Тучкова Катержина

Ведуньи из Житковой

Ведуньи из Житковой: роман

Катержина Тучкова

Katerina Tuckova

ZITKOVSKE BOHYNE

Внутрь заглянуть трудно. Она встает на цыпочки, чтобы, прилепив носик к стеклу, увидеть то, что происходит поверх занавески, закрывающей нижнюю половину окна. Между пышными головками пеларгоний, которые обычно раскачиваются, высунувшись наружу, а сегодня по непонятным причинам заперты за стеклянными створками, темно. Хотя темно там почти всегда. Окна маленькие, свет просачивается сквозь них в дом только в ясный день.

Она поворачивается, чтобы взглянуть на крутую дорожку, ведущую к их дому. Сурмена тащится еле-еле, у нее и так с ногами плохо, а тут еще Якубек. Он тяжелый, она это знает — сама его с трудом поднимает.

Она опять оборачивается к окну. Ей кажется, что там видны ноги. Из-под печки выглядывают ноги, кусочек, от колен вниз, но да, это ноги, обутые в тяжелые черные сапоги.

— Я ноги вижу! Папа дома! — кричит она за спину Сурмене. — Все-таки дома!

— Погоди, отодвинься, — отстраняет ее Сурмена с Якубеком на руках, когда наконец поднимается к ней. Прикладывает к глазам ладонь и прижимается лицом к верхней части стекла.

— Ну да, там он. Паразит.

Она распрямляется, перекладывает Якубека на локоть и говорит:

— Ступай! — а когда девочка поворачивается, то слышит, как Сурмена бормочет себе под нос: — Пусть только еще меня о чем попросит, пьянь.

Сурмена, решительно шагая, проходит вдоль грубо оштукатуренной стены, она — следом, вплотную к ее юбке. Мокрая раскисшая земля хлюпает под ногами. Она пытается заскакивать в следы Сурмены, но не попадает. Скрипит калитка, она проскальзывает в нее. Оставляет калитку открытой, бежит рядом с Сурме-ной к двери дома, большой ранец на ее спине ерзает, над ним подпрыгивают две растрепанные косички, уже всего с одной ленточкой. У порога она останавливается и, вытаращив глаза, уронив подбородок, оборачивается к Сурмене. Возле двери стоит колода, но топора, всегда торчавшего из нее, на месте нет. Раздутые тела кошки и котят лежат там, наверное, уже несколько часов.

— Это Мицка, — говорит она удивленно, — это же наша Мицка. И котята. Она еще даже не успела их нам показать!

Кошачье тело раздулось, точно шар, кровавая дыра там, где была шея, кишит мухами. Тельца котят поместились бы в ладошку. Крохотные, круглые от скопившихся газов; если бы она наклонила ладонь, они бы выпали из нее и катились бы по откосу вниз, до самого Грозенкова.

— Алкаш, мерзавец, ну погоди у меня! — задыхается от гнева Сурмена, крепко хватает ее за плечо, отворачивает от этого кровавого зрелища и заталкивает в дверь, внутрь, в маленькую прихожую.

— Ботинки вытри, а то грязи нанесешь, — говорит Сурмена сердито, но это и так понятно, и она уже медленно шаркает ногами по половику и опять оборачивается поглядеть на то, что осталось от Мицки.

— Не смотри туда, плохие сны приснятся! — велит Сурмена, и Дора стремглав несется через прихожую. У двери в комнату она врезается в Сурмену. Бесконечная доля секунды, за которую она в полете последнего шага прошмыгивает между боком Сурмены и дверной рамой и заканчивает свой последний шажок с взглядом, прикованным к дощатому полу. У папиных ног лежит мама, ее юбка задралась на бедра, а вокруг, повсюду вокруг нее — лужа темной засохшей крови. Тишина. И они трое в дверях, точно статуи.

— Вооон! — внезапно пронзает ее, словно острие ножа, высокий Сурменин голос, она дергается, аж подпрыгивает, ударяется головой о косяк и бежит прочь, ноги заплетаются друг о дружку, чудо, что она не падает. За спиной раздается перепуганный плач Якубека и крик Сурмены, запнувшийся на одном слове: — Вооон! Вон! — И она бежит, бежит мимо Мицки и ее котят, бежит вдоль деревянного забора, проскакивает в калитку, бежит мимо дома, по дороге, размокшей от летнего дождя, бежит все дальше, вниз. Туда, где живет Сурмена. Там она останавливается, аккуратно открывает и закрывает калитку и неспешно, как всегда, идет к скамейке на узкой веранде. Садится и, устремив взгляд на холм напротив, ждет. Видит, как по дороге, по которой она только что бежала, ковыляет Сурмена, согнувшись под тяжестью Якубека, но быстро, очень быстро, раньше Дора ее такой никогда не видела. И вот уже до нее доносится плач Якубека и пыхтение Сурмены.

Сурмена грузно опускается на скамью и, положив одну руку на голову Якубека, а вторую — на Дорино плечо, утешает обоих.

— Это ничего, ничего, — говорит она.

Но она ей не верит. Это — вовсе не ничего, вот это вот.

Солнце уже село, и в горы крадется тьма. Дора сидит на лавочке; плач Якубека помаленьку утихает, разве что взбулькивает еще иногда в коротком, отрывистом всхлипе. Скоро Дора уже слышит лишь, как он мерно дышит сопливым носиком. Сурмена тоже успела перевести дух, однако рука, обнимающая Дорины плечики, охваченные лямками ранца, все еще дрожит. На лямках — большие красные светоотражатели, такие, как она хотела. Большие красные кружки, которые отражают свет, если на них посветить, такие же, как у детей снизу, из Грозенкова. За этим ранцем они с мамой ездили в самый Угерский Брод, и было это прошлым летом.

Над их домом на противоположном склоне уже темно, ночь выползла из-за холма медленным неудержимым потоком, словно кто-то разлил ее в той стороне, где Бойковице.

— Останетесь у меня, — говорит потом Сурмена.

И когда она устраивает их за печкой среди одеял и выделанных овечьих шкур, в тепле, которое разливается повсюду вокруг Доры, а после пареного мака — и внутри ее желудка, она успевает еще услышать:

— Ничего не бойся, вместе мы с этим справимся. Ты станешь моим анджелом. И тебе будет хорошо. Вот увидишь.

ЧАСТЬ I

СУРМЕНА

Она долго думала, будто все их несчастья начались с этого события. Да только началось все совсем не в тот момент, когда они стояли в дверях дома на Копрвазской пустоши и смотрели на тела родителей. Дора была не настолько глупа, чтобы по встревоженным лицам односельчан не понять, что началось это давно, во времена, до которых ее короткая память не доставала. Ее не обманули их опечаленные лица и замечания вроде: «Это был несчастный случай!» или: «Почему это приключилось именно с вами?!» Они не провели ее потому, что она и сама была частью этого целого, чувствовала его, дышала им. И как люди ни старались, время от времени просачивалось к ней то, что шепотком звучало за их с Сурменой спинами: все сходится, примерно это и должно было случиться. Именно это или, может, немного другое, но все равно какое-то подобное несчастье. Потому что ее мать тоже была ведуньей, а у ведуньи не бывает легкой судьбы.

С другой стороны, это явно перешло все границы, поняла Дора, услышав как-то, что ни одна из тех, что знала секреты ведовства, не гибла от топора уже больше трехсот лет.

«Тогда отчего же моя мать?» — спрашивала она всех вокруг, но ответа не получала. Никто не хотел говорить об этом. Стоило ей завести об этом речь, и каждый в ужасе отворачивался, словно она кощунствовала прямо перед святыми мощами. И Сурмена тоже молчала.

Так что ей оставалось только одно — загнать все глубоко внутрь себя. Спустя несколько месяцев это у нее получилось, и она захлопнула за случившимся дверь, твердо решив никогда, никогда больше к этому не возвращаться. Когда бы оно ни началось и чем бы ни закончилось.

Да и дел у нее хватало. Она должна была учиться становиться анджелом, и под натиском новых волнующих событий ее горе — медленно, постепенно — отступало. Она — и анджелом!

Прежде она о них только слышала. О добрых ангелах, которые приводят нуждающихся к ведуньям и при этом никогда не ошибаются. Но сама она никогда никого из них не видела, хотя многажды нарочно медлила на откосах, с которых можно было заглянуть во двор к Сурмене, Ирме или Катержине Годуликовой.

— Покажи мне своего анджела, тетушка! Он у тебя кто? — допытывалась она всякий раз, когда они с матерью заходили к Сурмене. Сурмена делала вид, будто и не слыхивала ни о каких ангелах, а Дорина мать Ирена смеялась.

— Я тоже ведунья, но разве ты хоть раз видела у меня кого-то такого? — спрашивала она. Да только ее мать была другой ведуньей, особенной. Она вообще редко занималась ведовством. Потому ангелы никого к ней и не водили.

И вот теперь тайна раскрылась, сама по себе, точно спелый стручок, и сразу отдала все свои плоды — Дора не просто узнала, кто такие ангелы ведуний, но и стала одним из них.

Мир вокруг полностью изменился. Не было больше длинных дней, похожих один на другой, не было минут скуки, в которые жизнь расплывалась зыбкими контурами. С тех пор как Дора сделалась ангелом, она никогда уже не сидела бесцельно на скамейке на крыльце горного хутора. Ее время стало составной частью времени множества людей, среди которых она играла важную роль. Она исполняла ее с гордостью, осознавая ответственность по отношению к таинственной традиции, тянувшейся из прошлого настолько давнего, что никто ни в Житковой, ни в Копаницах и вообразить себе его не мог. Все только кивали уважительно: «Ведовство — занятие древнее, ведуньи и анджелы были тут вечно».

Вечно, с незапамятных времен. Дора хорошо это знала, но вот чего она не подозревала, пока сама не стала ангелом, так это того, что ведуньи с их искусством — огромная редкость. Что в других местах их нет. Когда она была маленькая, она вообще думала, что быть ведуньей — это одна из форм существования, что, если коротко, женщины делятся на теток с почты или из конторы, на доярок и скотниц из сельхозкооператива — и на тех, что живут ведовством. Ей это казалось такой же обычной профессией, как и любая другая. Она даже не догадывалась, что где-то могло быть иначе.

Только когда она стала ангелом и узнала, из какой огромной дали приезжают люди к ведуньям за советом или лечением, она поняла, как редки эти женщины. С тем большим рвением она теперь занималась анджелским служением и тем старательнее соблюдала все то, что внушала ей Сурмена.

— Когда приезжает автобус, всегда стой рядом с остановкой, внимания к себе не привлекай, просто жди того, кто к тебе обратится. Если тебя спросят, как пройти к ведунье, спроси в ответ, как можно быть таким глупым, чтобы верить в ведуний. Дождись, что тебе скажут. Если человек растеряется, сопроводи его. Если будет держаться самоуверенно, тебе лучше отойти: от такого добра не жди. И будь осторожнее с парами. Помни, что людей зачастую приводит сюда горе, с которым они сражаются в одиночку, никаких свидетелей им не надо, — часто повторяла Сурмена.

Дора хорошо это запомнила. Она внимательно приглядывалась к пассажирам, которых выплевывали дневные автобусы из Брода, и при виде кого-то незнакомого попадалась ему на пути и ждала вопроса: «Девочка, скажи, пожалуйста, ты не знаешь, где тут живет ведунья?»

Люди эти были разные, обычные и не очень, почти всегда одинокие и озабоченные, но время от времени среди них попадались пары, от которых предостерегала ее Сурмена. Чаще всего это бывали мужчина и женщина, оба молодые и здоровые и вовсе не походившие на тех, кого что-то гнетет, — Дора точно бы про таких не сказала, что они нуждаются в помощи ведуньи. Одну такую пару она хорошо помнит до сих пор, хотя и встретила ее в самом начале своего анджелования.

Автобус уже давно уехал, а эта парочка все еще стояла на остановке, как раз так, как это делают чужаки, которые хотят обратиться к какой-нибудь ведунье, но не знают дороги к ней. Дора какое-то время рассматривала их — женщину, которая, что выглядело странно посреди рабочего дня, была одета как туристка и всякий раз резко выпрямлялась, когда мужчина, ее спутник, не поворачивая головы, обращался к ней, и мужчину в шляпе и длинном плаще, державшегося так, будто вообще не имел к ней отношения. Доре они показались подозрительными, и поэтому она захотела уйти, но не успела она развернуться, как заметила, что мужчина кивнул, а женщина по этому его знаку направилась прямо к ней.

— Девочка, скажи, пожалуйста, ты не знаешь, где тут живет ведунья? — окликнула ее женщина ласково.

Дора несколько мгновений переминалась с ноги на ногу, а потом неуверенно кивнула и показала на вершину горы Кикулы.

— Вон там наверху, в лесу, туда ведет синий указатель, по нему вы дойдете до креста, а оттуда видна одинокая хижина, там-то ведунья и живет.

Женщина горячо ее поблагодарила и, вытащив из кармана крону, втиснула ей в ладонь. Потом развернулась и энергично зашагала в указанном направлении. Мужчина, отстав на несколько метров, последовал за ней. Дора провожала их взглядом до тех пор, пока оба не скрылись за поворотом дороги, ведущей к подножию дикой карпатской горы.

Ей и сегодня интересно, переночевали ли тогда те двое в звериной кормушке посреди лесной чащи, где не было ничего, кроме обозначенной синим тропинки, которая вела из Грозенкова к распятию и потом исчезала, или все-таки успели вернуться в деревню. В любом случае последний автобус в Брод отходил в 16.15 и поспеть на него они явно не могли.

Однако не все приезжие выглядели так подозрительно. Наоборот, большинству из них действительно требовалось Сурменино ведовство. Скоро Дора уже научилась распознавать их с первого взгляда. Верным случаем бывала хмурая пожилая дама с сумкой, такая обыкновенно приезжала из-за детей. На молоденькую девушку, в растерянности стоящую у доски с автобусным расписанием, тоже можно было положиться, та приехала послушать о любви. А еще приезжали люди, выглядевшие больными. Всех их Дора с радостью провожала к Сурмене, потому что знала, что та им поможет и что скоро их лица засияют по-особенному — надеждой.

Дора сразу, еще на остановке, где ее просили отвести к ведунье, брала их за руку, а потом вела наверх, мимо кладбища, мимо Черной пустоши, лесом до перекрестка, откуда они уже могли видеть дом Сурмены в Бедовой. И при этом она анджеловала, в точности так, как учила ее Сурмена.

«Долго ехали?» — спрашивала Дора, прикидываясь, будто просто болтает, чтобы поддержать разговор.

«Устали с дороги? Сурмена заварит вам чай с травами, вам от него станет получше!»

«А почему вы такой грустный? Вас что-то мучит? Тело? Или душа?»

Невозможно и подсчитать, сколько раз они с Сурменой это отрабатывали — систему умных вопросов, их разброс по времени и небрежность, с какой они задавались. И вот так, словно бы от нечего делать, говорила с ними Дора весь длинный путь, что вел на вершину житковских пустошей. И чем выше они поднимались, тем живее и откровеннее становились приезжие; их долго подавляемые тревоги лились из них, иногда неспешно, иногда потоком, и у всех у них было чувство, что им вот-вот полегчает, что очень скоро они положат тяжкий камень своих страданий на порог дома, к ногам женщины, которая, говорят, помогает в любом несчастье. Во время этого подъема они рассказывали Доре — незнакомому чужому ребенку, что с минуты на минуту исчезнет из их жизни, — о своих терзаниях, и к концу путешествия, там, где тропинка разветвлялась надвое, уходя к двум пустошам, Ко-првазам и Бедовой, и где девочка с ними прощалась, она уже знала о них все. Ну а потом ей вполне хватало десяти минут, чтобы успеть через лесок добежать до задних дверей домика Сурмены раньше посетителя, обходящего луг по извилистой дорожке, и передать ей все, что узнала.

— Проходите-проходите, — приветствовала затем Сурмена гостя, открывавшего калитку в заборе, — проходите, не бойтесь, я вам помогу, и с той болью в спине, и с заварухой с теми проклятыми деньгами, вот ведь голова ваша дырявая, а? Да не важно, может, не так оно все и плохо, входите же, мы с вами вместе надумаем, как поправить дело!

Не было ни одного посетителя, который не проникся бы священным уважением к женщине, могущей при первом же взгляде на него перечислить все его невзгоды, хотя он еще и слова не успел вымолвить. Люди покорно заходили внутрь, в темную комнату, где время остановилось в середине прошлого века и где Сурмена споро ставила на плиту котелок для растапливания воска, а на стол — миску с холодной водой.

— Это то, что им больше всего помогает, — смеялась добродушно Сурмена после их ухода, когда Дора спрашивала, не обманывает ли она людей. — Если уж они решились прийти сюда, к незнакомой старухе, поверив из-за чьих-то пересудов, будто я в силах помочь, значит, они попали в серьезную передрягу. Возможно, я — их последняя надежда. Они идут сюда — и боятся, и сомневаются, но надежда подталкивает их. И, чтоб ты знала, чаще всего у этих людей страдает не тело, а душа. А таким лучше перестать мучиться бессмысленным вопросом, обладаю я способностью помочь им или нет… Знаешь, какое они чувствуют облегчение, когда прямо на пороге могут увериться в том, что у меня есть особая сила? И чего можно избежать с теми, кто у меня на глазах подыскивал бы слова, чтобы искренне рассказать о своих горестях? Говорят же, что вера лечит. А они верят, что я им помогу, и так оно потом и бывает. Понимаешь теперь? Это не обман, это разумная помощь.

Дора согласилась с этим без дальнейших вопросов, как и с Сурмениным приказом:

— Только не смей об этом ни с кем говорить. Никогда не смей рассказывать кому-то, кроме меня, то, что поведали тебе по дороге эти люди, и то, что они вообще с тобой говорили. Это тайна, которая должна остаться между нами, ясно?

Дора кивнула.

— Если бы это открылось, моя помощь бы не подействовала. Поняла?

Дора опять кивнула.

— А главное, старайся как можно быстрее забывать рассказы этих людей. Это ради тебя самой, иначе их муки скоро начнут терзать и тебя. Обещаешь?

И Дора пообещала, потому что в то время не существовало ничего, в чем бы она могла отказать Сурмене.

* * *

Сурмена забрала их, когда Доре было восемь, а Якубеку четыре. Она наверняка даже не подумала о том, чтобы они отправились к кому-то другому, это Дора знала твердо. Тогда Сурмена не была еще настолько стара, чтобы не справиться с ними, а ее большое сердце не позволило бы ей поступить иначе. Кроме того, своих детей у нее не было, и Дора до нынешнего дня уверена, что они с братом ей их заменили.

Тогда, когда они пришли к ней, в шестьдесят шестом, Сурмене едва сравнялось пятьдесят. Но было в ней что-то, что уже в то время делало ее старухой. Может, волосы, обвитые платком, который она носила вдобавок к национальному копаницкому наряду, хотя и не была никогда замужем, а может, сеть мелких морщинок, пересекающих в самых невероятных направлениях ее щеки, и особая манера держаться, за которой она пыталась спрятаться от самой себя. Она ходила скорчившись, со словно бы вдавленной грудной клеткой, да и походкой-то это назвать было трудно — скорее, нечто вроде воробьиного поскока… и все из-за той ноги, что при каждом шаге слегка подламывалась, так что казалось, будто Сурмена подпрыгивает. Она говорила, что это память о войне, когда она побежала прятаться в лес и упала до того неудачно, что даже не сумела себе помочь. Такая прославленная повсюду костоправка — и хромает, говорили потом люди. Но как бы ей удалось самой правильно дернуть свою вывихнутую ногу, дернуть и резко повернуть, чтобы сместившийся сустав встал на место? Она сделала, что могла, сжала ногу длинными прутьями и ждала — три дня и три ночи, одна в лесу, пока фронт не уйдет.

Позднее Дора несколько раз бывала свидетелем того, как Сурмена проводила такую операцию. Она вставала, расставив ноги, над раненым и в глубоком поклоне обнимала его бедро или голень, в зависимости от того, какой сустав вывихнулся, а щиколотку пациента зажимала под мышкой. Тянула изо всей силы, дергала и поворачивала ногу, больной кричал так, что Дора думала, будто он умирает, а потом внезапно успокаивался — сустав вставал на место. Однажды Дора спросила, где она этому научилась, и Сурмена как-то особенно усмехнулась давнему воспоминанию. Это было единственное, что она переняла не у своей матери, ведуньи Юстины Рухарки. Выучилась она благодаря грозенковскому могильщику и училась, можно сказать, прямо на людях. Мертвых людях. Из всех житковских ведуний могильщик выбрал именно ее, потому что жила она в доме одна, не считая младшей сестры Ирены. И как-то вечером он их ей и привез. Сурмена уже издалека услышала, как гремят в трех огромных ящиках, уложенных на тележку, кости, которые могильщик привез прямиком с кладбища и оставил в их комнате. Ему, дескать, подумалось, что на них она могла бы выучиться пониманию, как отдельные кости прилегают друг к дружке. Он вбил себе в голову, что это пригодится в их краях. Особенно когда им грозила война. Поначалу Сурмена была в ужасе. Три ящика простояли в комнате три дня. Закрытые, в том же виде, в каком сложил их могильщик, а они с Иреной спали на чердаке, чтобы не быть с костями в одном помещении. Да только могильщик приходил каждый вечер, чтобы посмотреть, как у нее продвигается дело, и на третий раз не выдержал, вскрыл ящики и сам стал вынимать выбеленные, лишь слегка измазанные глиной кости и пытаться прикладывать их одна к другой. Сначала, по словам Сурмены, она подумала, что упадет в обморок. Но потом не удержалась. Вырвала кости из неловких пальцев могильщика и принялась складывать их сама, используя все свои знания о человеческом теле. Она упорно стремилась вставлять одну кость в другую, связывала их проволокой из разрезанных ячей ограды и возилась с ними до тех пор, пока все они не совпали и у нее в комнате не очутились три красавца. Именно из-за этих троих, сказала Сурмена, она так никогда и не вышла замуж. Однако же благодаря скелетам слава о ней разнеслась еще дальше, так что вправлять кости люди к ней пошли и из Моравии, и из Словакии. Они шли к ней и после того, как стало известно, что сама она нормально ступить своей невыправленной ногой никогда уже не сможет.

Такой, согнутой и хромой, Дора помнила ее всегда. Но натуры Сурмены это все словно бы не касалось — к себе она была строга и неуступчива, никогда не чуралась никакой физической работы, даже той, которой ее недостаток мешал, и так же относилась и к другим. В том числе к ним, детям.

Сегодня Дора благодарна Сурмене за эту беспощадность, за то, что не пожалела ее тогда, не дала после той беды перевести дыхание. Сурмена вела себя так, будто ничего не случилось, и назавтра же погнала ее и на работу, и в школу. Разве что поджидала ее несколько первых дней с Якубеком на руках после занятий, чтобы сразу отвести в Бедовую, как будто догадавшись, что вокруг девочки станет кружить стая любопытных, которые не постыдятся донимать ее вопросами или — хуже того — жалеть. Это была единственная уступка: так Сурмена хотела облегчить тяжкие недели сразу после события, изменившего — резко и внезапно — всю жизнь Доры.

ДОРА ИДЕСОВА

— Слушай, эта твоя Сурмена, — обернулась к ней однажды во время обеда коллега Ленка Павликова, — ты списки-то смотрела?

Дора покачала головой. Она не знала, зачем ей это. Списки приспешников режима тревожили страну уже давно, но она не понимала, почему сейчас, спустя почти девять лет после революции, они должны были тревожить и ее.

— Не знаю, как это может быть связано с твоим исследованием… Но я заметила, что она там есть. Только имя. Парой строчек выше моего дяди, так что не обратить внимания я не могла. И решила, что тебя это может заинтересовать.

У Доры заколотилось сердце. Сурмена в списках? Господи, почему?

Охваченная смущением, она поднялась вверх на два этажа и заперлась в своем кабинете.

До этой минуты ей казалось, что она перебрала все. Что не упустила ни единого источника, ни единого материала. Что за годы, посвященные раскрытию судьбы Сурмены и в конечном счете судьбы остальных ведуний, она ничего не пропустила, ничего не проглядела.

Это стоило ей неимоверного труда. Она провела десятки часов в пыльных архивах, протопала десятки километров по белокарпатским тропам, сгибаясь под рюкзаком, где, помимо подарков для старожилов, лежал тяжелый магнитофон со змеиным клубком шнура от микрофона, в который вдобавок еще и отказывались говорить. Она провела месяцы и годы, собирая все то, что ее теперь окружает: старательно каталогизированное, сфотографированное, скопированное, рассортированное по толстым регистраторам и папкам, описанное и расставленное по стеллажам вдоль стен ее кабинета. Она каждый день входит сюда, как в храм. Благоговейно оглядывает стены, потому что вдоль них тянется несколько металлических стеллажей, где хранится все. Все, что, как она до сих пор полагала, можно было отыскать.

Но, кажется, она ошибалась…

Дора взволнованно шагала по тесному кабинету. Она отказывалась верить этому известию. Может, Ленка Павликова ошиблась? Перепутала? Как Сурмена могла попасть в списки? Наконец она села к компьютеру и на страницах городской библиотеки заказала для сегодняшней работы номер газеты Цибулки со списками[1]. Ближе к вечеру, перед уходом с работы, она их проверит.

Однако до тех пор оставалось еще несколько часов, и мысль о том, как медленно они будут тянуться, мучила ее. Она попыталась было вернуться к делам, которыми занималась утром, и хотя бы закончить начатое, но ей это не удалось. Она ошибалась, не могла сосредоточиться. В конце концов Дора осознала, что просто сидит за своим рабочим столом, сложив руки на коленях и переводя взгляд с экрана компьютера на книги и папки на стеллажах, — и только. В общем, день был полностью потерян. Она со вздохом протянула руку к книге, на корешок которой только что бездумно смотрела. Это был том в черном тканевом переплете с золотыми буквами на обложке: ЖИТКОВСКИЕ ВЕДУНЬИ. И под ними — ее имя. Первый итог многолетних усилий. Ей хотелось, чтобы после них остался какой-то след. Это — ее дипломная работа.

Сегодня она бы в ней кое-что изменила. Но тем, что ее в конце восьмидесятых пустили сюда, в сумрачные коридоры и тесные кабинеты Института этнографии, она обязана именно своему диплому. Как раз благодаря ему просьбу Доры удовлетворили и вместо того, чтобы отправить в какой-нибудь провинциальный музей, разрешили остаться в Брно, в Институте этнографии и фольклористики Академии наук и, главное, — неподалеку от Якубека. Ее оставили здесь даже потом, после революции, когда сотрясались сами основы института. Наверное, оттого, что и она сама, и предмет ее исследования были настолько малоконфликтными, а ее нрав — настолько не напористым, что в мелком море чешской этнологии она не могла угрожать ни единому вышестоящему креслу — ни бывшему, ни теперешнему. С индексом цитирования и с количеством публикаций и докладов на конференциях все как надо, карьерные амбиции нулевые, погружена в свою собственную специфическую проблематику, не совпадающую с руслом заманчивых тем, за которыми гоняются самые неистовые, то есть находится ровно там, где прочие и хотят ее видеть: вне поля битвы. Запершись в кабинете, который с годами совершенно не меняется, она делает свое дело. Пишет. Новую работу, где воплотит то, что не могла воплотить в дипломе.

Да только теперь с этим покончено, и ей придется остановиться. Она не сможет продолжать, пока не узнает, что скрывается в недрах архива министерства внутренних дел, где хранятся сведения о тех, кто сотрудничал с госбезопасностью. О стукачах и доносчиках, шпиках и предателях. Дора почувствовала головокружение, когда в тот вечер и впрямь нашла среди них в библиотеке имя Сурмены. Она закрыла список Цибулки и долго еще сидела, не двигаясь, неспособная встать и уйти. Это невероятное, невозможное открытие ошеломило ее. Уснула она в ту ночь лишь под утро.

Просьбу сообщить ей о ходе люстрации она отправила в министерство на другой же день. Сурменова Терезия (1910–1979), проживавшая на пустоши Бедовая, Житковая, номер дома 28, район Угерске Градиште. Этому предшествовало несколько телефонных звонков, а венчала запрос выписка из муниципального архива Житковой, официально подтверждавшая родство Доры и Сурмены.

«Разъяснение вы получите в течение трех месяцев», — сообщили ей, когда спустя несколько дней Дора решила проверить, добрались ли до министерства ее запрос и приложенные к нему документы.

С той поры ей оставалось только ждать. Ждать, терпеливо, день за днем, неделя за неделей, целых три месяца.

В ожидании ответа она снова перебирала материалы, накопленные ею за эти годы, проверяя собственные исследования и промежуточные выводы. И мысленно спускалась вниз по цепочке событий, которые затрагивали жизни ведуний и, имея исток в далеком прошлом, разлились теперь дельтой судеб многих людей, большинство которых Дора знала. А еще она вспоминала. Она умеет делать это так, что события происходят словно бы прямо у нее перед глазами, надо только закрыть их и освободиться от всего, что окружает, — и вот она уже там. В краю ведуний, в Житковой, в доме, вместе с Якубеком или с Сурменой… Наверное, только с помощью этих мысленных образов, которые являются по первому ее зову, она и пережила все те долгие годы, что провели они в разлуке, разбросанные по разным углам Моравии, — каждый по отдельности, каждый в одиночестве. В интернате и позже, в Брно, она бы без них спятила. Вот и теперь эти образы придают ей сил. И они становятся ярче и выразительнее, когда Дора узнаёт нечто, пополняющее собой раздробленную мозаику истории житковского рода ведуний, и не важно, окажется ли это осколком судеб тех, кто был осужден за ведовство, или тех, которым всего несколько десятилетий назад выносил приговоры суд в Угерском Градиште. Благодаря отысканным ею документам Дора знала их так же близко, как Сурмену. Хотя — знала ли?

С того момента, когда подтвердилось, что Сурмена была как-то связана с госбезопасностью, Дору одолевали сомнения. Затем к ним прибавилась нервозность, которая все возрастала — по мере приближения конца трехмесячного ожидания. Она хотела узнать результат, но одновременно боялась его, и страх боролся в ней с нетерпеливым желанием.

Наконец она не выдержала и в последний день третьего месяца сама позвонила в архив.

— Процесс люстрации пока не завершен, вы в списке, — равнодушно ответила чиновница.

Дора была ошеломлена. То есть как это — для нее нет пока никаких вестей? Может, дело Сурмены потерялось? Или его не хотят выдавать? Она паниковала, дни один за другим соединялись в цепь, а внутри Доры крепло ощущение, что от напряжения она вот-вот взорвется.

Это продолжалось вплоть до того утра, когда тишину ее кабинета прорезал телефонный звонок.

— Мы приготовили для вас материалы. Сурменова Терезия, тысяча девятьсот десять — семьдесят девять. Не сотрудничала; она — лицо, за которым велось наблюдение. Когда вы приедете? — сдержанно поинтересовался голос на другом конце провода.

АРХИВ: ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Большая розовая папка формата А4 была надписана ее именем. СУРМЕНОВА ТЕРЕЗИЯ. Она лежала на новой, еще поблескивавшей лаком крышке стола в кабинете пардубицкого архива ГБ, куда Дора отправилась спустя несколько недель, сразу после того, как ее известили письмом, что дело лица, прошедшего люстрацию, было отправлено в отделение в Парду-бицах.

Папка оказалась неожиданно объемной, на глазок Дора оценила ее толщину в семь-восемь сантиметров. Было ясно, что на изучение уйдут часы. Дора раскрыла папку. Пальцы бегло пролистывали машинописные страницы анкет и каких-то документов, газетные вырезки и от руки написанные справки.

Дора обреченно сглотнула. Как ни была она счастлива от того, что Сурмена не оказалась информатором ГБ, она все же опасалась, что ее судьба предстанет перед ней в совершенно неожиданном свете. Или что снова проснется боль, таившаяся в ней с тех самых пор, как их так грубо оторвали друг от друга.

Дора с трепетом взялась за захватанную папку и достала оттуда ветхий листок папиросной бумаги, обозначенный цифрой один.

1

Районное отделение Общественной безопасности г. Угерский Брод

Исх. №: ЧВС ОБ-3814/01 — 1953

В совет Местного национального комитета Житковая

Тема: СУРМЕНОВА, Терезия —

Запрос характеристики

Просим дать характеристику на Терезию Сурменову, 24.7.1910 г. р., проживающую по адресу Житковая 28, с указанием ее классового происхождения, образа мыслей и занятий во время войны, политической принадлежности, прежней и в настоящее время, а также ее участия в общественной жизни, отношения к нар. — дем. строю и труду, семейного положения и личных качеств.

Характеристику в двух экземплярах просим в течение 8 дней отправить в местное отделение ОБ.

Слава труду!

Начальник: Дворжак

17.9.1953 г.

2

Совет Местного национального комитета Житковая

Исх. № ЧВС ОБ-3814/01 — 1953

В районное отделение Общественной безопасности г. Угерский Брод

Тема: СУРМЕНОВА, Терезия — Характеристика

Терезия Сурменова, 24.7.1910 г. р., незамужняя, из семьи малоземельных крестьян, единоличница до войны и в настоящее время, беспартийная. Ее отношение к нар. — дем. строю нельзя считать положительным, как и ее отношение к коллективн. труду в сельскохозяйственном кооперативе, в который она со своим полем площадью 1,6 га отказывается вступить. Участия в общественной жизни не принимает, тем не менее нельзя назвать ее бездеятельной, так как она контактирует со многими гражданами, которые обращаются к ней из-за ее якобы целительских способностей, чем она занималась как во время войны, так и в настоящее время. Эту ее деятельность местные товарищи осуждают, так как речь идет об обмане наших доверчивых и непередовых чехословацких сограждан. Ввиду этого мы обязаны доложить, что ее личные качества отрицательные, поскольку она систематически обогащается за счет общества путем извлечения доходов из вышеуказанной целительской деятельности, связанной также с незаконной торговлей травами.

Личную жизнь она ведет беспорядочную. Так, известно, что она встречалась с Яном Рухаром, 17.1.1884 г. р., проживающим по адресу Житко-вая 98, который приходился двоюродным братом ее матери, и от этого незарегистрированного союза родились двое детей, умерших вскоре после рождения (в 1939 и 1942 г.). План по госзаготовкам выполняет.

Слава труду!

Секретарь МНК: Липтак

25.9.1953 г.

Ошеломленная, Дора отложила листок.

Сурмена никогда не упоминала, что у нее были дети. Она и об их могилах не заботилась, хотя они втроем регулярно ходили на кладбище ухаживать за могилами родственников. Дети? От Рухара?

Дора еще раз недоверчиво перечитала документ, перед тем как повернуть его обратной стороной и переложить в левую часть папки; она твердо решила расспросить обо всем этом Багларку, когда в следующий раз поедет в Житковую. Возможно, та знает больше.

Хотя заинтересовались Сурменой вовсе не из-за внебрачных детей. Дело явно было в ее ведовстве. Дора торопливо схватила следующий документ. Это оказался еще один запрос государственной безопасности из Угерского Брода: теперь требовались подробности о ее деятельности.

Перечислите граждан, которые посещают Сурмену, если вам знакомы их имена, и сообщите, в каких целях им требовалась ее деятельность…

Судя по бумагам, одна за другой выныривавших перед ней, секретарь Липтак не заставлял органы томиться в ожидании. Спустя неделю в Брод отправилось донесение (на нескольких страницах) о деятельности Сурмены, а в течение следующих недель туда же отбыли затребованные дополнения и пояснения и, чуть позже, копии протоколов заседаний. Этим безобразиям нужно положить конец! — гласили они. Подобная деятельность пятнает лицо села! Поставим заслон незаконному предпринимательству! — рьяно выражали свой протест против реакционного поведения гражданки Сурменовой члены МНК.

В конце следующего года Сурмену впервые вызвали в полицейский участок.

Ничего.

Естественно. Что они могли ей предъявить?

Дора удовлетворенно отложила документ о прекращении расследования.

Под ним обнаружилась связка писем, обернутая прозрачной пленкой. Она аккуратно вытащила пожелтевшие листки; некоторые из них оказались расправленными упаковками от сахара или муки. Внутреннюю, чистую сторону покрывали мелкие буквы, выведенные словно бы детской рукой.

Сплетни, выдумки, клевета. Дора, не веря своим глазам, перелистывала их.

Травит домашних животных из-за враждебного отношения к соседям. Готовит одуряющие напитки, чтобы тот, кто их выпил, утратил собственную волю. Подрывает мораль сельской молодежи. Эти письма написала Рухарова. Дора подумала, что она, верно, рехнулась от ревности, коли сочиняла такие откровенно бессмысленные доносы. Но среди нелепостей, раскиданных по кривым строчкам, попадались иногда и кое-какие важные сведения. Кто навещал Сурмену. Чего от нее хотел. Что ей за это дал.

Неужели она стояла возле дорожки, ведущей от Бедовой, и расспрашивала побывавших у Сурмены людей, о чем они с ней тайком говорили, — а те, ощущая безграничное облегчение, беззаботно все выбалтывали?

Дора брезгливо запихнула все это безобразие назад. И принялась раздраженно просматривать несколько следующих документов из житковского комитета — пока ее взгляд не упал на письмо, адресованное прокуратуре Угерского Градиште.

23

Районный национальный комитет, отдел здравоохранения, Угерский Брод Исх. №: Здрав. 277/1955

В областную прокуратуру г. Угерске Градиште

Тема: Запрос на проведение расследования незаконной врачебной деятельности

Сурменовой Терезии

Отдел здравоохранения Районного национального комитета в Угерском Броде был проинформирован о том, что гражданка СУРМЕНОВА ТЕРЕЗИЯ из Житковой за плату занимается неквалифицированной врачебной практикой. В последнее время, по сообщениям пациентов и по нашим собственным наблюдениям, стало известно о нескольких случаях «выправления» вывихнутых конечностей. Существует опасность, что подобное непрофессиональное вмешательство или непрофессиональный совет вышеназванной навредит больным. Обоснованные опасения вызывают следующие случаи:

УБЕГЛИКОВА ЯНА, 27.6.1953 г. р., дочь грузчика, Злехов 43 — вывих тазобедренного сустава.

ЧЕРНОХОВА ЯРМИЛА, 19.11.1954 г. р., дочь кузовщика, Полеховице 12 — вывих тазобедренного сустава.

ТОУЖИМСКА РЕНАТА, 3.12.1950 г. р., дочь учителя, Стражнице 86 — вывих запястья.

Во всех указанных случаях было начато надлежащее профессиональное лечение. Однако родители не являлись на контрольное обследование, а вместо этого, как было установлено позднее, посещали вышеназванную Сурменову, которая производила с детьми некие манипуляции, причем за денежное вознаграждение. Причиненный вред заключался в том, что она убеждала родителей в успешности своего вмешательства и тем препятствовала соблюдению рекомендаций профессиональных врачей. В результате из-за отложенного лечения оно продлится вдвое дольше и обойдется государству дороже.

Предлагаю районной прокуратуре провести расследование деятельности гражданки Сурменовой и сделать ее дальнейшие попытки заниматься целительством невозможными. Это необходимо в том числе потому, что всем гражданам нашей нар. — дем. республики в соответствующих государственных учреждениях здравоохранения бесплатно оказывается высококвалифицированная медицинская помощь, и больные не должны обращаться к дилетантам, платя им непомерные денежные суммы.

Заведующий отд. здрав, совета РНК: д-р медицины К. Лешны

27.4.1955 г.

24

Областная прокуратура г. Угерске Градиште

Исх. №: Здрав. 277/1955

В районное отделение Общественной безопасности г. Угерский Брод

Тема: Суоменова Терезия — незаконное осуществление врачебной деятельности —

расследование

Направляем вам сообщение отдела здравоохранения РНК в г. Угерский Брод с запросом на проведение расследования. Предлагаем заняться выяснением существенных обстоятельств дела для оценки того, содержат ли действия вышеназванной признаки состав преступления в соответствии с § 221/1 либо § 222/1 УК.

Рапорт о результатах расследования направить в местную прокуратуру в течение одного месяца после получения настоящего запроса.

Руководитель областной прокуратуры: д-р права Маняк

9.5.1955 г.

25

Районное отделение Общественной безопасности г. Угерский Брод Исх. №: Здрав. 277/1955 В областную прокуратуру г. Угерске Градиште

Тема: Незаконное осуществление врачебной деятельности Т, Сурменовой — рапорт

В ответ на запрос от 9.5.1955 г. доводим до вашего сведения следующее: В отношении случаев, о которых сообщает ОЗ РНК УГ, в ходе расследования было выяснено, что мать УБЕГЛИКОВОЙ ЯНЫ, Иржина Убегликова, 12.2.1930 г. р., проживающая по адресу Злехов 43, Сурменову никогда не посещала. О вывихнутом тазобедренном суставе своей дочери заявляет, что он не поврежден, что подтверждает походка дочери, которая (к настоящему моменту двухлетняя) ходит соответственно своему возрасту. На вопрос, почему после того, как был поставлен первоначальный диагноз, она больше не обращалась к лечащему врачу в г. Угерске Градиште, ответила, что вправила тазобедренный сустав ребенку сама, в связи с чем не считала это необходимым.

Также Чернохова Ярмила, 12.3.1929 г. р., проживающая по адресу Полеховице 12, мать ЧЕРНОХОВОЙ ЯРМИЛЫ младшей, отрицает визиты к Сурменовой, утверждая, что с ее дочерью все в порядке.

Мать ТОУЖИМСКОЙ РЕНАТЫ, Тоужимска Людмила, 13.2.1925 г. р., проживающая по адресу Стражнице 86, у дочери которой был диагностирован вывих запястья, явившись по нашему вызову для дани объяснений, сообщила следующее:

«Я была в районной поликлинике в Угерском Градиште у доктора Гржиба на другой день после того, как дочь получила травму, потому что она всю ночь плакала и ручка у нее распухла, но он сказал мне, что травма у ребенка незначительная, и без оказания помощи отправил нас домой. Поскольку ребенок продолжал плакать, на третий день я обратилась к Сурменовой, о которой мне говорили, что она замечательная целительница. Та проделала с рукой ребенка какие-то действия, чем-то ее смазала и перевязала, и дочери полегчало настолько, что она перестала плакать. В таком виде мы продержали ее руку неделю, только один раз сменили повязку и наложили мазь, которую нам приготовила Сурменова, и рука у ребенка зажила. Сейчас она сгибается нормально». На вопрос, потребовала ли Сурменова какую-либо плату, Тоужимска ответила отрицательно, однако признала, что принесла ей в подарок яйца и сало. Мы направили Тоужимскую с дочерью на консультацию в ортопедическое отделение местного учреждения здравоохранения к главврачу д-ру медицины Дуфеку, который после осмотра сообщил:

«Судя по всему, у ребенка было простое растяжение левого запястья. Вследствие несерьезности травмы спустя несколько дней боль должна была сама собой прекратиться, а функции запястья восстановиться. Именно из этого и исходил, очевидно, лечащий врач, которому наложение повязки показалось излишним. То, что через какое-то время состояние нормализовалось, доказывает правильность подобного подхода лечащего врача. Полагаю, что стабилизация наступила сама собой; она произошла бы и без манипуляций, совершенных Сурменовой».

Д-р медицины Дуфек далее настоятельно потребовал пресечь деятельность Сурменовой, которая своим непрофессиональным вмешательством вводит в заблуждение общественность и осложняет работу квалифицированным врачам.

Дознание проводили также по месту жительства подозреваемой оперативные работники надпоручик Варжейка и поручик Кладка. Следственные действия были начаты 19.5.1955 г. в 9.15 в местном национальном комитете Житковой. Присутствовали председатель тов. Лоубал и секретарь тов. Липтак.

Деятельность Сурменовой они охарактеризовали как нелегальную и мошенническую, обкрадывающую народно-демократическое государство путем расхищения общественного имущества, находящегося в ведении Лесного управления г. Угер-ский Брод (подозреваемая незаконно использует национальные природные ресурсы), а также путем лечения доверчивых граждан за плату. На просьбу привести конкретные примеры тов. Липтак и тов. Лоубал ответили, что такие им неизвестны, но указали на тов. Рухарову и тов. Годоушкову, каковые гражданки пожилого возраста, близкие соседки Сурменовой, наверняка будут в курсе.

В доме по адресу Житковая 98 мы застали тов. Рухара, чьи показания не подтвердили заявление председателя и секретаря МНК. Рухар сообщил лишь, что к Сурменовой ходит ряд лиц, с которыми он не знаком. О лечении и взимаемой ею плате он ничего не знает. Показания тов. Годоушковой, проживающей по адресу Житковая 46, также не подкрепили слова вышеупомянутых. Опрошенная, однако, утверждала, что подозреваемая умеет лечить скот, предотвращать грозу и провидеть будущее. Показания Годоушковой недостоверны, опрошенная является глубоко верующей старой женщиной, разделяющей фантастические предрассудки, без правильных взглядов на современную жизнь в социалистической республике.

В 12.45 была предпринята попытка допросить подозреваемую, но ее не было дома, и до 16 часов она не вернулась. Расследование было приостановлено.

25.5.1955 г. была сделана новая попытка застать подозреваемую, которая на этот раз оказалась дома. На вопрос, знает ли она вышеназванных детей, ею был дан отрицательный ответ. На вопрос, занимается ли она незаконной врачебной деятельностью, ответила, что не занимается, но если может посоветовать, то советует. В качестве конкретного примера она привела совет полоскать горло сливовицей, если оно болит. Тот факт, что к ней ходят лечиться незнакомые люди, отрицала. То, что она берет за свою деятельность плату, отрицала. Что расхищает национальные лесные богатства, отрицала. В доме, имеющем одну комнату и переднюю, обнаружено большое количество сушеных трав, а в остальном ничего особенного. Подозреваемая предупреждена о возможных последствиях незаконной деятельности.

Следственные действия завершены 25.5.1955 г. в 16.53.

Расходы составили: 202 кроны.

Заключение: После проведенного расследования возникает небезосновательное подозрение, что Сурменова занимается незаконной врачебной деятельностью, хотя и отрицает это. То, в каком объеме она оказывает свои услуги, как и размер денежного вознаграждения, которое она за них взимает, однако, сотрудникам в форме выяснить не удалось. В связи с характером поставленной задачи они считают, что деятельность Сурменовой требует более тщательной проверки, которая может привести к успеху, только если она будет негласной. Об этом было проинформировано окружное отделение Государственной безопасности г. Угерске Градиште, куда были направлены результаты расследования. Дело принял референт Шванц, III отд., который ранее уже расследовал действия подозреваемой и к которому мы рекомендуем обращаться в дальнейшем.

Начальник: Рудимски

29.5.1955 г.

Дойдя до упоминания о полоскании сливовицей, Дора про себя рассмеялась. Но когда в следующих документах она прочитала, что дело Сурмены передали в ведение ГБ, ей стало не до смеха. С середины 1955 года Сурмена была под наблюдением как лицо, враждебное государству.

В быстром беге дней возникли потом десятки суровых официальных бумаг.

О передаче дела в III отдел ГБ Угерского Градиште референту Шванцу. Об утверждении хода расследования. О поручении ведения дознания поручику Кладке, который провел первый его этап на месте и потому был знаком с ситуацией. О его зачислении оперативным работником в штат ГБ г. Угерске Градиште и присвоении ему оперативного псевдонима ГАДАЛКА… И так далее.

Повысили ретивого, подумала Дора, аккуратно собрала разложенные на столе документы, вернула их в папку и принялась за очередное донесение.

42

В районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел реф. Шванц, в собственные руки Составил: Оперативный псевдоним/

Папка: ГАДАЛКА /15701

Вид сотрудничества: оперативный работник

Контролирующий отдел ГБ: Угерске Градиште

Рапорт о проверке Сурменовой Терезии

Ввиду того, что прежнее расследование в отношении разрабатываемого лица не принесло результата вследствие явного нежелания опрашиваемых граждан беседовать с органами ГБ, было необходимо провести проверку тайно. Согласно приказу, мы с подпоручиком Новотной 18.9.1955 г. направились в селение Житная, легендой был турпоход. Подпоручик Новотная имела задание вступить в контакт с Сурменовой под предлогом просьбы о помощи и выяснить таким образом характер ее деятельности, в то время как я контактировал с местными гражданами с целью получения дополнительных сведений.

Установлено, что по месту жительства о Сурменовой отзываются положительно, она ведет размеренную жизнь. С 1944 г., когда закончилась ее связь с Яном Рухаром (проживающим в доме неподалеку, у подножья холма, на пустоши Черная вместе со своей законной женой), она живет одна. Ее родители умерли до войны, общается она только с младшей сестрой Иреной, со старшими родственниками отношения не поддерживает. Из дома Сурменова, как говорят, отлучается редко — раз в неделю ходит в костел и делает покупки в Старом Грозен-кове. Она глубоко верующая, а из случайных разговоров в местном заведении общественного питания выяснилось, что она и в остальном ведет себя реакционно (не доверяет врачам, служащим и органам власти, живет в одном помещении, куда зимой приводит и скотину), включая враждебное отношение к социалистическому строю.

На вопрос, имеет ли она какие-либо контакты с общественностью, было сказано, что много, но все по месту жительства (о связях с заграницей согражданам неизвестно). Опрошенные рассказали о многочисленных посетителях Сурменовой. Работник местного заведения общественного питания «У новой школы» сообщил, что они часто узнают у него дорогу, а иногда заходят после того, как побывали у Сурменовой. С его слов, это главным образом женщины, интересующиеся своим будущим, или граждане, которые обращаются за помощью для излечения от болезни.

Отношение к ней у опрошенных сограждан уважительное. Присутствовавший гражданин показал, что его отца она вылечила от туберкулеза, далее было сообщено об одной женщине, имя и место жительства неизвестно, которая часто приходила к ней и была излечена от падучей. Также сообщено, что Сурменова помогает посредством трав от разной «порчи» и умеет лечить переломы, но что касается предсказаний будущего, то в этой области большого опыта у нее нет, за этим лучше обращаться к так наз. Волосатой или к так наз. Леоноре, а от краж лучше всех поможет так наз. Краснячка из Гудаков. На вопрос о плате за такие услуги граждане отвечали «кто сколько даст», больше они ничего не знали.

Расследование в нижних концах Житковой по адресам Копрвазы 17 и Ровная 44 подтвердило вышесказанное. На вопрос, вылечит ли Сурменова язву, было отвечено, что вылечит, стоит только зайти к ней. Нам была предложена помощь дочери владельца дома № 44, которая знает дорогу, и домовладелец намекнул, чтобы мы взяли ее с собой, потому что Сурменова может ей за это что-нибудь дать.

Непосредственное расследование по месту жительства Сурменовой показало, что она живет очень скромно. К незнакомому посетителю отнеслась с недоверием, о приеме ее пришлось просить. Согласилась она только после подробного описания недомоганий — подпоручик Новотная пожаловалась на бессонницу и головную боль. В итоге Сурменова принялась растапливать на плите воск, который затем, под невнятное бормотание, влила в миску с водой. После этого Сурменова долго притворялась, будто что-то в нем видит. Она велела подпоручику Новотной снять блузку и водила ей рукой по позвоночнику, а потом прощупывала шею. В конце концов она рассердилась и предложила подпоручику Новотной уйти. На прощание она сказала, что если бы та ей не лгала, она бы ей помогла, но не от головной боли, а от бесплодия. На вопрос, должна ли ей что-то подпоручик Новотная, Сурменова ответила, что «все равно ничего бы от нее не взяла».

Следственные действия завершены 18.9.1955 г. в 16.40.

Расходы составили 148 крон.

Заключение: расследование показало, что подозреваемое лицо незаконно оказывает врачебные услуги, за которые берет неустановленное денежное вознаграждение. Было доказано, что Сурменова занимается мошеннической деятельностью, злоупотребляя невежественностью местных и приезжих граждан. Ее действия опасны не только для этих доверчивых граждан, но и для всего общества в целом, так как Сурменова своим негативным отношением к социалистическому строю при ее заметном влиянии на клиентскую сеть подрывает устои нашей социалистической республики. Однако ввиду недостатка доказательств и свидетелей, готовых давать показания, обосновать наличие состава преступления, предусмотренного § 221/1 УК, и предъявить обвинение не представляется возможным. Рекомендую продолжать наблюдение за Сурменовой, так как считаю, что своими действиями она со временем непременно даст основания для уголовного преследования.

Примечание: Рекомендую вывести подпоручика Новотную из операции, так как она показала себя непригодной к такого рода полевой работе (нервный срыв после ухода от подозреваемой).

Скотина, подумала Дора, дочитав рапорт Гадалки, и продолжила в раздражении пролистывать документы.

Из них сразу же стало ясно, что его предложение о надзоре было полностью одобрено — одна за другой следовали сводки, составляемые регулярно, раз в месяц. С Сурмены не спускали глаз. Выжидали, когда она допустит ошибку. Силки были расставлены, они охватывали ее дом, и веревка от них вилась вниз по Житковой, еще дальше, по дороге к автобусной остановке, а от нее — прямиком в Градиште. Оставалось лишь терпеливо ждать, чтобы потом резко дернуть.

Между тем в глазу бури шла их с Сурменой общая жизнь.

54

Совет Местного национального комитета Житковая Исх. №: 7-Нс 103/66 В районный суд г. Угерске Градиште

Тема: Личное и имущественное положение

Терезии Суоменовой — в связи с делом несовершеннолетних Доры и Якуба Идее Терезия Сурменова находится в близком родстве с несовершеннолетней Дорой Идесовой, 30.10.1958 г. р., и несовершеннолетним Якубом Идесом, 16.2.1961 г. р., обоим детям она доводится теткой, являясь сестрой их матери, умершей Ирены Идесовой, урожд. Сурменовой. Известно, что взаимоотношения между ними хорошие. Несовершеннолетняя Дора и несовершеннолетний Якуб находятся в настоящее время на ее попечении, причем Дора Идесова ежедневно посещает общеобразовательную школу в Старом Грозенкове, а Якуб Идее находится дома с Сурменовой, которая получает пенсию по инвалидности. Известно (и нетрудно заметить также глазами неспециалиста), что Якуб Идее психически и физически недостаточно развит. По всей вероятности, он будет неспособен начать обязательное школьное обучение и ему и в дальнейшем потребуется постоянная забота. Такую заботу Сурменова в состоянии ему обеспечить.

В то же время очевидно, что ввиду равнодушного отношения к социалистическому устройству нашей Чехословацкой Республики Сурменова не будет считать необходимым обеспечивать в полной мере прогрессивное воспитание вверенных ей детей. Здесь мог бы помочь регулярный контроль со стороны социальных органов, которые будут наблюдать за их развитием.

Касательно имущественного положения Т. Сурменовой следует сказать, что она получает пенсию по инвалидности в размере 740 крон, владеет 2 головами скота, а также обрабатывает часть земельного участка площадью 1,6 га. Кроме того, известно, что она занимается целительской деятельностью, от которой, как считается, получает высокие доходы. Таким образом, ее способность обеспечить жизненные потребности племянницы и племянника опасений не вызывает.

О целительской деятельности Сурменовой мы уже информировали окружные правоохранительные органы охраны, которые расследовали эту ее деятельность, однако нам было сообщено, что расследование было прекращено за недостатком доказательств. В таком случае мы не видим дальнейших препятствий к передаче несовершеннолетних детей на попечение Терезии Сурменовой.

Зав. отделом внутренних дел МНК: Срп 20.7.1966 г.

Дора торопливо пролистала еще несколько документов, относившихся к передаче ее под опеку Сурмены. За житковским местным национальным комитетом последовали районная прокуратура, окружное отделение государственной безопасности Угерского Брода и районное отделение Угерского Градиште, которые подтверждали Сурменину безупречность; завершалось все отзывом из школы, подписанным классной руководительницей, и решением органа социальной защиты. Учитывая все предыдущие рапорты и отчеты, Дора почти не могла поверить в то, что их переход в новый дом прошел так спокойно.

Однако же так оно и было, хотя из поля зрения их по-прежнему не выпускали.

Через Дорины руки проходили все новые и новые донесения, описывавшие их тогдашнюю жизнь. Перед ее глазами мелькали машинописные даты тех прекрасных лет, что провела она с Сурменой, а под ними — записи о событиях, какие-то из которых она припоминала, а какие-то почти забыла.

Как, например, история девушки, прожившей у них однажды целые летние каникулы. Ее возраст и имя улетучились из Дориной памяти, однако теперь она все вспомнила, внезапно, точно у нее перед глазами вдруг щелкнул пальцами фокусник из кабаре, чьи трюки она видела как-то по телевизору в «Пестром котле»[2]. Квета Мазовска, вот как звали ту печальную девушку, о которой говорилось в следующей бумаге.

Сурмена сказала тогда ей, Доре, что она не должна замечать эту девушку до тех пор, пока та сама этого не захочет. Так что она просто смотрела на нее и удивлялась, как Сурмена ее выдерживает и до чего терпеливой она, оказывается, может быть. У девушки все валилось из рук, коров она боялась, так что ее нельзя было даже послать на пастбище, но и в саду и в поле у нее тоже мало что получалось. Весь первый месяц она или спала, или бродила то вокруг дома, то вверху, по склону холма.

Ни с кем не разговаривая. И больше ничего. По словам Сурмены, ее вообще не привлекала жизнь, а когда к ним однажды зашла Баглар-ка, то Дора подслушала, что девушка даже на нее, на жизнь, покушалась. Самоубийца? — перепугалась тогда Багларка, а Дора и того пуще. Самоубийца в их доме! После этого Дора не могла на нее наглядеться, кралась за ней во время прогулок, не упускала ни единого ее шага. Но надоело это ей уже через неделю — девушка и впрямь не делала ровным счетом ничего. Спящая красавица.

Была примерно середина августа, когда на Сурмену точно что-то нашло и она вдруг принялась за гостью всерьез. Сурмена не оставляла девушку в покое, ходила за ней по пятам и шумела на нее до тех пор, пока Квета не подсела к корове, чтобы попытаться ее подоить. Пока она, перепачкавшись изрядно землей, не прополола внаклонку огород. Пока не отправилась в пять утра на луг, чтобы вернуться оттуда с корзиной, полной травы, и с красными от холодной утренней росы ногами. И щеки у нее тогда порозовели, и смеяться она начала. Дора удивлялась случившейся в обеих внезапной перемене, злобная Сурмена и переполненная желанием жить Квета были для нее загадкой.

— Достаточно она зверобоя напилась, — ответила на ее робкий вопрос Сурмена. — Теперь ей надо научиться хотеть жить. А дорога к этому лежит через труд!

Кто его знает, может, что-то в этом и было. В начале сентября Квета уезжала от них веселая и округлившаяся. Потом она два лета подряд возвращалась к ним на неделю-другую, затем приезжала просто в гости — с мужем, а следующим летом уже только прислала свою фотографию, на которой держала на руках запеленутого младенца. Сурмена поставила снимок на полку, среди горшков, и иногда поглядывала на него, эдак нежно и растроганно.

Однако в рапорте, лежащем на столе перед Дорой, ничего трогательного не было. Все то лето за ними следили, за Сурменой и за девушкой Кветой, которая была из какой-то неблагонадежной остравской семьи, — день за днем, целыми неделями, месяцами… превратившимися, наконец, в годы. Шпионили и за другими посетителями, которые к ним заходили. Кто-то из них был детально описан, с кем-то даже говорили, а о некоторых так и вовсе отсылали донесения по месту их жительства.

Отчеты выстраивались в бесконечную череду и чем дальше, тем больше походили один на другой, полнясь сто раз уже повторявшимися клише. Они были такими скучными, что Дора начала их пропускать. Остановилась только на одном, где ее имя встречалось особенно часто. Похоже, вокруг Сурмены давно не происходило ничего интересного, и потому внимание решили переключить на нее, Дору. Им стало ясно, что Дора — ангел, и они пытались выведать, сколько она этой своей подрывной деятельностью заработала. Предположительно, сотни крон. Внутри Доры заклокотал смех. Одну-две кроны, которые ей иногда перепадали, она сразу же тратила внизу, в кооперативе, на мороженое или на шоколадку с нугой, даже до завтрашнего дня не сберегала. Но куда чаще она получала яблоко, которое визитеры извлекали из рюкзака, чтобы не отпускать ее с пустыми руками.

Сотни, значит, усмехнулась Дора, переворачивая страницу. Но потом сердце у нее екнуло. Ее взгляд упал на бумагу, хорошо ей знакомую. Которую она не забыла, хотя и не видела ее уже много лет. Перед глазами все поплыло, мелкие буковки слились в облако густого тумана. Она откинулась на спинку кресла, почувствовала, как выступили на висках и лбу капельки пота. Перед ней лежал документ, который уничтожил тогда всю их новую, выстроенную на обломках прошлого, жизнь.

БЕЛАЯ ЗМЕЙКА

Бумага эта пришла к ним в запечатанном конверте с официальной печатью в начале лета 1974 года. Это было в пятницу, в день, который глубоко врезался ей в память и который она никогда не забудет, поскольку тогда случилось то, что еще долгие годы изводило, тиранило, терзало ее.

Потому что, возможно, в этом была ее вина. Потому что, возможно, их счастливая жизнь была растоптана подошвой ее башмака.

Да только кто мог догадаться, что именно скрывает в себе тот белый змееныш?

Может, он вылупился где-то внутри дома, может, его принес туда Якубек, кто знает, а может, он действительно целые годы жил в стене их хибары, как утверждала Сурмена. И да, не исключено, что он был совершенно безвреден. Но она видела лишь длинное и тонкое змеиное тело, которое обвивалось вокруг ручек Якубека. И непонимающие глаза брата, который неловко вертел гадину, перебрасывал с руки на руку и радовался, когда она делала резкие выпады в его сторону либо извивалась, желая высвободиться из пальцев мучителя.

Кто бы в такой момент не поддался панике? Особенно если учесть, что подобной змеи с чешуйчатой, отливающей серым кожей Дора в их Копанице никогда не видывала!

Она быстро схватила ее, Якубек успел только охнуть в ужасе, и змеиная голова хрустнула под подметкой ее ботинка.

А потом его крик.

С ним ничего не случилось. Лишь испуг и потом гнев, который он направил на нее. В то время она еще могла удержать его; сплетя руки, они плясали по змеиному телу, превратившемуся уже в пятнавшее каменный пол кровавое месиво.

На их крик прибежала Сурмена. Ей и раньше доводилось разнимать их, но в этот раз она побледнела и, в приступе неожиданной слабости, оперлась рукой о стену.

— Ты убила белую змейку?

Белую змейку? Она раздавила гадину, которую Якубек приволок бог знает откуда, раздавила тварь, о которой и понятия не имела, что это такое. Да, она убила белую змею.

— Да защитит нас теперь Господь Бог, — сказала Сурмена и сползла по стене на деревянную скамью.

Дора застыла в растерянности; Якубек, перепуганный непривычным поведением Сурмены, отполз за угол дома. Лишь очень нескоро, после настойчивых просьб Доры объяснить случившееся, Сурмена проговорила:

— Там, где убивают белую змейку, защитницу домашнего очага, случается ужасное несчастье!

Ничего хуже она сказать не могла. Эти слова всколыхнули внутри Доры нечто такое, что постепенно нарастало в ней последние месяцы, недели, дни. Нежелание придерживаться всех тех бессмысленных правил, которые опутывали Сурмену и обитателей житковских холмов.

Очередная дурная примета? Еще одна глупость, из-за которой они трясутся, как, к примеру, тогда, когда из леса доносится уханье филина и надо немедля перекреститься, чтобы некрестъ не уволок в могилу?

Сколько же тут всего, чего они должны остерегаться, сколько всех этих грозных опасностей, может, хватит уже?! А теперь еще и страх перед мертвой змеей!

Дора отказывалась признавать эти смешные суеверия, как Сурмена и ей подобные, которые все еще не понимают, что на дворе давно уже новый век. Двадцатый. В котором не-крести не бродят больше по горам, визгуны не сбивают с пути, а черные кошки не приносят несчастье.

Они уже как-то раз повздорили из-за этого, и с тех пор стало ясно, что их дороги расходятся.

Ссора с Сурменой произошла незадолго до того дня. Избавиться от оставшегося после нее осадка у Доры никак не получалось, и время от времени он давал знать о себе — вместе с чувством беспомощности перед судьбой, их постигшей. Всех их — ее, Якубека и Сурмену.

Размолвки всегда случались из-за того, что она приносила с собой из школы. Вот и тогда она вернулась оттуда, вся набитая злостью, которая копилась в ней уже давно, но сегодня выбралась наружу, залив всех — одноклассников, новую учительницу — и в конце концов забрызгав собой Сурмену, во всем, собственно, и виноватую. Это из-за нее они были другими. Это из-за нее о них судачили как о чудаках, которые, когда страдают от болезни, вместо медицинского центра обращаются к Богу и надеются, что молитвы обязательно помогут. Это из-за Сурмены они копаются в земле, ковыряются в травках и готовят из них отвары, словно живут сто лет назад.

— И не только для себя, но и для других несчастных людей, которых они баламутят своей глупой и отжившей верой и тем самым мешают их выздоровлению, что совершенно непростительно! — брезгливо отчитывала ее новая учительница с пучком высоко, на макушку, зачесанных волос и в модных очках, сужающихся по бокам в острые стрелочки. Чтобы подчеркнуть свои слова, она выхватила из сумочки пузырек с лекарством и долго потом трясла им перед ней, Дорой, рассказывая о достижениях современной медицины. Как будто никто не знал, как будто сама Дора не знала, что с болезнями и болями люди ходят по средам в медцентр в Грозенков, куда регулярно приезжает врач из Угерского Брода, а со сломанными костями ездят в больницу в Градиште, а вовсе не к костоправке в какую-то лачугу в Бедовой.

Но что же Доре оставалось делать, если Сурмена по-прежнему настаивала, чтобы после школы она шла на остановку и высматривала там тех, кто ищет ведунью. И хотя Дора этого чем дальше, тем больше стыдилась, она все равно отводила таких людей на житков-ский холм; их, кстати, бывало немало, они приходили даже в среду, когда спокойно могли бы попасть на прием к врачу в медицинском центре.

Но это было не единственное, что отличало их, Сурменовых, от тех, кто жил внизу, в Гро-зенкове. Со временем Дора начала замечать и многое другое. Например, то, что их дом год от года выглядел все более приземистым, в отличие от соседских или уж тем более от новых домов вокруг площади в Старом Грозенкове, где жили ее одноклассники. Она стала обращать внимание на свои юбки, блузки из сурового полотна и чулки, в которые одевала ее Сурмена, и на грубые башмаки, совсем не походившие на кроссовки остальных детей. А еще она заметила, что из тех обитательниц Копаниц, что каждое воскресенье ходят в костел, в национальные костюмы теперь одето всего несколько женщин. Нынче преобладали те, кто постукивал, сидя на храмовых скамьях, каблуками лодочек или поправлял стрелки на новых брюках. Когда-то Дора едва могла разглядеть алтарь из-за разноцветных платков и чепцов с алой вышивкой, теснившихся один подле другого, а сейчас вид ей загораживали высокие прически-перманенты.

Эту разницу невозможно было не замечать. Вдобавок многие этого и не хотели. Лощеные сыночки и надменные доченьки относились к ней свысока, ухмылялись и дразнили: Дора обманщица, Дора ангелочек. Так что, она тоже когда-нибудь станет колдуньей? И хохот, тот самый, детский, который настигает тебя повсюду, и свист веток в мальчишеских руках, и свист камней. И — одиночество. В одиночестве взбиралась она на их пустошь, а за спиной у нее оставался новый Грозенков с новыми домами, с новым шоссе, по которому одна за другой ехали в Тренчин машины, с людьми, обживавшими новый мир, такой далекий от их мирка, где всем заправляла Сурмена, подчинявшаяся лишь законам церкви и природы.

— Тетенька, зачем ты зовешь к себе этих людей? — несчастным голосом спросила Дора, вернувшись в тот день из школы после сцены с учительницей.

— Я никого к себе не зову, они сами приходят, — удивленно ответила Сурмена.

— А почему они не ходят в среду к доктору в медицинский центр? — продолжила расспросы Дора.

— Лекарства, Дора, не от всего помогают, — терпеливо объяснила Сурмена.

— А твои заговоры помогают?

— Да, от многого они лечат лучше, чем те, что по рецепту.

— Но сейчас уже так не делают… Все ходят к врачу, а кто не ходит, того поднимают на смех, потому что его облапошили.

— Кто облапошил?

Дора замялась. Ей не хотелось произносить это вслух. Но потом она все-таки произнесла, запинаясь:

— Обманщицы из Житковой.

— Так ты думаешь, я обманщица? — резко, словно от удара кнутом, вскинулась Сурмена, и в ее голосе прозвучала боль. Дора потупилась.

— Нет. Нет. Просто сегодня уже так не делают. Сегодня идут к врачу.

— А если врачи выучились не всему?

Дора ужасно изумилась:

— Как это — не выучились? Для этого же есть книги. А если кто-то уже доктор, значит, он все их выучил. Разве нет?!

Сурмена горько улыбнулась, достала из буфета жестяную кружку и медленно проковыляла через комнату. Потом потянулась к полке над окном, за одной из бутылок самогона, что стояли там длинной чередой. Дары копаниц-ких посетителей. В кружку с бульканьем полилась прозрачная жидкость.

— То, что кто-то доктор, не значит, что ему все известно! Всем докторам, которых я знаю, и лучшему, и худшему, неизвестно даже самое главное — что болезнь тела — это одновременно и болезнь души. Это было первое, чему научила меня мать, а они так до сих пор до этого и не докопались. Так как же они могут знать обо всем лучше, чем я? Или Ирма? Или Катержина? Ответь!

— Врачи выписывают лекарства, и они помогают!

— Лекарства? А кто может заглянуть в них? В эти плоские белые таблетки, которые делают на какой-то фабрике и которые могут разве что отпугнуть болезнь?! Я не взяла бы их в рот, даже если бы мне их туда пихал священник, прости мне, Господи, такие слова! И как может доктор, когда ты сидишь в его вонючем кабинете и тебя уже гонит прочь медсестра, вообще понять, что тебя на самом деле мучит? Да там и Богу страшно бы стало, а если так, то как бы Он смог тебе помочь?

— Но там же не Бог должен помогать, а врачи!

— Девочка моя, кто ж тебе такое наплел? — вздохнула Сурмена. — Или ты забыла, что самое главное — это вера?! Бог — он повсюду, и за спинами этих докторов тоже. Но те, кто ходит к ним за советом, верят в их, а не в Божью помощь! Неудивительно, что им приходится часто туда возвращаться.

Сурмена в раздражении тряхнула головой и сделала несколько больших глотков.

— Но, тетенька, ведь это не так, Бог не лечит, он не умеет выписывать рецепты! Это все врачи!

— Не говори так! Бог лечит, но иначе, чем ты думаешь. Лечит верой, что ты отдашь свою боль, что избавишься от нее. С помощью чего-то, о чем известно, как оно подействует. Когда именно и на кого как. И это длится столетиями. Чем, по-твоему, люди лечились, когда пилюль еще не было? Травами! И верой в них!

— Тетенька, но ведь сейчас новая эпоха!

— Какая еще новая эпоха? Такая, в которую травы потеряли свою силу? И слышать ничего не хочу!

Дора готова была расплакаться. У нее никак не получалось передать словами то, что она чувствовала. Остаток дня она провела на вершине холма. Слезы полились только тогда, когда на их пустошь опустился вечер и из гро-зенковской долины ей начали подмигивать освещенные мерцающими телеэкранами окна. Мир, к которому она никогда не будет принадлежать, зажил своей ночной жизнью.

А несколько недель спустя у них объявилась та белая змея. Это уж для Доры было слишком. В ту минуту, когда Сурмена с несчастным выражением лица тяжело уселась на скамейку на крыльце, Дора ожесточилась против всех этих глупостей, с которыми была вынуждена из-за нее мириться. Она больше не хотела в них верить.

Вот только буквально через несколько минут к ним на пустошь, задыхаясь, вскарабкалась почтальонша и достала из своей расплющенной кожаной сумки ту самую бумагу.

Письмо простояло на столе, прислоненное к стеклянной банке с луговыми цветами, весь остаток пятницы, всю субботу, все воскресенье, нетронутое, все так же поддерживаемое банкой, вода в которой из-за жажды стеблей постепенно убывала. Лишь вечером в воскресенье Дора спросила, собирается ли Сурмена его открывать. Та только головой покачала.

— Оно же с официальной печатью! — сказала Дора.

Сурмена хромала по комнате, готовила тарелки к ужину, ставила на плиту воду, рассыпала ложечкой по чашкам кофейный напиток.

— С официальной печатью — значит, важное. Почему ты в него даже не заглянешь? — настаивала Дора. Сурмена опять только плечами пожала.

— Будто у меня других дел нет. Кто скотину загонит, а? Кто после ужина уберется, а? — бурчала она, подкладывая в огонь поленья.

Но стоило ей выйти, как Дора быстро разорвала конверт и пробежала глазами по строчкам. Якубек с интересом наблюдал за ней через стол.

Она помнит, что к моменту возвращения Сурмены ей едва дышалось.

— Прочти это, — шепнула она просительно и нерешительно протянула руку с письмом.

Сурмена обошла ее, точно не заметив, и молча остановилась у плиты, где в кастрюле уже булькала вода.

— Ты не можешь это просто так оставить! — в ужасе крикнула Дора, и от прозвучавшей в ее голосе настойчивости Якубек весь сжался.

Сурмена глянула на нее с холодным безразличием.

— Что мы будем делать? — спросила Дора и всунула ей в руку листок, в уголке которого виднелся потный отпечаток Дориного пальца. Сурмена даже не нагнулась. Глядя в упор на девочку, она положила письмо рядом с конфоркой, на горячий край плиты, и невежливо отвернулась.

Сурмена была упрямой, и Дора хорошо это знала. Но вот чего она до сих пор не подозревала, что ей прежде даже в голову не могло прийти и что она осознала только сейчас, словно озаренная светом молнии, так это то, что Сурмена не умела читать.

Дора растерянно взяла лист бумаги и прочитала вслух:

Окружное отделение Общественной безопасности г. Угерский Брод Управление уголовного розыска ЧССР Сурменовой Терезии Житковая 28, округ Угерский Брод

Повестка

В связи с подозрением в совершении преступления, заключающегося в причинении вреда здоровью по неосторожности вследствие осуществления неквалифицированной врачебной практики, а также в мошенничестве, предусмотренного § 224/1 и § 250 уголовного кодекса, 17.6.1974 г. Вам надлежит явиться в приемные часы в Окружное отделение Общественной безопасности г. Угерский Брод для дачи объяснений по делу о незаконном проведении аборта, повлекшего смерть Анны Пелчаковой. С собой иметь настоящую повестку и удостоверение личности.

Примечание

В случае если вызванный повесткой гражданин не может явиться для дачи объяснений, он в соответствии с § 66 закона № 141/1961 Свода законов обязан документально подтвердить уважительную причину неявки. Лицо, без достаточных оснований не явившееся по вызову, может быть подвергнуто штрафу в размере до 500 крон (§ 66, п. 1 Уголовного кодекса).

Подпись: начальник Новак

11.6.1974 г.

Когда Дора закончила чтение, Сурмена так и продолжала сидеть с безразличным видом. А вот Якубек раскапризничался. Не потому, что понял содержание письма, но из-за ужаса, с каким Дора читала предложение за предложением. В конце концов плач Яку бека напугал и Сурмену. Гречневую кашу по приготовленным тарелкам она раскладывала дрожащими руками. Ужинали они в молчании. Потом все вместе помолились, сначала Отченаш, после — за Сурмену, и пошли, как обычно, спать.

Проснувшись утром, Дора увидела на столе свежее молоко, а на плите варились в кастрюле куски курицы, которую на рассвете зарезала Сурмена. Лап и головы в кастрюле не было. После Дора заметила их на заборе палисадника, они висели там, связанные вместе с воротынь-травой. Той, которую нельзя рвать человеку, потому что тогда он умрет еще до конца года. Той, которую привязывают к собачьему хвосту, чтобы, когда собака побежит, траву из земли вырвала именно она. «А собака потом подохнет?» — спросила как-то Дора, и Сурмена молча пожала плечами. Эта странная связка воротынь-травы и частей курицы должна была защитить Сурмену и привести ее обратно, очищенную от наговоров, незапятнанную. И для верности, чтобы удача точно ей сопутствовала, все до самого конца этого последнего дня, что они провели вместе, по очереди выходили время от времени на крыльцо и, грозя рукой в сторону Угерского Брода, приговаривали: «Прочь ложь, прочь, страх, летите, как вороны, во все стороны, я золотое зернышко, вернусь в родное гнездышко». Проговаривала эти слова и Дора.

Связанные вместе куриные лапы и воротынь-траву Сурмена даже захватила с собой в город. Но это не помогло.

* * *

В помещении словно бы похолодало. Дора ощущала, как стынет на теле пот, как бегут по коже мурашки. И это все из-за того жуткого воспоминания о мгновении, когда закончилась очередная глава ее жизни, мгновении, когда пропал у них с глаз за поворотом дороги вниз, с их пустоши, вышитый красным Сурме-нин платок. Пропал навсегда.

Дора поднялась со стула и вышла в сумрачный коридор архива. Ей понадобилось немало времени, чтобы суметь вернуться и опять сесть за стол. Сначала она просто неподвижно сидела, кутаясь в свитер и блуждая взглядом по карте линолеума под мрамор. Она знала, что теперь последует; вот почему погружаться в чтение содержимого папки ей совершенно не хотелось.

75

Районная прокуратура г. Угерске Градиште

В Государственное управление социальной защиты г. Брно

Тема: Изъятие несовершеннолетних детей Доры и Якуба Идее у опекуна как лица, опасного для общества

17.6.1974 г. районная прокуратура Уг. Градиште была проинформирована об аресте подозреваемой Терезии Сурменовой, 24.7.1910 г. р., по обвинению в совершении преступления, заключающегося в причинении вреда здоровью, приведшем к смерти, в осуществлении общественно опасной деятельности и мошенничестве.

Сурменова Терезия является в настоящее время опекуном несовершеннолетней Доры и несовершеннолетнего Якуба Идее, переданных на ее попечение 17.11.1966 г. и проживающих совместно с ней в населенном пункте Житковая, дом № 28, округ Уг. Брод.

Предложение о принятии временных мер

17.6.1974 г. районная прокуратура Уг. Градиште на основании § 76 Гражданского процессуального кодекса предлагает Гос. управлению социальной защиты г. Брно принять временные меры и в соответствии с положениями § 76 закона № 99/1963 Гражданского процессуального кодекса произвести изъятие вверенных опеке детей у их опекуна как лица, опасного для общества, и незамедлительно поместить их в областные воспитательные учреждения по месту проживания следующим образом:

— несовершеннолетняя ИДЕСОВА Дора, 30.10.1958 г. р. — Детский дом-интернат в г. Угерске Градиште;

— несовершеннолетний ИДЕС Якуб, 16.2.1961 г. р. — Учреждение социальной опеки для умственно отсталых подростков в Брно-Черновицах, отделение Брно-Хрлице.

О принятии мер и передаче несовершеннолетних детей в указанные учреждения сообщить.

Д-р права Ангел Рихард, районный прокурор

17.6.1974 г.

79

Государственное управление социальной защиты г. Брно

В Районную прокуратуру г. Угерске Градиште

Д-ру права Ангелу Рихарду, в собственные руки

Тема: Уведомление о передаче несовершеннолетних Доры и Якуба Идесовых в учебно-воспитательные учреждения

Сообщаем, что несовершеннолетняя ИДЕСОВА Дора, 30.10.1958 г. р., и несовершеннолетний ИДЕС Якуб, 16.2.1961 г. р., проживающие по адресу Житковая, дом № 28, округ Уг. Брод, 18.6.1974 г. были переданы в соответствующие учреждения.

Примечание: Взятие детей под опеку и помещение их в детские учреждения не обошлось без осложнений. Умственно и физически отсталый Идее Якуб из-за напряженной ситуации, которую создала Идесова Дора, пережил шок и припадок, с которым удалось справиться только медикаментозно в Окружном медицинском центре Уг. Брода. Затем он был доставлен в Учреждение социальной опеки для умственно отсталых подростков Брно-Хрлице. Идесова Дора категорически отказывалась подчиняться требованиям представителя органов Общ. безопасности, и передача ее в Детский дом-интернат Уг. Градиште сопровождалась агрессивным поведением и нападениями на представителя органов и присутствовавших воспитательниц.

С учетом ситуации мы рекомендовали в течение следующих месяцев раздельное пребывание воспитанников в учреждениях, исключая даже кратковременные свидания. Также мы рекомендуем незамедлительное обследование Идесовой Доры психологом, по результатам которого для нее будет подобрана соответствующая программа воспитания.

За дальнейшими сведениями обращайтесь непосредственно к представителям соответствующих воспитательных учреждений.

Д-р философии Фуксова Альжбета

19.6.1974 г.

82

Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

В детский дом- интернат г. Угерске Градиште

18.6.1974 г. в ваш Детский дом-интернат была помещена Идесова Дора, 30.10.1958 г. р., место жительства: Житковая, дом № 28, округ Уг. Брод. Ввиду ее прежнего пребывания в семье лица, опасного для социалистического строя и общества Чехословацкой Социалистической Республики, незамедлительно информируйте нас о любых ее не-адекв. или вражд. действиях. К дальнейшему ее воспитанию подходите, уделяя особое внимание вопросам отношения к нашему социалист, обществу и его идейным принципам. О результатах информируйте в регулярных отчетах впредь до особого распоряжения.

Референт: И. Шванц

29.6.1974 г.

Сообщения, сжатые официальным языком в несколько строгих фраз, точно пришли из другого мира, существующего параллельно ее, настоящему. Из мира, где нет сочувствия и где люди поэтому могут создавать механические официальные отчеты или, скажем, сводки, полные развесистой лжи, которые составляли о ней и регулярно отправляли наверх воспитательницы.

Эти документы перенесли Дору, беспомощную и покинутую, в ее тогдашнюю жизнь, загроможденную бурными эмоциями. На глазах у нее выступили слезы.

Молодой работник архива с золотистыми усиками под носом с любопытством посмотрел на женщину, а потом сложил губы маленьким, твердым сердечком. Таких, как она, которые роются в карманах или сумочках в поисках платка, чтобы укрыть в нем свою нежданную слабость, он тут в первые годы после открытия архивов ГБ уже навидался.

* * *

Тот июньский день 1974 года, когда все это случилось, Дора и сегодня помнит до последней детали, до мельчайших подробностей. Она не смогла бы его забыть, даже если бы захотела. Время от времени он возвращался к ней в снах, от которых она не в силах была избавиться, и потому снова и снова переживала те страшные мгновения. Ее вновь хватали, вновь удерживали, на ее глазах опять утаскивали упиравшегося Якубека.

Весь остаток того дня, когда Сурмена ушла, они ждали. Миновал полдень, прошла вторая половина дня, приближался вечер, стемнело.

Сурмена не возвращалась. Она не вернулась ночью и даже на следующее утро — Дора не пошла в школу и до самого обеда просидела с Якубеком перед домом.

И тут на дороге внизу показались фигуры. К их дому карабкались две женщины и двое мужчин.

Дора с опаской наблюдала за этой четверкой. Она видела, как люди несколько раз останавливались, чтобы перевести дух на крутом склоне; во время очередной такой остановки она разглядела на одном из незнакомцев полицейскую форму. Тогда она схватила Якубека за локоть, и они укрылись от них внутри, в доме. Сев на лавочку у окна, дети взялись за руки. Дора успокаивала разнервничавшегося брата, говорила, что ничего особенного не происходит, что, может, эти люди идут не к ним. Однако уже через несколько минут они вошли в дом и сразу без разрешения заняли всю комнату. Полицейский остался у дверей, с любопытством оглядываясь, второй мужчина сел к столу и извлек из кожаной коричневой сумки стопку бумаг. Женщины какое-то время бродили по тесному помещению, потом та, что была повыше, вышла в садик и, как видела в окно Дора, направилась к хлеву.

— Где вы спите? — внезапно обернулась к Доре вторая женщина, пониже ростом. Вопросительно указала на печь и на узкую деревянную койку у стола: — Предполагаю, что здесь спит пани Сурменова. Вы же оба ночуете наверху, так? Вместе с братом?

Дора кивнула.

Женщина развернулась, сосредоточенно осмотрелась, пересчитала внимательным взглядом бутылки самогона, стоявшие на полке, и застыла за спиной мужчины, заполнявшего графы в формулярах, которые вывалились из стопки и заполонили собой весь стол. Якубек прильнул к Доре, обхватил ее вокруг живота и вжал голову в ее колени. Она чувствовала, как он дрожит.

— А что вы, собственно, хотите? — робко спросила Дора. — Тети Сурменовой нет сегодня дома.

Женщина мельком взглянула на нее и кивнула.

— Мать Ирена Идесова умерла в 1966 году, верно? Отец отбывает наказание. Единственная родственница пани Сурменова в настоящее время находится в заключении, так? У вас есть в Житковой другая родня?

Дора испугалась. В заключении? Как это?

— В заключении? В тюрьме? — пробормотала она растерянно.

— Так есть у вас в Житковой другая родня? Я задала вопрос.

Дора неохотно подтвердила:

— Багларовы… это наша крестная, а больше…

— Запиши, надо будет проинформировать.

— Тетя Сурменова в тюрьме? Почему? Что с ней? — повторяла Дора снова и снова, но никто не обращал на нее внимания.

Якубек дрожал все сильнее.

— Сзади есть корова с теленком, примерно пятнадцать кур с петухом и стая уток. Нужно как можно быстрее отогнать их вниз, в сельхозкооператив, — сказала, вернувшись, высокая костлявая женщина.

Дора принялась ловить ртом воздух. Неужто они заберут скотину, пока тети нет дома?

— Так где же тетя Сурменова? — снова спросила она, на этот раз сердито.

— Где тетя? Где тетя? — отозвалось с ее колен, это испуганный Якубек вторил ее вопросу.

Но их тут точно не было, их не замечали.

— Вы можете сказать нам, где тетя Сурменова? — крикнула наконец Дора, которая не могла больше выносить это подчеркнутое невнимание. Женщины дернулись и скривили лица. Та, что вернулась после осмотра двора, протянула в ее сторону руку и, почти тыча в Дорин лоб указательным пальцем, прошипела:

— Видите, она его нервирует? Она его нервирует, с этим мальчиком что-то не так… держите его, держите… вы можете его утихомирить?

Кожа на щеках и на шее у нее натянулась — вот-вот лопнет, она таращила глаза и широко разевала рот, она походит на смерть, мелькнуло еще в голове у Доры, когда та вскочила, готовая броситься на эту тетку. Она хотела напугать ее, но главное — подавить рыдания, рвавшиеся из груди. Однако ее резкий прыжок свалил на пол Якубека. Он начал трястись и изгибаться в первых корчах.

А потом события покатились одно за другим, словно остаток того дня занял всего минуту — настолько стремительно все развивалось. У Якубека случился припадок, он извивался у их ног, и ей не давали успокоить его, да она и не знала, выйдет ли это у нее без Сурмены, он корчился до тех пор, пока мужчина, который до сих пор не отрывался от бланков, не поднял его и не побежал с ним вниз с холма, к Грозенкову. За ним поспешала женщина, недавно считавшая их скотину, она с охапкой бумаг ковыляла по дорожке через луг, а саму Дору, когда она рванулась за ними следом, схватил за руку полицейский — схватил крепко, сурово, повелительно. Ее так и не отпустили, хотя она просила, кричала… а Якубека тем временем куда-то уносили, вроде в медцентр, вроде потом его отправят в специальное учреждение социальной опеки, где ему будет лучше, потому что Сурмена все равно не вернется. А что будет с ней? С ней? Она поедет в интернат, под присмотр воспитательниц, до ее совершеннолетия осталось всего несколько лет. А Сурмена? Сурмена? С Сурменой покончено, Сурмена убийца, мошенница и агент мелкой буржуазии, Сурмена подрывает авторитет республики, Сурмена погибла в глазах общества. И это был конец — на долгие годы.

ПАРДУБИЦКИЙ НОКТЮРН

Металлические двери архива закрылись за ней в тот день в десять минут шестого. Она разбиралась в деле Сурмены до самого последнего мгновения, до тех пор, пока это разрешалось, так что архивариусу пришлось чуть не силой выдворять ее из здания. По-прежнему пребывая мысленно среди машинописных страниц, она остановилась на улице, не зная, что предпринять.

Площадь перед архивом заливали последние солнечные лучи бабьего лета. Она медленно вошла в это согревающее озерцо и направилась к скамейке под раскидистой липой в сквере посреди площади. Она думала о том, что изучила едва треть Сурмениной папки и добралась только до момента их разлуки. Вечер и ночь, которые предстояло пережить до утра, когда она сможет продолжить, казались ей бесконечными.

Она прикидывала, не стоит ли ей отправиться в почти трехчасовую поездку обратно в Брно, чтобы утром снова сюда вернуться, но в конце концов решила, что это неправильно. Надо остаться в Пардубицах.

Дора подставила лицо солнцу и закрыла глаза. Она устала. После напряженных усилий выжечь в памяти каждое слово, напечатанное на листках папиросной бумаги, резало глаза и давило виски, будто кто-то сжимал ей голову клещами. Желудок сводило то ли от голода, то ли от волнения, то ли от того и другого вместе.

Двадцать лет, подсчитала она, они ходили за Сурменой по пятам, чтобы в конце концов пришить ей этот аборт. Полнейшая бессмыслица!

Дора была уверена, что ничего подобного у них никогда не происходило, Сурмена бы за такое попросту не взялась. С отвращением помотав головой, она со вздохом встала. Надо найти гостиницу, поселиться там, поужинать и лечь спать. И рассортировать в мозгу все новые сведения. И упорядочить записи в синей рабочей тетради, вот уже несколько лет перехваченной широкой резинкой, чтобы не выпали вложенные туда карточки, вырезки и заметки на клочках бумаги. Она возьмет один из чистых белых листов, что почти всегда лежат в ящике гостиничного стола, иногда с логотипом отеля, иногда без него, и сделает короткий перечень дат и событий, из которых теперь складывается новая карта Сурмениной жизни. Составленная ими, их соглядатаями.

Дора медленно прошла через парк и свернула на улицу, выведшую ее к площади с чумным столбом посередине. Шум центра города был ей неприятен, так что она развернулась и опять побрела по узким боковым улочкам.

Гостиница «У Чемпиона», украшенная вывеской со вставшим на дыбы конем, казалась достаточно большой, чтобы на следующие два вечера гарантировать ей покой. Ужин она попросила принести в номер.

Удобно устроившись на кровати, Дора ела и одновременно листала страницы тетради. Первые записи относились к середине восьмидесятых. К тем годам, когда она только-только — помаленьку, потихоньку — подбиралась к житковским ведуньям.

Тетрадь была важным приложением к ее диплому. Она содержала заметки о случаях, не вошедших в дипломную работу из-за ее ограниченного объема, дополнения, уточнения, наблюдения, краткие записи воспоминаний старожилов, а также перечень вопросов, которыми в прежние времена Дора заниматься не могла.

Доев, она поставила поднос с тарелкой под кровать и потянулась за дипломом. Том в черном переплете был тяжелым и на первый взгляд вызывал куда больше уважения, чем по-школьнически помятая, замусоленная и набитая вложенными бумажками тетрадь. Каким же обманчивым бывает впечатление!

Она поправила за спиной подушку и открыла первую главу.

ВВЕДЕНИЕ В ПРОБЛЕМАТИКУ:

духовная культура Моравских Копаниц и житковские ведуньи

Проблема существования так наз. житковских ведуний до сих пор не была предметом комплексного исследования ни в одной из научных работ. При этом данный феномен заслуживает внимания современной социалистической науки — прежде всего потому, что он позволяет создать представление о неизвестном сегменте народной культуры Моравии.

О регионе Моравских Копаниц, его богатейшем фольклоре и материальной культуре, проявляющейся прежде всего в необычайно богатых вышивках, было написано много, в том числе несколько дипломных работ, защищенных на философском факультете Университета Я. Е. Пуркине в Брно и Карлова университета в Праге. Из основополагающих можно назвать, например, работу Й. Янчаржа «Материальная культура Моравских Копаниц» (1958).

Однако изучению нематериальной культуры, а именно традиций Копаниц, которые представляют собой наиболее специфическое проявление духовной культуры данного региона, исследователи пока не уделяли достаточного внимания.

Этот пробел призвана восполнить моя дипломная работа, основанная на исследовании, проводившемся в первой половине 80-х годов, Сосредоточиваясь в первую очередь на осмыслении проблематики локальной духовной культуры, носителями которой являются житковские ведуньи, я прослеживаю судьбы отдельных: представительниц рода в историческом контексте, а также привожу ряд примеров менявшейся с течением времени рефлексии их деятельности.

Этический и правовой аспекты деятельности ведуний, как и вопрос о надежности и эффективности их методов я оставляю в стороне, а пытаюсь лишь запечатлеть и описать фактически уже исчезнувший в наши дни феномен, рассматривая его как проблему, которая заслуживает тщательного изучения с точки зрения этнографической науки, основанной на научном материализме…

Сегодня это уже можно было бы написать иначе, подумала Дора и поправила подушку, чтобы поудобнее улечься на бок. Да и тогда можно было написать по-другому. Но она этого не сделала. И частенько ломала голову над тем, не изменила ли таким образом своему первоначальному замыслу. Не навредила ли какому-ни будь сообществу или конкретному человеку. Но на ум ничто и никто не приходили. И все равно она ощутила душок нечистой совести, когда сегодня, спустя годы, взялась перечитывать свою работу. Заслуживает внимания современной социалистической науки, передразнивала она саму себя, изучение, основанное на научном материализме, и так далее, и тому подобное, и, наконец, то главное, в чем отступила она от своего замысла. Реабилитация деятельности Сурмены, хотя именно этому намеревалась она посвятить дипломную работу. Но у нее ничего не получилось, Сурмена и ей подобные характеризовались в послевоенной специальной литературе как обскурантки, пропагандирующие в корне неверное мировоззрение, которое естественным образом сдает свои позиции по мере того, как наука последовательно объясняет казавшиеся прежде непостижимыми явления и неизлечимые болезни. Исчезновение предрассудков и магических обрядов, с ними связанных, есть историческая неизбежность, утверждалось в университетских учебных пособиях времен нормализации.

Несмотря на то что когда-то Сурменина суеверность казалась Доре смешной и ребенком она против нее бунтовала, подобное упрощение вызывало у нее протест. Не одними же примитивными предрассудками лечили ведуньи! На примере Сурмены она намеревалась продемонстрировать очевидное исцеляющее действие ведовства. Она хотела показать никем не зарегистрированную широту ведуньиных познаний, простирающихся от умения понимать природу и человеческое тело до способностей, объяснить которые было не под силу даже ей, непосредственному свидетелю. Она хотела порассуждать о степени анормального и собиралась посвятить одну главу итогам консультаций со специалистами. С психологом, неврологом, фармацевтом, еще с кем-нибудь. Хотела акцентировать внимание на неповторимости и исторической уникальности ведуний. Но ей пришлось ограничиться только последним пунктом.

Доцент Линднер, ее научный руководитель, после того как она, утонувшая в подушках низкого кресла в его кабинете, в начале последнего курса рассказала ему о замысле своего исследования, долго молча смотрел на нее. В конце концов она не выдержала его взгляда и потупилась. Глаза она подняла, только услышав треск суставов его пальцев — это он, сцепив руки, со вздохом вытянул их над головой. А потом строгое:

— Пишите! Прокофьев, «О науке и религии», тысяча девятьсот пятьдесят второй. На-годил и Робек, «Чешские народные суеверия», тысяча девятьсот пятьдесят девятый. Рязанцев, «Существует ли судьба», тысяча девятьсот пятьдесят девятый. Билек, «Медиумы, телепаты и ясновидящие без прикрао, тысяча девятьсот шестьдесят первый. Прокоп, «Медицинская наука против предрассудков и шарлатанства», тысяча девятьсот восемьдесят четвертый. Также предлагаю освежить в памяти глобальную цель научного направления, которым вы решили заняться. Рекомендую статью Ганы Гинковой «О политической и идеологической функции этнографии». Обращаю ваше внимание, что вышла она не очень давно и позиции, в ней изложенные, нашей кафедрой одобряются и разделяются. Надеюсь, — сказал он, насмешливо фыркнув, — вы не увлечетесь выводами всяких сомнительных конференций по психотронике, которых сейчас пруд пруди, или идеями о паранормальных способностях тех или иных личностей. Этнография — наука фактографическая и описательная и призвана фиксировать важные моменты нашей народной культуры, предпочтительно с упором на то, как это может помочь решению актуальных задач. Так что вы ни в коем случае не должны поддаваться влиянию всех этих псевдонаучных трендов. Хотя мне, разумеется, известно о международных братиславских симпозиумах и о заигрывании со сверхъестественным, происходящим сейчас в отдельных советских лабораториях, я тем не менее полагаю, что для выпускной квалификационной работы подобная тематика, если можно так выразиться, слишком свежа. Кроме того, для меня загадка, где именно найдется для вас с вашим дипломом место в рамках рекомендованных научных задач, в решении которых должно принимать участие и наше учебное заведение.

Этого Дора и впрямь не знала. Когда чуть позднее она снова перечитала список предпочтительных категорий исследований в поисках той, куда она могла бы включить свою работу, она выяснила, что в категорию «Культура и образ жизни чешского рабочего класса», или «Народная культура национального возрождения», или «Библиография чешской и словацкой этнографии» ей никак не втиснуться. Разве что в «Стиль жизни социалистической деревни», но после консультации с Линднером она и в этом засомневалась.

— Настоятельно советую ограничить проблематику житковских ведуний сбором исторического и этнографического материала, — продолжал Линднер. — Если вы ограничитесь эпохой до начала двадцатого века, то мы можем, к примеру, попытаться включить вас в категорию «Этнография славян».

Следующие несколько недель Дора озадаченно изучала литературу, которую он ей рекомендовал, в надежде все же приткнуться куда-то со своей темой. В конце семестра она разочарованно закрыла последнюю книгу из списка — ту, которую увенчивала цитата из Дидро: «Вы верите, что человек может прожить без суеверий? Нет, если он несознателен и труслив». Профессор Любомир Гобек, кандидат наук, триумфально завершал ею приговор, вынесенный им народным верованиям и магии, желая подчеркнуть, что существует лишь одна истинная культура — национальная по форме и социалистическая по содержанию.

Подобное обличение казалось Доре, при всех ее прежних протестах против предрассудков, слишком суровым. Все словно хотели выплеснуть из ванночки вместе с водой и ребенка — что же это за народная культура без присущих ей особенностей? Пускай даже непрогрессивных? Да вот именно такая, как сегодня. Дора представила себе грандиозные фольклорные праздники, которые служат витриной деревенской социалистической культуры, народные фестивали в бетонных домах культуры, что торчат посреди некогда живописных площадей и напоминают обывателям о достижениях пролетарского рая, и ее передернуло. Это и есть итог ученых изысканий и эстетических представлений профессора и кандидата наук Любомира Гобека.

Ей только и оставалось, что либо отказаться выполнять требования Линднера, либо избрать строго описательный подход, ограничившись рассмотрением вопроса в исторической перспективе. Она выбрала второе. И с тех пор ее не покидает чувство вины. Чувство, будто своими лицемерными и нерешительными попытками установить с режимом дружелюбные отношения она предала Сурме-ну и ее наследие. Но что ей было делать? Навсегда остаться в униформе продавщицы за прилавком гастронома? Ждать редких минут, что она проводила с Якубеком в те выходные, когда ей не надо было заступать на смену? Или все же окончить вечернее отделение вуза и попробовать связать свое будущее с тем, чем она была одержима, — с житковскими ведуньями.

Дора устало и с горечью перескочила через несколько абзацев. Пробежала слипающимися глазами последние строчки первой главы.

Мне удалось проследить изучаемое явление до середины XVII века, и есть основания полагать, что традиция, по которой ее носительницы передавали свои знания, уходит своими корнями еще глубже. Однако о ее происхождении можно лишь строить догадки.

Зато доказанным фактом является то, что данный феномен существовал до второй половины XX века, в настоящее же время автохтонная форма этой традиции находится на грани исчезновения.

В связи с исторической направленностью моего исследования, а также с доступностью письменных материалов и архивных документов я выбрала для своей работы временной отрезок между 1630 годом, к которому относится первое упоминание о деятельности житковских ведуний («Подноготная книга городка Бойковице»), и 1925 годом, когда в целом заканчивается эпоха их активной деятельности…

КАТЕРЖИНА СГАНЕЛКА

Она видела ее совершенно отчетливо, как если бы женщина стояла у нее перед глазами. Высокая, стройная, однако же иссохшая до костей. Кожа на прежде крепких сильных руках обвисла, ноги подкашивались. От пышных темных кудрей осталось только несколько прядей, во рту, который что-то бормотал, не хватало большинства зубов. Дора не разбирала слов, не слышала ее. Но это было не важно: она и так знала, что хочет сказать женщина, чья история известна ей в мельчайших подробностях.

Надо было вернуться в Житковую, где жила еще ее мать, сожалела сейчас о своем давнем неверном решении Сганелка. Или перебраться в Брод, к сестре Куне. Зря она осталась одна в доме, и уж тем более в городе, где никого толком не знала, даже родню покойного Михала, который и привел ее сюда из Копаниц. Все от нее отвернулись, никто словечка доброго про нее не проронил. Не говоря уже о том, чтобы свидетельствовать в ее пользу. А ведь таких добрых душ должно было сыскаться целых шесть. Ее здесь не знали и боялись, потому что ходили толки, будто она умеет делать странные вещи. Пока она им была нужна, это никому не мешало, наоборот. Одному она исцелила корову, другому помогла найти пропажу. Да и недуги лечить могла, все к ней за травами шли. Для этого-то она им годилась.

Но с той минуты, как Фуциманова донесла на нее, Сганелку словно перестали замечать. Анча успела еще рассказать, что про нее болтают, но было уже поздно — за ней пришли.

Дора увидела, как измученное лицо Сга-нелки передернул тик и губы искривились в болезненной насмешливой гримасе. Гримаса была адресована городским стражникам, которые тогда обшаривали ее дом в поисках украденных священных облаток или человеческих костей; ничего они не нашли, эти безумцы, зачем бы ей что-то такое могло понадобиться?! Только травы они нашли, много трав, что сушила она на чердаке и раскладывала по полотняным мешочкам, свисавшим с балок. Но травы есть в любом доме, хотя бы некоторые, так почему же их заинтересовали именно ее? Однако же заинтересовали. Стражники сорвали их, бросили на рогожу, раскидали по телеге, которая за ней приехала, чтобы и нога ее не коснулась бойковицкой земли. Так тогда возили колдуний.

Ее заперли в замке Светлов, В подземелье, куда сажали головорезов, грабителей и бедолаг, обвиненных в детоубийстве. В тесной камере шириной как раз в длину расставленных рук. Хотя расставить руки она все равно не могла, оковы, державшие их, крепились цепью к стене под крохотным окошком. Она провела там много дней. Никто не говорил ей, что ее ждет; сынишка тюремщика совал ей иногда через дверь миску с водой и ломоть хлеба. Поначалу она спала, потом уже даже не в силах была сомкнуть глаза. День сливался с ночью, а утро все не наступало — либо она его не узнавала.

Затем ее выволокли наружу. Только на свежем воздухе она поняла, как воняло в ее камере и как воняет она сама, с обмоченной юбкой, облепленной с изнанки и по низу подола кусками кала.

— Верно ли, что ты обкуривала своих коров человеческими испражнениями, дабы молоко упомянутой особы выдаивалось из твоих коров? — слышала Дора. — Верно ли, что это были испражнения Адамцовой, коя сходила по нужде на пустыре, а ты велела потом своей ус-лужнице собрать их, что она и сделала? Верно ли, что ты изготовила для Фуцимановой некую колдовскую мазь, от коей та должна была понести, однако ж вместо этого ее супруг, старый Фуциман, вовсе лишился своей мужской силы?

Нет, нет и нет, мотала головой Сганелка. Они что, умом тронулись? Зачем ей человеческое дерьмо? Как бы помогло оно ее коровам? А Фуциманова? Она не могла забрюхатеть, потому что ее муж давно уже не владел своим хозяйством, да и что удивительного, коли ему под восемьдесят, разве поможет тут какая-то мазь? Нет! защищалась Сганелка и тянула к Доре дрожащую руку, словно ища у той защиты. Но она ее так и не дождалась, Дора точно окаменела, единственное, что она могла, это смотреть, как Сганелку тащат к пруду, чтобы подвергнуть первому испытанию — Божьему суду, ордалии водой.

Было совершенно ясно, что, если ее бросят в пруд в трех ее юбках, она не утонет! Пузыри воздуха надували ткань и удерживали Сганелку над водой, сама же она в это время бешено махала руками, панически боясь водной стихии, которая могла вот-вот поглотить ее. Плавать она не умела. Но вода в пруду была спокойной и стоячей, и прежде чем Сганелка успела в нее погрузиться, ее живот сжала обвязанная вокруг него веревка. Женщина с ужасом посмотрела на мужчин на берегу. Сквозь прилипшие ко лбу мокрые пряди ей удалось разглядеть их яростные лица и руки, указывавшие на нее: «Вода не взяла ее! Она плавает! Вода забирает лишь чистых!»

Потом Дора видела, как Сганелка, обнаженная, лежит на столе — руки закинуты за голову и привязаны, щиколотки широко раздвинутых ног обхвачены холодным железом. Над ее промежностью склонились пятеро мужчин. Один из них — палач. Все они смотрели туда, куда Сганелка не разрешала глядеть даже своему покойному мужу, пальцы их она чувствовала повсюду, в том числе в местечках, каких и сама она касалась, только когда мылась после месячных кровотечений.

Она металась из стороны в сторону, и потому под грудью и вокруг пояса ее перетянули ремнями. Она кричала, и потому рот ей завязали платком, а на голову накинули мешок. Дора успела еще заметить слезы беспомощности, лившиеся у нее из глаз.

— Вот! Вот она! Signum diabolicum! Метка дьявола! Она здесь!

Перед судьями ее слезы уже просохли. Она, сгорбившись, сидела на деревянной скамье, тело казалось безжизненным, голова словно бы вовсе не работала, застряв мыслями на том, что происходило во время осмотра; женщина уже попросту угасла. Смотреть, пялиться, глазеть на своих мучителей — Дора видела, что это единственное, на что была способна теперь Сганелка. Не могла она подробно отвечать четверке уважаемых бойковицких горожан во главе с бурмистром и настоятелем доминиканского монастыря из Брода на бесконечно повторяющиеся вопросы in inquisitio — для отыскания обвинением доказательств вины: приказывала ли она нагой девушке срывать травы и затем купаться в них, чтобы стать красивее, летала ли она в ночь святых Филиппа и Якова, также именуемую Вальпургиевой, на Петровы камни[3], дабы сношаться с дьяволом во время его черной мессы, правда ли, что…

— Нет, — устало качала головой Сганелка.

Тогда ей показали пыточную. Тиски для больших пальцев и испанский сапог, дыбу и то, как растягивают на ней тело. Ей стало плохо. Бога ради, что же мне говорить? — устремила она молящий взгляд на Дору. Что я была любовницей дьявола? Это же бессмыслица, разве бы я в такое впуталась?! И что сказала бы на это моя мать, или сестра Куна, или родня покойного мужа Михала?

— Нет!

После этого ее подвергли допросу с пристрастием. Ей раздробили большие пальцы, хотя она плакала и умоляла смилостивиться. С ее босых ступней стекала кровь, капли которой жадно впитывал земляной пол пыточной.

— Зачем давала ты Фуцимановой ту мазь? — в сотый раз слышала Дора.

— Да она же сама ее хотела, чтобы после соития с мужем родить давно желанное дитя, — отвечала Сганелка.

— А какие чары ты использовала, когда готовила эту мазь? Кто дал тебе ее рецепт?

— Безо всяких чар, это же травы, которые можно найти в любом лесу и на любом лугу, их варят с салом и потом мажут этой мазью мужчин, чтобы вернуть им мужскую силу. Никто не давал мне этот рецепт, его знают все, кто хоть немного разбирается в травах, спросите какую ни возьми повитуху или лекаря.

— Какую повитуху? Какого лекаря?

Сганелка ненадолго перестала плакать, но вместо ответа потупилась и покачала головой. Она не знает.

— Ты пользовалась при ее приготовлении трупами детей? Сколько женщин избавила ты от нежеланного плода? Твой ноготь потому столь длинный, что ты протыкаешь им плодный пузырь?

— Не бойся, наш суд справедлив, и мы не алкаем крови. Признайся — и будешь прощена!

Дора видела, насколько Сганелка растеряна. Может, ей надо было признаться, а потом отказаться от своих слов? Тогда бы она избежала испанского сапога и пытки огнем. На обеих ее грудях сбоку виднелись мокнувшие раны от ожогов. Пузыри лопнули, и гной промочил сорочку. Она не могла больше терпеть и подписала все, что ей подсунули. По доброй воле, все, на чем стою и ради чего готова жить и умереть, подписала без всякого давления, потому что в тот день допроса с пристрастием не было. Ее держали под руки, а поскольку писать она не умела, то ее дрожащую кисть вели по белому листу бумаги. Она оставила на нем коричневую полоску засохшей крови из раздробленных больших пальцев.

Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет, а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают![4] — услышала еще Дора и увидела, как Сганелка удивленно обернулась к ней, охваченная внезапным испугом, ужаснувшаяся, потому что эти слова, слова их Господа, Иисуса Христа, перед которым она ни разу не провинилась, прозвучавшие из уст бурмистра, заключали в себе самую страшную для нее угрозу. А потом внутри у нее что-то дрогнуло, как будто она это вдруг осознала, на костлявом лице вспыхнули вытаращенные от испуга глаза, она открыла беззубый рот, и по комнате, где спала Дора, разнесся нечеловеческий, жуткий крик.

* * *

Дора проснулась еще до рассвета, по спине у нее бежали мурашки. Она отодвинула дипломную работу, на которой уснула, включила лампу и при ее ослепительном холодном свете принялась отыскивать путь в ванную. Гостиничный номер был чужим и незнакомым, и это сбивало с толку.

Опять этот сон о процессе над Катержиной Сганелкой. Опять. Который уже раз?

Он снился Доре с тех пор, как в «Подноготной книге городка Бойковице» она нашла записи о ее трагической жизни, оборванной казнью: обвинение в занятиях магией, в колдовстве. Дора узнала тогда, что именно она, Катержина Сганелка, и есть та первая, самая первая в длинной череде ведуний. Несмотря на все старания, глубже в прошлое Доре проникнуть не удалось. Она стояла перед пустым бесконечным безвременьем, куда не вела ни единая ниточка, за которую можно было бы уцепиться. Реестры или поземельные книги отсутствовали, приходские книги, ведшиеся до Тридцатилетней войны, оказались неполными, короче говоря — больше никаких подсказок. Конец. Искать негде.

Но хотя заглянуть уже и впрямь было некуда, Дору не оставляло ощущение незаконченной работы. Интуиция подсказывала, что вовсе не Сганелка была первой носительницей таинственной традиции, секреты которой столетиями передавались от матери к дочери.

Что ж, делать нечего, коли так, то она возьмется за ниточки, вившиеся от Сганелки к ее сестре Куне и к их двоюродной сестре Катержине Мразке, которая спустя пять лет чудом избежала такого же приговора трибунала, оставив на эшафоте Зузку Уржедничку, ту самую, что и затеяла против нее весь этот процесс. И ниточки уводили Дору все дальше, к еще одному бойковицкому судилищу над ведьмами, во время которого от палача из Угерского Брода, наезжавшего в Бойковице для проведения экзекуций, не удалось спастись Катержине Дивокой, одной из внучек Куны. Правда, та, по милости бурмистра, приняла смерть не от пламени костра, а от острого топора.

Закрыв глаза и сосредоточившись, Дора могла услышать свист этого топора, разрезавшего воздух: единственный звук, нарушивший тишину на площади перед бойковицкой ратушей, хотя там яблоку негде было упасть. А потом стон Катержины Дивокой — после неловкого удара кату пришлось зарезать ее. Дора чувствовала, как на ее лбу выступает пот, такой же холодный, как и у палача. Он тек у него под красным капюшоном по вискам, заливал глаза, и их сильно щипало. Пот или слезы, трудно сказать, потому что перерезать горло тому, кого знал с пеленок, ему все же приходилось не каждый день.

Дора помотала головой, чтобы избавиться от этой картины. Опершись руками о раковину, она сонно рассматривала в зеркале свое отражение. Заметила рубцы, оставленные на щеке острым углом диплома. Он впился в ее бледную сухую кожу, выглядевшую куда старше своих лет. Льстили хозяйке разве что каштановые, ниже плеч, волосы. Уже за сорок, а ни единого признака седины. Хотя, подумала Дора, ничего бы не случилось, если бы седина и появилась, все равно ее отсутствие никто не ценит.

Она повернула кран и окатила лицо холодной водой. Ощутила приятную прохладу и то, как к щекам приливает кровь. Взяла с полочки стакан, наполнила его, напилась. Спать больше не хотелось.

Расположившись на кровати, она снова раскрыла черный том. Долистала до главы о Ка-тержине Сганелке и Катержине Дивокой и принялась неспешно переворачивать страницы в поисках иллюстративного приложения.

Гравюры того времени с изображениями допросов с пристрастием. Пытка тисками для раздавливания пальцев. Пытка испанским сапогом. Пытка дыбой. Пытка огнем. На следующей гравюре колдунья натирается перед полетом мазью. И еще: ксерокопия записей о процессе над Катержиной Дивокой 1667 года. В глаза бросился позднеготический курсивный шрифт.

ПОЛНОЕ ПРИЗНАНИЕ И ПРИГОВОР

Катержины Дивокой, июня 11-го дня 1667 года в городе Бойковице вынесенный

Катержина Дивока, в сношениях с дьяволом подозреваемая, с которым она заведомыми чарами занимается, допросу с пристрастием подвергнута будучи, призналась в том, что она:

1) После полуночи на кладбище ходила собственноручно части тел некрещеных младенцев отрезать, из коих затем разные снадобья готовила, дабы соседям своим вредить. Это удостоверил Юра, бондарь из Лугачовиц, который ее видел, однажды вечером мимо кладбища из корчмы возвращаясь.

2) Такожде непотребные зелья молодым девицам навязывала, каковые мужчин сума свести должны были, дабы те за ними, как помешанные, бегали. Это удостоверила Марке-та, суконщикова дочь, почтенного члена бойковицкого магистрата, которая любодейные обольщения Дивокой отвергла.

3) Такожде, в своем дому диковинные дела творя, на стол горшок вверх дном поставила, под который травы подложила, а на него водрузила миску, куда вливала нечто через рубаху Талаша, у него с забора стянутую. Все это, сопровождаемое некими заклинаниями, словно она совершала дьявольскую мессу, не что иное, как любовные чары собой являло, из-за которых Талаш к Дивокой против своей воли ходил неотступно, не в силах от нее отвязаться. Это удостоверила Мария Кршестничка, которая все видела, будучи соседкой Дивокой.

4) Такожде Дивока разные фортели почтенным горожанкам бойковицким предлагала, а именно Марии Кршестничке мужа на тот свет отправить (каковое свое желание оная отрицает), Розине Кудличке дитя заговорить (от чего она отказалась), Анне Роки-тачке телесный недуг излечить (что она отвергла) и проч.

Поелику означенная Дивока в том, что преступила заповеди Божии, и в злонамеренном своем умысле после пытки огнем призналась и подтверждает, что так и есть, с чем и умереть готова, ей выносится следующий приговор.

Хотя по всей строгости закона она заслуживала бы в назидание другим живою на костре сожженной быть, по закону милосердия да будет она мечом обезглавлена и в землю зарыта. Постановлено июня 11-го дня 1667 года.

Судья города Бойковице Дора пролистала несколько страниц вперед.

ПИСЬМО О СОВЕРШЕНИИ КАЗНИ

Преславным, мудрейшим и прозорливейшим господам — наш поклон! Поступая согласно учению высшего права, мы повелели, дабы Катержина Дивока, дурной памяти, была обезглавлена мечом, при каковой экзекуции, однако же, палач надлежащего умения не выказал, ибо не сразу отрубил ей голову, а со второго лишь раза. В чем он перед правосудием покаянно ответ держал, а посему мы за него Вашеств просим, уповая, что вы ему это милостиво простите. Касаемо же наказуемой особы, то, наместо казни приведена будучи и судьей увещеваема в последние жизни мгновения перед Богом и людьми покаяться, Дивока отперлась от всего, за что приговорена была к казни, говоря, что ни перед кем ни в чем не повинна, разве только вина ее в том, что она травы ведает и их силу в помощь людям и их недуж-ливым детям использовала, тогда-де она виновна, но не в том, что у себя дома колдовала или на тамошних мужчин одурь наводила заговорами, в том она неповинна. Засим взывала она к справедливости ежели не почтенного суда, то палача, который ее знал, из-за чего с первого раза промахнулся. К чему следует прибавить, что, хотя казнь Дивокой народ сперва с одобрением встретил, но в тот же день ее принялись называть мученицей, что, дескать, стала жертвой наговоров, а о богопротивных делах ее, которые якобы столько раз местным детям жизнь спасали, было забыто. За то, что палача отрядили, Ваших Милостей благодарим, каковой от нас за свою смиренную службу должным вознаграждением удовлетворен был.

Июня 13 дня 1667 года остаемся Ваших Милостей покорные сыны в праве и судья города Бойковице

За окнами гостиничного номера светало. До Дориных ушей долетал постепенно усиливающийся гул улицы, отпугивающий ночные тени и ожившие судьбы обеих женщин. Лица Катержины Сганелки и Катержины Дивокой в Дорином воображении потихоньку бледнели, пока полностью не исчезли.

Не спуская глаз с пробуждающегося дня, она резко захлопнула черный том. Пора было вставать и возвращаться к делу Сурмены.

АРХИВ: ДЕНЬ ВТОРОЙ

Ровно в восемь она стояла перед нужной дверью. После второго звонка из динамика наконец послышалось «Архив, здравствуйте»; слова терялись в кусках еды, которую громко глотал ответивший.

Склонившись к микрофону, Дора вплотную приблизила к нему рот:

— Я иду смотреть документы.

Раздался щелчок.

Бегом преодолев винтовую лестницу на третий этаж, она положила в специальную ячейку пальто и расписалась в книге посетителей.

— Дора Идесова, — доложила она архивариусу, выглянувшему из стеклянной будки. На столе перед ним лежала на промасленной бумаге копченая колбаса, вокруг валялись надкусанные рогалики, стояла початая бутылка молока, и среди всего этого — пачка сигарет. Memento mori[5], вздрогнула Дора.

Архивариус повернулся к полке за столом и затем протянул Доре дело Сурмены. Сверху положил листок с ее требованием:

— Распишитесь, пожалуйста!

И вот она уже сидит на своем стуле в углу комнаты и перелистывает документы в поисках того места, где остановилась вчера.

95

Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

Оперативному работнику ГАДАЛКА

Указания по ведению дела

СУРМЕНОВА ТЕРЕЗИЯ

Вышеназванное лицо представляет общ. опасность, на протяжении последних 20 лет она занималась мошеннич. деятельностью в отношении граждан ЧССР, расхищением общ. собственности и подрывом соц. строя. Указанная деятельность и ее поведение в наст. вр. позволяют заключить, что в основе этого лежит психич. заболевание. Ввиду сказанного Сурменову следует поместить под наблюдение врачей в Гос. психиатрическую больницу в г. Кромержиж, персонал которой проинструктировать следующим образом: проявлять в отношении упомянутой особы особ, бдительность, в интересах общества ограничивать ее контакты с кем-либо вне лечебного учреждения, включая родственников.

О любой ее деятельности, высказываниях либо иных обстоятельствах, касающихся ее госпитализации, незамедлительно информируйте меня — с этой целью подберите подходящего кандидата на роль тайного осведомителя.

Реф. И. Шванц

17.6.1974 г.

Дора замерла от изумления. Она ожидала, что первое, что найдется после ухода Сурмены из дома, это ордер на взятие ее под стражу или протокол допроса либо судебного заседания. Однако ничего подобного в папке не было. Она пролистала страницы назад, потом вперед. Ничего. Она ничего не пропустила. Сурмену даже не допросили. Может, в деле чего-то недостает? Но нумерация страниц свидетельствовала о том, что все на месте. Удивительно. Дора раздраженно взялась за следующий документ.

96

Государственная психиатрическая больница в г. Кромержиж

Психиатрическое отделение 5А

Психиатрическая амбулаторная история болезни:

СУРМЕНОВА Терезия

Лечащий врач: д-р медицины Капоусек Иван

Семейный анамнез: паранойя по всей материнской линии (пациентка рассказывает об однотипном бреде, которым страдали ее мать и бабушка). Отец алкоголик.

Личный анамнез: серьезных заболеваний не было, операции — 0, в 1945 — перелом левой малой берцовой кости и голеностопного сустава, в результате неправильного сращения связок пациентка хромает.

Наличие вредных привычек: родом из края, где привычно употребление крепкого алкоголя, в итоге у пациентки развился алкоголизм. Не курит.

Социальный анамнез: не замужем, детей нет. Происходит из семьи малоземельных крестьян, из бедной социальной среды, в коллектив не вовлекалась. Сильная вера в Бога (вероисповедание пац., с ее слов, римско-католическое), что в сочетании с ее интеллектуальным уровнем значительно деформировало личность. Партнерских отношений, с ее слов, не имеет. Живет с племянником и племянницей, находящимися под ее опекой.

Трудовой анамнез: неполное среднее образование. До 1974 года включительно вела единоличное хозяйство. С 1952 года имеет инвалидность.

Отношение к социалистическому строю: негативное.

Состояние при госпитализации: пациентка доставлена органами Общественной безопасности 17.6.1974 г., так как во время допроса и в дальнейшем в камере предварительного заключения проявляла агрессию, угрожала представителям органов ОБ, из слов которых можно заключить, что пац. страдает бредовым расстройством. Представители органов предупредили о проявлениии у нее параноидального поведения, также они сообщили, что обследуемая пациентка в отделении несколько раз помочилась в общественных местах. При госпитализации внешний вид крайне неопрятен, эмоциональное состояние нестабильно: от злобы, сопровождаемой путаной речью и бессвязным потоком сознания, до страха с сидением на корточках в углу и отказом идти на контакт. Несколько раз ее заставали молящейся — приверженность к религии носит нездоровый характер. Дезорганизованное поведение.

Психопатологический анализ: диагностируется психотическое расстройство с параноидальным бредом и систематизированными причудливыми фантазиями. Она убеждена, что умеет лечить болезни с помощью растений, которые якобы имеются у нее в доме, и прикосновением исцелять переломы. Кроме того, она уверена в своей способности предвидеть будущее и оказывать влияние на погоду. У нее навязчивая идея, что за ней следят органы ОБ, которые хотят навредить ей: отберут находящихся под ее опекой детей и устроят так, что она проиграет суд и попадет в тюрьму. Она не сомневается, что против нее плетут заговор. Никакой вины за собой не чувствует. В связи с подозрением на заболевание психотического характера назначено превентивное лечение.

Медикаментозное лечение: 18.6.1974 при госпитализации внутримышечно Плегомазин 2 амп. для успокоения. Далее Плегомазин в/м 3x6 мг.

20.6.1974: пациентка не слушается, принимать назначенные лекарства перорально отказывается. Назначен нейролептик Галоперидол 3x6 мг, в/м, с 24.6.1974 доза увеличена до 3x8 мг. Реакция негативная. Поэтому с 1.7.1974 медикамент заменен на Хлорпромазин 3x8 мг. До 7.7.1974 состояние пациентки не изменилось, проявления бреда продолжаются, от сотрудничества по-прежнему отказывается. У пациентки появились симптомы депрессии, пациентка отказывается принимать пищу и общаться.

107

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки Составил: Оперативный псевдоним/

Папка: ГАДАЛКА/15701

Вид сотрудничества: оперативный работник Контролирующий отдел ГБ: Угерске Градиште

Отчет о встрече с кандидатом в тайные осведомители, о. п, МАСЛЁНОК

19 июня 1974 г. состоялась встреча с кандидатом в тайные осведомители, оперативный псевдоним Маслёнок, в придорожном ресторане «Мир» на шоссе № 47, направление на Кршеновице. Вышеназванный после нашего предыдущего контакта, состоявшегося по месту его работы, явился на встречу вовремя. Вел себя нормально, признаков нервозности не проявлял, говорил связно.

Первая часть беседы касалась отношений в его семье и его положения на работе. Как выяснилось, отношения в семье удовлетворительные, он состоит в законном браке, живет с женой, имеет одного ребенка, но из-за ситуации на работе он, с его слов, испытывает угнетенное состояние.

В ответ ему было сказано, что на основании изучения его характеристики, происхождения и его общественной позиции он был выбран как ответственный гражданин, к которому мы, как одна из важных составляющих нашего государства, можем с полным доверием обратиться. Маслёнок не возражал, сказал только, что он рад. Далее ему было сообщено, что плодотворное взаимное сотрудничество наверняка поможет разрешить его трудности на службе. На это Маслёнок отреагировал с нескрываемым воодушевлением и заметил, что зам. главврача д-ра медицины, кандидата наук Форма-нека д-р медицины Дануше Резкова безусловно не соответствует занимаемой должности и была на нее назначена исключительно благодаря интимным связям, что он, Маслёнок, считает непрофессиональным.

Далее ему было сообщено, что данная беседа связана не только с налаживанием взаимовыгодного сотрудничества с ним, но также его участия в обеспечении безопасности государства. Ему было сказано, что среди пациентов в его учреждении находится мелкобуржуазный подрывной элемент, лицо, враждебное режиму, которое незаконно осуществляло врачебную деятельность и тем самым сознательно обогащалось за счет десятков несознательных граждан, неоднократно причинив даже вред их здоровью. Ему было сообщено о деле «Сурмена», причем Маслёнок знал, о каком конкретно случае идет речь, так как является лечащим врачом Сурмены, и он обещал, что с учетом серьезности полученной им новой информации пересмотрит подход к лечению пациентки.

Далее ему был задан вопрос, поможет ли он нам составить более полное представление о ситуации, сложившейся в Гос. психиатр, больнице г. Кромержиж, в особенности среди молодых сотрудников. На это Маслёнок ответил, что сообщит нам все, что мы захотим знать, в рамках своих возможностей. Затем он поинтересовался, чего именно должна касаться эта информация. Ему было сказано, что это будет конкретизировано при следующей встрече, так же, как и вопрос о его продвижении по службе.

На этом встреча была закончена, мы договорились поддерживать дружеские отношения и что я свяжусь с ним в ближайшее время тем же способом, как и сейчас.

Заключение: Маслёнок представляется подходящим кандидатом на роль тайного осведомителя, он мотивирован личной целью, что совпадает с нашими намерениями.

Операция завершена 19.7.1974 г. в 18.05.

Расходы составили 247 крон.

Приложение № 1

О себе КТО сообщил, что родился 17.3.1944 г., происходит из рабочей семьи, оба его родителя работают. Отец — ремонтник в городской коммунальной службе, мать — бухгалтер там же. Родители в политических организациях не состоят. Братьев и сестер нет. После девятилетки окончил Среднюю общеобразовательную школу (СОШ г. Кромержиж), в 1969 г. — Медицинский факультет Университета Я. Е. Пуркине в Брно. Срочную воинскую службу проходил в Прахатицах. Женат (жена Эва, урожд. Бурдова, в наст, время в декретном отпуске), сын Иван. Увлекается волейболом.

Было выяснено, что КТО был пионером и членом Союза социалистической молодежи (ССМ), тогда же вступил в «Волейбольное общество Кромержиж» — юношескую секцию, в 1959–1961 гг. являлся председателем общества. Считался активным его членом, разделяющим социалистические убеждения. Во время учебы в ВУЗе участвовал в работе студенческого комитета, где демонстрировал прогрессивные взгляды, выказал понимание опасности контрреволюции и поддержал ввод в страну союзнических войск в августе 1968 г. С 1972 г. — кандидат в члены КПЧ.

В 1972 г. безуспешно выдвигал свою кандидатуру на пост заместителя главного врача Психиатрического отделения 5А Гос. псих, больницы г. Кромержиж.

Политически зрелый и хорошо разбирается в общественной проблематике.

111

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА:

дело Сурменовой Терезии

Подготовил: тайный осведомитель Маслёнок

По Вашей просьбе дополняю информацию о состоянии пац. Сурменовой Терезии. Пациентка госпитализирована с диагнозом «психотические нарушения с бредовыми расстройствами — парафрения», в наст. вр. наблюдается частичная ремиссия. Пациентка по-прежнему страдает нарушениями эмоционального состояния, в частности, восприятия и мышления, она растеряна, утверждает, что у нее есть дочь, которую зовут Дорой, хотя из документов следует, что оба ее ребенка, которых она родила в 1939 и 1942 гг., умерли. Недоверчива, на контакт не идет.

Реакция на медикаменты в течение августа негативная, пац. фармакорезистентна. Поэтому в сентябре была назначена электрошоковая терапия — 6 эл. шоков 2х в неделю, при общей анестезии. После первой серии электрошоков состояние хорошее, пациентка успокоилась.

В ноябре признаки заболевания появились снова, осознание собственных проблем недостаточное, присутствуют агрессивность и враждебность, временами неразборчиво бормочет обрывки молитв, впоследствии выяснилось, что это нечто вроде заклинаний, на бесконечном повторении которых пациентка концентрируется и, произнося их на едином дыхании, доводит себя до изнеможения, после чего засыпает. Для облегчения состояния назначена еще одна серия электрошок, процедур. В процессе лечения симптомы депрессии отступили.

С января 1975 вновь наблюдается повышенная раздражительность, сопровождаемая проявлениями мании преследования: пац. убеждает медсестер и врачей в том, что ее преследуют органы ОБ ЧССР. Иногда она, напротив, упоминает товарищей из Областного суда или из Центрального комитета КПЧ, как, например, тов. М. Зеленку или тов. И. Ирака, которые якобы пользовались ее услугами.

Последствия осложнений купированы назначением седативных препаратов с различными реакциями. Учитывая состояние пац. после последней электрошок, терапии, рекомендую ее не продолжать.

112

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

Оперативному работнику ГАДАЛКА, в собственные руки

Указания по ведению дела

СУРМЕНОВА ТЕРЕЗИЯ

Вновь обращаю Ваше внимание, что в случае Сурменовой Терезии мы имеем дело с лицом, представляющим опасность для народно-демократического строя, которое систематически вредит чехословацким гражданам, в связи с чем Сурменова и была помещена в лечебное учреждение. Абсолютно очевидно, что ее состояние ухудшается, как следует из сообщений о ее лжи и беззастенчивой клевете в адрес безупречн. граждан, добросовестно служащих нашему соц. государству и КПЧ. Тем самым Сурменова совершает преступление, заключающееся в подрыве основ республики. Поскольку, однако, речь идет о лице, страдающем психич. нарушениями, полагаем, что в отношении нее не следует возбуждать уголовное дело, но необходимо прибегнуть к более действенным методам лечения пац., чем медикаментозное, чтобы ее состояние нормализовалось. Проинструктируйте в соответствии с этим нашего тайного сотрудника в Гос. псих, больнице Кромержиж и поручите ему и впредь не допускать к пац. посетителей, среди которых она могла бы продолжать распространять свои превратные взгляды, отравляющие общ. мораль.

Реф. И. Шванц 2.3.1975 г.

116

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА:

дело Сурменова Терезия Подготовил: тайный осведомитель «Маслёнок»

Согласно Вашей рекомендации было проведено целенаправленное исследование, в результате которого выяснилось, что болезнь пац. Сурменовой прогрессирует. Прежнее лечение признано неэффективным, поэтому назначена повторная электрошоковая терапия — 8 эл. шоков 2х в неделю.

Дору охватило такое чувство жалости, что она закрыла глаза. Ей представилось тело Сурмены, изогнувшееся неестественной дугой, она видела ее сжатые кулаки, притянутые прочными ремнями к койке, и голову, которую сжимали руки санитара, чтобы во сне с нее не соскользнули электроды, бомбардирующие Сурмену зарядами, дергавшими и сотрясавшими ее тело — десять секунд, двадцать секунд, тридцать секунд…

Дора с колотящимся сердцем откинулась на спинку стула, ловя ртом воздух.

Еще совсем недавно она могла предполагать, что случившееся с Сурменой объяснялось несчастным стечением обстоятельств, что главную роль тут сыграли предвзятость полицейских и идиотизм служителей режима, стремившихся отпихнуть подальше нечто непостижимое для их разума. Потому-то они и перекинули Сурмену, как горячую картошку, в руки докторов. Возможно, полагала Дора, дело было еще и в том, что Сурмена не сумела сориентироваться в сложной ситуации, а может, даже и в том, что ее душевное здоровье оказалось подорванным — ведь от такого не застрахован ни один человек. Но сейчас ее мнение резко изменилось.

Дора не стала одергивать себя, когда в ее мозг опять прокралась та же настойчивая мысль, что впервые появилась там вчера. Теперь она больше не казалась параноидальной. В том, что поначалу выглядело серией случайностей, виделся теперь тщательно продуманный план избавления от Сурмены. «Но зачем? почему?» — гремело в голове у Доры, пока она, спотыкаясь, выбиралась из комнаты.

В туалете она провела больше часа: мужчина в стеклянной будке уже даже забеспокоился.

121

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА:

дело Сурменова Терезия Подготовил: тайный осведомитель Маслёнок

По вашей просьбе сообщаю о нынешнем состоянии пац. Сурменовой Терезии. На 12.7.1975 пребывание пац., находящейся в женском отделении 5А Гос. психиат. больницы г. Кромержиж, ничем не отличается от пребывания в больнице других пациентов с таким же диагнозом.

После госпитализации Сурменова была помещена в десятиместную палату вместе с женщинами в возрасте от 27 до 69 лет, диагнозы которых в большей или меньшей степени совпадали с диагнозом Сурменовой (психотические бредовые расстройства, в ряде случаев шизофрения). Пациентки находятся под постоянным наблюдением персонала, состоящего из обученных медсестер, и группы врачей во главе с тов. главврачом д-ром медицины, кандидатом наук Форманеком. Хотя Сурменова находится в открытом отделении, куда каждое воскресенье имеют доступ родственники пациенток, посетители заходят в палаты только с одобрения старшей медсестры, которая была предупреждена о решении главврача, что для Сурменовой посещения исключаются. Впрочем, до сих пор никто не пытался ее навестить.

Отношения между пациентками в целом хорошие. Сурменова держится в основном особняком, ни с одной из женщин в отделении по собственной инициативе близких отношений не завязывает. Если контакт все же происходит, то и более пожилые, чем сама Сурменова, пациентки склонны признавать ее авторитет. Это подтверждает в особенности случай, происшедший 21.3.1975 г., когда в отделении возник конфликт, вызванный приближением праздника пасхи, так как на праздники некоторым пациенткам было разрешено на время вернуться домой. В палате номер 17, гле находится Сурменова, вспыхнула ссора, перешедшая в драку между двумя пациентками, Руженой Дрмоловой и Иреной Кучеровой, причем в ходе этой драки, в которую вмешались и другие пациентки, вторая из вышеназванных получила рваные раны на лбу и левом виске, что произошло из-за ударов головой о железную спинку кровати, и ссадины на шее в результате душения, из-за чего у нее случился сильный эпилептический припадок с судорогами. Когда дежурным сестрам удалось наконец выломать дверь, забаррикадированную пациентками, и попасть в палату, они увидели, что подвергшаяся нападению Кучерова лежит на коленях у Сурменовой, причем Сурменова обхватила ее голову и грудь, успокаивая таким образом судороги, которые сотрясали тело Кучеровой в узком проходе, где пострадавшая в ином случае легко могла бы себе навредить. Ребро ладони Сурменовой было зажато между зубами пац. Кучеровой, которая вследствие этого нанесла Сурменовой болезненные укусы, однако это помешало тому, чтобы во время припадка Кучерова прокусила себе язык. С помощью какого-то громкого неразборчивого «заклинания» Сурменова воздействовала на других пациенток, которые разошлись по углам палаты, где их потом и обнаружили медработники. Безусловно удивительным представляется то обстоятельство, что утром этого же дня у Сурменовой был третий, последний в рамках третьей серии, сеанс электрошоковой терапии и во время осмотра, произведенного за полчаса до происшествия, она находилась в состоянии пониженной восприимчивости и даже апатии. Пациентки в таком состоянии обычно не способны даже на вербальную коммуникацию, не говоря уже о ходьбе или о проявлениях какой-либо физической активности. То, что Сурменова, отвязав себя от койки, удерживала девяностокилограммовую пац. Кучерову, бившуюся в судорогах, и разогнала группу из восьми пациенток, находившихся в состоянии делирического возбуждения, остается для нас непостижимым проявлением мобилизации энергии, с каким никто из нашего коллектива врачей и медсестер никогда в своей практике не сталкивался. После вмешательства сестер и санитаров Сурменова снова впала в апатию, соответствующую постэлектрошоковому состоянию, однако с этого времени соседки по палате испытывают к ней почтение, граничащее с суеверным ужасом. К нашему неудовольствию, подобное отношение наблюдается и со стороны части медсестер, но они были проинформированы о возможных патологических реакциях, которые могут наступить в процессе лечения электрошоком, и теперь смотрят на случившееся с позиций современной медицины.

К этому я должен присовокупить еще одно сообщение, которое касается настроений в некоторых трудовых коллективах Гос. психиат. больницы г. Кромержиж.

Хотя Сурменова по мере возможности сторонится коллектива, она стала популярной личностью, причем не только среди медицинских сестер отделения 5А. Так произошло потому, что разнесся слух (наверняка пущенный кем-то из пациентов), будто Сурменова обладает особыми способностями. В доказательство приводится случай тов. дипломированной сестры К. Ирковой из острого отделения 5А, ушедшей в декретный отпуск по причине наступившей беременности, несмотря на то, что было известно о ее давних трудностях с зачатием. Тов. сестра Людмила Копачова высказалась в том смысле, что Сурменова посоветовала тов. ди-пл. сестре Ирковой некие горячие компрессы, какие-то физические упражнения и какую-то смесь трав для приема внутрь, после чего ей в возрасте 39 лет удалось забеременеть. В качестве другого примера рассказывают, что Сурменова якобы предупредила о будущих проблемах со здоровьем тов. сестру Трнкову, которая теперь признана нетрудоспособной из-за почечной недостаточности, дошедшей у нее до терминальной стадии, из-за чего она в настоящее время проходит регулярные сеансы диализа. Якобы еще в марте Сурменова советовала ей ничего не солить и не есть яиц и мяса, а питаться гречневой крупой, чесноком и луком.

Судя по беседам с лечащим врачом тов. Трнковой и с самой тов. Трнковой, которую по собственной инициативе провела старшая сестра тов. Ледвикова, на протяжении последнего месяца у тов. Триковой прогрессировала почечная недостаточность, которая привела к тому, что ее почки работали менее чем на 30 процентов. При этом еще двумя месяцами ранее, то есть в марте, сбалансированная диета могла бы остановить процесс. Считаю необходимым добавить, что в подобных случаях диета сводится прежде всего к ограниченному потреблению поваренной соли и белков. Данный случай также способствовал возникновению некритичного восхищения Сурменовой со стороны персонала отделения 5А и других отделений.

Полагаю, что против подобного иррационального поведения следует принять меры, разъяснив некоторым сестрам, в наибольшей степени поддавшимся влиянию Сурменовой, преимущества социалистической медицины и правильный современный подход к шарлатанству. Также предлагаю предупредить их, что, если они не пересмотрят свое положительное отношение к пациентке, то незамедлительно будут переведены на другое место работы. Это позволит нам избежать лживых измышлений, таких как, например, распространившийся среди пациентов и персонала отд. 5А слух, касающийся состояния здания и климатических процессов.

Как известно, техническое состояние ряда корпусов Гос. психиат. больницы в связи с возрастом зданий уже в течение длительного времени не отвечает существующим стандартам. Что касается корпуса отделения 5А, то руководство больницы в курсе проблемы с протечками и недостаточным отоплением из-за устаревшего котла. Поэтому еще в начале 1975 года была подана заявка на новый котел марки Bertsch, и в ближайшие месяцы должна быть построена новая котельная с резервуарами для мазута.

Ввиду чрезвычайно суровых погодных условий зимой 1974/1975 гг. в Кромержижском крае трубы центрального отопления, которые давно не менялись, во время январских и февральских морозов полопались. Кроме того, заметные изменения претерпел внешний вид здания (январскими метелями снесло часть крыши, ливни в апреле-мае вызвали отсырение корпуса, что сказалось и на стенах палат для пациентов, где мы до сих пор боремся с плесенью).

Эти мелкие происшествия коснулись только корпуса отд. 5А, что естественно, так как он относится к числу самых старых и давно не ремонтировавшихся корпусов Гос. психиат. больницы. К сожалению, эти обстоятельства дали повод для новых фантастических домыслов, связанных с Сурменовой, умеющей, по мнению пациенток, управлять погодой, которая такими необычными для Кромер-жижа явлениями будто бы выказывает несогласие с содержанием Сурменовой в психиатрической лечебнице. Ввиду нарастания напряженности, связанной с распространением этой нелепицы, я распорядился перевести ее в палату с пятью пациентками в тяжелой стадии деменции, где Сурменова достаточно изолирована. На перевод из палаты № 17, где она находилась прежде, пациентка реагировала негативно: была агрессивна и угрожала лечащему врачу, то есть мне. Этим она напугала не только пациенток, но и дежурных сестер, пересказавших мне ее слова, которые я здесь ради интереса привожу: «Господь Бог не простит тебе этого, ты сам вычитаешь годы у своего ребенка, как вычитаешь их сейчас у меня».

По причине усиливающейся агрессии, направленной на окружающих, а также из-за ухудшения состояния пациентки я принял решение назначить ей четвертую серию сеансов электрошоковой терапии, после которых, как я ожидаю, она успокоится и будет лучше сознавать свою болезнь и все окружающее.

ОБЩЕЕ НАСЛЕДИЕ

Дора выползла из архива, точно одурманенная. Ей никак не удавалось изгнать из головы образы, поселившиеся там во время чтения Сурмениной папки.

Ее одолевали десятки вопросов, большинство которых относилось к доктору Калоусеку, скрывавшемуся под незатейливым псевдонимом Маслёнок.

Еще вчера она вспоминала о нем с глубокой благодарностью.

Ведь это именно он убедительно сочувствовал ей, без колебаний предоставлял множество сведений, объясняя, как протекает болезнь Сурмены, и глубоким успокаивающим голосом умел, единственный из всех, утишить ее страх. Их телефонные разговоры были для нее сравнимы с отпущением грехов после исповеди.

Только сегодня она узнала, как все обстояло в действительности, и это ее подкосило. На нее накатила волна раскаяния — как же она этого не замечала?! До чего глупой я была, терзалась она. Даже четыре года в интернате не научили ее быть более осторожной, более подозрительной, вот ведь как получилось, проглотила их наживку — и глазом не моргнула…

Но кто бы мог такое предполагать? Кому могло прийти в голову, что Сурменин лечащий врач, давший когда-то клятву делать все ради сохранения человеческого здоровья, будет способен на то, чтобы лишь симулировать лечение совершенно неизвестной ему женщины, да при этом еще иметь наглость с помощью прочувствованных телефонных разговоров держать на безопасном расстоянии Дору с ее тревогами?

От всего этого Дора была сама не своя, ее трясло.

Добравшись до отеля, она немедля направилась в бар. Чтобы успокоиться, ей надо было выпить. Она и подумать не могла о том, чтобы остаться сейчас одной в тишине гостиничного номера.

Выбрав угловой столик, она, прежде чем официант принес заказ, положила перед собой дипломную работу и поставила лэптоп. Дора опасалась излишнего внимания — ведь еще не было даже шести, так что ей вовсе не улыбалось ловить на себе вопросительные взгляды тех, кто оборачивался бы на пьющую в одиночестве женщину.

На самом деле, с учетом всех привходящих обстоятельств, ее диплом вобрал в себя множество материалов. Тут было то, что Дора сумела отыскать за годы учебы, — то есть все, что ей удалось накопать в чехословацких архивах восьмидесятых годов. Да, она выцарапала все это богатство, хотя время, пока ее запросы проходили через проверки и руки чиновников, сидевших в утробе гигантского здания Моравского земского архива, тянулось бесконечно долго. И в конце концов большинство запросов проверку прошло, так как процессы над ведьмами и позднейшие бабские склоки с деревенскими священниками были на пользу режиму, который мог с их помощью демонстрировать коварную и разрушительную силу церкви, веками одерживавшей победу в своей эксплуататорской классовой борьбе против угнетенных масс.

А вот сколько всего не прошло, она постепенно начала узнавать уже после революции. Журналы времен Первой Республики, которые она считала бесследно исчезнувшими, поскольку в них этнографы правобуржуазного правительства приходили к выводам, зараженным идеями капитализма, научная периодика, про которую библиотекари и архивариусы в один голос твердили, что она утрачена либо расхищена, — все это стало внезапно обнаруживаться в различных каталогах. Свет мира увидели приходские книги, про которые ей было сказано, что церковные сановники предпочли их уничтожить — лишь бы только не передавать в архив. А библиотека института уже получала иностранную прессу, и никто ее не воровал и не засекречивал до того, как она попадала в руки ученых.

Доступность заново обретенных источников и новая эпоха, когда никто не принуждал ее идти на компромиссы или использовать в работах эзопов язык, открыла Доре дорогу к истинной цели. К объемному труду, который станет делом ее жизни. И непременно реабилитирует ведуний, всех до единой. Но прежде всего Сурмену. Как только Дора дочитает материалы ее дела, она тут же займется своей дипломной работой — перепишет старые и напишет новые главы и добавит новые тексты. Поскорее бы. Ей уже не терпится.

Возле ее локтя возникла рюмка с прозрачной жидкостью. Дора раскрыла черный том и принялась перелистывать страницы первой главы.

Если бы тогда это было возможным, она начала бы свою работу с описания Копаниц. Все тамошние обитатели в один голос твердили, что место это особенное и потому рождает особенных людей. Возможно, жители повторяли эти слова, так как ничего другого, кроме этого уникального ощущения, у них не было. Невысокие коренастые сельчане, которых не могла толком прокормить копаницкая неплодородная земля, с детских лет уничтожали себя не только тяжким трудом, но и крепким местным самогоном. В них сохранялась непоколебимая тяга к вере, хотя они и неспособны были уважать ее моральные ценности. За пределами своего края они считались заведомыми ворами и дебоширами. И еще обманщиками, над которыми потешались из-за их упорных попыток одурачить окружающих, что, впрочем, чаще всего легко разоблачалось. Все это было напрямую связано с образованием. В Копа-ницах его не считали чем-то ценным — учеба означала трату времени, которое можно было использовать по-другому, лучше, работая в поле или как-то иначе добывая средства к существованию.

Это именно они уже после уничтожения барщины целых пятьдесят лет бесплатно трудились на графов из замка Светлов, поскольку в Копаницах никто не умел ни читать, ни писать, не говоря уж о том, чтобы получать газеты, и потому вести об отмене барщины сюда попросту не добрались. Только вмешательство пришедшего в ужас адвоката Вечержа, пионера туризма, любителя белокарпатской девственной природы и автора статьи «Современные рабы» в журнале «Независимость», исправило это положение. Он разъяснил все изумленным крестьянам, а в конце 1896 года даже посетил в Вене главу правительства Бадени, чтобы изменить сложившуюся ситуацию. Что за дело было ему до пота и изнурительной работы двух поколений незаконно надрывавшихся местных жителей? Да никакого. Но, возможно, его толкнуло на это ощущение того, что в конце девятнадцатого века в цивилизованной Моравии попросту не могут существовать столь глубокое невежество и всеобщая необразованность, соседствующие с рабством. Однако же они существовали. Причем еще не одно десятилетие. Даже в пятидесятые годы двадцатого века, когда коммунисты похвастались, будто победили неграмотность, новость об этом не могла прочитать добрая треть обитателей Моравских Ко-паниц.

Тем не менее чувство, что они особенные, было в них неискоренимо. Потому что жили они в особенных местах. Вот с чего Дора хотела бы тогда начать. Да только предварять академический труд разделом о крае гор, поросших лесами, полными карпатских дубов и буков с неохватными стволами, о крае, где на склонах зеленеют луга, сияющие летом редкостными орхидеями, ятрышниками (называемыми также кукушкиными слезками) и анемонами-ветреницами, а между этими лугами тянутся вниз узкие возделанные поля с домиками, почти вросшими в землю, — это абсурд. Научный текст не должен начинаться с описания свежего горного лета, которое в один миг может затмиться адской бурей, что затягивает гребни гор темными непроницаемыми тучами, либо с описания суровой зимы, когда среди холмов гуляют снежные вихри, какие можно было бы ожидать в Сибири, а вовсе не на юге Моравии. На страницах дипломной работы нельзя рисовать огромную круглую луну, повисшую над прильнувшими друг к дружке вершинами, которую причудливо расчерчивают ночные облака, или же описывать светлые ночи, когда на небе ни облачка и дороги, бегущие по склонам, видны не хуже, чем днем. А если выйти в такой момент на порог дома, стоящего на вершине холма, то кажется, будто находишься на небе, потому что под твоими ногами расстилается целый мир. С противоположного склона светят тебе из окон разбросанных по холму домиков огоньки, а в долине моргает, словно дитя в колыбели, Грозенков, и все соседи знают друг о друге. Каждый поодиночке, но все вместе.

По-настоящему начало ее диплома должно было бы быть именно таким. Читателям следовало дать понять, что это за волшебное место — Копаницы на отрогах Белых Карпат — и почему только здесь могло зародиться и налиться силой нечто особенное. Ведовство и ведуньи.

Однако ничего подобного в научном труде, ограниченном правилами минималистской эстетики, быть не могло. Ну так она ничего подобного и не писала, потому как попробуйте написать нечто такое после того, как представите себе пять пар глаз кандидатов наук из аттестационной комиссии, в которой по крайней мере один наверняка осведомлен о ваших анкетных данных:

— Я, товарищи, очень уважаю наших трудящихся и поверьте, что поступаю так не из-за того, что не вижу классово обусловленных различий во взглядах… скорее, наоборот. Но это же недопустимо, это совершенно не вписывается в шкалу оценок, абсолютно не соответствует критериям научного подхода! Такое могла бы написать разве что, ну да, разве что продавщица. Со всем уважением к ее почетному труду на благо нашей социалистической родины. Но — труду в торговом кооперативе «Единство»!

Так что начала она совсем по-другому.

РЕЛИГИЯ И МАГИЯ

Религия и магия суеверий не раз подвергались критике в целом ряде научных трудов выдающихся теоретиков этнографии и этнологии, которые на основе научного материализма убедительно доказали ошибочность веры в сверхъестественные силы. Их аргументация недвусмысленно свидетельствует в пользу того, что появление представлений о высшем существе и его сверхъестественных способностях (в случае христианства — Бога, в случае магии — сил природы) означает отказ от практического разума и в итоге от справедливости, что неизбежно приводит к порабощению человека человеком.

Тем не менее, рассматривая проблематику так наз. житковских ведуний, приходится оперировать этими категориями и в исследовательских целях различать религию и магию. Только в этом случае мы сможем понять синтез той и другой в процессе магической практики ведуний, которые вовлекали в свои ритуалы в том числе и христианского Бога[6].

Хотя это явление может показаться противоречивым, в наши дни оно уже достаточно известно благодаря обстоятельному исследованию д-ра Ченека Зибрта[7]. В своей работе он приводит различные формы взаимодействия между христианской верой и язычеством на протяжении всего периода развития европейской культуры.

Можно утверждать, что первоначально речь шла о переплетении новой веры с прежней языческой традицией (ср. стремление соединить церковные праздники, такие как рождество и пасха, с зимним и весенним солнцестоянием и т. п.), и только впоследствии церковь, находящаяся под защитой господствующего класса, стала навязывать, кроме в корне иной идеи веры, также новые, непривычные требования и суровые путы этических предписаний, которые, в частности, предполагали отказ от давних обычаев и ритуалов. Зибрт, однако, доказывает, что по всей Европе долгое время сохранялись родовые сообщества, решившиеся сберечь древние умения своих предков и не забывать родовую мудрость, передаваемую от поколения поколению, даже если она была объявлена языческой, а следовательно, еретической.

Это не ускользнуло от внимания церковников. Меры, принимавшиеся ими ради сплочения народа под сенью единой веры, доносит до нас главным образом ряд порой жестоких, а порой причудливых церковных запретов, отрывочно сохранившихся в записях периода раннего Средневековья. Они были направлены в первую очередь против хранителей языческих традиций, которые были опасны для церкви прежде всего потому, что к ним обращались люди, верившие, будто хранители не только обладают силой, проистекающей из знания стародавних тайн, но и способны вовлекать в свои действия также новообретенную силу христианского Бога. «Двойное» знание и «удвоенные» способности делали их намного более влиятельными, нежели официальные представители церкви — священники и монахи[8].

Именно поэтому на свет появлялись сочинения, в которых ритуальные магические практики трактовались как опасные для христиан. И те, находившиеся большей частью на самом низком уровне образования, с готовностью верили ужасным рассказам о заключении хранителями языческих традиций сделок с дьяволом.

Наиболее известным сочинением этого рода является книга Malleus maleficarum, или «Молот ведьм», доминиканского монаха Генриха Крамера (Хенрикус Инститор)[9]. Несмотря на то, что кёльнский университет, при покровительстве которого автор намеревался издать свое сочинение, отверг его как опус психически нездорового клирика, после первой его публикации в 1486 году оно в течение последующих двух веков распространилось по всей Европе, выдержав 28 переизданий. В наступившие вскоре времена природных катаклизмов и эпидемий этой книгой стали пользоваться для раздувания истерии, ведущей к поискам виновников всех этих бедствий. Неудивительно, что таковые отыскивались среди носителей языческих традиций: именно они, колдуны и колдуньи, пособники дьявола, исполнители его воли на земле, обвинялись в злокозненном разрушении христианской общины…

Ну, вообще-то кое-что в этом было. Потому как, думала Дора, если смешать воедино все ее знания об искусстве житковских ведуний с целенаправленными подстрекательскими речами и каплей истерии, страха и глупости, то получится та самая взрывоопасная смесь, которая бросала женщин, подобных ведуньям, в пламя костра или на эшафот. Как Катержи-ну Сганелку или Катержину Дивокую.

Их головы скатывались в подставленную корзину, а кровь забрызгивала все вокруг — либо же их тела обращались в пепел, как это происходило с жертвами многих ведовских процессов. Но между ними и женщинами из Житковой была определенная разница. Она бросилась Доре в глаза, когда та изучала последние сохранившиеся допросные книги моравских городов. Туда вносились приговоры женщинам, большинство которых судили не исключительно за занятия колдовством, а в первую очередь за иное, сопутствующее, преступление, которое как раз и требовало смертной казни. Детоубийство, избавление от плода, травление ядами, воровство, прелюбодеяние, двоемужество, кровосмешение — на все это шли в основном женщины из самых низов общества, нищенки или душевнобольные. Были, разумеется, и исключения; к самым известным относятся великолосинский и шум-перский процессы, затеянные паном Бобли-гом из Эдельштадта, чей явно нездоровый раж требовал костров, на которых сожгли десятки в большинстве своем благонамеренных горожан и горожанок[10].

Однако житковские женщины тоже были исключением. Их приговоры состояли сплошь из перечней прегрешений, по сути весьма абстрактных и напрямую связанных со смутными фантастическими представлениями обвинителей об искусстве ведуний. Все верно: Дора не только вычитала это в конкретных документах, но и испытала на собственном опыте. То есть обвинения против женщин, представших перед бойковицким судом, были не беспочвенными. Поскольку знания, не доступные другим, находились под запретом, ведуньи априори считались виновными.

Дора нажала клавишу компьютера и, ожидая, чтобы экран загорелся и стал ярко-синим, махнула официанту и заказала еще рюмку. Перед ее взором постепенно появлялись папки, и наконец она выбрала одну из них — ЛЕЧЕНИЕ. Некоторое время Дора перебирала файлы, а потом открыла тот, что содержал записи древних, передаваемых из поколения в поколение рецептов, услышанных ею от старожилов. Она пробежала глазами несколько, прежде чем нашла тот, что искала. Сурменин совет Багларке.

Если хочешь мужнино желание разжечь и зачатию помочь, смешай кору со ствола молодого дуба, содранную весной, когда еще не распустились листья и соки поднимаются по стволу, разотри ее в порошок, добавь куски маральего корня, растертые в порошок березовые сережки, две ложечки листков якорцев наземных, пропаренных с десятью каплями уксуса, смешай все это с салом, повари и дай застыть. Втирай мужу вечером и два раза в день давай ему пить отвар из якорцевых стеблей. Если для него будет слишком горячо, смешай с самогоном.

Это был тот же рецепт, что дала Катержина Сганелка Фуцимановой. Однако Багларовой он помог, у нее родились трое детей.

Папка о лечении полнилась подобными советами и подсказками. Когда-то других путей к выздоровлению в Копаницах не существовало. Жаль, что из-за истерического преследования колдуний эти методы превратились в головах людей в нечто коварное, подлежащее немедленному искоренению. Вместе с уважением к тем, кто умел их применять. К ведуньям, ставшим в глазах соседей ведьмами. Этому наверняка поспособствовало и еще одно умение, которым якобы владели житков-ские женщины.

Дора открыла файл под названием ЛЮБОВНАЯ МАГИЯ.

На экране компьютера появились ксерокопии страниц приговора, вынесенного внучатой племяннице Сганелки Катержине Ди-вокой, которая колдовством удерживала при себе некоего Талаша. Литье воска и заклинание? Одурманивание с помощью трав и любовные фокусы? Хотя Дора и верит, что Катержина Дивокая проделывала все это, казни она явно не заслужила. Катержина провинилась ничуть не больше своей внучки Зузки Полаш-ки, которая пять десятилетий спустя отвечала перед бойковицким судом за обольщение Юры Ржегака, «почтенного быстршицкого кузнеца, коего она одурманила и от его жены Марины сманила, а саму ее после уморила». Тогда вину Полашки в смерти Ржегаковой жены, умершей от чахотки, доказать не удалось, но за подозрение в этом и за иные колдовские деяния ее присудили к штрафу в пять золотых. Это произошло уже в 1741 году. К счастью, к тому времени пытки и казни подозреваемых в чародействе исчезли из репертуара моравских судов, так что Полашка, в отличие от своих предшественниц, выпуталась живой.

Дора знает, что обе они были виновны, виновны так же, как и другие ведуньи. Она знает это, потому что и к ним, в Бедовую, прибегали девушки, мечтавшие зачаровать своего избранника.

Ей помнится, что появлялись они у Сурмены в основном под вечер, в сумерках, чтобы никто не узнал их, даже если и увидит. Приходили стыдливые, полные надежд, и Сурмена уводила их прочь, в темноту, освещенную лишь мигающим огоньком керосиновой лампы, который Дора провожала из окна глазами до тех пор, пока он не скрывался за гребнем холма.

Ее, Дору, вместе с Якубеком Сурмена всегда запирала в доме, чтобы ей и в голову не пришло следить за ними: не на что, мол, там тебе смотреть. Это еще больше разжигало Дорино любопытство, и она ни разу не смогла уснуть прежде той минуты, когда Сурмена и девушка возвращались. Но вместо того, чтобы выяснить наконец, чем же эти двое занимались, она слышала только шорох сухих трав, которые Сурмена насыпала в полотняные мешочки, и слова благодарности — после этого девушки стремительно исчезали в ночи.

Лишь однажды Сурмена совершила оплошность и забыла их запереть. Она клевала носом, завернувшись в шерстяной платок, возле теплой печки, и стук во входную дверь вырвал ее из дремоты. Она торопливо перелила в посудину травяной отвар, булькавший на плите, бросила в мешок нужные вещи и суматошно выскочила за дверь, забыв повернуть ключ в замке. Разумеется, Дора, бывшая, как всегда, начеку, пустилась следом. Под покровом ночи она шаг за шагом кралась за колеблющимся огоньком лампы, который в конце концов привел ее на лесную опушку, где бил их родник, разливавшийся небольшим озерцом.

Когда Дора приблизилась настолько, чтобы хорошо видеть и слышать, она заметила знакомую девушку из Грозенкова, которая, обнаженная, присела посреди озерца, и Сурмену, поливавшую ее травяным отваром, смешанным с водой из родника.

— Умываю тебя пятью пальцами, шестью ладонями, чтобы тот суженый пришел за тобой… чтобы стала ты для него бесценной, всех девиц милее, чтоб не мог он ни есть, ни пить, ни табак курить, ни веселым быть. А только к Ганочке крещеной бежать, пока не добежит и в жены ее не возьмет…

Сурмена то склонялась к воде, то снова выпрямлялась, чтобы омочить Гане все тело, она поливала ее волосы, разминала ей руки и ноги.

— Чтобы не были ему час часом, родня родней, сестра сестрой, брат братом, мать матерью, отец отцом, чтобы ничто ему не было мило, а только одна его суженая с Божьей помощью перед глазами его стояла.

Гана начала молиться.

— И кладу я тут свое заклятье, — продолжала Сурмена, обходя озерцо и осеняя его широкими крестами. Закончив, она достала из своего мешка кусок ткани для переноски травы, завернула в него девушку, обсушила, а потом, когда Гана уже одевалась, спросила: — Месячные-то когда ждешь?

— Через неделю, — стыдливо ойкнув, ответила девушка.

— Так-так. Значит, в первый же день замеси тесто на лепешки, в это тесто добавь три капли своей крови, месячной, что возьмешь с тряпочки, и один волосок со срамного места и дай тесту хорошенько подняться. Потом испеки лепешки и несколько самых красивых подержи под мышкой. Пары минут хватит, пока теплые еще будут, не горячие, чтоб не выронить. После уложи их на тарелку, а как этот Липтак мимо пойдет, предложи ему, да пускай побольше возьмет, коли они ему глянутся. Но все пускай не берет, а то раздаст еще. Он сам их съесть должен, понимаешь?

Гана натягивала блузку и юбку, и кивала, и ловила каждое Сурменино слово, чтобы ни в чем не ошибиться.

— А дома я еще дам тебе цветок амаранта, щирицу белую, будешь при себе носить, вот увидишь, до чего душистой станешь. Он-то точно учует.

Гана радостно рассмеялась и промурлыкала вполголоса копаницкую песенку:

А вам, парни, невдомек,

почто за мною ходите.

В фартук щирицы цветок —

и вы хороводитесь.

— Верно, верно, — кивала Сурмена.

Пламя керосиновой лампы, висевшей над озерцом, освещало всю эту поразительную сцену и двух ее участниц. Дора смотрела на них как завороженная. А несколько месяцев спустя она опять едва верила своим глазам, когда Гану — разодетую, в свадебном наряде, с высоким венцом из цветов на голове — вел в Грозенкове к алтарю один из младших Липта-ков. Почудилось ей — или и впрямь Сурмена с Ганой улыбались тогда друг другу не так, как остальные?

Дора вспомнила об этом, впервые прочитав приговоры Катержине Дивокой и Зузке Полашке. А потом вспоминала еще не раз, когда наталкивалась на подобные же случаи, показывавшие искусство любовной магии житковских женщин.

Например, на найденную в метрической книге запись о том, что внучка Зузки Полашки, Мария Юрачка, удачно вышла замуж за богатого селянина аж из Ганы[11], которого она приглядела на какой-то ярмарке… Или когда ей попался документ об эксгумации Марииной сестры, которую все звали Перханя. Она умерла прежде своего молодого любовника и ходила к нему по ночам, желая уморить, до тех пор, пока ее не вытащили из могилы и не пробили ей сердце колом, потому что думали, будто она — вампир. Рассказывали, что щеки у нее были розовые, а волосы и ногти росли даже в гробу, хоть она и пролежала в земле больше трех недель… Или когда услышала историю о некоем фабриканте из Йиглавы, лечить которого позвали однажды Дорку Габргелову, дочку Марииной дочери Катержины. Так она его так вылечила, что он ездил потом к ней каждое лето и не мог оторваться от нее до самой ее смерти. И сегодня еще в Копаницах вспоминают, что он бегал за ней, точно собачонка, и не видел и не слышал других женщин — настолько был ею околдован. А еще говорят, что, когда Дорка Габргелова умерла, ее дочка и наследница Анка копала землю возле их дома под новую грядку и в месте, обращенном к Йиглаве, нашла прядь волос точь-в-точь таких, как у того йиглавского молодца. И только после того, как она те волосы сожгла, перестало его тянуть в Копаницы.

Дора опять кликнула по клавише, и из другой папки вывалилось большое изображение родословного дерева.

Она медленно вела курсор от Катержины Сганелки и Катержины Дивокой к Зузке По-лашке, от нее — к Марии Юрачке, которая по-еле смерти мужа вернулась в Житковую, чтобы в конце восемнадцатого века передать свое имущество дочери Катержине, а та потом — обеим своим дочерям, Марине Горчиковой и Дорке Габргеловой. Нити родословных вились дальше, к девятнадцатому веку, где добирались до дочери Марины, Анны Стругар-ки по прозвищу Волосатая, ставшей повитухой, что была известна далеко за пределами Копаниц. Это именно она подарила в начале двадцатого века жизнь дочери Ирме, сманившей и уведшей из прежней семьи своего мужа Яна, чего ведуньи из рода Годуликов так ей никогда и не простили; Ирма до сих пор жила на пустоши Черная, мимо которой Дора каждую пятницу топала наверх, к себе домой, в Бедовую.

Другая же ветвь тянулась от Дорки к Анке, про которую говорили, будто в своих предсказаниях она не ошиблась ни единого разу. Она якобы и Первую мировую предвидела и даже перечислила те семьи из Грозенкова, что потеряют на ней своих сыновей. Багларка как-то сказала Доре, что слова ее сбылись тютелька в тютельку: она, мол, назвала всех тогдашних грозенковских ребят, причем некоторые из них были еще младенцами, а иные и вовсе пока не родились, — а теперь все они записаны на памятнике павшим воинам на городской площади. Всего несколько имен не увидела тогда Анка, и были это имена ее собственных зятя и внуков. О ее дочерях, Пагачене и Юстине, говорили, что они унаследовали от своей матери не только умение лечить: якобы стоило им лишь в глаза человеку глянуть, как они всю правду о нем видели. Болезни, несчастья, обиды, события прошлые и будущие. Никто не мог скрыть от них свои тайны. Когда Дора вспоминает Сурменины глаза, которые вроде бы были в точности такими же, как у ее матери Юстины, и которые могли впиться в человека, словно две черные пиявки, она верит, что это правда.

Дора опять взглянула на родословное дерево. От Юстины Рухаровой тянулись последние две веточки — к ее дочерям Сурмене и Ирене Идесовой.

Прямо под ними стояло ее, Дорино, имя. А с ней-то самой как быть?

Она бы покривила душой, если бы сказала, что всегда знала свое место в этой длинной, через века протянувшейся цепи имен и фамилий. Кто-то мог бы назвать ее последним прямым потомком житковских ведуний. Но это не так. В ней, Доре, не дремлет ничего из того, чем прославились женщины их рода, она не разбирается в травах, не умеет врачевать, не видит будущее. Сурмена не сделала ее своей наследницей и не научила тому, что умела сама. Поэтому Дора была другой, недоверчивой и переполненной подозрительными вопросами, услышанными ею внизу, в Грозенкове. Так что позднее ей пришлось в одиночку упорно отыскивать свою роль во всем этом. Долгие годы она ничего не знала и блуждала в темноте. Но потом, со временем, сны указали ей путь.

Это началось, когда как-то под утро она проснулась, все еще слыша в голове крик Катержины Сганелки. Дора смотрела на потолок темной комнаты и мучительно размышляла о том, почему взбудораженная фантазия не дает нормально выспаться именно ей. И, разбираясь в своих мыслях, она вдруг поняла, что для простых фантазий в ее снах слишком уж много деталей и что она слишком уж точно чувствует, что именно переживали люди, умершие несколько веков назад. И тогда она впервые задалась вопросом — а обычные ли это сны? Может, ее терзает не буйное воображение, а крохотные остатки того знания, которым владели ее предшественницы, осколки дара ведуний? Что, если внутри нее вибрирует их общее наследие, общее знание, переданное ей сквозь столетия от Катержины Сганелки — через Сурмену, через мать? И в тот миг, когда она подумала об этом, ей показалось, что она подобрала ключ к давно запертой двери. Стоило этой двери открыться, как Дора осознала свою истинную роль и поняла, что именно от нее требуется и какой вклад она может внести. Она единственная стоит на границе между этими двумя столь различными мирами — да, одной ногой в науке, но вместе с тем ощущая прочную связь с самой сердцевиной жизни ведуний. Ее задача, сказала она себе, выяснить судьбы всех женщин их рода, извлечь их истории из тьмы прошлого, а главное — поведать миру о их необычайном искусстве, которое недруги пытались веками стереть с лица Копаниц. Это она должна позаботиться о том, чтобы их наследие не пропало.

Той ночью ей неимоверно полегчало. Отныне она знала, что ее имя недаром стоит в конце родословной.

Дора снова вгляделась в раскинувшуюся сеть ниточек, ведущих к разным именам.

Эта генеалогическая драгоценность была Дориным секретом. До сих пор ее не видел никто, кроме нее.

Вначале она работала над родословной, потому что хотела использовать ее в дипломе, но потом, всматриваясь в свое имя, сиротливо торчащее на последней строчке, отказалась от этой затеи. Она решила так не только потому, что не захотела прилюдно стирать семейное грязное белье, но в основном потому, что опасалась, как бы против ее работы не были выдвинуты обвинения в личной заинтересованности и предвзятости, а аттестационная комиссия вполне могла пойти на это.

Она была уверена, что поступила правильно, оставив свою тайну при себе.

От размышлений ее отвлек официант. Она кивнула в ответ на его вежливый вопрос, заказав очередную рюмку. Только сейчас она поняла, как сильно болят у нее глаза от долгого чтения и от света дисплея. Дора устало помассировала веки.

Подняв взгляд, она заметила, что из другого угла зала на нее внимательно смотрит какой-то мужчина. Сначала его пристальный взгляд напутал Дору, но затем уголки ее губ растянула застенчивая улыбка.

НОЧНОЕ

ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

Откровенно говоря, она бы изумилась, если бы ее ожидания оправдались. Или, по крайней мере, сильно бы удивилась. Вот сколько раз в жизни случалось так, чтобы наутро она не бывала разочарована? Два, три? Да и то…

Но они же делают это нарочно, назло ей, они все хотят одного, как только за ними закрывается дверь спальни, они штурмуют ее, как солдаты, как роботы, они раскатывают и мнут ее, точно тесто, неуклюже, грязно, без малейшей фантазии шарят по ней лапами, сопят, спеша скорее проникнуть внутрь, скорее, скорее, словно гончие. И все ее полное надежд ожидание, что они разбудят в ней страсть, тают, как снежинка над пламенем, и она не ощущает ничего, кроме сильнейшего смущения от неловких метаний потного мужского тела, в которых нет ни чуточки аккуратности, ни чуточки утонченности, это тело совершенно не стремится к тому, чтобы их бока слились в едином ритме, чтобы в ней зародилась наконец уверенность: да, получается, все-таки получается, вот-вот, это оно! Никто из этих мужчин даже не пытается дать ей эту уверенность, они безразличны к ней, они просто хотят, чтобы она была здесь, она — тело с раскрытой вагиной, и ничего больше.

Так происходит почти всегда: вот уже, даже раньше, чем исчезает надежда, все кончается, они зачехляют свое оружие, отваливаются, закуривают или принимаются гордо похлопывать ее по бедру, восхищаясь добротно сделанной работой, а она смотрит в потолок, и в ней постепенно нарастает злость по отношению к себе самой, к тому, какая она… ну почему ей такое не нравится, почему она непохожа на других женщин, короче говоря, почему ее не устраивает то, что предлагают ей эти мужчины, почему ей хочется встать и убежать, выбежать из комнаты, остро пропахшей их общими выделениями, и бежать до тех пор, пока она не устанет настолько, чтобы можно было не думать вообще ни о чем, даже о себе, о своей ненормальности, своей извращенности, от которой ей так плохо, ни даже о них, об этих убогих, что раз за разом доказывают ей, что все бесполезно, все не имеет смысла?

Но вместо этого она лежит, уставившись в потолок и пытаясь подавить в себе приступ злости, и иногда ей это удается, но чаще нет, потому что мужчина рядом, тот самый, что только что сполз с нее и теперь закуривает сигарету, вдруг что-то такое произносит, потому что так положено, не молчать же в самом деле, и тогда вибрировавшее внутри нее раздражение, от которого она совсем недавно хотела сбежать, вырывается смерчем наружу и разбивается о гору плоти, вздымающейся подле нее, и хлещет несчастного мужика так, что сначала он едва не давится сигаретой, а потом, чаще всего даже не успев застегнуть рубашку или толком натянуть майку, вылетает за дверь, вопя: «Ну, ты и дура!» — или что-то в этом роде… в общем, чего там они орут, когда до них наконец доходит, что она вовсе не разделяет их убежденность в совершении ими великого подвига и что (и это вполне логично) встречаться им в будущем совершенно не обязательно.

Но то, что произошло в Пардубицах, отравлять ей жизнь не будет: уж этого-то мужчину она точно никогда больше не увидит. Только вот отвращение к себе, неприязнь к собственному телу, полному гадких, постыдных желаний, останутся при ней, хотя она и вымоется тщательно душистым гостиничным мылом, пенящимся даже между пальцами ног, отмывающим все, кроме ее памяти, которая сохранит грязь и жирный налет позора, и потому она, Дора, какое-то время не будет копаться в ней, не будет даже думать об этом, неделю, две, три, пока снова не ощутит желание, которое толкнет ее однажды вечером в объятия первого встречного. И она снова будет надеяться, что в этот-то раз все пойдет иначе, что между ними проскочит искра и в ней, Доре, что-то вспыхнет и будет гореть, и она сможет отдаться мужчине, как абсолютно нормальная женщина, как положено, как заведено, как правильно, ну наконец-то…

АРХИВ: ДЕНЬ ТРЕТИЙ

В пятницу утром она опять была первой записавшейся в книге посетителей. Том с делом Сурмены архивариус для нее уже приготовил.

— Сегодня я только до обеда, — сказала Дора. Архивариус лишь равнодушно пожал плечами. Дора поспешила на свое привычное место и погрузилась в чтение. Надо успеть как можно больше до последнего поезда, с которым она должна уехать за Якубеком.

126

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА:

дело Сурменова Терезия Подготовил: тайный осведомитель Маслёнок

В воскресенье 11 ноября 1976 г. дежурная медсестра тов. Кудлова Франтишка пресекла попытку посещения пациентки Сурменовой Терезии. Пройти к ней пыталась девушка приблизительно двадцати лет, среднего роста, с длинными каштановыми волосами и карими глазами. Она утверждала, что является родственницей Сурменовой Терезии, однако никаких подтверждающих это документов не предъявила. Дежурная медсестра не отрицала, что Сурменова находится в отделении, но отказалась пропустить к ней посетительницу без необходимых документов. Девушка спросила, какие документы требуются, и сестра ей это сообщила. Затем девушка ушла.

В кратчайший срок жду дальнейших указаний, чтобы я мог проинструктировать медсестер, как поступить в случае, если вышеупомянутая повторит попытку посещения Сурменовой.

142

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

Составил: Оперативный псевдоним /

Папка: ГАДАЛКА /15701

Вид сотрудничества: оперативный работник Контролирующий отдел ГБ: Угерске Градиште

Отчет о встрече с тайным осведомителем Маслёнком

10 декабря 1976 г. состоялась встреча с тайным осведомителем, оперативный псевдоним Маслёнок, как всегда, в придорожном ресторане «Мир» на шоссе № 47, направление на Кршеновице. Вышеназванный на встречу явился по обыкновению вовремя. В ходе беседы вел себя дружелюбно и благожелательно.

В начале встречи обсуждалось дело Сурменовой Терезии. На мой вопрос касательно ее состояния Маслёнок ответил, что после четвертой серии электрошоков ее состояние стабилизировалось и не вызывает опасений. Он добавил, что хотя у пац. наблюдаются типичные последствия лечения, такие как тремор и эпилептические припадки, но их удается держать под контролем.

Далее Маслёнок спросил, как ему следует действовать в отношении посещений. Он пояснил, что Сурменова находится в открытом отделении, при ее состоянии контакты не противопоказаны, так что главный врач уже обдумывал этот вопрос и несколько раз обсуждал его с Маслёнком как с лечащим врачом. В настоящее время, когда посещения Сурменовой добивается родственница, если она встретится с главврачом, то ей, считает Маслёнок, нельзя будет помешать. Вместе с тем он исключил возможность перевода Сурменовой в закрытое отделение для серьезно больных, так как это вызвало бы подозрение.

При этом он добавил, что в данный момент нет оснований опасаться посещений, поскольку пациентка после эл. терапии не способна связно говорить, что можно еще усилить путем назначения дополнительных лекарств. Маслёнок ожидает нашего мнения по данному вопросу.

Встречу завершил рассказ Маслёнка о взаимоотношениях по месту работы, которые, по его словам, стали лучше, с тех пор как он получил повышение и был назначен заместителем главврача. На вопрос, не происходит ли в трудовом коллективе что-либо необычное, он ответил, что нет, в настоящее время дела обстоят хорошо и все трудятся как положено. К этому он добавил, что, может быть, только один коллега, тов. д-р медицины Бро-усек демонстрирует не такое отношение к нашему соц. строю, какое ожидалось бы от врача его уровня, допуская реакционные высказывания по некоторым идейным вопросам. На просьбу уточнить, какие именно реакционные высказывания позволяет себе тов. Броусек, Маслёнок ответил, что он, например, утверждает, будто в зарубежных капиталистических странах, конкретно в Вене, положение врачей лучше, на основании чего Маслёнок делает вывод, что он негативно относится к соц. медицине, отдавая предпочтение эксплуататорской системе капиталистического Запада перед программой охраны здоровья граждан, которая сформулирована Министерством здравоохранения ЧССР. Вместе с тем Маслёнок дал понять, что его интересовало бы, каким образом тов. Броусек пришел к такому сравнению. Ему было отвечено, что этот вопрос мы у себя выясним.

Заключение: Маслёнок своими действиями по-прежнему подтверждает, что является подходящим для нас тайным сотрудником с высокой степенью мотивации и готовностью сотрудничать.

Операция завершена 10.12.1976 г. в 18.45.

Расходы составили 162 кроны.

145

Совет Местного национального комитета Житковая

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

По вашему запросу направляем копии метрических свидетельств, доказывающих родство Доры Идесовой и Терезии Сурменовой, которые Дора Идесова, проживающая по адресу Житковая 28, затребовала в нашем МНК 26.11.1976 г. Далее подтверждаем, что документ, свидетельствующий об их родственных отношениях, мы выдадим, согласно вашей рекомендации, не ранее 1.5.1977 г. К сказанному добавляем, что интересующая вас Идесова затребовала также документ, удостоверяющий ее родство с Идесом Якубом, в настоящее время находящимся в Учреждении для умственно отсталых подростков Брно-Хрлице, указав в качестве причины желание оформить над ним частичную опеку.

Исполнитель: Чермачкова.

17.1.1977 г.

148

Государственное управление социальной защиты г. Брно Исх. №: Опек. 124 007/ИМК БО 02

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

По вашей просьбе информируем вас о нашем воспитаннике несовершеннолетнем Идесе Якубе 16.2.1961 г. р. Вышеназванный состоит у нас на учете как полусирота с умственными и физическими отклонениями в развитии. После смерти матери он вместе с сестрой Дорой по заявлению их тетки, Сурменовой Терезии, был передан в 1966 году под ее опеку. При этом Сурменовой как опекуну лица с нарушениями здоровья было назначено пособие, выплачиваемое на основании распоряжения Министерства труда и социального обеспечения ЧССР № 182/1961 Свода законов в размере 498 крон в месяц. Вместе с тем обоим несовершеннолетним было назначено пособие по сиротству в размере 456 крон, которое до 30.6.1974 г. ежемесячно переводилось Сурменовой Терезии как их опекуну. После ее госпитализации в ГПЛ Кромержиж несовершеннолетний Идее Якуб по требованию прокуратуры г. Угерске Градиште был передан нами 18.6.1974 г. в Учреждение социальной опеки для умственно отсталых подростков в Брно-Хрлице, где он находится по настоящее время.

4.5.1977 г. в Гос. управление соц. защиты по Южноморавскому краю в г. Брно в отношении вышеуказанного несовершеннолетнего Идеса Якуба поступило заявление от Идесовой Доры, 30.10.1958 г. р., проживающей по адресу Житковая 28, о Частичной передаче под опеку третьему ли-цу. Вышеназванная приложила к заявлению свидетельство о рождении как документ, подтверждающий достижение ею совершеннолетия, а также Справку о родственных отношениях с несовершеннолетним Идесом Якубом и Справку с места оабо-ты о законно оформленных трудовых отношениях с вышеназванной и заявила, что в настоящее время она является единственной родственницей Идеса Якуба, способной взять его под опеку.

По вашей просьбе прилагаем эпикриз по итогам психиатрического обследования, подготовленный Отделом медицинских заключений Государственного управления социальной защиты г. Брно.

Исполнитель: Кавкова Магдалена

7.5.1977 г.

Приложение

РЕЗУЛЬТАТЫ ПСИХИАТРИЧЕСКОГО ОСВИДЕТЕЛЬСТВОВАНИЯ

ИДЕС Якуб, 16.2.1961 г.р.

Семейный анамнез: в семье подтверждены случаи психоза (тетка воспитанника в наст, время в ГПЛ с диагнозом «острые психотические нарушения»). Отец алкоголик.

Личный анамнез: операции и серьезные заболевания — 0. Диагностировано недостаточное развитие личности, средняя степень олигофрении, слабоумие, коэффициент умственного развития 46. Необучаемый, не способный сосредоточиться на физическом труде и ориентироваться в мире, который для него слишком сложен. Все это в сочетании с синдромом Апера, сопровождаемого типичным явлением преждевременного закрытия черепных швов и гипоплазией средней части лица. Отклонение глаз от оси лица, синдактилия в области рук и ног, вызывающая затрудненную моторику. Повышенная суггестабильность.

Состояние пациента устойчивое, заметных улучшений ожидать нельзя.

Наличие вредных привычек: не обнаружено. Алкоголь не употребляет. Не курит.

Социальный анамнез: происходит из бедной социальной среды, мать умерла в 1966 г., отец в наст, время отбывает наказание. В 1966–1974 гг. вместе с сестрой находился под опекой тетки. Живет в мире, ограниченном заботящимися о нем лицами, другие личные контакты или привязанности не выявлены. Воспитывался в религиозном духе.

Образование и трудовая деятельность: необучаемый, но научился обслуживать себя. Юридически недееспособен. Большинство его биологических потребностей удовлетворяется.

Отношение к социалистическому строю: отсутствует.

Состояние при госпитализации: пациент доставлен работниками Государственного управления социальной защиты 18.6.1974 г. По всему телу незначительные гематомы, рвота. Был дезориентирован, испуган, не мог говорить и сосредоточенно воспринимать кого-либо из лечащего персонала. На контакт не шел. Работники управления социальной защиты предупредили, что у него был припадок с потерей сознания и судорогами, и сообщили, что пациент иногда ведет себя бурно, впадает в состояние возбуждения и теряет контроль над собой (что было охарактеризовано ими как неистовство).

Медикаментозное лечение: вначале не применялось, в наст, время показано гормональное лечение Ципротероном 2 мг в день для подавления либидо и Диазепамом в случае припадков.

Следующие документы Дора знала. Точно такие же до сих пор хранились у нее дома на дне ящика с бумагами. Когда-то она им очень радовалась, да и теперь не решалась выбросить. Она медленно перелистывала их, задержавшись только на самом последнем.

161

Государственное управление социальной защиты г. Брно

ИДЕСОВА Дора, Житковая 28, р-н Угерске Градиште

Решение

На основании положения § 456/1963 Свода законов (Закон о семье) разрешается изменить режим опеки над несовершеннолетним Якубом Идесом, 16.2.1961 г. р., в Учреждении социальной опеки для умственно отсталых подростков с круглогодичного на режим «в течение недели». Попечителем назначается

ИДЕСОВА Дора, 30.10.1958 г. р., проживающая по адресу Житковая 28, р-н Угерске Градиште, сестра несовершеннолетнего Идеса Якуба.

С учетом того, что вышеназванная прошла обязательный курс обучения уходу за умственно отсталым лицом, включая кризисные ситуации, подписала обязательство соблюдать правила учреждения социальной опеки, а также была проинформирована о диагнозе несовершеннолетнего Идеса Якуба, медикаментозном лечении и распорядке дня, пациент передается под ее частичную опеку, начиная с 1.6.1977.

Воспитанник Учреждения социальной опеки для умственно отсталых подростков в Брно-Хрлице несовершеннолетний Идее Якуб будет находиться на попечении учреждения каждую неделю до 13.00 час. пятницы и будет вновь принят в учреждение до 17.00 в воскресенье.

Подпись: инж. Властимил Коварж

7.5.1977 г.

173

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванцу, в собственные руки

Составил: Оперативный псевдоним /

Папка: ГАДАЛКА / 15701

Вид сотрудничества: оперативный работник

Контролирующий отдел ГБ: Угерске Градиште

Отчет о наблюдении за Идесовой Дорой

Наблюдаемая в июне 1977 г. оформила частичную опеку над несовершеннолетним братом Идесом Якубом, который находится на ее попечении с пятницы по воскресенье. Каждую пятницу она забирает его в 13 часов, в 14.20 они едут поездом в Угерске Градиште, откуда в 17.15 автобусом в направлении на Старый Грозенков до остановки Житковая. В воскресенье ровно в 17 часов наблюдаемая возвращает брата в учреждение. В течение рабочей недели наблюдаемая живет в съемной квартире в Брно по адресу ул. Францоузска 112 и, кроме работы в кооперативе «Цейл» на улице Цейл 72, по вторникам посещает вечерние курсы немецкого языка в Государственной языковой школе на улице Колиште 1. Прочие ее контакты немногочисленны, вероятно, вследствие того, что в Брно она переехала совсем недавно.

Заключение: Подтверждаю свое предположение, что логистика и забота об умственно отсталом брате исключают ее контакт с Сурменовой, которую она не будет успевать посетить в приемные часы в Кромержиже.

Наблюдение окончено 30.9.1977 г.

ЯКУБЕК

Все с самого начала говорили, что Господь Бог знает, почему наслал на Якубека такую беду. Мол, он все делает по какой-то причине, которая позже, может быть, так или иначе объяснится. То, с какими лицами они это говорили, стало одним из ее первых воспоминании.

Роды, само собой, принимала Сурмена, кто же еще. Дора с отцом ждали перед домом. Кутаясь в толстенные тулупы, они долго притопывали там на холоде, пока наконец не услышали мамин протяжный выкрик, один-единственный, затем тихий прерывистый плач — и больше ничего. Отец еще какое-то время нервно ходил вдоль дома, но потом не выдержал и стал рваться внутрь. В дверях он столкнулся с Сурменой.

— Сначала сбегай за Ирмой Габргеловой, — сказала она ему.

Отец было засопротивлялся, ему не терпелось взглянуть на младенца, но Сурмена войти не позволила. Он был трезвый. Будь он пьян, ей бы с ним точно не справиться. Так что отец ушел, и было ясно, что раньше, чем часа через два, его ждать назад не стоит, ведь до Черен-ской пустоши, где жила Ирма, идти было почти час, а путь среди февральских сугробов мог продлиться еще больше.

Поэтому Дора с матерью и Сурменой были первыми, кто увидел Якубека.

Мать плакала.

Она сжимала его, уже помытого и запеленатого, обеими руками; он бессильно лежал у нее на груди, и на его головку капали слезы, медленно стекающие с ее запавших щек. Почему — это Дора поняла, только когда забралась на каркас деревянной кровати. Лицо ребенка, выглядывавшее из одеяльца, ее испугало. Правда, ей никогда еще не доводилось смотреть на новорожденных младенцев, но и ничего более диковинного она раньше тоже не видела.

< — Почему у него так мало пальцев? — спросила она наконец. Из ладошек ребенка, прижатых к головке, торчали всего три крохотных культи без ноготков. Мать разрыдалась еще сильнее. Сурмена отвела Дору в сторону, к столу.

— Сколько Господь Бог судил, столько и дал, — сказала она. — Нам теперь остается только нести крест, который он нам назначил. И мы — ты, я и мама с папой — понесем его мужественно, пообещай!

Дора послушно кивнула, хотя не очень понимала, что это значит — мужественно нести крест.

Зато по реакции отца она быстро поняла, что значит — не уметь его нести.

Сначала оба они, отец с матерью, плакали.

Ирма с Сурменой бестолково ходили по комнате, а Дора растерянно сидела на скамье у печи и старалась разгадать смысл непостижимой для нее сцены. До тех пор, пока тепло от пылающей печи не одолело ее и голова не стала падать на грудь.

Может быть, временами она выходила из дремотного состояния… или ей что-то только снилось — как знать?

Кажется, отец взял с полки две бутылки самогона и ушел, вроде бы в лес. Ирма с Сурменой, подобно двум Мойрам, с серьезными задумчивыми лицами склонились над плачущей матерью и притихшим младенцем, лишь иногда произнося что-то вполголоса.

— Урод, — вспоминает Дора одно из тех слов.

И не может отделаться от мысли, что в тот вечер, когда она дремала там возле печки, ее мать этого хотела. Чтобы странного ребенка с деформированной головой и ввалившейся серединой лица, так что у него почти не видно было носа, а глаза нелепо разбегались в разные стороны, вообще не было.

— Может, он сам помрет, вот ведь и нёбо у него расщепленное, — будто бы услышала тогда Дора.

А которая из них, Ирма или Сурмена, возбужденным шепотом, из которого до Доры долетал и лишь отдельные резкие звуки, сказала, что это грех?

В чем тут мог быть грех?

Очнувшись от полусна, она тихонько направилась к кровати, где обе женщины склонились над младенцем, лежавшим на коленях у матери. Их широкие зады мешали увидеть, что там делалось, и ей пришлось протиснуться между ними, раздвинув две сомкнутые могучие фигуры, чтобы посмотреть.

— Это сестричка или братик? — спросила она, напугав всю троицу так, что они ойкнули. Тут раскричался и Якубек, но его крик приглушала прикрывавшая ему лицо сложенная тряпица. Когда он под ней задергался, она сползла, и Доре впервые показалось, что он, моргнув, посмотрел на нее, этак мимолетно, после чего его голубые глазки сощурились от плача в узкие мокрые щелочки.

— Братик… — прошептала мать, прижимая плачущего младенца к себе. Сурмена с Ирмой отошли от кровати.

Сейчас Дора знает, что новорожденный ребенок еще не видит, но даже если бы и видел, Якубек все равно не мог бы заметить ее правым глазом, потому что именно на правый глаз он всегда был слаб. Зато левым глазом он теперь видит хорошо, причем даже такие детали, которые от Доры обычно ускользают. И этим своим левым глазом, сидящим в черепной коробке настолько глубоко, что чужим людям становится не по себе, он умеет смеяться. Так он делает всякий раз, когда Дора приходит за ним в пятницу после обеда в учреждение, где он ждет ее в холодной, как изо льда, комнате для свиданий. Он улыбается ей левым глазом, а потом дергает обрубком носа, отчего его лицо еще больше искривляется, вваливаясь совсем уж внутрь, и принимается радостно и долго мычать, пока не произносит что-то наподобие «На-ка-ец», или просто ее имя, «До-a», так он ее зовет, потому что нёбо у него и по сей день как следует не срослось и он неспособен говорить членораздельно. Сейчас она знает, что все это называется синдромом Апера.

Но тогда никто у них в Житковой этого не знал — до того самого дня, когда Якубека и ее увезли люди из социальной защиты. В деревне это называлось одним словом: «урод».

— До-a, До-а! — закричал Якубек, когда в эту пятницу после обеда она появилась на пороге комнаты для свиданий. На сей раз она радовалась их встрече еще больше, чем братик. Ей просто необходимо было развеяться, отвлечься от бесконечных гнетущих мыслей, что роились вокруг недочитанных материалов дела Сурмены. Выходные с Якубеком в жит-ковском уединении представлялись ей спасением.

Якубек уже был собран. До дверей его провожала улыбающаяся медсестра.

— Итак, как всегда, в воскресенье в пять, да? — Она переложила его руку из своей в Дорину. Брат с сестрой обнялись, Дора поцеловала Якубека в лоб, а он крепко прижался к ней, не переставая повторять: «До-a, До-а!»

Хотя бы это изменилось, удовлетворенно подумала она. В прежние времена строгая и равнодушная к жалобам сестра передавала ей неопрятного, нервного Якубека, который не скрывал облегчения от того, что Дора заберет его из этого жуткого социалистического заведения. После революции, когда отменили обязательное распределение, этих гарпий постепенно сменили более молодые и терпеливые сестры, которые были пускай и неумелыми, однако по крайней мере приветливыми. Потому ли, что свое занятие они выбирали себе добровольно и с осознанием всей его тяжести, или потому, что капитализм заставлял людей зарабатывать себе на жизнь трудом, а не просто присутствием на рабочем месте, — этого Дора не знала. Как бы то ни было, но она заметила, что со временем Якубек не только перестал хмуриться, когда в конце воскресного дня перед ним вырастало здание его учреждения, но даже проявлял признаки радости. Такая перемена к лучшему принесла Доре большое облегчение. Если поначалу она опасалась, что Якубек переживает здесь такие же мучения, как она в своем интернате в Градиште, то спустя несколько лет после революции она уже совершенно успокоилась. Угрызения совести, что она, родная сестра, не в состоянии обеспечить Якубеку постоянный уход, рассеялись, после того как Дора поняла, что ему в этом заведении хорошо. Что он там не страдает. Поэтому и она решила, что может больше не страдать, и их жизнь потекла по ставшему привычным руслу, чему оба были только рады.

Автобус от расположенного неподалеку автовокзала Звонаржка отправлялся через сорок минут. У них было вдоволь времени, чтобы дойти до вокзала пешком и по дороге позволить себе что-то сладкое. Мороженое, которое они покупали в киоске поблизости, когда было тепло, или шоколадку, которую Дора извлекала из своего рюкзака, когда было холодно. Первыми мгновениями очередной встречи оба они наслаждались в полной мере.

Осенней порой они приезжали в Грозенков уже затемно. Вот и сейчас они в самый последний момент успели забежать там в один магазин. Якубек по обыкновению взялся за ручку тележки и начал дергать ее туда-сюда, пока Дора не помогла ему отцепить ее от других. Затем они медленно двинулись вдоль полок с продуктами. Дора терпеливо возвращала на место предметы, которые Якубек ритмично закидывал в тележку. Еле-еле успела подхватить стеклянную банку маринованных овощей, которая не выдержала бы столкновения с остальными товарами.

— Вот ведь силач, а? — окликнула ее из-за мясного прилавка Тихачка.

— Ну! — улыбнулась Дора.

— А не хотите вот эту буженину? Остался последний оковалок, постненький, ты только глянь! — голосила она, размахивая над головой куском мяса.

— Ну давайте.

— Уже заворачиваю. И еще: сходили бы вы на службу! Я заметила, что вы уж месяца два в костел не заглядывали, — Тихачка, не переставая заворачивать ветчину, погрозила ей воздетым указательным пальцем.

— Но вы же знаете, что ему там скучно. И он всем мешает, — извиняющимся тоном сказала Дора, одновременно нежным прикосновением к спине побуждая Якубека направить тележку к мясному прилавку.

— Знаю, но разок мог бы и потерпеть, верно?

— Ну, может быть, — смущенно улыбнулась Дора, протягивая руку за бужениной.

— Тогда в воскресенье! И чтобы точно пришли! А я вам пирогов на дорогу принесу.

Дора хотела вежливо отказаться, но вместо этого бросила мясной сверток в тележку и коротко кивнула на прощание. В очередь за ней встала Янигена. Дора могла даже не оборачиваться — ей и так было ясно, чей мощный силуэт она завидела краем глаза и от кого исходит этот особенный резкий запах.

— Привет, — буркнула Дора, стараясь как можно скорее улизнуть от соседки из дальней Питинской пустоши.

Янигена в ответ тоже нерешительно пробормотала приветствие, а Тихачка из-за прилавка смерила их любопытным взглядом.

Дора развернулась и быстро покатила тележку к кассе.

Якубек испуганно поспешил за ней; его смятение нарастало по мере того, как Дора торопливо расплачивалась и перекладывала содержимое тележки в рюкзак.

Раньше это было бы его заданием — если бы она купила полиэтиленовый пакет, который он потом бережно нес бы наверх, в Житковую. Но сегодня Дора этого не сделала. Она закинула набитый рюкзак за спину, схватила Якубека за руку и потащила его на улицу. Остановились они только за кладбищем, откуда шла дорога к их пустоши.

Якубек хмурился.

— Ну ладно, — устало сказала Дора, снимая рюкзак со спины.

Лицо Якубека прояснилось. Он взялся за лямки рюкзака и с помощью Доры надел их себе на плечи. От его тяжести мальчик с восторгом крякнул. Там же бутылки с молоком, подумала Дора.

После этого они, довольные, зашагали к дому. Для них начинались выходные — такие же, как всегда.

АРХИВ: ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Через три дня, в понедельник утром, Дора вновь позвонила в дверь архива. Ей ответил знакомый голос. Как обычно, она поднялась на третий этаж.

— Сегодня, наверное, мой последний раз, — сказала она архивариусу, получая том с делом Сурмены. Пару минут спустя она уже пролистывала его, чтобы дойти до последних страниц, которые еще не просмотрела.

192

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА:

дело Сурменовой Терезии

Подготовил: тайный осведомитель Маслёнок

Сообщаю, что в воскресенье 10 октября 1977 г. пациентку Сурменову Терезию посетила упоминавшаяся ранее Идесова Дора, ее племянница. Вышеназванная предъявила все необходимые документы, на основании которых дежурная сестра тов. Фролкова Эва разрешила ей посещение. Пациентка находилась в устойчиво стабильном состоянии, соответствующем последствиям эл. терапии.

Посещение продолжительностью 40 минут (Идесова явилась за % часа до конца времени посещений) прошло гладко. Пациентка и посетительница встретились в комнате для свиданий и находились под постоянным контролем персонала. Идесова несколько раз пыталась заговаривать с Сурменовой, но та была не в состоянии отвечать ей из-за воздействия седативных препаратов, которые ей всегда вводят на выходные. Со слов дежурной сестры, однако, пациентка проявляла чрезвычайное беспокойство. Идесова уходила, явно потрясенная ее состоянием, и задавала сестре вопросы, на которые ей было отвечено, что Сурменова — тяжелый психотический случай и что улучшения ее состояния не ожидается. Так как Идесову ответ не удовлетворил, сестра порекомендовала ей проконсультироваться по телефону с лечащим врачом. Телефонный разговор состоялся в понедельник. Идесовой было подробно разъяснено протекание опасного психического заболевания, которым страдает Сурменова, что рассеяло сомнения звонившей. По окончании времени посещений беспокойство пациентки усилилось, ввиду чего ей была внутримышечно введена еще одна доза седативных препаратов. Тем не менее в течение нескольких дней после посещения Идесовой у нее наблюдается повышенное беспокойство. Назначено соответствующее медикаментозное лечение.

Дору вновь охватило чувство вины, которое ей удалось было отогнать от себя за выходные с Якубеком. Хватило одного только документа — и оно вернулось.

Перед ее глазами опять встала Сурмена — такая, какой она впервые увидела ее спустя три года. Дора едва ее узнала. Трясущуюся старуху в больничной одежде вместо цветастого копаницкого наряда, в каком она ее помнила. Сморщенную женщину, которая без ее помощи не доковыляла бы даже до стола посреди комнаты для свиданий.

Дора тогда пришла в ужас. Она конечно же ожидала встретить больного человека, но не думала, что увидит развалину с лицом, которое лишь отдаленно напоминало Сурмени-но. Несчастная словно не понимала, что перед ней Дора, которая наконец-то здесь, которая нашла ее и добилась, чтобы спустя столько лет им наконец позволили встретиться. Да и то благодаря чистой случайности. Если бы к ним на Бедовую не заехал Баглар, предложивший подвезти Дору с братом в Брно, она бы не сумела вернуть Якубека в учреждение пораньше и не успела бы на автобус до Кромержижа. После той их короткой встречи, на обратном пути в Брно, она неотвязно думала о том, что же могло случиться за эти без малого четыре года, пока они не виделись.

Она знала, что Сурмене недавно уже стукнуло шестьдесят семь. Хотя так бывает не всегда, но все-таки надо учитывать, что в этом возрасте человек может очень быстро стать тенью себя прежнего.

Она вспомнила участливый мягкий голос Калоусека, который на следующий день говорил с ней по телефону как с ребенком.

— Наука с этим еще не умеет справляться, поверьте мне, этим занимаются десятки коллективов врачей у нас и в Советском Союзе. И я был бы рад, если бы были получены какие-то однозначные результаты, вы даже представить себе не можете, как я был бы рад. Я мог бы сообщать родственникам что-то более конкретное. Думаете, это так просто? Изо дня в день не находить объяснения для измученной семьи? Не давать никакого утешения страдающему пациенту? Кроме лекарств, конечно… Но, к сожалению, мозг остается для нас большой загадкой. Единственное, что я могу вам сказать, это что случай вашей тети в общем-то распространенный. Здоровый человек постепенно становится кем-то другим, болезнь прогрессирует, то быстрее, то медленнее… и медикаменты могут повлиять на этот процесс лишь частично. Многое здесь зависит от самого пациента, от того, насколько он восприимчив к лекарствам. Иногда, как в случае вашей тети, он к ним невосприимчив, и болезнь быстро вступает в конечную стадию. Вы же видели тетю. И наверняка вы у нас в отделении заметили и других таких же — разве нет? Ну вот, заметили. Но в одном я могу вас уверить: ваша тетя не страдает. Ей в данный момент абсолютно всё безразлично, и вы в том числе. Она утратила способность логически мыслить, не воспринимает время и людей вокруг, мир для нее не существует. Нет, этого уже не поправить. Мне очень жаль, но попытайтесь взглянуть на вещи с лучшей стороны: она, в сущности, всем довольна. Болезнь, которой она страдает, хотя бы в этом милосердна… Уверяю вас, это так, просто такова жизнь…

Мерзавец. Он убедил ее. Впрочем, она не поленилась раздобыть доступную литературу, и ей было совсем невесело узнавать факты о диагнозе Сурмены.

Так что она смирилась.

Может быть, раньше, чем следовало, но на нее, кроме болезни Сурмены, в то время свалилось столько забот: новая работа, жизнь в незнакомом городе, привыкание к Якубеку и их нелегкие переезды с места на место, дом в Житковой… она едва справлялась со всем этим. На то, чтобы усомниться в словах Калоусека, уже просто не оставалось сил.

После той первой встречи Дора еще несколько раз посетила Сурмену, в последний раз весной 1979 года.

Солнце тогда пригревало вовсю, и в парке вокруг лечебницы гуляли пациенты в застиранных больничных халатах — одни или в сопровождении своих посетителей. Поэтому Дора поддалась искушению и попросила сестру отпустить Сурмену на прогулку с ней. И ее отпустили. Как видно, знали, что при ее состоянии бояться нечего.

Дора медленно довела ее до лифта, они спустились вниз и по гравиевой дорожке дошли до скамейки под распускающимися липами. Воздух пах совершенно упоительно, и в кронах деревьев над ними жужжали насекомые. Дора вспоминала, как была рада тому, что они просто сидят рядом, что она может держать в своей ладони беспокойную руку Сурмены, вдыхая аромат лип и наслаждаясь солнечными лучами, которые она впитывала всеми порами.

Она никак не ожидала, что Сурмена вдруг придет в такое сильное возбуждение.

Все началось с дрожи. Не той постоянной, как говорили, из-за болезни Паркинсона, при которой ее конечности ритмично подрагивали, но другой, намного более сильной, накатывавшей на нее волнами и заставлявшей ее лихорадочно сжимать костяшки пальцев Доры. Та мигом стряхнула с себя чувство упоения природой и испуганно уставилась на Сурмену.

По лицу женщины стали пробегать мелкие судороги, уголки губ расползались в гримасе, что искривляла ее рот, а после исчезала, — и так несколько раз подряд. Дора опустилась на колени, чтобы лучше видеть Сурмену, спрашивала, что с ней, снова и снова, как будто ждала, что Сурмена, до тех пор безмолвствовавшая, ей ответит. И та, к ее удивлению, действительно ответила.

— Не ходи, — слетело с ее губ — а может, Дора, одурманенная весенним солнцем, внушила себе это, теперь она уже точно не знает.

— Не ходи! — вот что, как подумалось Доре, сказала ей Сурмена, хотя у нее и в мыслях не было куда-то идти, настолько парализовала ее неожиданная перемена в состоянии больной. Впрочем, кто знает, может быть, перемена наступила не только в состоянии Сурмены, может быть, и она, Дора, погрузилась в некий сон, мистические галлюцинации, когда обе они сблизились настолько, что одна смогла передать другой то, что позже было записано корявым неровным почерком, все еще несшем на себе следы нервного возбуждения, в Дорином дневнике? Кто знает… Так или иначе, но это случилось, и Дора несколько минут ловила слова, искаженные хрипотой в голосе, что рвался из щели между обычно плотно сжатыми губами, — слова настолько обрывочные, что казалось, будто Сурмену ими тошнит.

Время посещений, должно быть, давно истекло, потому что хрипение Сурмены прервали сестра с санитаром, которые их искали. И правда, парк уже опустел, пациенты, видимо, вернулись в свои корпуса, но Дора поняла это, только когда все кончилось. Когда санитар грубо схватил Сурмену, как ни кричала Дора, чтобы он ее не трогал. Схватил в охапку, словно мешок, и понес в корпус, не обращая на Дору никакого внимания. Сестра же тем временем преградила Доре путь и пронзительным фальцетом принялась вопить, что Дора нарушает правила посещения и режим пациентки, которую она раздражила, довела до нервного приступа и… А судорожно изогнувшаяся Сурмена — с вытаращенными глазами, с раскрытым беззубым ртом и беспомощно тянувшейся к ней рукой — исчезла за поворотом, и Дора потеряла ее из виду.

После этого сестра чуть ли не силой подвела Дору к проходной, откуда ее выставили за ворота, которые угрожающе захлопнулись у нее за спиной.

Через пару шагов, за углом высокой стены, Дора потеряла сознание — и не успела на автобус в Брно…

Отогнать тягостные воспоминания Доре удалось с большим трудом. Время неумолимо поджимало, и она со вздохом перешла к следующему документу.

207

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА:

дело Сурменовой Терезии

Подготовил: тайный осведомитель Маслёнок

Смерть в Гос, псих, лечебнице Кромеожиж

12 мая 1979 г. в 22.00 час. в отделении 5А Гос. псих, лечебницы Кромержиж умерла пациентка Сурменова Терезия, госпитализированная 17.6.1974 г.

Причина смерти: остановка сердца.

Тело Сурменовой Терезии 13.5.1979 г. в 7.30 час. осмотрел врач ГКПЛК д-р медицины Петера Павел (кот. явл. врачом отд. 5А), он же составил акт осмотра, после чего о смерти было сообщено врачу в Уг. Броде и по месту жительства вышеназванной, в МНК Житковая. Труп в настоящее время находится в морге ГКПЛК и в ближайшие дни будет отправлен на захоронение или кремацию.

216

В Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

реф. Шванц, в собственные руки

Составил: Оперативный псевдоним /

Папка: ГАДАЛКА/15701

Вид сотрудничества: оперативный работник

Контролирующий отдел ГБ: Угерске Градиште

Отчет о захоронении Сурменовой Терезии

19.6.1979 г. из МНК Житковая была взята урна с прахом Сурменовой Терезии и в тот же день в 11 часов захоронена по инициативе ее племянницы Идесовой Доры на кладбище в Старом Грозенкове.

Траурную церемонию совершил священник Шестак Антонин из Ст. Грозенкова в присутствии уполномоченного по делам религии МНК. В похоронах участвовал в общей сложности 21 человек.

По завершении траурной церемонии племянница Идесова Дора поблагодарила присутствовавших такими словами: «Спасибо всем вам, пришедшим проводить нашу тетю, хотя вы ее долгие годы не видели. Ее наверняка порадовало бы, что вы ее не забыли. Вы знаете, где она находилась все эти годы перед смертью. В связи с этим я хочу сказать вам одно: вспоминайте ее не как сумасшедшую, а как человека, у которого всю жизнь доставало доброй воли помогать другим…» Так как после этих слов Идесова не могла больше говорить, ее взяли под руки две женщины в народных костюмах (Габргелова Ирма и Багларова Альжбета) и прикрыли ей рот и лицо носовым платком, поэтому продолжения речи не было.

Во время похорон никаких происшествий не отмечено. По окончании траурной церемонии граждане разошлись, а Идесова с братом уехали на автобусе в Брно, где брат, как обычно, вернулся в учреждение для умственно отсталых подростков.

Операция завершена 19.6.1979 в 17.45 час.

Расходы составили 96 крон.

Дора задумчиво разглядывала копию свидетельства о смерти и прикрепленный к ней счет за кремацию. То и другое она видела впервые.

О том, что Сурмена умерла, она узнала спустя две недели. Никто ей не сообщил. Она помнила, как стояла, взбешенная, под дверью ординаторской, которая только что перед ней захлопнулась.

— Этого не может быть! — крикнула она, ударяя по двери кулаком.

Точно в ответ ей из какой-то палаты в длинном коридоре позади нее тоже раздался крик.

— Этого не может быть! — повторила она и снова принялась колотить в дверь, которая на сей раз распахнулась так резко, что она едва успела отскочить.

— Что вы тут орете? Вы что, не знаете, в каком вы отделении? Здесь положено соблюдать тишину, не видите?! — ткнула сестра пальцем в табличку на стене.

— Этого не может быть, того, что вы мне сейчас сказали, это невозможно! — твердила Дора.

— Ну как же нет, вы же сами видели, в каком состоянии была пациентка. При последнем издыхании! Примите мои соболезнования, а если хотите узнать больше, позвоните завтра врачу.

Сестра готова была опять закрыть за собой дверь, но Дора вставила в щель ногу.

— А где она?

— В каком смысле?

— Где похоронена, где ее тело?

— Ну конечно, ее кремировали, на это закон есть. Покойные, жившие одиноко, без прямых родственников. Урну с прахом, вероятно, еще можно получить в крематории. Спросите в вашем МНК, там должны знать. И уберите, пожалуйста, ногу, не могу же я стоять тут с вами до вечера!

Дора убрала ногу. Ее заливала волна бессилия. Сурмена была им всем настолько безразлична, что они не захотели ради нее лишний раз поднять телефонную трубку. Чтобы позвонить ей, Доре.

Это произошло, когда ей был двадцать один год. Тогда она и понятия не имела, можно ли тут что-то поделать. К кому-то обратиться, кому-то пожаловаться. Сурмена умерла, когда-нибудь это должно было случиться, в этом она, Дора, после того как напоследок видела ее в таком жутком состоянии, нисколько не сомневалась. Но ее не должны были кремировать! Ее, Сурмену, которая была достойна заупокойной службы, куда пришли бы все обитатели Копаниц, они попрощались бы с покойной, пожав ей руку, и траурная процессия растянулась бы на всю деревню. Все проводили бы ее в последний путь, священник произнес бы речь, а мальчишки вытягивали бы шеи, чтобы увидеть, вылетит ли и эта ведунья из гроба так же, как все остальные до нее. Последней в этой череде была Крагулка, что тогда собственными глазами видела и Дора. Растяпы, еще бы ей не вылететь, когда ноги у несущих гроб заплетались от волнения и лошадиной дозы самогона, которой они хотели унять свой страх. Конечно, они споткнулись, то ли дядя Рухар, то ли Бургет, в общем, один из тех, что шли впереди, и гроб упал на землю рядом с могилой, крышка с него слетела, и тело Крагулки наполовину высунулось из гроба и повисло над ямой, причем ее оцепеневшие руки неестественно вывернулись. Все завопили от ужаса, а грозенковской детворе еще целый месяц после этого снились кошмары. Ей, Доре, тоже.

Но у Сурмены таких похорон не будет. Никаких не будет. Ее кремировали, тем самым забрав ее тело, чего бы она сама себе точно не желала. Она твердо верила в воскресение из мертвых, да и вообще — никто в мире не убедил бы жителей Грозенкова, что они не вернутся когда-нибудь в свои земные тела. Это казалось таким же естественным, как достать осенью из шифоньера пальто и переодеться в него. Каждый так сможет сделать, но вот Сурмена — уже нет.

Доре это до сих пор не дает покоя.

Каким печальным в сравнении с похоронами было закапывание урны, маленького серого ящичка, скрывавшего в своих недрах прах Сурмены! И даже этого им не позволили сделать без чужих глаз, осознала вдруг Дора.

Кто из людей, собравшихся тогда у могилы Сурмены, мог быть Гадалкой? Лица присутствовавших при захоронении давно слились в памяти Доры воедино, вдобавок в тот момент она была не в таком состоянии, чтобы спрашивать у незнакомцев, кто они такие. Она думала, что это или ее дальние родственники, или люди, которым Сурмена когда-то помогла.

И Дора со вздохом переложила отчет Гадалки о похоронах в высокую стопку прочитанных документов.

В кучке справа оставалось уже лишь несколько листов. Она мельком проглядела официальную переписку насчет наследства Сурмены, которую она хорошо помнила: ее собственные ходатайства, в которых она тягалась с инстанциями за полуразвалившийся дом в Бедовой, ответы оттуда с отказами… Все эти бумаги она быстро пробежала глазами, ей не хотелось опять возвращаться к тому, с чем она в прежние годы никак не желала смириться. С тем, что даже оставшуюся после Сурмены малость у них сначала отобрали, а потом передали им в аренду заново, как чужим. В итоге она не выдержала и перепрыгнула в самый конец тома.

279

Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

Заключительный отчет по делу

«СУРМЕНОВА ТЕРЕЗИЯ»

Дело № ПО-КТЗ 30987 было заведено 10.9.1953 г. на гражданку чехословацкой национальности

СУРМЕНОВА ТЕРЕЗИЯ, 24.7.1910 г. р., проживающую по адресу Житковая 28, р-н Угерске Градиште (ранее Угерский Брод)

в связи с осуществлением неразрешенной врачебной практики, причиняющей вред здоровью чехосл. граждан, за что она взимала отрицаемое ею денежное вознаграждение, тем самым обкрадывая чехосл. народное хозяйство и чехосл. народ; все это указывает на наличие состава преступления в соответствии с § 221/1 УК.

Принимая расследование от органов ОБ Уг.Брод, мы установили, что Сурменова идентична лицу, которое разрабатывалось в 1945–1953 гг. в рамках операции под кодовым названием «Ведуньи». В ходе этой операции подверглись проверке лица, подозреваемые в ведении внутренней враждебной деятельности и настроенности против Чехосл. Нар. — Дем. Республики по причине их связей в период оккупации с враждебными немецкими органами особого назначения СС, которые были недостаточно расследованы народным судом в 1945 г.

Во время операции «Ведуньи» органы сосредоточились в первую очередь на установлении личности некоторых клиентов в прошлом и настоящем. Имелись основания подозревать, что через клиентскую сеть, которую Сурменова и другие разрабатываемые лица из группы «Ведуньи» создали в ходе своей деятельности, может происходить утечка информации к вражеским державам. Это могло осуществляться посредством передачи сведений от лиц, прибывавших в Житковую из разных концов республики, зарубежным лицам, в отношении которых были подозрения, что они могут быть звеньями вражеской агентурной сети. В результате среди клиентов был выявлен, в частности, представитель дипломатического корпуса Австрийской Респ. (в Житковую он приезжал в 1948 г.), далее ряд посетителей из Венгерской Нар. Респ. (в 1945–1949 гг.), Польской Нар. Респ. (в 1946–1950 гг.) и др. К сожалению, в ходе операции не удалось собрать значимую информацию о содержании контактов разрабатываемых лиц с лицами, подозреваемыми в диверсионной деятельности, поскольку сведения если и передавались, то в частной беседе и устно, из-за чего это нельзя было проверить (подслушивающие устройства в жилищах разрабатываемых лиц установить не удалось). Задержано было только лицо с оперативным псевдонимом «ПРОРИЦАТЕЛЬНИЦА», изобличенное в распространении ложных панических сведений о представителях СССР и ЧСР, которые она получала путем гадания на воске в воде (так она якобы предсказала смерть тов. Сталина и тов. Готвальда).

Ввиду недостаточности доказательств кас деятельности разрабатываемых лиц при протекторате, уменьшения их активности после задержания «ПРОРИЦАТЕЛЬНИЦЫ» и отсутствия новых посещений Житковой зарубежными клиентами расследование в августе 1953 г. было прекращено.

Через месяц после этого было начато расследование в отношении Сурменовой, которая продолжала реакционную деятельность, занимаясь неразрешенной врачебной практикой.

Ряд сообщений РНК (отдел здравоохранения Уг. Брод), в которых обращалось внимание на корыстную предпринимательскую деятельность Сурменовой, не удалось подтвердить, но в 1974 г. информатор с оперативным псевдонимом «ВЕДЬМА», который сотрудничал с нами еще в ходе операции «Ведуньи», доложил о незаконном проведении аборта, повлекшего смерть, который, по имевшимся сведениям, совершила Сурменова.

Явившись на допрос по этому делу, Сурменова отказалась сотрудничать и вела себя настолько агрессивно, что ведущий расследование работник предположил, что она может быть душевнобольной, ввиду чего она была направлена на обследование в Гос. псих, лечебницу в г. Кромержиж. В итоге у Сурменовой было диагностировано психиатрии. заболевание, которое прогрессировало вплоть до ее смерти от остановки сердца в 1979 г.

С 1974 по 1979 г. удавалось исключить контакты Сурменовой с посетителями, в ходе которых она могла бы продолжать свою вредительскую деятельность. На основании вышесказанного полагаем, что подрывная деятельность данного лица была прекращена в 1974 г., а окончательно в 1979 г.

Заключение: Сурменова Терезия относилась к лицам с враждебным отношением к соц. строю, ее деятельность затрудняла разоблачение тем, что она осуществляла ее исключительно индивидуально при соблюдении целого ряда мер предосторожности. По этой причине понадобилось несколько лет для того, чтобы она была изобличена в этой деятельности, после чего она была успешно отлучена от здорового коллектива, что не дало ей возможности причинять дальнейший вред чехосл. обществу. Свои взгляды и свое реакционное мировоззрение, как и отношение к дилетантской врачебной деятельности, Сурменова детям, находившимся в 1966–1974 гг. под ее опекой, не передала, так как они в это время находились в детском возрасте и действия Сурменовой не понимали. В настоящее время Идесова Дора работает продавцом в кооперативе «Цейл» в Брно, куда она переехала, чтобы быть ближе к своему брату, Идесу Якубу, который является воспитанником Учреждения для умственно отсталых подростков в Брно-Хрлице и ведет спокойную жизнь. При этом в рамках проблематики, в связи с которой находилась под наблюдением Сурменова, она не кажется опасной, ввиду чего наблюдение с нее снимается.

Таким образом, можно констатировать, что дело внутреннего врага «СУРМЕНА» было успешно доведено до конца, поэтому я вношу

ПРЕДЛОЖЕНИЕ о сдаче дела № ПО-КТЗ 30 987 в архив МВД.

Референт: И. Шванц

15.7.1979 г.

ДЕЛО «ВЕДУНЬИ»

Последний лист тома лежал, прочитанный, на столе, лицевой стороной вниз, на его обороте проступали напечатанные с нажимом буквы. Доре было грустно. Как будто судьба Сурмены завершалась для нее снова, но на сей раз по-другому.

И в то же время она ощущала своего рода радость. Всем этим она уже была сыта по горло. Этими фальсифицированными отчетами и сводками, которым не было конца. Новыми и новыми фактами биографии Сурмены — начиная от ее детей и кончая делом «Ведуньи». Но кто же скрывался за кличками «Прорицательница» и «Ведьма»?

Она задумчиво водила кончиками пальцев по оборотной стороне одетой в пластик последней страницы.

Теперь ей оставалось лишь просмотреть тощую синюю папку с надписью ДЕЛО «ВЕДУНЬИ» (выдержки, связанные с делом «СУРМЕНОВА») в самом конце тома, сколотую сбоку, чтобы не выпадали листы, канцелярскими скрепками. Медленно сняв их усталыми пальцами, она раскрыла папку. На стол вывалилось несколько газетных вырезок и пара листов с текстом, написанным от руки или напечатанным на машинке.

Дора механически перебрала газетные вырезки и остановилась на последней.

ВЕДУНЬИ ИЗ ЖИТКОВОЙ

Вдоль моравско-словацкой границы протянулись Копаницы — край далекий, забытый и затерянный, где начинаются камни и кончаются хлеба. Там и поныне живет народ чуть ли не библейский, сохранивший стародавние обычаи и наряды. Народ этот — сама поэзия и песня, но находящийся во власти суеверий и колдовских чар. Одна из ко-паницких деревень, дома которой разбросаны по склонам непроходимых гор, Житковая, славится тем, что в ней уже несколько столетий обретаются ведуньи. В Средние века их называли ведьмами.

Когда в Копаницах женится юноша или выходит замуж девушка, они непременно зайдут к ведунье; когда на кого-то свалится беда или тяжкий недуг, ведунья посоветует и поможет. Народ верит в то, что эти женщины с помощью тайных сил при роды влияют на людей и животных. Мы посетили этих ведуний, быть может, последних в своем роду, о которых идет слава по всей округе. К одной из них мы пришли поздно вечером и убедились в том, что женщина, которая «колдует», своим знанием разных древних практик и вправду может вселить в современного человека ужас.

Другая ведунья, живущая на труднодоступном холме, женщина 73 лет, имеет в запасе целый ряд странных ритуалов, к которым она прибегает в ходе своих таинственных занятий. Обе ведуньи готовят различные снадобья, мази и яды. Самый частый способ «ведовства» — это когда ведунья выливает в воду расплавленный воск, произнося такие слова:

«Моя быстрая водица чистая, отколь ты течешь? Из Иордана-реки. А что ты там делала? Господа нашего Иисуса Христа омывала-приукрашивала. Ой да я тебя честью прошу, во имя Божье мольбу приношу, чтобы ты эту жинку (в случае, если перед ней женщина) красно украсила, чтоб была она всех жен и дев краше, кроме разве Марии Девы. Не мой токмо голос тебя заклинает, сам Христос мне в том пособляет, Бог Сын, Бог Отец, Бог Дух Святой помогает. Аминь!» (записано в точности так, как мы это слышали).

Воск, вылитый в воду, образует похожие на грибы фигуры, по которым ведунья с помощью черной магии и естественно-научных знаний уверенно определяет, какие у кого болезни, и предсказывает все хорошее и плохое, что ждет человека в жизни и что его не минует.

Она знает травы от любой болезни и разведет любую беду. Ее практики нагоняют порою страх, но она умеет и дать человеку надежду, внушить веру в жизнь, вернуть здоровье…

Деревни и дома в Копаницах отстоят очень далеко друг от друга, в дождь или зимой пути через непроходимые холмы нет. Жители там не могут позвать к больному врача, и некому помочь им советом в несчастье или когда они должны сделать решительный шаг в жизни. Поэтому до сих пор ведуньи в Житковой остаются для местных верой и надеждой, ведь они умеют «ведовать», всё знают и способны совершать чудеса, как никто другой на свете…

Й.В.

Так вот какая она была, мать Ирмы, знаменитая ведунья и повивальная бабка Анна Стругарова! Ее фамилию журналист исказил, но кого это тогда интересовало… да и сама Анна, может быть, точно не знала, как пишется ее фамилия… еще вопрос, умела ли она вообще читать и писать. Дора пригляделась к изборожденному морщинами лицу. Хотя в камеру неизвестного фотографа женщина смотрела недоверчиво, Доре показалось, что лицо ее излучает доброту и мудрость. Рукам Анны Стругаровой, как и ее дочери Ирмы, она бы доверилась.

Черты ведуньи со второй фотографии, Марии Магдалки, были ей знакомы. В детстве она несколько раз встречала ее в костеле. Хотя та и жила на словацкой стороне, в Поточной, ходить в грозенковский костел ей было ближе. Вместе со всей своей семьей она всегда сидела на самой задней скамье. Дора помнила хрупкую фигурку Марии и выводок ее сыновей, что так мешали во время службы. И темные колючие глаза, которыми она ее однажды смерила. Было в них нечто вроде насмешки, не раз потом думалось Доре, но она тут же убеждала себя, что всё это глупости — не было у этой чужой ведуньи ни малейшего повода смеяться над ней. Дора перевела взгляд с фотографий на заметку и, дойдя до фразы о черной магии, улыбнулась. Ей вспомнился рассказ одного из соседей: мол, когда они мальчишками подглядывали за кем-то из ведуний, так после того как от нее ушел очередной посетитель, из трубы ее дома вылетел черт. Он сверкал и рассыпал вокруг себя искры, и потому мальчишки сломя голову бежали прочь от ведуньина дома. Черная магия, вот оно, значит, как!

Дора отложила газетную вырезку в сторону и взяла в руки другой листок. На нем старорежимным почерком было написано примечание:

Проверить

Архив Моравского краевого музея Брно: Гестапо, фонд Б-340 (Geheime Staatspolizei, Злин)

Словацкий национальный архив Братислава: Гестапо, фонд НС-42 (Staatliche Sicherheitszentrale РreВurg)

1) Деятельность ведуний в 1939–1945 гг.

2) Их послевоенная политическая ориентация, особ, отношение к фашизму и буржуазному капитализму

Опять эта бессмысленная привязка ведуний к политике времен протектората и к оккупантам, покачала головой Дора. Интересно, они всерьез так думали или просто искали повод устроить за ведуньями слежку?

Дора не припоминала, чтобы Сурмена когда-либо спрашивала посетителя, кто он, какой национальности или какие у него политические убеждения. Это ее нисколько не интересовало, она с трудом могла сообразить, кто когда был президентом республики, а о властях не знала вообще ничего. Да и зачем бы, для лечения ей это не требовалось, и она помогала всем попавшим в беду, будь то чех или немец, словак или венгр. Дора могла поклясться, что ничто иное, кроме врачевания, никогда не связывало Сурмену с людьми, которые к ней наведывались, ни во время войны, ни после. Поэтому обвинения в сотрудничестве с вражеской агентурной сетью, выдвинутые в заключительной части ее дела, выглядели совершенно абсурдными. Если бы она, Дора, не прочла их собственными глазами, она ни за что не поверила бы, что подобный вымысел может пустить корни. Однако пустил же — и под руководством идейно несгибаемого референта дозрел до дела «Ведуньи», а позже дал всходы при слежке за Сурменой.

Молодой архивариус с многозначительным видом пересек читальный зал и, наклонившись к компьютерам в углу, начал методично выключать их. Опять незаметно подошло время закрытия архива.

Дора вернула газетную статью и листок с припиской от руки обратно в папку и туда же стала медленно, один за другим, складывать оставшиеся документы — записи какого-то журналиста, который поехал к Сурмене, чтобы сделать репортаж, и экспертное заключение на нескольких страницах. Последней ей попалась копия любопытного текста: это было написанное по-немецки письмо, направленное в начале войны в жандармерию на границах протектората. Письмо касалось одной из ведуний, Йозефины Магдаловой, по-видимому, родственницы Марии Магдаловой, которую Дора только что вспоминала. Но заинтересовало ее не само по себе письмо, а нечто иное: она с удивлением увидела, что девичья фамилия этой женщины была Сурменова! Глаза Доры быстро забегали по строчкам:

Из Центрального отдела службы безопасности, Пресбург

Тема: Магдал Йозефина, урожд. Сурменова, 20.9.1893 г. р., Шиткова, судебный округ Бойковитц, проживающая по адресу Дриетома 269 — Поточна, прорицательница

Как мы точно знаем, вышеназванная известна на пограничной территории Словакии и Протектората Богемия и Моравия под именем «Ведунья», и местные жители называют ее «прорицательницей» или «ведьмой».

Она якобы занимается также «заклинанием смерти». Так, ей однажды были посланы в анонимном письме локоны девушки, и писавшая, пообещав вознаграждение, просила заклясть девушку так, чтобы она умерла.

Так как дом супругов Магдал в словацком селе Поточна находится в непосредственной близости от границы с Протекторатом, имеется опасность, что М. осуществляет свою деятельность и на территории Протектората.

Прошу принять соответствующие меры к тому, чтобы не допустить распространения ее деятельности на территорию Протектората, и сообщить, что в отношении вышеназванной по полицейской и политической…

Едва Дора перевернула письмо на другую сторону, как в тишине читального зала раздался решительный голос:

— Через пять минут закрываемся!

Дора нервно взглянула на часы, висевшие на стене. У нее и вправду оставалось всего пять минут. Она быстро пробежала глазами конец письма.

О деятельности М. мы уведомили также отдел Аненербе, подразделение СС особого назначения по сбору данных о ведьмах (Ahnenerbe, SS-H-Sonderauftrag)[12], который занимался изучением данной проблематики в том числе на территории Словацкого государства и просил нас сообщать им о подобных случаях. Поэтому в ближайшие дни ожидайте прибытия подразделения специального назначения.

Игнац Мильке, старший комиссар

Центральный отдел службы безопасности,

Пресбург

Дочитав, Дора какое-то время изумленно смотрела на письмо.

Так вот каким образом ведуньи могли соприкоснуться с СС, подумала она. Если люди из этого специального подразделения и впрямь приезжали в наши края, то, по всей видимости, ГБ не на пустом месте затеяла преследование житковских ведьм из-за их мифических связей с немцами и раскрутило дело ведуний!

Ее размышления прервало нетерпеливое покашливание архивариуса. Дора нехотя положила письмо обратно в папку. В голове у нее проносились вопрос за вопросом.

О чем свидетельствовало это письмо? Ни о чем таком, что указывало бы на Сурмену как пособницу оккупантов, ведь оно касалось другой ведуньи. Но почему это письмо оказалось в ее деле? Из-за девичьей фамилии Магдалки — Сурменова?

Дора еще какое-то время раздумывала над тем, что с этим делать, и наконец приняла решение. Она встала и, держа в руках весь том и — отдельно — синюю папку, постучала в окошко, за которым сидел архивариус.

— Вы не могли бы мне это отксерить? Туг всего пара страниц, не хочется ради них опять ехать из Брно… Будьте так добры! — сказала она и просительно протянула ему папку, а том с делом поставила на полку с возвращенными материалами.

Архивариус колебался. Снимать копии с личных документов было запрещено. Но в конце концов он махнул рукой:

— Ладно, давайте, надеюсь, из-за пары страниц меня не расстреляют.

Свет из-под крышки ксерокса озарил их лица всего четырежды. Ровно в пять часов и одну минуту Дора сбежала вниз по винтовой лестнице архива и поспешила мимо парка на поезд в Брно.

ЧАСТЬ II

ИНТЕРНАТ

Кто может представить себе то чувство бессилия, когда человек не знает, куда подевались его близкие? Сурмена в тот июньский день 1974 года ушла и больше не вернулась, потом увели Якубека, и никто, никто не хотел хоть что-нибудь объяснять Доре. Она натыкалась на глухую стену молчания воспитательниц, тщетно звонила в житковский национальный комитет, тщетно писала отчаянные письма Багларке с просьбой сообщить ей, где сейчас все ее близкие. Та ни разу не ответила, или же вахтеры в интернате попросту не передавали ей ответы. Она бы не удивилась.

С самого начала все оказалось намного хуже, чем она могла вообразить.

Ее заперли в огромном помещении с голыми стенами, выкрашенными блестящей моющейся краской светло-зеленого цвета, с восемью железными двухэтажными койками, расшатанные ножки которых царапали кафельный пол, и с шестнадцатью жестяными соединенными в один ряд шкафчиками, предпоследний из которых выделили ей. Маленький шкафчик с двумя полками вверху и двумя внизу, с облупившейся дверцей, с замочком с ключом. Сюда она должна была вместить остатки своей жизни.

Дора положила на металлическое дно свою единственную сумку, которую собрала под торопящими взглядами полицейского и социальной работницы. За ее жалким скарбом с громким скрипом захлопнулась дверца, а спину ей в этот момент буравило пятнадцать пар холодных глаз.

Засыпала она с плачем. Рыдала в грубую ткань постельного белья с синими штампами интерната по краям, а остальные девочки шипели и ругались на нее, пока не пришла дежурная ночная воспитательница. Фамилия ее была Гртонева, и она быстро отучила Дору плакать по ночам, вытаскивая ее из постели в коридор, залитый светом дрожащей белой лампочки, и заставляя стоять там: сначала час, потом два, а в конце концов — до самого утра. И не сметь прислоняться к стене!

Тогда Дора не понимала, почему Гртонева к ней так цепляется, почему именно она неизменно навлекает на себя ее гнев. В потоке сыпавшихся на нее оскорблений и обид Дора боролась за элементарное уважение к себе, и начиналось это обыкновенно прямо с утра.

Гртонева завела привычку будить девочек еще до подъема, и похоже, делала она это из-за Доры. Она бесшумно открывала дверь в комнату, подкрадывалась на цыпочках к Дориной кровати и резко срывала с нее, еще спящей, одеяло. И всякий раз сопровождала это замечаниями: как от нее воняет, в какой позе она лежит, а главное ей чем она занималась ночью. Все это она выкрикивала ей в лицо, и Доре, толком еще не проснувшейся, бывало стыдно. Она старалась придумать, как на это отвечать, но поначалу даже не догадывалась, что воспитательница имеет в виду. Только много позже до нее дошло, что она намекает на вздохи и стоны, которые по ночам иногда раздавались из кроватей девочек постарше; еще больше времени ей потребовалось, чтобы понять, что именно их вызывает.

Еще Гртонева обыскивала ее шкафчик, забирала оттуда прокладки, заменяя их обычной ватой, а потом наказывала за запачканную кровью простыню. Дора тогда не знала, что заставляло воспитательницу запирать ее в душе и пугать, выключая свет. Или задирать ей после душа ночную рубашку, проверяя, достаточно ли хорошо она вымылась спереди и сзади, а заподозрив, что якобы нет, заталкивать ее обратно под душ и до посинения кожи поливать ледяной водой. Дора не знала, почему все плохое, что случалось в эти годы в интернате, Гртонева сваливала на нее. Когда Анна Столаржова получила посылку, которая на другой день исчезла из ее шкафчика, обвинили Дору. Когда у Ленки Рыбаржовой пропали новые кроссовки, которые прислали ей из Канады родители, снова обвинили ее. Деньги у Майки украл опять же не кто иной, как она, Дора.

Тогда она думала, что все это было потому, что она с самого начала отказывалась соблюдать правила интерната, отказывалась играть во всесильных и подчиненных. Или еще потому, что она одна из немногих оставалась в учреждении на выходные, когда большинство других девочек отправлялось по домам.

Сейчас, после того как ей стало известно дело Сурмены, она уже догадалась, почему именно на ней отыгрывались эти примитивные тетки, которые должны были воспитывать ее до совершеннолетия. Все это было из-за письма, значившегося в деле под номером 82, которое настолько врезалось ей в память, что она могла бы процитировать его хоть в полночь. «К дальнейшему ее воспитанию следует подходить с особ, вниманием», — писал там Шванц, — и воспитательницы послушались. Это-то и послужило причиной.

За интернатские годы она научилась и драться. Остальные девочки после отбоя не закрывали глаза на ее мнимые проступки. Дора теперь знает, почему в такие ночи, какие бы крики ни доносились из комнаты, ни одна из воспитательниц не приходила выяснить, в чем дело. Знает, почему наутро ее будили злорадным шипением: «Ну что, получила?»

Да, она получала, и не раз. Поэтому однажды она сбежала. Домой, в Житковую. Только это не имело никакого смысла. Пару дней она провела, прячась в их старом доме или бродя по окрестностям, но очень скоро почувствовала себя совершенно потерянной. Приютить ее было некому, и неуверенность в завтрашнем дне, сопряженная с полнейшим одиночеством, ее пугала. К тому же ей хотелось есть. В конце концов она даже обрадовалась, когда председатель, к которому она пошла узнать что-то о Сурмене и Якубеке, не выпустил ее из конторы и вызвал людей, препроводивших ее обратно. Полгода после этого ей было запрещено абсолютно все, в школу ее водили и из школы забирали, как заключенную. И она сдалась, не видя ни причин бороться, ни вообще смысла жить, и потому больше не сопротивлялась, покорная своей судьбе, словно какая-нибудь овца.

В то время она начала вести дневник. Ей не к кому было обратиться, а бесконечная пустота и одиночество были так тягостны, что она уже не могла нести это в себе. Бумага стала идеальным выходом. Она впитывала в себя всю ее боль, и ей не надоедало вечное повторение Дориных постоянных жалоб. Она любила свой дневник чуть ли не физически. Поэтому ее так подкосило, когда его у нее украли.

Она сама оставила шкафчик незапертым, или кто-то просто сорвал маленький замок? Обнаружили ее дневник воспитательницы, пока она была в школе, и бросили в комнате, или его вытащила одна из девочек? Так или иначе, но однажды, вернувшись из школы, она застала соседок по комнате склонившимися над страницами ее записей. От дневника остался только скелет. Они разобрали его по листочкам, которые долго еще ходили даже и по другим комнатам. А ведь там были написаны страшные вещи. О ней, Доре. И о них. О том, что в ком из них ей нравится, что привлекает; черным по белому там были записаны ее фантазии и страхи, которые ее мучили. Страхи, нормальная ли она, Дора!

Злобу и презрение она бы еще вытерпела. Но насмешки жгли, как соль в открытой ране, разъедаемой все новыми и новыми прозвищами. Извращенка! Кобелиха! Лесбиянка! Их со злорадной ухмылкой повторяли даже воспитательницы.

После этого, до тех пор пока она не обзавелась надежным местом (уже после интерната), куда можно было спрятать дневник, она не написала ни строчки. Все, что ей хотелось сообщить, она похоронила глубоко в себе. На долгие оставшиеся месяцы и годы.

Вместо дневника она нашла себе другую отдушину. Сперва изредка, а потом все чаще она стала красть и уничтожать имущество интерната, а также личные вещи других девочек или, еще охотнее, воспитательниц. Затем она с радостью наблюдала, как эти вещи горели в мусорной корзине, а все бегали вокруг с криками, как будто горело не ведро, а по меньшей мере крыша.

Сжечь можно было много чего. А еще разрезать, продырявить, проткнуть, нечаянно уронить — как, например, когда совсем рядом с Гртоневой разбился бюст Коменского, как только та вывела свой велосипед с проколотыми камерами на дорожку перед интернатом. Но даже на этом ее не поймали. Попалась она только на дурацких лампочках, и тогда на нее навесили — обоснованно! — заткнутые полотенцами раковины (итог — затопленные умывальная комната и столовая этажом ниже). В тот раз ее чуть не отправили в колонию для несовершеннолетних, но это ей было бы по фигу. Не по фигу ей было то, что она засыпалась. Что облажалась.

За этот свой косяк она назначила себе наказание куда сильнее всех прежних. Что там стягивание локтя резинкой, пока рука не посинеет. Что там запрет на сон или на глотание слюны, пятнадцать минут под ледяным душем или сутки-другие без еды. Ни в какое сравнение со всем этим не идет двойной разрез: справа налево и сверху вниз. Г, потому что она глупо попалась. Г, потому что все гады — все те, которые ее там держали, не давали ей жить и имели над ней власть. А главное, Г — это она, Гртонева, которая своим постоянным надзором хотела ее раздавить. Стоило только сесть вечером в туалете, положить одну ногу щиколоткой вверх на колено другой, а потом вонзить в мякоть икры острие маникюрных ножниц. И потянуть. Справа налево, сверху вниз. И вместе с кровью, капавшей в воду в унитазе, вытекала хотя бы на время злость на саму себя и на них. На них на всех, даже на тех, кого там не было. На мать.

Бесконечно длинными интернатскими ночами, когда Дора ненавидела весь мир, она думала о ней гораздо чаще, чем прежде, пока она еще жила с Сурменой. Снова и снова она представляла себе мысленно лезвие топора, опускавшееся на голову женщины, которую она так любила, в которой души не чаяла, ради которой чего бы только не сделала, тогда как она для них с Якубеком не сделала ничего и не спасла от того, что с ними случилось. Если кто-то и был виноват в том, что брата с сестрой постигла такая судьба, то только она, их мать, в этом тогда Дора была совершенно убеждена.

ИРЕНА ИДЕСОВА

— С Иреной всегда было нелегко.

Полуденное солнце стояло над Копаницами. Тени таяли под ногами, воздух был раскален от зноя, тишину над вырубками нарушали лишь неутомимые сверчки и пение неугомонного жаворонка. Тогда, в том страшном июне, когда от ее семьи остались одни осколки, в последний день учебного года, Дора прибежала из школы пораньше, неся табель с оценками. Может быть, она забыла сказать о нем Сурмене. Или, может быть, Сурмена забыла спросить. Никто за ней не спустился, поэтому она сама взбежала наверх, к дому, и застала их, сидевших в полумраке в глубине кухни, врасплох. Прежде чем войти, она немного постояла у окна. До нее доносились звуки двух голосов. Почудилось ей, или речь действительно шла об ее матери.

— Нетерпеливая она была. Учиться не хотела. Как будто ей это вовсе не требовалось. Такая была самоуверенная, что собственной матери не слушалась. Мол, незачем. У нее была своя голова на плечах, ну и других советчиков хватало, ты же знаешь.

В недрах кухни раздался скрип стула, отодвигаемого от стола, потом шаги и звяканье половника об алюминиевое ведро с родниковой водой.

— Напейся, жарко.

— Девчонкой я Ирены боялась, — тихо проговорил женский голос. — Пугала она меня — тем, что была какая-то раздерганная. Нельзя было понять, что засело у нее в мозгах и что она на тебя обрушит. То ласковая, а то сущая дикарка. А эти ее ангелы — у меня до сих пор в голове не укладывается…

— Да уж, — согласилась Сурмена. Стул опять тихонько скрипнул. — Она твердила, что умеет с ними разговаривать.

— А ты ей верила?

Повисла пауза.

— Ну, в Ирене было что-то особенное. Только слишком много в ней этого было, вот в чем вся загвоздка. Думаю, она и сама себя не понимала. Пока она толковала с ангелами, было еще не так плохо. Хуже бывало, когда она оставалась наедине с собой.

— Так, значит, ты верила? — изумленно переспросил женский голос.

Сурмена откашлялась, после чего сказала:

— Верила. То есть верила в то, что она это и впрямь переживала, были это ангелы или еще кто, с кем она говорила.

Ее собеседница удивленно охнула, и Дора наконец узнала голос Багларки.

— Да? Ну а я думаю, что Ирена всегда была малость не в себе. Помнишь, когда это всплыло, все шушукались, что она спятила? Говорить с ангелами! Просто психованная, рехнулась, сбрендила. А священник прямо дара речи лишился: такое кощунство!

Дора живо представила себе, как Багларка перекрестилась.

— Три следующие воскресенья он проповедовал только о смирении и истинной вере. А Ирене с тех пор проходу не давал! Сколько раз я после службы видела, как он делал ей внушения, причем такие, что она уходила вся в слезах. А на исповедь шла, словно на казнь.

— Это был священник Гурка, верно? Да уж, нелегко ему тогда пришлось. Но тут он неправильно поступил, — проворчала Сурмена. — Что бы там с Иреной ни приключилось, внушениями и угрозами он ничего не добился. Даже отец наш ремнем не справился. Неудивительно, что Ирена замкнулась в себе.

Багларка что-то с сомнением буркнула, но Сурмена продолжала:

— Я так и не поняла почему, но между мамой и Иреной издавна пролегла пропасть. Не знаю, случилось ли это еще до того, как к Ирене стали приходить ангелы, но думаю, да. Она рассеянная была и нетерпеливая, травы собирать и сортировать не хотела, ее это не интересовало, учиться нашему делу напрочь отказывалась. Жила в своем мире. Никто ей был не нужен — разве что пес, который у нас тогда был. Она по горам с ним ходила, под липой на развилке дорог или у валунов на холме сидела и — разговаривала. Мы тогда думали, что Ирена с собакой беседы ведет, но позже она объявила, что говорит с ангелами. Может, мать надеялась, что отец поркой, а священник угрозами укротят ее и она покорно вернется к ней. Может, как раз потому мать в это никак не вмешивалась. Но все обернулось совсем иначе. Ирена вконец обезумела и успокаивалась, только когда возвращалась после бесед со своими ангелами. Я ее не понимала.

По деревянной столешнице стукнули донышки пустых кружек.

— И со временем дела становились все хуже и хуже, а уж когда родители наши померли, так и вовсе… Она бегала из дома в дом, у мужиков на ночь оставалась, на танцах резвилась и однажды вернулась переспавши. Зря я ей что-то втолковывала, она меня не слушалась, мол, взрослая уже и может делать что хочет. Тогда-то я подумала, что у нас в доме просто прибавится ее ребенок, а в остальном все будет по-старому. Но оказалось, что на следующее воскресенье у нее было назначено оглашение в костеле, и я только от священника узнала, с кем она связалась! Веришь, если по мне, так было бы в сто раз лучше оставить ее с ребенком у нас, чем отдать за Идеса. Но меня никто не спрашивал. Хорошо хоть, что они построили себе дом на пустоши напротив, которую наши отписали Ирене, так они по крайней мере были у меня на глазах.

— Господи Боже, да я б своих дочерей растерзала, кабы они у меня так озоровали! — сказала Багларка. — Тем более с таким, как Матиаш Идее!

— Да. Думаю, это была ее самая большая ошибка. Я пыталась ей отсоветовать. Да и все пытались, но она никого не слушала, хотя с ней и говорили по-хорошему. Мне кажется, что и ангелы ее разубеждали, но у них ничего не вышло. Может, потому-то она с ними и распрощалась и перестала общаться. Так или иначе, с тех пор все изменилось. Насколько я могу судить по тем нашим редким встречам, когда Идее разрешал ей зайти ко мне, она уже не жила, а словно летела в пропасть. И дети ее не спасли. В первый раз у нее случился выкидыш, во второй тоже, а Дора была девочка. Когда я на другой день после родов пришла проверить, все ли в порядке, у нее была разорвана губа и пол-лица заплыло так, что и глаза было не видно. Избил ее и ушел. А вернулся только на четвертый день. Ясно, что такую тягость Ирене было вынести невмоготу. Да и кто бы это вынес — вечно приспосабливаться к сумасбродным выходкам пропойцы. Он гнул ее в дугу, пока она не растеряла последние остатки воли и разума. Позволял себе лупить ее почем зря, приходить домой набравшись, проигрывать в карты их вещи — а она все равно считала, что это ее вина. Что она что-то не так сделала, не успела, испортила. Что родила ему вот таких детей: девочку и… урода. Она то сумасбродничала, то психовала, то унижалась перед ним. Ни к чему хорошему это привести не могло.

Дора облизнула сухие потрескавшиеся губы. Полуденный зной обжигал ее.

— Бедная Ирена, — вздохнула Багларка.

Сурмена раздраженно цокнула языком:

— Ну… Матери стоило побольше следить за ней, пока она была мала. Да все некогда было! Мать носилась по пустошам и лечила людей — то в Бескидах, то в Тренчине… а мы все Ирену просто не трогали. Она была самая младшая, работать толком не могла, вот мы и отправляли ее на холмы. Откуда нам было знать, что дело обернется так плохо? Когда мы это поняли, уже поздно было.

Ей послышалось, или Багларка действительно всхлипнула? А может, это заплакала она, Дора? Над судьбой Ирены, своей матери, которой она почти не знала. В ее воспоминаниях она была совсем другая. Красивая, очень красивая, с кудрявыми каштановыми волосами, которым она лишь изредка позволяла выбиться из тисков чепца и вышитого платка. Но еще — непредсказуемая. Охваченная то порывом нежности, когда она бегала с ними по комнате или — туда-сюда — на солнечный двор и обратно в дом, постоянно напевая, а то, наоборот, внезапным гневом, когда швыряла в них посуду, выкрикивая слова, смысла которых Дора не понимала.

— Послушай, Сурмена, а как же ты ее не предостерегла? Ты же могла погадать на воске, показать ей, что ее ждет, и Ирена осталась бы жива! Наверняка бы она передумала насчет Идеса, если бы знала, чем все обернется. В тебе такая сила, а для собственной семьи ты ее пожалела?!

В кухне надолго повисла тишина.

— Нет, так нельзя. Ни одна из нас этого не делает. Свою судьбу или судьбу своих близких не прочтешь. Кроме того, Ирена и не дала бы мне гадать для нее на воске, ведь она и сама была ведунья.

— Жалко.

— Да нет. Судьба есть судьба. Ирене бы я не помогла, даже если бы знала, что ее ждет.

Она слишком рано свернула с правильного пути и пренебрегла даром, который ее в конце концов и погубил. Свои способности она направила внутрь, на себя, а не наружу. Добром это кончиться не могло. Что-то должно было случиться, и мы не могли этому помешать. Но я могу повернуть это назад у Доры. Может быть, в ней тоже есть этот дар, и я могу последить, чтобы она научилась им пользоваться. Или убедить ее отказаться от него. Я еще не решила.

Какое-то время обе молчали; потом Дора опять услышала Багларку:

— А ты думаешь когда-нибудь о… как сказать… думая об Ирене, ты вспоминаешь когда-нибудь Магдалку?..

Не успела она договорить, как ее слова заглушил звук упавшего стула. Внутри как будто бы что-то случилось… раздались шаги, испуганный голос Якубека и быстрое недовольное бормотание Сурмены, из которого можно было понять, что разговор о ее матери окончен.

Дора не уверена в том, что слышанное ею тогда было сказано именно так, как ей потом помнилось. Вполне возможно, что она неким образом перекрутила этот разговор и смещенная ее воображением картина перекрыла тот истинный образ матери, какой она хранила в своей памяти. Ясно одно: с течением времени Дорины воспоминания о матери все больше сжимались, пока в них не осталась только фигура помешанной женщины, которая с детства беседовала сама с собой, заблудившись в собственном мире. Может быть, собеседницы в кухне говорили даже, что это наследственная черта, которая передается в их семье из поколения в поколение и через столетия дает знать о себе, проявляясь в ком-то совсем уж ненормальном? Взять хотя бы Якубека — он же как раз такой… А сколько подобных было до него? Наверняка речь в кухне заходила и о других, наверняка они говорили, что сколько в их роду было исключительных женщин, столько в нем было и загубленных мужчин, чьи сестры и матери высосали из них всю силу, преобразив ее в искусство ведовства. А у ее матери, по-видимому, проявилось все, вместе взятое: она была исключительная, но в конце концов ее поглотило безумие.

Дору нашли под окнами кухни в бреду. Обезвоженную, в обморочном полусне. Три дня потребовалось, чтобы она оправилась от солнечного удара. Сурмена тогда говорила, что еще немного — и она сгорела бы в пепел.

БУКИНИСТИЧЕСКИЙ МАГАЗИН ПАНА ОШТЕПКИ

Дора не знала, как пережила бы все эти годы в интернате, если бы не пан Оштепка и тот мир, который открылся ей благодаря ему. Тихий мир пыльного букинистического магазина, что приютился в узкой улочке, ведущей к закрытой синагоге. С того самого дня, когда она в первый раз перешагнула порог этого магазина, он стал ее тайным укрытием, надежно защищенным от глаз воспитательниц. Дора изо дня в день застревала там на несколько часов, до тех пор, пока не должна была докладывать о своем возвращении из школы в интернат.

Там никогда никого не было. Один он, пан Оштепка, сидел за высоким прилавком, на котором громоздились стопки старых книг — среди крошек от бутербродов, которые букинист жевал всякий раз, когда она приходила. Из рваной салфетки в жирных пятнах торчала булка, а тонкое благоухание книжной пыли перебивал резкий запах копченой колбасы.

Поначалу Дора старалась проскользнуть в магазин незаметно, чтобы не скрипнула входная дверь, и спрятаться где-то между стеллажами так, чтобы пан Оштепка не знал о ней.

Она боялась, как бы ее не выставили, потому что сидеть, листая книги, а потом ни одной не купить — для этого же есть библиотеки, а не букинистические магазины! Но какое там! Продажа книг была пану Оштепке так же безразлична, как то, будет ли его колбаса лежать в булке или между двумя ломтями черного хлеба. Его интересовали исключительно новые поступления, и, если полюбившиеся ему книги не покидали магазина, он только радовался. Свою зарплату он получал независимо ни от чего, социалистический рынок того времени был щедр к нему, а остальное его не касалось.

Все это он объяснил ей позже, когда в один прекрасный день завел с ней разговор, в завершение которого даже пригласил ее к себе в святая святых, чтобы она с высоты его положения обозрела все богатства запыленного букинистического магазина. Очень скоро территория за прилавком стала и ее заповедной зоной. Она сидела на верхней ступеньке низкой деревянной лесенки за спиной пана Оштепки, читала книжки и с удовольствием слушала, как он тихо и тщательно пережевывает пищу.

Его коньком была авиатика — по ней он аккуратно складировал под прилавком груды книг и рассыпающихся журналов, страницы которых пестрели изображениями всевозможных аэростатов, автолетов и самолетов. Ну а Дора быстро облюбовала для себя стеллажи с книгами по этнографии: ее восхищали фотографии народных костюмов из ближних и отдаленных моравских деревень и поражали вариации всяких обычаев, изменявшихся от одного места к другому. Хотя многое она знала и сама, мир народного искусства и традиций ее завораживал. В стопках рядом с ней высились книги Зибрта, Нидерле и Вацла-века[13], благодаря которым она вновь погружалась в воспоминания о Житковой.

— Вот что я нашел о твоем крае, — говорил время от времени пан Опггепка, извлекая откуда-нибудь книгу, к которой Дора с восторгом тянула руку. Так он однажды положил перед ней пачку разрозненных страниц в переплете без корешка, завернутую в газетную бумагу.

—. Смотри, «Житковские ведуньи», — обронил он как бы между прочим, посмеиваясь над жадностью, с какой Дора ухватила книжку.

В это небольшое сочинение Йозефа Гофера она погрузилась немедленно. Возмущалась абсурдным очернением ведуний, с которыми автор на пожелтевших страницах сводил свои счеты, и, наоборот, смеялась там, где узнавала черты характера колоритных жителей Ко-паниц. Все эти персонажи, женщины и мужчины, были ей хорошо знакомы. Они совершали такие же поступки, к каким она привыкла, одевались так, как и в ее время одевались некоторые деревенские тетушки, и речь их была точно такой же, какая до сих пор звучала в ее родной Житковой. В тот день до своего ухода она успела прочесть половину книги — и в первый раз, расстегнув молнию на кармашке для мелочи, дала пану Оштепке пару монет. Он только махнул рукой. Это было самое прекрасное, что для нее кто-либо сделал за все долгие годы, проведенные в интернате.

* * *

Ее вынужденное пребывание там продолжалось три года.

Поначалу она не верила, что все это займет больше нескольких дней. Ну, может быть, недель. То, что в стенах этого учреждения ей суждено достичь совершеннолетия, Доре и в голову не приходило. Но она жестоко ошиблась: тянулись недели, месяцы — и наконец за решетками интерната она стала совершеннолетней.

Этот момент Дора помнит очень хорошо. Был предпоследний день октября. Она проснулась пасмурным утром и почувствовала себя так, как если бы позади осталось не несколько суровых лет, а целое столетие. Детство, хотя оно для нее только-только закончилось, было уже таким далеким…

В тот день многое изменилось. Лучше всего было то, что отныне на нее перестали распространяться строгие правила внутреннего распорядка воспитательного учреждения. Она в одночасье превратилась в полноправного человека, которому стены интерната должны были служить лишь укрытием: как только она сдаст экзамены на аттестат зрелости, государство наконец-то предоставит ее собственной судьбе. Больше никто не считал, на сколько минут она опоздала на общий ужин, и даже не проверял, появилась ли она за столом вообще. Запреты были сняты, а новых пока никто не придумал. После дня рождения, который пришелся на среду, ее больше не смели тронуть, и она с нетерпением готовилась к пятнице.

В Житковую она приехала первым же послеобеденным автобусом.

С колотящимся сердцем поднималась она к зданию национального комитета, оглядывая по дороге широкие склоны с высушенной травой, которую уже шевелил осенний ветер, густые лесные заросли на холмах, дома, разбросанные по косогорам. Только их, то есть Сурменин, дом за гребнем горы не был пока виден.

Она нервничала, потому что уже через пару минут надеялась все узнать. От нее больше не могли отмахнуться, не могли, как множество раз прежде, переадресовать в другое место, переключить на другие телефоны, по которым опять же на ее вопросы никто не отвечал. Люди больше не могли бы увертываться, растерянно пожимая плечами: это она распознавала даже по телефону, трубку которого в последние три года, запершись в кабинке переговорного пункта, столько раз бесполезно подносила к уху.

— Дорка, ну это разве что потом, когда ты уже будешь совершеннолетняя… — заканчивала короткую беседу с ней Горчикова, которая работала в национальном комитете.

И вот в эту пятницу она уже была совершеннолетняя — и полная решимости, как никогда раньше. Даже упряжкой волов ее оттуда не вытащат, покуда не скажут, где сейчас Сурмена и Якубек. Даже упряжкой волов, подумала она, постучав в кабинет Горчиковой, а затем направившись прямиком к председателю. Проведя у него чуть меньше получаса, она опять вернулась к Горчиковой.

— Ну что, все узнала? — та придвинула ей стул и подала стакан бузинного сока.

Дора кивнула.

Она и подумать не могла, что после стольких безуспешных попыток узнает все и сразу. Обошлось без выплескивания накопившейся в ней злобы, без споров, для которых у нее были наготове десятки доводов. От нее вообще ничего не потребовалось, достаточно было сесть и выслушать председателя, который тоже явно подготовился к ее приезду.

— Дорка, я не буду тянуть резину, нам обоим это ни к чему. Ты все равно узнала бы все в районе или внизу, в кооперации. Так вот, слушай: Якубека отправили в учреждение для умственно отсталых в Брно, а Сурмена — в лечебнице в Кромержиже. Оба ваши дома свободны, забирать их мы не стали, кому они нужны, эти развалюхи среди гор, так что можешь заселиться, куда хочешь. Ключи мы для тебя сохранили — вот они, бери.

Дора ничего ему не ответила. Она вышла от председателя и рухнула на стул напротив Горчиковой, беспомощно теребя две связки ключей.

— Держись, девочка, держись, силы тебе понадобятся, — гладила ее по коленке Горчикова, одновременно втискивая в руку стакан соку.

И они ей и вправду понадобились, да еще как! Потому что хождение по мукам с целью выяснить, где находятся Сурмена и Якубек, только начиналось. Прошло еще немало времени, прежде чем она получила наконец возможность навещать их по воскресеньям. Но мысль об этих воскресеньях, этих нескольких послеобеденных часах, когда она сможет видеть своих близких, стала для нее средоточием вселенной, единственным, ради чего, как казалось ей в оставшиеся месяцы в интернате, стоило жить. Крохотный луч света, пробивающийся сквозь глухой монолит дней, придавал ей сил, вселял надежду. Надежду на то, что жизнь еще может вернуться в старое русло. Она была полна решимости вновь соединить судьбы их всех.

Только надо было придумать как.

Эта мысль донимала ее бессонными ночами, когда она ворочалась на кровати в комнате, где спали остальные девочки, не давала ей сосредоточиться на учебе во время уроков, после которых она бесцельно бродила по городу, упорно размышляя…

И когда в конце учебного года Дора покидала интернат с аттестатом зрелости в сумке (не больше той, с которой она туда поступила), она уже знала, что делать. Это было самое важное решение из тех, которые она приняла за всю свою жизнь. Она не переехала в Кромержиж, чтобы быть поближе к Сурмене, а решила перебраться в Брно и любой ценой добиться опеки над Якубеком. Вернуться с ним в Житковую — и однажды, когда Сурмена выздоровеет, забрать туда и ее.

Закрыв глаза, она увидела явственные очертания их дома. На пороге сидел Якубек, за ним стояла Сурмена, и оба они радостно махали ей в знак приветствия. Тогда она не знала, что лишь вызывает в своем сознании образы, хранящиеся в давно запечатанном свитке прошлого.

ЙОЗЕФ ГОФЕР

Та тонкая книжка в газетной бумаге, которую дал Доре пан Оштепка, сыграла большую роль в ее дальнейшей судьбе. Она увезла ее с собой в Брно и бережно хранила на книжной полке в маленькой холодной комнатке, где прожила несколько последующих лет. Записанные автором истории она уже могла воспроизводить по памяти. Благодаря им Дора вплотную соприкасалась с временами детства Сурмены и складывала для себя мозаику ее жизни и судеб своей бабушки Юстины Рухарки, ее сестры и прочих ведуний, выведенных в книге Йозефа Гофера как отрицательные персонажи.

Эта книга была ее первым учебным пособием. Позднее к ней добавились другие материалы, и за несколько лет Дора уже не только приобрела солидный запас знаний, но и утвердилась в желании сделать свое личное хобби будущей профессией. Она решила поступить на вечернее отделение Брненского университета, образованное там в рамках сближения интеллигенции с рабочим классом.

И одна из ее первых самостоятельных работ, которые она с самого начала писала с прицелом на итоговую дипломную работу, касалась именно отношения Йозефа Гофера, священника в Старом Грозенкове, к ведуньям.

— Съездите в Лугачовице, там живут его сыновья. Или поищите в Брно, говорят, там в каком-то архиве хранится его наследие, — ответил Доре на ее вопрос нынешний священник, который когда-то прислуживал в костеле своему давнему предшественнику.

И она нашла. В архиве Института этнографии, на том же этаже, где ей несколько лет спустя дали собственный кабинет.

В течение нескольких дней в послеобеденные часы она копалась в ящиках с наклейкой «ЙОЗЕФ ГОФЕР (1871–1947)». Через ее руки прошли десятки официальных документов, наброски проповедей и статей, личная переписка и дневники. Эти материалы позволили ей без труда проследить его судьбу.

Йозеф Гофер появился на свет вторым из семерых детей крестьянина из Сновидок в Южной Моравии. Сам о себе он писал, что унаследовал от отца упрямство и буйный нрав, а еще, насколько могла понять Дора по семейным фотографиям, орлиный нос, который некрасиво выдавался вперед на его лице. При этом чутье у него было, по-видимому, не очень хорошее, судя по тому, что оно не раз его подводило, сбивая с пути истинного. В первый раз — когда он бросил учебу в семинарии. Это ничего, такое случается, каждый может усомниться, говорили, наверное, тогда все, включая его родителей, которые, разумеется, с облегчением вздохнули, когда сын все же вернулся в семинарию. Выбора, впрочем, у него не оставалось: в родной усадьбе хозяйничал его старший брат, а остальные братья и сестры вынуждены были заботиться о себе самостоятельно. Семинария была его единственным шансом, поэтому он предпочел ее окончить — и рад был получить место приходского священника в Поланке, а через несколько лет и капеллана в Забржеге-на-Одре. Туда к нему вскоре перебралась Стаза, старшая из сестер, а за ней и другие сестры, разругавшиеся со старшим братом, а скорее, как можно было догадаться по семейной переписке, с его жадной женой.

Если бы они переселились раньше, может, он и не сделал бы всего того, что сделал, может, не решился бы бушевать так, как ему велела его неистовая натура. Но к тому моменту, когда к нему в дверь постучалась Стаза, он уже разошелся вовсю и не мог повернуть назад. Да и не хотел. Доре было ясно, что успех опьянил его, вскружил ему голову — и рука у него зудела, если он вечером не мог взяться за перо, чтобы выплеснуть очередную порцию язвительной хулы. Именно он, Йозеф Гофер, иначе — Йозеф Гржива, Якуб Посолда и Rectus, то есть Правильный, выступая под разными личинами, благодаря своему острому языку и колонкам в журналах, из коих самым боевым был оломоуцкий «Бди!», добился изгнания того еврейского пса, который с помощью взяток и интриг взобрался аж на архиепископское место.

«Сей Коон, — читала Дора в дневнике Гофера, — извлекает доходы из должности, которая подобает лучшим из нас, а не какому-то приблудному хлыщу, чей дед был еще обрезанный!» На страницах своего дневника и в журнальных публикациях Гофер исходил злобой, и он был не одинок. Вероятно, смелости ему придала и реакция тогдашнего премьера Цислейтании графа Тааффе на решение оломоуцкого капитула: Und hat ersich schon taufen lassen?[14]

Эта фраза, приведенная в письме венского друга Гофера, некоего Манлиха, была подчеркнута красным и отмечена на полях несколькими восклицательными знаками. Дора не сомневалась, что их оставил сам Гофер.

Из подобранных священником вырезок с заметками о карьере архиепископа Дора сделала вывод, что отношение к нему не изменила даже диссертация, которой он доказывал свою преданность церкви. Она называлась De infallibilitate Romani Pontificis, то есть «О непогрешимости Папы Римского», и Гофер с единомышленниками презрительно смеялся над ней, считая лизоблюдской. Он утверждал, что Коон, подобно змее, увернулся от полемики, которая с конца прошлого века будоражила церковные круги, и вместо этого «блеснул» подобострастной работой, чтобы подстраховать свое положение на самом верху.

«Как он со стыда не сгорит!» — записал однажды взбешенный Гофер. И обрушил на Ко-она поток брани за то, что тот объезжает приходы и клеймит позором тех, на чьих плечах зиждется авторитет его сана, что отстраняет от должности десятки священников или налагает на них после протокольных допросов невиданно суровые наказания, что препятствует назначению учителей катехизиса — и вообще отравляет жизнь всем служителям церкви вокруг себя. Мало того, простым прихожанам тоже, так как запрещает им ходить в костел по дорогам, пересекающим архиепископские поля. А уж о том, чтобы вынести хоть веточку из его леса, и говорить нечего… Еврей сразу себя выдаст, полагал Гофер и все чаще сыпал язвительными статьями за подписью Rectus.

Может быть, статьи эти и не возымели бы желаемого действия, если бы к ним не привлек внимание сам Коон. Он принялся разыскивать автора этих филиппик — и в итоге отправил в карцер ни в чем не повинного приходского священника Франтишека Оца-сека из села Бельке Кунчице. Когда же затем оказалось, что Rectus не замолчал, а выступил вновь — с обличением жестокости, с каковой архиепископ наказывает невиновного, его голос достиг Рима. Венский нунций уведомил об этом Святой Престол, и в декабре 1903 года Коон был вызван к Папе Римскому. После этого Гофер записал, что ходили разговоры, будто, если бы он не подал в отставку сам, его все равно лишили бы должности.

Rectus торжествовал победу. «Rectus справедливый! Rectus неподкупный! Rectus всемогущий!» — похвалялся Гофер в своем дневнике так, что Доре было тошно это читать.

Но этой первой победой дело не кончилось. Избавившись от Коона, Гофер нашел себе следующего противника — и на сей раз объявил поход на Рим! «Возможна ли нравственная жизнь без Бога и его заповедей?»[15] Или: «Римская церковь в неглиже». Либо даже: «Рим — враг чехов»[16]. Публикации с такими заголовками замелькали в журналах, и стало ясно, что Гофер из полезного борца за правое дело превратился в неудобного смутьяна. Решение, как поняла Дора, было принято самое простое. В Белых Карпатах живет странный упрямый народ, на который из костела в Бойкови-цах поступали одни только жалобы. Вот там-то его и проучат!

Гофер прибыл туда зимой 1910 года, как раз тогда, когда в полную силу ударили январские морозы. Перед приходским домом в Старом Грозенкове остановились три телеги, и из них выбрались пять девушек, по самые глаза закутанных в платки, и мужчина в большой бесформенной шубе. Проходившие мимо люди останавливались, собираясь в кучки, над которыми поднимался пар от дыхания, и перешептывались. В дом, сгрузив с телеги, внесли шесть перьевых подушек, шкаф, две деревянные кровати и несколько сундуков неодинаковой вместимости. Дверь за новыми обитателями Грозенкова сразу же захлопнулась, лошади развернулись и потянули телеги в обратный путь. Толпа понемногу расходилась, поняв, что приехал новый священник — и что это не кто иной, как человек, добившийся низложения оломоуцкого архиепископа.

Поэтому в первое воскресенье февраля на него, стоявшего перед алтарем, были устремлены десятки, если не сотни глаз. Костел был переполнен. Так вот он какой, этот строптивый священник, которого к ним послали в приказном порядке, поскольку добровольно ехать сюда никто не хотел! Этот упрямец, одолевший самого архиепископа! Худой верзила с залысинами на висках и в пенсне на огромном носу…

В голове Гофера тоже проносился рой мыслей. Судя по его запискам, он был в ужасе. Из толпы под кафедрой на него смотрели женщины в красиво расшитых, но бедных народных костюмах… многие дети были в рваной одежде и в каких-то опорках вместо ботинок на ногах. А мужчины — мужчины явились на службу в костел пьяные!

Гофер разглядывал лица своих новых прихожан со все большим раздражением, задерживаясь на тех, что выглядели особенно тупыми. И таких было немало.

Может быть, уже в тот момент в нем возникло презрение к обитателям Копаниц, среди которых он должен был научиться жить и в которых не проглядывало ничего хорошего: сплошь пошатнувшаяся мораль, пьянство и необучаемые дети. Презрение ко всему этому Богом забытому краю, которое в итоге принесло столько зла.

— Ведуньи — это порождение вашей глупости! Они наживаются на ней и за ее счет едят и одеваются лучше, чем многие из вас, кто честно трудится! — гремел с кафедры голос Гофера.

«Каждый день — повторяю: каждый день! — до пятидесяти человек обращается к ведуньям за помощью в самых разных затруднениях. К ним приходят бедняки в холщовых рубахах, господа с золотыми цепями на шее, дамы в шелках и с вуалями на лицах. И для каждого у наших “сострадательных” ведуний найдется слово привета, “добрый” совет, “чудодейственное” лекарство. Ведуньи приоткрывают двери прошлого, раздвигают темную завесу будущего, призывают в свидетели мертвецов из мрачных могил. Короче, они за деньги “всё узнают” и за деньги “во всем разберутся”. И эти сосуды мудрости, эти простые бабы зарабатывают своим “ведовством” столько же, сколько иной чиновник VIII класса, и сообразно этому они и живут», — писал Гофер в местном вестнике и в своей книге о ведуньях.

Так он посеял в прихожанах семена зависти и каждое воскресенье заботливо подпитывал их, разрыхляя засеянную почву, пока они не дали нужных ему всходов. Жители Грозен-кова стали сдержаннее относится к ведуньям. Пошли разговоры, будто они богатеют на несчастьях других, и многие семьи перестали посылать за ними, даже когда это было необходимо.

Поредевшие ряды местных уроженцев быстро восполнили пришлые, посетителей у ведуний не убавилось. Но жить им стало тяжелее. Соседи смотрели на них уже не с почтением и благодарностью, а с недружелюбием и даже ненавистью. Тогда они начали запираться в своих домах и впускать к себе чужаков, только трижды подумавши. Ведь посетитель иной раз оказывался жандармом, которому Гофер после исповеди докладывал о том или ином прихожанине, решившем исправить дело с помощью ведуньи, а не обратившись в полицию. «Ведунья сказала, ведунья считает, ведунья посоветовала…» — когда священник, привыкший думать, что он во всем прав, слышал такие слова через решетку исповедальни, в нем вскипала желчь. Неужели слово каких-то теток, которые и трех классов не окончили, может значить больше, чем слово Божие? Слово Йозефа Гофера? Это недопустимо!

И он клеймил ведуний позором, прилюдно срамил, отказывался причащать их и крестить их детей, что для глубоко верующих женщин было катастрофой. Они очутились в безвыходном положении, ибо покориться воле Гофера означало для них погибель.

У Доры сжималось сердце, когда она просматривала черновики проповедей с насмешками и резким осуждением по адресу тех, кто еще ходил к ведуньям. Или когда читала «Истории из Копаниц» и «Копаничарские рассказы» — ведь на написание этих сочинений Гофера подвигли именно ведуньи и их занятие, которое он, однако, выставил в совсем другом свете. Эти книги, вышедшие одна за другой, сообщали широкой общественности о том, какое зло в отношении бедных глупых жителей Копаниц творят коварные ловкачки, хитрые шарлатанки без стыда и совести. Читатель был возмущен — и, само собой, сочувствовал изобретательному рассказчику, который в конце каждой такой истории наказывал очередную мерзкую ведунью. Ну а этим справедливым рассказчиком и героем был, разумеется, не кто иной, как священник из Старого Грозенкова Йозеф Гофер собственной персоной.

Дору заинтересовало, откуда в нем взялось столько тщеславия, злобы и властолюбия. Все это в человеке, который посвятил себя Богу, не могло вырасти само по себе.

Она стала изучать архивы журналов, где Гофер публиковал свои статьи, а также литературное наследие его друзей-сочинителей и письма, которые он им писал. Так довольно скоро она вышла на архив Франтишека Сокола Тумы и его забытый роман «Целибат». И тут ей открылась почти неизвестная до сих пор сторона жизни Гофера.

Перед ней стоял уже не человек, мстительно злоупотреблявший своим положением среди необразованных жителей гор, а одинокий, нереализовавшийся мужчина, которому не хватило смелости взять судьбу в собственные руки и жить в согласии с самим собой. В этом смысле его история не была каким-то исключением — совсем наоборот! Это был типичный пример судьбы многих одаренных, но неимущих молодых людей, чья жизнь при других обстоятельствах сложилась бы иначе. Но из-за отсутствия средств им был открыт один-единственный путь. Умному и талантливому Йозефу, а точнее, его родителям, этот путь подсказал учитель в Сновидках: юношу отправили в иезуитскую семинарию, которая брала на себя все расходы на обучение.

Каким бы ни было отношение молодого Гофера к вере и налагаемым ею обязательствам, ему вскоре пришлось им полностью подчиниться. О том, что это ему не очень-то удавалось, свидетельствовали не только его письма, в которых он утверждал, что целибат есть худшее мучение для мужчин, желающих быть верными слугами Божьими, но и поступки. Вначале он попытался сбросить с себя бремя этого обязательства, попросту сбежав из семинарии. Однако, поняв, что без средств к существованию ему не прожить, он смирился с будущим, которое должен был посвятить другим людям. Своей церковной пастве. Но тому, что подавляло его натуру, он этого не простил. Йозеф Гофер вызвал на поединок церковь. Сперва только оломоуцкого архиепископа, а потом и всю католическую церковь в целом. Чем это кончилось, Дора уже знала: сосланный к гребням Белых Карпат и, казалось бы, обреченный на забвение, он излил весь свой гнев на тех, кто ему противился. На ведуний.

Выступил против них в поход, обозначив для себя новое поле битвы, которую он не должен был проиграть. Ибо в своей личной борьбе против оков католической церкви он не преуспел бы никогда.

Но слово «никогда» его, по-видимому, тяготило. И должно было звучать для него все горше по мере того, как ему оставались пять, четыре, три года до пятидесятилетия. Дора чувствовала, что, если бы судьба не дала ему шанс, Гофер не справился бы со своей ношей и совершил какую-нибудь глупость. Но тут очень вовремя подоспели крушение монархии и создание Чехословакии. Как только это стало возможно, он порвал с католической церковью и стал членом новообразованной Чехословацкой церкви. И не просто членом, а самым ярым ее пропагандистом.

Едва об этом узнали в Грозенкове, как деревня забурлила. Женщины судачили на улице, посылали детей за мужьями, работавшими в поле, корчма быстро заполнялась народом… Все расценили это как измену. Никто не сказал: «Вот ведь горячая голова!», а все в один голос — «Иуда!»

Целых десять лет он держал прихожан в строгости, дабы превратить их в добрых католиков… даже на Анежку, из которой он сделал полюбовницу, местные закрыли бы глаза: в конце концов среди священников он такой не первый и не последний; но отречься от их веры?! Да вдобавок объявить о своей женитьбе на другой, которая уже совсем неподалеку, в Угерском Броде, ждала от него ребенка!

Под вечер к Гоферу зашел капеллан — предупредить, что мужики против него что-то затевают. Мол, он краем уха слышал в корчме: пустим ему кровь! И новообращенный священник быстро собрал свои манатки и тайком покинул приход, чтобы избежать гнева своих овечек. Больше он туда не возвращался. В смысле — при жизни. Только спустя многие годы (которые он провел, учительствуя по южноморавским деревушкам), после выхода на пенсию, после длительной болезни его привезли туда в гробу, поскольку в своем завещании он написал, что хочет быть похороненным там и нигде больше. В Копаницах, среди своих бывших прихожан и ведуний. Все его близкие и друзья дивились этому. Все — но не жители Копаниц.

Его давнее присутствие по-прежнему ощущалось там настолько, что это последнее пришествие никому не показалось странным. В сущности, его ожидали.

Когда разнеслась весть, что в Старый Гро-зенков везут его тело и что на следующий день он будет похоронен на здешнем кладбище, все были убеждены, что его призвали сюда ведуньи. Те, которых он больше всего мучил и которые уже давно истлевали в могиле — Пагачена, Юстина и Волосатая, — потому что при жизни они с ним так и не поквитались. И это подтвердилось в тот момент, когда местные мужики рассказали, будто при обмывании и переодевании тело Гофера постепенно чернело от ступней до пояса. Вечером об этом болтали все деревенские, заранее пугаясь: что, если он весь почернеет и за ним прилетят из могил ведуньи, а то и сам дьявол?

Возможно, никто из них не знал, что Гофер умер от гангрены, как значилось в свидетельстве о смерти, но даже если бы им это было известно, Дора не сомневалась, что они бы только махнули рукой, оставаясь в уверенности, что такова была воля ведуний, которые мстили своему мучителю. И месть эту после того, как он сменил веру, жители Копаниц одобряли. Дора ее тоже одобрила бы, хотя и по другой причине. Из-за того, что он, священник Йозеф Гофер, совершил по отношению к величайшему богатству этого края — к ведуньям.

Но не только в связи со зловещей ролью Гофера в жизни ведуний думала о нем Дора в последние дни, когда изучила дело Сурмены, а главное — содержимое синей папки с извлечениями из дела «Ведуньи». Вновь и вновь в ее памяти всплывало имя Йозефины Магдало-вой, урожденной Сурменовой. Это имя встречалось ей не впервые.

Еще в университете, собирая материал для работы о Йозефе Гофере, она обратила на него внимание, но тогда оно не показалось ей подозрительным. В Копаницах жил не один Сур-мен, и Дора знала далеко не всех, кто носил такую фамилию. Только теперь, по прочтении документа из синей папки, ей пришло в голову, что это имя может быть как-то связано с ее Сурменой.

Йозеф Гофер вел свой дневник с юношеских лет, и хотя большую его часть составляли заметки, относившиеся к его карьере, о которой он писал едва ли не со страстью, немало строк в нем было посвящено снам. Он фиксировал их с упорным постоянством, чуть ли не каждый второй день, уснащая записи деталями обстановки, цветовых оттенков и даже запахов. Дора затвердила его сны, можно сказать, наизусть, и один из них, записанный в последний год пребывания Гофера в Грозен-кове, настолько запал ей в душу, что вспомнился ей теперь, после того как она дочитала дело Сурмены. Вот этот.

Близился вечер, и с окрестных холмов на грозенковскую долину уже опускалась тьма. Я шагал по главной дороге со стороны Бойковиц и как раз вышел из-за поворота — впереди уже показалась колокольня костела, — когда заметил лежащую у ворот скрюченную фигуру. Я сощурил глаза, чтобы лучше видеть в сумерках, и ускорил шаг. Что, если перед костелом лежит раненый путник? Я поспешаю вовсю, явственно слыша шелестение сутаны и вой собак. В деревне почти все держат собак, чтобы те в отсутствие хозяев стерегли дом, но не столько же, чтобы поднять такой гвалт? И где их хозяева? На улицах — ни души.

Когда я был уже метрах в ста от костела и снова взглянул на его дверь, я с испугом осознал, что путника там нет. Куда он подевался? Осмотревшись в тщетной попытке отыскать его, я вдруг услышал, кроме шуршания ткани вокруг своих ног и лая обезумевших собак, слабый зов: «Поможите! Поможите!» Так жители Копаниц зовут на помощь, и по голосу было ясно, что зовет женщина. Я озирался, стараясь понять, откуда доносится этот звук, и наконец увидел ее, но намного дальше, за изгибом дороги, там, где от нее отходит тропинка, ведущая на кладбище. Я быстро побежал к ней, ничуть не сомневаясь, что она ранена.

Но стоило мне приблизиться, как эта женщина принялась отползать, вначале на локтях, а потом на четвереньках, все время оглядываясь на меня, как будто боялась, что я ее преследую и могу причинить ей вред. Я был к ней так близко, что физически ощущал ее ужас, поэтому крикнул: «Я тебя не обижу, но хочу тебе помочь!» Ответом мне был испуганный взгляд молодой женщины, можно сказать, девушки, которая еще отчаяннее старалась вскарабкаться по илистой тропинке выше, к кладбищу. Похоже, она хотела найти убежище между деревьев, где ее страдания были бы не видны. Тем временем я уже оказался в конце тропинки и стал подниматься следом за ней. Ее бегство возбуждало во мне любопытство и вместе с тем участие: что такое могло приключиться с этой юной девушкой, если она так боится людей? Кто мог ее обидеть? Вдобавок я опасался, как бы она в таком своем состоянии не навредила себе еще больше.

В это время она уже взобралась наверх и заползла за калитку кладбища, чтобы укрыться там от моих глаз. Но я конечно же ее видел и вошел следом. Она лежала там, несчастная, растерзанная, и с тихим плачем отстранялась от меня, перепуганная до смерти. Я склонился к ней и взял ее на руки. «Дитя мое, что с тобой случилось?» Горько рыдая, она прижалась ко мне. Верно, поняв, что я ей плохого не сделаю, она дала выход слезам, прильнув к моей груди. Мое сердце сжалось. Я гладил ее по голове, успокаивал и терпеливо ждал, пока она мне откроется. Не знаю, как так вышло, что меня именно в этот момент охватило желание. Неодолимое, бешеное, страстное. Может быть, виной тому было бедро девушки, сверкнувшее белизной сквозь разодранное тряпье, или запах ее лона, который дало мне почуять наше тесное объятие, или просто ее податливое теплое тело с соблазнительными изгибами, которых нельзя было не заметить. И она, как ни странно, не сопротивлялась. Размякла в моих объятиях, и ее плач стихал тем быстрее, чем более страстно я ее гладил, пока наконец не сменился вздохами изнеможения, которых я не мог не услышать. Пониже живота я ощущал мощное давление, и она это знала, а когда дотронулась до меня в этом месте, то из ее горла вырвался удовлетворенный вздох. Она раздвинула бедра, приглашая меня внутрь так гостеприимно, что я не мог устоять. Так мы любили друг друга с дикой страстью, скрытые за каменным столбиком кладбищенской калитки, я держал ее за плечи, с них сползла темная ткань разорванного платья, обнажив полные небольшие груди, и я склонился над ними и целовал их.

Не понимаю, как могло случиться, что потом мы очутились на поляне, освещенной яркой круглой луной. Во сне одно место сменяется другим, а время не имеет значения. Короче, мы были там, в этом странном месте, что я осознал незадолго до того, как ее лоно поглотило выплеск моей мужской силы. Мощный и почти болезненный, что я почувствовал в чреслах и в животе, но вместе с тем несущий бесконечное облегчение. В этот момент она возвышалась надо мной, ее тело было напряжено, а голова откинута назад, она кричала от наслаждения вплоть до последнего моего толчка. Потом она рухнула на меня, и ее лицо оказалось рядом с моим. Боже мой, Йозефинка! Йозефинка Сурменова! Та девушка, которая недоверчиво смотрела на меня со скамьи под кафедрой, это же она! Ее безумный хохот напугал меня и заставил оглядеться вокруг.

И тут я понял, что мы на вершине горы Обетовой, где некогда язычники приносили свои кровавые жертвы, посреди огненного круга, вне которого рука об руку стоят какие-то другие фигуры, и что Йозефина Сурменова все еще сидит на мне, трется о меня своим лобком и смеется, а люди за огненным кругом дико кричат и пляшут. И, весь в поту, я проснулся.

ЗАГОВАРИВАНИЕ ГРОЗЫ

Подвешенные на брусе под стрехой, на ветру раскачивались пучки трав, собранных в ночь перед праздником святого Иоанна Крестителя. Ветер играл ими, они колыхались то вправо, то влево и не раз при резком порыве разворачивались так, что сухие кончики поблекших цветков ударялись о стену дома. Якубек сидел внизу, следя за их движением. Он сидел на одном и том же месте каждый день, если только погода позволяла, и ждал, пока Дора вернется из школы. Сам он пустошь в Бедовой никогда не покидал, а оставался там целыми днями с Сурменой, которая спускалась вниз, в Грозенков, совсем редко. Да и зачем ей было туда ходить, кроме как в костел и иногда в магазин?

Это к ней все ходили. А почти все необходимое ей приносили.

Дора медленно поднималась вверх и уже издалека видела, как Якубек ей машет. Он подтянул колени к самому подбородку, одной рукой обхватил их, а второй размашисто фехтовал в воздухе. Дора помахала ему в ответ и прибавила шаг. Попутный ветер толкал ее в спину.

Надвигалась гроза, и, хотя до вечера было еще далеко, Житковая тонула в сумраке. В любой момент на нее могли пролиться первые капли дождя.

— Э-э, — приветствовал ее Якубек, когда она наконец подошла к дому, и показал подбородком в направлении Грозенкова. Дора повернулась и поняла, за чем он все это время так внимательно наблюдал. Не за ее подъемом, а за бесконечной вереницей низких грозовых туч, что мало-помалу приближались к ним. Их тяжелые клубы ворочались и переваливались, как живая масса, как неукротимый зверь, готовый в ближайшие минуты уничтожить все, что встанет у него на пути. А на пути у него был весь ряд их житковских пустошей: Бедовая, Копрвазы, Гудаки, Ровная и Черная.

— У-у, — выдохнул Якубек и спрятал голову между колен. Дора, потрясенная, молчала.

До их ушей долетел звон небольшого церковного колокола, который словно хотел отогнать грозу своими глухими ударами. Не выйдет, пронеслось в голове Доры, когда она почувствовала на своем голом плече холодный поцелуй первой упавшей капли.

— Давай в дом, — скомандовала она, пытаясь заставить Якубека встать.

Он изумленно посмотрел на сестру, завертел головой и показал средним из своих трех пальцев на дорогу, по которой она только что шла. Дора оглянулась и увидела среди волнующихся трав на лугу внизу, между бешено носящимися туда-сюда ласточками, женскую фигуру в ослепительно белой одежде. Над собой она держала развевающийся платок, едва ли способный укрыть ее от дождя.

Это была одна из соседок, которая, должно быть, направлялась к Сурмене. Дора вошла в дом, но там никого не оказалось. Она сбросила со спины рюкзак и вернулась за Якубеком.

— Где тетя?

Якубек растерянно покачал головой. Ветер тем временем так усилился, что его волосы развевались, подобно космам Медузы.

— Сурмена! — донесся до них женский возглас.

Вскоре до них добрела задохнувшаяся от ходьбы Багларка.

— Где Сурмена, дети? — спросила она.

— Мы не знаем, — пожала плечами Дора, и Якубек повторил ее движение.

— Вот ужас-то, — кивнула Багларка в сторону туч. — Как раз у всех взошло, еще не хватало, чтобы нам град всходы побил, — причитала она. Не положи мы на это столько сил и времени, которое мы урываем, чтобы после работы выйти еще и в поле, я бы и слова не сказала. Но из-за такой беды, что на нас валится, нам через год и сеять будет нечем. Где же Сурмена, ребята? Может, в хлеву?

Дора сомневалась: будь она там, на крик Багларки наверняка бы выглянула. Тем не менее она встала и обошла дом, чтобы поискать ее. Нигде никого. В хлеву возбужденно топталась Пеструха, а ее теленок терся боком о грубую штукатурку стены. Погладив их обоих, Дора тщательно заперла за собой дверь хлева, чтобы животные в грозу от испуга не выбежали наружу.

Когда она выходила из хлева, ее взгляд упал на косогор, высившийся над их домом. Посреди него стояла хрупкая женская фигурка. Дора поднялась чуть наверх, чтобы лучше видеть, присмотрелась — и наконец с удивлением, но уверенно опознала в стоящей на крутом склоне и согнувшейся почти параллельно ему, как будто готовясь в любой момент оттолкнуться и длинными сальто спуститься вниз, тетю Сурмену.

Она стояла там, и было заметно, как она шатается, с трудом удерживая равновесие под мощными порывами ветра.

Дора недолго думая побежала к ней, не в силах понять, зачем она стоит там, вытянув руки навстречу приближающейся грозе, и ждет, пока ее накроет ливневый поток. Не иначе как с ума сошла!

Она карабкалась вверх, хватаясь за склон руками, в ладонях у нее оставались пучки травы, за которую она цеплялась, чтобы ускорить подъем.

— Тетушка! — кричала Дора.

Но Сурмена продолжала стоять там, высоко над ее головой, и не обращала на нее никакого внимания.

Дора карабкалась все быстрее. Было ясно, что напор ветра, подталкивавший ее и помогавший подниматься, скоро пригонит и грозу. Она спешила изо всех сил, взбиралась выше и выше — и вот она уже была так близко, что различала черты лица Сурмены. Лицо ее поразило Дору настолько, что она на мгновение остановилась, удивленно разглядывая его суровое выражение. Такого она раньше у Сурмены не видела.

— Тетушка! — закричала она вновь. Тщетно. Сурмена и головы к ней не повернула. Вместо этого она начала медленно воздевать руки, как будто пытаясь обхватить ими грозу, что вот-вот должна была обрушить на них свою страшную силу. В ту же минуту она принялась бормотать что-то, но ветер относил ее слова в сторону, поэтому Дора их не расслышала.

Она сделала еще пару шагов, но тут плотный воздух вокруг нее всколыхнулся, ветер повернул и нежданным ударом спереди ее опрокинул. Дора в испуге свалилась на землю, представив себе, как ее катящееся вниз тело, изодранное камнями и дерном, в конце концов с силой врежется в ствол их липы или в дверь хлева. Поэтому она крепко ухватилась за кустики травы потолще, не отрывая, однако же, взгляда от Сурмены.

Та как будто танцевала! Казалось, она уже так сжилась с ветром, что больше не старалась удержать равновесие, а вместо этого вертела бедрами, описывая широкие круги и простирая руки навстречу вихрю. В начале каждого очередного круга она сводила перед собой ладони, словно ловя в них ветер, а потом размашистым движением посылала его назад, туда, откуда он явился. И вскоре трава вокруг Сурмены пришла в движение, будто повторяя ее жест, и было похоже, что ветер поворачивает именно к ней.

Изменивший направление ветер стал доносить до Доры обрывки слов, которых она не понимала. Сурмена взывала к кому-то, кого Дора не знала, в песнопении, какого она никогда прежде не слышала.

…противься вам Отец Небесный, Бог Всемогущий, противься вам Сын его возлюбленный, противься вам и Дух Святой! Хагиос хо Теос, Исхирос…[17] свят, свят, свят Господь Саваоф… исполнь небо и земля славы Твоея!

Дора напрягала слух, насколько могла, и непонимающе смотрела снизу вверх на Сурмену, которая теперь принялась размашистыми жестами чертить крест от неба к земле — слева направо, продолжая заклинать:

… развей эти тучи мутные и поветрие бурное, как и все скверны в них зловредные, град, громы и молнии, молим тебя, отгони и останови, всемогущий Боже!

Ветер совершал кувырки на склоне, взметая вверх вместе с глиной стебли сухой травы и оторванные головки луговых цветов. Рот и глаза Доры были полны пыли.

…заклинаю вас Судным днем, именем всемогущего и немилосердного всему злому Бога отвести град от посевов и садов и обратить его на горы, на скалы, на леса и воды, где никто не сеет, не сажает и не растит…

Тут на Дору обрушился шквал такой силы, что кустики травы ее не удержали. С раскинутыми в стороны руками она сползла на несколько метров вниз. В глазах у нее потемнело, она успела лишь вскрикнуть от ужаса. Началось! Теперь ветер подхватит и покатит ее, беспомощную, как охапку соломы… Ее быстрое падение остановил валун, о который она ударилась так больно, что у нее даже слезы выступили.

— На помощь! — силилась она перекричать ветер.

Но Сурмена даже не шелохнулась, а кроме нее помочь ей было некому. Тогда Дора в отчаянии прижалась к камню и втянула голову в плечи, пытаясь укрыться от ветра, от носящихся в воздухе пучков травы и веток, что хлестали ее по лицу, спрятаться от страха, который нагоняла на нее гроза. От бессилия ей не пришло в голову ничего иного, кроме как начать молиться.

— Опте наш, сущий на небесах, да святится имя твое, — выжимала из себя Дора, чуть не плача, и не перестала, даже когда пыль забила ей рот, так что она закашлялась: — И на земле, как на небе.

Пыльный вихрь пронесся у нее над самой головой, но слова молитвы по-прежнему срывались с ее губ. Сначала тихие, они звучали все громче, и под конец она их уже выкрикивала изо всей силы, почти теряя сознание:

— … прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим!

И тут ветер, крутанув еще раз, малость ослаб, потом опять усилился — и вдруг резко повернул назад и в конце концов опал и стих. Дорин голос в наступившей тишине слился с криком Сурмены:

— … избавь нас от лукавого… ибо твое есть царство и сила и слава во веки. Аминь!

Все кончилось, как по мановению волшебной палочки. От бури не было и следа. Дора села, изумленно озираясь. Тучи отступали. Их грозная волнующаяся чернота валилась в сторону покрытой лесом необитаемой горы Ки-кулы, куда-то за Грозенков, прочь от Житковой. Дора растерянно провожала их взглядом. Как это понимать?

— Ну, поднимайся же, — вздыхая, наклонилась над ней Сурмена. Она подхватила Дору под мышки и помогла ей встать на ноги. Руки у нее дрожали, и Дора, повернувшись к ней, увидела ее посеревшее от усталости лицо.

Поддерживая друг друга, тетка с племянницей стали медленно спускаться вниз. От хлева им радостно махала Багларка, рядом гомонил Якубек.

— У тебя получилось, Сурмена, ты справилась! Отогнала грозу! — весело кричала Багларка.

— На сей раз в этом была и ее заслуга, — хрипло ответила Сурмена, кивая на Дору, когда Багларка обняла ее за плечи.

В тот вечер Сурмена напилась сильнее обычного.

АЛЬЖБЕТА БАГЛАРОВА

Та история с заговариванием грозы произошла тридцать лет тому назад. С тех пор подобное повторялось еще несколько раз, и Дора уже привыкла, что люди в Житковой верят, будто их тетя умеет управлять погодой и способна отогнать ветер и дождь.

Сегодня ей опять живо вспомнился тот случай. Автобус, как обычно по пятницам, вез их наверх, в Копаницы, но на сей раз ему приходилось пробивать себе путь сквозь струи затяжного осеннего дождя, а мрачное небо нависало над ними все ниже и ниже.

Широкое окно автобуса бороздила сетка извивающихся мокрых линий. Якубек водил по ним пальцами, кончиком указательного старался проследить за каждой из них — и начинал снова и снова, после того как отдельные линии сливались в одну. Дора же смотрела поверх его головы в окно, провожая взглядом убегающие пейзажи местности, содрогавшейся под порывами ветра, удары которого ощущали и пассажиры в автобусе.

Совладала ли бы с таким дождем Сурмена? — подумалось ей. С тех пор как она видела Сурмену заклинающей грозу, она сравнивала с тогдашней бурей любой дождь.

Автобус оставил внизу Банов, проехал Быстршицу-под-Лопеником и медленно пополз к Грозенкову. Из-за ливня Дора с Якубеком не вышли там, как обычно, а поехали дальше, до самой Житковой.

Знак остановиться они дали водителю уже совсем наверху. Все равно их еще ждал долгий путь по хребту через Рокитовую и Гудаки на Бедовую. Дора помогла Якубеку надеть рюкзак, подхватила сумку с лэптопом и под напором ветра раскрыла зонт.

Щебенчатая дорога безнадежно утонула в вязкой грязи. Брат с сестрой шли друг подле друга под общим зонтом, по возможности избегая луж, и время от времени поглядывали вниз, на словацкую сторону, на склоны тянущегося вверх высокого холма. Там скапливались клубы пара из леса, образуя облака, которые медленно поднимались по узкой ложбине чуть ли не к их ногам. Хотя слабеющий дождь все еще пренеприятно стегал их по ляжкам, они остановились и завороженно смотрели на эту красоту.

— Дорличка, Якубек, давненько я вас не видела! — голос Багларки застал их врасплох. Под зонтом они и не заметили, как она догнала их.

— Мы только что из Брно, тетенька, — сказала Дора. Она была рада видеть Багларку, тем более что и сама с ней хотела поговорить.

— Не хотите завтра прийти на обед? А то вы у нас давно не были, — предложила Багларка, словно читала Дорины мысли, кутаясь плотнее в желтый плащ-накидку, капюшон которого торчал высоко над ее лбом.

Дора повернулась к Якубеку и согласилась за обоих:

— Хотим, правда?

Якубек радостно закивал головой.

— Тогда до завтра, надеюсь, это Господне наказание кончится и вам не придется скользить по грязи. Приходите к двенадцати, — с этими словами Багларка повернулась и быстро зашагала прочь.

— Ты тоже думала, допустила ли бы такое ваша тетка, а? — крикнула еще Багларка ей с дороги, ведущей на Рокитовую пустошь, где она жила. Остальные ее слова отнес в сторону ветер, и Дора их не расслышала.

Вечером, когда с печи уже доносилось мерное дыхание спящего Якубека, Дора извлекла со дна сундука с одеждой свои старые дневники. Те, которые она снова стала вести, когда покинула стены интерната. Запись, что она искала, была сделана на второй день после ее последнего посещения Сурмены.

Дора медленно листала страницы. Насколько же по-другому все тогда выглядело, вздохнула она и с облегчением подумала о дне сегодняшнем, когда все уже было так, как ей мечталось во времена ее стремительного вхождения во взрослую жизнь. Пару раз она погружалась в более ранние записи, но в конце концов открыла нужную страницу. На ней была запись, датированная началом мая 1979 года.

Это было ужасно, ужасно! Когда я выводила ее на улицу, она была сама не своя, как и в предыдущий раз: я как будто вела куклу. Это уже была не Сурмена, а ее тень. Другой человек, только отдаленно напоминающий тетю. Мы почти все время просидели друг подле друга молча, я опять не понимала, имеет ли смысл вообще что-то говорить…

Но потом! В ней словно что-то порвалось, она стала трястись, дергаться, хрипеть, а после посмотрела на меня так, что я испугалась. Но что она говорила? Мои уши были почти у ее губ, и все равно я мало что разобрала. Что это было?

Кого мне надо избегать, кому мне нельзя верить? Тем, которые здесь, или тем, кто дома?

А что она имела в виду под черными чарами? Не ведовство же! Такую глупость сейчас уже даже священник не проповеди не произнесет — тогда зачем она это говорила? И что хотела рассказать о ведуньях, зачем называла имена Магдалки и Фуксены, ведь я их даже не знаю, в жизни их не видела! А ребенок — какой ребенок? И почему мне его надо прятать? Мне или ей — я так и не поняла, кто его должен был спрятать и куда. И что, мол, этим можно воспользоваться, если станет совсем худо… это прозвучало так сбивчиво: то ли вообще она сказала? Не знаю, как тут было разобраться, эти куски давних воспоминаний и путаные мысли вместе никак не склеивались… Только при упоминании немцев я поняла, в какое именно время она вернулась, но она не слушала меня, когда я стала говорить, что сейчас она никого такого видеть не могла, что это все в прошлом и ей уже нечего бояться! В любом случае мне не удалось остановить тот поток страха и ужаса, который из нее изливался. Безумный, вот что надо бы написать, хотя мне в это до сих пор не верится. Моя Сурмена, наша Сурмена обезумела? Но как иначе назвать то, что произошло вчера?

От всего этого у меня мороз по коже… все теперь не так, как раньше, потому что она не та, что раньше. Уже не получится, чтобы было опять так, как я мечтала: чтобы все вернулось назад и мы снова все втроем зажили на Бедовой. Потому что Сурмена уже живет в своем мире, где ее преследуют страхи, которых я не понимаю и с которыми мне не совладать. Как я могла бы забрать ее сюда и заботиться о них обоих? Я бы не справилась…

Дора приложила руки к лицу и через какое-то время свела их вместе, прикрыв рот и нос. Так она просидела несколько минут без движения, терзаясь угрызениями совести. Она тоже поверила тогда, что Сурмена душевнобольная, которая окончательно погрузилась на дно своей болезни. Что она сошла с ума…

А теперь как бы не сойти с ума ей, Доре, понявшей, что она с такой легкостью поддалась на обман и бросила Сурмену в беде. Сурмену, которая столько для нее сделала!

Она поморгала, чтобы не расплакаться, и вернулась к дневнику. К тем строчкам, где она записала невнятные Сурменины слова. Вот только даже сейчас, уже довольно подробно познакомившись с обстоятельствами ее дела, она не очень понимала, что Сурмена хотела сказать.

Избегать и не верить. Кому? На кого намекала Сурмена? И при чем тут Магдалка? Значит, ее с ними что-то связывало, чутье Дору не подвело. Но о каком ребенке она говорила? Что и как можно было использовать?

В мозгу у нее проносились все новые вопросы, на которые она не находила ответа. Раздраженная и усталая, Дора надеялась теперь только на Багларку. Она единственная, наверное, способна помочь ей рассеять туман в голове и прояснить, что скрывалось за словами Сурмены.

На обед Багларка приготовила свой знаменитый густой капустный суп. После еды Дора сидела на скамье перед домом, сжимая в руке большую кружку, откуда мелкими глотками прихлебывала только что сваренный хозяйкой ячменный кофе, и присматривала за Якубеком, который бегал вдоль дороги за пустошью. Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Багларка, неся тарелку с пирогами. Подсела к Доре, зябко накинула на плечи широкую вязаную шаль и неспешно вытянула ноги в толстых чулках. Дора услышала слабый хруст костей. Стареет, подумала она.

— Так ты говоришь, что за Сурменой следили легавые? И что они-то и спровадили ее потом в сумасшедший дом? Вот ужас, — сказала Багларка, вздыхая. — Это ж сколько лет длилось, а я ничего не замечала, — задумчиво добавила она.

Дора молча пила кофе.

— Но ты и сама знаешь, сколько чужих сюда ходило. И не только к ней, но и к Ирме Габр-геловой, а еще к Катержине Годуликовой и к Краснячке… да ко всем… Как было заметить, что за ней кто-то следит? Я этих людей, что приезжали к ведуньям, не расспрашивала — ни кто они такие, ни что им тут надо. Мол, не идут ли к Сурмене по какой другой причине, кроме как за советом или помощью. Я в чужие дела носа не совала. Но ты не думай, я ни разу и не слышала никаких разговоров про то, чтобы легавые как-то особо интересовались Сурменой.

Багларка помолчала, а потом прибавила:

— Ну то есть время от времени они к ней наведывались, скрывать не стану. Но они ко всем ведуньям ходили: сама понимаешь, не все были довольны их ведовством. Особенно те, кого ведунья в чем-то уличала: в воровстве, обмане… разоблаченные любители крутить шашни на стороне их тоже не жаловали. Вот такие и писали на них доносы. Только все это была ерунда, мелочь, за которую им ничего не грозило. Такие ужасы, как при Гофере и после Первой мировой, к счастью, больше не повторялись. Тогда ведовство было куда как опасней, почитай каждая ведунья пару недель в году проводила в каталажке. Говорят, Дорка Габргелова только из-за жандармов и докторов и умерла так рано. Но позже, во времена Сурмены, я думала, такого уже не было.

Дора поправила под собой шерстяную подстилку. Хотя на смену вчерашней непогоде пришел теплый осенний день, солнце все равно уже теряло свою силу. Затем она сказала:

— Как видите, было. За ней следили и в конце концов упекли. А меня и вас, всех нас, убедили в том, что она больна.

Багларка смущенно улыбнулась и покачала головой, будто успокаивая капризного ребенка. Дора посмотрела на нее с удивлением:

— Или вы думаете, что тетя и впрямь была больна? Что они держали ее там не без причины? — спросила она обиженно. Недоверие Ба-гларки ее покоробило.

— Ну-у, — протянула Багларка. — Я знаю одно. Что этим самым ведуньям вечно не везло. Все, что были на моей памяти, плохо кончили. Ты знаешь, что сталось с твоей матерью, а ведь она ведовством особо и не занималась… От Катержины и Ирмы сбежали дочери, потому что стыдились их ведовства, а Ирма вдобавок потеряла двоих сыновей, причем, как говорят, по своей же вине. Могла погадать на воске, посмотреть, что их ждет, и убедить не ехать в той машине. Оба в ней погибли, вместе с женами, и четырех сирот после себя оставили. Такая трагедия! И сколько я помню рассказы моей матери и даже еще ее матери, те ведуньи, которые жили раньше, тоже от беды не ушли. Так вот, со всем этим как-то вяжется и то, что Сурмена померла в дурдоме. Из-за болезни или потому, что ее туда кто-то нарочно засадил, это в общем-то все равно. И так, и так бы ее жизнь добром не кончилась, — заключила Багларка.

Дора вздрогнула. Неужто крестной действительно все равно, умерла Сурмена в псих-лечебнице от болезни или из-за произвола гэбистов? Она что, и правда так думает?

Она совсем уже было собралась возразить, но Багларка ее опередила.

— Понимаешь, знание — оно всегда во что-то обходится. Вот, например, о Фуксене ты слышала или нет?

Дора запнулась.

— О Фуксене? Ну так, кое-что… — ответила она уклончиво. — Сурмена один раз упомянула ее, когда я приезжала к ней в Кромержиж, но смысла в ее словах я не уловила. Как будто она хотела меня о чем-то предупредить… Знаете, она уже так одурела от этих лекарств, что, кажется, не понимала, что Фуксены давно нет в живых.

Багларка утвердительно кивнула.

— Ав остальном она о Фуксене никогда не говорила, — прибавила Дора.

— Ну меня это не удивляет, — осторожно заметила Багларка, а через какое-то время, словно ее распирало, закончила: — Ее судьба, может быть, лучше всего доказывает, какие ведуньи были несчастные. Чем больше дар, тем горше жизнь. И смерть. Фуксена умерла в самом конце войны — но как умерла! Ее убили, как собаку, — сказала Багларка, искривив лицо так, что ее возмущенно сморщенная губа чуть не коснулась носа.

Дора была ошеломлена. Фуксена умерла в войну? Фуксену убили, как собаку? Она никогда об этом не слышала.

— Убили? А кто? — спросила она Багларку.

Та заюлила.

— Ну, девочка, это никому не ведомо. Тут проходил фронт, в лесах было полно разных людей, да и местные любили решать споры не в суде, а напрямую. Ты и сама знаешь… чай, слышала, как Трмелак поджег соседа в постели, об этом и в газетах писали… ну, будто тот угорел… совсем недавно, и месяца не прошло. Такое только в Копаницах могло случиться. Может быть, и с Фуксеной кто-то свел личные счеты. Фуксена ведь жила с Магдалками, а это была нехорошая компания.

Дора навострила уши. Магдалки? Но это же фамилия Йозефины Сурменовой по мужу!

— Фуксена жила у Магдалов? А кем они были? — поинтересовалась она; Багларка запнулась.

— Магдалы-то? — переспросила она неуверенно, как будто впервые слышала это имя, а потом выдавила из себя: — Ну-у… была такая странная семейка в Поточной.

Дора какое-то время подождала дальнейших разъяснений, но так как Багларка не собиралась продолжать, спросила:

— А они случайно не были в родстве с Сур-менами?

Багларка вздрогнула и, явно выбитая из колеи, ответила:

— В родстве? Мне об этом ничего не известно. Помню только, что Сурмена не очень-то ладила с Магдалками, но в этом не было ничего такого особенного или удивительного. Во-первых, многие ведуньи терпеть друг друга не могли, а во-вторых, к Магдалкам тут никто любви не питал. Это была самая что ни на есть продувная шайка-лейка, так и знай. Больше я тебе ничего не скажу! — оборвала разговор Багларка, тяжело встала, поправила юбку и пошла в дом.

У Доры было такое чувство, что Багларка от нее что-то скрывает. Семью Магдалов окутывала какая-то тайна, и Багларке, хотя она это отрицала, было известно, какая именно. Дора хотела спросить ее об этом, но тут Багларка, остановившись на пороге, и сама разоткровенничалась.

— Ведуньи между собой вечно вздорили. Завидовали одна другой, наговаривали друг на друга — ясное дело, у них же была конкуренция. Каждая боролась за клиентов и не чуралась самых разных средств, чтобы доказать, что она самая лучшая. Взять хотя бы Ирму с Катержиной. Родственницы, а всю жизнь друг на друга и не взглянули. Только смерть Катер-жины положила этому конец.

Дора знала, что Ирма и Катержина, последние ведуньи, которые несколько лет назад занимались еще в Житковой своим ремеслом, друг с другом не разговаривали. Она помнила их обеих: сгорбленные старушки, приветливые и всегда готовые помочь, но горе, если кто в присутствии одной упоминал другую! Тогда каждая из них начинала буквально брызгать ненавистью и чуть ли не изрыгать яд.

— Семью свою этим разогнали, и дети от них из-за их ремесла отвернулись. Но это их, ясное дело, не оправдывает. Ради какой-то там кадровой характеристики от родной матери не отрекаются! В общем, как я и говорила, ведуньям всегда туго приходилось. — Багларка печально помолчала, а потом вдруг спохватилась: — Но ты не бойся, тебя это не коснется. Да и ведовать ты не умеешь, ведь нет?

Дора замотала головой. Как она могла только такое подумать?!

— Это хорошо, что ты не научилась, — закивала Багларка и с облегчением обняла ее за плечи. — Ты не ведунья, поэтому с тобой ничего плохого не случится. Знаешь, пускай этот дар в тебе и дальше спит. Без него тебе будет лучше.

Дора пожала плечами — все равно у нее не было выбора. Сурмена ее не учила, а потом уже стало поздно.

Снизу к ним подошел Якубек. Он недовольно размахивал прутиком, который подобрал где-то на лесной опушке, и не прекратил даже после нескольких окриков Доры. Пора было возвращаться домой.

— Не больно-то я тебе помогла, а? — сказала Багларка на прощание, суя Доре в руки тарелку с пирогами. — Но знаешь что? Если ты хочешь выяснить что-то о Сурмене или о том, как тут было раньше, зайди к Ирме. Она еще соображает, хотя ей скоро девяносто пять стукнет. Купи в деревне колбасы и чего-то сладкого, постучись к ней да расспроси. Она тебя за дверь не выставит. Сколько я помню, они с Сурменой любили друг друга.

ИРМА ГАБРГЕЛОВА

Она сидела за столом, низко склонив голову, так ломило у нее спину. Фартук поверх рабочей одежды, ярко-красный платок, прикрывавший поредевшие волосы. Платок этот был надвинут настолько глубоко, что сморщенное сероватое лицо под ним почти терялось. Но из-под его края смотрели проницательные черные глаза, что живо бегали туда-сюда, притягивая взгляд собеседника, словно два магнита. Кончики дрожащих пальцев поигрывали оторочкой рукава с выцветшей, но все еще красивой вышивкой. Дора с удовольствием смотрела на аккуратные мелкие стежки, вслушиваясь в грубоватый низкий голос Ирмы, какой трудно было ожидать от сухонькой старушки.

— Война, это было страшно! Особенно в конце. Ночью люди боялись уснуть. В двери могли постучать партизаны, контрабандисты или таможенники — эти к нам часто наведывались! Мужик-то мой, видишь ли, барышничал, времена были тяжкие, как-то он должен был семью кормить: у нас родилось пятеро детей, да еще с нами жил его отец, лежачий. Когда муж привел откуда-то лошадь, я аж испугалась, это же было чистое безумие — гарцевать по горам на ворованном коне, прямо под носом у таможни! Тогда я его чуть из дому не выгнала, но он послушался и потом уже промышлял только водкой и всяким таким, по мелочи, я и не спрашивала чем. Наверно, провиантом и табаком, чем же еще. Тогда все скупали табак. Хранил он все это в сушильне для фруктов, вон там, у леса. Как стемнеет, за товаром приходили его дружки-контрабандисты; иногда и ко мне кого-то приводили. То с вывихнутой ногой, то подстреленного — думали, ведунья непременно поможет. Вдобавок нас не раз будили таможенники и обыскивали весь дом. А в сорок четвертом пошли налеты, грохотало днем и ночью. Тяжелое было время, — печально вздохнула Ирма.

— Налеты начались летом, и в августе настал сущий ад. Я как сейчас помню: было двадцать девятое, лето уже кончалось, по утрам было прохладно, особенно в тот год… как будто наступила осень. К налетам мы тогда уже привыкли — ну, пролетает что-то, сверху листовки сыплются, но такого смертоубийства, какое случилось в тот день после обеда, никто не ждал. В небе глухо громыхало еще до того, как мы смогли разглядеть пару приближающихся к нам точек. То были американские бомбардировщики. А потом все в один миг кончилось.

Немцы бросились на них на своих истребителях, похожих на ястребов, со стороны Тренчи-на, и расстреляли эти тяжелые американские громадины, так что все они попадали. Потом этих бедолаг еще целую неделю собирали от Босачек аж до Славичина. Говорили, сорок с лишним человек их было, и больше половины не выжило. Некоторые, обожженные, раскачивались в кронах деревьев на лямках парашютов еще дня два. Все искали их по лесам. Немецкая полиция из Злина, чешские жандармы, партизаны, да и наши люди. Те, у кого своих забот не было. Потому что в тот день и на Грозенков большая беда обрушилась.

К примеру, Андулка Зиндулова из Вышков-ца тогда жизнью поплатилась. Работала она в поле с двумя своими ребятишками, все как обычно, и тут ее накрыло. До самого вечера ее из обломков доставали. Пока сбегали за водой, пока погасили и оттащили части самолета, от нее только обгоревшие куски остались. Через два года, когда там пахали, нашли руку. Кость. Тогда так и не смогли понять, Ан-дулки она или кого-то из тех, кто был в самолете, а потому просто закопали под американским памятником на кладбище в Слави-чине, откуда в то время, а дело было в сорок шестом, все останки военных уже вывезли за океан. Так там и осталась эта рука, под памятником.

А еще истинный ужас сотворился у Шопиков, что живут по дороге на Босачки. Там этих памятников американцам больше всего, целых три. Их поставили ровно на тех местах, где самолеты упали. У Шопиков тогда самолетное крыло снесло крышу дома, и под ней погибли двое из них — сейчас мне уже не вспомнить, кто именно, но один был совсем молодой, потому что на похоронах его гроб несли черные невесты. Припоминаю, что туда к ним маму мою звали. Ее всегда чаще меня приглашали, лучше нее ведуньи не было. Но она там помочь ничем не могла. Когда горящий дом погасили, нашли уже только обгоревшие трупы. Двоих Шопиков и летчика.

К нам тоже один упал, чтоб ты знала. Звали его Гарри. Кроме имени, мы ни слова из того, что он говорил, уразуметь не могли. Но нам, чтобы понять, что с ним, слова были ни к чему. У него обгорело все лицо, и волосы тоже, и весь он был покрыт ссадинами, а на спине глубокая рана — и еще что-то с ногой, ходить он совсем не мог. Ему повезло, что он упал недалеко от дома нашей мамы. Приполз к ней ночью, и она взяла его к себе. Жила она одна, отец уже умер, а у нас у всех были свои семьи.

Снаружи — никого, кто мог бы донести, вот она и решила помочь ему. Знаешь, это ведь был большой риск, мало у кого хватило бы смелости спрятать у себя американского солдата. У нее — хватило. Храброй она всегда была, а кроме того, ей стало его жалко. Он выглядел совсем несчастным и даже не понимал, где находится. Когда я туда пришла, он бредил. Это было на другой день, после обеда, я зашла к маме по дороге из Грозенкова — она через соседей меня вызвала. Придя, я сразу поняла: что-то не так. Дверь была заперта на щеколду, чего мама никогда не делала. И она не выходила, даже когда я стала колотить изо всех сил. Я перепугалась, но тут она открыла, сперва посмотрев в щель, и втащила меня в дом. А там этот парень. Раздетый, он лежал в углу на куче соломы, кроватей-то у нас отродясь не водилось, наши всегда спали на печи или на чердаке. И вот он там лежал и стонал, аж сердце при его виде сжималось — такой он был искалеченный и так страдал. «Это ведь он за нас, за чехов», — сказала мама и послала меня за Сурменой, чтобы та вправила ему кости. Я сразу и побежала.

А Сурмена, как только увидела этого американца, встала перед ним на колени, прощупала его и сказала: несите самогон. Я думала, для нее, выпить-то она любила, но нет: она приподняла его голову и влила полбутылки ему в глотку Потом дала ему какое-то время полежать, а когда он затих, взяла его ногу, оперла ее о мамино плечо, чтобы удобнее было, присела на корточки, обхватила его колено, а затем дернула и повернула, так что сустав с хрустом встал на место. Американец так испугался, что не успел даже закричать, и вдруг затих. Было видно, что ему полегчало. Остатки самогона мы тут же допили — знаешь, даже для нас это было нешуточное дело, мама с Сурменой аж взмокли от напряжения, а я — от страха, что кто-то будет идти мимо и нас услышит. Ну, а потом мы снова им занялись. Мама еще до того, ночью, его помыла и приложила к обожженным местам растертые травы, но у него был жар, а кожа пошла волдырями, так что надо было все повторить. Я его держала, Сурмена поднимала ему руки-ноги, а мама их обмывала и сдирала с ожогов засохшую корочку. Он скулил, точно щенок. У меня и сейчас еще мурашки бегают, как это вспомню. Когда мы его завернули и уложили спать, всем нам стало ясно, что такой больной выздоровеет не скоро. Неделей тут не обойдется, сказала мама озабоченно. Понятно почему. Вылечить раненого — это одно, а спрятать — другое. И стали они с Сурменой думать, как быть с этим бедолагой, а меня послали за травами и курицей на суп. Вернулась я только к вечеру. Ведь мне еще надо было за детьми проследить, да и идти из Черной на Читинскую пустошь больше часа. Когда я прибежала, уже начало темнеть. Влетаю я в дом, на поясе зарезанная курица болтается, в корзинке — мешочки с травами и самогон. И что? Там, где лежал американец, лужа крови, а его самого нет. Мама с Сурменой сидят у печи. Тихо-тихо, лишь за руки держатся. «Где он?» — спрашиваю. Они не отвечают. Мне пришлось их потрясти, чтобы очнулись. Заговорили они, только когда выпили по рюмке. Я чуть не упала, тогда я еще впечатлительная была и не так уж много в жизни повидала. Самогон в тот вечер мы втроем весь прикончили, так что назавтра я еле оклемалась.

Приехали за ним, мол, где-то через час после того, как я ушла. Американец наконец-то уснул, самогон и унявшаяся нога сделали свое дело. Мама с Сурменой как раз обсуждали, как бы его перенести на чердак, чтобы, если кто вдруг нагрянет, он сразу на глаза не попался, и вдруг слышат — ревут моторы машин. Что им было делать? Они успели только набросить на американца какое-то покрывало, сорвав его с печи, а эти уже ворвались в дом. Патруль. Объезжали лес и пастбища, ходили по домам и искали летчиков. Немецкая полиция из Злина. Мама замерла от ужаса. Прямо перед ней стояли здоровый детина и еще трое в форме, больше бы в комнате и не поместилось, с глазами, что твои плошки. И пялились на американца — сразу его заметили. А потом началась кутерьма. Снаружи вошли еще двое, сменив тех, которые уже насмотрелись, и принялись орать на маму с Сурменой, но этим они могли хоть до второго пришествия заниматься, потому что обе ни слова по-ихнему не понимали. Тогда к ним подвели одного малого, Шваннце его называли, это имя мама запомнила, оно звучало похоже на «свинью» по-немецки. Так вот этот Шваннце знал по-нашему и стал их допрашивать. Мол, где они его подобрали, да что с ним такое, да чем его лечили и что он говорил. Мама с Сурменой сразу во всем признались, да и зачем бы им отпираться, все и так было ясно. Только обо мне не упомянули. А что он говорил — так ничего не говорил, ведь у него жар был, но даже если бы что-то и сказал, они бы все равно не поняли, американец же. Как только они все выложили, стало совсем страшно. Один из этих, в форме, сорвал с американца покрывало, увидел его голым — и вдруг как заорет: Jude! Der ist Jude![18]

Как мама мне потом говорила, в тот момент она думала, что им конец. Что они обе и до вечера не доживут. Обнялись они с Сурменой и стали молиться, а между тем с улицы кто-то скомандовал — и в перевязанного американца, который уже пришел в себя и растерянно глядел на дула автоматов, разрядили обоймы, так что он и выдохнуть не успел. А потом взялись и за маму с Сурменой. Их вытолкали прикладами наружу, прямо к ораве разъяренной немчуры. Из криков, которые на них обрушились, они разбирали только то, что гаркал этот самый Шваннце, — ему, как видно, приказали переводить. Его лицо, рассказывала мама, побагровело еще сильнее, чем у офицера, что выпрыгнул из машины. Вы знаете, что помогали вражеской армии?! Знаете, что помогали неполноценной расе?! Знаете, что вас за это ждет?! Мама с Сурменой молчали. Только когда этот Шваннце начал их избивать, чтобы выколотить хоть слово, потому что вопросы офицера не должны были остаться без ответа, они что-то из себя выдавили. Мама до самой смерти не могла вспомнить, что именно. Это, мол, Сурмена сказала что-то такое, после чего град ударов, пинков и шквал криков вдруг прекратился. Едва Шваннце перевел это офицеру, как тот коротко рявкнул: Halt![19] — и все замерли. В наступившей тишине он спросил маму через Шваннце: «Вы ведуньи?» Та было поднялась с земли, но, поскольку была уже старая, снова упала, успев, однако же, прохрипеть, что да, точно, ведуньи, и она, и Сурмена. Тогда этот офицер только кивнул — и двое в форме тут же нагнулись и помогли ей встать. После этого он о чем-то спросил Шваннце, как-то странно, серьезно и негромко, а тот что-то ответил, недоверчиво качая головой, и даже возражать решился, и замахал руками так яростно, что мама с Сурменой испугались его больше, чем немецкого офицера.

О чем эти двое тогда говорили, сейчас уже не узнать. Как бы то ни было, Шваннце в конце концов крикнул маме и Сурмене, чтобы они не смели отлучаться из своих домов, что с ними еще разберутся, но этим все и ограничилось. Мама с Сурменой не верили своим глазам. Их, хотя и избитых, но живых, отодвинули к стене дома, двое солдат вынесли оттуда расстрелянного американца, закинули его в кузов, где уже лежал другой такой же, весь обмотанный стропами смятого парашюта, сами запрыгнули в машины, завели моторы и уехали. Только офицер еще несколько раз оглянулся на них из кабины… Ничего не понимая, обе вернулись в дом, сели и оставались там до тех пор, пока не пришла я. После этого они ждали и ждали — но ничего не происходило. Всю зиму за ними так никто и не явился. Наверное, у немцев были другие заботы, кроме двух сумасшедших баб. Еще бы — ведь как раз в это время они охотились по Карпатам и Бескидам на партизан, а те на них, потом мы прознали о зверствах в Плоштине и Прлове[20], что совсем близко от Копаниц, а дальше уже подоспели русские, и все кончилось. Мама после этого прожила еще год. Следующей зимой мы ее похоронили.

Голос Ирмы дрожал от волнения и звучал все глуше, пока окончательно не затих. Дора слушала ее, затаив дыхание, и не смела вставить ни слова. Съежившись, она ждала, пока Ирма сама захочет продолжить.

— Я часто думала, что такое нашло вдруг на этого офицера, что он решил оставить их обеих в живых, — спустя какое-то время заговорила она. — И ничего другого мне в голову не приходит, кроме одного: что тут замешаны Фердинанд с Рудольфом, те два хлыща, что до того ошивались в Копаницах. Они то приезжали сюда надолго, то опять исчезали, и это были самые большие шишки, которые у нас когда-либо появлялись. Но я об этом мало что знаю. Только то, что к ним с почтением относились и пограничники, и будто бы даже гестаповцы в Злине. А они в свою очередь относились с почтением к ведуньям, особенно к Магдалке и Фуксене. Ах да, семейка Маг-далок! — вспомнила Ирма и ладонью отогнала мысли о своей матери, Волосатой. — Ты же из-за них пришла, потому я и начала о войне… Ну да, я о них кое-что знаю. Но это была нехорошая история, совсем нехорошая. Ты правда хочешь ее слышать? — мрачно спросила Ирма.

Дора взволнованно кивнула.

— Ну, тогда наберись терпения, — вздохнула она. — Но прежде чем я начну, налей себе чаю, да и мне тоже. Он из девяти трав. Будешь здоровая. Хотя тебе, наверно, больше подошел бы чай из амаранта, а? — оживилась вдруг Ирма. — Чтобы тебе какого-нибудь парня встретить. Не хочешь гаданья на воске? Теперь уже никто другой так, как я, не гадает, никто этого не умеет, пользуйся случаем, пока не поздно! А? Ведь тебе уже давно замуж пора, так что не отвиливай! Поглядим на него, твоего суженого, что где-то тебя дожидается, — сказала Ирма с лукавыми искорками в глазах.

Сладкий чай во рту Доры стал горчить, она поперхнулась и только в последний момент остановила Ирму.

— Сначала расскажите мне о Магдалках и Фуксене, тетенька! — попросила она.

— Гм… самое интересное в истории этой семьи то, что случилось с Фуксеной, — ответила Ирма. — Ты, конечно, знаешь, кто была эта Фуксена? А то, что ее мама была Пагачена? Да-да, та самая знаменитая ведунья, которая рожала одних сыновей, так что чуть не осталась без наследницы. Так вот, она была такая известная, что до Первой мировой к ней приезжали и из самой Вены, и из Будапешта, и из Кракова. Она в тех городах прислугой была и прославилась там своими умениями, а потом вернулась в Копаницы и вышла тут замуж. Судачили, правда, что привирала она, что, мол, кто знает, как оно там было на самом деле, и моя мама тоже так говорила, но это все из зависти, потому что к маме никто из такой дали не ездил. А я помню, что к Пагачене — ездили.

К примеру, один раз к ней приехал в экипаже венский фабрикант, которого она месяц лечила строгим постом. За это ее потом на три недели посадили в кутузку, хотя фабрикант и просил за нее, потому что она ему помогла. Вот и Гофер про тот случай писал, земля ему пухом, этому паршивцу. Как он нас допекал, как мучил! И пуще всех как раз мою маму, Пагачену и маму Сурмены — тех трех, о которых шла самая большая слава и которые были зажиточнее других. Это его, верно, злило сильнее, чем то, о чем он говорил в проповедях. Там-то было больше про мракобесие, суеверия и домыслы, которые мы строим, гадая на воске и обманывая доверчивых честных людей. Но особенно его бесило — как он и с кафедры выкрикивал, — что ведуньи на этом зарабатывали. Ну зарабатывали, да! Зато сколько душ они спасли! А люди, как положено, платили им за труд, и вот этого Гофер, настоящий отступник от святой церкви, что оставил после себя четверых, которым прожить было не на что, никак не мог им простить. Того, что они были обеспеченнее его! — возмущалась Ирма и в праведном гневе трясла головой. — Впрочем, кое в чем он был прав, потому что не все ведуньи относились к нашему ремеслу добросовестно. Я могла бы порассказать тебе, сколько раз бегала я к гуленам, которым кто-то до меня помогал вытравить плод, да так, что часто уж поздно бывало. Или сколько раз я слышала, как сосед с соседом судился, потому что какая-нибудь ведунья объявила, что один у другого что-то украл или навел порчу на его корову. Ну да, такие ведуньи тоже попадались. Скажем, Рупрехтка, у которой в роду ведуний не было, а была зато некая служанка, истинная ведунья, и Рупрехтка видела, сколько народу к ней ходит и какой доход ей это приносит. И вот она ту женщину выгнала и сама стала ведовать, а дом ее был хорошо расположен — так, что она любого перехватывала, прежде чем он успевал подняться наверх, в Житко-вую. Сколько вреда она принесла — жуть просто. Не спорю, таких было немало… Но Гофер не делал разницы между теми и другими, всех нас считал мошенницами, поэтому против нас и лютовал. Ты же читала его книжки, да? Тогда ты, наверно, прочла там и о Пагачене, которую он особенно мучил, как будто бедняжке мало было горя в жизни. Из дому она ушла совсем молодая, потому что ее отец пил. Не то чтобы в этом было что-то особенное, трезвенников у нас тут днем с огнем не сыщешь, вот дети такими и рождаются… а ведь говорила я им всем, мужикам и бабам: не пейте столько самогона, не пейте, тем более когда женщина на сносях. А они — нет, мы капельку, только чтобы ребенок окреп. А потом уж они его укрепляют, чтобы спал лучше, а что из такого вырастает, ты и сама отлично знаешь. Как бы то ни было, меня не слушали, мою маму не слушали, маму моей мамы не слушали, ни одна из нашего рода с этим злом не справилась. Хотя мы тоже любили иной раз приложиться к бутылке, ведь добрый самогон — он как сама жизнь. Но которые брюхатые, и мужики их… да что я тебе толкую, тебе лучше других об этом известно! Однако про отца Пагачены ходили слухи, будто он не только пил, но и к дочке непотребно подкатывался. Вот и мама моя мне говорила, что Анка Габргелова, ну то есть по мужу Рухарова, тоже ведунья, знай рожает одно дитя за другим, а старый Рухар ей уже надоел — дальше некуда, поэтому кое на что она закрывает глаза, хоть и знает, что Рухар с ихней дочкой творит. Кто знает, как оно там было, но ничего хорошего точно не было, потому Пагачена, как только смогла, и сбежала в город и пошла в прислуги. Назад ее привел Юра, которого она, говорят, встретила где-то в Будапеште, когда он возвращался из армии. Между ними быстро все сладилось, а после того как он написал ей, что уже обзавелся домом в Копаницах, она сразу к нему приехала — и они сыграли свадьбу. Вокруг этого тогда было много шума, потому что ни один из них не пришел к родителям что-нибудь выпрашивать. Жили эти двое хорошо, и дети у них родились от настоящей любви. Пагачена рожала сплошь парней, одного за другим, а Юра ходил гордый и хвастался, что соберет из них роту. Если бы он, бедный, знал, что это сбудется, не болтал бы такого. Их призвали всех до единого. Юра помер сразу в начале Первой мировой, а сыновья полегли в Италии, у реки Пьява. С войны никто не вернулся. Но этого Пагачена уже не узнала, потому что умерла в самом конце войны: говорят, от горя. Я тогда была совсем маленькая, но помню ее похороны, которые Гофер так испортил, что ему еще долго не могли этого простить. Свистел ветер — вихрь, какой у нас летом ни разу не случался, разыгралась настоящая буря, и люди держались поближе друг к дружке, чтобы их не сдуло с горки, где кладбище, вниз. Тех, кто нес гроб, ветер тоже подгонял — один рвался вперед, второй за ним не поспевал, у третьего потерялась шляпа, и в конце концов гроб упал на дорогу, крышка с него соскочила, а Пагачена вылетела наружу. Оно и неудивительно, все великие ведуньи так вылетали, иначе у нас не бывает. Но Гофер, вместо того чтобы проститься с ней, как подобает, от имени всех, прочел над ее могилой проповедь о суевериях и обмане, потешаясь над людьми, которые, дескать, громко кричат от ужаса, но верят при этом в то, что с их ведуньей прощаются сами силы природы. А ведь сельчане собрались там со слезами на глазах, чтобы проводить в последний путь свою добрую соседку Пагачену, которая каждому из них много раз помогала! Рожать, лечиться, принимать важные решения. Стояла на кладбище и Фуксена, которой тогда было пять лет. Ты только представь себе эту маленькую сиротку и то, как она смотрела на священника, бранящегося над могилой ее мамы! У меня до сих пор сердце сжимается, как подумаю об этом. Тогда про нее говорили: быть ей самой сильной ведуньей в Житковой, потому что она родилась в Сочельник и к тому же в рубашке, обернутая плодными оболочками. Пагачена те свои роды с трудом пережила — и все равно умерла спустя какие-то пять лет. Так было жалко малышку! Но хотя мать и не успела ее ничему научить, Фуксена своей судьбы не миновала. Ее забрала Магдалка — мол, они с ее матерью дружили — и увела к себе в Поточную. А это было плохо. Беда, что не забрала ее раньше твоя бабка, Юстина Ру-харка, которая доводилась Фуксене теткой, — вздохнула Ирма.

Дора удивилась:

— Почему беда, тетенька?

— Ну-у… — неопределенно протянула Ирма, а потом, помолчав, продолжила: — Понимаешь, об этих Магдалках ходили толки, будто они ведьмы. Старой Магдалки, Йосифчены, тут страшно боялись — ее заговоры всегда действовали, да еще как! У коров пропадало молоко, или они, наоборот, начинали доиться аж за двух. Под ее пальцами появлялись или, напротив, сами собой заживали нарывы. Она могла сделать женщину бесплодной или, наоборот, помочь ей забеременеть — короче, Йосиф-чена умела все. И горе было тем, кто вздумал ее обмануть, нажиться за ее счет или как-то задеть ее род. Никто другой не был таким искусным в наведении порчи. Недаром о ней говорили, будто она собственного будущего мужа сделала вдовцом, чтобы потом за него выйти. И что за деньги она с готовностью колдовала для кого угодно — ее сила была черная, как ночь. Ты, наверно, помнишь ее сноху, Марию Магдалку, что умерла совсем недавно? Так она хвасталась, будто тоже ведунья, будто свекровь ее всему обучила. Но это была неправда. Та ей, может, и помогала, да только силы ведовать у Марии не было, просто не родилась она ведуньей — и все тут. Потому старая Магдалка и взяла в дом Фуксену, что хотела сделать ее своей наследницей. У нее-то самой был только один сын, которого она родила в молодости, и сказывали, что вроде как даже не от родного мужа, а после у нее детей не было и быть не могло. Вот она и уцепилась за Фуксену. Увела ее прямо с похорон, из-под носа у Юстины Рухарки, которую потом и на порог к себе не пускала. Они были в ссоре и прямо-таки не выносили одна другую… — сказала Ирма, однако тут же запнулась и быстро прибавила: — Впрочем, с тех пор уже столько воды утекло, незачем нам в этом копаться. Притом, думаю, Фуксене у Магдалки жилось неплохо, та о ней заботилась. Оно, конечно, мать есть мать, но Магдалка прикипела к девочке душой, как к своей. А учить ее начала сразу же. Ковала железо, пока горячо. Они вместе ходили за травами на другую сторону от нас, на словацкую землю, куда-то мимо речки Дри-етомицы, в сторону Тренчина. Так что мы не встречались. Разве только в костеле, а потом на танцах, да и то редко.

Фуксена была красивая. Высокая, статная, с густыми волосами цвета потемневшего солнца, да такого особого оттенка, какой в здешних местах нечасто увидишь. Люди говорили, что не было в Копаницах девушки красивей и не было парня, что не мечтал бы о ней. Многие за ней бегали, но она всех отваживала. Держалась за Магдалку, а о замужестве и слышать не хотела. Уже пошли разговоры, как бы кто не подпалил им дом, — мол, она сама на это нарывается. Ты ведь знаешь, какие у нас в Копаницах горячие головы. Взять хоть недавний случай со вдовой Паливцовой, которой подожгли крышу, потому что она не хотела больше идти ни за молодого, ни за вдового. Вспоминаешь? Кто из них точно это сделал, уже не узнать, может, даже оба — и парень, и вдовец, — недаром же они вдвоем в корчме орали про то, какая она гордячка. В общем, такое у нас тут в ходу, поэтому тогда многие задавались вопросом, когда же дойдет очередь и до Фуксены. И она дошла. Но вовсе не так, как можно было вообразить.

В один прекрасный день в селение заявились двое — сначала-то все подумали, будто они таможенники, но потом поняли, что нет, не таможенники. И форма у них была черная, и держались они иначе. Однако поселились они и впрямь в том новом доме, который таможня выстроила себе почти у самой границы, вон там, в самом конце Грозенкова, где речка течет вдоль дороги, поэтому мы решили, будто с таможенниками они как-то связаны. Вдобавок в первые дни с ними всегда и ходил кто-нибудь из таможенников. Но, как мы позже догадались, это было для того, чтобы все им тут показать. Какое-то время они рыскали по окрестностям, что-то измеряли, ходили по горам, потом уехали, но где-то через месяц вернулись. И тогда уже точно знали, куда им идти. Направилась эта парочка прямиком к Магдалке. Рассказывают, что попросили эти, в черной форме, им погадать и заплатили якобы столько, сколько в Копаницах никому и не снилось.

А однажды, как рассказывали, Магдалок посетил какой-то высокий чин аж из самого рейха. Будто бы ночью приехала машина, дом оцепила целая вооруженная команда, но внутрь вошли только те двое и еще один, в маске. Это выложили утром в корчме всем любопытным молодые Гоштялеки — надо же, и не побоялись признаться, что ночами шпионят за Фуксеной! Да и молодая Магдалка потом проболталась. Почему бы ей было не похвалиться на девичнике после церковной службы? Правда, не подумала она о том, что немцев у нас тогда все на дух не переносили. Вот и расхвасталась, что к ним приехал странный посетитель, какая-то важная шишка, и со всем почтением попросил ему погадать. А знать он хотел все — и о своем прошлом, и о будущем. Гадала ему старая Йосифчена со свисающими вдоль лица седыми прядями, которые она не успела причесать — так внезапно ее разбудили. Она расплавила на огне воск, Фуксена водрузила на стол миску с водой, и старая начала лить воск туда. Нащупав в миске застывшую фигурку, она вдруг оцепенела. Молодая Магдалка говорила, что и сама испугалась, потому что такой суровой она свекровь никогда не видела, а это что-то да значит! Потом старая принялась рассказывать взволнованному посетителю его прошлое, где она будто бы видела рождение в благодатном краю, свет солнца после грозы со ста шестьюдесятью восемью молниями — грозы, которая положила конец многолетней дружбе, оборванной предательством, видела и рождение невинного ребенка, и много чего еще. Посетитель не проронил ни слова. А потом она нагадала ему странные вещи — очень странные, но ты же знаешь, предсказаниям не прикажешь, их надо просто выслушать, а смысл их раскрывается постепенно, мало-помалу, так же, как растет цветок, пока полностью не распустится, и многое зависит от того, насколько человек чувствителен и насколько ему важно добиться своего. И вот старая Магдалка медленно ощупывала фигурки из застывшего воска, причем якобы дрожала от холода, который вечно окружает этого незнакомого мужчину; она видела дорогу, что ведет вверх и не опускается вниз, и так до самого конца — конца, когда рухнет большой замок, полный потайных комнат и великих мужей. Еще она говорила, будто видит на этом пути второе предательство, такой же силы, как первое, благодаря которому колесница его жизни продвинулась так далеко вперед, — но из-за этого второго предательства обольются слезами и он, и остальные влиятельные господа, потому что предателем окажется один из них. И о другом еще обмолвилась Мария Магдалка: дескать, впервые в жизни она тогда услышала, как ее свекровь нарушила правило, сказав этому человеку, будто может говорить и дальше, если он захочет, но дальше будет только про его конец. Ты же знаешь, Дора, что ни одна ведунья не должна говорить о погибели, даже если смерть дышит в затылок тому, кто спрашивает. Потому что путь, который ведунья видит, открыт, и колесо судьбы может в любой момент повернуть в другую сторону. Таково правило, и ведуньи никогда его не нарушают, вот почему молодая Магдалка страшно удивилась, когда услышала, как старая говорит посетителю о его конце. Может, она воспылала к нему особой ненавистью — или, наоборот, хотела его предостеречь, кто знает. Как бы то ни было, она якобы сказала тому человеку, что если он будет долго смотреть на восток, то дождется оттуда смерти. И что если его конец придет оттуда, то его собственная кровь в следующем поколении перемешается с кровью тех, кого он сейчас держит в оковах. При этих словах посетитель будто бы так разволновался, что вскочил из-за стола, и молодой Магдалке с Фуксеной не сразу удалось унять его испуг. Они давали ему самогон, и Фуксена снова и снова растолковывала пророчества Йосифчены и уточняла их до тех пор, пока они не расплылись в потоке слов, к которым уже не было смысла возвращаться, как вообще-то полагается при гадании. И он успокоился — настолько, что попросил еще и осмотреть его, пожаловавшись на ощущение усталости. Они дали ему с собой укрепляющую смесь толченого шиповника, гусиной травы и мяты, а в отдельный мешочек положили душицу, дягиль и зверобой, чтобы стало легче на душе. В конце концов он ушел задумчивый, но удовлетворенный, и не пригрозил ведуньям расправой — совсем наоборот. На прощание он спросил, чем мог бы отплатить за их услугу. Не успела молодая Маг-далка отказаться, потому что от страха не смела ничего пожелать, как Йосифчена крикнула, чтобы ей вернули сына, которого отправили на работы куда-то в рейх. На это посетитель ничего не ответил, а только щелкнул каблуками и приложил ладонь к козырьку фуражки; потом он сел в машину, другие двое сели следом, и все уехали. Кто это был, так и не выяснилось. Хотя те двое здесь еще объявлялись. Говорили, будто один из них ночевал уже не у таможенников, а у Фуксены. Имя еще у него было солидное — Фридрих Фердинанд. Второй был моложе, но выше чином, потому что этот Фердинанд обращался к нему то «герр доктор», то «герр оберштурмбанфюрер». Фамилию он носил, кажется, Левин, но точно я не помню, очень уж давно это было.

Думаю, именно из-за этих двоих, что так увивались вокруг Фуксены и Магдалок, мама с Сурменой тогда так легко отделались. Ведь это были не просто рядовые эсэсовцы, хоть они и носили ту же черную форму, а парни с образованием. Фуксена как-то обмолвилась, что они тут занимаются исследованием. О чем исследование? Ну о ведуньях же! Но об этом меня расспрашивать без толку, я в этом не разбираюсь. Знаю только, что это их исследование служило ведуньям покровом Божьим, да простит Он меня за такие слова. И о них было известно и в Злине. Потому тот офицер и не тронул нашу маму и Сурмену, что бы ни говорила ему эта свинья переметная или кем там был этот самый Шваннце. Немцы оставили их в покое, потому что ведуньи под общие законы не подпадали. Так мне сдается. Но сейчас это уже никто не подтвердит.

А ты знаешь, что потом сталось с Фуксе-ной? Лучше и не знать, хорошим ее конец не назовешь. Все старались поскорее об этом забыть. О том, как кончила свои дни якобы самая сильная копаницкая ведунья. Кто-то забил ее до смерти!

Если коротко, эти двое под конец войны сбежали, а через пару месяцев у Магдалок принимали роды. Это было в то время, когда по горам вовсю шныряли партизаны, среди них уже мелькали и первые русские, все агитировали и внушали людям надежду, и каждый за нее хватался, в мужиках играла кровь, лишая их покоя. И тут у молодой женщины, которая всем своим дала от ворот поворот, а с немцем снюхалась, родился ребенок. Ты бы поглядела, как иные люди от этого разъярились! А когда приблизился фронт, от которого вся деревня драпала в леса, спасая свои жизни от головорезов, которые сюда к нам нахлынули, Фуксе-на пропала. Только через несколько дней, когда люди стали возвращаться по домам, ее нашли — изуродованной, растерзанной — и тут же закопали. Не похоронив как следует. А после освобождения, когда решили, что надо бы ее похоронить по-христиански, в могиле, никто не мог сказать, кто ее нашел и где. И ребенок ее пропал — вроде бы это была девочка. Говорят, старая Магдалка тогда так голосила, что думали, ее удар хватит. Еще бы, она же потеряла и наследницу, которую годами пестовала, и дочь этой наследницы, последнюю ведунью их крови. Это для нее была ужасная утрата, ведь у нее никого не осталось, только молодая Магдалка — чужая кровь, да сын, угнанный куда-то в рейх. Тогда у нее еще и внуков не было, — покачала головой Ирма, после чего резко повернулась к Доре: — Ну вот, а теперь, когда ты знаешь все о Магдалках и Фуксене, я тебе погадаю. И не вздумай отказываться! Может, через год меня уже не станет, а ты так и не узнаешь, что тебя ждет, — решительно закончила Ирма и встала из-за стола. Но потом вдруг замерла, подозрительно взглянув на Дору: — Или тебе и так все ведомо?

Дора даже испугалась.

— Ведомо что?

— Может, ты сама это видишь? Как-никак ты Сурменина племянница и внучка Юстины Рухарки, у вас в роду это тоже было. Ты это в себе чувствуешь?

— Что, тетенька?

— Ну особую силу, что же еще. Ту, что позволяет видеть прошлое, будущее и другие вещи.

Дора замотала головой:

— Нет, не чувствую.

Ирма удовлетворенно кивнула.

— Это хорошо. Хотя, с другой стороны, и жалко. Значит, последней ведуньей и вправду буду я.

Дора улыбнулась, но, слыша, что Ирма продолжает горько сетовать, вновь приняла серьезный вид.

— Мои дочери должны были нести наше знание после меня, но они уехали в город. Тут им не нравилось, и они ничему не научились. Что ж, это их выбор. Но ты не думай — тот, кто видит будущее, все равно от своей судьбы не уйдет.

Ирма опять испытующе посмотрела на Дору, но та лишь завертела головой.

— Ну ладно. Как бы то ни было, а на воске я тебе погадаю.

Вскоре на столе уже стояла раскрашенная миска, откуда к потолку поднимался дурманящий аромат древесной коры, смешанной с травами. Специфический пряный запах, тишина и горячий чай, наполнявший Доре желудок, усыпляли ее — так же, как и медленные движения рук Ирмы, которая готовила все необходимое для гадания.

— Еще немного, и ты все узнаешь, девочка моя, — бормотала она, а когда все было готово, торжественно встала перед столом и перекрестила лежавшие на нем предметы. Потом принесла с плиты расплавленный воск и принялась медленно лить его в глиняный горшок, полный «счастливой водицы» из родника за домом. При этом она приговаривала:

Ворожбу начинаю — не силой вражьей, а властью Божьей, скажи мне, воск ярый, каку красы-Доры было и сложится, здоровье, счастье ее умножится ль… Богом заклинаю в первый раз…

Затем Ирма склонилась над горшком. В холодной воде застывал воск. Через какое-то время она запустила туда руку и выловила пластину со множеством завитков. Взвесив ее в ладони, она стала тщательно ощупывать завитки пальцами обеих рук.

Воцарилась тишина, которую затем нарушил глубокий вздох Ирмы, повисший в комнате чуть ли не осязаемо.

— Ох, девочка моя, ну у тебя и попорчено, — сказала она наконец.

Дора вяло взглянула на нее. Попорчено? Мне не послышалось? — подумала она, но смолчала, потому что Ирма продолжала свое заклинание:

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, приди, пречистая Дева Мария, и помоги этой Доре, чтобы было ей здоровье, счастье и благословение Божие…

Монотонный голос Ирмы действовал на Дору убаюкивающе, так что она едва не погрузилась в сон. Из забытья ее вырвали слова Ирмы, обращенные прямо к ней:

— Я знаю, как тебе было нелегко, все у нас это знают. Вот и здесь это запечатлено. Смерть в семье, одиночество, всё тут есть. И Якубек, который держится за тебя, и вы вдвоем идете длинной дорогой. Все это тут будто нарочно вылеплено, взгляни, — поднесла она к глазам Доры кусок медового цвета воска. Но не успела та толком разглядеть его, как Ирма вернулась к ощупыванию завитков.

— Ах, моя девочка, моя девочка, — повторяла она Доре, которая старалась стряхнуть с себя сонное оцепенение и сосредоточиться. — Но ты и сама себе порядком навредила, а? — сказала Ирма и участливо на нее посмотрела.

Дора при всей своей вялости встрепенулась. Она? Сама себя?

— Экая злость тут прет. И все зря, все головой об стену, — объясняла Ирма, не сводя взгляда с завитков. — И стоило оно того? Не стоило. Просто надо было это пережить. Зря только кровь себе портила. От этого у тебя больной желудок. Давит, верно? Ладно, дам тебе от него травы.

Дора кивнула, но в душе была с Ирмой не согласна. Зря портила себе кровь? Нет. Ничего из того, что она делала, если Ирма имеет в виду то, что происходило когда-то в интернате, было не зря. Нельзя было всем этим просто пренебречь. Она, Дора, должна была что-то делать, должна была сопротивляться, и, если бы ей теперь пришлось принимать решение, она сделала бы то же самое. Ведь своими издевательствами они чуть не сжили ее со света!

— Но теперь тебе лучше, да? — продолжала Ирма. — Ты успокоилась. Все идет так, как ты хочешь, своим чередом… Только не забывай, что нельзя вести жизнь, разбитую на квадраты и упорядоченную, день за днем, неделю за неделей, все время одно и то же. Ты ведь сейчас живешь, как если бы уже умерла. А так не годится, не годится! В твоем возрасте — точно нет. Ведь ты человек из плоти и крови, которая в тебе так и пульсирует. Женщина в самом расцвете силы, которая должна вырываться наружу. Не противься этому, не делай так…

Ирма замолкла, по-прежнему глядя в свои ладони, а потом удивленно воскликнула:

— Ох, что же это? Вот ведь оно как, оказывается!

Подушечки ее пальцев лихорадочно бегали по завиткам на восковой пластине, то и дело возвращаясь к одному и тому же месту, словно сомневаясь, что оно там есть.

— Ну знаешь… Это просто жуть, что я там вижу, — пробормотала Ирма в изумлении и недоуменно посмотрела на Дору. — Изображает из себя невинное дитя, а сама — тот еще цветочек! — завертела она головой. — Зачем тебе столько? Неужто нельзя было из них выбрать кого-то одного, чтобы ты хотя бы помнила, как его зовут? — укоризненно спросила Ирма, но тут же, как будто пожалев об этом, прибавила: — Все это у тебя, конечно, от страха, правда? Ты думаешь, они все одинаковые? Все — как твой отец, да? Но это неправильно, ты не должна сбегать от них, потому что считаешь, что они все такие же, каким был он. Это не так. Не все! — настойчиво сказала она, мотая головой в знак несогласия.

Дора пыталась собраться с мыслями, чтобы возразить. Цепляла в своей одуревшей голове одно слово за другое, не зная, с чего начать. Но, уже открыв было рот, взглянула на Ирму и при виде смятенного выражения ее лица сдалась. Всякое желание спорить у нее пропало — вместо этого она крепко зажмурилась. Было ясно, что в ее тайную комнату только что взломали дверь.

— Но что это?.. Эта особа… эта женщина тут… — тихо, недоверчиво проговорила Ирма, продолжая тщательно рассматривать восковую пластину. Она изучала все ее отростки, не пропуская малейшей щелки, выпуклости, ни единого изгиба, как будто рассчитывала найти в них объяснение, и в конце концов, видимо, нашла, так как удивленно, почти испуганно воскликнула: — Так вот оно что!

Блаженное оцепенение Доры сразу как рукой сняло. Она сидела с зажмуренными глазами, сосредоточившись только на том, чтобы дышать. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Горький запах жженой коры и трав наполнял ее легкие, сердце бешено колотилось, а по жилам разливался стыд. Дора чувствовала, как горячая кровь пульсирует в ней от кончиков пальцев до раскрасневшихся щек. Не может быть, чтобы Ирма это увидела! Не может быть! — повторяла она про себя.

Сглотнув, Дора силой заставила себя посмотреть на старуху. Но Ирма ее не замечала, а по-прежнему впивалась взглядом в восковую пластину. Следы недавнего возбуждения медленно исчезали с ее лица — было видно, что мыслями она уже в другом месте, еще в одном закутке Дориной души, куда она заглянула сквозь окошко своих ладоней. С ее губ, как будто она беседовала с кем-то в этом окошке, срывалось невнятное бормотание. Лишь через какое-то время его сменили связные фразы.

— Нелегко тебе придется, нелегко, — сочувственно прошептала Ирма, — но ты не горюй. Не каждая из нас должна стать матерью, это не обязательно. И не кори себя за это, у тебя другое призвание, — убеждала она, раскачиваясь из стороны в сторону, словно пьяная, которая не в силах удержать равновесие. — Что-то большее поглощает тебя целиком… так повинуйся этому, таков твой путь, он правильный, на нем ты проявишь себя, вот увидишь, — уверяла Ирма, удовлетворенно кивая головой, как если бы нашла в самом сердце пластины отпущение всех грехов.

Она помолчала, в последний раз тщательно осмотрела пластину и, как будто поняв, что уже ничего из нее не вычитает, махнула рукой и закончила свой заговор:

Заклинаю для этой девочки, Доры, крещением святым крещенной, святой Троицей благословленной… в пустые горы черные вы, горести и тягости, отправляйтесь, от Доры отступайтесь, да не будет она в вашей мочи ни днем, ни среди ночи… Не мой токмо голос вас заклинает, сам Христос мне в том пособляет, Бог Сын, Бог Отец, Бог Дух Святой помогает. Аминь!

После этого в комнате воцарилась тищина. Нарушил ее только скрип деревянной скамьи, когда Ирма на нее опустилась, а потом шипение коры и трав, которые она залила водой из горшка.

Дора готова была взорваться. Высказать старой ведунье, что она обо всем этом думает: как она ошибается, как плохо читает по восковой пластине. Опрокинуть на нее ушат слов, чтобы она не вторгалась в Дорину личную жизнь, которую могла со смехом или негодованием разбить вдребезги.

Но Ирма ее опередила.

Неожиданно для Доры она протянула через стол руку и погладила ее по тыльной стороне ладони. Так по-матерински нежно к ней уже годы никто не прикасался. Забытое чувство заставило Дору растеряться и вместе с тем переполнило внезапно нахлынувшей волной благодарности.

Она подняла глаза и встретила взгляд Ирмы — дружески теплый и понимающий.

— Я знаю, девочка, что тебе поможет и с чего тебе надо начать, — сказала та. — Знаю и дам тебе совет. И если ты сделаешь то, что я тебе скажу, тебе полегчает, поверь мне. Потому что так, как сейчас, остаться не должно.

— Что? — спросила Дора озадаченно.

— Ты сама знаешь что. Но я помогу тебе найти правильный путь, не бойся… хотя ты, может быть, уже догадалась, какой это путь, а? Ну, не бойся! Все равно оно выйдет наружу, но потом ты будешь во всем уверена, не бойся, стоит только начать распутывать это с нужного конца. Но сначала пообещай мне, что сделаешь так, как я тебе скажу, и я закончу. Пообещай, что послушаешься меня, Дор-личка!

— Хорошо, — осторожно скзала Дора, — обещаю.

— Вот и славно, вот и славно, — закивала Ирма. — Так знай, все перемелется, ты найдешь покой, поверь мне, и тебе станет куда легче. Только сперва ты для этого должна кое-что сделать. Ты должна пойти и поговорить с ним.

— С кем? — неуверенно спросила Дора.

— Да с отцом же твоим!

Дору словно холодной водой окатили: она окончательно опомнилась и, когда до нее дошел смысл сказанного Ирмой, почувствовала, как будто сердце у нее на какой-то момент остановилось.

ОТЕЦ

Дора думала, что после всего тогда случившегося больше никогда его не увидит. После ареста отец исчез из ее жизни, она старалась о нем не вспоминать, и в конце концов совсем выбросила его из головы. Как будто он перестал существовать. Ей совершенно не приходило на ум, что может быть иначе. И тем не менее — он вернулся за пару месяцев до окончания ею университета.

Когда в тот день они с Якубеком выходили из автобуса, площадь в Грозенкове выглядела как обычно по пятницам. У остановки переминались с ноги на ногу несколько соседок, дожидавшихся автобуса на Бойковице, на скамейке у магазина сидели старички с трубками в зубах, греясь под теплыми лучами послеобеденного солнца, чуть поодаль мальчишки играли в футбол.

Дора — с рюкзаком на спине и под руку с Якубеком, — прежде чем подняться к себе наверх, направилась в магазин запастись едой. В углу магазина они, как всегда, взяли тележку, Дора, по обыкновению, громко поздоровалась со всеми, и ей, как обычно, ответили. Все казалось точно таким же, как много раз до того. Кроме одного. Это нельзя было никак назвать, а можно было только почувствовать: что-то висело в воздухе, и ощущалось это только по тому, сколько пар глаз сразу устремилось на нее в магазине.

Она взяла с полки макароны и две банки овощных консервов, вынула из пластмассового дырчатого поддона буханку хлеба и наклонилась над холодильником, чтобы достать оттуда пакет молока — с синими полосками, обезжиренного. Пройдя чуть дальше, к прилавку с копченостями, она попросила кольцо колбасы.

— Заверните, пожалуйста!

Ее голос одиноко прозвучал в тишине замершего магазина. Дора растерянно покатила тележку к выходу.

— Добрый день, пани Янкова, — поздоровалась она с соседкой, минуя ее. Та, сгорбленная, выставив в проход длинную костлявую ногу, всматривалась с серьезным видом в полупустой ряд бутылей с сиропом.

— Христос навстречу, Дорка, — ответила она. — Домой?

— Ну да…

— Береги себя, девочка. И поторопись, а то скоро стемнеет.

Дора улыбнулась. Как будто ей впервые предстояло пройти этот путь наверх из Грозенкова в Житковую!

— Знаешь, что? — объяснила ей наконец все эти странности кассирша Тихачка, когда протянула руку за содержимым ее тележки. — Твой отец вернулся.

Пакет молока выскользнул из Дориных пальцев и с мокрым шлепком упал на полосатый линолеум. Тихачка смотрела на нее, растерянно сжав губы. Что она такого сказала-то?!

— Отец?

Тихачка кивнула.

А затем, совсем уже вечером, когда Копрвазскую пустошь напротив уже окутала тьма, в их старом доме и впрямь зажегся огонек. Робкий, почти незаметный, он пробился сквозь темноту, пронизанную нитями сплошного дождя, и задрожал, подавая ей знак. Что он там. Что он действительно вернулся.

Дора сидела посреди неосвещенной комнаты, тишину которой нарушали лишь мерное дыхание Якубека и резкий барабанный стук капель о крышу, и наблюдала за ним сквозь узкую щель окна, не в силах отвести взгляд. Так она сидела до тех пор, пока не поняла, что вокруг — кромешная тьма. Но и после этого она не захотела встать и повернуть выключатель, чтобы подать ему такой же знак, как он ей. Что она здесь.

Тем временем в голове у нее беспорядочно проносились вопросы, сливающиеся в один: что дальше? Мысль об отцовском существовании она вытравила из себя настолько, что совсем забыла подготовиться к такой ситуации, как эта. И теперь она застигла ее врасплох. Дора чувствовала, что ее руки покрываются гусиной кожей, стоит ей лишь представить, как близко он к ней сейчас. Достаточно было сбежать вниз по дороге из Бедовой, туда, где скрещивались две тропы, подняться наверх вдоль ровной борозды общественного поля и обойти слева одичавший сад, чтобы очутиться перед домом, за стенами которого был он. Или наоборот. Выйдя прямо сейчас, он меньше, чем через четверть часа, мог бы оказаться у ее двери.

Осознание этого наполнило ее страхом.

Вдруг он так и сделает?

И тут, как будто она сама это накликала, снаружи тихо скрипнула калитка. У Доры ёкнуло сердце. Она не смела вздохнуть, чтобы не пропустить другие звуки, если они последуют. И дождалась: со двора донеслись приглушенные шаги, а затем раздался стук в дверь. Дора оцепенела. Новое стаккато по двери — и сдавленный голос из-за нее: Дорка?

Не успела она ответить, как дверная ручка опустилась, и в сени неуверенно вплыла промокшая Янигена. Едва она открыла дверь, снаружи в землю с оглушительным треском врезалось золотое острие молнии.

* * *

В тот год они проводили выходные в основном в Брно. Из страха и нежелания встретиться с ним она — до наступления зимы, которая на время отрезала дом на Бедовой пустоши от цивилизации, — нашла в себе силы съездить в Житковую всего пару раз. Вернулись они туда в марте. Но и тогда Дора не обрела там покоя: дом стал для нее клеткой.

Изо дня в день она раздумывала, не лучше ли им вообще не показываться в Житковой и до тех пор, пока там будет он, просто не ездить в Бедовую. Обидно, конечно, особенно из-за Якубека, но постепенно она уже стала привыкать к этой мысли. И вдруг случилось нечто неожиданное.

Нет, она ни за что не пойдет туда, даже упряжкой волов ее не затащат, упиралась Дора изо всех сил, однако Баглар, который пришел за ней в то утро, сказал:

— Если ты не пойдешь, мы принесем его сюда. В конце концов чей это долг, как не твой?

И она пошла.

Вдвоем с Якубеком они спускались вниз от Сурменина дома, а потом взбирались наверх по дороге на Копрвазы, еле переставляя ноги, в шаге-двух позади Баглара.

— Что, неохота? — повернулся он к Доре.

Она замотала головой.

Калитка в небольшой дворик была распахнута. Сквозь булыжник пробивались сорняки и высокая трава, а старая рябина, росшая у дома, навалилась на соломенную крышу, словно ища себе опору. В доме царила суматоха.

Когда Дора вошла, все обернулись. Багларка, Янигена и фельдшер. Тела отца она не увидела. Только его сапоги под лавкой у печки. Такие же, как тогда.

Затем все расступились, чтобы дать им пройти. Прошествовать к нему, их отцу. Дора и прошествовала — одна. Якубек остался стоять у двери.

Отец лежал на кухонном столе с вывернутой шеей и медленно застывающей на лице гримасой боли. В руки, сложенные на груди, кто-то сунул вырезанный из бузины крестик.

— Что ж, по крайней мере это было быстро, — сказал фельдшер, — и пьяный он был опять… в дым. Сейчас ему лучше.

— О мертвых или хорошо, или ничего, — проговорила Багларка, а Баглар только усмехнулся.

Дора приблизилась к столу. Странно было спустя столько лет видеть его лицо. Она смотрела на него не мигая и думала, что в его чертах нет ничего такого, что вызвало бы в ней хоть какое-то воспоминание. Кроме одного. Эта картина часто вставала у нее перед глазами. Гоп-гоп — одна за другой катятся перед ее замутненным взором отрубленные, жутко оскалившиеся головы котят, а из шей у них струится кровь и вылезают куски раскрошенного мяса и шкуры, покрытой нежным пушком.

Она испуганно заморгала и отпрянула от стола.

— Лучше присядь, — предложил фельдшер, — да хоть вот тут.

Дора опустилась на подставленный ей стул; стоило лишь протянуть руку — и она коснулась бы кончиков отцовских ног в толстых вязаных носках. Откуда у него такие дорогие носки, если у него ничего не было? — подумала она.

— Когда это случилось? — спросила она наконец.

— Дык ночью где-то. Наверно, после полуночи. Вечером он еще торчал в корчме. Я тоже там был. Было видно, что его что-то гложет. Сидел как сыч, ни с кем не разговаривал, — сказал Баглар.

Дора кивнула.

— А кто его нашел?

Янигена откашлялась и низким, как будто сердитым голосом ответила:

— Я.

Какое-то время казалось, что больше она ничего не вымолвит. Но, заметив, что все ждут от нее подробностей, все-таки продолжила:

— Шла я утром по нижней дороге, а ваша рябина в лучах рассвета выглядела не так, как обычно. Какой-то груз, похожий на мешок, пригибал ее к земле. А это он там висел. Я быстро подбежала, но ему уже нельзя было помочь. Должно быть, он висел аж с ночи, — прибавила она, пнув мыском заляпанного грязью сапога выступающую доску в полу. От подошвы у нее отлетел кусок коровьей лепешки — видно, она пришла сюда сразу после утренней смены на ферме. Да и пахло от нее… также.

В комнате повисла тишина. Ее нарушал только треск щепок, которые Якубек отдирал от дверной рамы.

— В общем, с похоронами я тебе помогу, и прощание устроить надо, тут уж ничего не поделаешь, — сказала наконец Багларка и, видя, что Дора не в силах ей возразить, распределила поручения: — Баглар его измерит и съездит с фельдшером в Грозенков в костел и к плотнику, Янигена пусть обойдет соседей и приведет певчего, ну а мы тем временем его обмоем. Наша Лидка поставит тесто на пироги, а про самогон говорите по дороге соседям, чтобы с собой принесли.

Днем Дора суматошно ходила туда-сюда по комнате, наблюдая, как Багларка греет воду, готовит соляной раствор и раздевает мертвого. Прежде чем она успела ей помешать, Багларка сняла с него и трусы — просто разрезала их ножницами и бросила в огонь в печи.

— Вечером бы от них только воняло, так он их обгадил, — объяснила она.

Отцовское тело лежало перед Дорой таким, каким сотворил его Господь, — с маленьким членом между ног, которым он в свою очередь сотворил ее. Голое, облезлое, дряблое тело. Тело ее отца. У Доры тошнота подступила к горлу.

Багларка между тем неутомимо продолжала свою деятельность. Она бросила Доре тряпку, сама взяла кастрюлю с горячей водой и поставила ее на стул рядом со столом.

Женщины обмывали ему все конечности по очереди — одна держала, другая вытирала. Когда Дора водила по его телу тряпкой, ей не раз хотелось, растопырив пальцы, глубоко впиться ногтями ему в кожу. Разодрать его всего в кровь. За то, как он поступал с мамой. Но ничего такого она не сделала. Обмыв тело, они оставили его лежать как есть, пока на печке не высохла его выстиранная одежда.

Когда начало темнеть, он уже был готов. Обмытый, побритый, причесанный и одетый. На белой простыне его положили в грубо сколоченный гроб, что в полдень привез на телеге Баглар вместе со стульями, которые они расставили по комнате.

Только они успели выставить на остывшую поверхность печи тарелки с пирогами, как с улицы донеслись первые распевы.

— Певчий с тетками на подходе, — произнесла Багларка и зажгла свечу в изголовье покойника. — Скоро начнем.

Дора занервничала. До этого она просто сосредоточивалась на том, что ей поручала Багларка, которая при этом без умолку болтала. Обо всем на свете. Об урожае, о скотине, о работе на ферме, о новом священнике — из нее лился бесконечный поток слов, который избавлял Дору от необходимости задумываться над тем, что она делает. Однако сейчас подошел момент, когда ей придется выпасть из ритма бездумных занятий. От нее ждали, что она будет играть роль кого-то, кем она себя давно не чувствовала. Роль дочери.

— Ты есть не хочешь? — повернулась она к Якубеку, который весь день наблюдал за ними с печи: это было его любимое место и дома, в Бедовой. Он кивнул и стал медленно слезать вниз.

— Ну конечно, мы совсем про него забыли! Вот, возьми отсюда парочку и потерпи, попозже тебе перепадет еще кое-что из того, что нанесут люди, — Багларка придвинула к нему блюдо с пирогами.

От тягот земного бдения

ты отдохни, любезный брате,

и жди с надеждой воскресения,

умерший Иисуса ради,

в котором жизнь сама…

Снаружи послышались звуки протяжного песнопения, а затем в дом вошли в сопровождении соседок Янигена и певчий.

Дора встала, Якубек судорожно схватил ее за руку.

— Здравствуйте, — приветствовала пришедших Багларка, протягивая им пироги на блюде. Все взяли себе по одному, погладили Дору с Якубеком по голове, и каждый поставил на печь свое подношение. Очень скоро там выстроились бутылки самогона и появились всевозможные овощи, молоко и даже холодец. Мужчинам из соседних домов, постепенно стекавшимся на прощальную церемонию, вскоре уже негде было встать. Лежанку на печи — и ту заняла местная ребятня. Некоторые опоздавшие остались стоять снаружи, перед открытой дверью.

Дору и Якубека посадили возле стола, а в головах усопшего, лицом к публике, встал певчий.

— Приветствую, стало быть, вас тут, — сказал он собравшимся, и все сразу стихли, устремив взгляды на него и на Дору с Якубеком. Дора ощущала их затылком и ловила боковым зрением. Все хотели видеть, как они себя поведут. Будут ли плакать. Ведь именно так велит обычай — надо плакать и причитать. Плакальщицы должны были бы голосить, только дополняя ее рыдания. Но нет, она рыдать не будет, она и слезинки не уронит.

— Всех вас, что пришли проститься с покойным Матиашем Идесом, родных и соседей, и его несчастных сироток. Вознесем же сперва молитву, — сказал певчий.

Люди в комнате начали молиться.

Дора тоже сложила руки и начала беззвучно шевелить губами. Между тем в голове у нее вертелся вопрос: что побудило дядю Махалу сделаться певчим, который руководит прощанием с мертвыми, и когда он им, собственно, стал? Сколько она себя помнила, певчим в Копаницах был всегда именно он. Унаследовал это занятие от отца? От деда? Или сам, по собственной воле, взвалил на свои плечи такое бремя? Но ведь этим он обеспечил себе не слишком веселую жизнь. Что летом, что зимой, когда дороги занесены снегом, он должен был взбираться на одну из разбросанных по горам пустошей и устраивать последние земные дела покойников. Откуда взялось в нем умение проникнуть в душу новопреставленного настолько, чтобы рассказывать родственникам его последние помыслы? Дора, например, сомневалась в том, что он так хорошо знал мысли ее отца.

Совместная молитва закончилась, и слева ей передали бутылку самогона. Она хотела было отказаться, но передумала и сделала несколько глотков. Крепкий напиток обжег ей горло, и она чуть не задохнулась.

Тем временем в комнате раздался задушевный голос певчего. Тишину пронзала песнь о страстях Иисуса Христа и муках, которые ожидают грешников в аду. Под это песнопение обыкновенно начинали причитать. Но на сей раз в комнате царило пугающее безмолвие.

Свечу зажженную мне в руки

вложите, сродники и други:

я вас в печали покидаю,

Господу Богу вас вверяю…

Допев, Махала умолк и вопросительно посмотрел на Дору, но встретил ледяной взгляд и не стал дожидаться ее причитаний. Он опустил веки, сделал глубокий вдох, а когда его глаза опять открылись, всем в комнате было уже ясно, что сейчас его устами с ними будет говорить сам Матиаш Идее.

Я, несчастный Идее Матиаш, приветствую тут всех вас. Нет слов, мои милые, как я рад, что вы про меня не забыли и пришли со мной проститься и проводить меня, потому как не ведаю я, что там впереди, и мне малость боязно. Страшусь я того, что меня ждет, когда я уйду отсюда, отпущение или мука. Ибо Господь Бог небесный знает, что я не раз поступал плохо, но я верю, что добрый Иисус меня простит. Ведь вот даже святой Петр ошибся — и был прощен. И если сам Господь Бог прощает грешников, то и вы, люди, простите. Я грешил, и вы грешили, все мы одинаковые…

Дора услышала за своей спиной тихий всхлип, за которым последовали другие. Тетки-плакальщицы, подкрепившись самогоном, что ходил по рядам, приступили к своим обязанностям независимо от Доры.

Потому вас прошу перво-наперво ради Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Святого, ради пяти ран Христовых, чтобы то, чем я кого из вас когда прогневал, вы мне милостиво простили.

Вначале я взываю к тому свету и сперва прошу прощения у покойной жены моей Ирены за тот мой грех, которым я сократил тебе жизнь. Тысячекратно прошу твоего прощения. Поверь, жена моя, то, что я с тобой сделал, я и с собой сделал. И я всю жизнь кручинился над тем, что сотворил, и корил себя до последнего вздоха. Прости меня, прошу, и знай, что я часто молился о том, чтобы ты хотя бы там, во Христе, обрела покой и лучшую долю, нежели я уготовил тебе на земле.

Дальше обращаюсь к тебе, дорогая моя первородная дочь. Я души в тебе не чаял и при этом причинил тебе страшное зло, когда лишил тебя мамы. Поверь, это терзало меня до конца моих дней. Если можешь, прости мне мою вину. Я был человек с множеством пороков, но я любил тебя, Дорличка. Прости мне еще, что я испортил тебе детство, бросил тебя расти среди чужих и взвалил на твои плечи заботы о брате. Прости меня и, хоть от меня не укрылось, что ты мужественно несешь свой крест, извлеки урок из моих ошибок.

Сделай так и ты, сынок мой Якуб, если можешь. Обращаюсь к тебе с той же просьбой, прости меня за то, что лишил тебя мамы и никогда тобой не занимался, что я был плохим отцом. Поверь, что я и сам страдал от этого, особенно в последние годы, когда не было ни минуты, чтобы я не угрызался всем тем, что причинил тебе и Доре. Эти-то угрызения и подтолкнули меня к поступку, недостойному христианина, когда я наложил на себя руки. Но лучше мне будет гореть в адском огне, чем видеть ваш немой укор. Потому я еще раз прошу вас обоих: простите меня.

Сзади кто-то постучал Доре по плечу донышком бутылки, и она сделала еще один глоток. Самогон уже не так обжигал ей рот, и в горле разлилось приятное тепло.

Нытье певчего ее нисколько не тронуло; она вообще сильно сомневалась, что последние помыслы отца были именно такие, поэтому о том, чтобы простить его, и речи быть не могло. Хоть бы весь этот спектакль уже кончился, думала она, жалея, что не настояла на простых похоронах, без прощания, певчего и плакальщиц. А ведь была бы в своем праве!

Во второй раз я прошу вас ради Бога Отца, Бога Сына, Бога Духа Святого, ради пяти ран Христовых, чтобы то, чем я кого из вас когда прогневал, вы мне простили. Обращаюсь к тебе, Юро Ковачин, у которого я поджег дом. Был я горячая голова и много пил. Не надо нам было в корчме так часто ссориться, как будто наши ссоры что-то значили. Вы нам тогда отомстили, навели на нашу корову порчу, и она сдохла. Так прости ты меня, как и я тебя прощаю.

И к тебе обращаюсь, Яно Горчик, с которым я годами не разговаривал из-за межи в Копрвазах. И надо нам это было, скажи?! И ты на суды потратился, и я тоже. Стоило оно того? Вскорости лежать нам друг с другом рядом, а эту пару метров все равно уже никто не обрабатывает.

И у тебя, Марина Пеиухачка, должен я просить прощения. Молодой был — обещал взять тебя в жены, но не сделал этого. Позарился на имущество, что было у моей покойницы, да не принесло оно нам счастья — вдобавок половину его я пропил. К чему человеку имущество? Ни к чему. Только поздно я все это понял и не успел попроситъутебяпрощения. Такты, стало быть, не серчай и прости меня.

Напоследок извиняюсь перед всеми вами, кому я причинил зло, со всеми прощаюсь, всего доброго вам желаю и прошу прочитать за меня три раза «Отче наш».

Всхлипывающие плакальщицы разом стихли, и комната огласилась молитвой.

Дора украдкой наблюдала за соседями, истово шепчущими «Отче наш». Ее взгляд скользил по головам, склоненным над молитвенно сжатыми руками, пока не дошел до Янигены, которая пристально смотрела на нее из угла, да так, что Дора испугалась. «В чем дело?» — промелькнуло у нее в голове. Только когда Янигена кивнула в сторону Якубека, она поняла. Между его ладонями, сложенными на коленях, стояла бутылка самогона, опорожненная почти на треть. Видно, кто-то из добрых дяденек подсунул ему бутылку, чтобы бедняга тоже глотнул. И Якубек глотнул — и теперь непрестанно раскачивался на стуле взад-вперед. Дора еле успела подхватить его, чтобы он не свалился на пол, и так резко вырвала бутылку у него из рук, что из узкого горлышка пролилось несколько капель. Якубек ей только вяло улыбнулся.

Третий «Отче наш» был дочитан.

— Что ж, соседи, теперь вы тут посидите, сколь душе угодно, поешьте, выпейте да помяните добром покойного Матиаша Идеса. А утром в десять нас ждет священник.

Миссия певчего была окончена. Утомленный, он опустился на скамью прямо напротив Доры, грустно улыбаясь ей поверх гроба. Комнату наполнил гул, люди менялись местами, в толпе ходили тарелки с едой и все новые и новые бутылки самогона. Плакальщицы уселись вокруг головы покойного и затянули заупокойные песнопения. Матери сгоняли детей с печи и прощались с соседями.

— Значит, утром на кладбище!

— Оставайтесь с Богом, Дорличка, Якубек!

— Вы уж оплачьте его тут, как положено, — говорили они, многозначительно поднимая брови.

Дора вздрогнула. Неужели до них еще не дошло? Она никого оплакивать не намерена. Утром на похоронах все эти тетки будут перешептываться, что она, мол, ни слезинки не проронила. Пусть их.

Она обвела озабоченным взглядом комнату и наконец увидела Якубека. Тот отполз от стола с гробом в угол и съежился там, пьяно икая и заикаясь, когда кто-то подходил к нему, чтобы попрощаться. Люди гладили его по светлой головке, а он радостно хватал их за руки; было заметно, что он не понимает, почему соседи, обычно его избегавшие, так поступают.

Дора взяла у Янигены, протиснувшейся к ней сквозь толпу, бутылку самогона и сделала очередной глоток.

Гомон соседей, которые явно собрались провести тут ночь, перемежался с песнями плакальщиц, звучавшими все быстрее. Бутылки самогона перемещались по кругу, пирогов на тарелках убавлялось, то тут, то там раздавался смех. На гроб с новопреставленным уже никто не обращал внимания — как будто он уснул, а остальные решили его не будить.

Последнее, что она запомнила, перед тем как Янигена вывела ее наружу, был припев чардаша в исполнении подвыпивших плакальщиц и Баглар, который попытался закружиться посреди комнаты в танце с Тихачкой. При этом они топтали ногами тех, кто, как и Яку-бек, заснул на полу между грудой пустых бутылок и разбитыми тарелками.

Следующий день прошел получше. С раннего утра Дору целиком поглощало совершение под присмотром Багларки положенных действий. Уже в пять она поднялась наверх, в Копрвазы, разбудила всех остававшихся в доме и безжалостно влила в затхлую комнату изрядную порцию своего задора.

Умывшись холодной водой, она сразу принялась за работу. С редкостным тщанием она соблюдала все необходимое для проводов покойника в последний путь. Под звуки заунывного пения плакальщиц вымела кухню и бросила все остатки и отходы в огонь в печи, чтобы мертвому после прощания уже незачем было возвращаться. Перед тем как гроб с ним закрыли крышкой, она положила ему на веки две мелкие монетки, чтобы у него было чем заплатить перевозчику, и внимательно проследила за тем, как гроб заколачивали гвоздями, чтобы покойник из-за чьей-то небрежности не вырвался наружу. Не упустила из виду и то, что мертвеца следует вынести ногами вперед, а гроб трижды ударить о порог, дабы покойник как следует простился с домом. После этого она повязала фартук на своем народном костюме изнанкой наружу, чтобы покойный знал, что она его отпускает, и отправилась с процессией вниз, в Грозенков.

Дора сама от себя не ожидала, что будет так скрупулезно придерживаться традиций и так истово выполнять все обычаи. Но в случае вечного упокоения ее отца она соблюла всё до мельчайших деталей, чтобы быть уверенной, что назад он не вернется.

Церемония в костеле оказалась короткой. Мало что хорошего можно было сказать о покойном, да и утешать родных было ни к чему. Дора все время вертелась. То на Янигену оглянется, то на часы посмотрит. В конце концов Багларка даже пихнула ее локтем и шепнула, что она ведет себя неподобающе. Может, и так, подумала Дора, но хоть бы уж поскорее уйти отсюда!

С отсутствующим видом шла она и на кладбище.

Гроб тихо опустился в могилу. Музыку Дора не заказывала, а после утомительного вчерашнего вечера на кладбище не было и плакальщиц, у которых еще оставались бы слезы. Дора смотрела не столько на одетых в черное соседей, которые один за другим кидали комья глины в яму под надгробным камнем их семьи, сколько на ветви деревьев вокруг кладбища. Вот бы теперь кто-то из Грозенкова вскорости умер — тогда среди их шумящей листвы в караул вместо отцовой души заступит новоприбывшая, а он наконец отправится в ад.

Только в корчме Дора немного успокоилась. Она заказала две бутылки сливовицы, чтобы вместе с Багларами, Тихачкой, Яниге-ной и священником залить глаза покойному, и пиво — для всех. Включая отца, которому был отведен пустой стул во главе стола. Дора неустанно смотрела на его место с ощущением, что он оттуда наблюдает за ней. Чувство это накатывало на нее даже в большей степени, чем накануне, когда его тело лежало рядом с ней. Но ничего не происходило. Пиво в кружке перед пустым стулом постепенно выветривалось, а сливовицы в рюмке не убавлялось.

Его действительно больше нет? Он действительно исчез из их жизни? И она правда может уже не бояться, что ненароком встретится с ним? Как это, между прочим, один раз и случилось.

Было это на второй месяц после того, как он вернулся из заключения. В ту пятницу Дора и Якубек, измотанные долгой дорогой из Брно, как всегда, поднимались наверх в Житковую. Дора увидела, как отец идет вниз от их дома в Копрвазах, сгорбленный, постаревший, седой, но в остальном такой же, каким она его помнила с детства. Прежний красавец мужчина! Тогда она резко дернула Якубека и ускорила шаг так, что почти тащила за собой брата. Оба прошли мимо отца всего в паре метров от него. Он стоял на перекрестье дорог с таким видом, как будто повстречался с духом. Не здороваясь, они обошли его и потом ни разу не оглянулись. В оставшиеся месяцы до своей смерти он никаких попыток поговорить с ними не сделал.

По дороге в Брно она задавалась вопросом почему. Если не поговорить, то хотя бы написать письмо. Но нет, ни когда сидел, ни после возвращения — ни разу. Все это она ставила ему в вину и в конце концов сама на себя разозлилась. Не пора ли ей перестать о нем думать? Он под землей, и на этом все кончено, убеждала она себя. Что было, то прошло.

С этой минуты она вспомнила о нем только однажды. Когда Багларка в следующую субботу сообщила ей, что пропала веревка, на которой он повесился. И мол, наверняка украл ее кто-то из тех, кто будет судиться. Известно же: у кого есть веревка повешенного, с тем никому не справиться. Он выиграет в любом суде!

ПИСЬМО

И после всего того, что сталось и осталось в прошлом, спустя столько лет после того, как ее отца похоронили, Ирма предлагает ей поговорить с ним?! С ума сошла, что ли? Поговорить с отцом! Бред.

Дора бежала от нее без оглядки. Забрала у Багларки Якубека, даже кофе с ней пить не стала, и поспешила дальше: домой, скорее домой! Но и там она не успокоилась. Когда резала на ужин хлеб, поранила себе палец. Не в силах собраться с мыслями, она металась с кровоточащим пальцем по комнате и безуспешно пыталась найти пластырь. Якубек растерянно сидел в углу и с удивлением наблюдал за ней.

В ту ночь она никак не могла заснуть.

Она ворочалась, и дубовые доски ее кровати в углу комнаты нарушали своим скрипом ночную тишь. Перед глазами проходили все, кто явился тогда проститься с ее отцом, все, в чьих глазах она читала или наигранное сочувствие, или осуждение за то, что она не до конца выдержала традицию прощания. Последним перед ее внутренним взором предстало лицо Янигены. Ей единственной это было безразлично. Доре вдруг захотелось, чтобы она зашла к ней и разогнала мрак в ее душе, как тогда, в первый раз.

Приходи, приходи, звала она мысленно.

Но минуты шли за минутой — и ничего. Все зря, подумала Дора, лучше просто выйти, подышать свежим воздухом. Может, тогда ей удастся заснуть. Она встала, закуталась в пальто и шагнула на улицу.

При каждом глубоком выдохе в осеннюю ночную стынь у губ Доры собирался пар. Уже чувствуется зима, осознала она, пристально вглядываясь в ясный серпик месяца, висевший высоко-высоко на усеянном звездами небосводе. В голове ее роились разные мысли.

И как она ни старалась, они всякий раз возвращались к тому, что ей сказала Ирма. Только сейчас Дора поняла, что последние слова Ирмы настолько выбили ее из колеи, что она выбежала от нее, так и не спросив самого главного, ради чего она к ней пошла: как все-таки было дело с Сурменой и что ее связывало с Магдалкой?

Дора постояла еще какое-то время перед порогом, а потом холод заставил ее вернуться в дом. Но только она взялась за дверную ручку, как заслышала со стороны дороги негромкий звук. Там была Янигена. Ее высокая, по-мужски плечистая фигура упруго двигалась через залитый луной луг. Помахав Доре ладонью, поднятой над головой в мохнатой шапке, под которой прятались ее аккуратно уложенные длинные волосы, она снова слабо присвистнула, после чего показала рукой в направлении Копрваз. Дора ни минуты не колебалась. Плотнее запахнув пальто, она двинулась вслед за ней.

* * *

Но и на второй день Дору не покинуло подавленное настроение. Мрачные мысли неотвязно преследовали ее все время, пока она бродила с Якубеком по склонам, и даже когда наблюдала, с какой радостью он рвет сухую траву и собирает разноцветные листья, что пригнал из леса на луг ветер, и как восхищенно изучает их узор, от которого местами оставался лишь сетчатый остов.

— На следующей неделе пойдем в лес, — пообещала она, когда пришлось прервать его забаву, чтобы они успели на автобус в Брно.

Ближе к вечеру Якубек присоединился к остальным воспитанникам своего учреждения, а Дора отправилась домой. Внизу она, по обыкновению, проверила почтовый ящик, хотя и не ожидала найти там что-либо под конец выходных. Однако там лежало письмо, которое, должно быть, пришло в пятницу. Из МВД Чешской Республики. Она поспешно вскрыла конверт и кончиками пальцев вытащила сложенный втрое листок.

Уважаемая госпожа Идесова,

на Ваш запрос от 18 октября 1998 г. относительно возможности ознакомиться с личным делом агента Государственной безопасности имеем честь сообщить, что ознакомиться с личным делом агента ШВАНЦА ИНДРЖИХА в настоящее время Вы не можете, так как на основании закона № 140/1996 Свода законов к ознакомлению с такими делами, если они велись в отношении тайных оперативных сотрудников ГБ, допускаются лишь так наз. правомочные заявители. Это означает, что выдачи личного дела агента ГБ может требовать только лицо, в отношении которого велось расследование.

Им в случае дела под шифром СУРМЕНА является исключительно Терезия Сурменова. После смерти такового лица в соответствии с § 4 п. 1 закона № 140/1996 Свода законов правом ознакомления с личным делом агента ГБ может воспользоваться только лицо, правомочное защищать личность покойного. Этому требованию закона Вы, к сожалению, не соответствуете.

Те же требования касаются ознакомления с делом под шифром ВЕДУНЬИ, в отношении которого, однако, мы можем Вам сообщить, что оно в 1974 г. было уничтожено.

Магистр Карел Долейши,

заведующий Отделом архивного делопроизводства и службы документации Министерства внутренних дел ЧР.

Прага, 20 ноября 1998 г.

* * *

Прекрасно! Не задавшиеся изначально выходные не могли закончиться хуже.

Дора еще раз перечитала письмо, разочарованно засунула его обратно в конверт и стала медленно подниматься по лестнице, к дверям своей квартиры.

Значит, она не является лицом, правомочным защищать Сурмену! Но если не она, тогда уже больше никто.

Ее залило чувство горечи, отчаяния и бессилия — и не успела за ней бесшумно захлопнуться дверь с поролоновой прокладкой, как она совсем пала духом.

Вскоре по ее телу застучали капли горячей воды, сильной струей льющейся из крана. Гусиная кожа, которой она покрылась, когда, раздевшись, коснулась холодного края ванны, исчезала по мере того, как уровень воды в ванне поднимался.

Дора напряженно думала.

Из письма следовало, что таким путем она больше ничего не узнает. И что именно те, в чьи должностные обязанности входила помощь в раскрытии преступлений прошлого, своим чиновничьим декалогом связали ей руки и вставили в колеса палки, которые невозможно было вытащить.

Она задумчиво нагоняла себе на округлый живот горячую воду, которая образовала во впадине у пупка мелкое озерцо, и смотрела на свои руки, что, подобно неуклюжим рыбам, прокладывали себе путь в водной толще. Запястье одной из них было перехвачено поблекшим красным браслетом, который ей когда-то подарила Сурмена. Ее родная тетя. А что, если имелась еще какая-то причина, почему ей, близкой родственнице, племяннице, не дали продолжить выяснение судьбы ее тетки, спрашивала она себя, и на ум ей приходили обрывки слышанных прежде историй о неразоблачении бывших агентов ГБ, которые и поныне пребывают во властных структурах. Но, убеждала она себя, в случае какого-то регионального референта это наверняка не так, нельзя поддаваться параноидальным фантазиям.

И словно чтобы разогнать их, Дора, повинуясь внезапному порыву, удивившему ее самоё, принялась изо всех сил взвихривать водную гладь. Над ней постепенно вырастали горки пены и поднимался лавандовый аромат. Дора не перестала работать руками до тех пор, пока все ее тело не покрыл снежный кожух. Только после этого она застыла, переводя усталый взгляд с одного предмета на другой. Успокаивающая эмульсия — значилось на этикетке пластикового флакона, стоявшего на углу ванны. Именно это мне и нужно, шептала она про себя пару дней назад в хозяйственном магазине, кладя флакон в корзинку. Сегодня она вылила оттуда остаток, но успокоившейся себя не почувствовала.

Дора тихо, с закрытыми глазами лежала в пене. В ванной было слышно лишь ее ритмичное дыхание.

При очередном глубоком вдохе она резко нырнула под воду — ее лицо и волосы скрылись в шапке пены, а колени поднялись повыше. Что ж, если не получается с помощью тех, которые призваны были протянуть ей руку помощи, то получится иначе, решила Дора, прежде чем, шумно отфыркиваясь, опять вынырнуть на поверхность. Она сама разыщет человека, который, по ее мнению, был в ответе за то, как Сурмена окончила свои дни!

ЙОЗЕФИНА МАГДАЛОВА

Весна уже давно сменилась жарким летом, когда Доре снова удалось застать Багларку дома.

— Куда вы запропастились, тетенька? Я вас уже обыскалась! — спросила она, усаживаясь в прохладной тени липы за Багларкиным домом.

— Всё эти доктора, для них самое милое дело — искромсать человека вдоль и поперек. Почитай месяц продержали меня в больнице! Но сейчас они наконец-то от меня отстали. Ирма дала мне еще каких-то трав, и заживает вроде как неплохо, — объяснила хозяйка, похлопывая себя по левому боку под застиранным фартуком.

Когда Дора была у Багларки и Ирмы осенью, то заметила, что ни одна из них не хотела распространяться о женщине, которая воспитала Фуксену. Они выкручивались, как могли, вспоминали все новые и новые истории, но на вопросы Доры не отвечали. Что за тайна такая окружала Магдалку — тайна, завесу которой никто не желал приподнять? Дора еще пару минут поразмышляла на эту тему, а потом напрямую спросила об этом у Багларки.

— Магдалка? — протянула Багларка. — Что, Ирма намекнула тебе, будто Фуксена доводилась им с Юстиной родственницей?

Дора убедительно кивнула.

— Гм, это, может, и правда, но я не уверена, девочка моя, что так уж хорошо все помню…

— Ну тетенька! — сказала уже чуть ли не с досадой Дора. — Я Юстине внучка и имею право знать свою родню. А кому как не вам, крестная, тоже ее знать?

Багларка растерянно пожала плечами, а потом выпалила:

— Что ж, я думаю… думаю, что Магдалка была ваша тетя.

Дора широко раскрыла глаза: неожиданная новость ее ошарашила.

— Тетя?!

Багларка испуганно замолчала.

— Гм, ну да, старшая сестра Сурмены, — уточнила она потом неуверенно. — Только вы не могли ее знать. Она еще совсем молодой ущла туда, на словацкую сторону, до того, как родилась ваша мама, которая была младшей из них. Ушла к жениху, которого потом будто бы и угробила, но трудно сказать, правда ли это. Вышла замуж в Поточную за Магдала, потому ее и прозвали Магдалкой… и стала там ведуньей.

— А вы ее помните, тетенька? — спросила озадаченная Дора.

Багларка поколебалась, но затем подтвердила:

— Да, помню.

— Какая она была?

Старая женщина отвернулась.

— О мертвых или хорошо, или ничего, — ответила она в конце концов, и было похоже, что больше она ничего не скажет. Но Дора, недовольно откашлявшись, не отставала:

— Ирма говорила, что она была ведьмой. Это правда?

— Неужто Ирма так говорила? В самом деле? — Багларка удивленно покачала головой и раздраженно продолжила: — Ну да, про Йосифчену ходили нехорошие слухи. Жалко, что Сурмена сама тебе об этом не рассказала. Думаю, ей стоило это сделать.

Багларка явно почувствовала, что, раз уж Дора напала на след, то и не даст ей так запросто увильнуть.

— Поговаривали, что в Йосифчене сидит злая сила, — пустилась она в объяснения. — Ее даже и называли не ведуньей, а ведьмой. Правда, так люди бранили и других, если им не понравилось, как те наведовали. Но со старой Магдалкой было иначе. Говорили, будто она умеет наслать на человека одержимость злым духом, умеет навести сглаз, а если кого невзлюбит — то и накликать болезнь. Верно ли это было — не знаю. Помню только то, что пережили мы с Сурменой. Дело было после войны, может, в начале пятидесятых, когда я привела к ней какую-то чужую женщину, которую встретила внизу у кладбища. Она брела вдоль дороги, пошатываясь, то вперед пройдет, то назад вернется, так что я подумала: должно, ищет дорогу к кому-то из наших ведуний. И я готова была проводить ее к Ирме, к Годулихе или к Сурмене, смотря кого она назовет. И знаешь, что эта женщина рассказала? Что она из Земьянского Подградья и что Маг-далка ее испортила. И так странно она выглядела, растрепанная была, белая как мел, в общем, сама не своя… Схватила я ее под руку и недолго думая потащила в Бедовую. Решила, что если Магдалка на нее что-то навела, то помочь ей сумеет только Сурмена, которая училась тому же от их матери, Юстины Рухарки. И я не ошиблась. Стоило этой женщине сказать, что она не сошлась с Магдалкой в цене за какую-то ворожбу, как Сурмена сразу поняла, в чем дело. Быстро поставила воду для отвара, уложила женщину на кровать, под ноги ей подоткнула подушку, а мне велела снять с нее все, что может давить на тело. Я развязала ей платок, стащила с нее юбку, расшнуровала ботинки, чтобы она чувствовала себя свободнее, после чего Сурмена дала мне какую-то тряпку, которую я должна была накинуть бедолаге на лицо. Та, хотя была слаба как комар, вдруг заерзала и никак не хотела лежать спокойно, словно эта тряпка на лице ее жгла. Какое-то время я с ней боролась, в ужасе оглядываясь на Сурмену, которая все также стояла у разогретой печи над глиняным горшком, куда набросала, должно быть, с дюжину разных трав, и бормотала какие-то слова. Я их не понимала, но звучали они сурово и жутко. Тогда я еще не знала, что худшее только впереди! Ты бы видела, что началось, когда она заставила женщину пить приготовленный отвар, когда макала туда ее руки и разбрызгивала капли этой жидкости по ее телу! Сперва я думала, что она кричит потому, что отвар слишком горячий, а потом поняла, что и Сурмена опускает в горшок свои руки, но не издает ни звука. А та женщина орала так, будто на нее сыпали раскаленные угли. Орала и визжала, дергалась, как дикая кобылица, но при этом словно бы прилипла к соломенному тюфяку — не вскочила с него и не убежала, как можно было ждать. Все это было похоже на обряд изгнания беса, который священники в старые времена проделывали над ведьмами. Только сейчас это делала Сурмена в своем доме в Бедовой. Когда она закончила, эта женщина лежала без сил, вся в поту, а Сурмена пооткрывала настежь все окна и двери. С ума сошла, говорю я ей, она же простынет, а Сурмена — пускай, главное, чтобы это ушло. Что «это», я спросить не посмела. Та женщина осталась в Бедовой на ночь, я побежала домой, к своим, а к Сурмене зашла на другой день. Она была уже одна — и страшно мрачная. В чем дело, говорю, она что, мало тебе заплатила? Сурмена только рукой махнула: это не важно, плохо то, что она не захотела еще подождать. Чего подождать? — спрашиваю. А она — ну, пока злой дух не попытается в нее вернуться! Злой дух? — удивилась я.

Да, ответила Сурмена, она была одержимая, а злой дух всегда борется за тело и всегда старается вернуться. Но эта дурная баба сказала, что отлично себя чувствует, что она уже выздоровела, спасибо, мол, — и бодро зашагала вниз по дороге, не слушая, что я ей говорю. Через неделю придет опять, можешь не сомневаться!.. Вот только она не пришла. Возвращаясь от Сурмены, я заглянула в корчму, там как раз были какие-то мужики из Тренчина и рассказывали, что внизу возле тракта нашли в речке женщину: они бы и не поняли, что это женщина, если бы не платок, повязанный под остатком головы, и не юбки, обмотанные вокруг тела. Вид-де у нее был такой растерзанный, как будто на нее налетел вихрь и проволок ее по камням в реке под откосом. Ясно, что это была та самая женщина. Я побежала назад в Бедовую к Сурмене, но та сказала лишь, что Йосифчена всегда была сильнее ее и что с ее бесами шутки плохи. И хотя я ровным счетом ничего не поняла из этих слов, они совпали с тем, что о старой Магдалке и так говорили: что от нее лучше держаться подальше. Она всю жизнь дурно себя вела, а в конце концов так и вовсе с немцами стакнулась, стерва! Но об этом я ничего не знаю, — закончила, как и прежде уклончиво, Багларка.

Дора ушла от нее ошарашенная. Поразительно, что Копаницы могли от нее еще что-то таить. Ведь она знает здесь каждый камень, каждое дерево, каждую тропинку между склонами! А оказывается, они скрывали от нее нечто ей самой очень близкое, связанное с ее собственной тетей!

Приятным летним вечером они с Якубеком медленно, шаг за шагом, поднимались к себе в Бедовую, и Дора не могла отделаться от чувства, что их обманывали. Почему им никто не рассказывал о Магдалке? Почему все те, кто мог ее помнить, молчали, и почему она, Дора, не нашла ничего о ней в том ворохе разных документов, что прошли через ее руки в архивах? Теперь ей казалось подозрительно странным, что за столько лет ее собственных исследований ей не встретилось совсем ничего о Магдалке. Как так могло случиться, что она проскользнула у нее между пальцами? Конечно, изучала Дора главным образом дела минувших веков, но при этом ей всякий раз попадалось что-то о каждой из ведуний, живших в Копаницах и прежде, и потом. От самых первых — до их младших преемниц, от самых знаменитых — до менее известных. Обо всех, кроме Магдалки, ее снохи и Фуксены, всей этой окутанной тайной семейки.

И тут до нее дошло! Ведь они жили хотя и в Грозенкове, но за рекой! В местечке, которое называется Поточная и находится на кадастровом учете в словацком Дриетоме. Понятно, почему она не наткнулась на них в чешских архивах и метрических книгах: если о них и сохранились какие-то записи, то, конечно, искать их следует в Словакии.

МАГДАЛЕНА МЛКВА

К подбору источников для своей дипломной работы Дора отнеслась очень добросовестно. Она не пропустила ни единого чешского архивного фонда, касающегося колдовства и магии, чтобы отыскать все то, что было хоть как-то связано с историей житковских ведуний. Кроме прочего, попал ей в руки и том следственных дел бойковицкого района, куда заносились уголовные преступления, совершенные в Житковой. Дору удивило, сколько доносов на ведуний она там нашла. Писавшие ставили им в вину безуспешное лечение, неправильное предсказание будущего (заявитель в расчете на выигрыш проиграл в лотерею дом и скотину) и даже сознательное введение в заблуждение — когда пророчество не сбылось и девушке не достался обещанный суженый. Или, например, она наткнулась на протоколы разбирательства потасовки клиентов в доме одной из ведуний и драки между самими прорицательницами.

Дора улыбалась: сплошь людская глупость и неудавшиеся происки! Странно, как это ей не пришло в голову, что тома подобных историй наверняка найдутся и в Словакии, откуда к ведуньям ходило не меньше посетителей, чем с чешской стороны.

Следующие дни, когда у стола в ее кабинете вовсю работал вентилятор, чтобы хоть немного всколыхнуть неподвижный душный воздух, она посвятила поискам источников. И прежде чем закончилась неделя, она получила ответы из архивов в Тренчине и Братиславе. Не густо, но все же кое-что.

Через несколько дней Дора уже сидела в оборудованной кондиционером читальне трен-чинского архива, и перед ней громоздился весь фонд местечка Дриетома, включая хроники и документацию местного жандармского участка, а также районного отделения жандармерии в Тренчине, то есть груды и груды томов с отчетами о делах, относившихся к кадастровой территории населенного пункта, соседствующего через границу с Грозенковом. Листала она их целый день — и не напрасно. С жалобами на ведуний время сгг времени обращались и словацкие граждане, почувствовавшие себя ущемленными. Безуспешное лечение, иск за клевету от человека, на которого указали как на вора, иск за продажу неэффективных средств для красоты и всякое такое… И вот, когда Дора добралась до тома протоколов конца двадцатых годов, она наконец-то напала на то, что искала. На след Магдалки.

Йозефина Магдалова: 1927/234-СкС/26.8. «Покушение на убийство» — значилось в графе «Вид преступления». Дора дрожащей рукой заполнила заявку на получение этого дела.

Спустя пару недель ей прислали из архива тренчинского отделения жандармерии копию списанных (как нераскрытое дело) документов 1927 года.

Жандармский участок в Скалице

№ 234-СкС/26.8.1927

Заявление Магдалены Млквы на ЙозеФину

Магдалову и Альжбету Балекову об убийстве

ее мужа, Изидора Млквы, умершего 7. 8.1927 г.

Протокол допроса свидетеля

Я, Магдалена Млква, урожд. Кавкова, 3. 7.1905 г. р., проживающая в Скалице, сообщаю, что пять лет назад, когда я еще не была замужем, я познакомилась со своим будущим мужем Изидором Млквой, с которым вступила в половую связь. Поскольку я была совсем молодая, я очень стыдилась того, что уже переспала, и никому об этом не говорила. По совету моей крестной Альжбеты Бале-ковой я обратилась к ведьме Магдаловой, которая живет в Копаницах, потому что Балекова мне сказала, что только она может помочь мне избавиться от нежеланного ребенка. К Магдаловой я пошла в начале апреля, на четвертом месяце беременности. Дома я объяснила, что мы идем с крестной в гости к ее знакомым, против чего наши не возражали. Вместе с Балековой мы в пятницу отправились к Магдаловой. Так как Балекова заранее ее предупредила, Магдалова уже знала, в чем дело, и сразу начала колдовать. В доме, откуда она выгнала своего мужа, уже стояло приготовленное корыто, куда мы налили горячей воды. Меня погрузили в нее по шею и велели пить какой-то отвар. Помню только, что он имел привкус табака и мускатного ореха, но в нем было много трав, я видела, как Магдалова их варит. Через час-другой, пока я не переставала пить этот отвар, а они продолжали поливать меня горячей водой, плод из меня вышел. После этого я могла встать и вытереться, но для верности мы у Магдаловой остались еще и в субботу, потому что я чувствовала себя слабой, а в воскресенье утром, когда я уже оклемалась, мы ушли. За услугу я заплатила Магдаловой 110 крон и обещала еще прислать пять локтей белого полотна, что и сделала, как только вернулась домой. Это случилось в 1922 году, за год до того, как я вышла замуж за вышеупомянутого Изидора Млкву. Через год после свадьбы у нас родился мальчик Юстин, здоровый и нормально развивавшийся. Но из-за того, что мне вскоре после родов пришлось тяжело работать, у меня произошло опущение матки и я начала страдать от сильных болей, в том числе при сношении с мужем. Тогда я стала избегать его, что мужу очень не нравилось. Между нами начались ссоры, потом он стал пить, а позже и бить меня, и в конце концов нашел себе другую женщину. Со своим горем я снова пошла к крестной Балековой, а она опять посоветовала мне наведаться к ведьме Магдаловой. Мужу я сказала, что еду с Балековой к ее родне в Брно, и мы отправились к Магдаловой. Та сказала, чтобы я больше не боялась, потому что она поможет мне избавиться от мужа. Я сначала испугалась, но Балекова и Магдалова заверили меня, что никто ничего не узнает, что все будет выглядеть так, как если бы мой муж умер своей смертью. Балекова мне также напомнила, что два года тому назад ее покойный муж умер от удара, и никому в голову не пришло, что его смерть наступила раньше, чем было угодно Господу Богу. При этих словах они с Магдаловой рассмеялись, и я поняла, что по этой части у Балековой с Магдаловой уже имеется опыт.

Колдовство Магдаловой происходило следующим образом. На плите у нее стояла какая-то смесь из глины, воска и чего-то еще, куда она высыпала обрезки волос и ногтей моего мужа, которые я принесла с собой по совету Балековой. В эту смесь она еще что-то добавляла и что-то при этом бормотала, но слов мы с Балековой не разбирали, потому что сидели в углу за столом, и я шила из кусочка нижнего белья моего мужа рубашонку. Из того, что сварила Магдалова, я вылепила фигурку, которая выглядела как человек, и надела на нее ту рубашонку, что сшила своими руками. Потом мы стали ждать полуночи. Магдалова весь вечер окуривала чем-то дом, при этом все мы пили самогон, поэтому ближе к полуночи почувствовали усталость и какую-то вялость. Не знаю, подействовал ли так самогон или дым от трав. В полночь Магдалова придвинула ко мне фигурку и велела втыкать в нее иглы и булавки, царапать и колоть в том месте, где у человека находится сердце. Так как я от страха не решалась, Магдалова сама взяла фигурку и принялась проделывать это вместо меня, причем произносила какие-то заклинания. Слов я не помню, знаю только, что там говорилось об испускании души. После этого мы жгли конечности этой фигурки на свечке, окунали ее в воду, снова жгли, а в конце пошли в лес и бросили ее в муравейник. Потом мы легли спать.

Утром Магдалова дала мне с собой воду из того, что осталось в горшке после того, как там варилась смесь для фигурки, и велела девять дней кряду добавлять ее по каплям мужу в пищу. Еще она велела мне дать ей 180 крон, за которые она закажет девять поминальных служб за моего мужа в те дни, когда я буду подливать ему в пищу капли воды из горшка. Эти деньги я ей дала, а сверх того еще и пять локтей полотна, которые она от меня потребовала. После этого мы отправились назад, домой, и там я девять дней подряд делала так, как велела Магдалова. Через месяц после этого мой муж умер от инфаркта, хотя ему было всего тридцать четыре года. Тогда я настолько испугалась, что каждый день ходила к Балековой, плакала и говорила, что так не годится и что я должна обо всем заявить, во всем признаться, чтобы Магдалову остановила полиция, если этого не сделает Господь Бог, потому что ее чары очень опасные. Балекова убеждала меня, чтобы я никуда не ходила и никому ничего не говорила, даже на исповеди, так как этим только наврежу ей, самой себе и Юстину — и все равно ничего не добьюсь. Но я не могла этого выдержать и решила заявить в полицию. Когда я сказала об этом Балековой, она ответила, что, если я это сделаю, она пойдет к Магдаловой и следующей, кого хватит удар, буду я. Это окончательно привело меня в ужас, и я сперва не знала, что делать, а потом мне сказали, что Балекова опять уехала к родне в Брно, но мне-то было отлично известно, что никакой родни у нее в Брно нет, и я поняла, что она отправилась к этой ведьме в Копаницы. Поэтому 26 августа я явилась в участок и сообщаю, как все было. При этом я признаюсь в соучастии в убийстве своего мужа и хочу честно отбыть наказание за это. Прошу лишь, чтобы моего сына Юстина отдали на попечение моих родителей Йозефа Кавки и Анны Кавковой в Скалице.

Подпись: Магдалена Млква

Запрос Жандармского участка в Скалице № 234-СкС/29.8.1927 В Жандармский участок в Дриетоме

В приложении направляем вам копию заявления на Йозефину Магдалову, проживающую по адресу Дриетома-Поточная. Проверьте и о результатах проверки незамедлительно сообщите.

Подпись: старший вахмистр Крейза, начальник участка

Рапорт Жандармского участка в Дриетоме № 234-СкС/12.9.1927 В Жандармский участок в Скалице 10.9.1927 г. нами была допрошена Йозефина Магдалова, урожд. Сурменова, по делу № 234-СкС/29.8.1927. Магдалова отрицала, что она знакома с упомянутой Магдаленой Млквой и что та ее когда-либо посещала. В указанные в заявлении Млквы дни, по словам Магдаловой, она была в поле, где работала со своей семьей, что подтвердили ее муж Ян Магдал и ее свекровь, проживающая с вышеназванной в одном доме. В связи с этим подтверждаем, что Магдалы обрабатывают около 1,5 га земли силами троих вышеназыванных взрослых членов семьи.

Далее сообщаем, что Йозефина Магдалова по месту жительства считается лицом, занимающимся своего рода магией, причем ее опасаются и называют ведьмой. В связи с этим известно, что ее часто посещают как местные, так и чужие люди. Сама она утверждает, что помогает им.

В отношении Магдаловой и ранее несколько раз велось расследование по подозрению в совершении преступлений, связанных с этой ее деятельностью. Конкретно в 1919 году она подозревалась в том, что вселила злого духа в женщину, которая покончила жизнь самоубийством, в 1922 году — в причинении вреда здоровью, повлекшем за собой смерть мужчины из Горной Сучи, на чью лошадь она якобы навела сглаз, так что та понесла, в результате чего он сломал себе шею, в 1925 году — в распространении заразной болезни, в 1926 — в поджоге. Однако ни одно из вменяемых ей преступлений не было доказано.

Подпись: старший вахмистр Лукшо, начальник участка

Жандармский участок в Скалице

№ 234-СкС/23.9.1927

Предложение о закрытии дела

26.8.1927 г. в Жандармский участок в Скалице явилась Магдалена Млква, урожд. Кавкова, признавшаяся в убийстве своего мужа Изидора Млквы, который умер от остановки сердца 7.8.1927 г. Млква заявила, что была соучастницей этого убийства вместе с Альжбетой Балековой из Скалицы и Йозефиной Магдаловой из Дриетомы-Поточной. Последняя из двух названных, со слов заявительницы, спланировала убийство и приготовила отвар, который потом Млква добавляла покойному мужу в пищу.

Расследование старшего вахмистра Лукшо из Жандармского участка в Дриетоме не подтвердило, что Магдалова была знакома с Млквой и Балековой и встречалась с ними.

Расследование старшего вахмистра Крейзы из Жандармского участка в Скалице не подтвердило, что Балекова знала либо даже посещала Маг-далову. Упомянутая Балекова, однако, сообщила, что Млква не раз приходила к ней жаловаться на совместную жизнь с мужем Изидором Млквой, из-за которого она очень страдала и часто говорила, что когда-нибудь сойдет из-за него с ума. Балекова заявила, что Млква казалась ей психически неуравновешенной, что еще более усугубилось после того, как ее муж Изидор Млква завел знакомство на стороне. С кем именно, Балекова не знает. Далее Балекова сообщила, что в последние годы несколько раз навещала свою родню в Брно, а именно Розалию Пишову, проживающую в Брно-Колиште, у которой она однажды переночевала вместе с Млквой.

В ходе расследования вахмистра Бенды из Земского полицейского участка в Брно было установлено, что вышеназванная Пишова является племянницей Балековой, которая действительно посещала ее в указанные Млквой дни и действительно у нее переночевала.

Врачебное заключение, выданное д-ром медицины Стейногом из медицинского учреждения в Скалице, подтвердило, что Изидор Млква умер от остановки сердца, что рано или поздно должно было случиться, так как при вскрытии выяснилось, что он страдал неплотным прилеганием сердечного клапана.

Таким образом, факты, изложенные в заявлении Магдалены Млквы, доказать не удалось. Ввиду того, что Млква в период расследования умерла, что произошло 21.9.1927 при транспортной аварии, нельзя было ознакомить ее с результатами расследования.

Дело № 234-СкС/29.8.1927 предлагаем закрыть.

Подпись: старший вахмистр Крейза, начальник участка

Дора захлопнула папку с закрытым делом и какое-то время смотрела на нее, не шевелясь.

Случайность?

Была ли смерть Изидора и Магдалены лишь следствием стечения обстоятельств? Произошло ли бы то же самое, если бы Млква не ездила к Магдалке? Вахмистр Крейза явно был уверен, что да. Его мир покоился на строго рациональных принципах, и управляли им неоспоримые физические законы. Никаким чарам в нем места не находилось. Не иным был и мир Доры. Мир Доры-ученой имел такие же четкие очертания, что и мир вахмистра Крейзы. Но мир копаницкой Доры был другим! За каменной стеной порядка и зримых, осязаемых вещей она чувствовала что-то еще. Что-то, находящееся за гранью этого точно измеримого мира. Из-за чего ей не верилось, будто совпадение стольких странных событий могло быть случайным. Сомнительно, крайне сомнительно!

Уходя из архива, Дора была убеждена, что в слухах о дремавшем в Магдалке зле что-то было. Мало того: она не могла отделаться от ощущения, что это зло касается и ее.

ЧАСТЬ III

СИНЯЯ ПАПКА

С тех пор как в пардубицком архиве Дора попросила скопировать для нее содержимое синей папки — тощей части тома с делом Сурмены, вложенной в самый конец этого тома, — прошел почти год. И уже почти год она знала: то, чему она верила больше двадцати лет, было неправдой.

К документам из синей папки она в течение этого года возвращалась не раз и не два. Внимательно в них вчитывалась и искала доступную в Чехии литературу, которая хоть немного объяснила бы ей контекст. Как ни странно, источников оказалось немного. Только отрывочные сообщения, из которых не складывалась полная картина.

Чуть больше она нашла в Интернете. Сведения о публикациях в немецких научных периодических изданиях, таких, как Historische Zeitschrift или Zeitschrift fur historische Forschung[21], номера которых она смогла заказать и полистать затем в читальном зале Немецкой национальной библиотеки в Лейпциге, пару бульварных статей, ссылающихся на архив процессов над ведьмами в польской Познани, краткую информацию на сайте этого же архива на польском языке — вот и все. В познаньском Государственном архиве было собрано довольно много материалов, но спустя несколько дней, в течение которых Дора изучала каталоги его фондов, она поняла, что ответа на интересующие ее вопросы она не находит. Прекратив бесплодные поиски, она решила просто написать на контактный адрес archiwum@poznan.ap.gov.pl, указанный на сайте, и стала ждать.

Только сейчас, после многих месяцев вялотекущей переписки, она по достоинству оценила оперативность чешских архивов и внимательность их сотрудников. Вспоминая пана Бергмана из архива в Угерском Градиште, до ночи помогавшего ей разбираться в грудах томов с протоколами, которые он привез в восьми доверху нагруженных тележках, или пани Боровую из Валашского музея, которая несколько раз посылала ей фотографии документов конца восемнадцатого века о процессе над ведуньей родом из Житковой, Дора осознала высочайший уровень чешских архивов. Или, может, в ее случае сказался человеческий фактор, который был приведен в действие ее интересом к житковским ведуньям? Так, например, было, когда она позвонила в один из региональных музеев. У нее тогда возникло чувство, будто она произнесла слова заклинания.

— Ну, как правило, мы этого не делаем, но если вы говорите, что исследуете эту тему, я посмотрю… Понимаете, мне о них рассказывала бабушка, когда я была маленькая, и их способности казались мне потрясающими! А вы дадите нам знать, когда закончите вашу работу? — рассыпалась в любезностях архивная работница на другом конце провода.

А вот ответа из познаньского архива Дора ждала ровно столько, сколько было написано на сайте: месяц. Только через четыре недели неопределенности, когда Дора уже задавалась вопросом, не написала ли она по адресу, который давно не действует, пришел первый ответ, и переписка началась. Теперь распечатки писем лежали у нее на коленях, как и все копии содержимого синей папки из дела Сурмены. Она сидела в ночном автобусе, в котором ей предстояло девять часов трястись по дорогам, ведущим из Брно на север, в Познань, и в очередной раз просматривала документы из папки.

Дряхлый драндулет, отличавшийся от внутренних чешских автобусов только тем, что здесь можно было опустить сиденье, еле полз по неширокому шоссе, минуя Свитавы и Лито-мышль, а в горах поднимался вверх по совсем уж запущенному серпантину, время от времени подпрыгивая так, что у Доры откидывалась голова и глаза съезжали с дрожащих строк.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Заверенный перевод сопроводительного письма, найденного в отделении гестапо в Злине, картотека D.

Оригинал в деле «ВЕДУНЬИ».

Мой рейхсфюрер!

С депешей направляю имеющиеся результаты исследований, проведенных на местности в моравско-словацком пограничье, которые всецело подтверждают первоначальную посылку о существовании здесь как анклава автохтонного германского населения, так и мистических практик местных уроженок, которые, по-видимому, действительно являются воплощением реликтов древнегерманского природного знания. Ритуалы, которые они совершают, представляются (хотя сами женщины не отдают себе в этом отчета) лишь слегка трансформированным и модернизированным продолжением ариогерманских обычаев и магических обрядов, как нам их позволяют реконструировать тевтонские саги «Эдды» и как их охарактеризовал в своих работах о вотани-стическом жречестве Гвидо фон Лист. Ряд ритуалов, какие во время своих магических обрядов практикуют так называемые ведуньи, совпадает с теми, которые описал фон Лист в своем новаторском труде Die Rita der Ario-Germanen[22], что далее развивали Ланц фон Либенфельс и другие ариософы.

Мой рейхсфюрер! Перед нами исключительное, вследствие неблагоприятных природных и социальных условий прекрасно сохранившееся и вполне жизнеспособное свидетельство праисторической эпохи. Эти женщины, возможно, являют собой девальвированное наследие арманизма: само место их обитания обнаруживает все признаки священного места Хальгадом, и, кроме того, в здешнем наречии прослеживаются некоторые немецкие черты. Если наше предположение верно, то мы стоим на пороге головокружительного и переломного открытия, которое продемонстрирует правильность нашего курса, докажет силу тевтонской стихии, не сломленной в течение веков подрывным юдохристианским элементом, подтвердит автохтонность нашей расы на самых широких просторах Европы и прольет свет на целый ряд неизвестных страниц истории ее исконного арио-германского населения!

Все доказательства анатомического соответствия живущих здесь лиц, включая результаты краниологического освидетельствования, Вы найдете в документации, которую составил штурмбанфюрер СС Ф. Ф. Норфолк. Он продолжает вести наблюдения на местности для более тщательного изучения обследуемых Hexenwesen[23]. Начатая им работа позволит в перспективе дать определение и познакомиться со структурой практик, к которым эти существа прибегают в ходе своей провидческой и врачевательской деятельности. Моя работа, которая также находится в стадии написания, будет содержать документацию, составленную на основе архивных разысканий в источниках о процессах над ведьмами (включая статистику) на территории Протектората Богемия и Моравия. В других частях Рейха аналогичные исследования проводят остальные члены подразделения особого назначения по сбору данных о ведьмах. С их результатами я ознакомлю Вас в предварительном отчете, который мы рассчитываем подготовить к концу этого года.

Ввиду серьезности открытия нами Hexenwesen и его значимости для Рейха рекомендую и в дальнейшем сохранить исследовательскую группу в составе как минимум двух человек на участке Альт Грозенкау с целью подробного изучения наблюдаемых субъектов (Hexenwese Фуксена и женщины из рода Магдалов, Сурмена, Краснячка по прозвищу Полька и Стру-гарка по прозвищу Волосатая). О текущих результатах работы этой группы я могу лично отчитаться в следующем месяце, когда буду в штаб-квартире «Аненербе» в Берлине.

Вечная слава Рейху! Хайль!

Оберштурмбанфюрер СС д-р Рудольф Левин

Местный отдел СД Злин, Протекторат Богемия и Моравия

Альт Грозенкау, 11 июля 1942

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Оригинал в деле «ВЕДУНЬИ».

Составили: доц. д-р Венцеслав Розмазал, кандидат наук; проф. Рудольф Вейроста, кандидат наук Отдел этнографии и Отдел истории Моравского краевого музея, Брно, 12 ноября 1949 г.

Заключение

На основании письма члена СС д-ра Рудольфа Левина, переданного мне 17 июня 1948 г. товарищем MHU с переводом на чешский язык для оценки, я вместе с Рудольфом Вей-ростой, кандидатом наук, из Отдела истории Моравского краевого музея составил следующее заключение об исследовательской программе вышеназванного представителя нацистской науки.

Из письма следует, что коллектив д-ра Левина занимался изучением отдельных женщин из региона Моравских Копаниц, известных в качестве так наз. ведуний.

Эта программа у современного исследователя вызывает удивление, главным образом тем, какое значение придавали Левин и его начальство проблематике, которая для нашей этнографии является совершенно периферийной. Настолько периферийной, что до сих пор ее подробно не разрабатывал ни один из наших академических ученых.

Данный факт можно трактовать двояко. Либо истинная сущность этих исследований осталась от нас скрытой, либо враги мира во всем мире находились во время войны в таком отчаянном положении, что сформировали коллектив из нескольких псевдоученых, которые должны были путем изучения суеверных шарлатанок из региона Белых Карпат обосновать претензии Третьего рейха на все европейское пространство (этот вывод мы делаем на основании настойчиво повторяющихся в письме ссылок на автохтонную теорию). Последнее предположение мы выдвинули на основании интерпретации письма д-ра Левина и в следующих разделах попытаемся обозначить контуры его исследования.

Область исследования:

МОРАВСКИЕ КОПАНИЦЫ

Историко-антропологический экскурс

К области Моравских Копаниц в моравско-словацком пограничье относится несколько деревень, разбросанных по склонам Белых Карпат. Это область с богатыми и тщательно оберегаемыми фольклорными традициями, которые там в полной мере сохранили архаический характер прежде всего потому, что данная местность практически отрезана от окружающего мира. Люди здесь и в наши дни живут на грани бедности, поскольку эта область не имеет никаких природных и экономических ресурсов. Население в массе своей необразованное (согласно последней довоенной статистике 1930 г. уровень неграмотности в тогдашней Чехословацкой Республике составлял около 13,2 %, тогда как в Копаницах он достигал 52 %), и жизненный уклад местных жителей формируют католическая церковь, которая здесь очень сильна, и традиционные народные обычаи, которые определяют течение года. В связи с ними исключительно важную роль в регионе играют исследуемые ведуньи как носительницы специфических обрядов, совершаемых ими в соответствующих случаях.

Предмет исследования: ВЕДУНЬИ

Речь идет о субъектах, наделенных, как верят все в этом крае, сверхъестественными способностями, которые дают им силу лечить всевозможные болезни людей и животных, видеть прошлое и будущее и узнавать то, что скрыто от обычных людей. В нашей этнографии ведуньи известны благодаря сведениям о них в публикациях А. Вацлавика, Ф. Бартоша, Ф. Дубравского, Л. Нидерле и других. Из неакадемических источников к этому можно добавить цикл рассказов о жизни в Копаницах священника из Старого Грозенкова Й. Гофера, упоминание о ведуньях в одном из романов А. Ирасека или в книге о Габре и Малинке популярной писательницы Амалии Кутиновой.

Мнимые способности этих женщин (с точки зрения научного материализма являющиеся не чем иным, как шарлатанством, которое пользуется успехом только в силу отсталости местных жителей) и привлекли внимание исследователей Левина и Норфолка.

Насколько можно понять из письма Левина, он считает, что исследуемые субъекты являются представительницами исконного, автохтонного населения данной территории, которое, как предполагали представители нацистской историографии, сохранялось в небольших анклавах прежде всего в труднодоступных горных областях в течение всего времени продвижения сюда славян, которые в V–VI веках вытеснили первоначальное германское население. Согласно этой «автохтонной теории», обитающие в горах морава-не могли быть потомками германского племени маркоманов, засвидетельствованного на территории Южной и Восточной Моравии в период до начала I века нашей эры. С учетом известной склонности немцев к героизации своей мифологии и к нездоровому, а то и извращенному выпячиванию ее оккультной и эзотерической составляющей полагаю, что исследовательская группа могла связывать с изучением этих ведуний намного большие ожидания, нежели только подтверждение «автохтонной теории». Восторги Левина и подчеркивание им значимости этого открытия выглядят так, как будто бы в его глазах это были норны, а не простые деревенские женщины, пускай даже с предполагаемыми сверхъестественными способностями и германскими корнями.

Здесь необходимо обратить внимание на то, что коллектив экспертов усматривает противоречие между постановкой задач (предполагаемой, так как задачи в данном письме не сформулированы) и выводами, к каким исследовательская группа, по всей видимости, пришла.

Общеизвестно, что общественное устройство немецких агрессоров всегда, и во времена древнегерманской мифологии, опиралось на отчетливо патриархальную модель. Хотя из германской мифологии (которую Левин, ссылаясь на представителей ариософизма, несколько раз настойчиво акцентирует) мы знаем ряд богинь, игравших существенную роль в системе германских верований, а из европейской антропологической литературы — имена жриц, занимавших важное место в германском родовом строе, нас тем не менее поражает тот факт, что нацистское руководство приветствовало исследования, которые показывали германскую женщину в таком контексте, какой наблюдается в Моравских Копаницах. Здешние общественные отношения основываются на глубоком почтении к материнству и вообще к женскому началу. Об этом свидетельствует не только уважение местных жителей к обсуждаемым женским субъектам, но и к женщине как таковой. Мужчина здесь часто поселяется в доме жены, а обычное в деревнях порицание женщины, у которой рождается внебрачный ребенок, в этих краях попросту отсутствует. Ведущие представительницы сообщества занимают место на верхушке социальной пирамиды, так как их помощь необходима в целом ряде сложных ситуаций, сопровождающих жизнь человека. Они выполняют функции акушерок, целительниц, знакомых с действием самых разных трав, и — что совершенно естественно — консультантов и арбитров в местных конфликтах, которые они умеют разрешать при помощи неких магических действий[24].

Если бы группа д-ра Левина опубликовала такие итоги исследования, подчеркивающие роль женского начала, можно было бы заключить, что речь идет о законсервированном состоянии иерархии, характерной для древнегерманского общества, что, по нашему мнению, способствовало бы лишь расшатыванию патриархального принципа, который был базовым для Третьего рейха. Это очевидное противоречие мы ввиду недостаточности данных в полученном материале не можем удовлетворительно объяснить и вынуждены констатировать, что истинный масштаб исследовательских задач группы Левина остается для нас неизвестным.

Доказательства германского происхождения исследуемых субъектов

В тексте письма несколько раз упоминается «автохтонная теория», которую могло бы подтвердить изучение копаницких ведуний. Убедительным аргументом в пользу этой теории стало бы доказательство арийского происхождения этих ведуний по результатам краниологических измерений.

Здесь мы хотим отметить, что невозможно представить себе проведение достаточно подробных краниологических измерений людьми в форме СС без ведома обследуемых субъектов. Это означает, что последние, если они подверглись такому измерению, как это вытекает из текста письма, должны были хотя бы в какой-то степени быть осведомлены о характере исследовательской программы нацистских ученых и вступить с ними в прямой личный контакт, а тем самым и сотрудничать с ними.

Таким образом, следует полагать, что те ведуньи, которые были измерены и признаны обладательницами достаточно длинного черепа (т. е. долихокранного, продолговатого и сужающегося к задней части, трактуемого в антропометрии как типично германский), и при этом имели русые волосы, светлую кожу, глаза голубые или светло-карие, что давало основания считать их удовлетворяющими всем признакам, стали либо добровольными, либо оплачиваемыми сотрудницами вражеской группы исследователей.

Далее д-р Левин упоминает о языковых особенностях региона. Данный вопрос требует отдельного рассмотрения специалиста по сравнительному языкознанию, но, опираясь на собственный опыт, полученный в области Моравских Копаниц, я могу утверждать, что местный говор, который здесь именуют «копаницким», действительно в ряде случаев отклоняется от остальных так называемых моравско-словацких диалектов, относящихся к южноморавской подгруппе. Отклонения наблюдаются, в частности, в словарном составе, содержащем целый ряд немецких слов. Можно было бы привести примеры также из синтаксиса, где встречается, например, тип вопросительных предложений, образуемых по немецкой модели.

Заключение: Определение цели исследования и возможностей его практического применения

Исходной целью группы мы считаем подтверждение автохтонной теории сохранения германского населения в Моравии, что было одной из главных и наиболее известных задач исследований, поддерживаемых напрямую руководством Amt VII — Weltanschauliche Forschung und Auswertung[25], в чьем подчинении, как мы полагаем, могла находиться ранее неизвестная нам организация «Аненербе», представителем которой являлся д-р Левин. Это исследование было важно прежде всего в пропагандистском отношении и в итоге могло послужить целям отстаивания притязаний Третьего рейха на территорию Центральной Европы.

Подходящие условия группа Левина нашла в области Белых Карпат, где отобранные жительницы действительно обладали физиогномическими чертами, подтверждавшими автохтонную теорию, а сверх того — способностями, которые легли в основу гипотезы о сохранении ими наследия древнегерманских жриц. Последующая работа должна была, по словам д-ра Левина, «пролить свет на целый ряд неизвестных страниц истории исконного арио-германского населения Европы». Таким образом, свои дальнейшие исследования эта группа нацистов намеревалась проводить на стыке мифологии, истории и ариософии, занимаясь также архивными разысканиями по проблеме охоты на ведьм, как могли в прошлом называть этих женщин.

Конкретные контуры и направленность этих исследований мы, однако, не в состоянии охарактеризовать на основании короткого текста письма, представляющего собой лишь текущий отчет о ходе работы с отобранными женщинами. Для составления подробного отзыва по существу вопроса следовало бы ознакомиться с двумя работами, которые были отправлены с упомянутой депешей.

В заключение считаем необходимым добавить, что по горячим следам недавних военных событий мы можем живо себе представить, что сформулированная с таким размахом концепция, подкрепленная фактами, несомненно, имела бы для нацистской идеологии и ее главных вдохновителей (а им со всей очевидностью и адресовано это письмо) далеко идущий эффект, который мог бы быть использован в целях массированной пропаганды, оправдывающей проводимую политику не только на горизонтальной исторической оси (освобождение нынешних «фольксдойче» и их возвращение на родину), но и на оси вертикальной (вековая принадлежность данного региона к германскому рейху). Таким образом, перспективу пропагандистского использования автохтонной теории мы считаем основной причиной, по которой руководство Третьего рейха поддерживало исследования д-ра Левина и его группы.

Районное отделение Государственной безопасности, Угерске Градиште, III отдел

На осн. приложенного заключения, сост. доц. д-ром В. Розмазалом, канд. наук, считаю необходимой проверку следующих лиц, которые стали предметом интереса вражеской исследовательской группы д-ра Р. Левина:

КРАСНЯКОВА Жофия по прозвищу Краснячка или Полька,

МАГДАЛОВА Йозефина по прозвищу Магдал-ка-старшая,

МАГДАЛОВА по прозвищу Магдапка-младшая,

СУРМЕНОВА Терезия по прозвищу Сурмена.

С учетом указанного в заключении добровольного сотрудничества с исслед. группой СС можно предполагать положительное отношение названных лиц к нацист, идеологии, не разоблаченное сразу после войны. Таким образом, вышеназванные лица представляют серьезную угрозу для нашей молодой нар. — дем. респ., так как не исключено, что они остались в составе агентурной сети иностр. разведки, которая может воспользоваться их широкой клиентурой.

При проверке вышеназванных лиц следует сосредоточиться на их деятельности и связях как в период нацист, оккупации, так в особенности после 1945 г. Вести расследование поручается местным органам безопасности (в данном случае рай-отд. ОБ Угерский Брод), однако без ведома проверяемых. Местному НК составить характеристики на данных лиц и в течение месяца после начала проверки направить их реф. Ill отдела под шифром «антигос. деят. группы ВЕДУНЬИ».

Исполнитель: реф. Шванц

17 сентября 1950 г.

HEXENARCHIV[26]

Дора думала, что интерьер познаньского архива будет зажат в средневековые клещи. Ожидала увидеть на стенах картины с изображениями истязаний в тюремных подвалах, рисунки из руководств для мастеров заплечных дел, а может быть, и выставку орудий пыток. В здание она входила с таким чувством, как будто ее самоё должны были вздернуть на дыбу.

Однако, как только автоматические двери с легким подрагиванием открылись, Дора очутилась в залитом светом коридоре несколько обветшалой постройки с налетом восьмидесятых годов, когда был учрежден архив, без какого-либо следа драматических свидетельств времен охоты на ведьм! На лифте она поднялась в читальный зал, который ничем не отличался от тех, что были в чешских архивах. Мужчина за стеклом на выдаче документов тоже являл собой классический тип архивариуса. Он жестом подозвал Дору, которая пока была единственной посетительницей, и придвинул к ней журнал регистрации. Она заполнила все графы, на которые работник архива показал ей пальцем.

После этого, вооружившись польско-чешским словарем, она медленно и отчетливо попросила опись фонда Kartoteka procesow о czary[27], касавшуюся Моравии. Архивариус кивнул, и вскоре перед ней лежали полная опись фонда и персональные дела, рассортированные по датам процессов и территориториаль-но ограниченные чешскими землями, включая Силезию. Дора неуверенно открыла первые страницы. Вводная часть описи была на польском языке, но чуть дальше она к своему огромному облегчению нашла тот же текст в переводе на немецкий. По-польски, несмотря на все сходства этого языка с чешским, ей было бы читать намного труднее. Глаза ее забегали по строчкам.

Подразделение особого назначения по сбору данных о ведьмах

Фонд подразделения особого назначения по сбору данных о ведьмах (Hexen-Sonderauftrag, Hex-SAT}, в который входят папки с конкретными сведениями об отдельных процессах над ведьмами в хронологическом диапазоне с IX по XVIII век, представляет собой результат работы специального подразделения СС Hexen-Sonderkommando. Это подразделение было составной частью VII Управления исследований и обобщений в области мировоззрения (Weltanschauliche Forschung und Aus-wertung) возглавляемого Гиммлером Главного управления имперской безопасности (Reichs-sicherheitshauptamtj и сосредоточивалось на исторических исследованиях. Разработанные VII управлением теоретические положения внедрялись в практику другими управлениями. Речь шла в первую очередь о мероприятиях, направленных на историческое обоснование превосходства германской расы, высшие представители которой на основании сложных генеалогических разысканий объявлялись потомками древнегерманских правителей, чьи корни восходили к германской мифологии. Евгеническая исключительность германской расы, далее, должна была подкрепляться обеспечением ее чистоты (так наз. расовая гигиена) и очищением от влияния элементов, враждебных сверхчеловеку. Эти элементы подразделялись на три категории (от генетических до идеологических), в соответствии с которыми распределены и материалы фонда Hex-SAT:

I. Враги расы

II. Враги нации

III. Политические и идеологические враги

а) Церковь

б) Масоны

в) Коммунисты

Дора пролистала документ вперед, дойдя до части III.а.

Документы о деятельности подразделения СС Hexen-Sonderkommando, связанной с теорией подавления нордической расы церковью, хранятся в фонде Hex-SAT под инвентарным номером Ш.а. в 4 017 коробках с учетными номерами Hex- 12-с/1.1935—Hex-12-с/312.1944. Коробки распределены по тематическим группам в соответствии с тематическими областями деятельности подразделения СС Неxen-Sonderkommando.

Оглавление описи части III. а.:

1) Материалы отдельных процессов над ведьмами

Эти материалы Генрих Гиммлер намеревался использовать в борьбе с церковью в качестве инструмента антиклерикальной пропаганды. В ходе готовившегося процесса церковь должна была быть демонстративно обвинена в заговоре против германских женщин, миллионы которых были якобы умерщвлены ею в результате многовековых процессов над ведьмами, а тем самым и против германской расы, распространению которой церковь пыталась помешать. Фонд содержит документы об отдельных процессах с подробными данными о жертвах, включая описания процессов, почерпнутые из 297 «подноготных книг» отдельных городов и призванные доказать, что церковь при помощи этих процессов преследовала прежде всего женщин, которые целенаправленно занимались культивированием древнегерманских знаний.

Дат. 850-1785 гг.

2) Материалы для исследования древнегерманских обрядов, процедура которых была воссоздана в результате изучения процессов над ведьмами по источникам, собранным в разделе III.а.1.

Статьи, обзоры, заметки членов исследовательской группы, фотоматериалы.

3) Материалы о практике пыток, применявшихся во время процессов над ведьмами, об орудиях и методах допросов с пристрастием

Описания, чертежи, обзоры, заметки для Генриха Гиммлера с рекомендациями по использованию некоторых методов в практике СС.

4) Актуальное состояние древнегерманского знания

Материалы к исследованиям, направленным на разыскание сохраняющихся реликтов древнегерманских религиозных практик. Область Белые Карпаты, Протекторат Богемия и Моравия, дат. 1940–1944 гг.

Дора пролистала несколько следующих страниц описи фонда. Пробежала глазами по строчкам, а подробнее остановилась только на описании истории и деятельности подразделения специального назначения СС.

SS-Hexen-Sonderkommando (или сокращенно также Hexenkommando) — подразделение, официально учрежденное в 1935 году в структуре Главного управления имперской безопасности, возглавляемого непосредственно Генрихом Гиммлером. Его штаб-квартира находилась в Берлине по адресу Вилъгельмштрассе 102, где начала собираться первая картотека.

Изучением процессов над ведьмами эпохи Сренедневековъя и раннего Нового времени, которое являлось задачей подразделения, руководил д-р Рудольф Левин. В его подчинении находился коллектив из 18 экспертов, в большинстве дипломированных историков. Каждый из них отвечал за какую-либо область в Германии, а позже и на оккупированных территориях. Результатом их исследований должна была стать точная статистика казней, совершенных в ходе охоты на ведьм, с изложением обстоятельств проводимых над ними процессов.

В целях исследования д-ром Левином было составлено подробное пошаговое руководство, включающее несколько типов формуляров, в которые вносилось описание процесса.

Каждый из формуляров (Hexen-Blatter формата А4) содержит 57 граф для заполнения с такими вопросами, как: имя и фамилия, возраст, вероисповедание, семейное и социальное положение жертвы; далее следуют графы, относящиеся к ходу процесса: имя и фамилия главного обвинителя (инквизитора), финансовые средства жертвы, доставшиеся суду, и т. д. Не все формуляры удавалось заполнить целиком, так как в ряде случаев о процессе многовековой давности невозможно было собрать необходимые сведения. К некоторым формулярам, напротив, приложены листы, касающиеся деталей процесса, в том числе, например, показания свидетелей или записи местных хронистов, которые освещали тот или иной процесс впоследствии.

Материал, собранный сотрудниками подразделения в ходе их разысканий в архивах отдельных городов на территории рейха и протектората (изучались прежде всего «подноготные книги», судебные протоколы и т. п.), который в настоящее время хранится в разделе III. а. 1., с годами разросся и достиг объема в 33 846 листов.

Эти 33 846 листов в течение девяти лет работы подразделения были разложены в 3 670 папок, из которых до наших дней сохранились 3 622. Они содержат данные о процессах, начиная с IX века и заканчивая 1944 годом, а территориально относятся прежде всего к германским землям, но и к другим странам и областям. Среди них Англия, Бельгия, Венгрия, Греция, Дания, Ирландия, Исландия, Испания, Литва, Нидерланды, Норвегия, Польша, Португалия, Россия, Румыния, Франция, Чехословакия, Швейцария, Швеция, Шотландия, Эстония, Югославия и даже Индия, Мексика, Трансильвания, Турция и США.

В дальнейшем исследования сотрудников подразделения сосредоточились в большей степени на проблематике, документы по которой собраны в разделах III.а.2–4, причем особую активность проявляли д-р Рудольф Левин, который намеревался получить ученую степень профессора на философском факультете Университета Людвига-Максимилиана в Мюнхене, и д-р Ф. Ф. Норфолк, в свое время успешный писатель родом из моравских Судет, опубликовавший немало беллетристических произведений и специальных работ в первую очередь по вопросам сохранения древнего культа ведуний (Hexenwesen).

Тем не менее деятельность подразделения оставалась не на высоте поставленных задач, причиной чего был, с одной стороны, часто недостаточный профессионализм исследователей, а с другой — недостижимый уровень, на который им следовало выйти. Существовала чудовищно преувеличенная оценка числа германских женщин, умерщвленных в процессе инициированной церковью многовековой охоты на ведьм, в 9 500 000 жертв: такое количество без аргументации, опирающейся на исследования, привел в своем сочинении Альфред Розенберг (а до него, хотя без конкретной цифры, Матильда Людендорф). Подкрепить эту оценку своими исследованиями члены подразделения так и не смогли. В ходе разысканий им удалось подтвердить только несколько десятков тысяч смертей, что руководство Главного управления имперской безопасности сочло свидетельством профессиональной непригодности. Ввиду этого в начале 1944 года по приказу Гиммлера деятельность исследовательской группы Hexenkommando была официально прекращена.

Справедливости ради стоит добавить, что искать материалы в раздираемой войной Европе было весьма затруднительно, и со стороны архивов, куда обращались члены группы, сотрудничество с ними, как это вытекает из переписки, было крайне вялым и неохотным. Материал, который удавалось получить группе д-ра Левина, собирался в результате долгих переговоров с архивариусами, антикварами, букинистами и т. д. Любопытно в данном отношении дело о нелегальной торговле архивными материалами, приобретение которых Левином финансировалось за счет средств Главного управления имперской безопасности. О фальсифицировании документов, взятых из государственных архивов, см. показания узника концлагеря Заксенхаузен Герберта Бланка в протоколах Нюрнбергского процесса, а также раздел бухгалтерских книг Hexenkommando, инв. №V.a-V.b.

Последние записи о деятельности исследовательской группы датируются январем-февралем 1944 года, однако некоторые ее члены продолжали переписываться и позднее. Их корреспонденция является частью картотеки инв. №УП и рассортирована по фамилиям отправителей в алфавитном порядке (VII.a.-VII.m.).

В конце войны весь обширный архив SS-Hexen-Sonderkommando был вывезен и спрятан, вероятно, кем-то из сотрудников подразделения. В 1946 году он был обнаружен в городе Слава Слёнска на территории современной Республики Польша и включен в Польский государственный архив в Познани. Копии документов находятся в Государственном архиве во Франкфунте-на-Майне.

До 1985 года осуществлялась профессиональная опись и нумерация листов фонда, и в 1987 году он под названием «Картотека процессов о колдовстве» стал доступен общественности.

Вернувшись к окну выдачи, Дора заказала часть III.а.4. целиком и персональные дела под номерами VII.a.-VII.m.

— Это всё? — спросил молодой человек в кругленьких очочках.

— Всё, — ответила Дора.

— Тройку пришлют быстро, а персональные дела попозже… Пока подберут, придется ждать. Часов до трех. Подождете?

— Подожду.

ДЕЛО «ВЕДУНЬЯ СУРМЕНОВА»

После короткой передышки, когда она позволила себе выпить кофе в пластиковом стаканчике из автомата, Дора, затаив дыхание, получила несколько невысоких картонных коробок, которые приготовил для нее архивариус. Не все коробки были заполнены, в некоторых только на самом дне шелестели какие-то бумаги, а другие были потяжелее. Дора даже замерла в напряженном ожидании. Через минуту-другую ей могли открыться тайны женщин, которых она еще недавно встречала в Копаницах. В частности, тайна Сурмены.

Бережно расставив коробки на столе, она рассмотрела ярлыки на них. «Ведунья Габрге-лова», «Ведунья Красникова», «Ведунья Магдалова», «Ведунья Стругарова». В конце концов она сняла крышку с коробки, снабженной ярлыком «Ведунья Сурменова».

На дне лежала тоненькая папка, стянутая по бокам ветхими бечевками. Дора с жадностью извлекла ее, развязала тесемки и раскрыла картонные корочки. На титульном листе значилось:

III.а.4 Актуальное состояние древнегерманского знания

Материалы к исследованиям, направленным на разыскание сохраняющихся реликтов древнегерманских религиозных практик. Область Белые Карпаты, Протекторат Богемия и Моравия, дат. 1940–1944 гг.

ТЕРЕЗИЯ СУРМЕНОВА

Под титульной страницей была стопка листов; сверху лежал заполненный корявым почерком бланк подробного формуляра. Дора пробежала его глазами. Горькую усмешку вызвала у нее немецкая педантичность, которая исключала возможность утаить даже малейшую деталь из жизни лица, находящегося под наблюдением. С делом, которое завела на Сур-мену чехословацкая госбезопасность, это не шло ни в какое сравнение. Там, где референту ГБ требовалась обширная переписка, прежде чем к нему попадали все данные о наблюдаемом, у немецких следователей были заранее напечатанные колонки. Они до ужаса походили на формуляры из дел на ведьм, допрашиваемых четыре века тому назад, какие Дора видела среди иллюстраций в описи фонда. Разве что местами они тематически видоизменялись.

Дора пролистала несколько страниц формуляра на Сурмену, проверяя сведения, которые собрал о ней, судя по записи в графе с фамилией ведущего дело исследователя, сам Ф. Ф. Норфолк.

Фамилия: СУРМЕНОВА

Имя: ТЕРЕЗИЯ

Дата рождения: 24.7.1910 г.

Семейное и социальное положение: не замужем, домохозяйка Место жительства: Шиткова 28 (Альт Грозенкау), пустошь Бедовая Специализация: целительница, врачевательница переломов, травница; предсказывание будущего, заклинание гроз Категория: А

Далее следовало описание субъекта с известными на момент записи сведениями о нем — все это Дора уже знала. О семье Сурмены, о ее сестрах, о том, что она не окончила трех классов, что была глубоко верующей и регулярно ходила в костел, о ее отношениях с Рухаром, который тогда был частым гостем в Бедовой, где она после смерти родителей осталась одна с младшей сестрой Иреной (матерью Доры и Якуба). Кончиком пальца Дора не без волнения провела по следующим строчкам: вдруг там отыщется еще что-то о семнадцатилетней в то время Ирене Сурменовой? Не отыскалось. Младшую сестру ведуньи Сурмены даже не включили в категорию А. Дора разочарованно отложила формуляр в сторону.

Следующим шел лист с надписью «Аненер-бе» в шапке. На сей раз это был формуляр для занесения результатов краниологических измерений. Пустой! Дора никак не ожидала, что вид незаполненного бланка принесет ей такое облегчение, но теперь она сделала глубокий выдох. Значит, Сурмена с ними не сотрудничала, Сурмена чиста! — повторяла она про себя.

С победным чувством Дора продолжала листать папку, пока не наткнулась на фотографии, наклеенные на плотный лист бумаги формата А4. Это были фото их дома в Бедовой, снятого со всех сторон. Его Дора мгновенно узнала — с тех пор он совершенно не изменился. За ними следовало несколько фотографий Сурмены в разных ситуациях. Вот она в толпе людей перед костелом, вот на кладбище у надгробия семьи Сурменов, а вот она перед домом, развешивает выстиранное белье. Какая же красивая она была в молодости, подумала Дора. Такой она ее совсем не знала. Дора поднесла карточку поближе к глазам и с удивлением заметила, что толщина Сурмены на снимке объясняется вовсе не плохим качеством фотографии, а беременностью. Значит, это фото было сделано в 1942 году, вспомнила Дора запись в деле Сурмены.

Причем ненамного раньше, чем был составлен Beobachtungsprotokoll[28] на гербовой бумаге с имперским орлом, который лежал в папке сразу же под фотографиями.

Протокол наблюдения от 27 июня 1942 г.

Новые сведения о деле

Ночью 23.6.1942 Сурменова, в нарушение комендантского часа и запрета выходить на улицу в ночные часы, устроила встречу с целью сбора трав. Около 23.30 к ее дому явилось семь женщин из разных домовладений, находящихся в кадастре Шиткова, с корзинами и мешками. Приблизительно в 24.10 они вместе с Терезией и Иреной Сурменовыми направились на склоны выше пустоши Бедовая. Осведомитель АН-12 сообщил, что на склоне женщины разделись и голыми собирали травы приблизительно до четырех часов утра. После этого они оделись, спустились к дому Сурменовой, где оставили содержимое корзин и мешков, и еще до рассвета вернулись в места своего проживания.

Дальнейшие полевые исследования позволяют утверждать, что такие действия в ночь св. Иоанна Предтечи в данной области вполне обычны, так как местные жители верят, будто травы, сорванные в период от полуночи до рассвета Иоаннова дня, обладают особой силой. Травы эти якобы становятся еще более действенными, если они собраны девятью молодыми девушками, по возможности обнаженными.

Такие же действия в эту ночь совершали: Габргелова Ирма со своей матерью Стругаровой Анной, Годуликова Катержина, Краснякова Жофия, Магдалова Йозефина, Магдалова Мария и их воспитанница Пагачова Мария по прозвищу Фуксена (см. персональные дела поименованных). Группа женщин вокруг Т. Сурменовой во время их ночного хождения не была замечена органами безопасности. В интересах исследования мы об их поступке не докладываем, поскольку очевидно, что они выходили не с целью осуществления антигосударственной деятельности, а для отправления исследуемых обрядов.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

Дора тихонько рассмеялась, после чего закрыла глаза и представила себе Сурмену с группой голых женщин, бегающих по залитым луной склонам так же, как несколько лет спустя бегала с ними и она, а чуть поодаль — кого-то из осведомителей СД, который в ту ночь нес дежурство в Бедовой. Если он был не местный, это зрелище его должно было смутить. Дора так и видела, как он, прячась за кустами, крадется вслед за женщинами, как наслаждается откровенными видами, благодарный и темной ночи, которая позволяет ему подползти поближе, и вместе с тем яркой луне, что театрально освещает обнаженные женские округлости. И как он, хватаясь за ширинку, с приглушенным жарким вздохом описывает всю эту одновременно целомудренную и беспутную сцену. В ту ночь он на свою тяжкую участь доносчика точно не жаловался.

Негромко поздоровавшись, в читальный зал вошел какой-то пожилой посетитель архива — и вернул Дору к действительности. Взглянув на часы, она осознала, что время неумолимо бежит вперед.

Она пролистала еще несколько довольно скучных протоколов, в которых нашла только очень короткие записи о наблюдениях за ведуньей. Информация о том, что у Сурмены родился мертвый ребенок и его без крещения похоронили в семейной могиле Сурменов. Что Рухар после какой-то ссоры перестал ходить в ее дом — и так далее. Ничего такого, что вызвало бы у Норфолка особый интерес, а потому было отражено лишь в нескольких скупых фразах.

Больше внимания он стал уделять Сурмене значительно позже, когда срок его пребывания в Житковой перевалил за середину. Дора задержалась на одном достаточно обширном протоколе, на котором в правом верхнем углу было карандашом приписано: АМУЛЕТ

Протокол наблюдения от 14 октября 1943 г.

Новые сведения о деле

29.9.1943 г. была задержана М. Лехова из Бойковиц по подозрению в незаконной торговле продовольственными карточками. Во время допроса в гестапо г. Злин расследующий ее дело офицер обнаружил у нее на шее амулет, с ее слов, от житковских ведуний. Далее было установлено, что это оберег, изготовленный Сурменовой. Амулет передан в подразделение особого назначения «Н» вместе со следующим протоколом показаний Леховой:

«Я пошла к ней, чтобы избавиться от страха, так как меня преследовали дурные мысли. Несколько ночей меня мучили кошмары, когда ко мне во сне возвращался мой муж, которого больше трех месяцев назад завалило в грозенковской каменоломне и он умер. Я не могла заснуть, хотя днем падала от усталости. Стоило мне зажмуриться, он тянул ко мне руки. Тогда я пошла к ней, к ведунье Сурмене, и попросила помочь. Она дала мне смесь трав для приема внутрь, а еще мешочек, куда положила какие-то травы, смоченные каплей моей крови, которую она выдавила из надреза на моем среднем пальце, и бумажку с какими-то каракулями. Все это она размешала пальцем на тряпице, завязала и велела девять дней и девять ночей принимать с питьем травы, а мешочек все это время носить на шее. С тех пор кошмары меня больше не мучат, но мешочек я для верности не снимаю».

Названный мешочек действительно представляет собой некий амулет, напоминающий филактерии, которые запрещались церковью как пережиток языческих практик, несовместимый с истинной христианской верой. На упомянутой же бумажке помещен рисунок, который, как я полагаю, по всей вероятности возводится к руне так наз. Старшего Футарка со значением «день». Рисунок приложен к аналитической записке.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

С этого времени Норфолк куда более внимательно присматривался к Сурмене.

И он был не одинок.

Последующие протоколы, кроме новых наблюдений частного характера касательно образа жизни Сурмены, содержали и кое-что еще. К ним были пришпилены страницы с доносами на нее, которые поступали в отдел СД в Злине. В одном из доносов Дора прочла:

Сообщаю, что Сурменова Терезия, живущая на пустоши Бедовая в местечке Шиткова, получает высокие доходы, с которых не платит налоги, от спиритической деятельности и незаконных предсказаний, чем она занимается с молодости по настоящее время, несмотря на то, что в Рейхе и Протекторате такая деятельность уголовно наказуема.

В другом значилось:

Сообщаю, что Сурменова Терезия, живущая на пустоши Бедовая в местечке Шиткова, в мае 1942 г. произвела неразрешенный забой телки.

А в третьем было обвинение посерьезнее:

Проверьте Сурменову из Бедовой — она говорит, что Германия войну никогда не выиграет и никакой Endsieg[29] не наступит, и тем самым подрывает моральный дух людей, которые ее слушают!

Протокол наблюдения от 6 декабря 1943 г.

Новые сведения о деле

В период с марта 1942 по ноябрь 1943 г. на Сурменову поступил целый ряд доносов (прилагаются). Такие доносы в течение нескольких месяцев регулярно приходят по адресу Местного отдела СД Злин, который всякий раз незамедлительно направляет копию нам, подразделению особого назначения «Н», в таможенный пункт пограничной стражи в Альт Грозенкау. Вышеназванные учреждения принимают во внимание наше распоряжение не проводить в отношении наблюдаемых субъектов никакого другого расследования помимо действий в рамках исследований нашего подразделения, если они не допустят какое-либо чрезвычайное и совершенно нетерпимое нарушение законов Протектората.

В случае остальных ведуний мы не предвидим никаких противоречий с этим распоряжением, но в случае Сурменовой мы, возможно, не избежим официального разбирательства в будущем.

Личность пишущего доносы дознавателям под руководством штурмбанфюрера СС Рейнхарда Глютшке установить пока не удалось. Скорее всего это кто-то из недовольных клиентов Сурменовой, причем Яна Рухара мы исключили, так какой неграмотный и письма писать не умеет.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

Дора внимательно прочла остальные доносы. В них упоминались иногда легкие, иногда более серьезные проступки, а не раз и такие, которые без покровительства сверху наверняка стали бы предметом расследования в гестапо. Ирма была права, и сейчас Дора убедилась в этом своими глазами. Норфолк взял ведуний под свою защиту, на что он должен был иметь полномочия непосредственно из штаб-квартиры его организации. Благодаря ему ведуньи были неприкасаемыми.

Пролистав несколько следующих протоколов, Дора дошла до конца дела Сурмены. Там были письма, торчавшие из толстого конверта, которые, судя по датам на почтовых штемпелях, относились уже к тому времени, когда деятельность подразделения была официально прекращена. Поэтому посланы они были по частному адресу Норфолка, в виллу «Эвелина» на окраине Лейпцига.

Письма не сопровождались никакими протоколами наблюдения, вместо этого на обороте конверта с ними была написана единственная фраза с пояснением:

10/9/1944: Доставлены два документа по делу «Ведунья Сурменова», см. прилож. 1 и 2. Проведена графол. экспертиза, см. прилож. 3.

Дора вынула из конверта упомянутые пронумерованные приложения и принялась читать первое из них.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

ПИСЬМО

Адресат: Ф. Ф. Норфолк, вилла «Эвелина»,

Ам Штранд 12, Лейпциг 2, Германский Рейх

Отправитель: Рейнхард Глютшке, Местный отдел

СД Злин, Протекторат Богемия и Моравия

Фердинанд,

шлю тебе сердечный привет, все еще вспоминая твой последний приезд. До сих пор у меня не было ни одного воскресенья, когда я не поставил бы какую-нибудь из пластинок из тех, что ты мне привез: особенно хоралы, которые я слушал уже раз десять, не меньше. Божественно!

Но вот пару дней назад я получил посылку из Вены: Бах и Гайдн, о которых я тебе говорил. Поскорее приезжай — и послушаем их вместе! Кстати, когда ты появишься? Я думал, ты вернешься раньше.

Впрочем, меня не особенно удивляет, что в последние дни ты у нас не показываешься. Как ты, наверное, знаешь, у нас сейчас довольно неспокойно. Прямо над Копаницами нам удалось сбить американские бомбардировщики, но кутерьма после этого поднялась немалая — я имею в виду прежде всего атмосферу среди моих людей. И как раз в связи с этим я тебе и пишу.

Речь идет о твоих исследованиях, а конкретно о двух женщинах из тех, о которых ты со мной говорил. Боюсь, что из-за этих сбитых самолетов они вляпались в такое дело, что лучше даже не загадывай, чем оно может обернуться. Я вынужден установить за ними слежку и честно тебе скажу: если они совершат еще одну ошибку, я уже не смогу закрыть на это глаза, как я делал до сих пор в подобных случаях.

На сей раз они зашли слишком далеко: спрятали у себя и лечили одного из сбитых американских летчиков, да к тому же еще и еврея. С оглядкой на ваши исследования я не приказал расстрелять их на месте. Но, думаю, тебе не надо объяснять, насколько уязвимо теперь мое положение в глазах моих же людей — особенно если учесть, что нам недавно прислали новых ассистентов-криминалистов из Шарлоттенбурга, которые наблюдают за карательными акциями. Я кое-как настоял на своем, взяв только весом своей должности; хорошо еще, что ты оставил у меня тут свое секретное поручение с собственноручной припиской рейхсфюрера.

Но что уже не в моих силах — так это личная безопасность твоих ведьм, и у меня имеются все основания полагать, что им есть чего и кого опасаться, причем не только нас, но и местных. Еще раз повторяю, что времена тут теперь беспокойные, в Карпатах шастают партизаны, две недели назад развернули свою деятельность Штабы по борьбе с бандитами 1, 9 и 24 подразделений специального назначения, из близлежащих Бескид, где ситуация хуже всего, к нам массово проникают разные сомнительные типы, и в таких условиях на исчезновение какой-то женщины или нескольких женщин никто и внимания не обратит, а главное — я сам об этом вовремя не узнаю.

То, что им грозит опасность, я понял по поведению одного из моих агентов. Мне нелегко было удержать его на поводке, когда мы нашли у двух ведьм того американского еврея. Этот осведомитель В-7, похоже, был очень заинтересован в том, чтобы их казнить, и если бы его начальником был не я, дело кончилось бы так, как он предлагал: расстрелом на месте.

Осведомитель В-7 Шваннце родом из этих краев, и он очень убедительно рассказывает, что некоторым людям эти ведьмы сослужили не слишком хорошую службу, поэтому я бы не удивился, если бы кто-то в нынешнее бурное время свел с ними счеты. Подозреваю, что один из таких обиженных — сам Шваннце. Его предубеждение против этих женщин и компрометирующие их сведения, которыми он потом поделился со мной в частной беседе, показались мне преувеличенными, тем не менее я поручил ему подготовить для меня справку об антигосударственном и антиобщественном поведении ведуний, дав понять, что, если мы сочтем его доводы основательными, именно он возглавит зондеркоманду по охоте на ведьм. Видел бы ты его реакцию: он чуть не лопнул от гордости!

Надо тебе сказать, что хотя эти осведомители из местной шантрапы стараются ради месячного жалованья, их полную преданность всегда стопроцентно гарантирует даже самая мелкая должность в наших структурах. Шваннце сейчас — самый сервильный агент из всех, какие есть в отделе СД в Злине. Будь у нас в Протекторате все такие, как он, мы могли бы спать спокойно.

Посылаю тебе его рапорт почти на пяти страницах, составленный с исключительной дотошностью. Его сеть информаторов и соглядатаев весьма широка, и сам он очень активен, так что они много чего раскопали против этих твоих ведьм. Думаю, он хорошо расписал здесь все то, что вы тайком выведывали целые два года. И кое-что сверх того, как ты увидишь в той части, где речь идет об укрывательстве партизан.

Что до этого, можешь только надеяться, что Шваннце ошибся: такое, как ты сам понимаешь, уже терпеть нельзя. Мало того, это уже выходило бы далеко за рамки моих полномочий: партизанами в настоящий момент занимаются спецподразделения.

Короче, Фердинанд, позаботься об этих своих тетках: не исключено, что их ждут нелегкие времена. Чтобы тебе еще было что и кого исследовать, когда ты у нас в следующий раз появишься. И телеграфируй перед приездом! Надеюсь, это будет скоро.

Мой тебе сердечный привет, хайль!

Рейнхард

* * *

Отложив письмо, Дора с нетерпением извлекла второе приложение, содержавшее пять листов: отчет Шваннце о положении дел с предложениями по принятию дальнейших мер.

Перед ее глазами заплясали корявые, некрасивые буквы, то и дело вылезающие за строчки. Текст выглядел неупорядоченным, написанным скомканно и наспех. Автор без обращения к адресату сразу обрушивал на читателя потоки доносов, обвинений, догадок и полуправд, касавшихся прошлого и настоящего житковских ведуний.

Я, Генрих Шваннце, принадлежащий к немецкой нации верный слуга Третьего Рейха, с 1936 года член Судето-немецкой партии, а с 1938 — НСДАП, с 1940 года сотрудник Местного отдела СД Злин, довожу до сведения информацию, полученную в результате длительных наблюдений на территории региона вокруг Альт Грозенкау. На здешних пустошах проживают женщины, называющие сами себя ведуньями и занимающиеся якобы целительством. Однако их деятельность есть не что иное, как шарлатанство, наносящее ущерб добропорядочным гражданам. Своими предсказаниями они всегда обманывали суеверных и доверчивых людей и при этом без стыда требовали за свою ложь солидное вознаграждение. Говорят, что за колдовство ради исцеления какой-то молодой еврейки, у которой голова была в два раза больше обычного, поскольку в ней росла опухоль, одна из них попросила корову. Само собой, что она ее от этой грязной еврейской гниды получила. Дело было в тридцатые годы, когда эти ловкие бестии еще могли наживаться за наш счет, так почему бы и не отдать корову, если средства у них имелись!

Хуже всех была в этом смысле Сурменова, что живет на пустоши Бедовая. Она за свои услуги всегда запрашивала самую большую цену и не стеснялась забирать у матерей больных детишек последнюю рубашку, как рассказала некто Каменицкая из Питино. А еще одного, Сопоуха из Крхова, она обобрала до нитки, внушая ему, что он болен раком, и он три года ходил к ней на заговоры, хотя был здоров как бык…

Дора уже перескакивала через строчки, так противно ей было читать весь этот поток клеветы и ахинеи. Она пролистала следующие страницы и добралась до последней.

…несмотря на то, что в Рейхе и в Протекторате подобные практики были запрещены еще в 1941 году. С тех пор заниматься ими противозаконно, и хотя эти женщины будут уверять, что они травницы, а никакие не гадалки, мы-то знаем, что с помощью восковых фигурок они предсказывают будущее олухам, готовым ради этого раскошелиться. Но это уголовно наказуемо! Эти женщины ничем не лучше бродячих цыганок, и я самым решительном образом предлагаю не давать им спуску и поступить с ними так же, как с этим черномазым сбродом.

В дополнение к вышесказанному сообщаю: было замечено, что в доме ведьмы Сурменовой провел две ночи молодой человек, вероятно, партизан, которого она укрывает и, судя по всему, лечит.

Поэтому я считаю, что не только ввиду мошенничества, из которого они извлекают финансовый доход и от которого страдает здешнее доверчивое население, но и ввиду их пособничества подлой еврейской расе, а теперь и партизанам мы вправе усмотреть в их поведении деятельность, направленную против Рейха, которая не должна остаться безнаказанной!

Поскольку мне хорошо знакомы их практики и местная среда, я беру на себя смелость предложить сформировать группу из нескольких человек, которые проверят действия этих женщин и призовут их к ответственности.

Вечная слава Рейху! Хайлъ!

Шваннце Г.

К рапорту был приложен перечень адресов всех женщин, которые занимались ведовством в Житковой в конце 1944 года.

Дора брезгливо отодвинула в сторону рапорт Шваннце и сосредоточилась на последнем приложении.

Это был очередной протокол, написанный небрежным почерком на белом листе бумаги. На сей раз краткий.

Протокол наблюдения от 29 октября 1944 г.

Новые сведения о деле

Графологическая экспертиза подтверждает идентичность почерка, которым написаны рапорт Г. Шваннце и доносы, пересланные Местным отделом СД Злин подразделению особого назначения «Н» в Альт Грозенкау. Экспертное заключение прилагается.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

Дора еще раз перечитала эту короткую запись. Ну надо же!

Мало того что агент Шваннце из кожи вон лез, чтобы официально встать во главе зон-деркоманды по охоте на ведьм, так он, оказывается, уже загодя посылал на них анонимные доносы! Дора смотрела на пару строчек за подписью Норфолка, испытывая еще большее отвращение, чем прежде, при чтении рапорта Шваннце. Зачем ему все это понадобилось? Ведь карьеру он мог сделать и иначе, не обязательно за счет ведуний! И почему он так набросился именно на Сурмену?

Дора задумчиво листала страницы, чтобы, согласно приписке в последнем протоколе, прочесть и экспертное заключение. Только его в папке не было! Она не нашла его, хотя повторно просмотрела все содержимое. Досадно, конечно, но Дору это не удивило. В то время, когда оно было составлено, ситуация сильно изменилась. У Норфолка явно своих забот хватало, поэтому за тем, чтобы подложить куда надо одну бумагу, он не проследил.

Дора подошла к окошку выдачи, чтобы спросить у архивариуса, может ли она сфотографировать просмотренные документы. Тот без колебаний кивнул. Тогда она вынула из сумки фотоаппарат и засняла все содержимое туго набитого конверта.

И вновь она с облегчением осознала, что Сурмена в годы протектората была чиста. В ее деле Дора не обнаружила ничего такого, что могло бы ее как-то скомпрометировать, никаких тайн! Ничего, ноль, повторяла она про себя, возвращая архивариусу картонную коробку с мыслью, что в познаньском архиве она на Сурмену, слава Богу, ничего не нашла.

ДЕЛО «СЕМЬЯ ВЕДУНЬИ МАГДАЛОВОЙ»

Прошлое Сурмены теперь стало Доре яснее, но на ее столе громоздился еще целый ряд картонных коробок, в которых скрывались судьбы других ведуний. Дора не удостоила своим вниманием Краснячку, Стругарку и прочих и подтащила к себе коробку, на которой была надпись «Семья ведуньи Магдаловой». Может быть, ей наконец-то удастся до конца выяснить, как с ней связана ее собственная семья.

Коробка была заметно тяжелее остальных. Дора сняла с нее крышку и увидела внутри дело куда толще того, что было заведено на Сурмену. Магдалки явно интересовали двоих немецких исследователей намного больше.

Первым шло письмо, которое Дора уже читала когда-то в синей папке из дела Сурмены: письмо Центрального отдела службы безопасности в Пресбурге, то есть в Братиславе, в ближайший отдел СД в протекторате с предложением проверить деятельность Йозефины Магдаловой. Дора отложила его в сторону, как и подробные анкеты на всех трех представительниц этой семьи. Даже беглого взгляда на эти документы хватило, чтобы понять, что они вели точно такой же образ жизни, что и другие ведуньи, только в графе «специализация» (также отнесенной к категории А) была приписка: черная магия, способность навредить, сейд[30]. Задержалась она только на протоколах, которые подтверждали сотрудничество с членами исследовательской группы Левина.

Протокол наблюдения от 19 ноября 1941 г.

Новые сведения о деле

Начато сотрудничество с семьей.

Сбор краниологических данных подтвердил первоначальное наблюдение, что особенно Магдалка-старшая и Фуксена демонстрируют арийские черты.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

Протокол наблюдения от 20 февраля 1942 г.

Новые сведения о деле

С целью более подробного изучения практик под предлогом невозможности найти жилье в Альт Грозенкау сделано предложение о съеме одной комнаты в доме ведуний Магдаловых.

Предложение принято. Арендная плата — 100 крон Протектората в месяц.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

Протокол наблюдения от 9 мая 1942 г.

Новые сведения о деле

Исследуемые субъекты пошли на более тесное сотрудничество и согласились на тайное участие в процессе их магической деятельности. Наблюдения проводились из так наз. сеней. 9. 5. зафиксированы два посещения клиентов, которые пришли просить совета; подробное описание, включая ритуал, см. в отдельном отчете.

Заклинание, сопровождавшее ритуал, пока не расшифровано, так как оно проговаривалось на местном диалекте, быстро и тихо, в силу чего не могло быть записано. Это станет предметом дальнейшего изучения.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

Протокол наблюдения от 12 октября 1942 г.

Новые сведения о деле

Наблюдения над повседневной жизнью субъектов позволили установить следующее: в своих действиях субъекты руководствуются католической верой, практикуют утренние и вечерние молитвы, славят имя Божие перед принятием пищи, посещают воскресные богослужения в костеле в Альт Грозенкау и т. д.

Тем не менее наряду с обычными церковными практиками их поведение отличается привычками, несовместимыми с католической традицией. Из выявленных отклонений остановимся на двух, сущность которых нам удалось раскрыть и которые мы на основании детального анализа можем считать реликтами языческих обычаев.

Эпизод I. Наиболее яркую черту, отличающую уклад жизни наблюдаемых субъектов от распорядка рядовых верующих католиков, мы усматриваем в почитании четверга как дня, когда нельзя заниматься какими-либо серьезными делами. В этот день субъекты не принимают посетителей и не работают в поле, где в остальном они трудятся ежедневно, за исключением воскресенья. Четверг наряду с воскресеньем считается священным днем, причем субъекты не в состоянии ответить на вопрос, почему.

Нам, вооруженным современным знанием о древнегерманском обществе и его духовной культуре, однако, известно, что наши предки чтили четверг как день, посвященный богу грома и молнии Донару, откуда его немецкое название Donnerstag. Гвидо фон Лист утверждает, что четверг был тем днем, когда наши предки укрепляли свою веру, отвлекаясь от светских забот. Мы полагаем, что эта традиция у наблюдаемых субъектов сохранилась от дохристианских времен в виде интуитивного почитания данного дня, хотя сами субъекты уже не сознают его исконное значение.

Эпизод II. Также тот факт, что наблюдаемые субъекты черпают силу в окружающей природе, роднит их веру с верой давних тевтонов. Наши субъекты почитают священное дерево, в их случае — обычную в этих краях липу, растущую вблизи их дома, которая символизирует силу их рода. Почтение к этому дереву субъекты объясняют чисто практически тем, что оно служит им источником материала, который они используют при изготовлении лекарственных снадобий. Однако подчеркнутое почитание их семейного дерева ассоциируется у нас с преклонением тевтонских жриц перед деревьями, которые считались покровителями данного племенного сообщества.

Аналогичное сходство демонстрирует также забота о роднике, бьющем из земли недалеко от дома наблюдаемых субъектов, в лесу по направлению на Вишковетц. Семейство Магдаловых, по их словам, заботилось о нем испокон веков, потому что вода из него, которую они называют «счастливой водицей», целебная и в сочетании с травами оказывает лекарственное воздействие. Как известно, в духовных ритуалах древних германцев родники и водотоки тоже играли важную роль, что проявлялось во многих магических обрядах, включая лечебные.

Именно на магический лечебный эффект ссылалась ведунья Фуксена, отвечая на мой вопрос, зачем субъекты в ночь весеннего равноденствия отправились в лес к роднику. Она описала очистительный ритуал поклонения источнику воды и смывания с себя зимних недугов ночным купанием в нем.

Мы полагаем, что тесная связь наблюдаемых субъектов с природой представляет собой реликтовое проявление древнегерманского знания, в котором особенно подчеркивалось сопричащение ее тайнам, и посвященные жрицы сохраняли и совершали необходимые для этого обряды.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

Протокол наблюдения от 14 марта 1943 г.

Новые сведения о деле

Интересные факты о предзнаменованиях трагических событий или смерти. Как и в случае стел, обнаруженных, например, в Нидердоллендорфе в Рейнской области или в районе Тухлер Хайде[31] на севере Пруссии, так и здесь змея выступает предвестницей смерти или несчастья. В местном варианте это так наз. «белая змейка», которая якобы живет в стене каждого дома. Ее появление — это знак беды или смерти члена семьи, а ее гибель предвещает конец всего рода. Откуда взялось данное поверье, наблюдаемые субъекты не знают, а говорят только, что так считается испокон веков.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

К горлу Доры подступил комок. Перед глазами у нее промелькнула картина раздавленного ею змеиного тела и перепуганное лицо Сурмены. Она предпочла пролистать сразу несколько следующих страниц и взяла в руки протокол подлиннее — с очередными двумя «явлениями».

Протокол наблюдения от 15 августа 1943 г

Новые сведения о деле

Заметки о визитах клиентов

Эпизод I: Посетительница (около 40 лет) пришла с просьбой о помощи, предполагая, что ей грозит опасность со стороны соседки, которая ее якобы сглазила.

Магический обряд был начат, как обычно, с приготовления воды из источника, куда был вылит расплавленный воск. Это сопровождалось воскурением благовонных трав и ритуальным заговором приблизительно такого же содержания и объема, как заговор, переведенный для нас осведомителем, см. приложение от 11.9.1942. Опасения клиентки подтвердило «чтение» по восковой фигурке, после чего были совершены действия для снятия сглаза и дальнейшей защиты. Была разбита фарфоровая чашка; осколки помещены в обычную стеклянную банку, куда были добавлены гвозди, иголка и сломанная бритва. Клиентке было предложено помочиться в банку, для чего она вышла во двор. Когда она вернулась, банка была запечатана, и все жен-шины отправились в лес, чтобы ее закопать. После их возвращения клиентке были подобраны травы, которые она должна была принимать внутрь в течение девяти дней. Ведунья Магдалова-старшая получила за это вознаграждение в размере 10 крон Протектората.

Эпизод II. Посетитель (около 45 лет) считает, что был обманут при разделе наследства, и желает смерти своему так и не женившемуся брату, чтобы и вторая половина наследства досталась ему. Клиент готов заплатить большую сумму в размере 200 крон Протектората при условии, что самому ему не придется ничем заниматься. Так же, как в предыдущих случаях, был совершен обряд гадания на воске, после чего клиенту было сообщено, что желаемое действие можно осуществить, только если подсыпать его брату смесь трав, которую наблюдаемые субъекты способны приготовить, но подсыпать ее брату два воскресенья подряд должен он сам. Клиент колеблется, повторяя, что не хочет каким-либо образом участвовать в процессе. В обряд, который до сих пор проводила Фуксена, вмешивается ведунья Магдалова-старшая, предлагая клиенту на выбор либо выполнить то, что ему говорят, либо немедленно уйти. После ее вмешательства клиент соглашается, и ему обещают приготовить смесь трав, за которой он должен прийти в пятницу, а затем в ближайшее и следующее за ним воскресенье подсыпать ее брату. Магдалова советует клиенту дважды пригласить брата на обед, якобы для примирения, и подмешать ему эти травы в пищу. Клиент неохотно соглашается и оставляет задаток в размере 100 крон Протектората, обещая заплатить остальное при получении смеси.

На мой вопрос, что в этой смеси будет, мне было отвечено, что это неважно, потому что этот человек больше не придет. И до момента составления данного протокола он действительно так и не пришел.

Подпись: Ф. Ф. Норфолк

Дора с жадностью бегала по строчкам усталыми воспаленными глазами, пока они не начали слезиться. В очередных протоколах она находила описания других похожих случаев. Люди большей частью приходили к Магдалкам с чем-то противозаконным, очень редко кто-либо обращался к ним в надежде излечиться от болезни или узнать будущее. Записи Норфолка пестрели сообщениями о просьбах так или иначе навредить родным, соседям, соперникам или соперницам в любви, помочь завладеть чужим имуществом и т. п. Дору особенно заинтересовал один довольно невинный случай — и не только потому, что клиентом был человек из Грозенкова, которого она когда-то знала. Речь шла о кладе, который владелец зарыл где-то в лесу из страха лишиться всего в эти суровые времена. Никто в семье не ожидал его смерти, но по злополучному стечению обстоятельств он угодил под копыто лошади, которое раскроило ему череп, и несчастный умер, прежде чем священник успел его причастить. Разумеется, сообщить кому-либо о том, где именно закопан семейный клад, он не успел.

Родственник обратился к Магдалкам с просьбой помочь ему найти место, где этот клад зарыт. То, что разыгралось потом, нельзя назвать иначе, как вызыванием духа покойного. Согласно протоколу, происходило это не в Поточной, а на грозенковском кладбище, куда проситель должен был явиться к полуночи, имея при себе какой-нибудь предмет из тех, что принадлежал умершему. По всей видимости, он набрался смелости и пришел, так как Норфолк написал, что у могилы сошлись четверо и, держась за руки, чтобы образовать магический круг, совершили нечто такое, что в протоколе было названо сеансом некромантии.

Ему предшествовал длительный процесс приготовлений — успешных, судя по рою светлячков, которые вдруг слетелись и закружились над могилой покойного. Наконец просителю предложили истолковать смысл слов, малопонятный поток которых лился из уст старой Магдалки, впавшей в нечто вроде транса. Она стала медиумом, при посредстве которого удалось установить связь с загробным миром, с мертвецом, который в итоге указал место у подножия горы Кикулы, где проситель и должен был искать зарытое. На этом сеанс закончился, и перепуганный наследник пообещал ведуньям в награду треть клада, если он его найдет.

Правильно ли было определено место и принес ли этот человек плату, в протоколе не указывалось. В конце краткой записи был обещан более подробный разбор данного случая, но в оставшейся части папки Дора его не нашла. Вслед за этим шли лишь новые и новые «эпизоды»…

Дору это потрясло. Кроме рассказов Багларки и Ирмы, которые вполне могли быть сильно преувеличенными сплетнями, ей до сих пор встретилось только одно упоминание о ритуале, совершаемом с целью навредить: в деле Магдалены Млквы. Это было первое явное свидетельство того, что Магдалки занимались черной магией. Но тот случай мог показаться единичным — а теперь перед ней лежала папка с описанием массы подобных же действий. И мало того: иногда они оценивались как увенчавшиеся успехом!

Дора сделала глубокий вдох.

Вновь — не впервые за последний год — ведуньи и их маленький копаницкий мирок предстали перед ней в ином свете. Это уже были совсем не те приветливые тетушки, какими она их помнила с детства, охотно помогавшие каждому, кто постучится к ним в дверь, а мешанина самых разных личностей, среди которых попадались и очень опасные существа, готовые за плату навредить кому-то, кого они даже не знали. Не важно, просто ли они разыгрывали за деньги колдовскую комедию, которая нисколько не обременяла их совесть, поскольку им было заранее известно, что все это не будет иметь никаких последствий, или же, убежденные в том, что они обладают незаурядными способностями, ведуньи сознательно служили силам зла, — все равно их решимость причинять вред ужасала.

Дора задумчиво листала оставшиеся протоколы, пока не добралась до конца папки Магдалок. Заключительная запись, как и в деле Сурмены, относилась к последним числам февраля сорок четвертого года — к тому времени, когда полномочия исследователей были уже отозваны. Ею для Доры заканчивалось знакомство с историей семьи Магдаловых, которое, кроме душевного беспокойства, принесло ей и чувство разочарования. То, что она надеялась прояснить для себя, а именно почему и каким образом судьба старой Магдалки переплелась с судьбой Сурмены, она так и не узнала.

До трех часов, когда ей должны были доставить из хранилища материалы немецких исследователей, оставалось около получаса. Жестом показав архивариусу, что он может вернуть на место коробки с ее стола, Дора по узкому проходу между столиками вышла из читального зала.

ИССЛЕДОВАТЕЛИ С ОСОБЫМИ ПОЛНОМОЧИЯМИ

Когда Дора вернулась, на ее столе уже стояла коробка с папками отдельных членов подразделения «Н». Она нетерпеливо запустила руку внутрь и достала первую, с ярлыком «VII.g: Исследователь подразделения особого назначения по сбору данных о ведьмах Ф. Ф. Норфолк». В ней были сплошь адресованные Норфолку письма.

* * *

Фердинанд,

как твои дела? Как продвигаются исследования? Есть ли новые открытия? Если честно, они нам сейчас остро необходимы, поскольку атмосфера для нас не самая благоприятная. Мне кажется, на рейхсфюрера давят, чтобы он сократил «Аненербе», и не мне объяснять тебе, что мы — первые на очереди. За семь лет исследований — никакого сколько-нибудь значимого результата в виде серьезной научной работы, тем более триптиха о ведьмах. Ты бы слышал его ледяной тон — у меня чуть трубка в руке не замерзла. Хорошо еще, что среди нас его двоюродный брат: если бы не он, боюсь, нас бы давно уже не было.

Я каждый день думаю о том, что, если бы приняли мою диссертацию, я уже мог бы ее напечатать, и начальство оставило бы нас в покое. Но нет же, это высокомерное старичье, трусливые академические задницы, не желают испортить свою репутацию какой-то там политикой!

Короче, ничего не поделаешь, от триптиха нам никуда не деться. Сейчас я жду вестей от остальных, чтобы узнать, как у них дела с их статьями. Похоже, что готово все у одного только Меркеля, — но, может, у тебя тоже? Надеюсь, ты не забросил исследования из-за своей новой пассии? Это нам теперь было бы совсем некстати. Я пока закончил первую часть о заговоре церкви против германских женщин — и представь себе, у меня там не сходятся цифры! Пока у меня есть статистика по Баварии, Саарской области и Бранденбургу, и за период с 1200 по 1790 год набирается никак не больше двух тысяч казненных! Я сойду с ума, если эта цифра не увеличится, а главное — сойдет с ума рейхсфюрер. Ты же знаешь, он многого ждет от этого, как будто судьба его сожженной праматери не дает ему спокойно спать.

Да, а кроме того, я должен подготовить какой-нибудь материал министру пропаганды для кампании за расово чистых матерей. Это связано с «Лебенсборном»[32]: нам, как известно, нужно больше солдат, война не ждет и требует активизировать германских женщин, матерей, родительниц и работниц. Эмансипация немецкой женщины, которая должна внести свой вклад в войну, — вот чем сейчас живет «Аненербе», и тебе надо было бы быть тут, чтобы своими глазами увидеть, как у нас стали ловить рыбешку в самых разных водах, даже совсем мелких. Для нас это значит одно: обосновать кампанию научно, и я не буду объяснять, что чем раньше мы это сделаем, тем лучше.

Поэтому прошу тебя прислать мне свои материалы по вопросу роли женщины в структуре древнегерманского племенного общества, присовокупив к этому описание устройства копаницкого социума. И не забудь приложить рисунки и фотографии — ты же знаешь, как их тут любят (например, попытайся сфотографировать Фуксену во время гадания: думаю, это произвело бы впечатление).

Пожалуйста, займись этим безотлагательно и поскорее пришли мне все перечисленное.

С приветом,

Рудольф

Берлин, 15 июня 1942 г.

* * *

Фердинанд,

спасибо за присланную статью, но я, честно говоря, ожидал большего. В смысле объема. Такой краткий обзор, как ты сам понимаешь, нельзя назвать сколько-нибудь солидным итогом семилетней работы. Я послал это рейхсфюреру с припиской, что это набросок более подробного исследования, которое ты вскоре предъявишь. Надеюсь, ты со мной согласен.

В остальном твои идеи насчет триптиха я, само собой, разделяю. Мне понравились твои примеры гонений церкви против женщин на территории Протектората. Подкупает своей четкостью и таблица с разбивкой по векам. Она прекрасно иллюстрирует, как усиливалась агрессия церкви — постепенно, шаг за шагом. Я страшно горжусь нашими открытиями, без которых этот заговор остался бы в тени более впечатляющих событий.

Рейхсфюрер сказал, что передаст твой набросок Геббельсу, а я еще приложил к нему первые результаты подсчета казненных женщин из некоторых земель Рейха. Признаться, не без страха, ведь они и на одну десятую не соответствуют ожиданиям рейхсфюрера. Становится ясно, что девять миллионов жертв нам не набрать. Сикс, Меркель, Бирман, Экштейн — все они приводят возмутительно, чудовищно низкие цифры! Мы можем потянуть время, потому что ряд архивов не присылает данных или же не в состоянии с нами сотрудничать, но все равно, надо бы нам всем встретиться в нашем центре, причем не откладывая, и подумать, как быть в случае, если мы не дотянем до той суммарной цифры, которая удовлетворила бы рейхсфюрера.

P.S.: Я все еще не получил твою статью о структуре древнегерманского племенного общества.

Хайль!

Рудольф

Берлин, 24 ноября 1942 г.

* * *

Фердинанд,

ты знаешь, кажется, пришло наше время! Этот шанс нам упустить нельзя! Ты можешь привезти Фуксену в Берлин? Я хочу во что бы то ни стало показать ее рейхсфюреру! Ты слышал об акции «Ванзейская пятерка»? Вряд ли, ведь информацией о ней располагает только узкий круг высшего руководства Главного управления. Поэтому коротко: рейхсфюрер распорядился привезти на виллу «Мар-лир» двоих ясновидящих, а также прорицателя, астролога и графолога — из числа тех, кто в сорок первом, после побега Гессе, был за нерадивость отправлен в трудовые лагеря. Вчера мне сообщил это Хазельхун (само собой, конфиденциально), который лично их выбирал и теперь ими занимается. Я их, правда, не видел, но, судя по тому, что рассказал Хазельхун, большинство из них не умеет и половины того, на что способны наши ведуньи. Это эстрадный комедиант, фокусник с хрустальным шаром, женщина, якобы гадающая по кофейной гуще, и двое шарлатанов от науки. Третий сорт в сравнении с тем, что есть в рукаве у нас!

А теперь самое главное: их задача — предсказывать будущее и делать прогнозы перед каждой акцией, которая у нашего шефа или самого фюрера вызывает вопросы. Один из них из-за этого якобы все время впадает в транс, другой пялится в свой шар, тетка лопочет про то, что видит в кофейной гуще, еще один составляет гороскопы… и вся эта чушь каждый день передается в центр и влияет на принятие решений штаба! У меня буквально мороз по коже, как представлю себе возможные последствия этого… Но к делу: что, если бы мы внедрили в этот механизм Фуксену с ее умениями и внешностью?.. Кстати, в практике Магдалок есть и сейд, если я не ошибаюсь? Ты понимаешь, какое впечатление это произвело бы на рейхсфюрера?

Подготовь ее к поездке, это наш великий шанс! А я пока обработаю Хазельхуна, чтобы он включил ее в ванзейскую группу.

Фердинанд, эту возможность нельзя упустить!

Хайль,

Рудольф

Берлин, 8 июля 1943 г.

* * *

Фердинанд,

твой ответ меня просто взбесил! В твоем распоряжении немалые средства и уйма времени на то, чтобы показать более весомый результат, особенно если учесть, что ты настолько втянулся в свою работу на местности, что получаешь от нее удовольствие даже за пределами своих служебных обязанностей! Тебе бы уже пора веревки вить из этих твоих Магда-лок — а ты вместо этого сообщаешь, что ни одна из них и слышать не хочет об отъезде. Пойми: это мы должны ставить им условия, а не они нам!

Сначала я решил, что тебе придется переступить через то, чего они хотят, а чего нет, и так или иначе добиться своего. Твое дело как. Но ситуация несколько изменилась. Я был в штабе, и рейхсфюрер принимал меня лично. Аудиенция проходила как обычно: он крайне недоволен нашей работой — совершенно недоволен! Он даже дал понять, что, если мы не-медленно не предъявим ему триптих, деятельность подразделения «Н» будет еще до конца года свернута.

Единственное, чем мне удалось поднять настроение рейхсфюрера, был подробный отчет о твоих исследованиях в Альт Грозенкау. Его реакция заставила меня изменить намерение любой ценой привезти Магдалок сюда. Пока мы можем поступить иначе. Он хочет с ними познакомиться, и как можно скорее. Я сообщил ему о твоих опасениях — что недопустимо выдергивать этих женщин из их привычной среды, — и он, как ни странно, принял это как должное и даже произнес фразу о том, что сверхъестественные явления происходят лишь в определенных местах, в которых скапливается особая энергия. Ему нетрудно будет заехать в Альт Грозенкау по пути в Пресбург, куда он через несколько недель собирается с рабочим визитом: самое раннее — 9 октября.

Я поеду с ним, так что мы увидимся. Если что, я буду звонить пограничникам.

Посылаю это письмо срочной почтой: надеюсь, ты получишь его загодя и успеешь приготовить все необходимое. Знаешь, пожалуй, не стоит рассказывать этим женщинам слишком много. Надо, чтобы они делали все то, что делают обычно, я совершенно не хочу застать там всполохнутых кур, которые и клюв не раскроют, ясно? В остальном действуй по своему усмотрению. Теперь все зависит от того, насколько наши ведуньи впечатлят рейхсфюрера.

Хайль!

Рудольф

Берлин, 12 сентября 1943 г.

* * *

Фердинанд,

замечательно! Удалось! Результат превзошел наши ожидания! Рейхсфюрер всю дорогу до Пресбурга молчал, а на следующий вечер вызвал меня и сказал, что на него все это сильно подействовало и что это семейство необходимо изучать отдельно. При этом он дал понять, что мы должны как можно скорее сформулировать исследовательскую задачу А, задачей же В он предлагает считать, начиная с настоящего момента, изучение этих ведуний в свете древнегерманских ритуалов.

Когда я уходил, он опять подчеркнул, как важно наше открытие и с каким интересом он будет наблюдать за этими женщинами в дальнейшем. Итак, у нас получилось. По крайней мере на какое-то время мы отвели от себя угрозу, что нас разгонят. Тем не менее сроки сдачи статей для триптиха остаются в силе.

Хайль!

Рудольф

Берлин 15 октября 1943 г.

* * *

Переписка Норфолка, находящаяся в его деле, на этом оборвалась — так же внезапно, как она начиналась. Конец ей, как и исследованию, положило прекращение его полномочий. Последним в его папке лежал ветхий обрывок телеграммы с наклеенными на бланке печатными буквами текста:

ТЕЛЕГРАММА

Получатель: Ф. Ф. Норфолк, «Аненербе», Вильгельм-штрассе 102, Берлин, Германский Рейх Отправитель: Мария Пагачова, Альт Грозенкау, Протекторат Богемия и Моравия У нас дочь красивая на лбу родимое пятно как у тебя крестины 24/9/1944 приезжай. Фуксена.

ФРИДРИХ ФЕРДИНАНД НОРФОЛК

Понятно, что на телеграмму Фуксены он никак не ответил и не приехал. Он бы конечно же не поехал, даже если бы мог. Из его заметок, приписок на полях протоколов и тона его текущих отчетов было ясно, что ему и не хотелось туда ехать. Исследование закончилось — а вместе с ним и его роман с Фуксеной. Судя по всему, она для него была лишь объектом изучения, и то, что у этого объекта родился ребенок, представляло собой досадную случайность. К тому же в листе с его личными данными значилось, что Норфолк был женат.

То есть тогда еще никакой не Норфолк, а Фердинанд Соукуп из Фривалдова, чехословацкий немец, лауреат Моравской литературной премии за 1924 год, который после этого феноменального успеха взял себе псевдоним Фридрих Фердинанд Норфолк и решил, что своими рассказами о кровавых процессах над ведьмами из Фривалдова и Больших Лосин покорит Европу. В этом ему, следует думать, очень помогла белокурая Эвелина, но прежде всего — связи ее отца, профессора-литературоведа Хюбше из Лейпцига, куда Норфолк приехал учиться и в итоге перебрался насовсем. Там же, в университете, он в 1935 году, согласно записям в его анкете, встретился с доктором Левином, который пригласил его принять участие в только что начавшемся исследовании, порученном Левину особым приказом самого рейхсфюрера.

Дора живо представила себе, как радовался Норфолк тому, что его мечты становились явью.

Из маленького, затерянного в горах городка Фривалдова, который теперь уже назывался Фрайвальдау, он шагнул прямиком в круг влиятельной лейпцигской семьи, зацепился в местном университете, стал печатать в журналах свои страшные рассказы и в конце концов сделался членом специального исследовательского подразделения СС по сбору данных о ведьмах, получая деньги от Главного управления имперской безопасности. Подумать только: ему платили за то, что он с головой погрузился в чтение исторических романов о процессах над ведьмами! За то, что писал об этих процессах! Да он бы и так это делал, не обязательно за плату!

Кстати о плате… Поначалу сверх университетского жалованья работа для подразделения «Н» приносила ему всего пару десятков рейхсмарок в месяц (плюс возмещенные дорожные расходы и суточные), но потом, когда они вышли на этого Бланка, все изменилось.

Из переписки вытекало, что это была идея Левина. Это у него нашелся в Заксенхаузене родственник, который присматривал за спец-заключенными. «Спец-» потому, что это была группа так называемых реставраторов. То есть фальсификаторов и копиистов всех мастей. Благодаря особым условиям содержания и хорошо оборудованным мастерским им была по плечу любая живопись — от готической до реалистической XIX века. А еще они прекрасно подделывали старинные рукописи, украшая их цветными миниатюрами, и ценные бумаги 1920-х годов, а также искусно имитировали работы графиков — от Дюрера до Домье. Так разве не справились бы они с копированием пары старых «подноготных книг», и пары архивных документов, взятых под честное слово у знакомых директоров архивов, и пары постановлений городских и церковных судов, и пары приговоров инквизиции? И они справлялись! А Рудольф Левин, его родственник Карл, Норфолк и еще один член их группы, Муровски, делили между собой круглые суммы, получаемые из средств библиотеки Главного управления, а иной раз и от самого рейхсфюрера, который хотел иметь в своей личной коллекции ценные раритеты. О набирающей обороты торговле архивными предметами красноречиво свидетельствовали оставшиеся безответными напоминания из обкраденных архивов, которые скопились в коробке с бухгалтерской документацией подразделения «Н». Это было время, богатое возможностями. Особенно для Норфолка.

Он владел чешским, поэтому получил секретный приказ отправиться вначале в архивы союзного Словацкого государства, а затем и в протекторат, в архивы Эгера, Райхенберга, Троппау[33] и своего родного Фрайвалвдау. Ведь чешские земли как-никак испокон веков являлись частью германской территории, так что было очень важно выяснить, сколько именно женщин, германских и всяких других, погибло там в ходе процессов над якобы ведьмами, а на самом деле — над жрицами языческих культов. И именно он, благодаря подсказке словацких коллег, обнаружил, что есть некие удивительные существа, которых именуют ведуньями. Норфолк сразу понял, что это будет настоящая академическая бомба!

Рудольф,

ты не поверишь! Забудь о покрытых плесенью архивных бумагах, о грудах неразборчивых запыленных рукописей. Я сделал невероятное открытие! Они живы! Понимаешь? Живы! Они, жрицы, ведуньи, затерянные в горах Белых Карпат, но по-прежнему отправляющие древнегерманские обряды! Скажи рейхсфюреру, что я нашел живое свидетельство о тех, кого мы считали давно исчезнувшими. И поторопись, я сейчас еду в Бойковитц, где в архиве хранятся «подноготные книги», а потом в Альт Грозенкау. Жду тебя там до конца месяца.

Фердинанд

Это письмо он послал уже по дороге в Копаницы.

С этого все и началось. После первой встречи в Грозенкове Норфолк и Левин ездили туда еще несколько раз. Рапорты, рисунки, фотографии, регулярно посылаемые ими в начале сороковых годов в штаб-квартиру «Аненербе», которые Дора нашла в их текущей отчетной документации, говорили о том, что они энергично взялись за изучение нового материала. И побуждало их к этому не только желание угодить рейхсфюреру. Левин мечтал о профессуре, а для Норфолка ведуньи стали главным источником вдохновения. И оно вскоре начало приносить плоды, о чем свидетельствовал ряд присужденных ему литературных премий. Уже в конце 1942 года он получил поэтическую премию города Лейпцига — за эпос о германских жрицах, над чьими головами заходит ледяное горное солнце. Нация пришла в восторг, а Норфолк стал истинным героем. Пока Эвелина радовалась официальным почестям, раздуваясь от гордости и от третьей беременности, Фуксена ждала своего часа. А потом и она в свою очередь раздалась от беременности, но Норфолк уже этого не видел. В феврале сорок четвертого его вместе с остальными членами группы отстранили от исследований, потому что у рейхсфюрера иссякло не только терпение, но и время на пропаганду германской женщины. На повестку дня встали более насущные вопросы, чем реабилитация его сожженной праматери Маргарет Гимблер и активизация соотечествениц. Такие, например, как приближающийся фронт, который в конце концов прошел и через здание картотеки колдуний. Правда, в тот момент уже опустевшее.

Архив ведьм и все материалы библиотеки, собранные подразделением «Н», были надежно укрыты, а сотрудники рассеялись по остаткам рейха. Нет-нет, они вовсе не прятались, а даже еще и писали друг другу на домашние адреса.

«Вы вывезли картотеку? Куда?» — нервно спрашивал Муровски, которого Левин с Норфолком явно лишили очередных поступлений от нелегальной торговли архивными материалами. Ответа он, видимо, не дождался.

«Картотека на месте? Подтверди!» — писал Норфолк Левину. А тот ему позже: «Меня везут в Нюрнберг. Мне сообщили, что мы там встретимся».

И они действительно встретились. Но, к их общему удивлению, как подсудимые в рамках процесса над Альфредом Розенбергом, идеологом НСДАП и автором нацистских теорий, в том числе теории заговора против германских женщин. Как члены СС — за преступления против мира и за распространение фашистских идей, как лжеученые — за злоупотребление наукой в целях ведения войны.

Показания против них дал Герберт Бланк, узник концлагеря Заксенхаузен из группы реставраторов. Сроки они получили небольшие. Пару лет — чтобы пересмотреть свои «исследовательские принципы». Только вот тюрьма не создана для академиков. Левин умер еще в конце 1945 года — несчастный случай при отбывании наказания. А Норфолк спустя три года — от истощения.

Дора задумчиво повертела фотографию, приложенную к его документам. С нее смотрел, слегка улыбаясь, привлекательный блондин в фуражке, который ей кого-то очень напоминал. У кого она видела точно такую же отметину на лбу?

* * *

До отъезда домой Дора еще бесцельно побродила по Познани. Город показался ей в чем-то похожим на Брно. Те же размеры, река за чертой исторического центра, дома в стиле барокко и классицизма, перемежающиеся стеклянными новостройками, как на юге Моравии, люди с такими же безразлично-хмурыми лицами — и, наконец, автобусный вокзал, в неуютном зале ожидания которого она провела последние часы перед отбытием, усталая после тяжелого дня.

Она раздумывала над тем, сознавали ли Магдалки, с чем они связались, участвуя в изысканиях Норфолка. На какой опасный путь ступили, когда впустили его в свой дом и решились ему поверить. И стоила ли сотня крон протектората в месяц того риска, какой они взяли на себя, оказавшись под пристальным наблюдением нацистского исследователя. И какую роль в этом сыграла Фуксена, влюбившаяся в миловидного мужчину в форме. Как они выкручивались, когда Норфолк предложил, чтобы Фуксена поехала с ним в Берлин? Понимали ли, что он мог их и не спрашивать, а увезти ее в исследовательских целях насильно? Прямиком к рейхсфюреру, которому вовсе не обязательно было ехать к ним: он мог распорядиться доставить их в Берлин и запереть на этой вилле, где они по приказу прорицали бы будущее… А если бы их прорицания раз-другой не сбылись? Дора задавалась этими вопросами до тех пор, пока на табло не появилось сообщение о ее рейсе.

Через пару минут она уже сидела в автобусе, который медленно полз в ночи в сторону Градеца-Кралове. Огни Познани вскоре остались позади, и движение колымаги стало размереннее: они выехали на широкую автостраду, ведущую на юг, в Чехию.

ЧАСТЬ IV

КОПРВАЗЫ

Эта связь изнуряла ее не один год. Лишала радости жить и уважения к самой себе. Дора тысячу раз желала, чтобы ее не было, не существовало, и тысячу раз думала, что она оборвала ее, растоптала в себе, похоронила. Но потом она опять — и даже с большей силой — вырывалась на поверхность, сжигая ее душу и тело.

Все началось в ту ночь, когда в Копрвазах прощались с ее отцом. Произошло это под открытым небом на откосе, и для них обеих это была катастрофа. Что, если бы их по дороге домой увидел кто-то из приходивших проститься? При этой мысли у Доры до сих пор от страха сжимается желудок.

Тогда ей казалось, что это просто случайность. Неожиданный казус из-за выпитого самогона и всего пережитого в тот жуткий день. Казалось, что это не будет повторяться, что она это в себе подавит. Как подавляла со времени, проведенного в интернате. На это у нее хватало силы воли — а кроме того, она должна была заниматься Якубеком и своим исследованием! То и другое поглощало ее целиком, наполняя жизнь смыслом, так что она была, в сущности, счастлива. Ничто другое ей вроде бы не требовалось.

Но где-то глубоко, в каком-то тайном уголке, это все время сидело в ней и иногда, к ее ужасу, выбивалось наружу. В итоге это повторилось. Когда спустя несколько лет они снова остались вдвоем, это произошло опять, и еще раз… Потом они перестали полагаться на волю случая, хотя и рисковали, что их кто-то увидит. Дом в Копрвазах по-прежнему стоял пустой, и они начали встречаться там.

Дора никак не ожидала от себя, что она может делать такие вещи, да к тому же в комнате, где истекла кровью ее мать. И все же она лежала там голая и думала только о ней. О Янигене. И о том, чем они занимались те два-три часа, которые решались провести вместе, пока не разбегались по домам, терзаясь угрызениями совести и озираясь, не следят ли за ними. Чтобы в последующие дни и недели попытаться стереть из памяти случившееся, выдавить, отрезать его, как будто ничего не произошло.

— Лучше бы тебя вообще не было! — сказала ей как-то на прощание Янигена, прежде чем уйти во тьму ночи. Потом, как обычно бывало, Дора несколько дней не говорила с ней, а видела только в костеле во время службы, где она стояла на коленях в первом ряду скамей и бормотала молитвы еще долго после того, как разошлись последние прихожане.

Иногда проходило несколько месяцев, прежде чем всколыхнувшиеся в них темные волны отвращения утихомиривались и они могли снова сойтись в Копрвазах — в час пополуночи с субботы на воскресенье, как у них было договорено. И опять, и снова, и вновь происходили их страстные встречи, за которыми следовали очередное длительное воздержание и гложущие чуть ли не до смерти угрызения совести.

Но в эти недели все было иначе. У них был словно разгар медового месяца, их одолевали приливы страсти, которые гнали их каждую субботу наверх, на копрвазский холм. Вот и сейчас Дора поднималась туда тихой летней ночью по дороге, залитой лунным светом, проворно, но и таясь, подгоняемая желанием поскорее увидеться с Янигеной.

Однако ее там не было, дом стоял пустой.

Переводя дух, Дора села на скамейку у порога. Справа от нее откос шел вниз к лощине, откуда вела дорожка к дому Сурмены, а слева — круто спускался к Питинской пустоши. Местность перед ней разворачивалась, как лепестки у темного цветка, и Дора смотрела на эту картину с наслаждением тем большим, что вскоре из недр цветка, как она точно знала, выступит Янигена.

Ночь была тихая и спокойная, только из леса невдалеке порой доносился щебет разбуженной птицы или где-то в траве стрекотал сверчок. Над Дориной головой легонько раскачивались ветки старой рябины.

Дора не помнит, сколько времени она так ждала. Вспоминает лишь, что внезапно перед ней выросла Янигена, загораживая от нее своей широкой спиной серпик месяца и упершись руками в бока, так что ее локти, расставленные в стороны, образовали подобие тесной клетки, откуда было не вырваться. А ведь Дора очень хотела вырваться! На лице Яни-гены она прочла нечто иное, чем прежде. На нем не лежала нынче обьгчная раньше печать вины, что бороздила глубокими морщинами ее лоб. Сейчас на ее лице не было ни тени смущения, от которого у нее всегда сужались глаза, как будто ей страшно было взглянуть на Дору. Только злость и даже ярость, заставлявшая ее щеки мелко подергиваться. Дора испугалась. Но не успела она набрать в грудь воздуха, чтобы спросить, в чем дело, как Янигена схватила ее за руки, прижала к стволу рябины и принялась привязывать к дереву. И вот уже Дора обнимает рябину руками, стянутыми на запястьях петлей веревки, которая врезалась и в ее талию.

— Тихо, тихо, — зашипела Янигена, когда Дора принялась громко протестовать.

Кто бы мог ожидать, что после этого Янигена уйдет, оставив ее там?

Ошеломленная Дора, развернувшись к входной двери дома, за которой исчезла Янигена, стояла и ждала. Пару раз сдавленно позвала ее — но безответно. Янигена засела в доме, откуда и не выходила, и даже свет внутри не зажигала, так что повсюду царила тьма. Однако Дора была уверена, что она на нее смотрит.

Перепуганная, Дора соображала: может, это какая-то игра, которая возбуждает Янигену? Этого она не знала. Вообще все эти годы она не знала о Янигене почти ничего. Доре ни разу не удалось проникнуть под ее жесткий панцирь, проломить стену ее молчания.

Так она и стояла там, беспомощно дергаясь и — хотя было не холодно — ощущая, как покрывается гусиной кожей. В нарастающем беспокойстве ее горло сжимало чувство обиды, на глаза навертывались слезы, но ей не оставалось ничего иного, кроме как обнимать рябину, на которой когда-то повесился ее отец, и слушать шелест листвы у себя над головой.

В конце концов Дора уперлась взглядом в листву. Спустя какое-то мгновение она поняла, что ее глаза высохли и она больше не думает о Янигене, а как завороженная всматривается в крону дерева, не в силах оторваться от ветвей, среди которых некогда висел он. Как будто там от него что-то осталось. А разве нет? — промелькнуло у нее в голове. Ведь он, уходя, так и не примирился с миром — и с ними.

В этот момент Дору охватила паника. К ужасу от того, что она не может двинуться с места, добавились воспоминания о мертвом отце. Она стала рваться, до крови обдирая кожу о ствол дерева в попытках развязать веревку на руках и одновременно упорно призывая Янигену. Но, как она ни кричала, ни просила, все было напрасно. Из дома никто не выходил, хотя Янигена не могла не видеть, как отчаянно она дергается. Тогда она расплакалась.

Только после этого Янигена вышла наружу, но вместо того чтобы развязать ее, зажала ей, подойдя сзади, рот ладонью, и крик Доры перестал оглашать ночную тишь. На спину ей навалилась тяжелая масса мощного женского тела, и Дора почувствовала, как правая рука Янигены обвилась вокруг ее живота, залезла под пояс юбки и глубоко проникла в ее лоно.

Все вдруг слилось воедино. Паника, страх, отвращение к этому месту и к этому дереву, в ветви которого Дора с запрокинутой назад головой, крепко обхваченной рукой Янигены, по-прежнему смотрела, — и вместе с тем резко разлившееся по ее животу непреодолимое желание, с каким она принимала размеренные толчки Янигениной ладони… Кажется, она потеряла сознание, когда кончила.

Проснулась она под рябиной, на голой земле. Обнаженные части ее тела замерзли, земля ночью остыла. Она села, натянула на колени юбку и осмотрелась. Луну заслонили тяжелые грозовые тучи, лишь их пухлые края освещали ночную тьму. Янигены нигде не было — тишина, только ветви рябины над ее головой раскачивались еще сильнее, чем раньше, и шелест листвы на них напоминал голоса. Зловещие, угрожающие.

Дора резко поднялась, покачнулась, наступив на оборки собственной юбки, всем своим весом врезалась в ствол рябины и в кровь исцарапала себе лицо. С воплем ужаса она отшатнулась от дерева, словно то намеревалось схватить ее и не выпускать. А потом она как безумная помчалась с холма вниз и понеслась сломя голову домой — ни разу не оглянувшись. Совсем рядом раздался первый раскат грома.

* * *

После этого случая она несколько недель не показывалась в Житковой. Ей не хотелось туда ехать, пока с кожи на ее лице не отпала последняя корочка от ссадин, поэтому до самого конца августа выходные они с Якубеком проводили в Брно. Все это время Дора силилась понять, произошло ли то, что она пережила в Копрвазах, на самом деле — или это был только сон. Но так и не поняла и осталась в неведении.

Когда они снова приехали в Копаницы, стоял уже сентябрь. На сей раз, вместо того чтобы, по обыкновению, сразу подняться в Бедовую, Дора сперва пошла на кладбище.

Якубека она оставила у ворот, а сама шагнула в запутанный лабиринт надгробий, между которыми на уступами спускающейся вниз кладбищенской территории не было ни одной дорожки. Ступая по бордюрам могил, она добралась до той, над которой было написано: СЕМЬЯ ИДЕСОВ. На мраморной плите лежали первые опавшие листья, окрашенные в багровые тона начинающейся осени. А под ней — мать с отцом. На новое надгробие денег не было, так что пришлось им смириться друг с другом, хотя бы под землей.

Дора стояла там подавленная, сама не своя, как будто чувствовала, что пришла сюда не по своей воле. Как будто это он, отец, ее заставил — он и ветви рябины, от которых она тогда не могла отвести взгляд и которые с тех пор накрепко засели в ее памяти. А еще Ирма, которая настаивала, чтобы она поговорила с отцом. Как? — недоумевала она сейчас.

А потом все произошло само собой. Совершенно естественно — она и не заметила, как с ее губ слетела первая фраза, а за ней последовали другие, что приходили ей на ум, они цеплялись одна за другую, сливались в реку, к ним добавлялись новые и новые, подхватываемые все более мощным потоком слов, который внезапно полился из нее и, смешанный со слезами, извергнулся подобием водопада вниз, на пепельно-серый надгробный камень. Ненависть, боль, упреки — и жалость… На поверхность она выплыла очень нескоро.

ЮСТИНА РУХАРКА

На другой день к вечеру Дора постучала в дверь Ирмы. Тишина — даже шаркающие шаги хозяйки не доносились изнутри! Неужели ее нет дома? Дора постучала снова, и спустя какое-то время послышался слабый голос:

— Заходи!

Еще из сеней Дора увидела, как Ирма медленно спускает с кровати босые ноги, чтобы встать и выйти ей навстречу:

— Здравствуй, девочка! — приветствовала она ее.

— Не вставайте, тетенька, лежите, я ненадолго!

— Почему же ненадолго? Нет, ты проходи, садись, побудь со мной…

Дора вошла в комнату, пропахшую смолой от долго-долго сжигаемого здесь дерева.

В комнате было тепло, но в остальном она выглядела довольно запущенной. На столе — тарелки, кружки и полупустые бутылки самогона. На полу валялась метла. Дора подняла ее и прислонила к стене в углу.

— Ну, тебя-то я могу попросить, чтобы ты сама себя обслужила. Там в ведре вода, а вон из тех мешочков возьми себе трав на чай.

Дора сделала все так, как ей велела Ирма. Из ведра рядом с плитой набрала воды в кастрюльку и поставила ее на горячую плиту. Убирая со стола, она поинтересовалась:

— А что с вами такое, тетенька, что вы легли так рано?

— Да ну, — отмахнулась Ирма, — я уже который день так… Слабость, Дорличка. Недолго мне осталось.

Дора внимательно посмотрела на нее. Казалось, что Ирма — если такое вообще было возможно — сморщилась еще больше. Щеки ввалились, пергаментное лицо покрылось сетью глубоких морщин. Ее руки, лежавшие поверх одеяла, выглядели уже не совсем как человеческие руки — только кости да кожа.

— Ну что ты на меня так смотришь… ведь мне уже девяносто пять!

Дора удивленно поморгала. Ирма заговорила о смерти?

— Да это пройдет! Через пару дней вам станет лучше, вот увидите!

Ирма усмехнулась.

— А ты вообще-то зачем пришла, а? — спросила она.

Дора смущенно переминалась с ноги на ногу.

— Тебя что-то мучит, верно?

Дора подошла к столу, накрытому скатерью с пестрой, разноцветной копаницкой вышивкой, и присела на краешек скамьи. Но тут в кастрюльке на плите как раз закипела вода, и нетерпеливое шипение капель, падающих на раскаленный металл, заставило ее встать. Она осторожно перелила кипяток в кувшин с травами, которые, следуя указаниям Ирмы, набрала по щепоткам из полотняных мешочков, подвешенных на брусе над печью, и наконец поставила благоухающий чай вместе с черпаком и кружками посреди стола.

— Я вас кое о чем в тот раз так и не спросила.

— Гм, — буркнула Ирма, сверля ее взглядом.

— Почему вы не сказали мне, что старая Магдалка доводилась нам теткой? Что это была сестра Сурмены?

Ирма приподнялась и придвинулась к столу так, чтобы сидеть, опираясь спиной о подушку. Из-под одеяла высунулись тонкие лямки ее белой ночной рубашки.

— Почему-почему… Мое ли это дело? О том, что меня не касается, я и не говорю.

Дора нахмурилась.

— А если я попрошу вас об этом?

Ирма недовольно фыркнула:

— Да зачем тебе? Разве ты мало знаешь об этой семейке? Если бы тебе полагалось знать больше, Сурмена тебе наверняка бы рассказала.

Дора пожала плечами:

— Может, не успела. Вы же помните, она ушла тогда так быстро…

— Не успела? Ты это серьезно? — искоса взглянула на нее Ирма. — А о других родственниках рассказать успела — или их ты тоже не знаешь?

Доре показалось, или в ее глазах действительно промелькнула насмешка?

— Знаю, — кивнула она.

— Ну вот видишь! Ты знаешь всю свою родню, знаешь, кто как с кем связан от Житковой до самого Лопеника и даже кто кому был кумом в последние сорок лет… Самое важное ты знаешь, а до остального тебе докапываться незачем.

Ирма хрипло закашлялась. Дора хотела было встать, чтобы как-то помочь ей, но старушка остановила ее решительным жестом. Она несколько раз неглубоко вдохнула и выдохнула, после чего успокоилась.

— Это ничего, от такого хорошо действует собачье сало. Налей мне чаю, я запью.

Дора с готовностью поднялась и черпаком разлила настоявшийся чай в кружки. Одну из них она подала Ирме. Меж тем как старушка прихлебывала горячий напиток, Дора задумчиво сжимала свою кружку в ладонях. Наконец она спросила:

— Вы думаете, Сурмена не рассказала мне о Магдалке, потому что о ней шла нехорошая слава?

Ирма разразилась смехом, похожим на воронье карканье. Глухим влажным смехом пожилого человека.

— Нехорошая слава, говоришь? Ну ты меня, девочка, и насмешила, — сказала она и примолкла — резко, словно отрезало. — Я ее боялась и вздохнула спокойнее, только когда ее не стало, — прохрипела она потом, так что Дора даже испугалась. — А от кого ты вообще узнала, что Магдалка была вашей теткой? — поинтересовалась она сердито.

— От Багларки, — призналась Дора.

На какое-то время в комнате повисла тишина. Наконец Дора решилась ее нарушить:

— Ну и в архиве я нашла кое-какие документы, где была ее девичья фамилия: Сурменова. Кроме того, мне попалось описание одного случая еще довоенных времен. Когда Магдалка помогла уморить какого-то Млкву. Его жена потом тоже умерла. Вы ничего об этом не слышали?

Ирма склонила голову набок и сказала:

— Нет, об этих не слышала. Но это все равно, их было так много, что кого-то одного и не упомнишь. Она была ведьма, я же тебе говорила, разве нет? Ну и стоит ли удивляться, что она кого-то уморила.

Ирма притихла, рассматривая свои ладони, как будто ожидала там что-то найти.

— Я этого никогда не понимала, как и моя мама, как и Сурмена. Мы не могли взять в толк, откуда в нее вливается эта злая сила, которой она людям столько крови попортила. Ни у одной из нас подобного не было. Разве только Рухарка знала, что это такое и как с этим справиться. Жаль лишь, что она ни с кем этим не поделилась. Умерла — и с тех пор Магдалке уже ничто не мешало.

Дора слушала, затаив дыхание.

— Но ты ведь не об этом меня забыла спросить в тот раз? — помолчав, осведомилась Ирма.

— Нет, — ответила Дора. — В прошлый раз я не расспросила вас о том, что вы как-то быстро замяли.

— Замяла? — удивилась Ирма.

— Вы упомянули, что они были в ссоре. Магдалка и бабушка Рухарка. А из-за чего?

Ирма спрятала свое мелкое личико за широкими краями кружки, потягивая из нее чай. Казалось, она уже больше ничего не скажет. Когда ее руки опять опустились на одеяло, кружка была пуста. Рукавом ночной рубашки она вытерла свои влажные губы.

— До этого мне никогда не было и нет никакого дела, — ответила она наконец. — Ссора есть ссора — понятно, что после нее они друг друга не любили.

Дора выдержала паузу, а потом принялась увещевать:

— Тетенька, я вас понимаю. Вы думаете, мне лучше будет ничего не знать. Но представьте себе, каково это — жить на развалинах семьи и даже не догадываться, что с ней стало? От этого с ума сойти можно! Как будто кто-то рассказывает вам историю, но с пятого на десятое — и скрывает от вас, чем она кончилась. Сурмена, наверное, тоже считала, что я не должна об этом знать, что так для меня будет лучше. Но она, конечно, не подозревала, что не такая уж это и тайна — то, что она пыталась от меня скрыть. То и дело я натыкаюсь на какие-то осколки этого, только по отдельности они ничего не значат. Я больше так не могу! Мне надоело случайно наталкиваться на что-то, я хочу наконец склеить всю эту груду осколков, узнать всё — и мне полегчает. Так помогите же мне и расскажите правду!

Ирма откинулась на подушку и закрыла глаза. А когда снова открыла, произнесла:

— Надеюсь, Бог меня простит! Но в конце концов, раз Магдалки уже давно нет в живых…

* * *

— Хорошо тут никогда не жили, ты же и сейчас видишь, какая у нас нищета, как тяжело каждый горбатится, чтобы заработать на кусок хлеба. А вашим особенно не везло. В смысле — тем, что жили в Бедовой. Каменистая пустошь посреди леса большую семью прокормить не могла. А ведь у Анки Габргеловой, матери Анны Пагачены и Юстины Рухарки, детей было тринадцать душ. Какие-то умерли, а те, что выжили, ушли отсюда из-за нищеты. Пагачене тоже пришлось уйти, но из-за другого: ты, может, слышала, что родной отец ей проходу не давал, по углам зажимал. Кроме нее, у Анки была еще Юстина, она родилась после нескольких парней и была почти на десять лет моложе Пагачены.

Анка старалась учить обеих, и обе потом стали ведуньями, известными на всю округу. Но перед этим произошло еще кое-что. Пагачена-то вовремя убралась подальше с отцовых глаз, а Юстина, видно, не успела. Как знать, правда ли, нет ли, но вдруг люди стали говорить, будто ее обрюхатили, и это было странно, потому что в Копаницах никто не слышал, чтобы за ней кто-то приударял. А главное, ей еще и пятнадцать не стукнуло, она была еще несовершеннолетняя! По-хорошему этим делом полагалось бы жандармам заняться, но сюда, в Копаницы, и закон носа совать не хочет — далеко до нас отовсюду… Короче, дело как-то замяли. Юстина родила, а так как в их доме людей было что кроликов, ей было сказано: или проваливай со своим ребенком к тому, от кого понесла, или сплавь его куда-нибудь, если сама хочешь остаться. А новорожденная была просто загляденье, а не девочка, даром что мать ее сама едва созрела, — родилась полненькая да крепенькая, и мало того — говорят еще, что с зубом! Как, ты не знаешь, что это значит? Девочка моя, это значит, что родилась ведьмочка, что на свет появилась колдунья! Наверно, еще и поэтому все хотели, чтобы Юстина от нее избавилась. Ну, она подчинилась. Ребенка крестили, имя дали — Йозефина Мария, в честь Пресвятой Девы, и Юстина оставила ее где-то. Не знаю, где, но не у нас в Копаницах, это бы люди знали.

Юстина тяжело переживала это все те годы, пока она не вышла замуж за Сурмена, твоего деда. Но, сколько я себя помню, ее все равно называли Рухаркой, так же, как и до замужества. Дед твой тогда был молодой вдовец, покойница первая жена оставила его с двумя маленькими сынками, и он разрешил взять к ним в дом еще и Йозефину. Сразу после свадьбы Юстина ее и привела. Девчонке шел уже шестой год, и была она рослая — и, как бы это сказать… странная, вот. Всех сторонилась, упрямая была и несговорчивая. Даже Юстина с ней не могла совладать. Хотя что это я: даже Юстина… Ведь как раз она, собственная мать, была ее главный враг!

Кто знает, где эта Йозефина, которую скоро стали звать Йосифченой, провела первые пять с лишним лет своей жизни, но надо думать, судьба ее там не баловала. И стоит ли удивляться, что из всего этого девочка усвоила для себя только одно: что мать отдала ее туда потому, что не слишком любила. Никто не мог разубедить ее в этом. Не знаю, хорошо ли было, что Юстина взяла ее обратно. С самого начала с ней сладу не было. Мало того, через год у Юстины появился еще ребенок, опять мальчик. Говорят, беременность ее протекала непросто, и роды были тяжелые, но так уж природа устроена, что матери к таким малышам особенно прикипают. Так что теперь на маленькую Йосифчену, которой и до того жилось несладко, совсем не оставалось времени. Когда Юстина лежала в углу — и потом, когда она целыми днями ворожила для посетителей, ее единственной дочке приходилось хлопотать по хозяйству. При этом она видела, как радовалась мать рожденному в муках новому ребенку, а на нее даже не оглядывалась. Не прошло и года, как Юстина опять забеременела, и снова завертелась та же карусель. Мы и представить себе не можем, как, должно быть, хотелось этой девочке, чтобы ее любили. Почти шесть лет она провела Бог весть где, среди чужих, а после ее ждала одна только тяжелая работа без какой-либо ласки или похвалы в награду. Нечего и удивляться, что она ожесточилась, стала злобная. И то, что вынесла из материна ведовства, она, может быть, уже тогда начала использовать во зло.

В конце концов она от них сбежала — кажется, семнадцать ей было. Тогда как раз Юстина родила от Сурмена дочь. После стольких парней она впервые произвела на свет девочку, и у Рухарки, рассказывают, от радости вырвалось, что вот наконец-то в доме появилась ведунья! Такого, думаю, Йосифчена уже перенести не могла.

Да только Юстина никогда не считала первородную дочь своей наследницей! Может, потому, что с ней было с самого начала трудно сладить, а может, чувствовала исходящую от нее угрозу… Как бы то ни было, Йосифчена поняла это вскоре после того, как Юстина родила Сурмену, вашу тетку, так что она подхватилась да и ушла в Поточную к одному рано овдовевшему мужику. Даже подозрительно рано, шептались люди. Его молодая жена была сильная и здоровая, но что-то случилось — и через неделю она уже лежала в могиле. Тогда-то и начали поговаривать, что Йосифчена наделена какой-то темной силой, что она ведьма, от которой добра не жди, и люди стали ее бояться. Никто, кроме ее матери, не сомневался, что она тоже ведунья, это же яснее ясного. Как-никак ведовские умения передаются по наследству! Но до Юстины слишком поздно дошло, что она не вправе выбрать себе преемницей одну из дочерей, что унаследовать это от нее способны обе. Но тогда Йосиф-чена уже жила в Поточной, и Рухарка не могла за ней приглядывать, старшая дочка не была больше в ее власти.

Вскоре о Йосифчене распространилась такая слава, что к ней начали приходить люди с такими просьбами, с какими к добрым ведуньям не ходят. Те, кто хотел кому-то навредить. Испортить чей-то скот, отомстить, по-тихому обжулить, извести соперницу в любви, а то и жизнь отнять — да что говорить! Жуть брала всех, стоило только упомянуть Йосиф-чену, особенно после того, как она перестала ходить в костел. Люди шептались, что Йосиф-чена порвала с Богом. А что из этого вытекает? Что она стакнулась с дьяволом. Знаешь, я до сих пор в это верю. Ну, дьявол — это, может, слишком сильно сказано, но в ней было зло, что-то, лежащее по другую сторону от того, к чему прибегаем мы, когда ворожим. И Йосифчена умела обратить это в свою пользу.

Только с одним ей не везло: с наследницей. Родила она поначалу сына, а потом никак не могла забеременеть. Шли годы, и Йосифчена боялась, что сделалась бесплодной. Так оно и было: другим ребенком она уже не обзавелась. Потому-то она и прикипела так к Фуксене, что та могла стать ее единственной на следницей. Уже сызмальства она старалась передать ей все, что сама знала. Жаль лишь, не остерегла ее, чтобы не водила шашни с тем немцем, может, оно бы так плохо и не обернулось. Но ведуньи в свои карты заглянуть не могут. Вот и Йосифчена не разбиралась, хорошо ли, что Фуксенин ухажер немец. Ей хватило того, что он важная птица и что немцы тут сейчас хозяева. Вот только она не смекнула, что так будет не всегда. За это они после освобождения и поплатились. О том, что Фуксену забили до смерти где-то в лесу и что ребенок ее так и не нашелся, ты уже знаешь. Так кончился род Йосифчены, так пропали все ее знания, а сама она умерла, когда ты была в интернате или работала в Брно, я уже не помню… Это все.

Комната между тем погрузилась в сумерки. Тишину нарушало лишь потрескивание огня в печи и постукивание голых веток липы по крыше дома. Ирма устало молчала.

— Нет, это не может быть все, — внезапно сказала Дора.

— Что? — Ирма дернулась.

— Это не может быть все, — повторила Дора, недоверчиво глядя на старушку, кутающуюся в одеяло.

— Почему?

— Потому что Сурмене совершенно незачем было что-то из этого от меня скрывать.

— Эх, — с сомнением выдохнула Ирма, но Дору это не остановило.

— Конечно, это очень печальная семейная история, но ничего особенного в ней нет. В Копаницах я слышала десятки историй похуже. Так почему бы мне не полагалось знать о том, что вы мне сейчас рассказали?

Ирма сердито заворчала. От волнения она принялась приглаживать рукой свои редкие волосы, и было заметно, как в ней нарастает раздражение.

— Нет-нет, все это не то, — не отставала Дора. — Из-за чего они были в ссоре — вот о чем я вас спрашивала. А вы о ней даже не упомянули.

Ирма пристально посмотрела на Дору и сказала:

— Только не говори мне, что в тебе этого нет! Может, ты не разбираешься в травах, но какая-то сила в тебе должна быть. Послушай, ответь мне по правде: с тобой иной раз не творится что-то странное? Скажем, что-то кончилось не так, как ты хотела… какие-то видения сбылись… какие-то непонятные случайности и всякое такое? Нет? А то я, может быть, еще успела бы кое-чему тебя научить…

— Нет, — Дора завертела головой, — ничего такого со мной не творится. Но вы мне так и не расказали… Почему от меня это скрывали? Что между ними прозошло?

Ирма вздохнула и попросила налить ей еще чая.

— Что-то у меня от всего этого в горле пересохло, — объяснила она, а когда напилась, продолжала: — Хуже всего было то, что сказала Йосифчена, уходя от Юстины. Это слышали братья и отчим, и кто-то из них проговорился, так что вскорости об этом стало известно всем. Может, поначалу они в это и не поверили. Ну да через пару лет, когда о Йосифчене поползли слухи, все изменилось. Начали поговаривать, что от ее колдовства то тут, то там кто-то умер или заболел, и тогда к ее словам стали Относиться иначе. Ты, наверно, уже догадалась, в чем дело. В общем, Йосифчена уходила от Юстины в такой ярости, что наложила заклятие на новорожденного младенца, то есть на Сурмену. Юстине же она пожелала вечно бояться за жизнь этого отродья и всех девчонок, какие у нее еще могут появиться. Их она прокляла и пожелала, чтобы они росли, взрослели, но никому не приносили радости, чтоб жизнь их была полна горя и бед. И чтоб из их жизни ничего путного не вышло, чтоб годы их прошли впустую, чтоб смерть их была страшной и полной мук, чтоб в Копаницах долго не забывали, как ужасно умирают те, кто прогневал Йосифчену. Ну, что ты на меня так уставилась? Как будто ты сама родом не из Копаниц! Ты же знаешь, что тут такое бывает. Я хорошо помню, как по воскресеньям, когда люди стояли после службы перед костелом, стоило выйти Юстине с детьми, все кивали на них — вот, мол, эти проклятые, Сурмена с Иреной. К счастью, больше девочек у Юстины не было. И это проклятие тянулось за ними, как свиная кишка, с рождения до самой смерти. И смерть у обеих была не легкая, а именно что страшная и полная мук. Одна умерла от топора, другая в сумасшедшем доме. Только это был уже самый конец, не хочу забегать вперед, — сказала Ирма, сглатывая слюну. — Зло вокруг них обеих витало с самого начала. Все знали, что они прбклятые, матери пугали ими детей, и те их чурались. Из-за этого Сурмена с Иреной и в школу не ходили — чтоб другие дети их не задирали. А Юстина их и не заставляла, все равно у них к школе тяги не было, а кроме того, она за них боялась: мол, пусть лучше при доме будут. Привязала их к себе страхом, отрезала от жизни. Только такое сидение взаперти никому не на пользу. Я вот почти и не помню Сурмену в детстве, да и потом, когда она понемногу взрослела. Не помню, как она выглядела. Она не спускалась вниз с Бедовой пустоши, проводила все время с семьей и ни с кем не разговаривала даже после службы в костеле. Все ее считали странной. А младшая, Ирена, твоя мама, была еще большей чудачкой. Она даже семьи избегала и жила в своем мире. Будто бы общалась с ангелами. Мне кажется, они являлись ей, потому что знали, что больше у нее никого нет.

И ведь наверняка и Сурмена, и Ирена ненавидели этот страх перед проклятием, который передался им от заполошной Юстины. И каждая с ним справлялась по-своему. Ирена взбунтовалась. Делала вид, что никакого проклятия нет, и терпеть не могла мать, которая своим страхом ей о нем напоминала. Не хотела ничему учиться. Верила только своим ангелам и думала, что ничего больше ей не нужно. Но тут она ошибалась. От этого-то в ней и пропал дар ведуньи и сбылось предсказание Магдалки. Дети у Ирены хотя и были, но какие? Посмотри на Якубека! А ты? Ну, не дергайся так, не дергайся, ты же сама хотела это слышать. Сколько тебе уже? За сорок — и ничего! Голова полна осколков, как ты говорила, а вместе они не склеиваются. Детей у тебя уже не будет, а ведовством ты заниматься не стала. В самой себе и в вас Ирена осталась бесплодной. А ее смерть? И все это она несла в себе с детства. Ни с кем не общалась — так стоит ли удивляться, что на нее никто не польстился. От этого она была сама не своя, бегала по мужикам, как сука, другую такую озабоченную я в жизни не видела. В конце концов ей ничего не оставалось, кроме как выйти за единственного, кто подвернулся. За Матиаша Идеса, о котором всем было известно, что у него, кроме долгов из-за пьянства, за душой ничего нет. Он был один такой, кого не остановила женитьба на помешанной, да еще и проклятой. Его интересовали только деньги: он думал, что дочь ведуньи, которая своей ворожбой наверняка сколотила себе целое состояние, принесет часть в семью, выплатит его долги… О любви тут речи не шло. И стоило ему протянуть руку, как она уже была его. А потом уже без удержу близилась катастрофа. Идее очень просчитался. Хоть Ирена и получила дом в Копрвазах, который ей незадолго до смерти завещал старый Сурмен, но это было все. Старая развалюха грозила вот-вот рухнуть им на голову — ее и до сих пор никто как следует не подправил. Все в Копаницах тогда знали, как Идее обманулся и как он зол. И о том, как жестоко колотит жену, тоже знали. Но она ничего не могла с этим поделать. Ирена пришла к нему совершенно беззащитная и не умела постоять за себя, а кроме того, она его любила и глядела на него чуть ли не с благоговением. Пока он не закрыл ей глаза навеки. Топором.

Дора смотрела на Ирму, задыхаясь от волнения. Такого она никак не ожидала.

А Сурмена? Она тоже противилась этому проклятию, но по-своему. В отличие от Ирены, не отрицала его, а, наоборот, проявила крайнюю осторожность, отгородившись от мира стенами, за которые не мог попасть никто чужой. Поэтому она на всю жизнь осталась одна. И посвятила жизнь ведовству, потому что хотела во что бы то ни стало одолеть это проклятие своим искусством. И доказать людям, что не надо ее чураться и избегать, как шелудивого пса, что она, наперекор судьбе, может быть им полезной. И ей это удалось, люди ее в конце концов полюбили, несмотря на всякие разговоры и слухи, которые о ней упорно ходили. Но слова Магдалки все равно сбылись. Сурмена, как ей и напророчила Йосифчена, осталась бесплодной, дети ее умерли, и наследницей, которой можно было бы передать ее умения, она не обзавелась. А как умерла она сама? Где-то в сумасшедшем доме — Бог знает как. Но ни у кого не было сомнений, что умерла она в страдании.

По сей день все шепчутся о том, как Магдалка извела всю свою родню. И чтоб ты знала: во все глаза наблюдают за тобой. Ждут, чем окончится твоя не задавшаяся жизнь, о которой даже самые отъявленные сплетницы больше не судачат. Не о чем — ты как будто и не живешь… Ничего из того, что я тебе сейчас рассказала, ты не должна была знать. Сурмена хотела, чтобы ты жила в неведении, без того страха, что сгубил ее жизнь, и следила, чтобы никто другой тебе об этом словечком не обмолвился. Наверное, так было лучше. Теперь ты сама лишила себя покоя.

Мелкая костлявая грудь Ирмы колыхалась от прерывистых вздохов, временами она принимаясь кашлять. Дора испугалась, что переусердствовала со своими приставаниями. Не сообразила, какая Ирма уже слабая и как тяжело ей может быть такое перенапряжение. Она растерянно сидела за столом и ждала, когда старушка успокоится. При этом она тихо поигрывала плетеным браслетиком на запястье, за годы выцветшим, а прежде — темно-красным. «Никогда его не снимай!» — сказала Сурмена, надевая его Доре на руку.

Это было сразу же после того, как они перебрались к ней. Точно такой же она надела тогда и Якубеку. Все они верили, что этот красный браслетик защитит их от сглаза. Дора о его значении скоро забыла, но годами берегла его как память о Сурмене. Только сейчас она в полной мере осознала его смысл.

Она подняла глаза на Ирму и, видя, что ее дыхане стало более размеренным, осмелилась сказать:

— Но это же ерунда, тетенька!

Ирма удивленно посмотрела на нее.

— Что ерунда?

— Да все это проклятие… мне кажется, это чушь. Суеверие. То, что вы рассказали мне о Магдалке, и правда нагоняет страх, но проклятие? В наше-то время? Тетенька, я здешняя и знаю, что могут ведуньи, но ни за что не поверю, что я проклятая…

На мгновение она умолкла. В комнате повисла неприятная, удушливая тишина.

— Думаю, зря Сурмена старалась защитить меня. Ведь это чистая нелепость — верить в проклятие и из-за этого жить в постоянном страхе. Никто не умирает от чьих-то слов!

Дора почувствовала, как в Ирме закипает злость. Ее глаза сузились в щелочки, а лицо побагровело от возмущения. Тишину пронзил ледяной тихий голос:

— Не хочешь — не верь. Но быть неблагодарной такой женщине, как Сурмена, я тебе не позволю!

Дора испугалась:

— Почему я неблагодарная, я же только…

— Можешь верить, чему хочешь, — резко прервала ее Ирма, — и сомневаться в том, что способно причинить зло. Ничего, ты прозре-ешь, когда сама вложишь персты в язвы, как когда-то Фома. Но о Сурмене чтобы я от тебя не слышала ни одного худого слова, пока дышу, поняла? Только благодаря ей ты живешь своей никчемной жизнью хотя бы так, как живешь. Она запретила людям из Копаниц даже заикаться перед тобой о том, что тяготеет над вашей семьей, и без ее стараний оградить тебя от людской молвы от тебя бы уже давно ничего не осталось, никто и костей бы твоих не собрал! Ведь если бы ты росла, зная, что люди тебя сторонятся, потому что на тебе клеймо, потому что ты для них странная и опасная, да притом среди тех, кто в это безгранично верит, ты была бы совсем другая, сама себя бы сейчас не узнала — а может, и кое-что похуже бы с тобой приключилось, это уж как пить дать!

— Но тетенька, ведь такого не может быть, чтобы чьи-то слова вызвали смерть. Матери или Сурмены…

— Замолчи! Люди умирали и от куда меньшего, чем вера в силу слов. Если ты во что-то веришь и если в это верят и окружающие, то ты идешь к этому, хочешь или не хочешь. Магдалке даже каких-то особых способностей не требовалось, чтобы ее проклятие подействовало. Вера людская, вера во что угодно, но твердая и крепкая, это страшная сила, пойми!

Дора растерялась. Так вот, значит, в чем заключалась тайна, которая не давала ей покоя последние несколько месяцев? Слова, произнесенные злобной женщиной в далеком 1910 году, когда родилась Сурмена! Она все еще не могла поверить, что такая мелочь, вызванная людской ненавистью, может влиять на их жизнь по сей день. Что там говорила Ирма? Что все в это верят? Все следят за ее жизнью, не задавшейся и никчемной, дожидаясь, сбудется ли проклятие?

Дора встала, чтобы уйти. В полной тишине убрала со стола посуду и направилась к двери, но на пороге Ирма остановила ее вопросом:

— А с отцом чем дело кончилось?

Дора улыбнулась:

— Мне еще никто не давал лучшего совета!

Ирма кивнула. Теперь она выглядела уже не такой недовольной, как до этого.

— Ну, я-то знала, что тебе полегчает, — сказала она и, закрыв глаза, повернулась к стене.

КРАСНЫЙ БРАСЛЕТ

То, что Дора, уходя, сказала Ирме, было правдой. Еще никто не приносил ей такого облегчения, как это сделала она своим внушением. А ведь Дора ей поначалу не поверила и даже рассердилась на нее! На сумасшедшую старуху, как она назвала ее про себя после совета поговорить с покойным отцом.

Сейчас, размышляла она, медленно поднимаясь к себе в Бедовую, ею овладело похожее чувство. Ей опять казалось, что Ирма впала в старческое слабоумие, корни которого уходили куда-то глубоко, в суеверия прошлого века. Как-никак Дора знала ведуний и годами наблюдала за их ведовством. Одно дело разбираться в травах и в человеческой душе, которой можно помочь добрым советом. Но верить в проклятие, из-за которого якобы умерли ее мать и Сурмена, — это же чистое безумие! Тем более что, по словам Ирмы, это проклятие должно было коснуться и ее, живущую почти на сто лет позже. В эпоху, когда миром управляют компьютеры и человек бороздит космические просторы, потому что на Земле для него уже не осталось тайн.

Глупости, подумала она. Мне нечего бояться.

Но, повторив это про себя еще раз, Дора растерянно остановилась. Неужели ей действительно нужно убеждать себя не бояться того, во что она не верит? Ведь это значит, что она недалеко ушла от жителей Копаниц, которые цепенеют от страха, чуть услышат о черной магии! И это она, ученая!

Дора недовольно замотала головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Наука кончается там, где начинается «я», вспомнила она формулировку автора какого-то из учебников, которые она штудировала в студенческие годы. Только теперь она поняла, что автор имел в виду.

Так что — нет, возвращаюсь к науке, сказала себе Дора и двинулась дальше. Она энергично шагала мимо житковских пустошей, которые уже погружались в сумерки, и чем быстрее она шла, тем решительнее подавляла в себе сомнения. Глупые бабские суеверия, твердила она, укоряя себя за то, что хоть на миг, но поддалась им.

Когда Дора вышла из леса и увидела над своей головой темно-синий гребень горы, на которой стояла их хибара, она неожиданно почувствовала облегчение. Она была совсем рядом с домом, где чувствовала себя в безопасности, поблизости от Якубека, который ждал там ее — может, еще не проснувшийся, ведь оставила она его спящим. Возвращалась к своей будничной жизни, в которой не было места никакому проклятию.

Постепенно Дора прониклась убеждением, что крепко держит свою судьбу в руках, в тех самых, которыми она добилась всего, чего добилась, — забрала Якубека, восстановила их дом, а в конце концов и обе их жизни. Она посмотрела на свои руки, и вдруг ею овладела навязчивая идея, что на них не должно быть ничего такого, что напоминало бы об угрозе для этой ее годами ковавшейся уверенности. Никакого красного браслета — знамения абсурдного рока, их рока, какой ей только что живописала Ирма. Внезапно он ей опротивел: ей казалось, что он совершенно некстати обвивается вокруг ее запястья, привязывая ее к тому, что она отвергала. Все теплые воспоминания, которые он вызывал у нее прежде, отступили, осталось только острое нежелание и дальше носить эту смешную суеверную вещицу, с помощью которой Сурмена хотела защитить ее от порчи, насланной Маг-далкой. Браслет как будто жег ее. Дора дергала мелкий узелок до тех пор, пока не развязала его.

Легонькая, почти невесомая полоска недолго парила в воздухе и вскоре упала на обочину дороги, зацепившись за высокий стебель травы.

— Я в это не верю, — решительно сказала Дора и побежала к дому.

Пока она добежала, на их пустошь уже опустилась темная осенняя ночь.

В дом она вошла тихо, чтобы не разбудить брата.

Стоя в сенях, она не услышала изнутри ни звука. Похоже было, что Якубек спит. Дора бесшумно открыла дверь и прошмыгнула в комнату, ища на ощупь выключатель.

Едва маленькое помещение озарил свет, она сразу его увидела. Якубек стоял у окна со спущенными до щиколоток штанами и массировал рукой свой напрягшийся член. Внезапно залитый холодным светом электрической лампочки, он замер на месте. Глядя на Дору выпученными глазами, он не шевелился, только член в его руке с каждой секундой опадал. Вскоре он стоял перед Дорой уже совсем вялый, съежившийся, перепутанный.

Это ей было не внове. Подобное с Якубеком уже случалось, и всякий раз им удавалось спокойно совладать с этим — ведь это было естественно.

На этот раз не удалось.

Якубек не двигался, застыл как вкопанный, и его бегающие глаза и дрожащие уголки рта выдавали, что он не в состоянии собраться с мыслями и справиться с их мельтешением. Что его всполошило — неожиданный шум, резкий свет? Или, может быть, он впервые в жизни испытал стыд?

Дора в течение тех нескольких секунд, пока он стоял перед ней со спущенными штанами, пыталась прочесть по его лицу, что с ним происходит. Но не успела она оценить ситуацию и, как всегда, ласковыми словами утешить брата, как он совершенно переменился. Вместо того чтобы выпрямиться и смущенно улыбнуться, как это бывало раньше, он затрясся, вскрикнул, а потом судорожно дернулся, разбил рукой окно, ударил себя кулаком по голове — и продолжил, как безумный, колотить то себя самого, то окно, ощерившееся острыми осколками.

— Хватит! — со страху заорала Дора и метнулась к нему. Но и Якубек, как будто ее крик подстегнул его, в тот же момент рванулся ей навстречу.

Она не ожидала, что столкновение будет таким резким. От удара у нее перехватило дыхание, колени под ней подогнулись, она упала на пол — а сверху на нее всем своим восьмидесятикилограммовым весом навалился Якубек.

Оба запаниковали. Дора потеряла самообладание, не в силах пошевелиться под тяжестью его тела, и принялась с криками извиваться. Ее вопли влились в отчаянный рев Якубека, который бессмысленно дергался поверх нее. Несколько раз он врезал сестре локтем, несколько раз вцепился ей в грудь, так что от боли на глазах у нее выступили слезы. В конце концов ей удалось сильным рывком высвободить руки, чтобы упереться ему в плечи. Из последних сил она выдавливала из себя:

— Спокойно, спокойно, мы справимся! Утихомирься!

Но Якубек не реагировал. Крепко зажмурившись, он по-прежнему дергался, только его крик перешел теперь в вой, который время от времени сменяли какие-то другие звериные звуки, вырывавшиеся из его горла. Так он выл, рычал, изо рта у него прямо на Дорино лицо текли слюни, и при этом, путаясь коленями в спущенных штанинах, он то и дело бил ее ими по бедрам и в живот. В этом клубке их переплетенных тел Доре с трудом удалось перевалить брата набок. Сбросив его с себя, она принялась жадно ловить ртом воздух. Ее ноздри наполнились запахами слюны, пота и спермы.

А после всего этого Якубек, как будто на него что-то вдруг накатило, весь напрягся, зашелся в припадке и в диких судорогах принялся снова и снова биться всем телом о деревянный пол, походя на самопроизвольно извивающуюся тряпичную куклу, которую невозможно удержать.

Дору залила волна страха. Обхватив его голову, чтобы он не размозжил ее о пол, она забралась ему на спину. Ее неполные шестьдесят килограммов плясали у него на лопатках. С большим трудом ей удавалось не дать ему пораниться.

В таком положении Дора оставалась вплоть до того момента, когда его судороги сменились дрожью. Потом она вскочила, подбежала к шкафчику над кроватью, открыла его и вытащила оттуда аптечку, застегнутую на молнию и для надежности перетянутую еще и ремешком, чтобы Якубек не докопался до ее содержимого и не проглотил его в случае, если он ее обнаружит. Дора и сама сумела развязать ремешок только со второй или с третьей попытки. Затем она расстегнула молнию, высыпала содержимое аптечки на кровать и, лихорадочно порывшись в нем, в конце концов нашла нужную коробочку и с блистером таблеток бросилась назад, к Якубеку.

Его челюсти были крепко сжаты, набрякшие губы отливали неестественно фиолетовым цветом. Из рассеченного лба стекала струйка крови, тянувшаяся от виска к подбородку. Дора пыталась надавить на его щеки, чтобы он приоткрыл рот, но, как ни старалась, Якубек не разжимал зубы. Тогда она склонилась над его голым задом, быстро вынула таблетку и пальцем пропихнула ее глубоко в его анальное отверстие.

Поздно ночью Дора сидела в коридоре больницы в Угерском Градиште и нервно терла себе кисть руки, на которой осталась светлая полоска — след от красного браслета. С врачом она поговорила, в учреждение для умственно отсталых, где содержался Якубек, позвонила — больше она ничего не могла сделать. Она чувствовала себя опустошенной, и в голове у нее вертелась одна страшная мысль, от которой она не в силах была избавиться: что это ей кара за ее неверие, за сомнения, за ее насмешки над суевериями и глупой убежденностью в силе проклятия. За то, что она выбросила красный браслет.

Опершись головой о кафельную стену больничного коридора, она закрыла глаза. Только сейчас до нее стало доходить, как мудро поступила Сурмена, решив утаить от них проклятие Магдалки: не важно, крылась ли его сила в настоящих колдовских чарах или существовала лишь в головах жителей Копаниц. Дорину семью преследовала такая череда неудач и несчастий, что теперь она волей-неволей задалась вопросом: что если все это происходило не случайно? Что, если в этом и впрямь было повинно проклятие, которое через десятилетия распространилось и на них? А если бы такие вопросы мучили ее уже в молодости, как она с этим могла бы нормально жить?

Ведь она каждый день только и ждала бы, когда это проклятие сбудется! Думала бы: вдруг какой-нибудь водитель не затормозит, когда она будет переходить через дорогу в Грозенкове… вдруг ее убьет молнией, когда ее на холмах застигнет гроза… или с ней случится эпилептический припадок, и она будет лежать в коме, как теперь Якубек?

ВЕНЦЕСЛАВ РОЗМАЗАЛ

Дора помнила его еще по годам учебы. Он читал на кафедре курс «Преобразования в общественной жизни деревни эпохи коллективного хозяйствования», и всем было очевидно, что это для него мука. После того как она ознакомилась с его биографией в университетском справочнике персоналий, ей стало ясно почему. Он был специалистом по народным музыкальным инструментам Южной Моравии, этой теме была посвящена и его диссертация. Чтение лекций о социалистической деревне было настоящим страданием как для него, так и для его слушателей. В те годы он был известен тем, что студенческая аудитория его практически не интересовала. Он читал лекцию, устремив взгляд в окно, на двор философского факультета, и даже если бы в аудитории никого не было, он бы, наверное, этого и не заметил. Когда он все же поворачивался к слушателям, то всякий раз с грустной улыбкой запинался — и опять продолжал говорить в окно.

Снова она встретилась с ним, когда уже поступила практиканткой в Институт этнографии и фольклористики, где ей поначалу давали разные мелкие поручения. С одним из них она и пришла к нему, в Моравский краевой музей.

Тот год он дорабатывал до пенсии и слыл человеком угрюмым и нелюбезным. Коллеги его чуть ли не избегали, давая ему дотянуть последние недели в одиночестве, в кабинете, до отказа заполненном старыми музыкальными инструментами из хранилища, которые он брал оттуда для исследований — и годами не возвращал. Всем это было безразлично. Впрочем, безразличие музейных работников, руководителей отделов и смотрителей хранилища было повальным, так что, может быть, никто бы и не заметил, если бы какой-нибудь инструмент пропал. А такими вещами, как Дора слышала, в конце восьмидесятых годов можно было с успехом торговать. Естественно, за границей.

Но Розмазал был не таким. В своих инструментах он души не чаял и ни один из них ни за что бы не выпустил из рук, то есть из фондов музея.

Тогда он не стал уделять Доре времени — общение с инструментами было для него важнее. Он хотел еще закончить одну работу, объяснила ей музейная библиотекарша, к которой он послал Дору и которая, само собой, ничем не смогла ей помочь.

Вновь она вспомнила о нем, увидев его фамилию в шапке экспертного заключения, хранившегося в деле Сурмены.

Дора не одну неделю пыталась связаться с ним в уверенности, что теперь-то он так легко от нее не отделается. Но он то хворал, то вообще был в больнице, и его сын, с которым Розмазал жил, всякий раз отклонял ее посещения. Только по возвращении из Познани она однажды вечером наконец-то позвонила в дверь ухоженного двухэтажного дома в районе Брно-Жиденице и была допущена наверх.

Розмазал лежал на кушетке у окна, прикрытый до пояса одеялом. С заметным усилием он приподнялся на одном локте, приветствуя Дору. Было видно, что движения даются ему с трудом и что их сопровождает непроизвольная дрожь.

— Присаживайтесь, — прошелестел он губами, которые затем так и остались полуоткрытыми. Перед Дорой зиял его беззубый рот. Она села напротив кушетки; от лежащего Роз-мазала ее отделял столик с небольшим угощением, которое приготовила его невестка.

— Так мы коллеги? Вы из музея, да?

— Нет, из Академии наук, — поправила его Дора.

— А что вас ко мне привело? Вы занимаетесь музыкой?

— Нет, я из отдела этнографии и изучаю духовную культуру области Моравских Копаниц.

— Вот как, — удивился Розмазал. — И зачем же вы пришли?

— На консультацию, пан доцент, — вежливо ответила Дора.

Розмазал улыбнулся.

— А, да-да… Я многих консультировал и даже руководил несколькими дипломными работами и диссертациями. Я ведь преподавал в университете, вы знаете? — проговорил он.

— Да, я была вашей студенткой в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Вы у нас читали лекции о социалистической деревне.

Розмазал с усмешкой кивнул:

— Жуткий был предмет. — Помолчав, он сглотнул слюну и продолжал: — Нас заставляли, понимаете? Нас всех, которые хотели остаться работать там, где кто работал. Я хотел остаться в музее. Заниматься старинными музыкальными инструментами — это была моя любовь! И еще народная музыка. Без этого я себе жизни не мыслил. Потому и согласился читать лекции хоть даже о социалистической деревне, понимаете?

— Да, — сказала Дора. — Понимаю.

— Правда? Ну, тогда вы — одна из немногих. Сейчас люди называют это трусостью. Если тогда кто-то помалкивал и делал свое дело, а не шел сразу же протестовать на улицы. Во всяком случае, мой сын к этому так и относится. Только я безумно любил свои народные инструменты, и в конце концов ничего страшного со мной тогда не случилось. Разве что эта социалистическая деревня — так она у меня была всего-то несколько раз в неделю. Можно было выдержать.

Розмазал говорил хрипло, прерывающимся голосом.

— Вам не дать попить? — спросила Дора.

— Ну… пожалуй, да. Но вам придется поднести мне стакан ко рту — вот тот, с трубочкой, сам я уже не могу…

Дора обогнула столик, налила в стакан немного воды и вложила Розмазалу в рот трубочку. Он стал медленно пить. Из-за его сомкнутых губ раздавался неприятный причмокивающий звук.

— Достаточно, спасибо, — сказал он наконец. — Так из-за чего вы, собственно, пришли?

Дора села обратно в кресло.

— Из-за своей работы.

Он кивнул.

— Собирая материал, я нашла одно ваше экспертное заключение. Касающееся ведуний из Житковой.

— Из Житковой? — растерянно переспросил Розмазал.

— Да. Из Житковой близ Старого Грозенкова в области Моравских Копаниц.

Розмазал какое-то время молчал. Потом его брови поднялись вверх, и стариковские пятна на лбу рассекли глубокие морщины.

— Ох, я совсем о них забыл! Но знаете ли… я ими никогда как следует не занимался. Разве что, может быть, копаницкими волынщиками, но этими женщинами — нет.

— Но вы написали о них заключение.

— Да? Вполне возможно, заключения нам писать приходилось. Вы знаете, что я был кандидатом в члены КПЧ? Ну да. Но я не хотел в партию, я хотел остаться в музее!

Дора испугалась, что у Розмазала начинают путаться мысли.

— Да-да, я это понимаю, — заверила она его вновь.

— Ну, не знаю, вы слишком молоды, чтобы это понять. В смысле — до конца понять.

— Послушайте, это было заключение тысяча девятьсот сорок девятого года о житков-ских ведуньях и их поведении во время войны, — Дора попыталась вернуть его к теме, но Розмазал перебил ее:

— Я тогда хотел любой ценой остаться в музее. Только что получил ученое звание доцента — и что бы я с ним делал, если бы меня оттуда выгнали? Не говоря уже о том, что я был буржуазного происхождения, семья моей матери владела доходным домом, понимаете? В войну его все равно разбомбили, так что после переворота мы могли особо не беспокоиться. По сути дела, у нас ничего и не конфисковали. Но, как бы то ни было, я прежде всего хотел остаться в музее.

Дора растерянно молчала.

— В любом случае какое-то там заключение, если мне поручили его написать, казалось мне не таким ужасным злом по сравнению с компромиссами, на которые шли мои коллеги. Одним заключением больше, одним меньше… Так что вполне возможно, что мне дали что-то для оценки — и я об этом что-то написал.

Дора испытала облегчение, поняв, что Роз-мазал все-таки не совсем еще заблудился в дебрях своего прошлого.

— А о чем конкретно было это заключение? Я совершенно о нем забыл.

— Ну, понимаете, ведуньи… — Дора запнулась, как всегда, когда ей приходилось об этом говорить. — Это были такие особенные женщины, они умели врачевать травами, в наши дни это назвали бы альтернативной медициной. Жили в Белых Карпатах, передавая свой опыт из поколения в поколение. В своем исследовании я добралась до старейших засвидетельствованных представительниц этого рода, которые когда-то стали жертвами процессов над ведьмами в Бойковицах. Однако примерно тем же путем до них докопались и немцы. Их изучало спецподразделение СС Hexen-Sonderkommando. Припоминаете?

Розмазал кивнул:

— Ах это! Да-да. — Но тут же замотал головой: — Знаете, честно говоря, с тех пор уже почти полвека прошло… а меня, как я вам объяснял, всегда интересовали прежде всего музыкальные инструменты. Поэтому каких-то подробностей этого дела и написанного тогда заключения я не помню.

— Хотите, я вам прочту? — предложила Дора. — Заключение у меня с собой.

Розмазал пожал плечами:

— Ну давайте… Надеюсь, там не будет ничего совсем ужасного.

Дора вынула из портфеля папку, раскрыла ее и, пролистав содержимое, нашла нужную ксерокопию.

Когда она дочитала, в комнате воцарилась тишина. Розмазал лежал с закрытыми глазами.

— Знаете, я в общем-то не удивляюсь своему сыну, — тихо проговорил он наконец.

Дора чувствовала, как по ее спине стекают капельки пота. Одна за другой ей вспоминались ее собственные формулировки, которые она, не переставая укорять себя, повторяла так часто, что они врезались ей в память: «Из трудов теоретиков марксизма, которые на основе научного материализма убедительно доказали ошибочность веры в сверхъестественные силы, следует…» Или: «Отказ от практического разума неизбежно приводит к порабощению человечества» — и так далее.

Но она это изменит, уже скоро изменит, убеждала себя Дора. Она не сдастся, разберется в судьбах ведуний и напишет о них исследование — на сей раз без компромиссов. Стряхнув с себя эти мысли, она громко кашлянула.

Розмазал дернулся, открыл глаза и сказал: — Видите ли, я это писал в расчете на них.

В масть им. Такой тон, такой стиль — просто кошмар! В общем, это было для них. — Он утомленно поглядел на Дору. — Из того, что вы прочли, видно, что речь шла о простых крестьянках. Думаете, при нормальных обстоятельствах я бы о них так написал? Этнограф с высшим образованием, ученый, занимающийся народной музыкой и фольклором, разве я написал бы такое о женщинах, которые составляли основу деревенского общества? Что они обманщицы, а кто им верит — мракобесы? Да ни за что. Если бы не знал, что как раз такое они и хотят. А это было яснее ясного. В заключении надо было высказать идеологически правильную точку зрения на передовые и отжившие традиции в деревне, подпустив кое-что из их жаргона — мы это называли вмаститъ… короче, использовать нужный лексикон. И после этого я мог быть уверен, что меня оставят в покое. В музее и просто в покое. Поэтому-то мы с коллегой Вейростой так и написали. Причем оба мы в этом ни черта не смыслили. В письме этого немца данных было мало, а иностранные материалы в сорок девятом были уже практически недоступны — если на эту тему вообще что-то существовало. Отсюда такое заключение.

Розмазал вздохнул.

— Но меня другое интересует, — сказала Дора.

Розмазал удивленно посмотрел на нее:

— Что?

— Меня интересует, кто заказал вам это заключение.

— Ну… — запнулся Розмазал. — А разве там не написано?

— Нет. Фамилия тут замазана черным. Наверное, из-за цензуры. Я знаю одно: что фамилия референта, который потом вел это дело, была Шванц.

Старик помолчал, а потом затряс головой.

— Прочтите мне, пожалуйста, первое предложение еще раз.

Дора склонилась над ксерокопией:

— На основании письма члена СС д-ра Рудольфа Левина, переданного мне 17 июня 1948 г. товарищем… — тут как раз фамилия замазана… — с переводом на чешский язык для оценки, я вместе с Рудольфом Вейростой, кандидатом наук, из Отдела истории Моравского краевого музея…

— Ну так это он и был, кто еще? — перебил ее Розмазал.

— Кто он?

— Ну этот Шванц. Да-да… Сейчас я даже припоминаю эту фамилию… понимаете, дело было вскоре после войны, и я колебался, как ее написать, по-немецки или по-чешски. Наверное, я не так написал. Тогда ведь это было дело обычное, в войну многие чехи заделались немцами, а после войны — наоборот. Я знал не одного такого, кто стал писать себя по-чешски. Возможно, я неправильно написал фамилию, поэтому ее и замазали.

Дора удивленно заморгала.

— Ну да, конечно. Теперь я вспоминаю. Я встречался только с этим Шванцем, больше ни с кем. Он передал мне то письмо, официально, через музей, с просьбой составить экспертное заключение. А я, похоже, написал Шваннц или как-то так, короче, по-немецки, так он сам и замазал это место, потому что так не годилось. Ведь заключение я вручил ему лично. И, помнится, он был очень рад получить его. Видно, для него это было важно.

Воспоминания Розмазала прервал кашель.

В комнату заглянула его невестка.

— Все в порядке, папа? — спросила она.

Розмазал, глухо покашливая, кивнул, а Дора встала, чтобы опять дать ему напиться. Женщина тихо закрыла за собой дверь.

— Знаете, мой сын бы так никогда не поступил. Поэтому он меня не понимает. А я просто занимался своей музыкой и ради этого соглашался на то, от чего бы нормальный человек отказался. Или решил бы это иначе. Взять, к примеру, заключение. Я знал, что это был гэбист, и написал так, как, предполагал я, он хочет. Причем о тех женщинах мне было ничего неизвестно. Но меня это не интересовало… С ними из-за этого что-то случилось?

Дора замотала головой.

— Из-за этого — нет.

Розмазал выдохнул с заметным облегчением.

— Ну, хотя бы так.

* * *

На следующий день Дора пришла в свой кабинет на час раньше обычного. Тусклый свет неоновых ламп освещал коридор, в котором негромким эхом отдавался звук ее шагов, приглушенных обшарпанным линолеумом. Сняв с себя пальто, усеянное целым созвездием примерзших снежинок, она подошла к стеллажу с рядами книг, регистраторов и скоросшивателей. Сочинения первых фольклористов, ксерокопии этнографических исследований, рассортированные по темам: А (Копанице), В (Ведуньи), С (Разное), отдельные номера изданий «Чешский люд» и «Журнал Матицы моравской». Взгляд Доры скользнул ниже, к папке с ярлыком SS-Hexen-Sonderkommando. Вытащив ее, она начала судорожно листать страницы.

В прозрачном файлике с наклейкой, снабженной надписью ШВАННЦЕ ГЕНРИХ, лежало несколько листов с ее рукописными заметками, сделанными в Познани. Самыми беглыми — ведь она не предполагала, что именно эта личность среди всех, о ком она там что-то обнаружила, окажется настолько важной. Простой агент, каких во время оккупации были десятки. Этот выделялся из всех только особым интересом к ведуньям.

— Шваннце, Шваннце, — тихо повторяла про себя Дора, водя пальцем по своим заметкам. Вот. Выписки из соглашения, заключенного при поступлении в немецкую Службу безопасности.

Соглашение он подписал в начале 1940 года, его жалованье тогда составляло 1400 крон протектората. К концу войны эта сумма выросла до двух тысяч. Ловкий малый был этот Шваннце, ничего не скажешь. Дата рождения — 20.7.1913.

Оставив папку раскрытой на своем рабочем столе, Дора вернулась к стеллажу. Нашарила где-то на уровне пояса куда более объемный регистратор с записями о слежке чехословацкой госбезопасности за Сурменой. Быстро пролистав бумаги, рассованные по прозрачным файликам, она наконец нашла нужный, с крупной надписью ШВАНЦ ИНДРЖИХ, и достала его.

К бумагам, которые она читала, должно быть, уже раз сто, были пришпилены листочки с ее заметками. Некоторые листочки отцепились и спикировали под стол. Дора отыскала одну статью, копию которой она заказала в службе, занимающейся поиском тематических материалов в подшивках старых номеров южноморавских газет.

«ЯРОШОВСКИЙ РЕПОРТЕР», 21.2.1986 г.

Никогда не забудем!

К моменту публикации этой заметки пройдут две недели с того дня, когда нас навсегда покинул наш дорогой товарищ и друг Индра Шванц. Я не мог допустить, чтобы о его опечалившем всех нас уходе знали только его близкие, которых у него, к сожалению, было немного. Что-то побудило меня рассказать о его жизни, отданной борьбе с врагами нашей социалистической Родины, и вам, читателям «Ярошовского репортера». Чтобы все мы оценили, какой редкий человек жил среди нас.

Индра Шванц родился 20 июля 1913 года в расположенном неподалеку селении Горни Немчи. С самого детства он активно занимался спортом, любил играть в футбол и был заядлым велосипедистом. До того дня, когда из-за несчастного случая он получил производственную травму. Он был маляром — и упал с лестницы, крася стены в доме одной местной буржуазной семьи, которая из экономии не наняла ему помощников.

Его долго лечили, а так как к прежней профессии он после этого был уже непригоден, ему пришлось искать себе новое жизненное поприще. Или, не побоюсь этого слова, призвание. Он нашел его в идеях марксизма-ленинизма, которые решил всеми силами и с полной отдачей осуществлять на практике.

Он был одним из нас, старавшихся проводить в жизнь глубокие мысли философов, которые указали нам, как правильно жить в здоровом обществе, доброжелательном к тем, кто честно трудится, и к их детям. И не только на словах: он, Индра Шванц, боролся за наше коллективное счастье и делом. Еще во время оккупации он прославился во всей округе бесстрашием, которое он проявил, распространяя коммунистические листовки, за что его даже преследовало гестапо.

Его героизм не был забыт, и по окончании войны мы вскоре смогли встретиться с Индрой в рядах южноморавских коммунистов, а лично я после 1948 года — и в строю правоохранителей из органов общественной безопасности. Я не раз бывал свидетелем того, как бескомпромиссно придерживался Индра принципа «честной игры», который у него, как у бывшего спортсмена, был в крови. Тогда мы стали друзьями и остались ими до конца его жизни. В пятидесятые годы мы служили в одном отделе и виделись почти каждый день. Мы много говорили тогда о трудном пути молодой социалистической республики, задаваясь вопросом, какое будущее ее ждет. Индра был убежден: такое, какое мы построим. Поэтому он отдавал работе всего себя. На службе он проводил и все свое свободное время, даже семью, заботясь о благе чехословацких граждан, создать не успел. Работа была для него всем. Он приходил на службу первым и уходил последним, выходные и праздники были не для него. Он работал не покладая рук, на все двести процентов, и только благодаря его действиям от нас не укрылся ряд враждебных элементов, которые угрожали мирной жизни в нашей Чехословацкой Республике.

Я горжусь тем, что был другом Индры, и сожалею, что не мог помочь ему в последней битве. Но это была уже не публичная, а его личная борьба с коварной болезнью, которая глодала его изнутри. И сразила его спустя несколько недель, которые он провел дома, в своем любимом городе. В больницу бойца Индру отправить никто не смог. Умер он в ночь на 7 февраля 1986 года.

Индра, товарищ боевой, салютую тебе и обещаю: мы тебя никогда не забудем!

От лица коллег и друзей — клянусь.

Антонин Личек

Ну хоть что-то. Даты рождения того и другого совпадают.

Дора резко опустилась на стул.

Прошлые месяцы она жила в таком бешеном темпе, что совершенно не справлялась с наплывом новых данных. Она еще не успела усвоить информацию, которую нашла в личном деле Сурмены, как на нее обрушился поток воспоминаний Багларки и Ирмы. А тут еще Якубек…

Хотя, получив письмо из министерства, она и занялась поисками и раздобыла кое-какие сведения, но самым крупным ее уловом был вот этот некролог Личека — и больше ничего. После нескольких безрезультатных телефонных звонков в центральное отделение полиции в Угерском Градиште и городскую администрацию Ярошова она не знала, где еще искать.

Только теперь он снова нарисовался перед ней — и куда отчетливее, чем прежде. Шваннце — Шванц. Человек, так ловко петлявший между режимами, что спас этим свою шкуру. Который так долго копал против ведуний, против Сурмены, что в конце концов закопал их.

Следующие несколько дней она посвятила ему. Звонила, расспрашивала, рылась в Интернете, прочла едва ли не все публикации Бюро по документации и расследованию преступлений коммунизма, в итоге позвонила и туда. Ничего. Никто не знал никаких подробностей, кроме того, что такой человек существовал. Все пути вели в никуда.

Но наконец, после многих безуспешных попыток, ей улыбнулось счастье.

ИНГЕБОРГ ПИТИНОВА

В то декабрьское утро Дора уже в половине шестого ждала на остановке в Старом Грозенкове автобус в Угерский Брод. Она притопывала ногами и дышала себе на ладони, наблюдая, как изо рта у нее идет пар. Городок еще спал, только пение петухов и раздававшийся время от времени собачий лай подсказывали, что еще немного — и все вокруг оживет. Сквозь утренний туман она заметила на дороге, ведущей в Вышковец, сгорбленного мужчину, толкающего перед собой тележку. Автобус прибыл с небольшим опозданием.

Дора оплатила проезд и, пока автобус, дергаясь, трогался с места, прошла назад. На сиденьях перед ней клевали носом два пассажира. Через пару минут медленной езды в тепле стало клонить в сон и ее. Только на площади в Угерском Броде она пришла в себя и еле успела выскочить из автобуса. Следующий, до Пракшиц, отправлялся около семи. В полвосьмого Дора уже стояла на площади в Пракшицах — точнее сказать, это было кольцо покрытой инеем пожухлой травы с раскидистой облетевшей липой в центре. А вокруг стояло несколько пригнувшихся к земле домишек с единственной дорогой между ними.

Дора шла медленно, разглядывая номера домов. Двадцать седьмого, значившегося в адресе, который был записан в ее блокноте, она не нашла. Конец деревни обозначали полуразвалившиеся проволочные заборы. За одним из них металась с громким лаем собака, но наружу к ней, хотя в заборе было много дыр, не выбежала. Где-то сзади скрипнула калитка, и чей-то грубый голос проорал:

— Куш, зараза, заткнись!

Дора хотела перейти на другую сторону дороги, но не успела она повернуться, как мужчина накинулся на нее:

— А ты что там ошиваешься у забора?

Помедлив с ответом, Дора в конце концов решила воспользоваться случаем.

— Я ищу дом двадцать семь. Там живет пани Питинова.

Тогда тебе не сюда, а в противоположную сторону. Назад через площадь, а от костела направо, к пруду.

— Спасибо! — крикнула Дора, развернулась и поспешила по улице назад, как ей и было указано.

Это оказался один из последних домов на другом конце деревни.

Какое-то время Дора постояла возле него, глядя на открывавшиеся за ним широкие просторы, что, насколько хватало глаз, тянулись куда-то вдаль, к волнистому горизонту. Некоторые поля были темно-коричневые, а другие, ближе к лесу, были запорошены снежной пылью. В зеркале пруда в ложбине отражались плывущие по небу облака.

Дора решила прогуляться к пруду и обратно, чтобы согреться и скоротать ожидание времени, приличного для визитов.

Без нескольких минут девять она позвонила в дверь дома номер 27. Не успела она отпустить кнопку звонка, как за дверью раздались шаркающие шаги. Ей открыла пожилая женщина.

— Здравствуйте, я Дора Идесова, я звонила вам в четверг.

— Да-да, — сказала женщина, вытирая полотенцем мокрые руки. Дора обратила внимание на набухшие синие вены и покрытую темными старческими пятнами кожу на лице.

— Но здесь мы не останемся, — торопливо прошептала женщина, озираясь. — Вернитесь назад, на площадь, я к вам подойду, сходим на кладбище. Сын не хочет, понимаете…

Дора кивнула, и женщина захлопнула перед ней дверь.

Доковыляла она к ней через добрых двадцать минут.

— Я сыну-то не сказала, понимаете. Он не разрешил бы мне откровенничать об Индре. Говорит, это может повредить репутации — вы знаете почему. Но я так не думаю. Конечно, не то чтобы я им особенно гордилась, но все это дело кажется мне не таким уж страшным. Времена были тяжелые, каждый делал то, что требовалось, для того чтобы выжить, а Индра всегда был в общем-то добрый, только ему не везло. И то, что он служил им, понимаете, стало для него выходом.

Дора не могла взять в толк, говорит она о гестапо или о же чехословацкой госбезопасности, но сочла неуместным с самого начала уточнять это.

— А как вы меня нашли?

Дора откашлялась.

— Ну, я где-то прочла, что ваш брат был родом из села Горни Немчи. Я позвонила в тамошний отдел метрических записей и сказала, что ищу его новый адрес. Мне ответили, что у них его нет с самой войны, и добавили, что, наверное, он попал под депортацию, потому что у вас была немецкая семья. Но рассказали мне, что вы еще в сорок пятом вышли замуж и остались в стране. И что живете в Пракшицах. И адрес ваш дали. Вы не сердитесь, что я к вам так ни с того ни с сего обратилась?

— Да не сержусь, с чего бы мне сердиться? Мне даже любопытно, из-за чего вы меня разыскивали, поэтому вы должны мне все объяснить. А что, они в этом отделе метрических записей вправе вот так с ходу сообщать такие сведения? Где я живу и то, что я немка?

— Не знаю. Мне сообщили.

— Ну ладно, все равно это всем сразу понятно, имя Ингеборг Шваннце, то есть уже давно Питинова, и сейчас трудно выдать за чешское. Здесь меня называют Ина, но раньше, стоило мне где-то предъявить паспорт, столько ухмылок было — вы бы видели! Замуж я вышла в первые же недели после освобождения. Уже было ясно, что немцам тут после войны придется несладко. Так и произошло, большинство депортировали. Но я всю войну встречалась с чешским парнем, мы дружили еще со школы, понимаете. Людвик его звали, десять лет назад он умер от рака. И он женился на мне прямо в мае — на случай, если бы мне что-то грозило. И вот мы поженились, и была весна, и все мы так радовались, что войне конец… в общем, скоро я уже была в положении. Лично для меня это было чудесное время — первые месяцы после освобождения. В отличие от большинства здешних немцев. Я уж думала, что и Индру закрутило в этом водовороте, ведь он целых четыре года не объявлялся и не давал о себе знать. Мы и в Красный Крест писали, и искали его повсюду — ничего. Но в начале пятидесятого года он вдруг позвонил ко мне в дверь, как ни в чем не бывало: мол, на кофе заглянул. Ну, вы понимаете, моему мужу это пришлось не очень-то по нраву. Об Индре было известно, что до войны он сидел, а в войну спутался с нацистами. Сами понимаете, такая слава никого не красит. Но я-то знала, как было дело. Жили мы не очень хорошо, скажу я вам. Все думали — о, эти Шваннце богатеи, у них и дом есть, и поле, но что нам с того было? Никаких доходов, и в кризис мы радовались, что это поле нас хоть как-то кормило. Я это помню смутно — само собой, я была маленькая и деньгами не интересовалась, но от родни я знала, что мы тогда не жили, а выживали. Никаких сбережений — и страх за будущее, об этом у нас тогда часто говорили. И ко всему прочему у нас прибавился лишний рот! Индра женился, привел в дом этакую шалаву невесть откуда — красивая была, что правда, то правда, но в остальном — оторва. Подцепила его где-то на танцах, пьяного, а потом уже забеременела, так что Индре было делать? Пришлось жениться. Ну то есть он-то женился по любви, по уши в нее втюрился, просто с ума по ней сходил: сами понимаете, молодой парень! Только жить им пришлось у нас, а еще один едок в доме — это уж было слишком! Эта самая Лена, так ее звали, все время ругалась с нашей мамой. Но мама была женщина не промах и спуску ей не давала. Ужасный был тот год, когда мы жили все вместе. А через год Индру посадили. Бедняга, он пошел на это ради нее, понимаете? Этой Лене надоело ругаться с нашей мамой, и она все время пилила его, чтобы он нашел для них другое жилье и зарабатывал больше денег, чтобы они могли себе что-то купить, все время на него наседала. Стоит ли удивляться, что у него ум зашел за разум и он решил попытать счастья нечестным путем. Я уверена, что поначалу он собирался стащить только пару мелочей, не больше. А уж об убийстве он точно не помышлял, это было просто стечение обстоятельств, что старик встал у него на пути. Но Индра был человек добрый, не мог он лишить кого-то жизни, вот и этого нашего соседа он не убивал. Все равно его схватили, посадили, и отсидел он пять лет. А эта зараза сразу же после суда сбежала от него вместе с ребенком. Куда она делась — не знаю. Индру это окончательно подкосило. В тюрьме он совсем скис. Мы с мамой его там несколько раз навещали, вид у него был совсем жалкий.

Выпустили его незадолго до войны, а после он с головой ушел в работу. Понимаете, ему нужна была почва под ногами, а женщинам он уже не верил. Поэтому его захлестнуло новое время с возможностью получить хорошую работу — только не на тех он поставил… Сперва он разъезжал переводчиком, тогда это часто было нужно, переводить с чешского на немецкий и наоборот, а потом, видимо, пошел в гору, к нам наведывался все реже и реже, наверное, ему стали давать какие-то более серьезные задания. Затем, как я сказала, он несколько лет вообще не давал о себе знать и объявился аж в пятидесятом. Здесь мне, пожалуйста, помогите, мне уже со всем этим трудно ходить.

Пока Питинова говорила, а Дора слушала, они дошли до кладбища. Все это время старая женщина толкала перед собой небольшую тележку с тяжелой сумкой, какими-то инструментами и огромным рождественским венком поверх всего. Она отказывалась от помощи, и только теперь, когда тележка стояла перед кладбищенской калиткой, Дора нагнулась, вынула ее содержимое, повесила сумку себе на руку и с охапкой пахучей хвои поспешила за Питиновой, которая уже ушла далеко вперед.

— Вот тут Людва, — сказала она, когда Дора догнала ее. — Я хотела, чтобы надгробие у него было светлое. Он весь был такой светлый — волосы, глаза, а главное, душа, понимаете? И какой же он был хороший! Жалко, что ушел так рано. Правда, он долго болел, а за это время как-то примиряешься с неизбежной потерей. Ну да уже совсем скоро здесь будет и моя фотография. Видите? Я сразу заказала себе и надпись в рамке. Когда я умру, туда просто поместят мою фотографию, а каменотес добавит дату смерти. Лучше бы это было не в конце года, тогда месяц можно обозначить одной цифрой, чтобы не вылезло за скобку. Конечно, я могла выбрать плиту пошире, да сын ворчал. Он у меня страшно экономный.

Дора смотрела на надгробие, на котором золотыми буквами было выведено: Ина Питинова (17.6.1925 —_). В скобках и вправду оставалось мало места.

— Ну, надеюсь, у вас это получится, — ляпнула Дора невпопад.

— А зачем вы все-таки ко мне приехали? Я тут болтаю, но так и не догадываюсь, о чем вы, собственно, хотели меня спросить.

Дора ожидала этого вопроса. С того момента, когда она узнала о существовании Ингеборг Шваннце, после замужества — Питиновой, она обдумывала, что ей сказать.

— Я хотела бы узнать, как жил ваш брат после войны. Понимаете, мне кажется, что он был знаком с моей тетей…

Питинова перебила ее:

— Думаете, у него были с ней отношения? У Индры? Вот видите — а нам все время твердил, что с женщинами покончил! Хотя я точно знаю, что он еще после войны искал эту свою Лену. Не затем, чтобы она к нему вернулась, а чтобы выяснить судьбу их ребенка. Но кажется, он ее так и не нашел. И ни об одной другой женщине он и словом не обмолвился. Неужели у него были отношения с вашей тетей? Ну тогда мы с вами почти что родственницы!

— Я не знаю, были ли у них отношения…

— А что это была за женщина? Ваша тетя, говорите? Красивая?

— Ну… тетя была довольно нелюдимая, замуж так и не вышла… меня вот растила. Умерла она в семьдесят девятом, а теперь выяснилось, что ваш брат ее знал. Поэтому я хотела спросить: может быть, он упоминал о ней?

— Нелюдимая? Тогда они могли найти общий язык, такая женщина могла отнестись к брату с пониманием. Но мне он ничего о ней не рассказывал. Только знаете, это еще ничего не значит, мы с ним редко виделись, иногда годами, даже на Рождество не объявлялся.

А кстати! Может, он был как раз с ней? Что-то такое я всегда подозревала, когда думала, куда он делся…

— Гм, сомневаюсь, — ответила Дора.

— А как ее звали? Откуда она была? Может, я бы что и вспомнила…

Поколебавшись, Дора набралась решимости.

— Звали ее Терезия Сурменова. И была она из Житковой.

Питинова выпрямилась, перестав разравнивать граблями мерзлые камешки в прямоугольнике между краями могилы.

— Ах, из Житковой? Ну, тогда Рождество он точно проводил не с ней. Если это та самая женщина из Житковой, о которой я слышала, так с ней у него ничего не было. Скорее всего, это была та, которую Индра, когда мы навещали его в тюрьме, грозился убить. Но не бойтесь, он бы такого никогда не сделал, просто в нем злость кипела, а вообще-то он был добрый, как я уже говорила. А тетя ваша, похоже, была та еще стерва. Вы тогда еще не родились, и вряд ли она этим потом похвалялась, но знаете, что она сделала? Полиция, может быть, и не вышла бы на нашего Индру, ведь он из того дома убежал сразу после кражи, но тот старик, который в конце концов уцелел, через пару месяцев отправился к какой-то сумасшедшей как раз в Житковую, тьфу на нее, даже если это была ваша тетя, и будто бы она ему на каком-то там сеансе открыла, что на него напал и обворовал его ближайший сосед. Тот, который ведет себя с ним особенно любезно. Ну он и заявил на нашего Индру, чтобы его проверили, потому что Индра всегда был такой доброжелательный ко всем — хороший человек, одно слово. И тогда у него нашли все украденные вещи. А он во всем винил ту помешанную, что называла себя ведуньей. Не будь ее, тот жид никогда бы на него не подумал, и все бы со временем улеглось. Ведь он как-никак остался в живых и не особенно обеднел. Без пары побрякушек, которых он лишился, мог и обойтись. А Индре, может быть, лучше жилось бы с этой его кралей, и она бы его не бросила. Так он и воспринимал все, что случилось, это уж как пить дать. А теперь дайте мне венок, пожалуйста, — протянула она руку, и Дора наклонилась к ней с рождественским венком.

Питинова аккуратно водрузила его в центр посыпанной гравием площадки перед надгробным камнем и добавила:

— Против этой ведуньи он таил злобу всю свою жизнь, это я точно знаю! Так вы ее дочь?

А с виду вы вроде нормальная… Или вы тоже ведунья?

— Я ее племянница. Знаете, тетя была скорее травница, лечила людей.

— И поэтому называла себя ведуньей? Как-то это странно…

— Так ее называли в деревне. Она не одна такая была там, возле Грозенкова, многие женщины занимались врачеванием и предсказывали будущее.

— Так эта Житковая — возле Грозенкова?

— Да, в горах выше Грозенкова. Это в общем-то хутора…

— А Индра туда ездил, это я помню, он об этом рассказывал. Тогда я как раз начала надеяться, что у него наконец появилась женщина, потому что он упоминал какую-то Йозефин-ку. Я еще подумала, как хорошо это прозвучало, так ласково… А если уж он о ком-то говорил ласково, то это что-то да значило. Но я его только насмешила: он сказал, что это какая-то сотрудница, осведомительница или что-то в этом роде. И она его старше, поэтому нечего мне фантазировать. Ну и что, отвечаю, старше — так старше, он был бы не первый такой и не последний. А Индра на это, что она уже совсем старуха и что с такой ведьмой он точно не стал бы связываться. Как видно, странная она была… Или опасная — вообще, это имя было больше похоже на кличку. Сами посудите, кто бы стал так ласкательно называть старую бабу? Йозефинка — вы часом такую не знали?

— Йозефинка? — переспросила Дора.

— Ну да…

— А может, Йосифчена?

— Йосифчена! Именно! Просто это звучало ласковее обычного, но ваша правда, она называл ее Йосифчена, а не Йозефинка. Это тоже красиво — Йосифчена, потому-то я тогда и подумала, что за этим что-то кроется.

— Наверное, что-то за этим и крылось, — согласилась Дора.

Питинова чиркнула спичкой и зажгла первую из четырех свечек на венке. Слабый огонек между ее ладонями задрожал — и постепенно окреп.

— Ну вот, — довольно сказала женщина, осторожно поднимаясь. — Знаете, я желала ему счастья… Ведь он был такой одинокий! Хорошая женщина, пускай даже старше его, была бы ему очень нужна. Мужчина не должен жить один. Он от этого с ума сходит. Вот и Индра умер в горести и печали, мне его так жалко! Знаете, где он похоронен? В Градиште. Он хотел, чтобы его кремировали и чтобы у него была только небольшая табличка в стене, понимаете, чтобы никому не приходилось ухаживать за могилой, раз у него не было семьи. Там его фотография, на которой ему лет сорок пять. Где-то мы сфотографировались, вся родня, и его оттуда вырезали и увеличили. Сходите туда, посмотрите — тогда сами поймете, какой он был красавец!

* * *

Закутавшись в пальто и шарф, который она натянула и на голову, Дора в тот же день к вечеру стояла у стены колумбария. На кладбище в Угерском Градиште она пришла машинально, как решила еще утром после разговора с Питиновой, и только здесь осознала, что это, пожалуй, была ошибка.

И как она не подумала! Отправилась туда прямиком из больницы, где просидела в полном молчании несколько часов возле Якубека, но так и не поняла, догадался ли он о ее присутствии. Дора надеялась, что где-то в глубине он хотя бы почувствовал сквозь сон, что она тут. Уходила она, едва сдерживая слезы, совершенно не готовая продолжать копаться в прошлом. Сейчас ее одолевало настоящее.

Кладбище встретило ее тихим мерцанием рождественских свечек.

Медленно, с неприязнью шла она вдоль стены колумбария с мраморными плитами размером с открытую книгу, пока не наткнулась на нишу Шванца, находившуюся на уровне ее глаз. Под маленькой овальной рамкой с портретом, с которого куда-то ей за спину глядел мужчина средних лет, были выведены золотой краской имя и фамилия. Доре пришлось подойти совсем близко, чтобы в декабрьских вечерних сумерках как следует рассмотреть снимок.

Перед ней было округлое, с правильными чертами лицо мужчины с пухлыми щеками, придававшими ему некоторую заносчивость. Дора легко представила себе, как с возрастом они отяжелели и слились с подбородком, а тот с шеей. Под вдавленным лбом близко друг к другу сидели темные глаза, губы были тонкие и в момент фотографирования сурово, непримиримо сжатые. Казалось, семейная встреча, во время которой был сделан снимок, не доставляла ему никакого удовольствия. Выглядел он озабоченным и ожесточенным.

На красавца он точно не смахивал. Но и на убийцу тоже.

При виде его в Доре что-то всколыхнулось и запульсировало, причем она сама не знала, чем это кончится — слезами или криком. Поэтому она предпочла закрыть глаза и какое-то время глубоко дышала, пока не справилась с давящим ощущением в области груди.

Так вот, значит, какой он был, сказала она про себя, после того как еще раз взглянула на его лицо. Он, тот, кто довел Сурмену до сумасшедшего дома, где она превратилась в развалину. «Не верь им!» — вспомнились Доре последние слова Сурмены, неотличимые от шипения. И сразу же, как от удара хлыстом, за ними посыпались другие обрывки фраз, вырывавшиеся тогда из беззубого рта. Внезапно, как будто медленно и по частям выступая из тумана, они стали наполняться смыслом.

«Немцы!» — это же она о Шванце говорила! В середине семидесятых годов, спустя тридцать лет после того, как впервые встретилась с ним при расстреле Гарри, она вновь посмотрела ему в глаза, когда он отправлял ее из камеры предварительного заключения в кромержижскую лечебницу, и не могла его не вспомнить! Отсюда и ее панический страх перед немцами даже тогда, во время Дориного последнего посещения.

«Магдалка!» — вот от кого она хотела предостеречь Дору! Судорожно рассказывала всю историю Магдалки, не забыла и Фуксену… А в конце — ребенок! Это не ее, Дору, имела в виду Сурмена, а ребенка Фуксены, дочь, которую якобы так никто и не нашел. «Воспользуйся этим, если станет совсем худо…» — Сурмена знала, что с ней стало и где она! Сурмена ее спрятала, это был ее козырь против Магдалки, у которой она вырвала то единственное, что оставила после себя Фуксена. Ее дочь, преемницу, которую Магдалка еще успела бы вырастить, наследницу ее крови, последний для нее шанс. А для Сурмены — и Доры — козырь.

У Доры закружилась голова. Она не могла отвести взгляда от глаз Шванца, которые словно возвращали ее в те годы, когда его злая воля так резко оборвала судьбу Сурмены и ее собственную. Теперь-то она понимала, что тогда произошло, стеклышки мозаики сложились в отчетливую картину, и стало ясно, что Сурмена всему этому верила и боялась того, что наслала на нее Магдалка, страшилась своего конца, а главное — того, что будет с ней, Дорой, так как была убеждена, что и ее ждет трагическая судьба. Поэтому-то она и хотела в последний момент рассказать Доре обо всем, о проклятии и о том, как отвести его от себя с помощью спрятанного ребенка, изо всех сил старалась сообщить ей все, что она знала, — но было уже поздно. Проклятие Магдалки настигло ее в лице Индржиха Шванца, чья физиономия на фотографии в течение нескольких последних минут словно преобразилась перед удивленными глазами Доры. Его крепко сжатые губы вдруг будто раздвинулись в зловещем оскале, и в этой гримасе Дора сумела разглядеть то, чего там еще совсем недавно не было: торжествующую улыбку.

ПОТОЧНАЯ

Через две недели Дора отправилась в Поточную. Здание таможни занимало всю узкую лощину между склоном лесистого холма и речкой Дриетомицей. Пространство перед таможней и за ней было вымощено бетонными плитами автостоянки, которая выглядела как бельмо на глазу в местах, где тянулись луга с цветущими летом гвоздиками и внесенными в красную книгу орхидеями, а вокруг высились отроги Белых Карпат.

Дора приготовила документы и пешком перешла с чешской стороны границы на словацкую. Знакомый из Житковой только кивнул из окошка теплого помещения таможни, пропуская ее. Сразу же за таможней она повернула направо и пошла по направлению к Поточной. Асфальтированное шоссе вскоре сменилось простой проселочной дорогой. Ряд деревьев вдоль нее становился все гуще, а поток машин заметно поредел. Дора углубилась в лес.

Ей нужен был самый первый дом.

Это оказалось полуразрушенное строение с провалившейся крышей, окна которого были заколочены досками. Дора какое-то время постояла перед ним. У хлипких ворот, ведущих во двор, она не нашла даже следов от таблички с фамилией обитателей этой хибары. Тем не менее не могло быть сомнений в том, что это был тот самый дом, первый в Поточной, который когда-то принадлежал Магдалке. Дора нажала на железную ручку, и ворота со скрипом распахнулись. Она заглянула внутрь.

Во дворе царил полнейший беспорядок. В углу валялись кирпичи из рухнувшей стены хлева, а прямо за воротами — пучки соломы с крыши вместе с куском желоба. Повсюду разбитые горшки, разбросанные камни и куски дерева; среди всего этого на холодном сквозном ветру трепыхались какие-то тряпичные лоскуты и клочья изодранной полиэтилето-вой пленки. Мерзость запустения, подумалось Доре.

Она вошла и, ступая по остаткам плитки, которой когда-то была выложена дорожка к дому, добралась до двери. Та была заперта. Дора наклонилась, подняла одну из тряпок, валявшихся у порога, и протерла маленькое окошко в верхней части двери. Ей хотелось взглянуть на то место, где Магдалка занималась ведовством, но она ничего не увидела — только голую стену напротив. Разочарованная, Дора развернулась, чтобы обследовать еще углы небольшого двора и, может быть, найти какие-то предметы, принадлежавшие Магдалам. Не найдя ничего, она вышла на улицу.

У ворот стоял ребенок лет восьми. Дора испугалась.

— Что вы тут делаете? — спросила девочка в поношенном пальтишке и завязанном под подбородком платке. То и другое ей совершенно не шло.

— Я… Магдалов ищу, — запинаясь, ответила Дора.

— Они давно тут не живут! Бабушка говорила, что они уехали отсюда раньше, чем я родилась.

— Вот как? — заинтересовалась Дора. — А бабушка живет где-то тут?

Девочка кивнула.

— Наверху. Мы все там живем.

— Отведи меня к ней, пожалуйста! Я хочу ее кое о чем порасспросить.

Девочка повернулась и быстрым шагом стала подниматься наверх, к лесу, по дороге, изборожденной замерзшими рытвинами, по которым откуда-то стекала вода. Дора поспешила за ней. Они шли добрых двадцать минут; дорога сузилась до тропинки, а лес вокруг был все гуще. Наконец перед ними, на раскорчеванном участке, показался дом, обнесенный забором. Девочка рванула вперед и скрылась за калиткой. Дора в растерянности осталась стоять снаружи. Из дома доносилось множество звуков, да и сад позади нее тоже казался полным жизни. Обитатели усадьбы явно были дома. Через какое-то время, поняв, что никто и не думает впустить ее внутрь, Дора заметила звонок и несколько раз нажала на кнопку.

Звонок еще не отзвенел, когда к ней вышел мужчина лет сорока, на котором была только легкая майка. При виде его Дора даже поежилась от холода. Он открыл калитку и, держась широко расставленными руками за ее столбики, принялся бесцеремонно разглядывать посетительницу. Доре он был неприятен. От него воняло потом и алкоголем, и к тому же он откровенно демонстрировал ей свое физическое превосходство.

— Позовите маму! — крикнул он кому-то в доме, после того как Дора произнесла фамилию Магдалов.

Шум в доме усилился, и на крыльце вскоре показался другой мужчина — точный слепок того, что стоял перед ней, только помоложе. А из-за его плеча выглядывала еще одна копия их обоих.

— Брательники, — улыбнулся первый, кивая на остальных.

Под ногами у тех двоих путались дети разного возраста. Была среди них и девочка, уже знакомая Доре.

— Наши дети, — подмигнул ей собеседник.

Наконец из дома выглянула пожилая женщина. Из-под платка, повязанного вокруг головы, выбивались седые волосы, а из одежды на ней был только глухой длинный фартук на застежках.

— Кто это? — спросила она сердито.

— Да вот, говорит, пришла узнать что-то насчет Магдалов, — объяснил мужчина в калитке, не двигаясь с места и как будто совершенно не чувствуя декабрьского холода. Дети и один из его братьев тем временем скрылись в доме.

— Ну так проведи ее внутрь, не буду же я с ней толковать на улице. Пусть подождет в тепле, — сказала женщина и приказала одному из сыновей: — Милош, займись ей, я пойду оденусь.

Мужчина, стоявший в калитке, взял Дору за плечо и мягко направил к дому.

— Я Петер, а это Милош, — кивнул он в сторону младшего брата, который ждал в дверях, протянув руку для приветствия. Как только Дора приблизилась, он схватил ее ладонь и резко встряхнул.

— Вы не замужем? — спросил он, зардевшись, и прибавил, не дожидаясь ответа: — Я — не женатый.

— И я свободна, — растерянно ответила Дора. Старший из братьев тем временем легонько подтолкнул ее внутрь. Она миновала коридор и вошла в комнату, где гомонили дети, а у стола сидели две молодые, но уже располневшие женщины. Сзади кто-то снял с нее пальто и усадил на стул. В тот же момент перед ней очутился стаканчик самогона. Женщины молча на нее таращились.

Дора осмотрелась. В комнате не было ни намека на приближающееся Рождество. Неуютное помещение походило на стройплощадку. Грубо выбеленные стены с грязными пятнами требовали новой покраски. Мебель напоминала офисную, причем все предметы были из разных комплектов. Стул, на котором сидела Дора, был пластмассовый, с выломанными из спинки поперечинами. Когда она оперлась о стол, тот качнулся и накренился в ее сторону. Самогон в стопках, которые стояли перед всеми собравшимися, чуть не расплескался.

— Ну, за Рождество и за знакомство, барышня… э-э, как вас? — услышала она и поспешила представиться:

— Дора, Дора Идесова из Житковой.

Мужчина, назвавшийся Петером, поднял свой стакан; все остальные последовали его примеру. Разглядывая их одного за другим, Дора заметила, что у всех, взрослых и детей, были редкие кривые зубы. Этакая некрасивая фамильная черта.

— Так вы, значит, пришли порасспросить про Магдалов, да? — начала беседу мать семейства. Одевшись потеплее, то есть натянув на себя вытянутую дырявую кофту, она как раз подошла к столу. Перед ней тоже поставили стопку, до краев наполненную самогоном. Она опорожнила ее одним глотком, вытерла рукавом губы и продолжала: — Они здесь уже давно не живут. Магдалка умерла в начале восьмидесятых, ее сын и невестка — несколько лет тому назад, а внуки разъехались. И то, кому охота торчать тут, на краю света, верно?

— Понятно. А куда они уехали? — заинтересовал ась Дора.

— А я и не знаю, мы с ними никогда особо не водились, это, видите ли, была странная семейка. Таких лучше избегать.

— Скорей всего, куда подальше, — добавил Петер. — Где их никто не знал, а то тут они со стыда могли сгореть.

— Почему?

Дора делала вид, что ничего не знает.

— Ну, не очень-то честными делами они занимались, понимаете? Старая Магдалка была ведьма, как ее здесь называли. Колдунья. И когда-то, говорят, якшалась с немцами, но ей за это ничего не было, да и потом она всегда выходила сухой из воды. Только, бывалоча, приедут за ней легавые, на пару дней заберут, а потом назад привозят, как будто она ни в чем не виноватая. А ведь она стольким людям навредила — и не сосчитать. Сказывали, был у нее сильный покровитель где-то в Градиште. Да и как иначе, если эти ее фокусы всякий раз сходили ей с рук? А может, на них закрывали глаза за то, что она стучала, ведь сколько всего она могла порассказать про местных — такого, чем люди сами не хвастают. Как бы то ни было, после революции, когда старуха уже померла, люди перестали бояться и оставшемуся семейству за все это сполна отплатили. Нечего и удивляться, что ее внуки убрались отсюда подальше.

Милош, подвинув свой стул ближе к Доре, опять наполнил ее стопку самогоном.

— Спасибо, мне хватит, — воспротивилась она, но окружающие только презрительно махнули рукой.

— Ничего, привыкнет, — бросила с кривой усмешкой одна из женщин, которая в самом начале представилась ей как Мария, жена Петера.

— А зачем вы их разыскиваете? Раньше, когда кто-то искал тут Магдалку, добром это никогда не кончалось, — искоса взглянула на Дору старшая из обитательниц дома, и ее невестки тоже смерили ее подозрительными взглядами.

— Из-за моей тети… Понимаете, они из-за чего-то рассорились. Фамилия тети была Сурменова, и она, как и я, тоже была из Житковой. Вам это ни о чем не говорит?

Женщина закрыла глаза, и на лице ее изобразилось раздумье.

— Уж не та ли это была проклятая, а? Толковали, будто Магдалка прокляла свою родню в Житковой, когда от них сбежала. Всех женщин, которые тоже могли стать колдуньями.

Ясное дело, хотела избавиться от конкуренток, гы-гы! — расхохоталась она, одновременно кивая Петеру, чтобы тот подлил ей самогону.

— Если это была она, то проклятие, думаю, еще действует. Имеет силу над всеми женщинами из этой семьи. Так что, коли вы ее из-за этого искали, то я вам, девочка, не завидую. Лучше бы вам еще раз как следует выпить, — посоветовала она и красноречивым жестом предложила Доре влить в себя содержимое стопки, которую та вертела в пальцах.

Дору настолько ошеломило это попадание в самое яблочко, что она машинально выполнила ее указание. Тонкий согревающий аромат разлился у нее в горле, постепенно перемещаясь к желудку. Петер сразу же снова наполнил ее стопку.

— Да ладно, не принимайте все это так близко к сердцу. Может, это одни пустые разговоры. И вообще, что кому на роду написано, то и сбудется, что толку из-за этого переживать. Только жизнь себе укоротите — разве не так?

И комната огласилась гомоном остальных членов семейства, которые принялись наперебой рассуждать о силе проклятий и способах, как отвратить их от себя.

— Надо в полнолуние произнести это проклятие с конца к началу, а потом точно так же «Отче наш», чтобы порча пала на того, кто ее навел.

— Да ведь эта Магдалка и так уже мертва!

— Ну, тогда ее проклятие перейдет на ее детей и детей их детей.

— Их кровь может одолеть его, если ею окропить могилу Магдалки!

— Не болтай! Разве кто из них согласится порезать себя над ее могилой?

— Надо выкупаться в настое шалфея, этого хватит.

Стопки при этом опорожнялись и вновь наполнялись с завидной регулярностью. Их донышки чем дальше, тем громче стучали по столу. Дора тоже задумчиво потягивала из своей.

Внезапно она ощутила, как сзади, пробравшись сквозь щель между выломанными перекладинами в спинке стула, к ней под блузку залезла рука Милоша. Она так испугалась, что разлила остаток самогона. Женщины, следившие за каждым ее движением, покатились со смеху. Их заразительный хохот передался остальным, и вот уже смеялись все: мать семейства, мужчины и даже дети с глуповатыми мордашками, занятые какой-то игрой на полу.

Доре стало не по себе среди этих людей. Невзирая на их протесты, она резко встала и, бормоча слова прощания, направилась к выходу. Она чуть ли не рывком сняла с вешалки свое пальто и почувствовала себя лучше, только на улице, вдохнув свежего воздуха.

Не успела она дойти до калитки, как ее догнал Милош.

— Вы замуж за меня не хотите? — спросил он прерывающимся голосом, явно только что подкрепившись очередной стопкой самогона, капли которого еще блестели на его верхней губе. Видимо, за короткое время после ее ухода семья успела убедить его, что проклятие — еще не чума, подбодрила глотком спиртного и послала попытать счастья.

— Пожалуй, нет. Спасибо за предложение, — ответила Дора, растерявшись, а из глубины дома вновь донесся этот ужасный смех.

Она даже не взглянула больше в том направлении — так хотелось ей поскорее уйти подальше отсюда, прочь с глаз членов этой странноватой семейки. Было что-то дурное, что-то дикое в том, как они вели себя и как все походили друг на друга. Мужчины, женщины, дети… Дора быстро захлопнула за собой калитку и помчалась вниз под гору, назад, на чешскую сторону.

ЯНИГЕНА

Грустные были в ту зиму Дорины поездки на выходные в Житковую. Без Якубека, который по-прежнему лежал в больнице, они теряли всякий смысл.

Вот и сегодня она, как обычно, была у него, пока не кончились часы посещений, но не прошло и двадцати минут после ухода, как ее опять охватило такое чувство, будто она его совсем забросила. Хотя в больнице она была ему совершенно не нужна, все равно Дору не оставляла мысль, что ее место — рядом с ним, у его кровати. А вдруг он придет в себя и станет ее искать? Поэтому с пятницы по воскресенье она проводила всю вторую половину дня в больнице. Там они отметили и Сочельник — перед пучком еловых веточек в вазе, стоявшей на шатком столике.

Автобус на автовокзале в Угерском Градиште притормозил у остановки, и все, кто до сих пор стоял, опершись о перила, ринулись к дверям. Холод был пронизывающий. Дора, войдя последней, пробралась по узкому проходу на заднее сиденье. Автобус, как обычно, быстро миновал несколько населенных пунктов до Угерского Брода, после чего стал уже заметно медленнее преодолевать путь, ведущий по узким серпантинам к холмам Белых Карпат. Дора вытащила газету.

УМЕРЛА КОПАНИЦКАЯ ВЕДУНЬЯ

Старый Грозенков

95-летняя Ирма Габргелова из Старого Грозенкова, которую люди называли последней копаницкой ведуньей, умерла. Накануне в Старом Грозенкове состоялись ее похороны.

Габргелова, вырастившая семерых детей, жила в скромном доме в горах. К ней обращались люди, страдающие физическими и душевными недугами.

По их рассказам, она умела исцелять с помощью трав, знала тайны прошлого и предвидела будущее.

«Жалко, что свои секреты она унесла с собой. Клиенты у нее были самые разные, к ней даже из-за границы приезжали», — сказал Мирослав Седлачик из Вышковца. Когда он в последний раз навещал ее, старая женщина обещала научить его гадать на воске и предсказывать будущее.

«Теперь уже поздно. Правда, и травы она называла по-копаницки, на своем говоре, и я все равно не понял бы, какая из них от чего помогает», — посетовал Седлачик.

Доре довольно было взглянуть на фото из хорошо знакомого ей грозенковского костела на первой же странице, чтобы понять, что случилось. Заметку под крупным заголовком, сообщающую о смерти Ирмы, она и дочитывать не стала. Руки у нее задрожали, а на глаза навернулись слезы.

* * *

С Якубеком они обычно медленно обходили Грозенков, охотно останавливаясь поговорить с каждым встречным, порасспросить, что новенького… Сейчас же Дора решительным шагом прошла городок насквозь, лишь бы поскорее оказаться наверху, дома. Она не задержалась даже, чтобы потолковать с соседками, попавшимися ей по пути в Бедовую: судачить о смерти Ирмы с тетками, которые рады были любому слушателю, ей совсем не хотелось. Пробормотав «здрасьте», она поспешила дальше. Утром она спустится к Багларке и сходит с ней на кладбище.

Когда последние ниточки света от грозенковских ламп перестали достигать ее, Дора зажгла фонарик. Наверх, в Бедовую, вела неосвещенная дорога, она шла то лесом, то по склону холма, а огонь Дора могла заметить разве что в окнах дома Годуликов и, чуть подальше, дома Ирмы. Но ее окна сегодня будут темные. Золотистый луч фонарика освещал путь не более чем на метр вперед. Дорины ботинки на толстой подошве с хрустом преодолевали неутоптанный снег. Она была счастлива взяться наконец за ручку двери их хибары.

Скинув с себя в сенях рюкзак и промерзшую верхнюю одежду, она первым делом бросилась к печке. Вскоре в ней уже потрескивал огонь, и Дора могла поставить воду на суп. Потом она села поближе к печной дверце и стала греться, поглядывая по сторонам. После случившегося с Якубеком она тут бывала уже не раз, но все еще не привыкла к пустоте, которую он по себе оставил.

Итак, Ирма умерла, промелькнуло у нее в голове. Она, конечно, могла догадаться, что лучше Ирме уже не будет, когда видела ее осенью — задыхающуюся, сморщенную старушку, утопающую в высоких перинах. Дора была ей многим обязана и еще о многом хотела ее расспросить. Например, знала ли она, что Сурмена спрятала ребенка Фуксены…

Теперь ей придется обходиться без нее. Без ее памяти, которая тянулась чуть ли не к началу прошлого века, и мудрости, с какой она умела, пусть и грубовато, подтолкнуть ее вперед.

Дора отставила с плиты кипящую кастрюлю, зачерпнула из нее немного ложкой и попробовала суп. Есть ей не хотелось, но она не могла нарушить ритуал, который совершала каждую пятницу уже много лет подряд. После этого она подложила в печь еще пару поленьев, наглухо закрыла железную дверцу, разделась и скользнула в постель. Нынешний вечер лучше будет провести, погрузившись в сон.

Ее разбудило тихое, ритмичное постукивание в оконное стекло. Должно быть, раздавалось оно уже не в первый раз — Дора как будто слышала его сквозь дремоту, пока наконец совсем не проснулась. Она встала, впотьмах подошла к окну и увидела за ним бледное лицо Янигены под огромной ушанкой с опущенными ушами. Удивленная Дора быстро очнулась, накинула на плечи пальто и пошла открыть дверь. Прежде чем Янигена, громко топая, вошла внутрь, Дора успела еще подбросить в печку поленьев и вдохнуть тем самым новую жизнь в угасающий огонь.

Янигена смущенно стояла в дверях, сжимая в руке ушанку. Ее щеки раскраснелись от ночного мороза: в золотистой полутьме комнаты это еще больше подчеркивало ее грубоватую красоту. Дора подошла поближе и помогла ей стащить отсыревшее пальто, которое тут же повесила сушиться на палку над печкой.

— Я ждала тебя в Копрвазах, — нарушила тишину Янигена.

Дора молчала. Ей все еще было не по себе из-за того, что Янигена здесь, в ее доме, посреди ее микромира.

— Несколько раз туда ходила, — добавила Янигена без тени упрека.

Дора кивнула и, чтобы скрыть неловкость, принялась готовить чай. Янигена бессильно опустилась на скамью у печки. Только через какое-то время она вновь подала голос:

— В магазине говорили, что сегодня ты опять приехала одна.

Дора кивнула:

— Да. Якубек все так же в больнице.

Янигена, откашлявшись, пробормотала, что ей очень жаль.

— Ирма умерла, — продолжала Дора.

Янигена с удивлением взглянула на нее.

— Ну да, — растерянно ответила она. — Ее уже и похоронили. Я не знала, что она для тебя что-то значила.

— Значила.

— Ну… — пожала плечами Янигена, раздумывая, что сказать. — Ведь она была уже немолода.

— Да, конечно.

Беседа явно не клеилась. Раньше они друг с другом особо не разговаривали, да и не о чем было… Их встречи имели четкую цель, так что они обходились без лишних слов.

Однако Дора уже довольно давно поняла, что дальше так дело не пойдет. То ли из-за прошлой истории в Копрвазах, то ли из-за случившегося с Якубеком. Внезапно очень многие вещи потеряли для нее прежний смысл, поэтому и их отношения с Янигеной пора было выяснить. И изменить.

— Я больше не хочу ходить в Копрвазы, — сказала она наконец.

Янигена огорошенно молчала.

— Хочу продать тот дом, — продолжала Дора, — чтобы больше туда не возвращаться, я должна наконец-то сбросить с себя все это. Незачем держать два дома. Все равно и Якубеку он бы не пригодился…

Ее голос дрогнул. Стараясь справиться с нахлынувшим на нее чувством горечи, она отвернулась и до боли закусила губу.

Вдруг — неожиданно для нее — Янигена встала, подошла к ней сзади и обняла. В Дорины виски ударило ее пропитанное алкоголем дыхание. Закрыв глаза, она сжалась, словно хотела слиться с могучим телом Янигены. Именно это Доре и требовалось. Чье-то участие. Она уже не могла справляться со всем в одиночку.

— Мне больше не будут отдавать его на выходные, — выжала она из себя. — Так он плох.

Янигена зашептала ей в волосы:

— Он поправится, вот увидишь.

— А если нет? — выдохнула Дора, и по щекам ее заструились слезы, первые за последние несколько недель. Теперь, вырвавшись наружу, они текли уже потоком, который Дора никак не могла унять. Ее тело сотрясалось от плача, а Янигена только беспомощно гладила ее по плечам.

Через какое-то время она подвела Дору к столу, усадила на стул, а сама шагнула к плите и заварила чай. Затем она устроилась напротив Доры и молча сидела до тех пор, пока та не успокоилась.

— Как твой муж? — спросила ее Дора, приходя в себя.

Почему спросила — она и сама не знала. Может, просто на смену благодарности за то, что Янигена в эту трудную минуту оказалась рядом, пришло горькое осознание, что через пару часов ее тут уже не будет. С Дориной стороны было довольно бездушно коснуться того, о чем они никогда не говорили.

— Все так же, — Янигена ответила не сразу, шепотом и нехотно.

— Лучше уже не будет?

— Нет.

— Он лечится?

— Уже не хочет. Сломанный позвоночник не поправишь, незачем тешить себя иллюзией.

— А как это переносят дети?

Янигена с нескрываемой досадой откинулась на стуле, скрестила руки на груди и нервно заморгала, словно стараясь ресницами отмахнуться от назойливого вопроса. Но Дора не отставала — ей больше не хотелось обходить молчанием семейные дела Янигены. Глядя на нее в упор, она ждала ответа.

— Хуже моего. То есть так было поначалу. Мужской руки им недоставало больше, чем моей. Сейчас уже получше, и скоро они выпорхнут из гнезда… к счастью.

На этом, казалось, Янигена готова была прервать явно тягостный для нее разговор. Но вместо этого она сделала глубокий вдох и с силой выкрикнула:

— Они бы никогда не простили меня, если бы узнали! А я бы этого не пережила…

Дора никак не ожидала такого взрыва от тихой, суровой Янигены, однако, раз уж он случился, воспользовалась возможностью.

— Но так тоже больше продолжаться не может! — решительно произнесла она. — Для меня это уже стало невыносимо. Вечный страх, игра в прятки, угрызения совести… я тоже ужасно боюсь, но неужели мы будем скрывать это всю оставшуюся жизнь? Встречаясь время от времени на пару часов где-то в конуре?

До этого момента Дора даже не подозревала, что ее самое это так тяготит. Все заглушала забота о Якубеке. Но теперь это внезапно вырвалось наружу: облекаясь в слова, ее желания приобретали наконец четкие контуры. Что, если им перестать скрываться? Перестать лицемерить? Просто пожить вместе?

В ответ Янигена только повторяла:

— Нет, ты же знаешь, о нас никто не должен догадаться! Скажи, что знаешь!

Ее голос дрожал от волнения.

— Ну а как жить дальше? Вечно вот так? Ты хочешь до конца жизни выносить судно за паралитиком, которого ты никогда не любила? Лишь бы люди чего не подумали?

Янигена хлопнула ладонью по столешнице.

— Хватит! Прекрати, слышишь? — закричала она. — Тебе хорошо говорить! Ты в воскресенье уедешь, у тебя есть второй дом, а мне — мне нигде не спрятаться! Ведь на меня тут будут смотреть как на животное, будут в меня плевать! Собственные дети от меня откажутся…

Янигена представила себе это так наглядно, что слова вдруг застряли у нее в горле. Дора почувствовала, что зашла слишком далеко. Внезапно ее охватил страх. Она сама не знала, чего боялась, но понимала, что в ней вдруг проснулось нечто такое, что она уже не сможет в себе задушить и что не позволит ей жить так, как раньше.

Они сидели друг против друга: Янигена — обхватив голову руками, а Дора — молча уставившись в столешницу. Тянулись томительные минуты. Может быть, они просидели бы так до утра, если бы огонь в печи не начал затухать. Дора встала и подбросила в пламя поленьев. Когда она шла назад к столу, Янигена схватила ее за руку и притянула к себе. Дора села ей на колени.

— Я не могу его бросить. Это исключено, — тихо сказала Янигена, прижимаясь головой к Дориной ночной сорочке. — Я была бы последней дрянью! После стольких лет… Временами мне дома так противно, что я не в силах там оставаться, но уйти насовсем — нет. Кстати, в отличие от него, я еще могу делать что хочу… ну и вдобавок дети…

Дора молчала. У нее в горле как будто трепыхалась бабочка, щекоча своими крылышками, покрытыми цветной пыльцой, и не давая ей даже сглотнуть — не то что ответить.

— Но я не знаю, что буду делать, если кончится это… между нами… Когда-то я страшно хотела ничего больше к тебе не чувствовать… или чтобы тебя вообще не было… а в последнее время все изменилось, — вполголоса добавила Янигена.

Дору залила волна небывалого счастья. Она словно погрузилась куда-то очень глубоко, в полное покоя и тепла безвоздушное пространство, ощущая себя плодом в безопасной материнской утробе. Она прильнула к Янигене, обхватила ладонями ее голову и повернула к себе.

— Вот же дерьмовая жизнь! — шепотом выругалась Янигена, крепко сжимая веки, чтобы сдержать слезы. Дора ощущала ее бьющееся сердце. Она подняла руку и, успокаивая, принялась нежно гладить Янигену по вискам, ероша ее густые, местами уже тронутые сединой волосы, что падали ей на лицо и никак не хотели держаться за ушами. На лбу, который обычно прикрывали пряди небрежной челки, Дорина ладонь наткнулась на загрубевшую кожу родимого пятна.

Так вот у кого она его видела, вспомнила Дора, прежде чем Янигена нашла ее губы.

ЧАСТЬ V

ИНДРЖИХ ШВАНЦ

Этого момента Дора ждала несколько лет, и особенно напряженно — в последние месяцы, пока вопрос обсуждали в правительстве. Наконец решение было принято и вступило в силу. В клаузулу о рассекречивании личных дел штатных и внештатных сотрудников госбезопасности была внесена поправка, и теперь с ними мог ознакомиться любой.

Дора готова была поклясться, что первой подала такое заявление: на следующий же день после принятия поправки она затребовала личное дело агента Индржиха Шванца.

Ответ заставил себя ждать куда дольше обещанных девяноста дней. Только через пять месяцев она получила по электронной почте сообщение, что ей можно приехать.

Архив находился неподалеку от Брно, посреди леса. Им с Ленкой Павликовой пришлось возвращаться, поскольку поначалу они попросту не заметили маленькую табличку с указателем.

С тех пор как Дора узнала о существовании Шванца, прошло немало лет. И за все это время она так и не сумела до конца сорвать завесу тайны с этого человека, на чьей совести были судьбы их всех: Сурмены, самой Доры и Якубека. Скупых сведений, которые Дора собрала о нем, было все еще недостаточно для того, чтобы у нее сложилась цельная картина его жизни. Чтобы она смогла понять его.

Дора не задумывалась над тем, что произойдет, когда она узнает о нем всё. Может быть, она надеялась, что ей будет легче, после того как ее перестанет глодать неутоленное любопытство?

В тот июльский день она наконец всё узнала.

* * *

Том с его делом был более чем вдвое тоньше Сурмениного. Подшивка скопированных документов, в которых настоящие имена других лиц были аккуратно замазаны черным, насчитывала едва ли сотню листов. Дору это удивило. Она ждала большего. Ожидала увидеть кипы страниц, десятки фамилий, предвкушала фейерверк по случаю раскрытия заговора. Она рвалась в бой! Между тем вместо неприятельской армии перед ней была горстка растерявшихся солдатиков.

Дора сидела за столом в читальном зале без кондиционера; по ее щекам и спине тек пот. Легкое летнее платье прилипало к телу.

В обеденный перерыв ее попросили удалиться и тщательно заперли за нею дверь, как будто именно ее у них были основания бояться. Не ее, хотелось ей закричать, — бояться следовало тех, чьи личные дела все эти бюрократы, последней в цепочке которых была невысокая женщина со старомодным перманентом, весь день неусыпно сторожившая Дору, скрывали целых восемнадцать лет после революции! Таили их от общественности, от таких, как Дора.

Пополуденный час она переждала в тени на скамейке за забором, окружавшим территорию архива. Краем глаза наблюдая, как объектив камеры над воротами с простой редкой сеткой, какая защищает большинство садов, медленно обшаривает ареал, она ела одноразовой вилкой приготовленный утром салат, который взяла с собой в пластмассовой коробочке, будто предчувствуя, что в этой дыре у черта на куличках она не найдет ни единого места, где удалось бы перекусить.

Может быть, они забрались в этакую глухомань нарочно, чтобы максимально затруднить желающим узнать о злых духах своего прошлого доступ к этим проклятым папкам? Автобус тащится сюда три четверти часа — и останавливается чуть ли не в двух километрах от архива! Выяснив это на его сайте, Дора предпочла попросить отвезти ее сюда Ленку Павликову.

— Ну, удачи тебе! — пожелала Ленка, высаживая ее у архива.

Вообще, это была во многом ее заслуга, подумала Дора. Если бы не Ленка, ей никогда бы и в голову не пришло копаться в деле Сурмены.

— И позвони, когда закончишь, я за тобой заеду, — прибавила Ленка, заводя мотор. Дора кивнула ей уже на пути к невзрачному бетонному зданию, где помещался филиал архива госбезопасности.

Через час Дора услышала, что замок в калитке щелкнул. Это означало, что она может вернуться и вновь погрузиться в изучение тома.

Она поспешно запихала остатки обеда в сумку и нетерпеливо зашагала к архиву. Глазок камеры с неусыпным вниманием провожал ее щуплую фигурку.

К исходу дня Дора вроде бы наконец-то его узнала. Он был перед ней как на ладони, она собрала о нем исчерпывающие сведения — с рождения и до самой смерти — и могла перечислить важнейшие даты его жизни. Тот, кто еще утром казался ей воплощением непостижимого зла, теперь предстал в ясном свете: беспринципный и жестокий человек, который шаг за шагом упорно шел к своей цели.

А ведь поначалу ничто не предвещало того, что он окажется таким бессердечным. Рос он в самой обычной семье: отец — мелкий предприниматель, мать — домохозяйка; еще у него была младшая сестра, родившаяся несколькими годами позже… У них имелся свой дом с садом, скот, и семья их была далеко не на последнем месте в чешско-немецкой общине небольшой моравской деревни, где, согласно анкете, заполненной им при поступлении в СД, некоторые из его предков занимали должность старосты. Так где же случился сбой?

Может, он метил выше, не желая оставаться всю жизнь маляром? Претила ли малярная кисть ему самому или же его жене, которую он привел в дом, едва достигнув совершеннолетия? Возможно, им обоим. Вдобавок и ребенок был на подходе, а надвигающийся экономический кризис явно не сулил исполнения их мечтаний обзавестись собственным жильем.

Если Ингеборг Питинова не преувеличила, ему пришлось несладко. С одной стороны — жена, с другой — мать, и обе его конечно же пилили. Скорее всего, и в выражениях не стеснялись, и можно предполагать, что вечером, когда они оставались наедине, жена обзывала его никчемным калекой. Из-за раздробленной после падения с лестницы и плохо заживающей ноги он больше полугода был не в состоянии работать, и последствия этого не замедлили сказаться.

Может быть, как раз во время одной из таких ссор, когда кто-то из домашних сказал ему нечто, окончательно переполнившее чашу его терпения, из нее выплеснулась долго подавляемая злоба. И может быть, именно эта злоба привела его к незапертой двери террасы Лео Вайссманна, старого еврея, у которого добра было — хоть отбавляй. А для чего? Ни для чего, просто ради показухи. Чтобы он мог хвастаться скамейкой-качалкой в саду, плетеной мебелью на террасе виллы и прислугой, что вела его домашнее хозяйство. Молодой Шваннце не мог не чувствовать себя куда более нуждающимся в средствах, ведь он должен был заботиться о жене и ребенке!

Проникнуть под утро в дом Вайссманна ему было несложно. Только вот понять бы, где этот старый еврей прячет денежки! В воображении Доры живо рисовалась картина, как он шарит в комодах, на полках, чем дальше, тем ожесточеннее — хоть бы это наконец было позади! — но тут, совершенно некстати, появился хозяин, и это была его ошибка, потому что Шваннце, дойдя уже до полного исступления, обратил против него всю свою ярость — и нож, которым он в истерике наносил своей жертве удар за ударом.

Должно быть, он потом не мог взять в толк, каким чудом Вайссманн выжил: ведь, когда он убегал оттуда, старик издавал уже предсмертные хрипы! Видимо, его вовремя нашла прислуга, а утром по деревне пошли разговоры о том, что Вайссманна ограбили и он еле пережил разбойное нападение. Несколько дней деревню прочесывали жандармы. Дора представляла себе, как, вероятно, плохо спал в это время Шваннце. По ночам просыпался в ужасе, с неотвязным воспоминанием о том, как лезвие ножа по самую рукоять погружается в человеческую плоть, и покрывался холодным потом при мысли о неотвратимом наказании. Надо думать, он осунулся, превратился в обтянутый кожей скелет, припадающий на левую ногу, а в волосах у него появились седые пряди. Чтобы не выдать себя, он, ясное дело, не продал ничего из украденного им в вилле. Через полгода все это у него и нашли, вплоть до последней монеты, в том числе и золотой семисвечник.

Когда Вайссманн вернулся из больницы, Шваннце совсем потерял покой. Какая же это была для него мука — томиться сомнениями, узнает его старик или не узнает! И как-то раз, увидев Вайссманна в саду, он не удержался. Во что бы то ни стало он должен был избавиться от этого груза, даже если этот еврей обо всем догадается. Дора представила себе, как он вышел из дома и двинулся к соседскому забору, и чем ближе он подходил, тем медленнее становился его шаг. Вайссманн, разморенный послеобеденным солнцем, в гипсовом панцире вокруг шеи и с подвязанной платком рукой, дремал, восстанавливая силы после трудного лечения в больнице. Может быть, тогда между ними в первый раз завязалась дружеская беседа. Шваннце должен был почувствовать огромное облегчение. От радости, что Вайссманн его не узнал, он наверняка перебрался через забор, а может, и поцелуй старику влепил! После этого Шваннце всякий раз горячо приветствовал соседа, а прежнее его вежливое безразличие сменилось непрестанным желанием услужить. И так было до тех пор, пока за ним не пришли.

«Этот полоумный старый еврей, должно быть, совсем спятил, если решил донести на меня жандармам, да еще наверняка дал им взятку, чтобы они его выслушали и согласились обыскать мой дом!» — примерно так, скорее всего, рассуждал Шваннце. Ведь у них не было ни единой улики, которая указывала бы именно на него! Дора была уверена, что удивленные и испуганные лица родителей и полный презрения взгляд жены он помнил всю свою жизнь. В тюрьме эта картина вставала у него перед глазами изо дня в день, в этом Дора готова была поклястся.

Среди протоколов в томе была и вырезка из местной газеты.

СЕНСАЦИОННОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ!

В середине прошлого года в деревне Горни Немчи произошло разбойное нападение на дом местного жителя Лео Вайссманна, которое едва не стоило ему жизни. После долгого и сложного лечения его выписали из больницы, порекомендовав домашний уход, но ему не давало покоя то, что преступника так и не нашли. И вот от своей служанки пан Вайссманн узнал, что в его деле могут помочь знаменитые житковские ведуньи. Эта девушка была родом из Грозенкова, и искусство одной из тамошних ведьм ей было хорошо известно. Тогда старик отправился в Житковую, где посетил прославленную ведунью Сурменову и получил от нее не только мешочки трав для заживления его все еще ноющих ран, но и прорицание, что преступник — кто-то близкий ему, вероятно, сосед, который не совсем здоров и который стал с ним необычайно любезным. Но не из сочувствия к своей жертве, а из-за угрызений совести. С этим пан Вайсс-манн обратился в местную жандармерию. Поначалу ему никто не верил, но потом все вынуждены были признать его правоту. Краденое было обнаружено у местного жителя Генриха Шваннце, соседа Вайссманна. Финальная сцена этого сенсационного разоблачения разыгрывается в суде города Угерске Градиште, который скоро вынесет обвиняемому приговор. О ходе этого дела мы будем и впредь сообщать нашим читателям.

В тюрьме Шваннце, надо полагать, настрадался. Незадачливый домушник, калека, от которого жена сбежала невесть куда и невесть с кем. За ней, писала брату Ингеборг Питинова, прикатил мужчина в автомобиле, причем явно взятом напрокат, потому что номер на машине был венский, а этот малый чертовски хорошо говорил по-чешски. Кто знает, где эта шалава его подцепила, но нет худа без добра, по крайней мере эта мерзкая тварь перестанет его мучить. Жаль только, что она забрала с собой и ребенка.

Дора живо представила себе Шваннце, который в тесной камере, под взглядами троих товарищей по отсидке, трясся от бессильной ярости. Она словно слышала и колкие замечания сокамерников: что это, мол, за мужик, коль от него жена сбежала! Может, он не мог ее как следует удовлетворить? Рогоносец!

Из десяти лет по приговору он отбыл половину. Вторую ему заменили условным сроком и выпустили — похудевшего, с проседью в волосах и ненавистью в душе. Жизнь не доставляла ему никакой радости. А между тем ему еще не было и тридцати!

Может быть, он сколько-то месяцев провалялся бы дома. Без работы, потому что с такой репутацией его на работу, даже если бы какая-то и подвернулась, никто не взял. Сидел бы в четырех стенах под укоризненными взглядами родителей и сестры, не решаясь высунуть нос на улицу — и даже в сад выйти из-за этой собаки Вайссманна. Или заперся бы с бутылкой самогона в сарае и к утру, спьяну, в пароксизме жалости к себе, оплакивая свою пропащую жизнь, наложил бы на себя руки.

Да только выпустили его в 1939 году, когда все вокруг стало резко меняться, и наступившие времена предоставили ему шанс.

Едва почуяв, что можно попробовать отправиться в плавание на новом корабле с новым капитаном, он подал заявление на получение немецкого гражданства. Ждать его пришлось недолго, хватило бумаг, подтверждавших корни его родителей, которые все двадцать лет существования первой Чехословацкой Республики указывали в документах свою немецкую национальность. Так Шваннце заделался настоящим немцем, а его изрядно подмоченная репутация стала восприниматься как мелочь, на которую представители оккупационных органов готовы были закрыть глаза. Теперь он уже не был уголовником, человеком дна! Вчерашний заключенный, у которого даже еще не успели отрасти коротко остриженные в тюрьме волосы, словно по мановению волшебной палочки превратился в уважаемого члена общества, не упускавшего случая подчеркнуть, что во всех его жизненных невзгодах виновата еврейская клика в лице его односельчанина, торговца Лео Вайссманна, и служителей чехословацкой юстиции.

За дарованный судьбой шанс Генрих Шваннце платил полной лояльностью новым хозяевам и ревностным усердием в деле вытаптывания всех следов Первой республики. И новые хозяева оценили и его преданность, и его стремление занять достойное место в одной из структур властного аппарата. Перед Шваннце открылась головокружительная карьера.

Как Доре было известно из его дела, начал он с пары написанных по зову сердца доносов и пары лживых показаний, которые заметил кто-то вышестоящий и проверил кто-то стоящий еще выше, после чего неравнодушного соплеменника с распростертыми объятиями приняли в отделе СД в Злине. Служивший там оберштурмфюрер СС Грац в короткой записке рекомендовал сделать хорошо знакомого с местными условиями осведомителя платным агентом. «Истинный немец, подчиняющийся приказам и верящий в торжество свастики и программы Фюрера», записал он в графе, отведенной для характеристики. Шваннце был поставлен на учет одним из первых, под номером В-7, еще в январе 1940 года. Дора представляла себе, как быстро этот ловкач освоил все немецкое, как в присутствии начальства он демонстративно говорил только по-немецки, как вскидывал правую руку в нацистском приветствии и лихо щелкал каблуками — так звонко, что звуки эти отдавались эхом от ближайших стен. А вот среди чехов он ходил тихо, стараясь не обращать на себя внимания, но навострив уши, чтобы не упустить ничего из происходившего вокруг. Спустя год-другой он уже настолько втерся в доверие, что ему начали давать особые поручения. Как, например, в случае с коммунистическими листовками.

Дело было в Сварове, где осенью 1943 года должна была пройти встреча группы коммунистического сопротивления, о подготовке которой кто-то донес. Туда отправили Шваннце, и он, как значилось в составленном по следам событий коротком рапорте, действуя в качестве агента-провокатора, попытался установить связь с ее членами. В трактире он говорил на моравско-словацком наречии, заказал всем выпивку и поначалу намеками, а потом и открыто принялся предсказывать скорый крах рейха и победу коммунизма: мол, Советы нас в беде не оставят!.. Трактирщик счел за благо вызвать жандармов, чтобы те разобрались со странным посетителем, тем более что распространение коммунистических листовок, каковые он тайком подсовывал остальным, было деянием наказуемым — равно как и недонесение о самом этом факте. Прибывшие на место жандармы, кроме листовок, нашли у незнакомца заряженное оружие и удостоверение члена компартии и потому решили передать дело немецкому начальству. Тут Шваннце, видимо, испугался, что провалил задание. Ничем иным Дора не могла объяснить запись в показаниях жандармов (старшего вахмистра Добровского и вахмистра Циглера) следующего содержания: «Задержанный плакал, умолял и взывал к нашим чувствам, говоря, что он должен заботиться о семье… порывался даже на наших глазах застрелиться и был в таком отчаянии, что мы, допросив его, выбросили его пистолет в пруд, листовки сожгли, а его самого отпустили». Через две недели за двумя этими предателями-чехами пришли из гестапо, увезли их на допрос и после недолгого суда зимой 1943 года расстреляли. А Шваннце получил прибавку к жалованью.

В этом месте более тонкая часть тома, касавшаяся нацистского прошлого Шваннце, заканчивалась. Больше в деле не было ничего: ни строчки о его одержимости ведуньями, ни слова об его участии в поисках американских летчиков… То ли в конце сорок четвертого начальству уже было не до составления подробных рапортов о проверенном агенте, то ли записи о последующих его «заслугах» затерялись… а может, они были изъяты? Да нет, отмахнулась Дора от закравшегося подозрения, если бы кто-то хотел избавиться от таких документов, то почему он не уничтожил весь том? Ведь уже и один только эпизод с коммунистическими листовками выставлял агента Шваннце совсем не в том свете, в каком «преподнес» соотечественникам своего приятеля в некрологе товарищ Личек. Хотя, с другой стороны, этого было достаточно, чтобы потом всю жизнь держать Шваннце под колпаком.

Дора так и не поняла, что он мог им наобещать. Чем таким мог заинтересовать их больше других, расположить их к себе. И тем не менее ему это удалось. И в конце концов даже тот факт, что он не успел вовремя унести ноги вместе со своими господами из рейха (которые конечно же без малейших колебаний бросили его на растерзание толпы тех, на кого он доносил), оказался не таким уж страшным. Шваннце схватили в самом начале мая 1945 года. И через полгода народный суд признал его виновным в том, что он «во время наивысшей опасности для Республики поддерживал нацистское движение, сообщая информацию о разных лицах отделу СД в Злине, и тем самым покушался на устои Республики, совершив преступление согласно § 1 уголовного кодекса (закон № 50/1923)».

Шваннце все это отрицал. В своем последнем слове он даже заявил: «От показаний, которые меня вынудили подписать в ходе следствия, применяя ко мне физическое воздействие, отказываюсь и утверждаю, что они были мне продиктованы и не соответствуют действительности».

Пять лет заключения, которые ему назначил суд, вряд ли можно было считать слишком суровым наказанием. Но Шваннце уже отсидел столько же до войны, и мысль о следующем таком сроке была для него, надо полагать, нестерпимой. По-видимому, он старался выкрутиться, как мог, и это получилось у него так убедительно, что на него обратили внимание. Под приговором, вынесенным 3 октября 1945 года, кто-то приписал бледным карандашом: «М.б. использовать?»

Так оно и случилось. И Шваннце радостно уцепился за брошенную ему веревку. Он вел себя точно так, как ему велели. Выписка из дела заключенного от конца января 1948-го полнится похвалами: «В ходе отбывания наказания осужденный выказывает себя сторонником народно-демократического строя и при нарушении заключенными трудовой дисциплины неизменно выступает за соблюдение порядка и повиновение надзирающим органам. Он даже сообщает нам о настроениях в коллективе осужденных, что для нас ценно. Характеризуется примерным поведением, на основании чего можно заключить, что наказание в его случае достигает своей воспитательной цели. В политическом плане проявляет раскаяние в связи со своей неправильной позицией в отношении нацистских оккупантов и по собственному желанию изучает марксизм. О народно-демократическом строе высказывается как о единственной возможности будущей жизни. В силу сказанного предложение Краевого комитета национальной безопасности о помиловании Генриха Шваннце поддерживаем».

Помиловали его в марте 1948 года, и не прошло и месяца, как среди личных дел сотрудников райотдела госбезопасности в Угерском Градиште появилась папка Индржиха Шванца.

Дора вновь и вновь задавалась вопросом, чем так импонировал им этот человек? Что он мог им предложить? В ворохе заявлений о приеме на работу и — позже — о вступлении в компартию, документов, касающихся продвижения по службе с повышением заработной платы, и путевок в дома отдыха от профкома не нашлось ничего такого, что объяснило бы ей это. Или все же нашлось? Среди бумаг, казалось бы, не имевших особого значения, была благодарность от непосредственного начальника Шванца, надпоручика Кужелы, «за образцовое проведение операции с бывшими людьми». Бывшие люди? Неужели в начале пятидесятых годов эпидемия психоза «раскрытия антигосударственных заговоров во главе с бывшими прислужниками протектората и нынешними недовольными, по-прежнему разделяющими идеи нацизма» разразилась и здесь, среди полей и виноградников Южной Моравии? Здесь, где люди испокон веков скорее потягивали вино, чем плели нити заговоров?

Может, кто-то сболтнул лишнее за столом, неосторожно брякнул, что при Гитлере, пожалуй, получше было, а может, кого-то из прежних сочувствующих немцам Шванц знал лично… И попадал такой затем на долгие годы за решетку как шпион западной разведки или даже агент организации Гелена[34]. Сколько их могло быть, кто из-за стола в трактире угодил прямиком на допрос в помещение, стены которого были выложены унылой зеленой плиткой с въевшимися в щели нестираемыми следами слюны и крови?

Они, само собой, запирались. Но из таких нужно было уметь выбить требуемые показания.

Тут тоже очень пригодился Шванц, и, судя по приложенным благодарностям, он был в этом деле одним из лучших. Именно он испытывал разные усовершенствования, которые придумали в их отделе. Например, металлические пластины, которые вкладывали обвиняемым в ботинки, чтобы пропустить потом через них ток. Люди извивались, как тряпичные куклы, глаза вылезали у них из орбит, в них лопались сосуды, а в уголках выступали капли крови. Правда, мучители всякий раз старались вырубить ток за секунду до этого, чтобы следы пыток были не так заметны.

«Благодарность за безупречную службу коллективу в составе: Карел Кагрда, Антонин Личек, Индржих Шванц…» — а вскоре после этого прощание с «образцовым работником Ин-држихом Шванцем», который переместился несколькими этажами выше, в Главный отдел районного комитета госбезопасности. Как-никак пятьдесят лет на носу и вдобавок раненая нога! Он уже был не в той физической форме, чтобы за закрытыми дверями разбираться с лицами, враждебно настроенными к молодой социалистической республике.

Шванц оставил за собой только одно дело. То, которое он вел с самого начала своей карьеры. Папку «Ведуньи» пришлось сдать в архив, так как их связь с «бывшими людьми» не подтвердилась. Но слежка за ведуньями продолжалась — и, как выяснилось, не без оснований. В конце концов в лице одной их них Шванцу действительно удалось разоблачить внутреннего врага. Такого, который наносил ущерб экономике, занимаясь частным предпринимательством и не желая включиться в коллективное хозяйствование, и причинял серьезный, невосполнимый вред здоровью невежественных граждан.

Дело «Сурмена» он успешно завершил в сентябре 1979 года.

Через месяц после этого он написал рапорт об уходе на пенсию, ведь он и так уже давно служил сверх положенного срока.

Дора живо представила себе, какие проводы устроили ему сослуживцы обоего пола: накупили бутербродов и шоколадных батончиков и собрались в зале заседаний, где ради такого торжественного случая откупорили бутылку вина. А вечером, когда все эти клуши разбежались по своим семьям, да и мужикам на работе сидеть надоело, Шванц ушел домой с нарядной картонной папкой, куда был вложен лист бумаги с пошлым пожеланием «Хорошего заслуженного отдыха замечательному работнику!» и подписями товарищей по службе. Она знала, прямо нутром чуяла, что Шванц был на седьмом небе. И в тот момент, и еще целые семь лет, остававшихся ему до смерти, когда он выгуливал в парке в Ярошове собаку и блаженствовал летом на свежевыстроен-ной даче на склоне холма в Вышковце. Откуда открывался прекрасный вид на Бедовую, Ко-првазскую и Черенскую пустоши.

Да, теперь Дора знала все. Не было больше ничего такого, что ей надо было бы выяснить. Она добралась до самого конца пути, который себе наметила, и оттуда могла обозреть все как на ладони. Сурменино и свое прошлое. Не хватало только одного. Ее исследования.

БЕДОВАЯ

В последний день июля Дора заперла свой кабинет сразу после полудня. Этажом ниже она постучала в дверь Ленки Павликовой, и они вместе спустились по лестнице в подвал, где находилась столовая.

Дора была в приподнятом настроении. Ее ждал месячный творческий отпуск, который ей позволили взять, чтобы дописать работу. Целый месяц, долгие четыре недели! В Бедовой, неподалеку от Якубека, которого она теперь сможет навещать чуть ли не каждый день.

— Всего месяц? А ты успеешь? — недоверчиво спросила Ленка, когда они сели одна напротив другой, каждая со своим обедом на пластмассовом подносе в мелкий цветочек. Надо же, цветки валерианы изобразили, подивилась Дора. У них в Житковой ее называли кошачьей травой. Отвар из ее корня Сурмена давала пить Якубеку как успокоительное, когда у него случались припадки.

На вопрос подруги Дора с улыбкой кивнула. К материалам, касавшимся Сурмены, которые она собрала восемь лет назад, теперь лишь добавилось последнее недостающее звено: данные из личного дела Шванца. Поэтому она не сомневалась, что первый вариант текста она за месяц закончит.

— Климова в прошлый раз брала полгода! — покачала головой Ленка.

— Но она только начинала собирать материал, а у меня-то уже все есть! — возразила Дора.

— И экспертные заключения?

— Да! С ними вообще вышло лучше некуда. Главврач из Центра терапии психосоматических нарушений как раз готовит работу, где описывает в том числе и практики народных целителей. Ведуньи его так заинтересовали, что мы даже съездили вместе с ним в Житковую, чтобы послушать и обследовать кое-кого из тех, кого они лечили…

— Здорово! Наверняка у тебя получится очистить ведуний от всех подозрений! — ободряюще подмигнула ей Ленка.

— Ну да, — опять улыбнулась Дора и, придвинув к себе тарелку с густым томатным супом, прибавила: — В том числе от подозрений в сотрудничестве с фашистами. Во всяком случае Сурмену и еще нескольких, всех не выйдет.

Над горячим супом поднимался пар.

— Кстати, я говорила тебе о выводах этих немецких исследователей? — спросила она вдруг.

— Н-нет, — наморщила лоб Ленка.

— Они считали, что практики ведуний были реликтом древнегерманского знания. Якобы точно так же, как у них, выглядели магические ритуалы германских жриц. И будто бы такие реликты остались в Европе лишь в нескольких местах, в окруженных горами анклавах, население которых было отрезано от цивилизации. И вот в таком-то замкнутом сообществе в той или иной форме, которая, само собой, испытала на себе влияние христианства, эти люди по-прежнему сохраняли учение своих предков.

— Но мне кажется, эта теория не такая уж и новая, я и раньше о ней где-то читала, — задумчиво сказала Ленка. — Конечно, если ты подтвердишь ее на примере твоих ведуний, это будет просто сенсация. Подтвердишь?

Дора замотала головой:

— Нет. Похоже, дело обстоит еще лучше.

— Лучше? В каком смысле?

— Многое указывает на то, что все эти заговоры, гадания, способы лечения и обращение к подсознанию и психике посетителя, как и почитание природных тайн, — короче, все то, что немцы считали свидетельством древнегерманского знания, — совпадает и с главными чертами славянского духа.

— Ты хочешь сказать, что немцы ошибались?

— Нет. Не обязательно. Возможно, в чем-то они были правы. Только их гипотеза хорошо соотносится и с тем, что нам известно о древних славянских жрицах, которых позднейшие ученые-латинисты называли incantatorae — заклинательниицы, посредницы в магических практиках и ритуалах, включая врачевание.

Такими, например, были в нашей мифологии Казн, Тета и Либуша[35], образы которых восходят к еще более древней традиции — и у которых были свои преемницы. Думаю, источник знания у ведуний из Житковой был с ними общий.

— Выходит, эти ведуньи — реликт не германской, а славянской премудрости? — спросила удивленная Ленка, отодвигая от себя пустую тарелку из-под супа.

— В этом-то все и дело! Мне кажется, что такое количество сходных черт можно объяснить только одним: общим индоевропейским происхождением. Если мне удастся это доказать, тогда феномен житковских ведуний можно будет считать частью древнейшего духовного наследия народов Центральной Европы!

— Это было бы потрясающее открытие! — с восторгом выдохнула Ленка, глядя на Дору, склонившуюся над порцией жалкого столовского ризотто, а потом с содроганием передернула плечами: — Нет, но все-таки это ужасно! Десятки носительниц древнего учения пережили распространение христианства, процессы над ведьмами в раннее Новое время, беспредел священников и правосудия, исследования эсэсовской команды, чтобы в конце концов их уничтожили большевики…

Дора грустно кивнула:

— Боюсь, что так оно и есть. Но я попытаюсь еще что-то спасти. Как закончу работу, сразу отправлю ее дочерям Ирмы Габргеловой, последней копаницкой ведуньи. Только они могли бы продолжить традицию. Хотя вряд ли им удастся возродить ее в прежнем виде: они ушли от матери слишком рано и наверняка мало что помнят.

Какое-то время подруги молча поглощали пищу, после чего Дора сменила тему:

— Да, а чем кончилось дело с твоим дядей, которого ты нашла в списках?

Ленка вздохнула:

— Ничем. Ему уже под восемьдесят, отцу — семьдесят пять, и у меня не хватило духу разоблачить его перед всеми. Хотя, судя по тому, что было в его деле, он был тот еще фрукт. Стучал напропалую.

— Печально, — посочувствовала Дора.

Ленка тоскливо махнула рукой, и столько безысходности было в ее жесте, что у Доры комок подступил к горлу.

Через пару минут, задержавшись на пороге столовой, подруги попрощались.

— Ну, ни пуха, и пусть тебе хорошо пишется! — хлопнула ее по плечу Ленка и с веселой улыбкой направилась к лестнице.

* * *

В тот же день Дора обосновалась в Бедовой.

До обеда она писала, а после обеда ездила проведать Якубека в институт интенсивной терапии в Угерском Градиште. Там она уже знала всех — и пациентов, и медсестер, и врачей. Они помогли ей свыкнуться с мыслью, что Якубек будет отныне нуждаться в постоянном медицинском уходе, который Дора ему обеспечить не могла.

Принять это было нелегко, однако постепенно она привыкла, и жизнь ее распределилась между работой, посещениями Якубека и одинокими вечерами в Житковой, которые время от времени скрашивало присутствие Яни-гены.

Дора оторвалась от компьютера и откинулась на спинку деревянной скамьи.

Как-то у них сложится дальше, думала она, вспоминая, какими бурными стали в последние недели их свидания. То они годами почти не разговаривали друг с другом, а то вдруг словно плотину прорвало — так яростно, встречаясь субботними ночами, спорили они о своей дальнейшей жизни.

Дора пробудет в Житковой целый месяц, а Янигена неделю назад похоронила мужа и наконец-то освободилась.

Дора потянулась, встала из-за стола и подошла к окну. Ночь озарялась ярким светом их прежнего копрвазского дома. Вот уже пара месяцев, как там поселились ее новые соседи: странные люди… Впрочем, другие сюда бы и не поехали — во всяком случае, никто из местных под этой рябиной жить бы не стал.

Интересно, не шепнул ли кто что-нибудь этим эколюдям? Наверное, нет, иначе не ликовали бы они так перед полуразвалившейся хибарой и этим треклятым деревом. В развевающихся батиковых одеждах, с детьми, висевшими в слингах, они чуть ли не хороводы водили во дворе копрвазского дома. Мол, устроят там экологическую ферму. Да ради Бога, пусть как хотят называют работу в поле, пожала тогда плечами Дора.

Прошло несколько месяцев. С тех пор на склоне холма напротив появились овцы, коза, а поле было засеяно. Все шло как по маслу. Только местные всякий раз стучали себя по лбу, когда эта странная парочка время от времени спускалась вниз, в Грозенков. Дору это не удивляло. Хотя эти двое явились в Копа-ницы с искренней любовью к горам, земле и деревенской жизни, в здешнее общество они явно не вписались. Они пришли как будто из другого мира — по-детски наивные, с неизменной доброй улыбкой на лице и верой во все природное, чистое. Вот только очутились они в Копаницах, где пили самогон, в поле уже трудились далеко не все, а наверх, в Житковую, поднимались на машинах, да и то в основном в выходные, так как на неделю большинство жителей, кроме горстки самых пожилых, уезжало куда-то на заработки.

Дора смотрела в окно, пока свет в доме напротив не погас. Взглянув на часы у себя на запястье, она увидела, что засиделась за полночь. Пора было выключать компьютер и тоже ложиться спать.

На дисплее отображалась одна из почти двухсот страниц чернового варианта работы, которую она должна вскоре закончить. Дора аккуратно сохранила файл, после чего осталось сделать лишь несколько движений мышью — и экран лэптопа почернел.

Едва погасив свет, Дора услышала скрип калитки в заборе и тихие шаги по дорожке перед домом. По ее телу прокатилась волна возбуждения от влившегося ей в кровь адреналина. Это могла быть только Янигена — все-таки она пришла, подумала Дора с надеждой, что, может быть, сегодняшняя встреча закончится не так, как обычно. Что, может быть, она уже не уйдет.

Дора поспешно встала и спрятала компьютер в сундук с двойным дном. Когда-то там держала кое-какие свои ценности Сурмена, а теперь и сама Дора хранила вещи, которых не хотела лишиться. Это на случай, если бы в дом вдруг проник кто-то чужой — не Янигена, повторила она про себя и на этот раз, прежде чем от двери раздалось знакомое стаккато.

Из управы житковского мунициального округа, где мне разрешили позвонить по стационарному телефону Альжбете Багларовой и показали на карте дорогу к ее дому, я двинулась вниз по склону холма. Дальше мне предстояло спуститься по лесной тропе в соседнюю долину, опять подняться наверх и идти по дороге к Рокитовской пустоши. Объяснения звучали просто и доходчиво, но, проблуждав по тропам больше часа, я занервничала. В управе мне обещали, что я мигом буду на месте.

Вытащив из бокового кармана сумки мобильный телефон, я собралась позвонить им и уточнить, правильно ли я иду. Но не тут-то было! Показатель уровня сигнала был на нуле. Я стояла, затерявшаяся среди гор, на окруженной лесами дороге, что должна была привести меня к женщине, которая между тем уже вполне могла позабыть, что я к ней направляюсь. Мне сказали, что ей восемьдесят семь, однако память у нее отличная.

Я засунула мобильный обратно в сумку и продолжала подъем. Из леса веяло приятной прохладой, и, не будь он таким подозрительно тихим, это была бы чудесная прогулка! Но бесконечный монотонный шум листвы этой необозримой коричневато-зеленой массы деревьев внушал мне гнетущие мысли. Нападение! Изнасилование! Убийство! К счастью, вскоре лес стал реже и в конце концов сменился яблоневым садом, — и стало ясно, что я уже вот-вот должна быть у цели. Там, где елки начнут перемежаться яблонями, говорили мне в управе, там и начинается Рокитовская пустошь. Там меня будет ждать Альжбета Ба-гларова, старейшая жительница Копаниц, которая знала всех последних ведуний.

— Ну, здравствуйте! — произнесла она, когда я подошла к дому. Я не сразу поняла, откуда донесся голос, но потом увидела ее лицо за занавеской в узком окошке. — Заходите, заходите… Но сперва наберите воды из источника, вон там, чтобы было чем освежиться. Только наливайте ее прямо из родника, — продолжала женщина, подавая мне в окно стеклянный кувшин.

Я повернулась к раскидистому дубу, в направлении которого она махнула. Рядом с ним был небольшой навес, под которым, видимо, бил из-под земли ключ.

Когда я вернулась с полным кувшином, она впустила меня в дом. Единственным помещением в нем, если не считать сеней, была скромно обставленная комната. Багларова указала мне на стул и, вытащив из буфета у печки два стакана, шаркающими шагами подошла к столу. Тем временем я сквозь стекло кувшина наблюдала, как в родниковой воде мельтешит мелкая водяная живность.

Мой взгляд не ускользнул от хозяйки, и она тоже рассмотрела воду на свет.

— Что, терпения не хватило? Небось сразу зачерпнули, не подождали, пока кувшин наполнится из ключа? Придется сходить заново, — вздохнула она, выплеснув воду в окно. А ведь и правда, тонкая струйка из ключа текла слишком медленно, а вода под ним показалась мне чистой…

Когда я во второй раз вернулась с кувшином, на столе, кроме стаканов, стояло еще и блюдечко с нарезанными яблоками.

— Из сада. Сладкие. Угощайтесь.

— Спасибо.

— Так вы насчет ведуний?

Я кивнула. Между тем хозяйка налила мне чудодейственной, как она сказала, родниковой воды. От глаз помогает, и вообще — целебная.

— Иногда ко мне посылают таких, как вы. Журналистов, студентов… Если бы напечатали все то, что я уже понарассказывала, больше ко мне и ходить было бы незачем. Прочли бы — да и все. Только пока мне прислали всего пару газетных заметок, притом никуда не годных. Как следует никто еще ничего не написал. А вам это зачем?

— Для книги, — ответила я.

— А вы из какого института?

— Да я не специальное исследование пишу, — замялась я, опасаясь, что не буду соответствовать ее представлению о достойном результате нашей беседы. — Это будет роман.

— Вот как? — Багларова задумалась. — Но это, может, и к лучшему, оно и людям будет понятнее!

Я улыбнулась.

— А что вы уже знаете? — поинтересовалась она.

Я запнулась. С чего начать? Исследования по чешской и европейской культурной и социальной антропологии и этнографии, касающиеся магических практик — от эскимосов до шаманов, магистерские диссертации и дипломные работы, относящиеся к региону Копаниц и защищенные в университетах Праги и Брно, книги по эзотерике, магии и религии, истории процессов над ведьмами и инквизиции, материалы из чешских и словацких архивов…

— Прежде всего я читала Гофера и других этнографов девятнадцатого и двадцатого века, статьи из газет и специальных журналов, хроники Житковой, Грозенкова, Вышковца и Вапениц…

— А вам не попадались какие-нибудь работы Идесовой? Доры Идесовой?

Ее вопрос меня озадачил. Мне и в голову не приходило, что эта простая женщина может знать исследовательницу из института этнографии Чешской академии наук!

— Попадались. Кроме статей в специальных периодических изданиях, она написала дипломную работу об истории житковских ведуний. В своих разысканиях она дошла до семнадцатого века, а закончила где-то на Гофере. Ее диплом я читала совсем недавно, он очень обстоятельный, но, как бы это сказать… она не использовала весь потенциал, какой заключает в себе эта тема.

— И это все?

— В каком смысле?

— Ну, не нашли ли вы что-то еще…

— Нет. Если она печаталась всегда под своей фамилией, то это все, что она опубликовала. Но откуда вы ее знаете? Все-таки она не из числа авторитетных специалистов… ой, я не то хотела сказать… я имела в виду, что ее работы не слишком известны широкой публике.

— Она была родом из наших мест.

Я удивилась:

— Вот как?

— Да, она жила через пару пустошей отсюда, в Бедовой. Сходите туда, если хотите, через Бедовую идет дорога на Грозенков. Потом можете позвонить мне оттуда: интересно, живет там сейчас кто-то другой, или ее дом по-прежнему пустует. Сами понимаете, после того несчастья никто не хотел там поселяться. Но, может, люди об этом уже и забыли, как-никак с тех пор несколько лет прошло.

Я не понимала, о чем она. Не желая показаться настырной, я все же не смогла удержаться и спросила:

— А что за несчастье-то?

— Ну, — откашлялась Багларова, — ее ведь нашли там мертвой…

У меня перехватило дыхание.

— Как, она умерла?! Совсем же молодая была!

— Да вот умерла. Кто-то напал на нее и свернул ей шею. Больше я ничего не знаю. Впрочем, думаю, полиция тоже известно не больше моего. Отыскать-то почти ничего не удалось. В смысле, улик. Дело было летом, и когда ее нашли, прошло уже несколько недель. Знаете, она ведь не всегда здесь жила, иногда оставалась в Брно, часто бывала у своего брата в Градиште. Поэтому ее не сразу хватились. Взялись за поиски только после того, как она на работу после отпуска не вернулась. Ну и нашли тут, в Бедовой. Точнее, то, что от нее осталось.

Я ошеломленно смотрела на Багларову.

— С тех пор у нас в домах и поставили телефоны. Сами понимаете, хутора… Яблочко-то берите!

Я вежливо отказалась, и хозяйка, положив себе в рот дольку и медленно жуя, продолжала:

— Но надо сказать, у нас этому никто не удивился.

— Чему?

— А тому, что с ней так все кончилось. Вот вы изучаете ведуний, верно? Тогда записывайте, барышня. Теперь уже это можно и рассказать, когда все умерли. Знаете, что люди говорят?

Я завертела головой.

— Дора Идесова была из проклятого рода. Дочь и племянница ведуний, понимаете? Ее тетка Сурмена и бабка Юстина Рухарка были знаменитые ведуньи. Может, и у Доры были какие-то способности, этого я не скажу, но если и были, она ни разу ими не воспользовалась. Как и все ее поколение — времена изменились, молодые уже не хотели заниматься ведовством, это было несовременно, да и мало того — при коммунистах за это можно было поплатиться. Но хоть она и не ведовала, все равно это ей не помогло, как не помогла сама себе и Сурмена. Знаете, как и где она умерла? В дурдоме. А Дорина мать, Ирена? Ее собственный муж топором зарубил. А сама Дора? Покойник мой говорил, что мужики в кабаке, как выпьют, делали ставки, чем она кончит. Но на то, что с ней случилось, их фантазии не хватило.

— Вы сказали, проклятая? — растерянно переспросила я.

— Что, тоже не верится? Вот и Дора не верила. Вообще-то она и не должна была об этом узнать, Сурмена это от нее всячески скрывала, но Дора сама все выведала. Так долго приставала к Ирме, что та в конце концов рассказала ей о Магдалке, которая наслала на них эту порчу.

— Но ведь Магдалка тоже была ведуньей!

— Конечно.

— А я-то думала, что ведуньи были, как бы это сказать, помощницами…

— Ну да. Только не все. Йосифчена Магдалка была не такая. Она ни перед чем не останавливалась. Прокляла свою мать, сестер и племянницу и наблюдала, как они, одна за другой, умирают. Больше всего она наверняка радовалась смерти Сурмены. Ведь Сурмена всю свою жизнь старалась как-то побороть это проклятие, снять его. Однако откуда ей было знать, как это сделать? Само собой, можно было извести Магдалку и весь ее род, но кто бы на такое пошел? Хотя… может быть, она и попыталась, как знать? По словам Сурмены, в войну, уже во время освобождения, когда люди прятались по лесам, она нашла мертвую Фуксену, которую Магдалка воспитывала, чтобы та стала ее наследницей. Была ли она уже мертвая, или Сурмена этому посодействовала, сейчас уже не выяснить. Знаете, эта самая Фуксена была остра на язык, и я бы не удивилась, если бы они с Сурменой сцепились из-за того проклятия, которое наслала Магдалка. Но кто знает, как и что там произошло, времена были суровые, а Сурмена могла и сама пораниться, если, к примеру, споткнулась да упала, как она мне объясняла. Я знаю только, что она тогда доковыляла до меня с этим ребенком, девочкой, которой было всего несколько месяцев от роду и которую, может, у нее не хватило духу убить. Доковыляла и говорит: вот, забери ее и спрячь у кого-нибудь, это дочь Фуксены, наследница ее и Магдалки, она связана с нашим проклятием и потому, мол, должна исчезнуть, чтобы с ней чего дурного не случилось. Я принялась убеждать ее, что если девочка вырастет, не зная, откуда она и что в ней таится, этого будет довольно. Она мне не поверила, но я растолковала ей, что старой Йосифчене этот ребенок будет настолько важен, что она непременно отступится от рода Сурменов — ради того, чтобы не навредить дочери Фуксены, и это на Сурмену подействовало.

Тогда я через сестру нашла этой девочке одну бездетную семью в Броде, и мы ее туда отправили.

Магдалка же носилась по деревне как безумная, бросалась на каждого, кто мог что-то знать, но все только плечами пожимали. Люди думали, будто ребенка загрызли лесные звери. Но если бы даже кто о чем и догадался, болтать бы точно не стал: Магдалку тут не любили. Не знаю, как, но Сурмена дала ей понять, что она должна держаться подальше от наших мест, и Магдалка уразумела, что если она посмеет косо взглянуть на кого-то из Сур-меновых, то ее наследнице несдобровать. После этого Йосифчена сюда и носу не казала.

Однако все изменилось, когда девочка подросла и узнала, что она не родная дочь тем людям, у которых она жила в Броде. После этого с ней сладу не было, и в конце концов она сбежала из дому. Это мне рассказала сестра, а я передала ее слова Сурмене — клянусь, только ей одной! Не понимаю, как об этом могла пронюхать Магдалка, но как-то до нее донеслось, что Сурмена уже не имеет власти над ее преемницей. И тут началось! И года не прошло, как зарубили Ирену. А через несколько лет несчастье настигло и саму Сурмену. Незадолго перед тем, как ее вызвали в суд, откуда она уже не вернулась, сестра написала мне, что эта девочка, то есть уже молодая женщина, спустя годы поумнела и дала о себе знать. И что будто бы она осела тут, у нас, в Копаницах! У меня тогда чуть сердце из груди не выпрыгнуло: так все-таки она нашла путь домой, подумала я, и еще успела рассказать об этом Сурмене. Видели бы вы ее в тот момент! Это известие совсем ее подкосило: вот беда, забормотала она, теперь, значит, мой козырь превратится в орудие того самого проклятия, с этим что-то делать… Только она уже не успела, рез пару дней после этого ее посадили. Так она не смогла вмешаться, и эта мерзость подобралась и к Доре. Слава Богу, что у нее не было детей. По крайней мере на ней все закончилось.

Я сидела и, затаив дыхание, слушала старухины излияния. Ничего подобного мне бы и во сне не могло привидеться!

— Жаль только, что Дора умерла, так и не издав свою книгу. Как раз о ведуньях. Материалы о них она собирала всю жизнь и знала о них больше всех. И жила среди них, и годами их изучала. Вам бы после этого и делать было нечего, прочитали бы ее книгу — и все! Но что же вы молчите, как в рот воды набрали? Ни о чем не спрашиваете? Ловите момент, пока я хорошо себя чувствую, а то порой к вечеру, как давление понизится, мне так плохо бывает, что ложиться приходится. Так что спрашивайте!

Чуть не задыхаясь от волнения, я достала диктофон и блокнот, в котором нашла страницу, густо исписанную вопросами. Какое-то время я беспомощно смотрела на нее, не зная, с чего начать.

Ушла я только около пяти вечера. Старушка сама меня выставила со словами, что если я вдруг заблужусь, то из леса мне надо успеть выбраться до темноты.

Я медленно шла вниз по Рокитовской пустоши, на которую надвинулась тень от деревьев, после того как солнце зашло за гребень горы… Итак, Дора Идесова умерла. Последняя в роду ведуний — и к тому же еще этнограф! — была убита.

Случайность?

Или проклятие?

По спине у меня пробежал холодок.

Передо мной уже тихо шумел лес, и длинные лапы елей покачивались, словно заманивая: иди к нам! Как-то коварно это выглядит, подумала я и тут же поймала себя на мысли: а почему, собственно, они шевелятся, ветра-то нет?! Трава на лугу, который я как раз пересекала, нимало не колыхалась. Над гребнем горы взмыл ястреб, и его беспокойный крик разнесся по округе. Меня охватила сильнейшая тревога…

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Хотя в основе этой книги лежат реальные судьбы жительниц Житковой, не все в ней напрямую соответствует действительности. Из уважения к героиням и к чувствам членов их семей, которые и поныне живут в Житковой, Старом Грозенкове и Дриетоме, я сохраняла настоящие имена лишь в отдельных случаях. Ряд судеб и эпизодических историй я приписала другим лицам, а некоторые являются целиком вымышленными.

Вымышлены также используемые в книге документы, однако они опираются на подлинные материалы, каких в чешских и словацких архивах можно найти немало.

Речь над покойником (стр. 342–345) — вольный пересказ соответствующего места из книги Йозефа Гофера (Kopani&tfskd povfdky, Olomouc 1923). История Катержины Сганелки и Катержины Дивокой (стр. 98-113) заимствована с видоизменениями из публикации Verbik A. (ed.) Krevnf kniha mestecka Bojkovic (Uherskd HradiSte 1971). Материалы к картотеке ведьм (стр. 400–410) я почерпнула из книги Lorenz S. (ed.) Himmlers Hexenkartothek. Das Interesse des Nationalsozialismus an der Hexen-verfolgung (Bielefeld 2000).

Информацию о деле Магдалены Млквы (стр. 369–377) я нашла в Государственном районном архиве г. Угерске Градиште; имена и названия населенных пунктов изменены. Статья на стр. 206–207 заимствована из журнала Prazsky ilustrovany zpravodaj, 1938, гос. 19, с. 34 (Государственный районный архив г. Угерске Градиште; фонд архива муниципального образования Житковая); статью на стр. 559 предоставило MAFRA, a. s. (газета Mlada fronta Dues для Восточной Моравии от 12.01.2001, гос. 12, с. 10). Протокол на стр. 212 взят из Словацкого национального архива в Братиславе; имена и названия населенных пунктов изменены.

Многими сведениями я обязана работам Иржи Плика Zitkovske bohyne (Alcor puzzle 2005) и Zitkovske carovani (Alcor puzzle 2006). Благодарю также моих многочисленных информантов, а также музейных и архивных работников, особенно г-на Ивана Бергманна из Государственного районного архива г. Угерске Градиште, г-жу Анну Борову из Валашского музея под открытым небом, г-жу Дану Клемпову из Словацкого национального архива в Братиславе и г-на Стефана Олейничака из Картотеки процессов о колдовстве Государственного архива в Познани. За идею книги и консультирование по вопросам истории благодарю доктора Давида Коваржика, который в ходе моего исследования сообщил мне ряд важных сведений, за консультации в области психиатрии — д-ра медицины Либора Гронского и д-ра медицины Норберта Голуба, а в области права — магистра Владьку Ябуркову.

Примечания

1

Петр Цибулка (р. 1950) — чешский политик и журналист. В начале 1990-х годов он опубликовал часть списка агентов службы безопасности ЧССР. В дальнейшем этот список, известный как «список Цибулки», выходил в «Неподцензурной газете», а затем, уже полностью, был опубликован отдельной книгой. (Здесь и далее, кроме обозначенных цифрами, примеч. переводчика.)

2

«Пестрый котел» (Ein Kessel Buntes) — музыкальная передача телевидения ГДР, на которую приглашались ведущие эстрадные звезды разных стран. Выходила с 1972 по 1992 г.

3

Петровы камни сами по себе не очень примечательны: это несколько скал высотой всего около 7 метров, но расположены они на макушке горы (Высока-Голе), которая находится неподалеку от самой высокой и славной вершины Чехии под названием Прадед. (Там вроде бы обитает справедливый и могущественный повелитель всего окрестного горного края, которого так и зовут — Прадед.) Так что место это знаковое и овеянное многочисленными легендами и поверьями. У Петровых камней дурная слава, и немудрено, что именно сюда людская молва отправляла на шабаш ведьм.

4

Евангелие от Иоанна, 15,6.

5

Помни о смерти (лат.).

6

Магический процесс, именуемый ведовством, в результате которого посредницы-ведуньи ставят диагноз, дают советы и т. д., заключается именно в обращении к Богу с просьбой «явить» желаемое объектом.

7

3ибрт Ченек. Реестр языческих суеверий и обычаев с VIII века. Прага: Чешская академия императора Франца Иосифа, 1894.

8

См. Baroja J. С. Die Hexen und Ihre Welt. Stuttgart: Ernst KlettVerlag, 1967.

9

Генрих Крамер (Инститор) (1430–1505), настоятель доминиканского монастыря в Шлеттштадте (Селеста), автор трехтомного сочинения Malleus maleficarum. Предположение о соавторстве настоятеля доминиканского монастыря в Кёльне-на-Майне и профессора теологии в кёльнском университете Якоба Шпренгера (1437–1495) было опровергнуто.

10

Подробнее об этих процессах см. Каплицкий В. Молот ведьм. Роман. Пер. с чешского И. Безруковой, Е. Максимовой и Н. Фальковской. М.: «МИК», 2009.

11

Гана — плодородная область в Центральной Моравии. Уроженцам восточноморавских Копаниц она представлялась далеким краем.

12

«Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков» — организация, существовавшая в 1935–1945 годах и созданная для изучения традиций, истории и наследия нордической расы с целью оккультно-идеологического обеспечения государственного аппарата гитлеровской Германии.

13

Любор Нидерле (1865–1944) — чешский археолог, этнограф, антрополог, славист. Матоуш Вацлавек (1842–1906) — моравский историк, этнограф, писатель.

14

А он уже крещен? (нем.)

15

Эта книга вышла в 1909 г. под собственным именем Й. Гофера. Под псевдонимом же Йозеф Гржива еще в 1906 г. появилось объемное сочинение «Пойдет ли на пользу или во вред, если упразднить религию вообще, и католическую — в частности».

16

На самом деле «Рим, враг чехов» — это книга 1922 г., «Римская церковь в неглиже» — сочинение в двух томах 1931 и 1933 гг., когда Гофер уже перешел из католической церкви в Чехословацкую (которая в 1971-м стала называться Чехословацкой гуситской церковью).

17

Святый Боже, Крепкий… (греч.)

18

Еврей! Это еврей! (нем.)

19

Стой! (нем.)

20

Оба эти моравские селения вместе с жителями были уничтожены нацистами в апреле 1945 г. за помощь партизанам.

21

«Исторический журнал», «Журнал исторических исследований» (нем.).

22

«Ритуалы арио-германцев» (нем.).

23

Ведьмы, магические существа (нем.).

24

Практикуемые ими ритуалы в современной чехословацкой этнографии пока не получили истолкования. Содержащиеся в письме Левина упоминания о материале, собранном его группой, который, как он утверждает, «прольет свет на целый ряд неизвестных страниц истории исконного арио-германского населения Европы», дают основания предполагать частичную расшифровку ими этих ритуалов. Следует думать, что речь идет, в частности, об обряде гадания на воске, как его изображает в своем сборнике рассказов 1913 года Й. Гофер. К сожалению, в современной этнографии этот ритуал научно не описан, и даже мой многолетний опыт не позволяет мне объяснить его ход, значение и, прежде всего, генезис.

25

Управление VII — Исследования и обобщения в области мировоззрения (нем.).

26

«Архив ведьм» (нем.).

27

Картотека процессов о колдовстве (лальск.).

28

Протокол наблюдения (нем.).

29

Победный конец (нем.).

30

Сейд — это особый вид ведовства, известный в основном по скандинавским сагам. Судя по всему, сейд был связан с шаманскими практиками и включал в себя так называемые «визионерские путешествия». Считался занятием женским, «немужественным» (именно поэтому Локи высмеивал Одина, владевшего сейдом).

31

Это Боры Тухольские, сейчас в Польше.

32

«Лебенсборн» — организация, созданная в Германии в 1935 г. в составе Главного управления расы и поселений для подготовки молодых «расово чистых» матерей и воспитания «арийских» младенцев (прежде всего детей членов СС). Однако в 1941 г. руководство Третьего рейха отдало приказ начать и программу «онемечивания» славян. Организации «Лебенсборн» предписывалось отбирать у родителей малышей с «арийской» внешностью в Польше, Чехии, Югославии, а с лета 1943 г. и в СССР. Сразу после переезда в приют дети подвергались «начальной германизации». Сотрудники «Лебенсборна» давали им новые немецкие имена, полностью заменяли все документы. Одним из наиболее известных случаев деятельности «Лебенсборна» стала трагедия в чешской деревне Лидице.

33

Немецкие названия чешских городов Хеб, Либерец и Опава.

34

Генерал-лейтенант вермахта Рейнхард Гелен во время Второй мировой войны был одним из руководителей разведки на Восточном фронте. Созданная им в 1946 г. «Организация Гелена» была позже преобразована в Федеральную разведывательную службу Германии (BND — служба внешней разведки).

35

Согласно старинному чешскому преданию, впервые записанному в латинской хронике Козьмы Пражского (1045–1125), это три дочери судьи племени чехов Крока. Старшая, Казн, славилась знанием трав и искусством врачевания, средняя, Тета, научила народ поклоняться горным, лесным и водяным духам, а младшая Либуша была прорицательницей. Позже ее взял в жены легендарный родоначальник первой чешской княжеской династии Пршемысл Пахарь.

Content

Тучкова Катержина Ведуньи из Житковой

Ведуньи из Житковой: роман Катержина Тучкова

ЧАСТЬ I

СУРМЕНА

ДОРА ИДЕСОВА

АРХИВ: ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

БЕЛАЯ ЗМЕЙКА

ПАРДУБИЦКИЙ НОКТЮРН

КАТЕРЖИНА СГАНЕЛКА

АРХИВ: ДЕНЬ ВТОРОЙ

ОБЩЕЕ НАСЛЕДИЕ

РЕЛИГИЯ И МАГИЯ

НОЧНОЕ ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

АРХИВ: ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ЯКУБЕК

АРХИВ: ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ДЕЛО «ВЕДУНЬИ»

ЧАСТЬ II

ИНТЕРНАТ

ИРЕНА ИДЕСОВА

БУКИНИСТИЧЕСКИЙ МАГАЗИН ПАНА ОШТЕПКИ

ЙОЗЕФ ГОФЕР

ЗАГОВАРИВАНИЕ ГРОЗЫ

АЛЬЖБЕТА БАГЛАРОВА

ИРМА ГАБРГЕЛОВА

ОТЕЦ

ПИСЬМО

ЙОЗЕФИНА МАГДАЛОВА

МАГДАЛЕНА МЛКВА

ЧАСТЬ III

СИНЯЯ ПАПКА

HEXENARCHIV

ДЕЛО «ВЕДУНЬЯ СУРМЕНОВА»

ДЕЛО «СЕМЬЯ ВЕДУНЬИ МАГДАЛОВОЙ»

ИССЛЕДОВАТЕЛИ С ОСОБЫМИ ПОЛНОМОЧИЯМИ

ФРИДРИХ ФЕРДИНАНД НОРФОЛК

ЧАСТЬ IV

КОПРВАЗЫ

ЮСТИНА РУХАРКА

КРАСНЫЙ БРАСЛЕТ

ВЕНЦЕСЛАВ РОЗМАЗАЛ

ИНГЕБОРГ ПИТИНОВА

ПОТОЧНАЯ

ЯНИГЕНА

ЧАСТЬ V

ИНДРЖИХ ШВАНЦ

БЕДОВАЯ

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Примечания