правительства, цинизм, оппортунизм и отсутствие добросовестности, отмеченное их методами ведения дел в некоммунистическом мире, плюс различные антиобщественные тенденции, которые они унаследовали, сами того не осознавая, от российского чиновничества прежних времен, – правительственная ксенофобия, преувеличенная забота о престиже, навязчивый страх перед иностранным наблюдением и влиянием, стойкая склонность к чрезмерной подозрительности, скрытности, притворству и обману при взаимодействии с внешней силой – все эти черты личности советского чиновника присутствовали бы в любом случае, чтобы свести на нет даже самые верные и просвещенные американские усилия по смягчению и сокращению разногласий.

Можно ли было чего-то добиться в подобных обстоятельствах, если американские представительства остались бы в России, а американские войска туда не прибыли вовсе, – остается только гадать. События, описанные выше, наводят на мысль, что эти перспективы не были совершенно безнадежными и какая-то возможность сохранения отношений существовала, хотя бы потому, что в меняющемся мире, где люди влияют друг на друга самым неожиданным образом и где события постоянно развиваются, создавая новые возможности, старые теряют свою реальность.

Самая важная из этих возможностей, какую только можно представить с точки зрения долгосрочного будущего как российского, так и американского народов, да и человечества в целом, оказалась принесенной в жертву хрупким и мимолетным решением о военном вмешательстве, и уж наверняка за всю историю американской дипломатии не было заплачено столь много за такое малое. По сравнению с этой ценой все побочные недостатки американских действий – дальнейшее отравление советского отношения и заведомое внесение путаницы в исторические данные – покажутся слишком малозначимыми.

Причины этого провала американской государственной мудрости кроются, как мог заметить читатель, в таких вещах, как недостатки американской политической системы с точки зрения ведения международных отношений и серьезное искажение видения, привнесенное в демократическое общество в условиях Первой мировой войны и ведущее к воинствующей истерии. Здесь нельзя не учесть врожденной поверхностности подхода к мировым проблемам – философской и интеллектуальной, – возникшей в результате колебаний официального Вашингтона, а также повсеместного дилетантизма в проведении американской политики. Как было бы отрадно, если в заключение этой книги можно было бы отметить, что перечисленные недостатки остались позади, а отдельные позитивные начинания 1918 года могут быть восстановлены лишь трудами историков, дающих понимание обманчивой причудливости, которую течение времени придает всем человеческим ситуациям, какими бы трагичными они ни были. Теперь, с безопасного расстояния, их следует рассматривать как компоненты мертвых ситуаций, лишь частично имеющих отношение к нашей современности.

Примечания

1

«Весеннее наступление» (в германской историографии – Битва Кайзера (Kaiserschlacht) – последнее наступление германской армии на Западном фронте Первой мировой войны, предпринятое под командованием Эриха Людендорфа в период 21 марта – 18 июля 1918 г. Наступление преследовало цель прорвать линию обороны сил Антанты до прибытия в Европу войск США. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

2

«Чу Чин Чоу» (Chu Chin Chow) – мюзикл Оскара Аше на музыку Фредерика Нортона, основанный на истории об Али-Бабе и 40 разбойниках (в США – с 1917 г.).

3

Джон Филип Суза (1854–1932) – американский композитор и дирижер духовых оркестров, автор национального марша США The Stars and Stripes Forever, вошел в историю американской музыки как «король маршей».

4

Лаймен Дж. Эбботт (1835–1922) – видный американский конгрегационалистский священник, редактор, представитель либеральной теологии. Во время Первой мировой войны был решительным сторонником военной политики правительства. «Мировоззрение» (The Outlook, 1870–1935) – еженедельный журнал, издававшийся в Нью-Йорке.

5

Михаил Сергеевич Кедров (1878–1941) – российский революционер, старый большевик, ответственный сотрудник органов ВЧК в Гражданскую войну.

6

Казимир Филиппович Кетлинский (1875–1918) – российский военный деятель, контр-адмирал (1917), в 1917–1918 гг. – главный начальник Мурманского укрепленного района и Мурманского отряда судов (фактически – глава Мурманска).

7

Я признателен членам семьи Уордвелла за разрешение воспользоваться этим ценным документом, хранящимся в настоящее время в Архиве русской и восточной европейской истории и культуры (библиотека Батлера, Колумбийский университет, Нью-Йорк). (Примеч. авт.)

8

До приезда в Россию в течение нескольких лет Мартин был личным помощником сенатора Джона Шарпа Уильямса от штата Миссисипи. Предположительно своей дипломатической должностью он обязан влиятельности этого грозного столпа Демократической партии. (Примеч. авт.)

9

Уверен, что в истории военно-морского флота не было случая, когда подобное преступление, совершенное в военное время, автоматически не каралось бы смертной казнью. {Примеч. авт.)

10

В феврале 1920 г. Юрьев был приговорен московским ревтрибуналом за «преступную сдачу Мурманска» к расстрелу, однако в связи с отменой смертной казни постановлением ВЦИК от 17.01.1920 расстрел был заменен на 10 лет тюремного заключения. По одним данным, 16 января 1922 г. Юрьев был досрочно освобожден, по другим – продолжал находиться в заключении. Его дальнейшая судьба неизвестна.

11

Совжелдор – Совет депутатов Мурманской железной дороги, выборный профсоюзный орган исполнительной власти работников Мурманской железной дороги, создан 29.03.1918; Центромур – Центральный комитет Мурманского укрепленного района, выборный исполнительный орган власти армии и флота, создан 26.07.1918.

12

Георгий Михайлович Веселаго (1892–1971) – русский морской офицер, деятель Мурманского Совета в 1918 г.; с февраля 1918 г. – заведующий делами Мурманской народной коллегии; сыграл ведущую роль в разрыве Мурманского краевого совета с Совнаркомом РСФСР.

13

Николай Иванович Звегинцов (1877–1932) – русский военный деятель, генерал-майор (1917), герой Первой мировой войны; с февраля 1918 г. – начальник военного отдела Военного управления Временного правительства Северной области.

14

Звегинцов, бывший командир Царскосельского гусарского лейб-гвардии полка русской императорский армии, как и многие другие царские офицеры, оказался новичком на мурманской сцене. Ранее он не занимал никакой официальной флотской должности. Направленный советскими властями в Мурманск на номинально приемлемых условиях, Звегинцов оставался на должности вплоть до начала интервенции. Он и Веселаго, по-видимому, являлись самыми доминирующими личностями в Мурманском Совете. Мартин считал Звегинцова «человеком недюжинного ума, способностей и энергии». (Примеч. авт.)

15

Тэчер и Иловайский покинули Петроград вместе с Робинсом по случаю окончательного отъезда американского посольства в Вологду, однако сошли с официального поезда в Званке, где мурманская ветка отходит от линии Петроград – Вологда, и добирались до Мурманска на простом поезде беженцев, будучи любезно принятыми в одном из вагонов, набитом англичанами. (Примеч. авт.)

16

Дуайт Уитни Морроу (1873–1931) – американский бизнесмен, дипломат и политик, партнер одного из крупнейших инвестиционных банков Соединенных Штатов J.P. Morgan & Со., ссудивший Великобритании и Франции крупные суммы на закупку американской военной продукции.

17

Интересно отметить сходство с одновременно происходящим в Румынии, где по соображениям собственной безопасности румынская армия была вынуждена разоружить и изгнать большевизированные российские войска из Молдавии. Следует напомнить, что аналогичные события происходили и в Харбине. (Примеч. авт.)

18

Провозглашение независимости Финляндии – обращение сената страны 06.12.1917, в котором были продекларированы намерения по изменению государственного строя Великого княжества Финляндского, а также содержалось обращение «к властям иностранных государств» (в частности, к Учредительному собранию России) с просьбой о признании политической независимости и суверенитета.

19

В дневнике Уордвелла от 28 февраля 1918 г. присутствует запись, фиксирующая распространение в британских кругах слухов о том, что «финны с немецкими офицерами» пытаются добраться до Кандалакши. (Примеч. авт.)

20

Формулировки вопросов, заданных Троцким Робинсу через четыре дня после подписания договора, предварительно, безусловно, согласованные с Лениным, подтверждают это предположение, поскольку, в сущности, все они сводились к одному: в какой степени, по мнению правительства Соединенных Штатов, могла бы быть оказана гарантированная помощь через Мурманск и Архангельск, если советская сторона отказалась бы ратифицировать договор или возобновила бы военные действия. Таким образом, создается впечатление, что помощь союзников была желательна, но ее возможность обсуждалась только в рамках этих непредвиденных обстоятельств. (Примеч. авт.)

21

С учетом линкора «Глори» и крейсера «Виндиктив», находящихся в Мурманске уже несколько месяцев.

22

Этих военнослужащих обычно называли чехами – по крайней мере, именно так писал посетивший их Уордвелл. Однако нет никаких подтверждений из других источников, что чехи когда-либо вообще направлялись в Мурманск. Западные представители того времени не всегда были тверды в определении славянских народностей Центральной Европы, поэтому с наибольшей вероятностью в Коле стояли сербы. (Примеч. авт.)

23

«Синие куртки» – сленговое прозвище матросов Королевского ВМФ Великобритании.

24

Уордвелл отмечал в своем дневнике, что в крайне неспокойный период между подписанием Брест-Литовского договора и его ратификацией вряд ли кто-нибудь из участников дискуссии имел сколько-нибудь четкое представление об условиях и значении советской капитуляции 3 марта. (Примеч. авт.)

25

Когда 28 марта Уордвелл нанес Веселаго прощальный визит, последний заявил о приветствии Мурманским Советом отправки американского военного корабля, «поскольку это могло бы развеять подозрения в том, что Англия продвигает свои империалистические замыслы». (Примеч. авт.)

26

Уильям Соуден Симс (1858–1936) – американский адмирал, один из реформаторов американского флота в конце XIX – начале XX в. Во время Первой мировой войны командовал ВМС США в Европе.

27

Джордж Дьюи (1837–1917) – адмирал Военно-морского флота Соединенных Штатов (единственный человек в истории, получивший это звание), герой испано-американской войны 1898 г.; «Олимпия» – бронепалубный крейсер ВМФ США, спущенный на воду в 1893 г.

28

П е т р Яковлевич Дербер (1883–1938) – российский революционер, военный и политический деятель, первый председатель Временного Сибирского правительства, впоследствии – научный сотрудник Центрального бюро краеведения в Москве.

29

Некоторое представление о сопутствующей напряженности можно получить из телеграммы от 6 марта, отправленной в Вашингтон в 22:00 американским консулом Дж. К. Колдуэллом, содержащей сведения, что ближайшей ночью может быть предпринята попытка контрреволюционного восстания со стороны приблизительно 500 «белогвардейцев». Восстания не произошло, арестованные были освобождены на следующий день, и инцидент обошелся без кровопролития и насилия. (Примеч. авт.)

30

Николай Александрович Кудашев (1868–1925) – русский дипломат, действительный статский советник, в 1916–1917 гг. – посланник в Китае. Продолжал занимать пост посланника до закрытия китайскими властями русских дипломатических представительств в 1920 г.

31

Василий Николаевич Крупенский (1869–1945) – русский дипломат, камергер, действительный статский советник, посол в Японии с 1916 г. После революции 1917 г. оставался на своем посту в качестве «посла без правительства» до 1921 г.

32

16 августа 1917 г. русская миссия на крейсере «Глонсестер» вышла из Глазго к берегам США, куда прибыла 28-го. Когда выяснилось, что никакой военно-морской операции американский флот не планирует, миссия Колчака в Америку приняла чисто военно-дипломатический характер.

33

Эти и другие данные о Семенове преимущество взяты из его собственных воспоминаний, изданных в 1938 г. в Китае под названием «О себе. Воспоминания, мысли и выводы». В августе 1945 г., после разгрома советскими войсками Японии, Семенов был арестован в Маньчжурии и 30 августа 1946 г. повешен в Москве на основании приговора Военной коллегии Верховного Суда СССР. Учитывая чудовищные жестокости, совершенные им во время Гражданской войны, этот приговор нельзя признать слишком уж противоестественным. {Примеч. авт.)

34

Эти договоренности были опубликованы в «Известиях», № 51 от 19 марта 1918 г.

35

Коммунистические источники приводят значительно более высокие цифры числа заключенных, завербованных на вооруженную службу, но эти цифры, возможно, включали многих, кто записался, однако оружия так и не получил. (Примеч. авт.)

36

Вебстер уже принимал участие в работе с военнопленными в Центральной Сибири в качестве делегата американского посольства в Петрограде в 1916–1917 гг. и был немного знаком с этой территорией. (Примеч. авт.)

37

Как ни странно, в сообщении, отправленном откуда-то из Восточной Сибири 24 марта, Драйсдейл сообщал, что заключенные «на китайском севере» хорошо вооружены, совершают правонарушения, а офицеры приказывают вступать в Красную гвардию. Эти сведения находятся в прямом противоречии не только с тем, что атташе сообщил Вебстеру и Хиксу в Иркутске, но и с недатированной запиской (Драйсдейл – Колдуэллу), написанной, по-видимому, в Китае: «Заключенные не вооружены, но некоторые немногие осуждены за большевистские идеи; но мы можем быть уверены, что вооруженной организации военнопленных не существует».

38

Вне всякого сомнения, Госдепартамент имел в виду сообщение Драйсдейла, отправленное через американского консула в Китае и полученное в Вашингтоне 8 апреля, в котором подчеркивалась опасность выхода заключенных из-под контроля и содержался призыв либо оказать на них давление через советское правительство, либо принять прямые американские указания для исправления ситуации. (Примеч. авт.)

39

Яков Давидович Янсон (1886–1938) – участник революционного движения в России, советский государственный деятель.

40

Николай Николаевич Яковлев (1886–1918) – большевик, первый председатель Томского городского Совета рабочих и солдатских депутатов (1917). Председатель Центрального исполнительного комитета Советов Сибири (1918).

41

Павел Карлович Штернберг (1865–1920) – российский астроном, заслуженный профессор Московского университета, революционер, участник Гражданской войны.

42

К их числу относились уже упомянутый Янсон и известный политический комиссар, советский военачальник и государственный деятель Сергей Георгиевич Лазо, действовавший против Семенова. Лазо, который позже имел несчастье быть заживо сожженным японцами в топке локомотива, посмертно стал советским героем и объектом народной памяти. (Примеч. авт.)

43

Джордж Кеннан (1845–1924) – американский журналист, путешественник, писатель, автор книг о Сибири и сибирской ссылке, которому автор этой книги приходится внучатым племянником.

44

Аритомо Ямагата (1838–1922) – видный политический, военный и государственный деятель, маршал, дважды премьер-министр Японии, в 1918 г. – председатель государственного Тайного совета (третий срок).

45

В своей ноте французы допустили ошибку, описав в слишком восторженных выражениях процветание и материальные ресурсы японцев, пытаясь таким образом доказать, что Япония готова действовать в одиночку без американской поддержки и одобрения. Два дня спустя, узнав от Токио, что это прямо противоречит позиции Японии, французы направили еще одну ноту, исправляющую ошибку, но по-прежнему настаивающую на желательности интервенции (из рукописей Вудро Вильсона. Библиотека конгресса, Вашингтон). (Примеч. авт.)

46

По иронии судьбы именно в этот день Троцкий объявил о начале строительства новых вооруженных сил. С этого момента оно происходило быстро, эффективно и без серьезных вмешательств со стороны Германии. Такая немецкая терпимость объяснялась глубоким пониманием того, что большевики не собираются возобновлять войну на стороне союзников. (Примеч. авт.)

47

В рукописях Вудро Вильсона содержится записка Ашинклосса с пометкой миссис Вильсон: «Подумала, что это тебе может понадобиться в разговоре с Ридингом». Сомнительно, что Ридинг стал бы поддерживать этот демарш с таким личным энтузиазмом. «Я решительно отговорил сэра Вильямса от предложения союзников, – записал Хаус в своем дневнике 18 марта, – а он, в свою очередь, настолько поколебал взгляды Ридинга, что посол не смог выдвинуть никаких аргументов в пользу своего правительства» (из рукописей Эдварда М. Хауса, библиотека Йельского университета, Нью-Хейвен). (Примеч. авт.)

48

В тексте меморандума ничто не указывает на то, что Лансинг знал о беседе Вильсона и лорда Ридинга. Только на следующий день Ридинг рассказал ему о своем визите к президенту (из рукописей Роберта Лансинга, настольный дневник от 19 марта, Библиотека конгресса, Вашингтон). {Примеч. авт.).

49

Здесь мы имеем интересный пример того, как в то время война на Западе доминировала во всех расчетах союзников. Если французы утверждали, что отсутствие согласия Америки на вмешательство толкнет Японию в объятия Германии, Лансинг считал, что интервенция окажет именно такой же эффект на русских. (Примеч. авт.).

50

К этому времени Лансинг уже получил обнадеживающий отчет от адмирала Найта о поставках во Владивосток. (Примеч. авт.)

51

В следующем сообщении Найта от 23 марта говорится, что он показал свой план японскому адмиралу Като, который принял его к сведению без энтузиазма и комментариев. Однако этот план, по-видимому, оказал важное влияние на решение об интервенции, принятое несколько месяцев спустя. (Примеч. авт.)

52

В.И. Ленин. Написано 7 апреля 1918 г. Впервые напечатано (факсимиле) в 1930 г. в книге «Гражданская война 1918–1921» в 1930 г. (Примеч. авт.)

53

Среди прочего японцев обвинили (не без оснований, как можно предположить по другим свидетельствам) в подстрекательстве и распространении слухов о вооружении военнопленных. В опровержение этих слухов Чичерин сослался на путешествие Вебстера и Хикса, хотя эти офицеры все еще находились в разгаре своей поездки и их окончательный отчет будет представлен только через несколько недель. (Примеч. авт.)

54

Утром 7 апреля Троцкий принял Риггса и повторил ему свои ожидания «уверенного заявления союзников, проясняющего цели японцев во Владивостоке». При этом он снова выдвинул предположение, что японцы находятся в тайном соглашении с немцами. (Примеч. авт.)

55

Суть этого письма сводилась к следующему: «В результате только что состоявшихся у меня переговоров с полковником Робинсом и капитаном Риггсом имею честь просить от имени Совета Народных Комиссаров американского технического содействия в работе по реорганизации страны, которую советское правительство собирается предпринять.

Поскольку полковник Робинс и капитан Риггс сообщили мне о присутствии, то ли в Сибири, то ли в Японии, определенного числа специалистов по железнодорожному транспорту и указали мне, что вы согласны с г-ном послом и правительством Соединенных Штатов оказать России необходимую поддержку, пожалуйста, выделите моему комиссариату:

1. Для изучения военных вопросов и связи с вами – офицер американской армии.

2. Для изучения проблемы железных дорог России:

A. В Москве – отряд железнодорожных специалистов, связанных с моим наркоматом или с наркоматом путей сообщения.

Б. В России (европейская часть) – один или несколько железнодорожных специалистов.

B. В Сибири – один или несколько железнодорожных специалистов… (пер. с фр.)». (Примеч. авт.)

56

Это не совсем точно. Отношение Артура Балларда к документам Сиссона всегда отличалось крайней негативностью. Его взгляды на этот счет изложены в длинном, компетентном и в высшей степени интересном меморандуме для полковника Хауса, озаглавленном «Немецкое золото». Его копии можно найти в Национальном архиве, а также в «Рукописях Артура Балларда». Файрстоунская библиотека, Принстон. (Примеч. авт.)

57

Две недели спустя Фрэнсис убедил Департамент одобрить отправку в Вологду начальника железнодорожного корпуса полковника Джорджа X. Эмерсона с несколькими его помощниками. Эмерсон уехал в Вологду в мае, но по причинам, которые будут описаны ниже, туда так и не попал. (Примеч. авт.)

58

Мнение Садуля о Нулансе было без стеснений выражено в книге Naissance de I'Urss: «Нуланс, французский посол, бывший министр, глава радикальной партии, типичный пожилой политик того времени, человек посредственного интеллекта и низменной души, без убеждений, но не без хитрости, был отъявленным интриганом». (Примеч. авт.)

59

По словам Локкарта, Нуланс сразу же сорвал план использования офицеров бывшей французской военной миссии в Румынии и настоял на том, чтобы все они немедленно возобновили свое путешествие домой. Очень скоро после прибытия в Вологду, как с удовлетворением записал Нуланс в своих мемуарах, его коллеги-дипломаты «были вынуждены увидеть опасности, связанные с сотрудничеством с Красной армией». (Примеч. авт.)

60

В день, когда была издана эта инструкция, Департамент получил сообщение о высадке японцев во Владивостоке. Если большевики оказали бы военное сопротивление десанту (а учитывая сообщения о крайней напряженности в городе, такую возможность нельзя было исключать), то, очевидно, прямая американская военная помощь большевикам могла бы легко поставить Соединенные Штаты в положение прямой военной оппозиции японцам. Но было ли это соображение на уме у госсекретаря, когда он телеграфировал Фрэнсису, мы никогда не узнаем. (Примеч. авт.)

61

«Я полностью осознаю ошибки советского правительства и совершаемые им бесчинства, о которых сообщают Саммерс и консулы, – телеграфировал Фрэнсис в Госдепартамент 5 апреля, – но думаю, что лучший план – пока это игнорировать, чтобы побудить советское правительство обратиться за помощью к союзникам, так что, когда союзники войдут в Россию, они встретят не отказ советского правительства, а радушный прием…» (Примеч. авт.)

62

См. среди прочего телеграмму Рагглза от 1 мая 1918 г. в военное министерство: «Я считаю… что мы должны вести переговоры с большевиками modus vivendi путем согласия на немедленную интервенцию союзниками Сибири и северных портов…» Эта телеграмма основывается на рекомендации Риггса от 25 апреля. (Примеч. авт.)

63

Интересно отметить, что советские пропагандисты и официальные историки, хотя, очевидно, и не прочь допустить вывод о несправедливости отказа правительств союзников от протянутой руки советской дружбы в первые месяцы власти большевиков, почти не упоминают об этих переговорах в материалах, предназначенных для внутреннего советского потребления. Там, где о переговорах вообще упоминается, это делается либо для доказательства, что союзники хотели поссорить советское правительство с немцами, либо для восхваления умений Ленина натравливать своих противников друг на друга (там же), либо для приведения доводов предательства Троцкого. (Примеч. авт.)

64

Эдвард Бенеш (1884–1948) – государственный и политический деятель Чехословакии (Чехии), второй президент Чехословакии (1935–1948), один из руководителей движения за независимость в годы Первой мировой войны, министр иностранных дел Чехословакии (1918–1935), руководитель чехословацкого зарубежного Сопротивления в годы Второй мировой войны.

65

В их число входили прежде всего генерал Дитрихе (бывший начальник штаба Духонина), генерал Каппель и полковник Ушаков.

66

В «Известиях» № 83 от 26 апреля 1918 г. большевики опубликовали отчет об агитационной работе внутри корпуса, где упоминалось, что фактические обращения к солдатам исходили от имени Чехословацкой секции РКП (б). (Примеч. авт.)

67

Генерал французской армии Жанен служил французским военным представителем в русском полевом штабе на Восточном фронте в 1916–1917 гг. Здесь он и познакомился с делами чехословацких частей в России. В конце 1917 г. Чехословацкий национальный совет обратился к французскому правительству с просьбой назначить его главнокомандующим всеми чешскими войсками. Впоследствии, после начала интервенции, Жанен был направлен в Сибирь в качестве главы французской военной миссии и главнокомандующим дислоцированными там французскими и британскими войсками. Однако весной 1918 г. генерал еще находился в Париже. (Примеч. авт.)

68

Герберт Уильям Стадд (1870–1947) – бригадный генерал, в период 1917–1919 гг. – начальник британской секции Высшего военного совета 1917–1919 гг.

69

Доказательства этого можно найти в понимании схемы, которая была доведена на очень раннем этапе до оперативных эшелонов французских и британских войск. Согласно Ньюболту, миссия британского штаба, отправленного в Мурманск в мае, состояла в том, чтобы «обучить и организовать Чешский корпус, который, как ожидается, будет насчитывать около 20 000 человек и затем использоваться для обороны Севера России». Ньюболт также рассказывает, что французский офицер, прибывший в Мурманск в мае, предложил разместить 5000 чехов в Архангельске и еще 4000 вдоль Мурманской железной дороги. (Примеч. авт.)

70

Всякий, кто чувствует склонность упражняться в распутывании противоречий в исторических источниках по второстепенным вопросам, может изучить утверждения по этим вопросам у Баньяна, Нуланса, Садуля, Локкарта и Рагглза. Возникает вопрос: а не предвидели ли в действительности представители союзников в Москве обсуждения в Верховном военном совете? Локкарт, как мы увидим ниже, упомянул Робинсу в письме от 5 мая, что Троцкий уже согласился послать чехов в Мурманск и Архангельск. (Примеч. авт.)

71

Позже Троцкий указывал, что просил лишь гарантий обеспечения судоходства для вывода чехов из Мурманска и Архангельска, но, поскольку Локкарт не смог их дать, переговоры остались «безрезультатными».

72

Существуют некоторые сомнения, что известие о челябинском инциденте привело к аресту этих двух представителей. Представляется, что главенствующую роль сыграло влияние чешских коммунистов, а челябинский эпизод сыграл роль важного фонового фактора. (Примеч. авт.)

73

Первоначальное намерение французских военных представителей в России проследить за тем, чтобы чехи продолжали движение во Владивосток и не участвовали ни в каких действиях против советских властей, находит подтверждение в сообщении Рагглза из Вологды, отправленном в военное министерство 10 мая. В этом сообщении Рагглз указывает, что французское правительство намерено отправить эти войска во Францию как можно скорее, при этом ни одно из них не должно использоваться для охраны железных дорог или для сотрудничества с интервенцией «без просьбы России». (Примеч. авт.)

74

Так как продолжалась Гражданская война на территории региона, доходило до казуса: белые именовали административно-территориальную единицу Омская область, красные – Омская губерния. В этот период имелось одновременно два наименования (ситуация изменилась лишь в начале 1920 г. До 1921 г. территория Новониколаевской (Новосибирской) области входила в состав Томской губернии.

75

В предисловии к книге Б. Солодовникова об участии Гайды в Гражданской войне в Сибири («Сибирские авантюры и генерал Гайда», Прага, без даты) встречается следующий отрывок: «Еще в начале мая 1918 года я встретился в Москве на квартире адвоката Виленкина в присутствии полковника Генерального штаба Н. Пораделова с известным эсером полковником В.И. Лебедевым, где мы пришли к пониманию, что, готовя свое восстание, эсеры возлагали надежды на чехословаков». (Примеч. авт.)

76

В дополнение к тому, что Гайда причинил немало неприятностей в ходе сибирской интервенции, позже, в период правления Гитлера, он стал лидером небольшой чешской фашистской партии, с которой нацисты играли – нерешительно и безуспешно, видя в ней средство посеять раздор и завоевать влияние среди чехов. (Примеч. авт.)

77

Робинс не знал (ему и не следовало знать), что отправка вопросов Троцкого была задержана военным атташе полковником Рагглзом и фактический текст документа попал в Вашингтон только через несколько дней после ратификации договора. (Примеч. авт.)

78

Inernational Harvester Company – Американский производитель сельскохозяйственной техники и грузовых автомобилей.

79

Телеграмма Саммерса № 393 от 20 апреля «от Балларда Крилу». Госдепартамент подумывал о том, чтобы аннулировать паспорт Брауна, но посчитал, что это вызовет больше проблем, чем пользы. (Примеч. авт.)

80

Выше отмечалось, что казачий капитан Иловайский, служивший переводчиком в миссии Американского Красного Креста в России, признался вице-консулу в Стокгольме, что иногда искажал при переводе в приемлемой для советских властей манере заявления, сделанные различными должностными лицами, и намекнул, что таким образом в советскую прессу внедрялась дезинформация. Вице-консул, сообщая о своем разговоре с Иловайским, сказал следующее в связи со слухами об отзыве Фрэнсиса: «Этот русский капитан рассказывал мне о нескольких случаях использования им и полковником Робинсом большевистской прессы, особенно в связи с отзывом посла мистера Фрэнсиса. Капитан даже заявил, что они не были столь щепетильны, как того могла бы требовать честь, однако действовали в соответствии со своими представлениями о справедливости, независимо от того, насколько эти представления противоречили политике аккредитованных американских представителей». То, что люди из окружения Робинса могли распространять дезинформацию таким образом, в свете собственного признания Иловайского не кажется невероятным. Сомнительно, что сам Робинс мог об этом и знать и уж тем более одобрить. Это было не в его характере. (Примеч. авт.)

81

В этих словах, необычайно сердечных по сравнению с тоном, обычно используемым советскими государственными деятелями и советской прессой при упоминании союзников, Вознесенский всего лишь повторил слова из весьма любопытной телеграммы, отправленной непосредственно Чичериным Фрэнсису. В этом послании вновь была выражена «глубокая скорбь» по поводу смерти Саммерса, а американское генеральное консульство в Москве называлось «связующим звеном первостепенной важности» между Российской Советской Республикой, «самой всеобъемлющей демократией в мире», и Соединенными Штатами, «страной пуританских революционных пионеров Вашингтона и Авраама Линкольна». В целом становилось ясно, что с приближением ухода Робинса советское правительство было готово забыть резко негативное отношение Саммерса к новой большевистской власти (в конце концов, теперь он был мертв) и пойти на крайние меры в попытке использовать этот случай как средство выманить Фрэнсиса из Вологды и побудить его переехать в Москву, расколов тем самым единый фронт союзников в их практике в отношении дипломатического представительства в России. (Примеч. авт.)

82

Подразумевается Введенское кладбище в Лефортово.

83

Сотрудники Компаба в России проделали отличную работу по внедрению речи из четырнадцати пунктов в немецкие и австро-венгерские войска на старом Восточном фронте. Существуют свидетельства, что эта речь оказала ощутимое влияние на их моральный дух. Поскольку эта часть работы Компаба не относится к России, в данной книге она не рассматривается.

84

Фантастическая несогласованность между американскими представительствами в России привела к тому, что даже послу пришлось провести частное расследование через Робинса для выяснения личности анонимного автора «Писем». (Примеч. авт.)

85

Предположительно это произошло потому, что Генри П. Дэвисон только что отплыл из Европы, возвращаясь в Вашингтон, и было сочтено разумным дождаться его возвращения, прежде чем принять окончательное решение по Робинсу. (Примеч. авт.)

86

Текст этого письма, написанного 5 мая, сам по себе заслуживает внимания:

«Боюсь, вы уедете в Вологду прежде, чем у меня появится возможность с вами увидеться. Позвольте мне, в подтверждение моего взгляда, представить следующие конкретные примеры, в которых Троцкий продемонстрировал свою готовность работать с союзниками.

1) Он пригласил офицеров союзников сотрудничать в реорганизации Новой армии;

2) Он предложил нам направить комиссию из британских военно-морских офицеров для спасения Черноморского флота;

3) Каждый раз, когда мы просили у Троцкого оказать помощь в эвакуации из Петрограда наших морских офицеров и других сотрудников, он всегда снабжал нас необходимыми документами;

4) Он предоставил все возможности для сотрудничества союзников в Мурманске;

5) Он согласился направить Чешский корпус в Мурманск и Архангельск;

6) Сегодня, наконец, мы пришли к полному согласию относительно запасов союзников в Архангельске, согласно которому нам будет разрешено сохранить собственные припасы в целости и сохранности.

Согласитесь, что это не похоже на действия прогерманского агента, и политика интервенции при в условиях сотрудничества и полного согласия вполне осуществима».

87

Баллард ошибался. Подчиненный Робинса, Уордвелл, узнав о телеграмме от представителя Компаба в Петрограде, передал информацию Робинсу. То, что сообщение пришло не лично от Сиссона, а от другого подчиненного, Крила, не имело никакого значения. (Примеч. авт.)

88

В конце концов с Вашингтоном были достигнуты договоренности, согласно которым одному из сотрудников Балларда, Риду Льюису, было разрешено вернуться в Москву и взять на себя ответственность за оставшуюся работу, выполняемую местными российскими сотрудниками. Даже в этот период московский офис Компаба оставался относительно крупной организацией, насчитывавшей около семидесяти сотрудников. Публикация еженедельного бюллетеня продолжалась до 24 августа, то есть до самого кануна окончательного отъезда официальных американцев из Москвы. После убийства Мирбаха (6 июля) некоммунистические газеты прекратили свое существование в Москве и других крупных городах России, однако большевистские периодические издания продолжали брать кое-какие материалы. Поскольку новостные материалы для прессы из Соединенных Штатов перестали поступать к началу июля, в оставшийся период времени бюллетень составлялся на основе из ценной справочной информации. (Примеч. авт.)

89

Следует отметить, что обсуждение деятельности Компаба в этой книге относится только к той части работы, которая проводилась на территории, удерживаемой большевиками. Баллард после своего возвращения в Соединенные Штаты вскоре снова был отправлен в Россию, но на этот раз для организации пропаганды в тылу вторгшихся в Сибирь союзных войск. Ценная и интересная работа, выполненная там Компабом, не является темой настоящего исследования. (Примеч. авт.)

90

В ночь перед отъездом Робинс получил еще одно сообщение от Тэчера, в котором тот убеждал полковника дождаться телеграммы, отправленной накануне вечером, с которой (по его словам) согласились Госдепартамент, представители Красного Креста и Томпсон. Но к этому времени Робинс уже не желал менять свои планы и настаивал на том, чтобы уехать в соответствии с намеченным планом (из дневника Уордвелла). (Примеч. авт.)

91

Пять месяцев спустя представитель военного министерства, у которого была возможность консультироваться с Бэзилом Майлзом из русского отдела Госдепартамента, спросил о возможности повторного выезда Робинса за границу. На конфиденциальном уровне Майлз дал ему понять следующее: «Мистер Р[обинс] был направлен в Россию с миссией Красного Креста, целью которой являлось изучение условий, существующих в этой стране… Затем он повел себя как аккредитованный агент Соединенных Штатов, создавая впечатление, что его действия и заявления носят официальный характер. После этого Госдепартамент уведомил Красный Крест о необходимости его отзыва из России, что и было сделано». (Примеч. авт.)

92

Ленин В.И. Тезисы о современном политическом положении. ПСС. 5-е изд. Т. 36. С. 324.

93

Там же. С. 327–330.

94

Ленин В.И. Указ. соч. С. 332.

95

Здесь невольно вспоминается наивная попытка Джона Рида заинтересовать американские «буржуазные круги» в России зимой 1918 г. призывом надеяться на будущую прибыль. (Примеч. авт.)

96

В случае с немцами эта мечта материализовалась несколько лет спустя (не слишком удачно) в виде крупных концессий Круппа на реке Маныч. (Примеч. авт.)

97

Локкарт. История изнутри. Мемуары британского агента. С. 270.

98

Имеется в виду Павел Борисович Аксельрод (1850–1928), видный меньшевик и старый революционер, который, эмигрировав из страны, примкнул к умеренному социалистическому движению.

99

На пути из Омска в Иркутск Робинса в том же поезде сопровождал новый генеральный консул в Иркутске господин Эрнест Л. Харрис, который направлялся на свой пост из Средней Азии. Почти год спустя Харрис вспоминал: «[Робинс] заявил мне, что он возвращался в США с целью попытаться [побудить] президента Вильсона признать большевиков. Он вез с собой письмо, подписанное Лениным». Робинс, кстати, отказался предоставить Харрису место в своем личном автомобиле, в результате чего последнему пришлось воспользоваться гостеприимством британцев. Такого рода вещи, очевидно, не вызывали у сотрудников дипломатической службы симпатий к Робинсу. (Примеч. авт.)

100

Британское посольство в Токио, несколько удивленное впечатлением таинственности, авторитетности и просоветизма, созданным Робинсом в японской столице, обратилось в министерство иностранных дел в Лондоне с запросом о реальном статусе и значимости Робинса. Они были переданы сэру Уильяму Уайзману в Нью-Йорк, который ответил 15 июня, незадолго до прибытия Робинса в Вашингтон: «К полковнику Робинсу здесь не относятся всерьез, и президент никогда его не примет» (рукописи Хауса, папка переписки Уайзмана).

101

Комиссия Овермэна (с сентября 1918 г. по июнь 1919 г.) – специальная подкомиссия комиссии по судебным делам сената США, работавшая под председательством демократического сенатора от штата Северная Каролина Ли Слейтера Овермэна (Overman Lee Slater). Комиссия Овермэна стала предтечей «Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности» и получила от сената Соединенных Штатов задание расследовать германскую, большевистскую и прочую «антиамериканскую деятельность», а также возможные последствия внедрения большевизма в США.

102

В 1933 г. Робинс вернулся с верным Гумбергом в Советский Союз в качестве своего рода туриста, которому дали возможность совершить обширную поездку по всей стране. С ним обращались как с крайне уважаемым другом, однако какие-либо попытки использовать его совершенно некритическую предрасположенность к советской власти неизвестны. Факт, что это произошло в то время, когда и Ленин, и Троцкий уже сошли со сцены, дает основания предполагать, что оценка позиции Робинса в 1917–1918 гг. не ограничивалась чиновниками, с которыми он имел дело лично. По-видимому, он опирался на постоянную активную поддержку Гумберга и вряд ли смог бы пережить чистки, которые стоили брату Гумберга жизни, а самому Гумбергу – влияния в Кремле. (Примеч. авт.)

103

Биограф Альфреда Джеймса Бальфура отмечал: «Отчасти из-за длительных споров с правительством Соединенных Штатов войска союзников высадились в Архангельске и Мурманске только в августе, когда немецкие силы на Западе уже трещали по всем швам и первоначальные аргументы в пользу их отправки начали терять актуальность».

104

Последующие цитаты, взятые из протоколов слушаний «Большевистская пропаганда», не сохраняют хронологической упорядоченности.

105

Подразумеваются Амьенское сражение (8—13 августа 1918 г.) – широкомасштабное наступление союзных войск против германской армии, завершившееся прорывом германского фронта, и Третья битва при Эне (27 мая – 6 июня 1918 г.) – сражение в ходе весеннего наступления с целью захвата хребта Шмен-де-Дам (одна из серии наступательных операций, начатых немцами весной и летом 1918 г.).

106

На самом деле нет никакой уверенности, что даже финское правительство, не говоря уже о немцах, имело какое-либо отношение к этим вторжениям. 14 апреля белофинское правительство сообщило руководству Британии, что, хотя оно и сочувствует местным белым отрядам в Карелии, оно не находит возможности оказать им сколько-нибудь действенную помощь. Говорили, что присоединившиеся финские добровольцы не имели ни одного офицера, который взял бы на себя командование. Правительство белой Финляндии заявило, что «сделает все возможное, чтобы Мурманск оставался портом, открытым для международного сообщения». Не имеется свидетельств, что эти заверения когда-либо доходили до британских военно-морских и военных властей в Мурманске. Возможно, белофиннам просто не оказывали никакого доверия. (Примеч. авт.)

107

Леонид Иванович Страховский (1898–1963) – русский историк-эмигрант, автор ряда работ по русской истории, в том числе по истории Гражданской войны и иностранной интервенции на севере России.

108

С конца марта Мартин всегда выступал за отправку американского военного судна. (Примеч. авт.)

109

Александр Иванович Шейковский (1880–1933) – русский и советский морской офицер, капитан 1-го ранга, командующий Красным флотом УССР (03.1919—08.1919), затем перешел на сторону Вооруженных сил Юга России, в 1920 г. эмигрировал.

110

Речь идет о специальных войсках ВЧК (предшественницы ГПУ-НКВД), отобранных из-за их надежности перед центральной советской властью и направленных в Мурманский регион с целью взять местную политическую ситуацию под более прямой контроль Москвы.

111

Этот страх преувеличен на уровне гротеска. Генерал-майор сэр К. Мейнард (покойный командующий сухопутными войсками союзников в Мурманском регионе), как человек, совсем не склонный недооценивать немецкую угрозу, отмечал в своих мемуарах глупость предположения, что немцы могли бы использовать Печенгу в качестве базы подводных лодок. Они могли укрываться в заливе, но создать настоящую базу в бухте невозможно из-за мелководья и отсутствия даже зачатков создания современного порта. (Примеч. авт.)

112

В своей книге «Советская власть в международных делах: история отношений между Советским Союзом и остальным миром в 1917–1929 годы» Луис Фишер отметил фразу Чичерина, что большевики будут сопротивляться высадке иностранных десантов в северных портах «только в том случае, если они будут направлены против коммунистического правительства». В подтверждение этого Фишер привел устное заявление Чичерина, что Вознесенскому было поручено сообщить об этом представителям союзников в Вологде. В другой книге («Люди и политика: автобиография») Фишер описал смятение Чичерина, когда эта фраза стала известной, поскольку, как был уверен нарком, она доставит ему в России много неприятностей. (Примеч. авт.)

113

Мейнард не указывает, когда именно был утвержден этот план, но доподлинно известно, что генерал Пул направился в Россию 17 мая.

114

Историк британских военно-морских операций в Первую мировую войну Ньюболт отмечает, что по прибытии Пула в Мурманск «никто не знал… где именно находились чехи, которых он намеревался обучать…». (Примеч. авт.)

115

Из телеграммы Пула от 28 мая. На самом деле Пул телеграфировал накануне, сообщая об официальном советском коммюнике на этот счет; но телеграмма была получена в Вашингтоне только 3 июня. {Примеч. авт.)

116

Фердинанд Фош (1851–1929) – французский военный деятель, военный теоретик. После начала весеннего наступления Германской империи был назначен главнокомандующим союзными войсками.

117

Дата отправки этой телеграммы – 22 мая.

118

В рассматриваемый переходный период российские военные суда еще ходили под старым Андреевским флагом бывшего царского флота.

119

Фрэнсис говорил, что помощник министра военно-морского флота Франк Д. Рузвельт позже заверял его в обратном – якобы капитану Биреру было приказано подчиняться указаниям посла. Можно предположить, что со стороны Рузвельта это была своего рода вежливость постфактум. Бирер, несомненно, был бы рад получить одобрение Фрэнсиса, но, как военный человек, вряд ли бы стал действовать только на этом основании.

120

Фрэнсис был задет такой реакцией Стивенса (впрочем, далеко не в первый раз). Похоже, между этими двумя людьми полностью отсутствовало взаимопонимание. (Примеч. авт.)

121

Тем же летом Гейцман был схвачен и расстрелян белогвардейцами.

122

Харрис умел различать языки: много лет назад он получил докторскую степень в Гейдельберге. Иркутский Совет – его собственные силы были направлены на фронт против Семенова – широко использовал бывших пленных-интернационалистов в местных структурах безопасности. Вероятно, этим и объяснялась подача команды «огонь!» на немецком языке. (Примеч. авт.)

123

Грейвс, очевидно, имел доступ к официальному отчету миссии Эмерсона. Мои собственные поиски этого документа не выявили. (Примеч. авт.)

124

Это убеждение совершенно ошибочно. Из захваченных документов МИД Германии ясно следует, что немцы очень мало знали о Чешском корпусе и не проявляли к нему серьезного интереса до тех пор, пока в конце мая не получили крайне искаженные сообщения о его эвакуации во Францию через Мурманск и Архангельск. Лишь в первых числах июня этот вопрос был поставлен перед советским правительством как через Иоффе в Берлине, так и через Мирбаха в Москве. К этому времени советское правительство уже делало все возможное для разоружения чехов, и давление Германии не могло иметь дальнейшего эффекта в этом направлении. Немецкие документы подтверждают в этом отношении интересные наблюдения Кланге из записей Шведского Красного Креста – немцы действительно мало знали о положении чехов до восстания и не протестовали против их деятельности. (Примеч. авт.)

125

Это также было совершенно неверно. См. выше, гл. 3. (Примеч. авт.)

126

Советские власти в Иркутске сообщили Харрису в конце мая, что, по их мнению, это было одной из причин восстания.

127

Грей в процитированном выше отчете утверждает, что это сообщение было получено Гуине 22 июня, доставлено курьером и датировано 18 мая в Перми. Последнее, очевидно, является ошибкой: вероятно, пермская дата – 18 июня.

128

Хотя его полное имя было Георгий Васильевич Чичерин, отдельным иностранцам и всему миру в целом он всегда был известен под своей фамилией. (Примеч. авт.)

129

Хантингтон, бывший коммерческий атташе посольства в Петрограде, уехал оттуда в конце февраля первым из двух поездов с группой американского посольства. По указанию Фрэнсиса он покинул поезд в Иркутске и оставался там до конца апреля. Получив приказ вернуться на службу в европейскую часть России, он прибыл в Москву только ко времени смерти Саммерса. (Примеч. авт.)

130

Лере, занимавший должность вице-консула и играющий роль человека по связям Саммерса с местными советскими властями, был сыном местного американца. Он родился и вырос в России, получил образование в Германии, а затем по просьбе Саммерса присоединился к консульству. Впоследствии он продолжил государственную службу, оказывая ценные услуги на ряде должностей в странах Балтии и Западной Европы.

131

Рукописи Фрэнсиса, два письма Пула Фрэнсису от 24 мая 1918 г. рассказывают о ходе этого разговора. (Примеч. авт.)

132

Пул справедливо предположил, что Госдепартамент хотел, чтобы это послание увидели советские власти, иначе оно не было бы отправлено открытым текстом. (Примеч. авт.)

133

Русские, ранее не знавшие об изменении позиции Локкарта, были поражены, обнаружив его в этой компании. Позже он считал, что именно с этого момента началась их неприязнь к нему, которая в конечном итоге привела к длительному заключению и чуть ли не к смерти. (Примеч. авт.)

134

Следует отметить, что британцы не дожидались одобрения Высшего военного совета, чтобы предпринять действия в этом направлении. Как отмечалось выше (гл. 9), генерал Пул уже был отправлен в Россию 17 мая в качестве главы учебной миссии. (Примеч. авт.)

135

В меморандуме Госдепартаменту от 10 июня, сообщавшем об этом решении, британское правительство ничего не сказало о том, что какой-то части сил предстоит остаться в Сибири. (Примеч. авт.)

136

Копия отчета Грея от 10 ноября 1918 г. в переписке Харриса указывает, что сообщение Пула, которое нужно было переслать из Самары в Омск, дошло до Грея только после 22 июля. Вместе с тем Гуине в Челябинске получил его месяцем раньше – 22 июня. (Примеч. авт.)

137

К этой тройке относились Роберт Л. Оуэн – демократ от Оклахомы, председатель Банковского и валютного комитета, член Национального комитета Демократической партии; Уильям Н. Колдер – республиканец от Нью-Йорка; Генри Д. Флуд – демократ от Вирджинии, председатель Комитета по иностранным делам. (Примеч. авт.)

138

21 мая 1918 г. помощник госсекретаря Уильям Филлипс написал Чарльзу Крейну, попросив справку о лиге, отметив при этом, что ни один член миссии Рута не был включен в ее состав. «Мы не хотим создавать проблемы, отказываясь от сотрудничества с лигой, – писал Филлипс. – С другой стороны, это странная организация, и я этого не совсем понимаю ее назначение». Крейн тактично ответил (24 мая), что ему «ненавистно критиковать любую организацию, которая действительно заботится о благосостоянии русского народа», но признал, что он «не испытывает особой уверенности в глубине или особом потенциале нового предприятия». (Примеч. авт.)

139

Номинальным главой лиги являлся не менее выдающийся человек, тогдашний президент Университета Джона Хопкинса доктор Фрэнк Гуднау. Знакомство с его взглядами, содержащимися в личной переписке (я в долгу перед Университетом Джона Хопкинса за привилегию ознакомиться с этим материалом), позволяет сделать вывод, что доктор Гуднау вовсе не проявлял живого интереса к проекту или, позволяя пользоваться своим именем, был воодушевлен чем-то большим, нежели неопределенная и несколько доверчивая добрая воля. (Примеч. авт.)

140

По сообщению в «Нью-Йорк таймс» от 7 апреля.

141

Корреспонденту, который написал ему в середине апреля, передавая просьбу графа Ильи Толстого об отправке американских войск в Сибирь, Вильсон ответил (17 апреля): «К сожалению, у нас нет войск, которые мы могли бы высадить во Владивостоке, и общее состояние настроений в России настолько запутанное и даже проблематичное, что я не нашел ничего более сложного, чем определить, какой курс был бы наилучшим для продолжения».

142

Британское предложение было подкреплено на следующий день (27 апреля) отправкой в Госдепартамент еще одной телеграммы от Бальфура, в которой излагался самый оптимистичный и далекоидущий из всех докладов Локкарта по этому вопросу. Правительство в Москве, сообщил Локкарт, «больше не испытывало нежелания добиваться действий союзных войск в России, действующих через Владивосток и под японским командованием, при условии что целостность и независимость России будут должным образом гарантированы». (Примеч. авт.)

143

Из телеграммы Бальфура Ридингу от 29 апреля (Лансинг ее прочитал 1 мая).

144

Следует напомнить, что ни У.Б. Томпсон, ни генерал Уильям В. Джадсон, ни Эдгар Сиссон, ни Томас Д. Тэчер, ни Рэймонд Робинс, ни Сэмюэль Харпер так и не «достучались» до президента, а члены миссии Рута были приняты им с признаками большой внутренней неохоты. Даже Фрэнсис, после долгих лет невзгод в России, смог добиться не более чем однократной встречи с президентом на эсминце «Джордж Вашингтон», когда тот возвращался с мирной конференции. (Примеч. авт.)

145

«Блисс, – писал Вильсон военному министру 19 июня, – замечательный человек. Каждое написанное им слово все больше убеждает меня, что он настоящий думающий человек, причем изо всех сил старающийся мыслить здраво». (Примеч. авт.)

146

Подробности о запрошенных силах упоминаются в отчете Блисса Высшему военному совету от 6 февраля 1920 г. (Примеч. авт.)

147

Эти отрывки взяты из двух сообщений Людендорфа в министерство иностранных дел Германии от 28 мая. (Примеч. авт.)

148

Фрэнсис Пулу от 19 июня. Эта нота была передана Пулом в Вашингтон, где на нее не обратили никакого внимания.

149

Силы Мейнарда состояли из одной роты 29-го лондонского полка, 253-й пулеметной роты и двух частей 584-й полевой роты инженеров.

150

Садуль сообщал, что к 27 июня Троцкий уже узнал о прибытии Мейнарда с 2500 хилыми солдатами и находился в ярости.

151

«Правда» от 21 февраля 1935 г.

152

В понедельник, 10 июня, то ли по своей собственной инициативе, то ли по наущению администрации сенатор У.Х. Кинг от штата Юта, демократ и твердый сторонник президента, представил в сенате резолюцию, объявляющую, что «…военная экспедиция будет организована и отправлена Соединенными Штатами совместно со своими союзниками, включая Японию и Китай, для сотрудничества с армиями русского народа с целью отражения продвижения вглубь страны немецкого оружия, изгнания из России немецкой военной мощи и установления в ней власти народа». Эта резолюция была передана в Комитет по международным отношениям, но по ней не было предпринято никаких дальнейших действий, поскольку, по-видимому, она представляла собой первую попытку демократов в сенате не допустить превращения вопроса интервенции в политический футбол со стороны республиканцев. (Примеч. авт.)

153

Несомненно, Найт подразумевал бои, произошедшие в Иркутске 14 июня, когда подпольные силы белых, выйдя на открытое пространство, освободили политических заключенных, удерживаемых большевиками, и попытались захватить город. При отражении этой атаки (что им в конце концов и удалось) местные большевики широко использовали военнопленных-интернационалистов, в результате чего последние приобрели на какое-то время новую известность на иркутской сцене. Изображение «захвата» Иркутска немецкими пленными стало еще одним примером искажения союзниками проблемы военнопленных. Несомненно, это была совершенно невинная ошибка со стороны адмирала Найта, просто отражавшего информацию, полученную от представителей союзников в Иркутске.

154

17 августа, когда Вильсон посетил Хауса в Магнолии, последний с удивлением обнаружил, что президент по-прежнему не имеет в виду никого, кто мог возглавить комиссию такого рода. В ответ на вопрос полковника президент заявил, что не видит причин для спешки и предоставляет право первого входа военным. (Примеч. авт.)

155

Луис Брандис (1856–1941) – американский юрист, в честь которого назван Брандейский университет, член Верховного суда Соединенных Штатов с 1916 по 1939 г., первый судья Верховного суда США иудейского вероисповедания.

156

Текст японского заявления был позже изменен, еще до публикации, как следствие американского давления. Тем не менее документ ясно отразил намерения японцев, поэтому у Вашингтона не было причин успокаиваться относительно мотивов Токио, просто изменившего некоторые формулировки в документе. (Примеч. авт.)

157

В телеграмме Полку от 31 июля Лансинг, находившийся тогда в отпуске, предостерег против назначения Грейвса командиром Сибирской экспедиции. По его словам, он слышал, что Грейвсу «не хватает такта и дипломатичности… чтобы справиться со столь деликатной ситуацией, когда от командира требуются не только военные способности» (рукописи Полка, указ. соч.). Очевидно, на это предупреждение не обратили никакого внимания.

158

Передача этой просьбы, а также факт попыток Чехии ее выполнить подтверждается сообщением Харриса, находившегося тогда в Ново-Николаевске в американскую миссию в Пекине от 16 августа 1918 г., которое можно найти в рукописях Харриса. Попытка Чехии удовлетворить эту просьбу, вероятно, была основной причиной ухудшения их военного положения в конце лета 1918 г. на Урале и в Западной Сибири.

159

Генерал Мейнард обнаруживает в своих мемуарах непонимание американской позиции, которое привело его к крайне несправедливым суждениям о действиях Америки. Фельдмаршал лорд Айронсайд, который с конца сентября стал британским командующим в Архангельске, рассказывает в своих мемуарах (Архангельск 1918–1919. Лондон, 1953), как в октябре 1918 г. он безуспешно уговаривал подполковника Дж. Э. Стюарта, старшего офицера американского контингента, принять полное командование одним из двух «фронтов», сформированных против большевиков в районе к югу от Архангельска. Это было бы международное подразделение, включающее в себя не только американцев, но и подразделения других национальностей. Стюарт обосновал свой отказ принять предложение тем, что это будет выходить за рамки его инструкций. Это не изменило того факта, что его люди уже участвовали в боевых действиях в глубине страны под британским командованием. Учитывая отказ, Айронсайд заподозрил, что Стюарт имел секретные инструкции от правительства Соединенных Штатов, которые не хотел разглашать. Более вероятно, что Стюарт был просто сбит с толку конфликтом между словами президента и тем, как теперь использовались американские подразделения. (Примеч. авт.)

160

20 июля советские власти даже захватили небольшой британский разведывательный отряд, состоящий исключительно из военно-морского состава, который пытался высадиться на берегу Белого моря недалеко от Архангельска. Представители союзников с трудом убедили большевиков воздержаться от казни пленных. Пятеро британских моряков были отправлены в Москву, где получили длительные сроки заключения. (Примеч. авт.)

161

Нуланс писал в своих мемуарах, что французский переводчик, которым он пользовался во время визита в Москву, был советским информатором. В рукописях Фрэнсиса отмечалось, что еще 8 июля большевики знали о плане высадки союзников в Архангельске – в этот день Чичерин сообщил об этом Пулу. (Примеч. авт.)

162

Спиридонова пользовалась большим уважением в революционном движении, поскольку считалась жертвой особой жестокости и унижений со стороны царской полиции – вплоть до того, что подверглась насилию со стороны группы казачьих тюремщиков. (Примеч. авт.)

163

Причины этого не совсем ясны автору; возможно, с этим были связаны репрессии Германии против крестьянства на Украине, а эсеры были особенно тесно связаны с крестьянством. (Примеч. авт.)

164

В публичном выступлении (10 июля) Спиридонова с гордостью заявила: «Я организовала… убийство Мирбаха от начала до конца».

165

Савинков, смертный приговор которому был заменен десятью годами лишения свободы, несколько месяцев спустя покончил жизнь самоубийством в тюрьме. (Примеч. авт.)

166

В рукописях Фрэнсиса сообщается, что в последние дни июня Нуланс телеграфировал генералу Пулу в Мурманск запрос о его планах. В своем ответе от 30 июня Пул заявил (по словам Фрэнсиса), что он рассчитывает «скоро» высадиться в Архангельске со значительным количеством войск. Точная формулировка этого сообщения недоступна, но невероятно, чтобы Пул определил сроки 5—10 июля предполагаемым временем высадки. Мейнард и его крошечный отряд в то время были заняты укреплением британских позиций на Мурманской железной дороге вплоть до Сороки на юге. Пулу не было известно, когда могла бы быть завершена эта операция. Соглашение с Мурманским Советом (одно из условий архангельской высадки) еще не было заключено. Французский колониальный отряд, который Пул впоследствии фактически использовал для наступления на Архангельск, еще даже не отплыл из Западной Европы. В конце июня у Пула не было никаких сил для нападения на Архангельск, и он не мог предпринять такую атаку в какое-то конкретное время в первой половине июля.

Кроме того, 5 июля в качестве «одолжения» британцам Фрэнсис передал генералу Пулу послание от одного из ведущих британских агентов в России Макларена, проливающее интересный свет на весь вопрос координации высадки архангельского десанта с действиями оппозиционных группировок. Макларен сообщал о достижении договоренности с представителем Союза возрождения России, согласно которой небольшой местный отряд этой организации в Вологде (около 300 человек) попытается захватить город в координации с действиями архангельского десанта. Макларен задавался вопросом, какие меры Пул хотел принять в отношении российской транспортной системы (как оборонительные, так и наступательные) в связи с высадкой. Агент отмечал, что ему крайне важно получить немедленные инструкции, иначе, в их отсутствие, местная российская организация может сделать преждевременный шаг на основании ложной информации. По его словам, такая ложная информация уже распространялась Троцким. В качестве примера он привел слух о том, что станция Мандон на Архангельской линии уже захвачена союзниками. Это послание Макларена, отправленное накануне восстания Савинкова, показывает, что британские политические агенты не только осознавали опасность провокации на преждевременные действия местных русских сил, но и были убеждены, что слухи, рассчитанные на такой эффект, уже распространяются советской стороной. (Примеч. авт.)

167

Михаил Маркович Бородин (1884–1951) – российский революционер, агент Коминтерна, советский государственный и общественный деятель, советник Сунь Ятсена и ЦИК Гоминьдана в 1920-х гг.

168

Сообщалось, что оба убийцы Мирбаха были сотрудниками грозной ЧК и по поддельным документам, удостоверяющим их личности, им удалось попасть в посольство Германии.

169

Уже на следующий вечер (14 июля) германский поверенный действительно предъявил Чичерину требование о размещении в Москве роты немецких солдат для охраны посольства, поэтому опасения дипломатов не были напрасными. Однако советское правительство отказалось удовлетворить это требование. К большому неудовольствию посольства Германии в Москве, в Берлине этот вопрос не получил энергичного освещения. Преемник Мирбаха Хельферих счел ситуацию далеко не обнадеживающей и, будучи совершенно напуганным, остался в Москве всего на несколько дней. Затем немцы вывели всю миссию с советской территории. (Примеч. авт.)

170

Аллен Уордвелл записал в своем дневнике 15 июня 1918 г., что в этот день посетил кабинет Радека, где ему показывали карты, иллюстрирующие ход Гражданской войны. Когда Радек на несколько минут вышел из кабинета, Уордвелл воспользовался случаем и расспросил присутствовавшего молодого советского офицера о ситуации в Екатеринбурге. Ответ был бесконечно прям: «Несомненно, мы его потеряем». (Примеч. авт.)

171

Отказ Советского Союза разрешить немцам ввести немецкую охрану в форме для их посольства побудил немцев оказать давление на Москву с целью высылки военных миссий союзников.

172

В качестве доказательства Ленин приводил суммы, якобы переданные Чешскому корпусу британскими и французскими представителями в России. Похоже, он либо не понял, либо намеренно скрыл тот факт, что чешские силы считались неотъемлемой частью французской армии. В свете этого факта не было ничего противоестественного в том, что корпус должен был получать финансовую поддержку из британских и французских источников. (Примеч. авт.)

173

Ленин В.И. ПСС. 5-е изд. М.: Политиздат, 1974. Т. 37. С. 13, 14.

174

Сотрудники консульства были освобождены на следующий день по ходатайству их шведского коллеги. Уордвеллу, который с тех пор с неустанной преданностью заботился о благополучии граждан союзников, удалось добиться немедленного освобождения некоторых женщин, однако прошло много недель, прежде чем все граждане союзников вновь обрели свободу. (Примеч. авт.)

175

В этом письме Чичерин просил Пула, возможно риторически, разъяснить намерения Великобритании: «Чего Великобритания хочет от нас?.. Уничтожения самого популярного правительства, когда-либо виденного миром?.. Контрреволюции?» (Примеч. авт.)

176

Ленин В.И. ПСС. 5-е изд. М.: Политиздат, 1974. Т. 37. С. 85. Между прочим, в этой речи Ленин еще раз упомянул о Соединенных Штатах, что показало либо его незнание американской действительности, либо полное ее игнорирование: «Возьмем Америку, самую свободную и цивилизованную. Там демократическая республика. И что же? Нагло господствует кучка не миллионеров, а миллиардеров, а весь народ – в рабстве и неволе. Если фабрики, заводы, банки и все богатства страны принадлежат капиталистам, а рядом с демократической республикой мы видим крепостное рабство миллионов трудящихся и беспросветную нищету, то спрашивается: где тут ваше хваленое равенство и братство?» (Примеч. авт.)

177

Имя террористки Фанни Каплан. Под именем Дора была известна в революционных кругах.

178

Спасение Ленина от смерти было почти чудом. Если бы пуля, попавшая ему в грудь, отклонилась хотя бы на долю дюйма от своего курса, смерть была бы неизбежна. Как бы то ни было, он выздоровел относительно быстро. (Примеч. авт.)

179

Легенда гласит, что толпа была взбудоражена сообщением о том, что убийца Урицкого укрылся в Английском клубе (заведении, которое не имело никакой связи с Англией, кроме названия). Советская версия заключалась в том, что Кроми, застрелив двоих, застрелился сам. По английской версии, его застрелили злоумышленники. Мне не удалось установить точные факты. Тело, по общему мнению варварски изуродованное, через два или три дня было изъято из ЧК голландскими и датскими представителями и похоронено с геройскими почестями по канонам англиканской церкви. (Примеч. авт.)

180

Позже Пул с восхищением вспоминал твердость и мужество Уордвелла. Хотя он и сожалел о событиях, вызвавших эту напряженность, Уордвелл настаивал на том, что теперь другие должны морально поддержать действия Кроми и встретить ситуацию с равным достоинством и мужеством. «Мы не должны делать ничего, – сказал Уордвелл, – что могло бы дискредитировать Кроми». (Примеч. авт.)

181

Пол Андерсон и другие оставшиеся члены YMCA были освобождены и покинули Россию вскоре после отъезда Уордвелла. (Примеч. авт.)

Content

Джордж Кеннан
Решение об интервенции. Советско-американские отношения, 1918—1920

Пролог

Глава 1 Русский Север

Глава 2 Осложнения в Мурманске

Глава 3 Сибирь в марте 1918 года

Глава 4 Первая высадка японцев

Глава 5 Призрак сотрудничества Советов и союзников

Возможность военного «сотрудничества»

Возможность интервенции по советскому приглашению

Глава 6 Чехословацкий легион

Глава 7 Робинс и Саммерс

Глава 8 Артур Баллард и Компаб

Акт I

Акт II

Глава 9 Отъезд Робинса

Глава 10 Ода Робинсу

Глава 11 Север в апреле и мае

Глава 12 Американцы и чешское восстание

Глава 13 Консул Пул и будущее чехов

Глава 14 Частные влияния американцев

Глава 15 Назревание сибирского вопроса

Глава 16 Решение по Мурманску и Архангельску

Глава 17 Решение по Сибири

Глава 18 Отправка американских войск в Россию

Сибирь

Мурманск и Архангельск

Глава 19 Июль и окончательный разрыв

Глава 20 Окончание отношений в Москве

Эпилог

Примечания