Анна Фурман

Фургончик с мороженым доставляет мечту

© Анна Фурман, 2024

© Д. Вдовина, иллюстрация на обложку

В оформлении макета использованы материалы по лицензии

© shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Фургончик с мороженым доставляет мечту: [роман] / Анна Фурман. – Москва: Издательство АСТ, 2024. –288 с. – (Лавочка чудес).

ISBN 978-5-17-169827-0

Посвящается всем мечтателям, отчаянным и отчаявшимся.

Пролог

Сольвейг никогда не видела Париж. Она бывала там проездами, набегами, проскакивала насквозь, но каждый раз мимо. Как и сотню других городов сотню лет назад. Что значит увидеть? По-настоящему увидеть. Запечатлеть в памяти изыски архитектуры, причудливые детали дамских нарядов и вечную строгость джентльменов, месье, гербов, сеньоров? Купить газету, где печатают смешные карикатуры, или рисунок у уличного художника? Положить в конверт, убрать в ящик секретера и забыть, пока не придет время похвастать поездкой: «О, Пари! – непременно с придыханием и тягучей «эр», на французский манер, чтобы пустить пыль в глаза, – Пари сияет, как и всегда»? Нет. По-настоящему увидеть Париж, можно только разделив его с кем-то.

Северный ветер

Июль тысяча девятьсот двадцать третьего был раскален добела. Мутное марево висело в воздухе, залезая под одежду и, казалось, под кожу, – пробирало до самых костей. Вся Варна изнемогала от жары. Такой жары, когда не можешь думать ни о чем другом, кроме спасительной прохлады. Но даже море, которому полагалось ее приносить, застыло, будто яичница на сковородке, очерченное линией дикого пляжа с одной стороны и бесконечное с другой. Оно лениво перетекало за горизонт, встречаясь с безоблачным небом, и находило покой в его объятиях.

Сольвейг спускалась к морю каждое утро, едва солнце появлялось над водой. Иногда море замечало ее и приветствовало легким дуновением, играя с подолом платья, но настоящего ветра не было видно и слышно. Песок обжигал босые ноги, огромные камни, торчащие тут и там, не успевали остыть за ночь, лес вдоль берега угрюмо молчал в ожидании нового дня.

Возвращаясь в город, Сольвейг бродила между домами. Резные фасады, арки и колоннады манили ценителей классической архитектуры и простых зевак со всей Европы. Галата – самый южный район Варны – на глазах превращалась в курортную Мекку. Скитания продолжались до тех пор, пока дома не исторгали наружу сонных горожан и любопытных туристов. «Желаете фото на память?», «Новости, последние новости!», «Илко, дружище, сколько лет!», «Прохладительные напитки!», «Налетай!», «Торопись!» – звучало отовсюду. Одни спешили на службу, обмахиваясь сегодняшними газетами, другие глазели по сторонам. Влюбленные парочки, гордые одиночки, вездесущие торговцы. Все они мечтали о чем-то, и Сольвейг точно знала, о чем.

На углу улицы Прибоя, в маленьком закутке, притаился «Фургончик» – магазин, где она торговала спасением. Сливочным, шоколадным, мятным, присыпанным орешками, политым карамелью и кофейным ликером. Мороженое таяло, едва покидало холодильный ларь, но все же дарило желанную прохладу. Толпы туристов обходили неприметный «Фургончик» стороной, предпочитая большой, обвешанный яркой рекламой магазин напротив. Его хозяин, Илия, весь состоял из напускной вежливости, бесконечных цифр и пышных усов. Он приветствовал Сольвейг учтивым поклоном, открывая «Снеговика», а под усами прятал усмешку – Илия давно надеялся заполучить и «Фургончик».

К Сольвейг же наведывались колоритные завсегдатаи и чумазые ребятишки, которых не пугали слухи, что хозяйка – самая настоящая ведьма. Во-первых, у дверей «Фургончика» всегда висели пучки сушеных трав – кто-то полагал, что так она отпугивает духов. Во-вторых, Сольвейг с легкостью угадывала желания клиентов – в этом ей помогала колода потрепанных карт. А в-третьих, Сольвейг поселилась в Варне пятьдесят лет назад и с тех пор не постарела ни на день. Хотя это беспокоило горожан меньше всего. Она стала легендой, частью чудаковатого местного пейзажа: некоторые предпочитали думать, что «Фургончик» перешел ей по наследству от похожей как две капли воды матери, а некоторые не думали об этом вовсе. И правда, кому какое дело, пока мороженое не потечет на брюки? Избалованные солнцем южане – удивительный народ. Ничто не заботит их всерьез. Говорили даже, что мороженое Сольвейг возвращает вкус к жизни, и лишь немногие знали, чем она промышляет, когда не кипятит молоко, не взбивает сливки и не ждет ветра.

* * *

Первыми на пороге «Фургончика» неизменно появлялись дети. Они заходили по пути на пляж летом и по дороге в школу осенью, с карманами, набитыми «сокровищами»: гладкими камушками, ветками и медячками – десять стотинок за вафельный рожок.

– Чего бы ты хотел, Петар?

– Летать по небу!

– Нет же, дурачок! Чего бы ты хотел съесть?

Петар – неуклюжий конопатый мальчишка шести лет от роду показал брату язык.

– Сам ты дурачок!

– А вот и нет, я старше, а значит, дурачок – ты!

Оба уставились на Сольвейг одинаково голубыми глазами. Не имея ни малейшего представления, как рассудить столь серьезный спор, она взялась за карты. В руку «запрыгнула» девятка треф. Сольвейг показала ее братьям.

– Что это значит, госпожица? – спросил старший, Алеко. Он держался почти надменно, всем своим видом демонстрируя превосходство в росте – по меньшей мере две пяди и возрасте – целый год.

– Это значит, что ни один из вас не дурачок, – Сольвейг наполнила рожок тремя шариками «Черничного восторга» для Петара. – Держи, Икар. Смотри, не опали крылья.

– Благодаря ти, – он тут же с упоением принялся поедать мороженое, испачкав щеки и нос.

– Ну а ты, Алеко, чего хочешь ты? – обратилась она к старшему.

Он потупился, нырнув в раздумья, а после выпалил, быстро и скомканно, будто собирался сказать что-то другое:

– Я хочу вырастить самый прекрасный цветок, чтобы подарить его майке[1].

Сольвейг зажмурилась и наугад вынула из колоды еще одну карту – конечно, червонная тройка, разве могло быть иначе? Украсив сливочный пломбир кусочками свежей клубники, она протянула его Алеко. Его строгое сморщенное личико разгладилось удивлением.

– Спасибо, госпожица! Это именно то, о чем я подумал…

– Карты никогда не врут, Алико.

Вытряхнув из карманов десяток монет и одну красивую ракушку – в знак признательности, братья убежали. Через мгновение их поглотило мерцающее марево. Такой простой фокус, карточный трюк, и кто угодно поверит в магию.

Сольвейг повертела ракушку, подставляя лучам: она искрилась, умытая Черным морем и белым солнцем. Разве в невинных детских мечтах нет собственной магии? Даже когда время развеивает их в прах, частичка волшебства все равно остается в сердце. Она сияет, как одинокая лампадка в окне родительского дома, приглашая согреться чаем по рецепту заботливой бабушки и воспоминаниями с «дальних полок». Сольвейг не знала, кем вырастут эти дети, но надеялась, что даже в темные времена каждый из них вспомнит вкус своей мечты.

Ракушка устроилась рядом с другими детскими дарами. Иссушенной лапкой на удачу – отец малышки Николины разводил кроликов. Этот зверек умер от старости. «Ах, если бы кролики жили вечно, госпожица», – сетовала Николина, уплетая пломбир в шоколаде. Деревянной дудочкой. «Моя музыка будет самой веселой, все станут смеяться и хлопать в ладоши», – юный «крысолов» Радко обожал замороженные фрукты. Россыпью блестящих бусинок. «Все мальчишки будут оборачиваться мне вслед», – жеманница Ивета предпочитала сорбет из лесных ягод.

Некоторые подарки Сольвейг хранила десятилетиями. Их приносили родители нынешних детей, когда сами еще были малышами. Время неспешно текло сквозь пальцы, как растаявший шоколад. За ней по пятам следовала тоска – неизменный спутник всякого смирения. Мир вокруг походил на ожившую картинку, карикатуру, одну из тех, что крутили в «Синематограф Пари». Сольвейг как никто другой знала: одиночество, помноженное на вечность, ощущается во сто крат сильнее.

Ей не пришлось долго грустить – колокольчик на двери приветливо звякнул. В лавку, промокая лоб платком, вошел постоянный покупатель, герр Ханц. Он приподнял край шляпы, здороваясь. Даже в такую жару герр Ханц был при полном параде: выглаженный коричневый костюм с заплатками на локтях, ботинки, из которых на тебя смотрело собственное отражение, потертый кожаный дипломат. Герр Ханц покинул Германию, когда закончилась война[2], обосновался в Варне и теперь трудился телеграфистом.

Каждый раз, наведываясь в «Фургончик», он озирался по сторонам. Выглядывал в окно, украшенное детскими рисунками, мерил комнату шагами – его губы беззвучно шевелились: «Eins, zwei, drei»[3], – а после замирал у витрины, делая вид, что старательно выбирает мороженое. Герр Ханц постукивал пальцами по подбородку, бормотал под нос: «Черника… черника полезна для зрения», время от времени украдкой поглядывая на хозяйку. Сольвейг знала, о чем он мечтал на протяжении последних пяти лет, но несчастный герр Ханц никак не мог произнести это вслух. И потому уходил, покупая один и тот же пломбир с кофейным ликером, чтобы завтра вернуться вновь. К Сольвейг, своему нелепому ритуалу, исполненному сомнений, снова измерить «Фургончик» – «eins, zwei, drei» – и решить, не решаясь.

Однако сегодня, не успел герр Ханц прильнуть к витрине, дверь опять распахнулась. В «Фургончик» на крыльях любви ворвалась госпожа Дмитрова.

– Душечка, раскинь для меня карты! – она бросилась к прилавку, звеня бусами и источая аромат восточного базара. На ее рыжих с проседью волосах примостился венок из полевых ромашек.

Госпожа Дмитрова – неунывающая вдова: «Ах, что вы, мне восемнадцать. Восемнадцать с тридцатью», – владела цветочной лавкой в конце Шестой улицы и не знала отбоя от поклонников. Местные прозвали ее «мадам Бижу» за любовь к экстравагантным головным уборам, французским туалетам и звук, который она издавала, порхая от цветка к цветку, – «дзинь-дзинь».

– Вы представляете, душечка, что вчера учудил господин Алеков? – затараторила она.

Герр Ханц бросил на нее взгляд: скорее опасливый, чем заинтересованный, и поспешил отойти к стене, чтобы изучить старинную карту мира – один из любимых артефактов Сольвейг. Госпожа Дмитрова, в свою очередь, осмотрела незнакомца от верхушки шляпы до стоптанных каблуков и, не сочтя его хоть сколь-нибудь стоящим внимания, продолжила изливать в уши Сольвейг новую порцию сплетен:

– Он покупал у меня розы, чудные немецкие розы – «Фрау Карл Друшки». И кто только сочиняет им названия? Разве фрау может быть Карлом?

Услышав это, герр Ханц судорожно вздохнул. Госпожа Дмитрова покосилась на него, но тут же отмахнулась как от назойливой мухи. «Дзинь-дзинь», – пропели браслеты на ее запястье.

– Я лично привезла пару кустов, чтобы выращивать в своем саду… – она болтала без умолку, и Сольвейг быстро потеряла нить беседы. Куда больше ее занимал герр Ханц. Она не видела его лица, но опущенные плечи и безвольно повисшие руки говорили о многом.

– Так что скажете, душечка, чьи ухаживания мне стоит принять? – госпожа Дмитрова коснулась пальцев Сольвейг.

– Сейчас посмотрим, – она наугад вытянула несколько карт и разложила их на прилавке. – Тройка треф – к сомнениям.

– Это и так ясно! Яснее, чем день.

– Бубновая королева…

Госпожа Дмитрова приосанилась и расцвела в кокетливой улыбке.

– Десятка пик и червонный туз.

– И как же это понимать?

– Следуйте зову своего сердца, госпожа Дмитрова.

– Ох, прошу вас, душечка, просто Иванка. Я не настолько стара.

Она поохала еще пару минут, определяясь с сердечным выбором, и радостно убежала, довольная беседой и «Шоколадной негой» с орешками, черносливом и курагой. Госпожа Дмитрова желала получить от жизни все и сразу.

Едва подол ее платья, скроенного по последней парижской моде, мелькнул за порогом, герр Ханц очутился у прилавка – теперь он спешил на службу. Госпожа Дмитрова похитила его драгоценное время.

– Вам как обычно, герр Ханц?

Он поднял глаза, несколько раз открыл и закрыл рот, а после едва заметно кивнул.

Когда герр Ханц ушел, Сольвейг долго смотрела ему вслед. Ей было знакомо это чувство – тоска по родине, покинутой против собственной воли.

* * *

К вечеру жара улеглась. Она постепенно истончалась, как кусок масла на ломте хлеба, но ее липкое присутствие ощущалось в каждом движении воздуха. За окном «Фургончика» проносились автомобили – они уже не напоминали конные повозки прошлых лет и вольготно устроились на улицах, «крякая» гудками на утиный манер. Особое волшебство грядущей ночи отражалось на лицах горожан и туристов: чаще мелькали довольные улыбки, громче звучали голоса. Неподалеку от «Фургончика» расположились музыканты – возвращаясь со службы, люди охотнее бросали мелочь в «раскрытые пасти» шляп.

Сольвейг предчувствовала ветер. Слышала в протяжном стоне скрипки, видела в прозрачных силуэтах редких облаков. К ней взывало море – его солоноватый вкус растворялся на кончике языка. Песня, древняя, как сама жизнь, просилась наружу, царапая горло. Сольвейг не помнила слов этой песни, – были ли они вообще? – но ей грезились вой между щелями утлой хижины и чей-то голос: «Грядет северный ветер – ветер перемен».

Карты мелькали в беспокойных руках. Она напевала, когда дверь распахнулась, и вместе с порывом пьянящего бриза в «Фургончик» ворвался он – тот, кого Сольвейг хотела видеть меньше всего.

Густая курчавая борода и небрежно отросшие волосы скрывали половину лица. Рубашка, кое-как заправленная в брюки, была измята. Глаза сияли чистейшим безумием, будто в его голове притаился злой дух из старых индейских сказок и теперь взирал на мир, не понимая, почему он заперт в клетке из костей и плоти.

Прохожие заглядывали в окно и спешили прочь, обходя «Фургончик» стороной. Здесь не от кого было ждать помощи. Безразличие к чужим секретам означало и безразличие к чужим бедам, но Сольвейг не была напугана. Она знала этого человека и зверя внутри него.

– Здравствуй, звездочет.

Он тряхнул косматой головой, уставился на Сольвейг и мимо нее одновременно. Его малиновый рот скривился, точно от зубной боли.

– Прошу тебя… не зови меня так. Я уже не… я давно не…

– Ты сам принял решение.

– И с тех пор не смотрел в небо…

– Так посмотри, Тодор, – сделав шаг вперед, Сольвейг оказалась совсем близко. От него веяло потом, несвежей одеждой и болотной тиной.

– Зачем?..

Сольвейг не могла ответить на этот вопрос, хоть и задавала его себе в каждом покинутом городе, в каждой оставленной жизни. Она положила ладони Тодору на плечи, пытаясь на миг удержать его взгляд. Медленно, будто одинокая капля дождя, стекающая по стеклу, Тодор опустился на колени и вцепился в подол ее платья.

– Верни мне ее…

– Нет, – слово-камень упало в мутную воду, нарушив ее покой. Первый рокочущий порыв ветра ударил в окно.

Тодор вскочил так быстро, что Сольвейг едва успела отшатнуться. Он попятился к двери. С губ слетело змеиное шипение – то говорил зверь.

– Вéщица… ты – зла вéщица![4]

Она развела руками:

– Я смирилась со своей участью. Смирись и ты.

Тодор выбежал на улицу. Колокольчик зазвенел тревожным басом, точно церковный колокол. Сольвейг, тяжело дыша, прижалась к стене. Море. Ей необходимо было навестить море.

* * *

Небо серой бахромой висело над морем: еще чуть-чуть, и сверху к воде потянутся струи благословенного дождя. Ноги провалились в мокрый песок, заблестели камни, умытые брызгами, безмолвный лес ожил и зашептал точно заговорщик. Сольвейг раскинула руки навстречу ветру – он заключил ее в объятия. Море не раз приходило на помощь, когда она слышала в спину эти слова. Ведьма, чародейница, вештица. Сольвейг больше не хотела убегать – в этом не было нужды, но такая жизнь казалась ей взятой взаймы. Она не могла вдохнуть полной грудью: ее собственный зверь метался в клетке из ребер.

* * *

Северный ветер донес голоса прежде, чем она увидела разбитое окно «Фургончика» – в ускользающем свете ютились тени. Сольвейг подошла ближе, чтобы заглянуть внутрь. Стекло предательски хрустнуло под каблуком. Замерев, она прислушалась. Внезапно в осиротевшую раму высунулась медно-рыжая голова.

– Где же вы ходите, модемуазель? – спросила голова. – Я обезвредил вора.

Голова говорила по-английски приятным, немного скрипучим баритоном. В нем слышалось отточенное лондонское произношение и хорошо скрытый, но все же различимый северный акцент – характерная манера заменять «а» на «о».

Сольвейг опешила:

– Постойте, но откуда мне знать, что вор – не вы? Может быть, вы услышали мои шаги и прикинулись спасителем?

– Туше, – ответила голова. – Зайдите же, и я предъявлю вам вора.

Сольвейг на миг задумалась – стоит ли доверять говорящей голове? Но у этой было свое очарование: почти правильные черты лица, не считая разве что чрезмерно больших глаз и курносого носа, обильно припорошенного веснушками. Большие глаза лучились искренностью – подлинной, почти детской – и Сольвейг не смогла устоять.

Внутри царил настоящий хаос: рисунки, подарки и даже всевозможные посыпки для мороженого валялись вперемешку с битым стеклом. По комнате гулял назойливый сквозняк. Северный ветер, принесший незнакомца с севера. Его говорящая голова, к которой теперь прилагались все положенные конечности и туловище, торжествующе кивнула на виновника. Обессиленный, связанный веревкой Тодор сидел на полу и жалобно подвывал сквозняку. Сольвейг осторожно опустилась на колени рядом с ним и принялась освобождать от пут.

Говорящая голова удивилась:

– Вы что же, отпустите его?

– Так красота от скверны и обмана

Как сгнивший цвет – зловеннее бурьяна[5], —

ответила Сольвейг.

– Шекспир, безусловно, прав, хотя бы потому, что англичанин, – усмехнулась голова, – но позвольте, мадам, что все это значит?

– Этот человек был ослеплен гневом и отчаянием, – развязав последний узел, Сольвейг осмотрела лицо Тодора – оно явно пострадало от встречи с кулаком. – Он получил свой урок и больше не станет воровать.

– Но откуда вам знать?

– О, мы знакомы очень… давно.

– Слишком давно… – наконец подал голос Тодор. Он поднялся на ноги и, чуть пошатываясь, поплелся к двери. На пороге обернулся: его глаза вновь обрели ясность, безумие отступило. Надолго ли?

– Остерегайтесь ее, – сказал он и скрылся под сенью наступающей ночи.

– Мне доводилось видеть много странных вещей, но это… Это просто из ряда вон, мэм, – говорящая голова покачалась из стороны в сторону.

– Спасибо за ваше неравнодушие…

– Даниэль, – он протянул руку, шершавую и горячую, почтительно коснулся пальцев Сольвейг губами.

– Вы турист? – спросила она, заприметив за спиной Даниэля походный рюкзак.

– Не совсем. А вы…

– Сольвейг, хозяйка этой лавки, – она улыбнулась. – Позвольте угостить вас мороженым.

Даниэль заметно повеселел. Сольвейг щелкнула выключателем, и электрический свет, мерцая, захватил «Фургончик». Наполнив вафельный рожок сливочным пломбиром, она протянула его Даниэлю. Он блаженно зажмурился.

– Невероятно вкусное мороженое.

– Так что привело вас в наши края? – Сольвейг обогнула прилавок и проверила потайной ящик – все ее сокровища были на месте, Тодору не удалось их найти. Колода карт привычно легла в руку.

– Я коммивояжер в компании «Око птицы»[6], – ответил Даниэль.

– Вот как? И чем же вы торгуете? – карты скользили между пальцами. Семерка треф, девятка пик, бубновый туз.

– Сухим мороженым.

Сольвейг сморщила нос. Даниэль заметил это и тут же замахал руками, забыв, что держит рожок. Капля пломбира попала на рубашку.

– Что вы, что вы! Я не стану предлагать вам эту гадость, ведь я уже попробовал ваше! – он вытер испачканную рубашку пальцем и облизал его. – Знаете, моя мечта – перепробовать все мороженое в мире. И вкуснее этого я еще не встречал.

Сольвейг вдруг рассмеялась. Прожив на этом свете по меньшей мере четыре сотни лет, она повидала немало заветных желаний, но это было, пожалуй, самым невинным и необыкновенным.

– Я ведь говорю серьезно, фрау, – закончив хрустеть вафельным рожком, Даниэль огляделся. – Позвольте, я помогу вам починить окно.

– Не откажусь от помощи, – ответила Сольвейг. – Надолго ли вы к нам?

– Зависит от того, как пойдут дела и смогу ли я найти недорогой ночлег.

– У меня наверху есть свободная комната, вы можете остановиться там.

– Прекрасно! Только скажите мне: почему я должен остерегаться вас и что хотел украсть тот человек? Не похоже, чтобы он прельстился вашей выручкой.

Ветер снова заговорил. Ворвался в разбитое окно, леденящий душу и тело, шальной, пьяный, свободный, запутался в волосах Сольвейг и принялся шептать что-то о переменах, штормах, бескрайних морских просторах. Червонный валет и пиковая дама, склеившись, будто любовники, выпали из колоды. Сама не зная почему, Сольвейг сказала правду:

– Видите ли, я торгую не только мороженым.

Даниэль склонил голову набок и прищурился, изучая ее лицо.

– Я продаю вечную жизнь в обмен на заветные мечты. Тот человек, Тодор, хотел украсть свою.

Крупная рыба

Ночью Сольвейг слышала дождь. Капли ударялись о крышу, бились в стекла, стекали по водосточной трубе – нельзя представить лучшей музыки для разморенного солнцем города. Дождь убаюкал ее, как мать баюкает в колыбели дитя, и Сольвейг увидела сон – роскошь, которой была лишена уже много лет. Она летала над беспокойным морем, оно бурлило, исторгая пену, и в этой пене мелькал плавник. Он ускользал, прячась в сизых волнах всякий раз, стоило подобраться ближе. Сольвейг пыталась ухватить его, но на пальцах оставались лишь брызги.

Проснувшись, она долго лежала в постели. На сердце было неспокойно. Северный ветер, возвестив о грядущих переменах, убрался восвояси, и теперь за окном висели неподвижные тучи. Выбравшись из-под одеяла, она осторожно опустила ноги на пол. Приятный холодок паркета вернул в реальность. В надежде, что новый постоялец еще не проснулся, Сольвейг завернулась в халат и направилась в уборную – это благо технического прогресса нравилось ей больше прочих.

Даниэль ничего не сказал в ответ на ее признание. Не рассмеялся, решив, что это шутка, не назвал Сольвейг сумасшедшей и не стал задавать вопросы. Она видела отражение сомнений на его лице, но в глубине души знала – однажды он непременно поверит. Карты не могли солгать.

Сольвейг ненадолго замерла возле гостевой комнаты, но так и не услышала ни звука, кроме урчания мотора[7], доносящегося с первого этажа. Внезапно дверь в конце коридора, та, что вела в уборную, распахнулась, и на пороге появился Даниэль. На нем не было ничего, кроме полотенца, обернутого вокруг бедер. Капли воды блестели на шее и груди, расчерченной множеством мелких шрамов у самого сердца. Во рту у Сольвейг пересохло.

Заметив ее, Даниэль покраснел и неловко провел рукой по мокрым волосам, откидывая их со лба.

– Я думал, вы еще спите, – его голос, чуть хриплый спросонья, завораживал.

– Я думала то же о вас.

– Что ж, похоже, мы оба ранние пташки, – он подавил смешок. – Я хотел немного погулять по городу, прежде чем приступать к работе.

Сольвейг не могла отвести взгляд от шрамов. Ее интерес не укрылся от Даниэля. Он приосанился и нарочито расслабленно облокотился о стену.

– Вы не составите мне компанию?

Она удивленно вытаращила глаза.

– На прогулке, – поспешил добавить он.

– Да… конечно. Я и сама собиралась…

– Если не будет дождя, – Даниэль очаровательно улыбнулся, напрочь позабыв о собственной наготе.

– В таком случае вам не помешает одеться.

Напускной шарм слетел с него как скорлупка с расколотого ореха. Даниэль снова покраснел и кивнул на дверь гостевой комнаты:

– Я… тогда…

– Да, конечно.

Он попятился задом вдоль стены, не глядя нащупал ручку, дернул ее и… гвоздь, заменявший щеколду, зацепился за полотенце. С тихим шорохом оно упало на пол. Сольвейг благоразумно отвернулась. Через мгновение дверь хлопнула, из-за нее донеслась отборная брань. Едва сдерживая смех, Сольвейг поспешила в уборную.

– Простите, сеньора!

Мысли о тревожных ночных видениях испарились, словно их не было вовсе.

Запершись в комнате, Даниэль от души выругался. Какой конфуз! Ему стоило подумать, прежде чем разгуливать по коридору в одном полотенце. Конечно, Сольвейг не успела ничего разглядеть, да и не стала бы, и все-таки границы приличия были вопиющим образом нарушены. Она наверняка пребывала в ужасном смущении. Еще бы! Малознакомый мужчина стоит перед молодой леди в чем мать родила. Шею и лицо обдало огнем. Руки мелко дрожали. Наконец, отдышавшись, Даниэль принялся натягивать портки.

* * *

Даниэль для променада нацепил на себя больше одежды, чем того требовали погода и этикет. Все еще красный, точно вареный рак, он неспешно брел по пляжу вдоль кромки моря, следуя за Сольвейг.

– Я много думал о том, что вы сказали вчера, пани, – Даниэль нарушил тишину пасмурного утра.

– И что же?

Он остановился, опередив Сольвейг на два шага, и робко посмотрел ей в глаза.

– Простите, но это ужасная глупость.

– Вот как?

– Я видел заклинателей змей в Дели, людей, как конфеты глотающих огонь в Варшаве, встречал прорицателя в Берне, но это… – Даниэль замялся, подбирая слова. – Зачем кому-то жить вечно, если у него нет мечты?

Все тот же вопрос, но в других устах застал Сольвейг врасплох. Морской бриз пощекотал спину, забравшись под тонкий ситец платья. Она закрыла глаза, перед внутренним взором галопом промчались образы: «Береги ее, Сольвейг», «Мне нужно больше времени», «Как мало отпущено человеку, чтобы прожить сотню жизней в одной». И последний, неясный, будто в туманной поволоке: «Он обязательно вернется, слышишь? Северный ветер – ветер перемен». Сольвейг вырвалась из забвения. Даниэль, решив не прерывать ее раздумий, кидал камешки в воду. Замахнувшись в очередной раз, он оступился и чуть было не рухнул сам.

– Мы не представляем, что делать с отпущенным временем, и всё же мечтаем о вечности.

– Это ваш ответ? – Даниэль усмехнулся.

– Это слова Анатоля Франса[8].

– О, я знаю, кто он такой. Он чрезвычайно моден в Париже. Видимо, все дело в усах, – и Даниэль изобразил, будто подкручивает их кончиками пальцев.

Сольвейг расхохоталась.

– Мне пора открывать «Фургончик».

– Вы обещали мне прогулку по городу! – еще один камешек проскакал по водной глади.

Она натянула туфли и пожала плечами:

– Я обещаю вам ужин, если расскажете еще о Париже.

– Непременно, панна! – прокричал Даниэль уже ей в спину.

Сольвейг не знала, убегала ли от вопросов, на которые не имела ответов, или же от того, что сердце ее вдруг забилось чаще, словно искренний смех смягчил давно заржавевший механизм старой музыкальной шкатулки.

* * *

Готовка всегда завораживала Сольвейг, как и карты, – чтобы занять руки и упорядочить мысли. Она кружила по кухне, напевая и насвистывая вместе с закипающим чайником. В ритуале приготовления пищи было что-то первобытное: с тех пор как человек ощутил голод, пробудилась потребность в его утолении тысячей всевозможных способов. Ей нравилось представлять себя первооткрывателем и думать о том, как кто-то однажды зажарил мамонта, выкопал клубни картофеля или нарезал тонкими ломтями свежепойманную рыбу.

А джелато? По легенде, история его создания брала начало еще в Древнем Риме. Страдающие от жары римляне смешивали лед горных рек и озер с фруктами и самым сладким из ядов – сахаром. После умельцы догадались добавить в уравнение молоко. Все это было сродни алхимии. Зачем кому-то изобретать философский камень, если есть джелато?

Сольвейг привычно взбалтывала яйца с молоком и сахаром. В холодильнике в ожидании своего часа томились жирные сливки. Щепотка магии, немного лунного света и ванилина. Взбить до острых пиков, похожих на вечные Альпы. Припудрить какао-порошком с запахом томной горечи. Подогреть, остудить, перемешать. Нарезать клубнику – ее мягкая и упругая плоть истекала соком в руках. Растолочь орехи, хрустящие в ступке, как хрустит под ногами снег.

Все это время на плите кипела и булькала заготовка обещанного ужина. Обжаренные и протертые томаты, головка чеснока, капля оливкового масла и, конечно же, травы: розмарин, базилик, чабрец и душица прямиком с полей Прованса. В духовом шкафу запекался сочный болгарский перец.

Сольвейг хотела приготовить нечто особенное, созвучное душе путешественника, с нетерпением ожидающего возвращения в родные края. Выбор пал на рататуй – простое деревенс-кое блюдо, изюминку французской кухни. После прогулки Сольвейг отправилась на рынок, как делала каждый вторник. Овощи блестели на прилавках лоснящимися боками. Они еще пахли землей и мясистой ботвой. Сонные торговцы смотрели в небо. Еще вчера они проклинали жару, переживая за свой урожай, а нынче кутались в колючие шарфы и молились, чтобы не приключился всемирный потоп. Способна ли природа угодить человеку?

В соседней комнате звякнул колокольчик. Увлекшись кулинарией, Сольвейг совсем позабыла, что «Фургончик» открыт для посетителей. В такую погоду желающих отведать мороженое было немного, и потому утро выдалось спокойным.

Сосед и вечный конкурент, Илия, стоял посреди комнаты и разглядывал заколоченное досками окно: «Не пойдет, так не пойдет». Его пышные усы презабавнейшим образом шевелились, отчего казалось, будто они управляют губами, а не наоборот. Илия редко заглядывал в гости – его не интересовало мороженое, только стены, пол и потолок.

Сольвейг приветливо улыбнулась, когда Илия наконец заметил ее. Он кивнул и по обыкновению завел разговор, состоящий из одних расспросов:

– Я слышал, приезжий господин остановился у вас, а?

– Верно. Я сдала ему комнату наверху.

Илия заохал, как кукушка в старинных часах.

– Вы ведь здесь совсем одна, а?

– Я редко бываю одна, господин Николов, такова участь торговцев.

– Вам не кажется, что это… неблагоразумно? – он изобразил обеспокоенность, поцокав языком, но тут же выдал себя с потрохами: – Быть наедине с молодым господином?

Время шло, но кое-что оставалось неизменным. Приличия все еще чрезвычайно волновали людей. По крайней мере таких, как Илия. Потрепанная колода снова пришла на выручку. Карты в руках Сольвейг наводили ужас на всех богобоязненных господ.

– Разве я нарушаю закон, пуская постояльца? – туз треф – казенный дом, двойка пик – предупреждение о злых языках.

– Пожалуй, нет, а?

Сольвейг сделала шаг вперед, Илия втянул голову в плечи.

– А как вам его товар? – он поспешил сменить тему разговора.

– Даниэль не предлагал мне свой товар.

– Вот как, а? – удивился Илия, не скрывая напыщенной гордости. – Похоже, компания, в которой он служит, – крупная рыба в мире мороженого.

Сольвейг невольно дернула плечами, вспомнив сон. Что-то кольнуло под ребрами острой льдинкой. Давно забытое чувство, эпизод, напрочь стершийся из памяти. На пол упала карта. Пиковый туз – вестник смерти или перерождения. Разговор прервал герр Ханц. Сольвейг была рада ему как никогда.

– Что ж, работа не ждет, а? – Илия вздрогнул и воровато огляделся, когда холодный ветер, проникший в «Фургончик» через открытую дверь, облизал его спину. Он поспешил убраться восвояси, а Сольвейг вернулась к тому, что любила и умела лучше всего – к торговле сладкими грезами.

* * *

Даниэль явился под вечер, усталый, но чрезвычайно довольный собой. Когда он зашел в кухню, под плафоном с угрожающим хлопком лопнула лампочка. Сольвейг никак не могла привыкнуть к электричеству, хоть с его появлением хранить мороженое стало гораздо проще. Если бы Илия увидел, как незамужняя девушка ужинает с господином во мраке, ему наверняка сделалось бы дурно. Подумав об этом, Сольвейг усмехнулась и достала из ящика несколько свечей. Даниэль принял ее смешок на свой счет.

– Вечно со мной так, – пожаловался он. – Кажется, это вам стоит опасаться меня, джи.

– Полагаете, лампочка испугалась вас? Бросьте, – Сольвейг махнула рукой. – Ведьма здесь я.

– Ну что вы, разве ведьма пустила бы в свой дом бедного путника?

– Вы не читали сказок? Еще как пустила бы, если бы хотела его съесть.

– Что ж, тогда я прекрасно подойду к этим овощам.

– О, я на это надеюсь.

Огоньки заплясали на кончиках свечей – один, другой, третий. Вскоре вся кухня заискрила живым светом. В полутонах остались лишь силуэты: причудливые тени потянулись от плюющего паром чайника, чугунных сковородок на крючках вдоль стены, фарфоровых чашек из лучшего сервиза и прочей кухонной утвари. Запах осенней страды, свежего урожая и пряных трав щекотал ноздри. В окно робко постучал дождь. Даниэль с аппетитом орудовал ложкой. Его нос дергался, улавливая новые ароматы, а веснушки казались нарисованными, будто сам Даниэль сошел с картинки веселой детской книжки.

– А зфаете, – сказал он с набитым ртом, – однафды в Парифе со мной приключилось то фе самое.

– Вы разговаривали, пока жевали, и вас выгнали из-за стола?

– Простите. Старая армейская привычка.

Сольвейг ужасно захотелось расспросить его о шрамах на груди, но она решила не напоминать об утреннем казусе. К тому же за шрамами внешними наверняка скрывались внутренние – война оставляет отпечатки на теле, проникая глубоко в душу.

– Я поднялся на Эйфелеву башню, – продолжил Даниэль. – Стоял там, любовался видом, как вдруг разом погасли все лампочки.

– Неужели?

– Так точно. Конечно, там были и другие туристы, но, похоже, теперь мы с точностью можем сказать, кто был тому виной.

– Или вы, или короткое замыкание, – подытожила Сольвейг.

Даниэль расхохотался. Этот смех, удивительно легкий, совсем не подходящий хрипловатому голосу, невольно заразил и ее.

– Какой он, Париж, с высоты птичьего полета? – Сольвейг подперла кулаком подбородок и приготовилась слушать.

Даниэль зажмурился, воскрешая в памяти картинку.

– Ветреный. Там, наверху, ужасно холодно. Ветер пробирает до костей. Но это… радостный ветер.

Он помолчал еще немного, не желая нарушать гармонию. Треск сгорающих фитилей и шорох дождя на переполненной светом и жаром кухне – лучшая тишина из всех возможных.

– Этот ветер колышет огни внизу, треплет одежду, подгоняет и приветствует. Весь город – как полотно Ван Гога. Люди – крошечные точки, снуют туда-сюда, каждый занят своими делами. А ты стоишь и слушаешь голос ветра. Он рассказывает истории, и ты вдруг понимаешь, что твоя станет одной из них. Это ветер свободы и хмеля.

Это чувство было настолько близко Сольвейг, что она смешалась. Разве может незнакомец понимать тебя лучше, чем ты сам?

– Да вы поэт, – поддела она Даниэля, чтобы не выдать смущения.

– Прошу простить мою велеречивость. Порой бываю я излишне романтичен. Шекспир тому виной.

Даниэль потянулся через стол к ее руке, чтобы подкрепить свои слова галантным поцелуем в духе шекспировской комедии, но опрокинул свечу. Она упала на колени Сольвейг, платье вспыхнуло. Сольвейг, не растерявшись, прихлопнула огонь ладонью, точно мушку. Даниэль на мгновение опешил, потеряв дар речи, а вновь обретя, вскочил на ноги и запричитал:

– Боже мой, какой я неуклюжий! Вы в порядке? Ожог нужно немедленно обработать! – он обогнул стол и замер, уставившись на обнаженный и совершенно чистый участок кожи. – Но… как?

– Не переживайте, я в порядке. Пострадало лишь платье, – Сольвейг одернула подол, прикрывая ноги.

– Я думал, свеча обожгла вас… – Даниэль захлопал глазами, не понимая, как это произошло.

– Огонь не может мне навредить. Я ведь бессмертна.

На кухне снова воцарилась тишина, но теперь она не была столь трепетной: воздух загустел в благоухании горькой мяты и полыни. Даниэль вернулся на свое место и опустился на стул, приняв позу мыслителя. Вот о чем говорил тот сумасшедший, Тодор. Вот почему велел остерегаться Сольвейг.

– Так это правда…

– Я не стала бы лгать после проявленного вами благородства.

Даниэлю не раз приходилось встречаться со смертью, но никогда прежде она не оставляла выбора. Мольбы, причитания, любовь – ничто не трогало ее. Мрачный жнец был глух и нем, исполняя свой долг. Но мечты… Разве не они согревали солдат в холодных окопах перед лицом неизбежного? Отказаться от них означало погибнуть раньше положенного срока – погибнуть внутри. Даниэль покачал головой:

– Простите, что не поверил вам сразу.

– Я понимаю, в это трудно поверить.

– Поверить можно во что угодно, сударыня.

– А во что верите вы?

Даниэль улыбнулся:

– Лишь в то, что видел собственными глазами. А я видел немало.

Сольвейг принялась разливать чай. Прозрачный и золотистый, он источал аромат Тосканы – разбухшие от спелости апельсины и корица.

– На что похожи заветные мечты? – внезапно спросил Даниэль.

Рука Сольвейг дрогнула, и на столе тут же образовалась лужица.

– Позвольте мне, – он забрал чайник. – Если вы не хотите отвечать, я пойму.

– Никто прежде не спрашивал меня об этом, – она обхватила чашку пальцами. – Для каждого мечта – это что-то свое. Некий предмет, имеющий особое значение.

Даниэль помнил их: платок с вышитыми инициалами, пожелтевшее фото в нагрудном кармане, горстка родной земли в узелке, зачитанное до дыр письмо… Но вслух сказал иное:

– Вроде тех, что лежат на полках в соседней комнате?

– Нет, это всего лишь детские дары. Я никогда не отняла бы мечту у ребенка.

– В них есть особая магия, не так ли? В детс-ких мечтах.

– Верно, – согласилась Сольвейг. – Могу я предложить вам мороженое к чаю?

– Необычное сочетание. Но я не посмею отказаться.

Утренняя партия еще не подошла как должно, но Сольвейг решила рискнуть. Мороженое, пролежавшее в холодильном ларе по меньшей мере восемь часов, было мягким и кремовым, точно нежнейший шелк. Она присыпала пломбир толченым орехом и полила мятным сиропом.

– Это еще прекраснее, чем то, что я пробовал вчера! – Даниэль облизал губы. – Кажется, вы и вправду ведьма.

Сольвейг рассмеялась.

– Я рада, что вас это не пугает.

– Вы снова исполнили мое желание, – он мечтательно закрыл глаза. – На вкус – будто облако.

Наслаждаясь мороженым, Даниэль украдкой поглядывал на Сольвейг. Непослушные кудри цвета чая с ромашкой свободно падали на плечи и стекали вниз, по спине, глаза, в которых застыло море, и хрупкая, но все же вечная юность. Ничто в ее облике не сулило зла, хоть от Сольвейг и веяло холодом. Воображение тут же нарисовало картинку: глыба льда, скрытая в темных водах, а он – «Титаник», плывущий навстречу.

– Ну а вы… – сказал Даниэль, разделавшись с десертом. – У вас есть мечта?

Сольвейг вздохнула и отвела взгляд. Небо за окном стало черничным и рыхлым, точно сорбет, – хочешь, зачерпни ложкой. Дождь прекратился, забрав с собой волшебство.

– Наверняка когда-то была… – ответила она. Печальная улыбка тронула губы.

* * *

Все эти годы, переезжая из города в город, из страны в страну, Сольвейг искала место, где смогла бы осесть. Она собирала чужие мечты, словно коллекцию редких монет, чтобы горстью бросить их в фонтан собственной жизни. Люди рассказывали истории, и она хранила каждую, но не могла вспомнить, как началась ее. Сольвейг терзали страхи и сомнения, родом из далекого, покрытого паутиной мрака прошлого, будто начать мечтать означало потерять себя в погоне за новой, неизведанной, свободой. Свободой, которой она была лишена, в отличие от Даниэля, скованного долгом службы и быстротечностью времени. Сольвейг была вольна выбирать пути и маршруты, но звено за звеном ковала цепь.

Той ночью она долго не могла уснуть, слушая северный ветер. И лишь под утро, когда его дыхание слилось в унисон с ее, Сольвейг наконец сомкнула отяжелевшие веки. Той ночью ей снился Париж.

Круги на воде

Сольвейг давно не готовила с таким воодушевлением. Оказалось, что готовить для себя – совсем не то же, что готовить для кого-то. Конечно, она торговала мороженым уже много лет и держала в мыслях образ каждого, кому предназначался тот или иной рожок, пломбир на палочке или засахаренный фрукт. Но в этом не было той интимности, того легкого волнения и трепета, какой обнаруживал себя за ужинами с Даниэлем. Это стало своеобразной традицией: каждый вечер, закрыв «Фургончик», Сольвейг отправлялась на кухню и творила волшебство.

Блюда всегда были простыми. Она раскатывала тонкое тесто, в воздухе плавали мучная пыль и ностальгия. Сольвейг скучала по снегу и хрустящему холоду. Ее руки – когда-то они были грубее – помнили стирку в ледяной воде, и по коже бежали мурашки. А вечером, за тарелкой пасты с томатным соусом, Даниэль согревал Сольвейг рассказами об Италии: «Если вас ни разу не обокрали в Неаполе, считайте, что вы не бывали в Неаполе». Он бросал два кусочка рафинада в чай и лишь после доливал молоко – совсем не по-английски. «Однажды вор на моих глазах попытался вырвать сумочку из рук пожилой синьоры. Она не растерялась и отлупила его тростью быстрее, чем я успел что-то понять. Вор едва унес ноги, а сеньора спокойно отправилась по своим делам».

На следующий день Сольвейг варила шоколад. Размешивая его деревянной ложкой, она вглядывалась в бездну. По ней расползались вязкие круги. Сольвейг грезила о долгих ночах, когда солнце, едва задрожав на линии горизонта, тут же скрывается за облаками, и терпкие сумерки густеют до темноты. Даниэль вспоминал Бельгию: «В свой последний визит я так объелся шоколадом, что после не мог смотреть на него по меньшей мере месяц». Сольвейг посыпала шоколад перцем чили, как делали ацтеки. Хлопья, крошась между пальцами, походили на пепел. «Но устоять перед вашим я не в силах».

После из остатков теста она лепила русские равиоли – пельмени. Маленькие, круглые снежки с кусочками мяса внутри. Сольвейг бросала их в кипящую воду, брызги попадали на руки, не обжигая. Следом в кастрюлю отправлялись лавровый лист и душистый перец – их аромат пробуждал аппетит. В тот вечер Даниэль говорил о России: «Я бывал там всего раз, еще при царе». Пельмени лопались во рту, наполняя его горячим бульоном. «Мне удалось прокатиться в карете. Правда, ее везла очень строптивая лошадь. Мы чуть не перевернулись! Карета сильно накренилась, но кучеру удалось усмирить животное. Все обошлось, хоть я и натерпелся страху».

* * *

В Варну вернулось солнце. Придя вслед за дождями, оно стало ласковее и теперь оседало на обнаженных плечах легкой золотой вуалью. Веснушки на лице Даниэля множились с каждым днем, будто лучи одаривали его невесомыми поцелуями. Каждое утро он приглашал Сольвейг на прогулку. Они неспешно бродили по полусонным улицам, наблюдая за причудливым разнообразием городской жизни.

Цветочная лавка госпожи Дмитровой благоухала на всю округу. Они обошли маленький аккуратный домик с белыми стенами и голубыми ставнями – в заборе, прятавшем сад от любопытных глаз, была небольшая брешь. Она скрывалась под могучими ветвями сикомора, переплетенными так, что между забором и стволом дерева образовался укромный пятачок. Места едва хватало одному, и потому Сольвейг пришлось прижаться к Даниэлю. Его близость странно волновала кровь. Тонкий запах свежести, исходящий от его кожи, сливался со сладковатым древесным ароматом сикомора и густо-розовым, наполняющим сад.

За забором в прекрасном хаосе раскинулся цветник госпожи Дмитровой. Кусты белых и алых роз на длинных стебельках соседствовали с, казалось, дикорастущей вербеной. Ее лиловые головки источали цитрусовый аромат, будто глоток родниковой воды после дальней дороги. Высокие побеги мальвы тянулись к солнцу. В густой зелени листьев тут и там торчали разноцветные бутоны. Их запах – настолько деликатный, что выделить его среди прочих почти не представлялось возможным, – гармонично вливался в общую «симфонию», главную партию в которой исполняла лилия. Оранжевые цветы с черными крапинками – живой огонь и сердце сада. Нежные астры с неповторимым травяным ароматом, холодные гвоздики, пылающие маки – все они теснились здесь, распаляя разум и сердце своей необузданной красотой.

– Смотрите! – невесомый шепот Даниэля коснулся макушки Сольвейг.

Она с трудом отвела взгляд от дивного сада. В паре шагов от их укрытия остановился герр Ханц. Он не мог видеть парочку за буйной зеленью сикомора, но сам был как на ладони. Герр Ханц повертел головой по сторонам: улица еще не ожила, не считая пары расплывчатых фигур вдалеке.

– Кажется, он что-то задумал…

– Тише, – прошептала Сольвейг, прикладывая палец к губам. – Сейчас узнаем.

Герр Ханц вздрогнул, услышав голоса, но, похоже, принял их за ветер, играющий в листве. Он потянулся к цветку клематиса, который выбрался за забор, и сорвал его. Поднеся бутон к носу, герр Ханц зажмурился. На лице мелькнула игривая улыбка. Впервые за пять лет Сольвейг видела его таким… умиротворенным.

– Это же воровство, – вполголоса возмутился Даниэль.

– Нет, постойте, – она поспешила остудить его пыл. – Давайте проследим за ним.

Герр Ханц постоял еще немного посреди пус-той дороги и зашагал мимо. Он бережно сжимал тонкий стебелек клематиса, будто боялся обронить или повредить алые лепестки.

Когда он завернул за угол, прямо у цветочной лавки, Сольвейг осторожно выбралась из тени сикомора и потянула Даниэля за руку. От невинного прикосновения расползлось покалывание, точно слабый электрический ток. Сольвейг отдернула ладонь быстрее, чем следовало, едва Даниэль перебрался через изогнутые ветви. Он сделал вид, что не заметил ее неловкости, отведя взгляд.

Ее кожа была холодной и удивительно гладкой, хотя Сольвейг проводила много времени на кухне. Даниэль словно дотронулся до мраморной статуи, и все же женщина рядом с ним была живой. Он слышал стук ее сердца – оно трепетало при виде красоты. Чувствовал запах ее волос – мед и горячий хлеб. Ощущал жжение на кончиках пальцев – почти нестерпимое желание прикоснуться снова…

Герр Ханц замер у входа в цветочную лавку. Сольвейг и Даниэль притаились за углом. Лавка еще не открылась, и герр Ханц переминался с ноги на ногу. В конце концов, набравшись храбрости, он постучал в дверь. Она распахнулась почти моментально, словно хозяйка ждала раннего гостя. Госпожа Дмитрова в легком пурпурном платье и изящной соломенной шляпке вышла на порог. Ее голос нарушил тишину сонного утра:

– Здравствуйте, господин Ханц! Как вы поживаете?

Он протянул ей цветок и смущенно потупился, ковыряя землю носком ботинка. Госпожа Дмитрова приняла дар. Дзинь-дзинь – звякнули браслеты.

– Это ведь клематис из моего сада, не так ли? – спросила она строго. – Неужели вы думали, что я не узнаю собственных цветов?

На миг сердце Сольвейг сжалось. Герр Ханц залился краской – его уши стали похожи на две сморщенные брюквы.

– Шалунишка! – неожиданно рассмеялась госпожа Дмитрова. – И как это пришло вам в голову? – она нежно тронула его плечо и сама покраснела, пристроив цветок на шляпке.

Сольвейг показалось, что воздух вокруг наполнился серебристым мерцанием. Засияло все: старый сикомор, белый домик, пыльная дорога, соломенная шляпка и уши-брюквы. Словно она стала вольно-невольным свидетелем самого древнего волшебства – зарождения любви.

– Ну, похоже, у них все в порядке, мадам, – усмехнулся Даниэль. Его голос нарушил видение – серебряная пыльца опала, точно ворох осенних листьев.

– Я даже не представляла их парой… – задумчиво протянула Сольвейг.

– Главное, чтобы они представляли.

– Любовь, как тень, для тех неуловима, кто жаждет встречи с ней[9]… – Она посмотрела Даниэлю в глаза.

– Но настигает тех неумолимо, кто прочь бежит из царствия теней, – закончил он.

* * *

Даниэль уговорил Сольвейг пойти в «Синематограф Пари» на утренний сеанс. Живые картинки на удивление быстро захватили умы и сердца людей. Актеры кино вмиг стали популярнее театральных артистов и даже музыкантов, творчество поэтов и прозаиков уступило место новому излюбленному досугу. В синематографе было нечто особенное. Темный зал, мерцание огромного экрана и шанс, пусть ненадолго, погрузиться в чужой мир. Разве кино не сродни бессмертию? На катушках с пленкой оставались образы и лица, а зрители мысленно уносились туда, где мечтали бы оказаться, будь у них в запасе больше, чем пара часов. «Как мало отпущено человеку, чтобы прожить сотню жизней в одной», – Сольвейг помнила этот голос и его обладателя. Когда-то он простился с заветной мечтой, чтобы отыграть у природы толику времени.

Несмотря на ранний час, у «Синематограф Пари» выстроилась очередь из желающих посмотреть американский фильм «Крытый фургон». Название показалось Сольвейг символичным. Она улыбнулась, размышляя, было ли это совпадением, или Даниэль намеренно выбрал такую картину.

По бульвару Царя Бориса прогуливались праздные туристы. Они были нарядно одеты, будто сама улица требовала особого политеса. На миг Сольвейг устыдилась своего простенького платья и неприбранных волос. Дамы театрально изнывали от жары, укрываясь в тени молодых платанов, джентльмены обмахивали их газетами, норовя взглянуть на первую полосу. Воздух полнился ароматом французских духов и неповторимым запахом лета – сладкой амбры, зелени и солоноватого бриза.

Сольвейг посмотрела на Варну глазами Даниэля – так, словно впервые видела этот уютный город, с каждым днем обрастающий роскошью и изяществом, какими пристало щеголять всякому курорту.

Просторный зал полнился взволнованными шепотками – зрители переговаривались, предвкушая путешествие на Дикий Запад. Когда свет погас и на экране замелькали картинки, голоса ненадолго смолкли, но вскоре ожили вновь. Сольвейг и Даниэль устроились в центре на мягких, обитых велюром креслах. Со всех сторон доносился хруст жареной в масле кукурузы, звучал смех.

В мерцающей темноте Сольвейг разглядывала профиль Даниэля. Похоже, происходящее на экране действительно увлекало его. Вместе со всеми он подбадривал героев, на пути которых вырастали препятствия:

– Смотрите, это же индейцы!

Удивлялся:

– И как только они туда взобрались?

И искренне переживал:

– О нет, неужели он погибнет?..

Сольвейг же больше занимала мысль: как актерам удается сохранять столь серьезные лица, зная, что все вокруг них бутафория?

Внезапно на самом интересном месте пленка оборвалась. По экрану побежала рябь, будто вместо фильма им решили показать, как сгорает бумага: полотно побелело и «обуглилось» по краям. Сольвейг обернулась: из маленького окошка под потолком в другом конце зала валил дым. В мгновение недоуменной тишины, вдруг воцарившейся повсюду, голос Даниэля прозвучал особенно громко:

– Это моя вина!

Сольвейг, не удержавшись, рассмеялась. Однако другие зрители не разделили ее веселости. Распаленные погонями и перестрелками, они принялись вопить, приняв «признание» Даниэля за чистую монету. В него тут же полетели белые комочки кукурузы и пустые фантики от конфет. Несколько комочков запуталось в волосах Сольвейг.

Даниэль в полутьме взял ее под локоть и потянул прочь из зала под улюлюканье и гневные крики. Пробираться к свету пришлось, спасаясь от обстрела попкорном. Когда вакханалия осталась позади, Сольвейг и Даниэль расхохотались, ловя на себе недоуменные взгляды прохожих.

Она не помнила, когда в последний раз ощущала такую легкость и неуязвимость перед разъяренной толпой. Сольвейг снова пригрезились лица ее обремененных вечностью клиентов. На что они тратили время? Спасались ли бегством, как она, обвиняемые в колдовстве?

Вернувшись домой, Сольвейг долго разглядывала старую карту мира на стене. Разве все дороги ведут не в Рим или… Париж? Мысли теснились, будто пчелы, потревоженные медвежьей лапой. Границы, обозначенные тонкими линиями, реки и горные хребты – все это было до боли знакомо, но нечто безмолвно важное ускользало от нее. «Северный ветер – ветер перемен». Этот голос в бурном потоке других, мелькающий в синеве плавник. Сольвейг занесла руку, намереваясь коснуться карты, и простояла так, кажется, добрых полвека. Время теряет ценность, когда ему нет конца.

Назавтра Даниэль сказал, что покидает Варну. Здесь ему осталось провести всего два дня.

* * *

Они гуляли по бульвару Владислава Варненчика. Утренний воздух был прозрачным и чистым, как горный хрусталь. Безоблачное небо предвещало жаркий воскресный полдень. По обеим сторонам улицы еще горели газовые фонари – тлеющие угольки давно потухшего костра прошлых лет. Город дышал спокойно и размеренно, изредка принося откуда-то эхо голосов и автомобильные гудки. Даниэль молчал, Сольвейг наслаждалась спокойствием ленивого утра. Наконец он заговорил, робко, с чрезмерными паузами, будто слова терялись где-то внутри по пути из гортани.

– Знаете, госпожа… Я заключил отличную сделку… с вашим соседом.

– Я не удивлена. Илия… господин Николов очень… – теперь и ей пришлось подбирать выражения, прогоняя те колкости, что крутились на языке, – …уважает прогресс.

– Ох, полно вам, – отмахнулся Даниэль. – Он падок до прибыли. И, кажется, не прочь заполучить ваш магазин.

– Возможно, однажды так и будет.

– Вы продадите ему «Фургончик»?! – Даниэль чуть не поперхнулся возмущением. – Но ведь его мороженое не идет ни в какое сравнение с вашим!

– Но теперь у него есть ваша чудо-смесь!

– Что ж, вы меня подловили, – Даниэль притих, а после выпалил скороговоркой, слепив звуки в бесформенный ком: – Я уезжаю во вторник.

Земля стала зыбкой и вязкой под ногами. Сольвейг стремительно теряла опору, точно затянутая в корсет жеманная барышня, желающая привлечь внимание кавалера. Даниэль говорил еще что-то, но Сольвейг слышала лишь обрывки фраз. Над ней простиралась толща воды: «уладить формальности», «расчет», «дорога», «Париж»… Париж. Это слово вернуло ей способность дышать. Он собирается в Париж? Руки еще дрожали, пальцы тщетно искали карты – обломок плотины в бушующем море. Вдалеке послышался рокот мотора.

Сольвейг оступилась – подхватила от Даниэля неуклюжесть, будто чахотку, и время смешалось. Сначала оно потекло медленно, сотней маленьких ручейков-моментов: шаг назад, надрывный плач автомобильного клаксона, окрик Даниэля, шорох колес, стайка испуганных птиц, взмывающих ввысь, багровые мушки перед глазами. А после… После все закрутилось невероятно быстро. Крик, свист, искры, рывок.

Даниэль потянул ее за руку, но поскользнулся, и сам чуть не очутился под колесами. Вновь обретя устойчивость, Сольвейг вцепилась в него изо всех сил, и вместе они успели запрыгнуть на тротуар в считаных дюймах от смертельной опасности.

Когда все закончилось, Даниэль прижал Сольвейг к себе. Она ощущала, как вздымается и опускается его грудь. Они склеились, точно карамельки, забытые в кармане пальто. Автомобиль остановился, из него выскочил взволнованный водитель.

– Госпожа, господин, вы в порядке?!

– Да… кажется…

– Простите, я чуть было…

– В этом нет вашей вины, – пробормотала Сольвейг. Теплые руки Даниэля поглаживали ее спину.

Водитель поохал немного и отбыл, оставив парочку под сенью каштана. Сольвейг не хотела покидать уютные объятия Даниэля. Сердце отбивало чечетку, воскрешая позабытое чувство быстротечности жизни.

– Вы запамятовали, что я бессмертна, – наконец сказала она, отстранившись.

– Верно, – губы Даниэля тронула легкая улыбка. – В таком случае в следующий раз я не стану спасать вас, леди.

– И все же я чувствую боль, – Сольвейг заглянула ему в глаза. Несмотря на обилие света, они сделались пасмурными.

Он обеими руками схватил ее ладонь, став при этом чрезвычайно серьезным.

– Едем со мной.

Сольвейг обдало жаром, кровь застучала в висках. Язык отсох, оставив ее безмолвной, будто в худшем из ночных кошмаров. В ворохе мыслей вдруг отчетливо послышался голос Илии: «Госпожица наедине с молодым господином».

– Но что скажут люди? – Сольвейг не придумала ничего лучше.

– Разве вас беспокоит это? – Даниэль был по-настоящему взволнован. – К тому же мои намерения чисты, я зову вас как друг.

– Я не сомневаюсь в чистоте ваших намерений, но здесь вся моя жизнь.

– Вы правда считаете, что здесь вся, – он выделил это слово, – ваша жизнь?

Сольвейг высвободила руку и пристыженно отвернулась.

– Я не знаю… я не…

– Я не тороплю вас, Сольвейг, – он впервые произнес ее имя. В его устах оно прозвучало как вызов.

– Я должна идти… – и она сбежала, оставив Даниэля в смятении и одиночестве.

Он долго смотрел ей вслед, а после побрел, сам не зная куда. Незнакомые улочки сменяли одна другую, запутывая клубок чувств. Даниэль не собирался предлагать Сольвейг побег, но слова вырвались против его воли – водоворот, уносящий дальше в океан. «Вы запамятовали, что я бессмертна». Бессмертна. В отличие от него. Бессмертна. Но так печальна. Мушка, застывшая в янтаре. Памятный сувенир на полке. Даниэль хотел подарить ей свободу с той самой секунды, как увидел впервые.

Ноги привели его в узкий проулок, тенистую аллею, которая затерялась в листве. Впереди, похожий на розовый бутон, маячил домик. Ведомый любопытством, Даниэль подошел ближе. Его заинтересовала табличка на двери. Разглядывая ее, Даниэль не заметил, как в распахнутое окно выглянул хозяин:

– А я ждал вас, – сказал он. – Да, ждал.

– Меня?! – Даниэль немало удивился.

– Всякого, кто забредет сюда, случайно или намеренно, – хозяин проворно распахнул дверь. – Проходите, не стесняйтесь. Расскажите, что вас привело.

Даниэль почесал в затылке, потоптался у порога и наконец решился. Запустил руку в нагрудный карман, нащупав сухую бумагу конверта, который хранил память о самой глубокой из когда-либо нанесенных ран. В конце концов, чтобы подарить свободу, нужно обрести ее самому.

* * *

«Фургончик» был подозрительно пуст, будто мир за порогом перестал существовать. Ни одна живая душа не могла помешать или помочь Сольвейг. В ее голове роились сомнения и страхи, сонмы голосов, лиц и личин. Чтобы унять круговерть, она потянулась было к колоде, но внимание привлекла иная карта. Кнопка, что держала ее, отвалилась, и старинная карта мира с тихим шелестом упала на пол.

Сольвейг подошла ближе и, набрав в грудь побольше воздуха, подняла ее кончиками пальцев. В тот же миг во все стороны полетели сверкающие голубые светлячки. Они осели на коже и волосах, захватили все пространство вокруг, наполнив его нежным светом. Чужая заветная мечта без труда проникла в душу. Сольвейг услышала зов приключений: рев диких животных, клич затерянных в лесах Амазонки племен, гул водопадов, треск костров, птичий свист. По спине побежали мурашки, в солнечном сплетении зажегся собственный огонек. Сольвейг ощущала себя рыбой, насаженной на стальной крючок, – неведомая сила тянула ее наверх, за собой. Быстрее, скорее, поторопись!

Колокольчик на двери звякнул, приветствуя гостя. Сольвейг обернулась – она одновременно хотела и не хотела, чтобы это был Даниэль, – на пороге стоял герр Ханц. Сольвейг свернула карту и поспешила спрятать ее. Если он и успел заметить светлячков, то не подал виду. Сольвейг ожидала, что он проделает свой ритуал, но вместо этого герр Ханц направился сразу к ней, безо всяких «eins, zwei, drei».

– Гутен морген, фройляйн, – он, робея, улыбнулся.

– Доброе утро, герр Ханц! – она улыбнулась в ответ. – Вам как обычно?

– Йа, и шоколадный с сухофруктами.

Выполнив заказ, Сольвейг вручила ему два рожка, наверняка зная, кому предназначался второй. Не нужно было гадать, чтобы понять, – герр Ханц наконец обрел счастье на чужбине. Когда он был уже в дверях, Сольвейг, поддавшись внезапному порыву, окликнула его.

– Йа? – обернулся герр Ханц.

– Я знаю, чего вы желали все эти годы, приходя сюда.

Герр Ханц кивнул. По его лицу пробежала едва заметная тень, нижняя губа задрожала.

– Неужели вам больше не нужно это?

– Найн, – ответил он, не задумываясь. – Мне хватит одной жизни, одной мечты и одной прекрасной фрау.

Герр Ханц покинул «Фургончик», спеша порадовать возлюбленную любимым лакомством. Его слова упали камешком в океан сомнений. Но даже маленький камешек способен оставить круги на воде.

Грядет гроза

В тот вечер Сольвейг не стала готовить ужин. Запершись в своей комнатушке, она перебирала скудные пожитки и воспоминания. Привычка жить налегке и запросто расставаться с вещами пустила корни так глубоко, что даже здесь, в гостеприимной Болгарии, Сольвейг едва ли обзавелась хоть сколько-нибудь внушительным скарбом. Томик «Приключений Оливера Твиста» – подарок самого Диккенса, несколько платьев, одно из которых вполне можно было счесть элегантным при определенном свете и не слишком взыскательном обществе, колода карт и, конечно, они – заветные мечты, которые Сольвейг перепрятала после неудавшегося ограбления. Все это без труда поместилось бы в старенький чемодан.

Сольвейг решила рассказать Даниэлю обо всем, что тревожит ее, за завтраком. Раскатывая тесто для традиционного болгарского пирога, она силилась воскресить в памяти образ Парижа. Он расплывался и ускользал, точно проклятый плавник в неспокойных водах. Париж был ожившей картинкой из модного кинотеатра, пожелтевшей фотокарточкой на дне комода. Сольвейг хотела бы увидеть его снова. Увидеть по-настоящему.

Всклокоченная голова Даниэля просунулась в дверь. Он пошевелил носом, втянув запах брынзы и свежего творога – пирог почти подошел.

– Мне не хватало вас вчера, – сказал Даниэль, появившись на кухне целиком.

– Я должна была поразмыслить о многом.

– Понимаю…

Сольвейг поставила перед ним тарелку с куском пирога и налила чай из листьев черной смородины.

– Что это? – Даниэль заинтересованно разглядывал блюдо.

– Баница, местные часто подают ее к завтраку, – с улыбкой ответила Сольвейг. – Похоже, мне все-таки удалось удивить столь опытного путешественника и гурмана.

– О, вы сделали это в первый же день, угостив меня мороженым.

Она обошла стол и уселась напротив Даниэля.

– Я хочу, чтобы вы запомнили Варну.

– Я никогда не забуду город, где встретил вас, сеньорита.

– Фру. Фру Свенсдотер. Это все, что я помню о своей… прежней жизни.

– Так вы из Норвегии! – воскликнул Даниэль. – Как я сразу не догадался!

– Вы бывали там прежде?

– Нет, но очень хотел бы.

Они замолчали – каждый о чем-то своем. Сольвейг знала: Даниэля, как и ее, переполняли невысказанные чувства, но порой тишина была красноречивее любых слов.

– Я… – начал Даниэль, но Сольвейг остановила его.

– Я еду с вами.

Он тщетно пытался сдержать улыбку. Лицо стало похоже на мордочку бездомного кота, которого угостила сметаной сердобольная старушка.

– Вы были правы, – призналась Сольвейг. – Здесь не вся моя жизнь.

– Поэтому вы сняли карту со стены?

Она вдруг поняла, что так и не вернула ее на место.

– Быть бессмертной не то же, что быть живой. Идемте, я покажу вам…

Даниэль, с трудом оторвавшись от остатков баницы, последовал за ней. Лестница, ведущая на второй этаж, скрипела под ногами. Сольвейг слушала этот скрип, впитывала его, как и гладкость перил, запах отсыревших бумажных обоев в коридоре, изучала каждый дюйм дома, ставшего почти родным. Совсем скоро с ним предстоит проститься навсегда. «Я никогда не забуду город, где встретила вас», – Сольвейг хотела произнести это вслух, но Даниэль опередил ее:

– Что вы решили сделать с «Фургончиком»?

– Продам его Илии.

– Нет, прошу вас! Кажется, у меня есть вариант получше, фру. Если вы согласитесь на последнюю прогулку, я тоже покажу вам кое-что.

Они остановились у двери. Немного помедлив, Сольвейг толкнула ее. Здесь было не так уютно, как на кухне или в торговом зале. В конце концов, там она проводила гораздо больше времени. Мягкий утренний свет золотистым коконом окружил горстку сокровищ, разложенных на постели. Они сияли и переливались, каждое на свой лад, и казалось, воздух звенит, вобрав в себя магию звука – далекие-близкие голоса.

– Это они?.. – Даниэль завороженно уставился на сокровища.

– Заветные мечты, – кивнула Сольвейг. – Вы можете прикоснуться к ним, если желаете.

Даниэль уселся на край кровати, осторожно протянул руку и взял маленький медный компас. В тот миг, когда Даниэль откинул крышку, его облепили алые светлячки, похожие на крохотные лепестки роз. Сольвейг наблюдала за выражением его лица: глаза расширились, во взгляде мелькнуло удивление, рот принял форму восторженной буквы «О». Но вскоре между бровями залегла угрюмая складка, словно тень прошлого проникла в открытое окно вместе с порывом ледяного ветра и заслонила собой всяческий свет. Розовые искорки задрожали и осыпались. Даниэль захлопнул крышку компаса и отложил его, запоздало ухватив пустоту.

– Это просто невероятно…

Что-то изменилось, Сольвейг видела, слышала и чувствовала это, но не знала, нужно ли спрашивать. Даниэль не стал разглядывать другие мечты. Сославшись на избыток впечатлений, он удалился в свою комнату. Настал его черед спасаться бегством. Сольвейг достала из-под подушки колоду. Карты, петляя, сами сложились в узор: две девятки – червы и пики – предательство и обман.

* * *

Даниэль уселся на постель в своем временном пристанище, накрыв голову. Письмо – неизменный спутник последних лет – больше не тяготило карман, но по-прежнему – душу. Оно отпечаталось в памяти каждой строчкой, каждым проклятым словом, будто его выжгли каленым железом. Эта мечта, чья-то греза о большой и искренней любви – ей не дано было сбыться, даже в обмен на вечность. Даниэль знал это, как никто другой. Что, если он ошибся, позвав Сольвейг с собой? Что, если ему суждено ошибаться раз за разом?

* * *

Солнце – желтый скарабей – лениво ползло по небу, забираясь все выше и выше. Спасение от него не приносили даже зыбкие тени домов и деревьев. В городе пахло забродившими персиками, и, если высунуть кончик языка, можно было ощутить железный привкус грядущей грозы.

Даниэль уверенно шагал впереди, так, словно знал Варну лучше Сольвейг. Сегодня он был немногословен. Улочки петляли, преисполненные утренней тишиной. Перед глазами мельтешила мошкара и сгущалось марево. Сольвейг думала: увидит ли она этот город когда-нибудь еще? Наконец Даниэль остановился. Она огляделась: переулок и правда выглядел незнакомым.

Куцая дорожка, будто дождевой червяк, извивалась под сенью раскидистых платанов, упираясь в тупик. Вернее, в маленький розовый домик, так похожий на игрушечный. Деревья – часовые на посту – охраняли его с двух сторон.

– Что это за место?

– Увидите, – Даниэль загадочно улыбнулся.

На розовом домике не было указания улицы или номера. Из трубы поднимался приветливый дымок, но закрытые окна не выражали гостеприимства. Дверь украшала резная табличка: «Возьму то, что вам не нужно, отдам то, что необходимо». Даниэль решительно постучал. Из глубины дома тут же донеслось глухое, чуть дребезжащее: «Войдите».

Сольвейг осторожно переступила порог вслед за Даниэлем и застыла с разинутым ртом. Внутри розовый домик был столь же странным, сколь и снаружи. Единственный свет исходил от старой масляной лампы, подвешенной под потолком. Свет мерцал и подрагивал – вокруг крутились мотыльки. «Шурх-шурх-шурх» – бились они о стеклянный конус. Где-то тикали часы и плевался помехами радиоприемник.

Посреди комнаты, точно генерал, стоял крепкий дубовый стол, а вокруг, там, где свет истончался, выступали из темноты горы хлама. Чемоданы, сложенные стопкой друг на друга, колонны книг, пучки высушенных цветов. Стену подпирала одинокая скрипка без струн и смычка. Рядом лежал сдувшийся кожаный мяч.

Внезапно из-за книжной горки показался силуэт. Это был приземистый человек, чей возраст определить наверняка не представлялось возможным. Его виски уже тронула седина, но глаза смотрели живо и с вызовом. Человек принялся хлопотать.

– Ох, что же я, что же я, нужно скорее впустить солнце! – он выскочил за дверь и распахнул ставни.

Солнечные лучи распугали мотыльков. Залитая светом комната разом преобразилась. Груды хлама уже не казались такими неаккуратными – во всем обнаружился удивительный порядок. Бока скрипки блестели от полироли, мяч был тщательно очищен от грязи, чемоданы щеголяли новенькими кожаными заплатками, а книги – переплетами.

Человек вернулся и раскинул руки, заключив розовый домик в объятия:

– Добро пожаловать в мою обитель, славные-славные путники! – он подмигнул Даниэлю и сделал забавный реверанс в сторону Сольвейг. – Я слышал, вы отправляетесь в путешествие, фру?

– Как вы узнали?

– О, очень просто, – человек подскочил к ней и втянул носом воздух. – Все норвежцы пахнут льдом и клюквой. Льдом и клюквой, да.

– Нет же, – опешила Сольвейг. – О путешествии.

– А об этом мне нашептали мои пташки, – он кивком указал на лампу, видимо имея в виду мотыльков, и, не обнаружив их там, добавил: – Вот незадача. Разлетелись.

Даниэль обошел Сольвейг со спины и попытался незаметно понюхать ее волосы, но когда она обернулась, сделал вид, что разглядывает кружевные занавески на окнах. Сольвейг едва сдержала смех.

– Люди приходят ко мне, чтобы отдать ненужное, – тем временем продолжил человек, – а значит, где-то их ждет новая жизнь. Это, знаете ли, всегда путешествие, даже если дорога пролегает в застенках разума.

Все это – розовый домик, его чудной хозяин, мотыльки – казалось забавной игрой, правил которой Сольвейг никак не могла понять.

– И вы заботитесь об этом… ненужном?

– Все ненужное кому-нибудь да нужно, – он улыбнулся. – Меня зовут Жан-Поль-Жак, и я пахну жареными каштанами, как и все французы.

Еще один осколок Парижа.

Сольвейг вдруг поняла, что не слышит сопения Даниэля. В маленькой комнатке, где из-за ненужных-нужных вещей едва хватало места троим, он будто испарился. Дверь по-прежнему оставалась заперта. «Уж не выбрался ли в окно?» – подумала Сольвейг, озираясь.

– Ищете вашего спутника? – осведомился Жан-Поль-Жак.

– Вероятно, он вышел…

– Или заблудился. Да, заблудился.

– Но как?..

Жан-Поль-Жак усмехнулся – точь-в-точь ухнул филин в ночи:

– Мир полон чудес.

– Так вы… колдун?

– Нет-нет, что вы. Я просто лавочник, у которого есть то, что вам нужно.

Сольвейг сложила руки на груди и прищурилась:

– И что же мне нужно?

– Для начала скажите, что вам не нужно.

В окно скользнул порыв заблудшего ветра. Он растрепал волосы Сольвейг, и розовый домик действительно наполнился запахом подмерзшей клюквы.

– Видите ли, я торгую мороженым…

– Каким? – Жан-Поль-Жак приосанился, его глаза заблестели ярче.

– А какое вам нравится?

– То, что холодное. Холодное, да.

– Пожалуй, такое найдется.

– А сладкое?

– И сладкое тоже.

Он уселся на край стола и принялся барабанить пальцами по подбородку, раздумывая. Каждое движение Жан-Поль-Жака походило на часть хорошо отрепетированного спектакля, а розовый домик был подмостками, сценой в окружении странных декораций.

– Что ж, это мне подходит, – наконец заключил он. – Я позабочусь о «Фургончике», пока вас не будет. А если вы не захотите вернуться, может, он понадобится кому-то еще.

– Я не говорила, как называется мой магазин.

Жан-Поль-Жак подскочил словно ужаленный и махнул рукой в сторону книжных завалов:

– Ваш спутник упоминал это.

Даниэль появился так же внезапно, как исчез: его взъерошенная голова торчала над стопкой книг. Он с интересом изучал обложки и, потянувшись за очередным томиком, задел шаткую башенку. Книги с грохотом попадали на пол. Даниэль принялся подбирать их, приговаривая: «Простите, извините, я все исправлю». Жан-Поль-Жак вовсе не обратил внимания на погром.

– Заблудшие всегда возвращаются. Всегда, – сказал он. – Лишь те, кто нашел свой путь, не сворачивают с него.

– Хорошо. А что вы дадите мне взамен?

Он вновь расплылся в улыбке:

– То, что вам необходимо, да.

Даниэль кое-как сложил книги и, выбравшись из развалин, встал рядом с Сольвейг. От него повеяло терпкой зеленью и соком лесных ягод. Свет вдруг начал тускнеть, уступая место таинственному полумраку, хоть за окном в самом разгаре был знойный день. Розовый домик прощался с гостями.

– И как я узнаю, что это? – спросила Сольвейг.

– О, вы узнаете. Узнаете.

Мотыльки покинули свои укрытия и вновь устремились к масляной лампе. Крохотные крылья отбрасывали тени, создавая иллюзию: по комнате действительно летала стая птиц. Жан-Поль-Жак протянул руку. Раз уж Сольвейг решилась на путешествие, отчего не довериться чудаковатому господину? В конце концов, это отличное место для начала волшебной истории.

* * *

Солнце в зените нещадно палило. Сольвейг обернулась на розовый домик – окна были запечатаны ставнями, словно и не открывались. Внутри радостно заливалась скрипка.

– Какой… необычный джентльмен, – она тряхнула головой, прогоняя мираж. – Как вы нашли это место?

– Да просто набрел, – пожал плечами Даниэль.

– А где вы были, когда мы обсуждали… сделку?

– Изучал книги. Вы не представляете, сколько там сокровищ, фру!

Свернув на улицу Прибоя, Сольвейг уже пребывала в уверенности, что не отыщет дорогу к розовому домику даже во сне. Даниэль весело болтал о книгах. Кажется, он выбросил из головы утреннее происшествие с компасом и теперь грезил предстоящими приключениями. На небольшом пятачке земли перед «Фургончиком» поджидал сюрприз. Любопытные туристы толпились у магазина, но их взоры были прикованы не к украшению витрины или отделке стен. Протиснувшись через толпу, Сольвейг и сама застыла.

Прямо напротив двери, сверкая розовыми боками, стоял величественный фургон – настоящее чудо автомобильной промышленности. Он смотрел на мир круглыми фарами, на его носу красовалась серебристая статуэтка – девушка, застывшая в прыжке, а сверху, на крыше, примостилась растяжка с надписью «Un cornet de glace» – мороженое в рожке. Сольвейг прислушалась к восторженным шепоткам.

– Я слышал, такие есть только в Америке!

– Посмотри на капот!

– Это же «Роллс-Ройс»!

– Не может быть!

– Просто зверюга!

«Неужели это моя зверюга?» – пока Сольвейг раздумывала, Даниэль подошел к автомобилю, наклонился и вынул из-под колеса сложенную вдвое бумагу.

«Ключ в цветочном горшке. Вы знаете, что с этим делать. Жан-Поль-Жак», – гласила записка.

– Но я совершенно точно не знаю, что с этим делать! – Сольвейг растерялась.

– Кажется, я знаю.

– Я даже не умею им управлять…

– Я умею, – Даниэль был полон решимости, у Сольвейг же подгибались колени. Неужто она обменяла свой милый «Фургончик» на этого розового монстра?!

– Что здесь происходит, госпожица? – на шум из своего магазина прибежал Илия. Его усы неаккуратно топорщились во все стороны и напоминали щетку для мытья посуды.

– Мы отправляемся в путешествие! – ответил Даниэль.

Илия тут же оживился и пригладил усы.

– А как же ваш магазин, а? Что станет с ним? Вы продаете его?

– Уже продала, – Сольвейг улыбнулась самой сладкой улыбкой. По крайней мере, оно стоило того, чтобы утереть нос Илии. – Он в надежных руках.

Усы печально опали.

– Но как же, а? Как же так? – затараторил Илия.

Не успела Сольвейг открыть рот, как за его спиной объявился полисмен.

– Госпожа, это ваш фургон? – пробасил он. Туристы настороженно притихли.

– Похоже, что так.

– Не могли бы вы убрать его? Он мешает движению.

Сольвейг замешкалась. Даниэль же, напротив, резво подскочил к горшку с азалией – подарку госпожи Дмитровой – и, покопавшись в земле, извлек ключ. Розовый монстр послушно заурчал в его руках. Страсть мужчин к большим и опасным игрушкам, будь то оружие, автомобили или самолеты, оставалась неизменной, сколь бы далеко ни шагнул технический прогресс. Вот и теперь, сидя в утробе монстра, Даниэль выглядел абсолютно счастливым. Он надавил на педаль, и монстр, ворча и фыркая, тронулся с места.

Туристы стали нехотя разбредаться, подгоняемые полисменом. Илия убрался восвояси, раздосадованный и угрюмый, ворча что-то о приличиях и заветных квадратных метрах, которые вновь оказались недостижимы. У этого человека никогда не было настоящей мечты – лишь цифры, буквы и бесконечные правила.

Когда розовый монстр, подняв небольшое облако пыли, обогнул «Фургончик» и исчез на заднем дворе, Сольвейг открыла магазин. Она не знала, что делать с запасами мороженого, но, на ее счастье, слухи распространились быстрее лесного пожара.

– Ох, душечка, мне будет не хватать вашего общества, – сетовала госпожа Дмитрова, наслаждаясь любимым пломбиром.

– Ни у кого нет такого клубничного, – причитали дети.

– Без вас этот город лишится части очарования, фройляйн, – заметил герр Ханц.

Наполнив последний рожок, Сольвейг решила спуститься к морю. Варна пропиталась щемящей тоской, и только робкое, едва зародившееся желание снова увидеть Париж играло теплым южным ветром в волосах, раздувая паруса новой надежды.

Даниэль сидел на берегу, подставив лицо лучам заходящего солнца. Пляж, как и всегда в это время, был пуст, не считая вездесущих чаек. Они носились над морем, высматривая мелкую рыбешку, и переговаривались на чаячьем: «Сюда-сюда! Дай-дай-дай!».

Сольвейг опустилась на песок рядом с Даниэлем, не слишком беспокоясь о том, что может испачкать платье.

– Теперь это и мое любимое место, – он улыбнулся, не отрывая взгляда от величественной морской глади.

– Что вы задумали с этим фургоном?

– Мы отправимся в путешествие на нем.

– Это же безумие!

– Не безумнее, чем забирать у людей мечты.

Сольвейг притихла. Даниэль принял ее молчание за обиду и поспешил загладить вину:

– Простите, я вовсе не…

Внезапно чайки, собравшись в стаю, опустились ниже, словно увидели что-то, представляющее ценность. Одна из них с оглушительным криком спикировала прямиком на Даниэля и вцепилась ему в волосы, по-видимому решив, что это лучший материал для гнезда. От неожиданности он подскочил. Другие чайки, приняв это за сигнал, последовали примеру товарки. Сольвейг откинулась на песок, покатываясь со смеху. Отмахиваясь от чаек, Даниэль и сам стал похож на огромную неуклюжую птицу.

– Признавайтесь, это ваши проделки!

– Вас нужно спасать! – Сольвейг решительно поднялась и указала в сторону леса.

Разъяренные чайки бросились следом. Они атаковали Даниэля, то камнем кидаясь на свою добычу, то взмывая вверх, пока на выручку не пришел прибрежный лес. Укрывшись в его тени, беглецы наконец смогли перевести дух. Теперь рассмеялся и Даниэль.

– Я просто магнит для неприятностей!

– Вы считаете, мы справимся с этим путешествием?

– По крайней мере, скучать не придется!

Отдавшись во власть веселья, они не заметили, как набежали тучи. Первая капля дождя разбилась о плечо Сольвейг. Вздрогнув, она задрала голову к небу. Сквозь листья и переплетенные ветви оно казалось таким далеким и в то же время близким. Свинцовые тучи с упреком взирали на две маленькие фигурки, заплутавшие меж вековых дубов. Сольвейг вдруг ощутила невероятную, пьянящую свободу быть тем, кем захочется, с тем, с кем захочется, и там, где захочется. В глазах Даниэля искрились смешинки.

– Значит, Париж? – спросил он под аккомпанемент дождя и бархатный шум прибоя.

– Париж, – ответила Сольвейг, вдохнув полной грудью.

Дорожная пыль

Проснувшись утром, Сольвейг не ощутила ничего: ни трепета, ни радостного волнения, ни страха перед неизвестностью. Она называла это «дорожной хандрой». Все мысли крутились вокруг розового монстра, мирно дремлющего на заднем дворе. Прошлым вечером Даниэль показал, как управляться с механической машиной для приготовления мягкого мороженого, – монстр был оснащен по последнему слову техники. Кроме фризера[10] внутри нашелся небольшой холодильный ларь для хранения продуктов. Он был заправлен солью и льдом, как в прежние времена, когда электричество еще не проникло в дома и на кухни ресторанов. Даниэль горел энтузиазмом, Сольвейг же опасалась, что все может пойти не так.

Они выехали на рассвете: ключ в цветочном горшке, чемодан Сольвейг по соседству с рюкзаком Даниэля. Она наблюдала в окно, как колеса монстра поднимают пыль, а «Фургончик» становится точкой на горизонте. Еще не поздно было повернуть назад, к прежней жизни, но дорога стелилась впереди пестрой змейкой, и Сольвейг слышала ее зов. Рокот мотора, свист ветра. Она порадовалась, что за рулем Даниэль, – даже умей она управляться с автомобилем, едва ли решилась бы надавить на педаль. Отправиться в путешествие – совсем не то, что спасаться бегством. Приключения порой требуют большей отваги, чем вынужденный побег.

За окном мелькали улицы сонной Варны.

«Прощай, – шептала Сольвейг. – Прощай».

Даниэль молчал, сосредоточенный и немного грустный. Сольвейг задремала, когда городской пейзаж сменили поля и леса. Ее разбудил гром. Еще не открыв глаза, она поняла – грядет настоящая гроза. По коже побежали мурашки, память подкинула образ из прошлого: ливень, барабанящий по крыше, ветер, терзающий лачугу. «Он обязательно вернется», – голос, звучащий как наяву.

Поле, мимо которого ехал монстр, пылало огнем. Это был цвет угрозы – таким становится все вокруг в ожидании бури. Колосья ржи, дома вдалеке – темно-оранжевые, будто сплошная кирпичная стена, и только небо наливается синевой, готовое извергнуть на землю всю мощь стихии.

– Где мы? – спросила Сольвейг.

– Думаю, недалеко от Русе, – Даниэль качнул головой, указывая на карту, кое-как прилаженную к стене. Сольвейг скользнула по ней взглядом.

С каждым раскатом грома она ощущала, как тело пронзают волны первобытного страха – даже за четыреста лет Сольвейг не сумела избавиться от него. Она дернула плечами. Даниэль заметил это, на миг оторвавшись от дороги.

– Вы в порядке?

– Я… – ей не хватало духу признаться. – Я… мы можем остановиться? Переждать непогоду здесь?

– Конечно, фру, – Даниэль надавил на педаль, и монстр с недовольным ворчанием затормозил у обочины.

– Спасибо, – Сольвейг тщетно пыталась перевести дыхание.

– Неужели вы боитесь грозы? – Даниэль усмехнулся было, но, взглянув на нее, сделался серьезным. Его и без того большие глаза округлились, в них читалось искреннее беспокойство.

– Это что-то, о чем я не могу вспомнить. Оно всегда ускользает от меня.

Небо разрезала вспышка молнии. Она сверкнула в считаных метрах от носа монстра, и Сольвейг в ужасе вжалась в кожаное сиденье. Раскат грома прозвучал совсем близко. Дома, в своем уютном «Фургончике», под защитой каменных стен и черепичной крыши, она была бы в большей безопасности, чем здесь, посреди поля, в жестяной коробке на колесах. Сольвейг захотелось самой вскочить за руль, надавить на все педали, потянуть за все рычаги, развернуть монстра и гнать до самой Варны, подальше от грозы, страх перед которой затмил все прочие.

Дождь обрушился на землю разом. Тяжелые капли застучали по крыше. Это был по-настоящему зловещий звук – Сольвейг показалось, что она в самом эпицентре битвы, и повсюду звенит несущий смерть металл. За стеной воды тут же скрылись из виду домики, дорога и поля. Чтобы унять зверя в груди, Сольвейг потянулась к картам. На время путешествия они заняли место в небольшой нише, рядом с рычагами и кнопками.

– Погадайте мне, – предложил Даниэль.

– Вы верите в это? – удивилась Сольвейг.

– Сейчас узнаем.

Она разложила карты на коленях, наугад вытянув из колоды пять штук.

– Бубновый туз, валет, дама пик, червонная девятка и двойка треф.

– Что это значит?

Раскат грома заставил Сольвейг вздрогнуть.

– Значит, вас ждет успех, – она задумалась. – Или же полный провал. А может быть, вы встретите… бобра.

Даниэль рассмеялся.

– Скажите мне, фру, каков шанс, что вы совершенно не умеете толковать карты?

– Вы правы. Я понятия не имею, как их толковать, – страх, липкой рукой сжимавший горло, ослабил хватку. – Я бралась за них, чтобы занять руки, но однажды кто-то попросил меня погадать, и я не смогла отказать. Я толкую так, как мне вздумается. Порой достаточно знать, что у человека на душе, а ответ найдется сам. К тому же мне нужно поддерживать образ ведьмы.

– Позвольте заметить, что вы самая очаровательная ведьма из всех, что я знаю.

– Вы знаете много ведьм?

– Увы, только вас, – Даниэль вздохнул. – Но если все они такие же, как вы, я хотел бы с ними познакомиться.

– Вам недостаточно меня одной?! – Сольвейг театрально возмутилась.

– Ну что вы, что вы! – Даниэль замахал руками. – Я просто хотел сделать вам комплимент.

– Вам это удалось.

Дождь продолжал свою канонаду.

– Слышите? – Даниэль поднял указательный палец.

– Слышу, как сотни стальных пчел бьются о стекла.

– Прислушайтесь. Это же музыка.

И правда, когда Даниэль произнес это, Сольвейг уловила едва заметный ритм: пампам-пам, та-дам! – гром «ударил в литавры».

– Пампам-пам, – подхватил Даниэль.

Сольвейг рассмеялась:

– Вы ужасно поете!

– На ваше счастье, меня это никогда не останавливало, – он посмотрел ей в глаза, и, улыбнувшись, продолжил: – Пампам, та-дам!

Страх действительно растворился. Сдался под напором фальшивого пения Даниэля. Сольвейг сама не заметила, как присоединилась к нему, напевая вместе с дождем. В груди разлилось тепло, точно от чашки горячего чая с малиной. Ей больше не хотелось повернуть назад.

Дождь прекратился внезапно, безо всякого предупреждения. Выплеснув добрую часть мировых запасов воды, он ушел в направлении Варны. Небо прояснилось, и воздух наполнился запахом прибитой пыли.

* * *

Русе показался на горизонте облаком света в густеющей тьме. Домики на окраинах спали, их покой охраняли постовые-фонари. Где-то выли собаки и шипели, затевая драки, уличные коты. Сверху на город взирал тонкий серп новой луны. Даниэль притормозил, заметив у обочины мужичка, который тащил куда-то два небольших вертлявых мешка – по одному в каждой руке.

– Нужно спросить дорогу.

Сольвейг приоткрыла дверь и окликнула его:

– Добрый господин!

Он обернулся, застыв в свете фонаря. Вертлявые мешки в его руках превратились в чрезвычайно недовольных котов. Мужичок держал их за шкирки, но котов больше занимала собственная вражда: они шипели и махали лапами, пытаясь достать друг друга. Хвосты яростно извивались, то и дело молотя мужичка по рукам.

– Ой, за что ж вы их так? – ахнула Сольвейг.

Мужичок оказался крайне словоохотлив, будто ему давно хотелось излить наболевшее в чьи-нибудь уши.

– А как же, госпожа? Вот этот, – он поднял повыше рыжего с разодранным ухом, – обрюхатил соседскую кошку. А этот, – кивнул на серого, – не успел. Вот и дерутся почем зря. Любовный треугольник у них, понимаете ли! И всякий раз у меня под окнами. А там, знаете ли, моя морква растет. Я ее и удобрял, и полол, каждый сорняк выдернул! Только от этих вот спасу нет! Медом им, что ли, намазано?!

– А что же забор? – удивился Даниэль, подавшись вперед. – Не спасает?

– Так за забор и несу, они ж мои.

Сольвейг рассмеялась:

– Вот напасть!

– Да еще какая! Все, продам на шерсть и потроха! – услышав это, коты притихли и безвольно обмякли.

– Может, не надо?! – воскликнула Сольвейг.

– Да что вы, госпожа, что вы, – мужичок разулыбался, отпустив присмиревших драчунов. – Разве ж можно, родную животину? Пугаю я их так. Видали? Сразу и пыл остыл. Я ведь один совсем, как Марийка моя померла. Уж она зверье любила. И я люблю, куда ж от них денешься? Эти вот сами прибились. А ежели кот сам тебя выбрал, гнать его – дурная примета.

Коты принялись тереться о ноги хозяина, вымаливая прощение. Он наклонился и любовно почесал подставленные головы – рыжую и серую.

– А что это у вас за машина такая? – спросил мужичок, с интересом разглядывая розового монстра.

– Фургончик с мороженым! – гордо ответил Даниэль.

– Прям с настоящим?

– Конечно!

Мужичок поразмыслил и махнул рукой:

– Нет, нам бы фургончик с колбаской.

Коты чинно уселись у его ног с двух сторон, точно величавые сфинксы, и принялись зализывать раны.

– Добрый господин, – повторила Сольвейг, вспомнив, о чем хотела спросить. – Не подскажете нам, как добраться до гостиницы?

– Конечно, подскажу, отчего не подсказать? Езжайте прямо, потом налево, потом еще прямо, там и увидите – здоровенная такая, «Болгарией» зовется.

– Спасибо вам!

– Это всегда пожалуйста!

Мужичок развернулся и пошел обратно. Коты последовали за ним, задрав хвосты, – разногласия были забыты.

– Ну что, молочка и на боковую? – услышала Сольвейг. Даниэль, усмехнувшись, завел мотор.

Ночная жизнь в центре Русе походила на карнавал. Сольвейг смотрела в окно, затаив дыхание. В Варне она предпочитала оставаться дома после захода солнца и за пятьдесят лет ни разу не выбралась на вечерний променад. Здесь же повсюду сияли огни, нарядные дамы и господа прогуливались, изучая достопримечательности, наслаждаясь прохладой после жаркого дня и прошедшей грозы. Летние кафе, которые раскинулись прямо под открытым небом, манили ароматами всевозможных яств. Жареное мясо, вареная кукуруза, запеченный картофель. И, конечно, десерты: освежающее мороженое, сладкие пирожки, тягучая карамель, горячий шоколад… Все это витало в воздухе – запахи смешивались с радостными голосами, смехом, дребезжанием автомобилей, – и дарило ощущение нескончаемого праздника. Сольвейг пообещала себе, что обязательно пригласит Даниэля на прогулку, как только они отдохнут с дороги.

Гостиница «Болгария» грузной махиной возвышалась на пересечении двух улиц, не заметить ее было попросту невозможно. Окна уютно сияли, а у входа, скрытого козырьком, теснились разномастные автомобили – «Болгария» явно пользовалась популярностью у состоятельных господ. Сольвейг усомнилась, смогут ли они с Даниэлем позволить себе ночлег в столь роскошных апартаментах? Видно, мужичок-кошатник редко бывал в этой части города и назвал единственную известную ему гостиницу.

– Не переживайте о деньгах, фру, – сказал Даниэль, прочитав все по ее лицу. – Скорее стоит беспокоиться о том, что все комнаты заняты.

– Вам повезло! – круглолицый и румяный портье за стойкой всплеснул руками. – У нас остался один свободный номер!

– Но… – начала Сольвейг, однако Даниэль остановил ее:

– Я уступлю вам кровать.

– Спасибо, господин! Мы очень утомились в пути.

Портье протянул ключ, огляделся и, когда Сольвейг взяла его, наклонился, заговорщически прошептав:

– Только опасайтесь призраков, госпожа.

– Призраков? – так же шепотом переспросила Сольвейг.

– Да, госпожа, призраков, – портье еще сильнее понизил голос, отчего в нем появился присвист. – Это не самый старинный отель в Русе, однако постояльцы не раз слышали здесь странные звуки.

– Лязганье цепей? – усмехнулся Даниэль.

– Зря вы не верите, господин, я говорю чистую правду.

– Я верю вам, – Сольвейг решила подыграть. Портье был настроен весьма решительно.

– Это дух покойного немецкого офицера, – продолжал он, – который повесился в номере триста двенадцать, узнав о поражении в войне, тогда как сам он бросил свой взвод на произвол судьбы.

Даниэль заметно помрачнел, услышав это. Скулы заострились, на них заиграли желваки.

– А тот номер свободен?

– Комната триста двенадцать пустует с тех пор, господин. Но мы не можем поселить вас там и потревожить дух. Ведь всякий, кто встретит его в ночи, рискует лишиться рассудка, а то и самой жизни!

Даниэль поморщился, будто съел слишком холодное мороженое. Портье, решив, что он наконец поверил в историю призрака и в должной мере испугался, закивал:

– Вот видите, господин! Я никогда не вру, – он приосанился, выпятив грудь, и снова заговорил бодрым деловым тоном: – Ваш номер – триста пять, на третьем этаже. Удобства в конце коридора. Помочь вам отнести багаж?

– Нет, спасибо, мы справимся, – Даниэль вручил портье пяток серебряных львов, развернулся и зашагал прямиком к лестнице, сжимая ручку чемодана Сольвейг так сильно, что побелели пальцы. Она поспешила следом.

Номер, вопреки опасениям, оказался довольно скромным – как раз по средствам странствующему коммивояжеру и мороженщице. Он приютился под самой крышей, отчего потолок был немного скошен, и располагал добротной постелью, аккуратной маленькой тумбочкой с кувшином воды на ней, платяным шкафом и туалетным столиком. Из единственного окна открывался прекрасный вид на задний двор: там журчал величественный фонтан, окруженный статуями нагих дев.

Даниэль забросил свой рюкзак в шкаф и опустился на край кровати, накрыв голову. Сольвейг села рядом.

– Вы в порядке?

Он ответил после недолгого молчания:

– Да. Просто… Я не питаю нежных чувств к немецким офицерам. Даже если они всего лишь призраки.

– Даже если призраков не существует?

– Призраки прошлого преследуют всех, фру.

– Вы расскажете мне о них? – робко поинтересовалась Сольвейг.

Даниэль вздохнул:

– Возможно, однажды. Сегодня я слишком устал.

В платяном шкафу нашлись лишние одеяло и подушка. Даниэль бросил их на пол, устроив себе место для сна.

– Скажите, – внезапно спросил он, – как работает ваше бессмертие? Вы ведь не можете умереть от голода или изнеможения?

Сольвейг замерла, поглаживая белое махровое полотенце. Ее захлестнули воспоминания.

– Мне приходилось голодать, – наконец ответила она. – И да, вы правы, я не умру от голода, но он может превратиться в мучительную пытку.

– Простите, что потревожил ваших призраков.

Сольвейг улыбнулась.

– Знаете, здесь хватит места нам обоим, – она кивком указала на кровать. Даниэль от удивления открыл рот. – Я все еще не сомневаюсь в чистоте ваших намерений. Спать на полу – не лучший способ восстановить силы.

– Кажется, мне пора начинать сомневаться в ваших, – рассмеялся Даниэль. – Я не хочу стеснять и смущать вас.

– Мне четыреста лет. Меня трудно смутить, – Сольвейг, не раздеваясь, легла с краю. Поколебавшись, Даниэль последовал ее примеру. Оба молча уставились в потолок.

Комната погрузилась во мрак. На стенах, в отсветах фонарей, плясали причудливые тени – ветер играл с листвой деревьев, мимо проносились автомобили. Сольвейг слушала Русе: чей-то оклик, хлопающие крылья, песня сверчка, журчание фонтана. Она повернулась на бок, разглядывая профиль Даниэля. Он сделал то же. Его лицо было так близко, что Сольвейг могла пересчитать все веснушки.

– Есть лишь один способ прогнать призраков прошлого, – сказала она. – Нужно посмотреть им в глаза.

Призрак прошлого

Даниэль проснулся глубокой ночью от жалобных завываний. Старая армейская привычка спать так, что не разбудит и пушечный выстрел, отмерла за ненадобностью в мирное время. На смену ей явилась новая – вскакивать от всякого шороха, опережая опасность. Поначалу Даниэль решил, что воет ветер, но, прислушавшись, понял – это голос человека. Он стенал и причитал без слов так горестно, что сердце невольно сжалось. Сольвейг уютно посапывала рядом, будто урчала кошка. Даниэль потянулся и невесомо коснулся ее золотых кудрей – они пахли медом и луговыми травами. Прядка рассыпалась между пальцами, как водопад из чистого шелка. Сольвейг наморщила лоб и всхлипнула, не просыпаясь, Даниэль поспешил отдернуть руку. Темнота клубилась вокруг – казалось, ее можно ощутить кожей.

Внезапно стенания прекратились, и в коридоре раздались шаги. Они были тяжелыми и редкими, словно кто-то не шел, а бухался всем телом, перекатываясь от стены к стене. Бум. Бум. Бум. Шаги то удалялись, то приближались вновь. Бум. Даниэль поднялся на локтях, пытаясь определить, откуда доносится звук. Бум. Он осторожно опустил ноги на пол, стараясь не потревожить сладкий сон Сольвейг. Бум! Шаги остановились прямо напротив двери номера триста пять. А после весь этаж содрогнулся от леденящего душу хохота.

Даниэль бросился к двери, но кто-то из постояльцев опередил его. В коридоре хлопнула дверь – бац! – и через секунду мертвенной тишины послышался исполненный ужаса женский визг. Даниэль схватился за ручку, потянул ее на себя…

– Постойте! – от шума проснулась Сольвейг. – Там может быть опасно.

– Женщина кричала, я должен помочь.

– Я иду с вами.

Сольвейг слезла с кровати, одним движением поправила платье и спешно пересекла комнату.

– Вам лучше остаться здесь, – запротестовал Даниэль.

– Потому что это может быть призрак?

– Или кто-то пострашнее…

– Вы снова запамятовали, я ведь…

– Бессмертна. И все же. Вас могут ранить.

– Или напугать до седых волос.

Продолжая пикироваться, они выбрались из номера. Ватага начищенных до блеска ботинок у каждой двери тянулась из края в край – коридорные уже потрудились выполнить свою работу. Вопреки опасениям Даниэля, никаких барышень в беде на горизонте не наблюдалось. Напротив – весь этаж погрузился в молчание, гнетущее предчувствием беды. Лампочки на потолке вдруг замигали и погасли. Тьма, разинув ненасытную пасть, поглотила коридор.

– Электричество явно не любит меня.

– А что, если это и правда призрак? – голос Сольвейг дрогнул. – Раз существуют ведьмы, отчего не быть призракам?

– Вернитесь в номер.

– Мне спокойнее с вами.

От этих слов Даниэлю стало светло как днем, но времени на сантименты не было. Он взял Сольвейг за руку, успокаивающе сжав, и медленно, почти на ощупь, двинулся вперед. Из дальнего конца коридора потянуло холодом. Мурашки побежали по спине, вдоль позвоночника. Тишину вновь нарушили стенания – они доносились из-за двери. Глаза, привыкнув к темноте, сумели разглядеть медную табличку – номер триста двенадцать, тот самый, где по, заверению круглолицего портье, простился с жизнью дезертир.

Даниэль подергал ручку – заперто.

– Что это? – прошептала Сольвейг, уставившись в черную даль коридора. Там, у самой лестницы, замелькало размытое полумраком пятно. Стенания утихли. Даниэль загородил собой Сольвейг, шагнув вперед. Со стороны лестницы повалил едкий дым.

Можжевельник. Так пахло в окопах на западном фронте – кровью, порохом и можжевеловой гарью. Кровь застучала в висках. Образы и жуткие видения затмили разум. Ладони сжались в кулаки. Едва ли с призраком можно было сойтись в рукопашном, но Даниэль стремительно терял контроль и способность трезво мыслить.

Размытое пятно приближалось, обретая форму в клубах дыма.

– Оставайтесь здесь, – велел Даниэль и, не желая слушать протестов, направился навстречу неизведанному.

Неизведанное плыло над полом, почти не касаясь его. По мере приближения оно все больше походило на человека: высокие сапоги, дутые шаровары, линялая рубаха и перекошенное гримасой страдания лицо. Даниэль чувствовал, как с каждым шагом немеют ноги, но гнев гнал его вперед. Неизведанное не отступало. Коридор казался бесконечным, а само время будто растянулось сургучом.

Неизведанное принялось подвывать. По спине заструился холодный пот. Шаг, другой, третий… Неизведанное зависло над полом, замерев на расстоянии вытянутой руки от Даниэля. Можжевеловый дым, струясь туманной дымкой, затопил весь этаж.

– Ты нарушил мой покой, человек! – зловеще пророкотало неизведанное.

Даниэль окинул его взглядом с головы до ног и вдруг понял… Ноги! Они вовсе не болтались в воздухе, как показалось издалека, а твердо стояли на земле. Вернее, на красной ковровой дорожке. «Так вот зачем нужен дым!» – догадался Даниэль.

– Что здесь творится? – спросил он, шагнув вперед. Неизведанное отступило. – Кто вы такой?!

Лицо неизведанного побледнело, насколько возможно было разглядеть сквозь дым и полумрак, глаза забегали. Оно откашлялось, сложило губы трубочкой и неуверенно спросило:

– Бу?..

Даниэль, не медля ни секунды, сделал рывок в попытке схватить неизведанное за воротник. Оно развернулось и бросилось наутек. Даниэль помчался следом. Уже на лестнице, перепрыгивая через ступеньки, он чуть было не потерял неизведанное из виду – для призрака оно бегало чрезвычайно резво. Удаляющийся топот стал единственным ориентиром.

В холле на первом этаже за стойкой скучал портье. Он клевал носом, подперев кулаком подбородок. Шум погони немедленно взбодрил его.

– Что происходит?! – крикнул портье вслед Даниэлю.

Не обращая внимания на оклик, он свернул под лестницу. Призрак юркнул за неприметную арку, ведущую в служебные помещения. Минуя небольшой коридор, Даниэль остановился у двери с надписью «Килерче»[11] и толкнул ее. Призрак успел запереться изнутри, но тяжело дышал, выдавая себя. Подоспел портье, раскрасневшийся после короткой пробежки. За его спиной маячила Сольвейг.

– Что… – начал портье, пытаясь отдышаться.

– Это вы мне скажите! – Даниэль вспылил. – Некто ходит по гостинице, прикидывается призраком и пугает постояльцев!

На лице портье округлилось все, что могло округлиться: он таращил глаза, удивленно открывал и закрывал рот, захлебываясь нечленораздельными звуками возмущения.

– Позвольте, – он звякнул ключами, отпирая кладовую.

В узком помещении, заполненном всевозможными тряпками, щетками и полиролями, на полу сидел, икая от страха, «призрак».

– Пан Бобр! – воскликнул портье, обращаясь к нему. – Потрудись объясниться! Господин утверждает, что ты пугал гостей!

– Да-да! – согласно закивала Сольвейг.

– Я… мы… – названный Бóбром никак не мог совладать с эмоциями.

– Вы? Так ты был не один?! Кто еще…

– Ми фсе, – под арку просунулась голова. Она принадлежала высокому – невероятно высокому – мужчине с сильным литовским акцентом. Чтобы попасть в служебный коридор, ему пришлось согнуться пополам. За ним по пятам тенью семенил маленький нервный человечек. Всем своим видом, каждым движением, он напоминал ящерку, готовую в любой момент дать деру в траву с нагретого солнцем камня.

– Томас? Иванко? Как это понимать? – портье насупился и для важности упер руки в бока. Однако Томас не впечатлился.

– Фаши гости, – он махнул гигантской рукой, указывая на Даниэля и Сольвейг, – бродят ночами туда-сюда, туда-сюда. Никакофа покою. Как работать, если они бродят и бродят? А потом жалуются, что коридорный худо почистил обуф!

– Это неслыханно!

– Но… но п-позвольте, господин, – залепетал Бобр. – Ведь с тех пор, как п-пошли слухи о призраке, гостей стало гораздо больше!

– Вы напугали женщину! Я слышал чей-то крик, – вмешался Даниэль.

Бобр пристыженно потупился.

– А кто же выл в номере триста двенадцать? – спросила Сольвейг.

– Полагаю, Иванко, – ответил портье. – Он нем и может только мычать.

Нервный человечек послушно заскулил, то ли оправдываясь, то ли моля о пощаде.

– Это что же выходит? Один воет, второй топает, а третий является ряженым?! – Даниэль был зол.

– Боже мой, боже мой! – портье схватился за голову. – Такой заговор у меня под носом!

– Бродят и бродят!

– У-у-у-у…

– Туда-сюда, туда-сюда!

– Прямо под носом!

– Туда-сюда!

Сольвейг за спинами разъяренных мужчин задыхалась от хохота.

– Это не смешно, фру! – всплеснул руками Даниэль.

– Поверьте, еще как смешно!

– Надеюсь, вы не напугали никого до смерти? – он со всей строгостью посмотрел на Бобра.

– Нет-нет, что вы! Мы т-только, чтоб отвадить…

– Бродят и бродят! – горячо закивал Томас.

– Уволить! – топнул ногой портье. – Всех уволить к чертям!

– У-у-у!

– Зачем уфолить?!

Даниэлю вдруг стало жаль нерадивых коридорных. Он на собственной шкуре знал, как непросто порой найти работу, да и Сольвейг, о чьем покое он беспокоился больше всего, искренне веселилась. Ее мелодичный смех касался его, проникая под ребра, остужал и смягчал.

– Может, не стоит? Они уже достаточно наказаны собственным позором.

Портье протяжно выдохнул, звук походил на воздух, струящийся из спущенной автомобильной шины.

– Ладно! С вами я еще разберусь! – он погрозил пальцем хулиганам и поклонился Даниэлю: – Спасибо за ваше неравнодушие, господин!

– В таком случае, выходит, номер триста двенадцать свободен? – Даниэль убеждал себя, что ему не хотелось стеснять Сольвейг и занимать ее постель, но истинная причина крылась в ином. Он ощущал небывалое волнение от одной лишь мысли продлить эту близость, уже не вынужденную, но такую… желанную?

– Да, да… – протянул портье и робко взглянул на гостей, наверняка прикидывая, кем они приходятся друг другу, но не стал возражать. – Горничные вернутся только утром. Я отправлю этих молодцев подготовить номер. Разумеется, вы можете оставаться там сколько угодно.

* * *

Закрыв за собой дверь, Сольвейг обессиленно опустилась на кровать – сказывалась бессонная ночь. Даниэль принялся складывать одеяло.

– Вы не хотите остаться здесь? – спросила она. Желание Даниэля перебраться в свободный номер было логичным, но все-таки задевало ее.

– Я… – он смешался. – Так будет лучше. Мы ведь не планировали делить один номер.

Убрав белье в шкаф, Даниэль закинул на плечо рюкзак и уселся рядом с Сольвейг.

– А ведь карты не соврали, – усмехнулся он. – Я и правда встретил Бобра.

– А вот призрак оказался выдумкой.

– Призраков не существует, фру, – немного помолчав, Даниэль добавил, осторожно пробуя на вкус каждое слово: – Знаете, я подумал, а что, если…

– Если? – Сольвейг теребила край одеяла, стараясь не выдать обиды.

– Что, если… вы вовсе не ведьма?

– А кто же тогда? – она опешила.

– Вы не помните совсем ничего о своем прошлом?

Сольвейг вздохнула, покачав головой.

– Я помню, как бежала из Норвегии, когда меня сочли ведьмой, но как все началось… Лишь обрывки. Образы, голос… воспоминания ускользают от меня, – из пучины тягостных размышлений тотчас, как по заказу, вынырнул плавник неуловимой рыбы.

– Так что, если… – Даниэль взял ее за руку, прервав нервный «танец» пальцев. – Все это какая-то ошибка. Случайность. Что, если… можно вернуть все на круги своя?

– Снова стать человеком?

– Вы бы хотели этого?

– Я не знаю. Но как?..

– Может, мы найдем ответ в пути? Одна мудрая женщина сказала: «Чтобы прогнать призраков прошлого, нужно заглянуть им в глаза».

Разговор прервал стук в дверь и уже знакомый голос:

– Фаш номер готоф, господин!

Даниэль поднялся.

– По крайней мере, теперь мы сможем задержаться здесь и насладиться видами.

– И местным мороженым в одном из тех чудных летних кафе.

– Мм, – Даниэль зажмурился, предвкушая. – Доброй ночи, фру. Вам больше нечего бояться.

– Вы победили всех, – сказала Сольвейг ему в спину. Слова сорвались с губ прежде, чем она успела понять, о чем говорит. – Победили уже давно.

На краткий миг Даниэль замер у порога, его плечи напряглись, а после, не оборачиваясь, ушел.

* * *

Русе, город на границе, был и одновременно не был похож на Варну, город у моря. Это ощущалось во всем. Больше людей и автомобилей. Многоголосье толпы, говорящей, казалось, на всех европейских языках – краем уха Сольвейг уловила даже французскую речь. Больше спешки и суеты. Меньше солнца. И пахнущий рыбой ветер с Дуная.

Отдохнув после насыщенной событиями ночи, Сольвейг и Даниэль посетили порт: «Не волнуйтесь, фру, мы наверняка найдем грузовой паром для фургона». Впрочем, Сольвейг беспокоилась скорее по привычке – она предпочла бы продать розового монстра и отправиться в Париж на перекладных. Загорелые матросы с обветренными лицами выгружали и загружали товары – «Вира! Майна!». Одни ящики и тюки со всевозможным скарбом отправлялись вверх по Дунаю, другие оседали в Русе на прилавках магазинов и промышленных складов. Торговля кипела, город процветал. Сольвейг невольно залюбовалась слаженными движениями работяг, но Даниэль, заметив это, тут же потянул ее за собой – пройтись по набережной.

Особенно яростный порыв ветра вырвал ажурный зонтик из рук одинокой дамы, и Даниэль бросился ловить его, а поймав, по обыкновению споткнулся и чуть не угодил в реку. После, отобедав таратором – «Холодный кефир с огурцом, какая гадость!» – в уютном кафе под сенью каштана, Даниэль завел монстра, в надежде продать немного мороженого местной ребятне. Однако стоило Сольвейг усомниться в его блестящей затее, будто по волшебству возник полисмен и учтиво сообщил, что торговать чем бы то ни было на улицах Русе без разрешения запрещено.

– Я слышала, неподалеку есть ресторанчик, где подают восхитительное мороженое, – сказала Сольвейг.

– Где же вы успели это услышать, фру? – Даниэль удивленно поднял брови.

– Слушать людей – моя работа.

– Что ж, я не прочь заглянуть туда, но едва ли их мороженое сравнится с вашим.

– Вы ужасный льстец! – она рассмеялась, смутив Даниэля, но на душе у нее стало тепло от такой похвалы. Дорожная хандра испарилась, оставив после себя легкое послевкусие тоски и смутного волнения.

Солнце подбиралось к горизонту, кутаясь в облака. В уютном скверике, скрытом от посторонних глаз зарослями малины, бузины и могучими платанами, стрекотали цикады. Почти все столики на террасе были заняты. Посетители ресторана переговаривались вполголоса, словно боялись разрушить магию этого удивительного места. Они блаженно жмурились, пробуя летние яства, подставляли лица игривому ветерку. Официанты в накрахмаленных фартуках отщипывали листья с кустов, собирая в холщовые мешочки, и уносили прямиком на кухню. С другой стороны террасы открывался прекрасный вид на город. Будто два мира – дикий, зеленый, и пестрый, обузданный человеком, – встречались здесь за чашечкой чая.

– Мм, неплохо, – заключил Даниэль, попробовав малиновое мороженое. – Весьма недурно!

Сольвейг покатала на языке ягодный сорбет – он моментально растаял, подарив прохладу и терпкость лесной земляники.

– А почему мороженое, фру? Почему вы решили заниматься именно этим?

– Я всегда любила готовить. Это ведь тоже своего рода колдовство, – Она отправила в рот еще одну ложку сорбета. – До того, как перебраться в Болгарию, я жила на молочной ферме близ городка Безье во Франции. Тамошний хозяин очень любил сладкое и научил меня нескольким премудростям, которые привез из Рима. Ну а Варна… разве это не идеальное место для торговли мороженым? Южный курорт, теплые зимы. Все сложилось само собой. Я лишь угадала, чего хотят люди.

– Вам ли не знать этого наверняка.

Опустошив креманку, Сольвейг откинулась на спинку стула и принялась разглядывать посетителей. Столики постепенно освобождались, но их сразу же занимали новые гости. Люди приходили, чтобы сбросить с души груз повседневности в райском уголке. Лишь один человек – он привлек внимание Сольвейг, словно что-то кольнуло ее, – оставался почти неподвижным. Человек сидел к ней спиной. Медленно, с несвойственной прочим гостям да и самому Русе леностью, он поднимал чашку черного кофе, делал глоток, чуть отклоняясь назад, и вновь застывал, подобно статуе. Его силуэт показался Сольвейг смутно знакомым, отчего у нее сразу засосало под ложечкой.

В быстрогустеющих сумерках зажглись фонари: газовые, рядом с живой изгородью, и электрические, там, где гудел город. Расплатившись – «Позвольте же мне угостить вас, фру!» – Даниэль и Сольвейг направились к выходу. Ее снедало любопытство – загадочный человек все так же сидел, попивая давно остывший кофе. Обойдя его столик, Сольвейг, не в силах совладать с собой, обернулась.

«Как мало отпущено нам, чтобы прожить сотню жизней в одной!» – время не тронуло его лицо, но посеребрило волосы. Кожа казалась тонкой, словно папирус, щеки «сдулись» и побелели сильнее, чем прежде. Поблек и озорной взгляд. Изможденный худобой человек поднял глаза и улыбнулся, увидев перед собой Сольвейг. Она вросла в дощатый пол и застыла, как дерево в безветренную погоду.

Даниэль ушел вперед, но вернулся, не найдя рядом Сольвейг. Застав немую сцену, он наклонился и прошептал:

– Все в порядке, фру? Вы знаете этого джентльмена? Кто он?

Она кивнула и, с трудом разомкнув губы, ответила:

– Мой призрак, – а после добавила, обращаясь к нему: – Здравствуй, Бернард.

Карта мира

В парке рядом с кафе царила особая летняя тишина. С наступлением ночи цикады умолкли, но их партию подхватили соловьи. И даже шум города – такой близкий и одновременно далекий – казался ненастоящим, будто кто-то транслировал радиопередачу.

Бернард опустился на скамейку, по-стариковски крякнув. Даниэль едва ли мог угадать его возраст, но одно знал наверняка – сколько бы этот человек ни ходил по земле, жизнь его не была легкой. Сольвейг села рядом с Бернардом и положила руку на его колено. Этот жест, естественный и простой, отозвался жаром в груди Даниэля, словно его окатили горячей водой. Нечто заворочалось и зашипело под ребрами. Нечто, напоминающее ревность. Он устроился на скамейке напротив, под самым фонарем. Свет почти не касался Даниэля, изливаясь на Бернарда и Сольвейг. Эти двое оказались на «сцене», оставив третьего наблюдать из «партера».

– Город так изменился… – начала Сольвейг. – И ты тоже.

– Люди вокруг все те же, – голос Бернарда напоминал шелест листьев. Впрочем, и сам Бернард походил на дерево – сломленное бурей, слабое, но еще живое: тонкие руки-ветки, покрытые шрамами будто корой, одна из них сжимала ладонь Сольвейг, вторая упиралась в скамейку.

– Ты не уехал.

– Мне некуда ехать, – Бернард улыбнулся, но взгляд его остался пустым и безучастным. – Я прихожу в это кафе каждый вечер, вот уже пятьдесят лет, пью кофе и наблюдаю… Те же заботы, те же стремления, те же… мечты.

Последнее слово он произнес так, словно ему предложили пожевать дегтя. Подбородок дрогнул, дернулись пальцы. Даниэля осенило:

– Так вы… бессмертный?

– Быть бессмертным – не значит быть живым.

Даниэль ощутил новый укол ревности. То же Сольвейг сказала и ему, соглашаясь отправиться в путешествие. Что бы ни произошло между ней и Бернардом пятьдесят лет назад, Даниэль хотел это выяснить.

– Я предупреждала тебя.

– Это был мой выбор, я тебя не виню.

На мгновение в парке вновь стало тихо.

– Расскажите свою историю, – попросил Даниэль.

– Вы тоже угодили в ее ловушку?

Сердце пропустило удар.

– Что это значит?

Сольвейг отчаянно замотала головой:

– Нет, нет, он вовсе не…

– Что ж, – усмехнулся Бернард. – Значит, вам повезло больше, чем мне. У меня есть время на истории. А у вас?

– Найдется, – Даниэль почувствовал себя третьим лишним, и от этого закипела кровь.

Сольвейг почти не смотрела на него. Она изучала подол своего платья, деревья, фонарь, но стоило ей взглянуть на Даниэля – отводила глаза.

Бернард откинулся на спинку скамейки. Даниэль неосознанно повторил его движение, приготовившись слушать.

– Я родился в тысяча восемьсот двадцать седьмом году, в небольшом городке по ту сторону океана. Мой отец был простым плотником, а матери я толком не знал – она умерла в родах. Отец старался как мог, но денег едва хватало, чтобы прокормить пять ртов. Мои старшие братья начали работать очень рано – они нанимались на пахоту и сбор урожая, часто вдали от дома, только бы семья не захирела от голода. Они были хорошими людьми. Честными, трудолюбивыми. Я помню их лица, похожие, как одно, грубые руки. Став старше, я начал завидовать им. Каждый раз, возвращаясь домой, братья привозили с собой истории о том, где побывали, что видели, каких повстречали людей. Я же был слабым и болезненным ребенком, а потому на мои плечи легла обязанность следить за младшей сестренкой, Морин.

Отец всегда хотел для меня лучшей жизни. Ему даже удалось определить меня в школу. Я любил учиться и узнавать новое – то был мой единственный способ познать мир. Именно так зародилась моя мечта. В той школе был учитель, я запамятовал его имя, но все называли его мистер Айдахо. Он был высоким, широкоплечим и смуглым. Говорили, в его жилах текла кровь индейцев. Мистер Айдахо рассказывал нам, ораве оборванцев, как реки спускаются с гор, как по пустыням ходят караваны, как дожди льют, не переставая, по нескольку дней. Он говорил о странах, где люди месяцами живут без солнечного света, а небо переливается, словно россыпь самоцветов. И я смотрел на все его глазами, будто и сам побывал там. Потом оказалось, что мистер Айдахо пристрастился к огненной воде и самое дальнее путешествие в своей жизни совершил разве что в Город ветров[12]. Но восторженному мальчишке хватило и этого, чтобы в сердце зажегся огонек.

Мое обучение продолжалось недолго. Соседка, которая приглядывала за Морин, разрешилась двойней, и у нее совсем не осталось сил на чужого ребенка. Я снова осел дома, но все еще жаждал приключений. Я подрядился иногда помогать почтальону, чтобы заработать немного денег, и стал покупать книги. Некоторые я выменивал у соседей, кое-что привозили мне братья. Они не были обучены грамоте, но с удовольствием слушали, как я читаю. Слушала и Морин. Она единственная разделяла мои мечты о дальних странах. Братья посмеивались надо мной, а отец хотел, чтобы я устроился в какую-нибудь контору и вел бухгалтерию.

Зимой сорок восьмого отец тяжело заболел и вскоре скончался. Я в ту пору служил помощником в скобяной лавке: делал расчеты днем, а по ночам жег огарки свечей над своими книгами. По весне же, едва сошел снег, братья отправились в Калифорнию, на поиски золота и лучшей жизни. С ними уехала и Морин. Там она вышла замуж за проныру-южанина, который разбогател на золотых приисках. Чтобы я не грустил без нее и не забывал о своей мечте, сестра прислала мне в дар карту мира. О, я изучил ее вдоль и поперек, представляя себя в каждой точке: будь то север или юг.

А в апреле шестьдесят первого разгорелась гражданская война. К тому времени я скопил неплохое состояние, выкупил скобяную лавку и сам стал в ней хозяином. Карта теперь лежала в моем столе, я редко доставал ее, как и старые книги, – время съедали повседневные хлопоты. Первыми в жерле войны сгинули братья. Следом за ними отправился муж Морин. Она писала мне каждый день, не в силах справиться с горем. Я поддерживал ее как мог, все собирался навестить, но меня не пускали дела.

Бернард на миг прервался и тяжело вздохнул, закрыв глаза.

– Я так и не добрался до Калифорнии, о чем сожалею и по сей день. Морин погибла, не дождавшись меня, не сумела смириться с утратой. Она так и не оставила наследников: всякий раз, когда ей удавалось понести, дитя рождалось мертвым.

Смерть сестры стала последней каплей. В свои тридцать четыре года я так и не нажил семьи. Ощущение одиночества в целом огромном мире заставило меня вновь достать карту. Я не знал, куда хочу отправиться, да это и не имело значения. Я снова услышал зов: голос мистера Айдахо, шум тропических дождей, смех Морин. Мне хотелось бежать куда глаза глядят, лишь бы заполнить пустоту в душе. Я продал лавку, прихватил карту и взял билет на корабль, плывущий в Европу.

Причалив к испанскому берегу, я стал скитаться – искал то, не знаю что. Однако реальность быстро остудила мой пыл. Деньги испарились, словно их и не было, слабое здоровье вновь подвело меня. Я чувствовал, что время на исходе, а я застрял в начале пути, и совсем было отчаялся, когда судьба послала мне ее, – Бернард сжал руку Сольвейг, отчего она вдруг залилась краской. – Она бежала из Севильи, и я увязался за ней.

Я долго упрашивал ее купить у меня мечту, и она наконец сдалась, когда увидела меня на смертном одре. Мы обосновались в деревеньке неподалеку от Русе, и хоть времени теперь было предостаточно, а все же его не хватило. Она покинула меня, как покидали все, кто когда-то был дорог.

Вновь оставшись один, я перебрался в город. Здесь было нетрудно затеряться в толпе. Когда вокруг слишком много лиц, рано или поздно они сливаются в одно, как и образы, живущие в памяти. Когда-то отец научил меня основам своего мастерства. Я стал подрабатывать на верфи, смотреть, как приходят и уходят корабли, но больше ни разу не слышал тот зов, что заставил меня сесть на один из них и навсегда попрощаться с домом. Это и есть моя история.

Парк замер под куполом ночи. Притихли даже соловьи. Фонарь над головой Даниэля испуганно моргнул. Эта ночь надежно укрыла свои тайны, как и тайну Бернарда – он явно умолчал о чем-то очень важном, о чем-то личном и близком сердцу. Даниэль снова попытался поймать взгляд Сольвейг, но ее внимание предназначалось бледному, усталому человеку, который сидел рядом.

– Мне жаль.

– Ты не могла поступить иначе, я умирал.

– Мне жаль, что я уехала, не попрощавшись.

Бернард медленно поднялся, опираясь на скамейку. Сольвейг сильнее сжала его ладонь, будто не хотела отпускать, но Бернард высвободил руку.

– Что ж, пора прощаться снова. Я был рад увидеть тебя, – сказал он Сольвейг и добавил, кивнув Даниэлю: – Будьте осторожны. Чары сильны.

Его силуэт, хрупкий, похожий на мираж, растворился во тьме. Даниэль смотрел вслед и не мог отделаться от странного чувства. Это было дежавю – точно так же, предупредив об опасности, попрощался безумец, Тодор.

– Что это значит? Что он имел в виду?

– Томимый этим, к смерти я взываю.[13]…

– Достаточно! Хватит цитат! – вспылил Даниэль.

Сольвейг встала, суетливо оправив подол платья, будто окрик ошпарил ее.

– Нам пора. Уже слишком поздно.

– Ответьте мне прямо! – Даниэль вскочил. Его мысли щелкали как шестеренки часового механизма: одна догоняла другую – щелк – запускала процесс – щелк-щелк – картина складывалась сама собой. – Вы собираете мечты не просто так, верно?

Сольвейг замерла. Лицо вмиг побелело. В глазах заблестели слезы.

– Они – залог вашего бессмертия?.. – Даниэль выпалил свою догадку одним коротким выдохом.

Сольвейг продолжала молчать, лишь беззвучно открывая рот, точно выброшенная на берег рыба.

– О каких чарах он говорил?! Скажите мне!

– Мы были любовниками, – она «ударила» под дых, прекратив его агонию.

Порыв ветра заложил уши. Мир погрузился в первозданную тишину. Старые шрамы на груди обдало огнем – они заныли, опаляя болью все тело, жар проник под кожу – Даниэль ощутил, как ломит кости. Сердце сжалось в тугой комок, а после забилось быстрее, разгоняя кровь. Она тут же «прилипла» к щекам.

– А тот человек в лавке, Тодор, он тоже был влюблен в вас?

– Нет, – она покачала головой. – И отдал мечту по собственной воле.

– Лишившись при этом рассудка, – Даниэль с трудом взял себя в руки, пока ревность не затмила разум.

– Мне жаль его, как жаль и Бернарда.

– Так значит, ваша жизнь не зависит от их… даров?

– Я была бессмертной задолго до первой сделки.

– Тогда почему вы не вернете им мечты?

Сольвейг смешалась, потупилась и принялась теребить волосы. Тонкие пальцы ныряли в золотой поток, выхватывали пряди, – одну, вторую, третью – растирали и отпускали обратно – струиться по плечам.

– Потому что у меня нет своей, – наконец ответила она.

– А вдруг это и есть ваш шанс снова научиться мечтать?

– Я не думала об этом…

– Что вы теряете?

– Меня всегда пугали перемены, – Сольвейг развернулась и не спеша пошла по дорожке, уводящей вглубь парка, туда, где было меньше света и больше бархатной тьмы, в которой легко уместились бы все недомолвки, секреты и случайные исповеди. Даниэль поспешил следом. Шлейф горького молчания потянулся за ними.

Даниэль нарушил его, ощутив укол стыда:

– Простите, что подозревал вас и вынудил… вспомнить прошлое.

– Вспоминать прошлое нужно, если в будущем мы не хотим повторить его ошибок.

– Так вы считаете, ваши чувства к Бернарду были ошибкой?

– Чувства не могут быть ошибкой, – улыбнулась Сольвейг.

Она была права, и в глубине души Даниэль знал это, хоть там же, на самом дне, еще саднили иные раны, нанесенные не оружием, но старой обидой.

– Время лечит, – Сольвейг словно прочла его мысли.

– Вы забываете, фру, у меня его значительно меньше, чем у вас.

Она впервые за весь вечер посмотрела Даниэлю в глаза.

– Я никогда не забрала бы вашу мечту. Даже если это…

– Всего лишь мороженое.

Сольвейг рассмеялась так звонко и неожиданно, что с ветки вспорхнула птичка. Деревья поредели, впереди показался нарядный, сверкающий всеми огнями город. Он жил сам по себе, не беспокоясь о больших драмах крошечных человечков. Даниэль вдруг подумал, что все время мира не сумело бы исцелить лучше, чем этот смех.

* * *

«Снова стать человеком, научиться мечтать», – слова Даниэля не шли из головы. Сольвейг крутилась с боку на бок, пытаясь уснуть, но сон не шел. Ответов не дали даже карты. Этой ночью в гостинице было тихо: ни стонов, ни завываний, ни топота – все призраки испарились. Все, кроме одного.

Та зима в Севилье выдалась на удивление мерзкой. Не проходило и дня, чтобы на землю, как из проклятого рога изобилия, не лился холодный дождь. Улицы размокли и превратились в кашу. Грязь летела из-под копыт коней и колес повозок, за шиворот капала вода, а ветер, окончательно обезумев, голосил в трубах и бесновато отплясывал на площадях, которые утратили свой лоск до весны.

Сольвейг ухаживала за больными в госпитале. Бернард был слаб. Его легкие хрипели, как старая телега, но в душе горел огонь. Даже в бреду, бессонными ночами, когда Сольвейг прикладывала к его лбу мокрую тряпку, чтобы облегчить жар, и поила отваром лакрицы, он грезил о дальних странах. Сольвейг не жалела Бернарда. Люди рождались и умирали на ее глазах – сменялись целые поколения, но что-то в его словах, в его мечтах и отчаянном стремлении выжить пробудило желание спасти бедолагу во что бы то ни стало. За то недолгое время, что они провели вместе, Бернард начал казаться ей старше и мудрее порой, чем она сама.

Она собиралась бежать из Севильи – люди начали замечать, что юная медсестра не постарела ни на день, несмотря на тяжкий каждодневный труд. И что могло быть лучшим поводом сменить климат, чем промозглая зима? Сольвейг читала Бернарду новый роман Диккенса «Большие надежды», и сама преисполнилась ими. В ее бесконечных странствиях всегда не хватало попутчика. Бернард тоже был одинок. Когда мог говорить, не задыхаясь от кашля, он рассказывал Сольвейг о своей семье и опустевшем доме в Северной Дакоте. Однажды и Сольвейг открыла ему секрет. Бернард ухватился за него – утопающий не волен выбирать. Он отдал ей карту, и тут же пошел на поправку. Слух о чудесном исцелении смертельно больного американца быстро разлетелся по округе. Побег был предрешен.

Они поселились в деревеньке, на берегу реки, представившись супружеской парой. На том же берегу летней ночью Бернард признался Сольвейг в своих чувствах. К собственному удивлению, она ответила взаимностью. Но время шло, и, окрепнув телом, Бернард ослабел душой. Он больше не рвался покорять неизведанные вершины, и тот огонь, что пленил Сольвейг, погас навсегда. Она знала: если вернуть ему мечту, вскоре Бернард зачахнет и умрет.

Испугавшись содеянного, Сольвейг вновь бежала. На сей раз одна. Она поклялась, что больше не совершит ошибки, поставившей ее перед ужасным выбором. Даже если полюбит вновь. Боль разлуки с годами сошла на нет. Потратив все сбережения, Сольвейг купила «Фургончик». Она находила утешение в трудах и новых знакомствах, пока одно из них не привело ее сюда, в иную бессонную ночь, наполненную агонией прошлого.

Спустя пятьдесят лет Бернард окончательно утратил присутствие духа. Сольвейг ожидала от этой встречи чего угодно: упреков, обиды, слез, но человек, которого она когда-то любила, оставался безучастным, и это ранило сильнее самых горьких слов. Бернард походил на огарок свечи: он еще мог вспыхнуть в последний раз, но кто-то должен был поднести огонь.

* * *

Первые лучи солнца пробрались в незашторенное окно. Сольвейг так и не смогла уснуть. Она оставила смятую постель и умыла лицо холодной водой. За стенкой храпел сосед, кто-то бродил по коридору. Сольвейг взяла колоду, чтобы примирить сердце и разум, но карты не принесли облегчения: на червонный туз упал туз пик – любовь и смерть ходили рука об руку.

За окном уютно журчал фонтан, ветерок играл в листве деревьев. Город еще не ожил. Замер в рассветном сумраке. Пришло время прощаться с Русе и гостеприимной Болгарией. Собрав вещи и покинув отель с его призраками – настоящими или выдуманными, путешественники направились в порт. Круглолицый портье на прощание подмигнул Даниэлю и сказал, что он всегда желанный гость в номере триста двенадцать.

Даниэль загнал розового монстра в погрузочный док, Сольвейг несла на себе иной груз – тяжелые думы, и оттого была молчалива. Тени прошлого не исчезают в полночь – они тянутся к тебе, куда бы ты ни пошел.

В порту кипела привычная суета: туристы и аборигены, уезжающие, приезжающие, ищущие чего-то или кого-то, матросы в просоленных тельняшках, горластые дельцы и усталые рыбаки. Только воды Дуная сохраняли спокойствие, будто ничто на свете не могло потревожить их.

– Отличный день для переправы, – сказал Даниэль, кивком указав на реку.

– Да, пожалуй… – голос Сольвейг походил на дуновение легчайшего бриза.

– Что-то тревожит вас, фру?

– Всего лишь бессонница. Обычное дело перед новой дорогой.

Даниэль остановился и участливо заглянул Сольвейг в глаза. Ей нравилось, как при этом хмурились его брови, а солнечный свет золотил радужную оболочку.

– Вы можете рассказать мне. Дело в Бернарде?

Сольвейг пошевелила губами – сначала слова выходили неразборчивыми, точно потусторонний шепот, а после обрели форму:

– Я… я… Я любила его. Я не могла позволить ему умереть.

– А сейчас?

Сейчас… Сольвейг вдруг вспомнила мужичка-самаритянина: ее противоречивые чувства напоминали двух котов, дерущихся на грядке с морковкой, и разнять их мог только…

– Дайте мне ключи от фургона.

Даниэль выглядел озадаченным, но все же пошарил в карманах и протянул Сольвейг связку.

– Увидимся на корабле, – она схватила ключи и, развернувшись, побежала к докам. Ветер трепал ее волосы, свистел в ушах, но Сольвейг была полна решимости.

– Увидимся через час! – крикнул ей вслед Даниэль.

На счастье Сольвейг, розовый монстр еще ожидал погрузки. Рядом с ним крутился рабочий, прикидывая, как лучше загнать фургон на борт и рассуждая вслух:

– Краном? Большой, слишком большой… Может, на мостик? Тогда нужен хозяин… – заметив Сольвейг, он прервался: – Госпожица, вам нельзя здесь быть.

– Я дам вам ключи, – ответила она. – Но сначала я должна взять кое-что внутри.

Рабочий вытаращился на нее, хлопая до смешного большими карими глазами.

– Это ваша машина?! – он был не на шутку удивлен и даже не пытался скрыть этого.

– Это подарок. Помогите мне открыть ее. Я… не умею с ней управляться.

Последняя фраза убедила рабочего, вернув все в его мире на свои места.

– А-а-а… понимаю, – он снисходительно усмехнулся и взял у Сольвейг ключи. Замок щелкнул, розовый монстр распахнул объятия.

– Вы не могли бы… ненадолго оставить меня?

– Конечно, я буду неподалеку, – он отошел к другим машинам, сделав вид, что заинтересованно изучает их расстановку.

Забравшись в монстра, Сольвейг огляделась: не было ли поблизости других работяг, и осторожно сняла со стенки карту. Искры-светлячки тут же заполнили салон, а заветная мечта Бернарда – душу. Сольвейг заметила, что рабочий косится на нее, открыв рот, и быстро свернула карту. Сияние померкло, светлячки растворились в воздухе.

Сольвейг выскочила из фургона. Рабочий тут же оказался рядом.

– Что это было? В машине? Там что-то светилось.

– Простите, этого я не могу вам сказать, – Сольвейг попыталась улыбнуться, но напряжение внутри нарастало – нетерпение подгоняло ее. Она боялась передумать. – Вы случайно не знаете, где я могу найти человека? Высокий, худой, угрюмый.

Рабочий почесал в затылке.

– Он американец, – добавила Сольвейг.

– А-а-а, Берни!

– Да-да, Бернард Каннингем.

– А зачем вам Берни?

– Я должна вернуть ему кое-что.

– Он сегодня разгружает баркас, это такая…

– Я знаю, как выглядит баркас.

Рабочий крякнул и махнул рукой:

– Вам туда.

– Спасибо! – бросила Сольвейг уже на бегу. На секунду обернувшись, она увидела, как он заглядывает в фургон в поисках загадочных огоньков.

* * *

Небольшой баркас покачивался на волнах у самого берега. Работа кипела вовсю: бочки, груженные рыбой, кочевали из рук в руки. Улов удался на славу – все они были набиты под завязку, рыбешка на самом верху еще трепыхалась и норовила выскочить обратно в реку.

– Эй, осторожно!

– Не растеряй всю рыбу!

– Лови ее! – грузчики и рыбаки покрикивали друг на друга.

Сольвейг притаилась неподалеку, в тени изогнутого платана. Бернард стоял спиной, и все же она узнала его. Заправленная в брюки грязная рубашка, загорелая шея, за воротник струится пот. Его движения были отработаны годами. Жилистые руки принимали бочку, передавая следующему, опять, опять и опять. Сольвейг ощутила, как к щекам прилила кровь. Она собралась с духом и окликнула бывшего возлюбленного. Бернард обернулся. Из бочки выскочила рыбешка и принялась извиваться на земле, вытаращив глаза: чешуя блестела на солнце, а рот хватал такой непривычный воздух.

Бернард поставил бочку, ловко подхватил рыбешку за скользкий хвост и закинул обратно. Заметив карту в руках Сольвейг, он шепнул что-то товарищу, тот закивал. Бернард направился прямиком к ней. С каждым его шагом сердце билось все сильнее, стремясь выпрыгнуть из груди, как та рыбешка из бочки.

– Что это значит? – спросил он, поравнявшись с Сольвейг. Она взяла Бернарда под локоть, увлекая подальше от зевак.

– После вчерашнего разговора я долго думала о нас.

– Продолжай.

– О том, как поступила с тобой.

Бернард нахмурился.

– И поняла, что я не вправе распоряжаться твоей жизнью и твоей… мечтой, – зажмурившись на краткий миг, она протянула карту Бернарду.

Он невольно отшатнулся, точно от проказы, и побледнел больше обычного.

– Правда?.. – Бернард не мог поверить своим ушам. – Ты отдаешь ее мне?

– Если ты пожелаешь ее взять.

– Я не желал ничего с тех пор, как отдал ее тебе.

Бернард потянулся, его пальцы дрогнули, сомкнувшись на пожелтевшем бумажном уголке. В ту же секунду крохотный голубой огонек загорелся на кончике карты и пополз вверх по руке Бернарда. Добравшись до его груди, огонек замер и вдруг вспыхнул. Сияние охватило Бернарда с головы до ног, казалось, он весь пылает. Сольвейг охнула – никогда прежде она не видела такого волшебства. Но через миг все закончилось: сияние исчезло, словно проникло под кожу, и тут же огонь зажегся в глазах Бернарда. Он вновь предстал перед Сольвейг прежним: таким же болезненным и хилым, но все же как никогда живым. Щеки окрасил румянец, на губах заиграла улыбка. Он порывисто обнял Сольвейг и зашептал:

– Спасибо… Спасибо за все.

– Надеюсь, ты сможешь простить меня, – ответила она, уткнувшись носом Бернарду в плечо.

– У меня было достаточно времени, чтобы сделать это.

Где-то вдалеке призывно загудел пароход. Сольвейг отстранилась.

– Мне пора.

– Куда ты отправишься?

– В Париж, – улыбнулась она. – А ты?

Бернард задумался.

– Сначала в Калифорнию. Я ведь не был на могиле сестры. А после… как знать. Ты вернула мне целый мир, – он бережно прижал карту к груди.

– Будь счастлив, куда бы ни завела тебя судьба.

Сольвейг хотела запомнить его таким: пахнущим солью и свежей рыбой, с загорелым лицом и волосами, развевающимися на ветру.

– Будь счастлива, – Бернард прижался губами к ее лбу. – Твой новый возлюбленный, похоже, неплохой парень.

– Он лишь друг, – возразила Сольвейг.

– Я видел, как он смотрит на тебя, – Бернард усмехнулся, а после добавил совершенно серьезно, заглянув ей в глаза: – Не бойся снова полюбить.

Побережье вновь огласил протяжный гудок.

– Прощай, Бернард.

Не дожидаясь ответа, Сольвейг бросилась на зов. В душе воцарилась невероятная легкость, точно кто-то сломал плотину, освободив поток самой жизни. Сольвейг знала – на этот раз она поступила правильно.

Липовый цвет

Сольвейг, укаченная плавным движением парохода, проспала на плече Даниэля всю недолгую переправу до Джурджу. Она хотела полюбоваться величием Дуная, но бессонная ночь победила, и Сольвейг сама не заметила, как задремала. Ей снова снился осколок Парижа. Эйфелева башня, окруженная зелеными виноградниками долины Напа, куда всем сердцем стремился Бернард. Там покоилось его прошлое, там же подстерегало и будущее.

Чувство светлой тоски наполняло сердце, но это была не дорожная хандра, отнюдь, собственное будущее больше не страшило Сольвейг. С глаз словно упали шоры, и дорога, какой бы она ни была, предстала взору светлой полосой, проблеском в небе, затянутом тучами с двух сторон. Тучи нависли и над Джурджу. Сойдя на берег, Сольвейг вдохнула предвкушение дождя. Ветер приятно холодил кожу. Люди сновали туда-сюда. Местный порт не был столь пестрым и гомонящим, как его собрат в Русе, однако отличался удивительным колоритом.

К путешественникам подскочил невысокий, пухлый, но чрезвычайно проворный человечек. Он смерил их строгим взглядом и потребовал предъявить документы.

– Куда направляетесь? – человечек говорил быстро и все время хмурился. Даниэль пожал плечами, вопросительно уставившись на Сольвейг. Она плохо знала румынский, хотя этот язык всегда завораживал и пленял слух своей ненавязчивой, немного шершавой мелодикой.

– Париж, Франция, – ответила она.

– Паровоз? Вам нужна железная дорога?

– Нет-нет, мы едем на… – Сольвейг пощелкала пальцами, вспоминая слово, – машина. Duba[14].

Человечек нахмурился сильнее. Казалось, еще чуть-чуть, и его лицо сморщится, как виноград на солнце.

– Нужна машина?

– Нет, мы ждать, когда ее, – Сольвейг махнула рукой, указывая на корабль, – скоро.

Даниэль наблюдал за разговором, затаив дыхание.

– Зачем вы едете в Париж?

– Călătorie[15]. Туристы.

По-птичьи нахохлившись, человечек втянул голову, надул щеки и внезапно разулыбался – приветливо и дружелюбно.

– Обязательно посетите Бухарест и наши замки. Там очень красиво в это время года. Ничуть не хуже Парижа. – Он протянул документы Сольвейг и нетерпеливо замахал руками: – Проходите, проходите! Нужно работать!

Первые капли дождя грохнулись на пристань. Оглядевшись в поисках укрытия, Сольвейг приметила пышную, точно леди в кринолине, липу. Разумнее было бы переждать непогоду под крышей здания билетной кассы, но липа, одетая в кружевные цветы, манила своим ароматом.

– Бежим! – Сольвейг потянула Даниэля за собой. Нырнув под крону, они словно очутились в потаенном мире.

Упругие ветви, усыпанные липовым цветом, низко нависали над землей. Редкие капли дождя пробирались сквозь них, орошая лепестки, отчего медовый дурман становился сильнее. Он переплетался с запахом пыли и кружил голову. Вмиг опустевший порт Джруджу, атласное серое небо и двое в липовом плену.

«Я видел, как он смотрел на тебя», – слова Бернарда отпечатались в памяти. Сольвейг украдкой взглянула на Даниэля. Неужели правда? Она соврала бы себе, сказав, что молодой англичанин совсем не волнует ее, но думать об этом всерьез не решалась. Даниэль обычный человек, а значит, время рано или поздно разлучит их. Если только… Сольвейг не удастся повернуть его вспять.

– Так значит, Бернард умрет? – робко спросил Даниэль, вторя ее мыслям.

– Теперь он смертен.

– А вы?

– Едва ли. Я не ощущаю перемен, лишь… радость.

– Вы поступили верно, отпустив его, – Даниэль ободряюще улыбнулся.

– Но теперь без карты нам будет труднее найти дорогу.

– Это ничего. Всегда найдутся добрые люди, которые укажут путь, – сказав это, Даниэль вдруг замер, его глаза расширились, а после он стукнул себя по лбу: – Фру, а может… вы хотите разыскать других? Если Бернард оставался на месте, может, остались и остальные? Мы могли бы поехать в Париж по их следам!

– И вернуть им мечты?

– Или просто навестить. Это решать лишь вам.

Порыв ветра, прогоняя тучи, потревожил липовый цвет: лепестки и капли дождя посыпались на головы точно конфетти. Спасаясь от холода, Сольвейг обхватила себя руками. Даниэль снял потрепанную дорожную куртку и бережно укутал плечи Сольвейг. Куртка хранила его тепло и запах сладкого пота.

– Спасибо. Я думала о том, что вы сказали мне после той истории с призраком, в гостинице.

Даниэль кивнул.

– Я привыкла к вечной жизни, но она казалась мне… ненастоящей. Пока я не встретила вас.

– Вы ввергли бы меня в бездну отчаяния, откажись поехать со мной.

– Вы показали мне, что все может быть иначе.

Глаза Даниэля были так близко. Слишком близко. Как и его губы.

– Doamnă! Domnule![16]– размахивая ключами, к ним бежал человек. – Ваша машина прибыла!

* * *

Бухарест пленял своей красотой. Мощенные камнем улочки, на которых уживались конные повозки и новенькие автомобили, беленые стены домов под черепичными крышами, купола церквей и всюду, куда ни глянь, дух самого лета – зеленый, пряный, ажурный, точно невидимый узор. Город растущий и город маленький – он сочетал в себе деревенское очарование и современный ритм. Сольвейг уже успела окрестить Румынию страной парадоксов. Горожане бросали заинтересованные взгляды на розовый фургон, но тут же отводили глаза, словно им вовсе не было дела до этой диковины, словно они давно привыкли ко всяческим чудесам.

Сольвейг хотела бы задержаться здесь, чтобы вобрать в себя частичку удивительного Бухареста, но теперь им предстояла долгая дорога через Карпаты, в Венгрию, а посему стоило поберечь силы и время. Розовый монстр остановился лишь раз, на окраине. Завидев ватагу чумазых ребятишек, Даниэль предложил угостить их мороженым. Он показал Сольвейг, как работает фризер: «Загружаем сюда все, что нужно, и крутим ручку, пока мороженое не полезет наружу». Первая попытка не увенчалась успехом, и фризер, под восторженный визг ребятни, заплевал все вокруг. Даниэль, который явно переусердствовал, раскручивая механизм, оказался с ног до головы покрыт сливочным пломбиром. В конце концов дети остались довольны и зрелищем, и угощением, которое удалось добыть стараниями Сольвейг: «Это ваш фургон, фру, и слушается он только вас».

К вечеру небо снова оделось в тучи. Дождь упорно преследовал розовый фургон всю дорогу до Карпат. Они словно играли в догонялки: стоило фургону обогнать тучи, как тучи вновь нагоняли его. Капли падали, вдребезги разбиваясь о стекла и розовую крышу, но Сольвейг больше не страшила гроза – фургон и правда стал походить на дом. Он бесстрашно колесил по извилистым тропам, мимо полей и деревень, которые казались заброшенными. Даниэль умело справлялся со всеми ухабами и крутыми поворотами – от его неуклюжести не оставалось и следа, стоило пальцам сжать руль.

– Где вы научились водить? – спросила Сольвейг, когда он ловко объехал торчащий посреди дороги камень.

– Мой отец был кэбменом, и, когда появились автомобили, стал одним из первых, кто не побоялся освоить новинку, – Даниэль улыбнулся собственным воспоминаниям. – Он научил и меня. Знаете, фру, после войны было не так-то легко найти работу.

– Значит, вы таксовали?

– Таксовал, развозил молоко.

– А после?

– Меня заметил человек из компании «Око птицы», я… – Даниэль замолчал и отчего-то густо покраснел.

– Вы?..

– Я флиртовал с его женой, пытаясь продать молоко.

– И он предложил вам работу?

– Так точно, фру.

Сольвейг рассмеялась так, что на глазах выступили слезы. Она утерла их тыльной стороной ладони.

– А вы весьма коварны, сэр! Бедная леди, наверное, скупила у вас все запасы?

– Всего лишь пару галлонов… – ответил Даниэль, потупившись. – Не смейтесь! Я продал бы больше, если бы на пороге не возник ее муж.

Даниэль отвлекся, и фургон вздрогнул, угодив колесом в небольшую ямку.

– Вот видите, из-за вас я не могу сосредоточиться!

– Мне лестны ваши слова.

На горизонте, словно ниоткуда, зеленой грядой возникли Карпаты. Они вынырнули из-за пелены дождя и нависли над путниками – безмолвные стражи Трансильвании. Величие гор неизменно поражало воображение, впрочем, как и величие моря. И все же Сольвейг предпочитала второе. Ведь море, в отличие от гор, застывших в вечности, подобно ей самой, было живым.

– Пожалуй, стоит поискать ночлег в ближайшей деревне, – заметил Даниэль. – Ветер усиливается.

– Вас совсем не трогает красота вида? – Сольвейг не без труда оторвалась от созерцания.

– Нам предстоит сполна насладиться им завтра.

– Как ничтожен человек в сравнение с горами![17]

– Не знал, что вы поклонница Джейн Остин, – Даниэль усмехнулся.

– По-вашему, мне чужда романтика?

– Вовсе нет. Но едва ли вас прельстит кто-то вроде мистера Дарси.

– В этом вы правы. Я всегда предпочту того, кто может хорошенько меня рассмешить.

– Вы пытаетесь обольстить меня? – Даниэль сказал это с деланым удивлением.

– Мне удается?

– Ваши попытки обольстить меня обольстительны сами по себе, миледи.

– Теперь я слышу речь истинного героя романа!

Продолжая обмениваться фразами в духе «Гордости и предубеждения», путники не заметили, как перед ними выросла деревня. Серые пятна крыш рассыпались у подножия величественного замка на холме, будто мушки. Когда фургон въехал в селение, Сольвейг принялась разглядывать дома. Те же беленые стены, что и в Бухаресте, но ничто здесь не навевало той радости, какой отличалась столица. Покосившиеся заборы, черные окна без единого огонька, трещины и щербинки, точно орнамент, покрывали каждый дом.

– Что это за место?.. – спросил Даниэль, сглотнув ком в горле.

– Видите замок? Если мне не изменяет память, там жил легендарный граф Дракула.

– Похоже, живет и до сих пор.

– Вас не пугают призраки, но пугают вампиры?

– Не обязательно вонзать зубы в шею, чтобы пить кровь людей, фру. Вампиры обитают не только в замках, но и на капитолийских холмах.

Фургон ехал медленно. Сольвейг подумала, как, должно быть, нелепо выглядит розовый «жук», ползущий среди нищеты, по разбитой дороге под угрюмым небом. Едва Даниэль упомянул людей, по обеим сторонам от фургона начали зажигаться огни. В свете факелов появились изможденные серые лица, в основном принадлежащие женщинам. Аборигены сжимали вилы и топоры. Сольвейг вросла в сиденье, чувствуя, как по спине бежит холодок. Воспоминания вихрем захватили разум – ей и прежде доводилось встречать толпу разгневанных и напуганных крестьян. Казалось, вот-вот раздадутся крики: «Ведьма! Хватайте ведьму!».

Толпа, становясь все больше, неотступно следовала за фургоном.

– Похоже, чужакам здесь не рады, – Даниэль ехал осторожно, плавно замедляя ход.

– Вы весьма наблюдательны.

– Главное, чтобы нас не сожгли на костре.

– Нет, что вы, сначала нас окунут в колодец.

– Это еще зачем?

Сольвейг явственно ощутила, как в тело вонзаются тысячи острых кинжалов, как рот и нос наполняет вода, не давая вдохнуть, как постепенно кончается кислород и гаснет сознание.

– Если удастся всплыть – значит, вы ведьма.

– Это чертовски логично!

Цепляясь за голос Даниэля как за соломинку, Сольвейг неожиданно призналась:

– Меня бросили в море со скалы. Вода была ледяной.

– Как вы спаслись? – он сжал руль так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Оставалась под водой, пока толпа не разошлась.

Селяне сомкнули кольцо, преградив дорогу. Фургон затормозил.

– Вы сможете объяснить им, что мы не враги, фру?

– Я могу попытаться.

Снаружи нарастал ропот, словно надвигалась гроза. Селяне размахивали факелами, силясь разглядеть незваных гостей сквозь стекло и завесу сумерек. Над замком из-за туч вынырнул бледный осколок луны, а следом раздался вой – собачий ли, волчий – определить не представлялось возможным.

– Я буду драться за вас, фру. До последнего.

– Надеюсь, вам не придется.

Внезапно толпа расступилась, и вперед вышел дюжий широкоплечий молодец. Он пристально осмотрел фургон, вскинул голову и вдруг… рассмеялся.

– Мороженое! – сообщил он остальным. – Сласти!

Толпа зашумела, передавая сообщение. Молодец подошел к окну со стороны Даниэля и постучал в него. Даниэль распахнул дверь:

– Parlez-vous français?[18]

– Немного. Я, – он изобразил, что держит винтовку, – воевал вместе с парой французов. Балканы. Жомапель[19] Раду.

– Даниэль. Западный фронт. А это моя спутница.

Раду заглянул в салон фургона и расцвел в щербатой, но невероятно довольной улыбке, подмигнув Сольвейг. Она опешила и попыталась улыбнуться в ответ, но страх крепко сжимал горло.

– Вы продаете мороженое? Однажды я пробовал его.

– Желаете попробовать еще? – боевой настрой Даниэля вмиг испарился. На смену ему пришло неизменное очарование.

– У нас не так много денег.

Сольвейг наконец совладала с собой и выбралась из фургона.

– Мы искать ночлег, – сказала она по-румынски. Лица селян обратились к ней. Они все еще были напряжены, но многие теперь смотрели скорее с интересом, чем с недоверием. Сольвейг судорожно вдохнула и продолжила: – Мы с радостью угостить вас. Мы путешественники. Держим путь в горы.

На этот раз из толпы вышла женщина. Черные волосы были подернуты сединой, будто угли потухшего костра, колдовские глаза глядели спокойно, но прожигали насквозь. На плече у нее, нахохлившись, сидел вороненок, совсем кроха. Сначала Сольвейг показалось, что это кукла, искусный муляж, но вороненок встряхнулся и натужно захрипел. Женщина запустила руку в карман фартука и, порывшись, достала червячка. Вороненок принял угощение и снова задремал, спрятав клюв под крыло.

– Я Дэя, – представилась она голосом низким и певучим. – А это Чара, – женщина указала на вороненка. – Она выпала из гнезда.

– Позвольте нам переночевать в вашем селении.

– Мой дом небольшой, но есть крыша над головой, и для добрых путников всегда найдется место, – Дэя улыбнулась, взяла руки Сольвейг в свои, и в тот же миг, словно по команде, селяне опустили вилы и факела. – Вы научите меня делать то лакомство, которое так запало в душу моему нерадивому сыну?

– Мама! – возмутился Раду.

Только теперь Сольвейг заметила, что они и вправду похожи: тот же пронзительный взгляд, те же черты, в которых угадывалась горячая цыганская кровь.

– Конечно.

– Тогда идемте в дом, дорогая, похоже, собирается дождь.

* * *

Дым костра стремился ввысь, туда, где простиралось бесконечно синее небо, и растворялся, не в силах дотянуться до звезд. Вопреки прогнозу Дэи, дождь прошел стороной, лишь немного одарив землю живительной влагой. Тучи утянулись на запад, и теперь над головами сияла полнокровная луна в окружении сотен мерцающих точек.

Селяне, чрезвычайно довольные угощением, разбрелись по домам, оставив эту ночь тем, кто в ней нуждался. Раду развел костер во дворе, и гости расселись вокруг него, поддерживая тягучую беседу на двух языках, хоть в избытке слов и не было необходимости. Поленья трещали, в высокой траве за домом стрекотал сверчок, ветер рассказывал больше, чем могли бы люди: о старинных легендах, местах, где побывал, пересудах, которые слышал.

Сольвейг вглядывалась в огонь, пытаясь различить в нем символы прошлого и знаки грядущего. В языках пламени ей снова мерещился плавник. Рыба скользила, точно по волнам, влекомая ветром.

– Простите за столь нерадушный прием, дорогая, – вздохнула Дэя. Чара на ее плече встрепенулась. – После войны здесь многое изменилось.

– Понимаю.

– Мне повезло, что Раду вернулся живым. Многие из нас не дождались мужей и сыновей. Смерть не щадит никого.

Сольвейг вздрогнула и бросила короткий взгляд на Даниэля, сидящего напротив и увлеченного беседой с Раду, что не укрылось от внимания Дэи.

– Ты боишься потерять его, дорогая? – спросила она, понизив голос так, чтобы не расслышали мужчины.

– Боюсь потерять себя.

– А как иначе найти? – Дэя взяла ладонь Сольвейг и принялась водить по ней пальцем: – Ты позволишь? Это память твоих предков. Мои были кочевниками, и хоть я пустила корни здесь, но все еще слышу их.

Сольвейг затаила дыхание, наблюдая, как огонь отплясывает в глазах старой цыганки.

– Твоя жизнь такая долгая… и все-таки ты бежишь от нее, – Дэя очертила линию. – Но скоро все изменится, дорогая. Тебя ведут звезды, следуй за ними и ничего не бойся.

Сольвейг снова посмотрела на Даниэля. Он смеялся, и искры костра кружились вокруг него роем багряных пчел. На краткий миг их взгляды встретились, и Сольвейг обдало волной жара. Она поспешила отвернуться, ощутив, как кровь приливает к лицу.

– А знаешь, дорогая, судьба не случайно привела вас сюда. Это особое место, оно пропитано древними чарами, и все, что происходит здесь, остается здесь, – Дэя загадочно улыбнулась. – Как угли превратятся в золу, так истлеют тайны. Ты ищешь ответы в огне, но все они уже здесь… – она поднесла руку Сольвейг к ее груди. Сердце билось на удивление спокойно.

* * *

– Она тебе нравится, да? – Раду поддел Даниэля локтем.

– Мы слишком… – Даниэль зажмурился, подбирая слово. – Разные.

– Тогда, может, мне приударить за ней? – Раду добродушно рассмеялся.

– Мы уедем с рассветом.

– Моя мать всегда говорила, что у этих мест нет памяти, иначе мы бы просто не выжили.

– Что это значит?

– Все, что случилось здесь, останется здесь.

– Только попробуй! – усмехнулся Даниэль.

– Ага! Значит, все-таки нравится!

Облик Сольвейг расплывался в языках пламени. Даниэль пытался ухватить его, сохранить в памяти этот момент пронзительной тишины и странного умиротворения, которое окутало все вокруг. Искры порхали над ее головой, ветер доносил медовый запах волос. Сольвейг потирала тонкие запястья, улыбалась, хмурилась и мерцала, охваченная маревом огня.

– Да, – Даниэль неожиданно признался не то самому себе, не то весельчаку Раду. Он сказал это так просто, так удивительно легко, будто между ним и Сольвейг не было преград: ни злополучного письма, оставленного в Варне, ни времени, ни смерти, ничего, кроме костра. – Да, нравится. Очень.

– Это другое дело! – Раду ободряюще похлопал нового товарища по спине.

Внезапно Дэя запела. Голос, немного хриплый, но такой сильный и ясный, взлетел к небу, как выпущенная на волю птица. Вороненок на ее плече проснулся и принялся горланить, но Дэя не замечала его возмущения. По всей деревне завыли псы: сначала один, потом другой, и вот уже целый хор подхватил чудную песню на незнакомом, но таком прекрасном языке. Раду склонился к Даниэлю и прошептал:

– Я не слышал ее пения с тех пор, как ушел на войну.

– О чем она поет?

– Это старинный цыганский романс о девушке, которая отважилась бежать со своим возлюбленным.

Даниэль по-прежнему не понимал ни слова, но мотив отчего-то казался ему знакомым, словно был родом из далекого детства, полузабытого сна. Тягучая тоска засела под ребрами, и он вдруг понял, что если не решится рассказать о своих чувствах сегодня, то не решится уже никогда. Сольвейг смотрела на него сквозь ночь, в ее глазах плескалась талая вода, будто лед ослабел под натиском жара, а голос Дэи поднимался все выше и выше, уносясь к звездам вместе со струйками дыма.

* * *

Ветка липы заглядывала в окно крохотной пристройки. Путников оставили на ночлег в сарае, где хозяева хранили скошенную траву. Раду, как истинный джентльмен, хотел уступить Сольвейг свою постель – топчан с прохудившимся матрасом, набитым соломой, но она отказалась, не желая никого стеснять. Дэя, загадочно улыбаясь, поддержала Сольвейг, выдала ей приличный кусок дерюги, стеганное одеяло – всего одно – и по-матерински благословила на грядущий сон.

Сарай был добротным, ночь теплой, а сено на полу манило не хуже мягкой перины. Пахло медом, опилками и луговыми травами. Скошенные не так давно, они еще не успели засохнуть и огрубеть, сохранив в себе свет солнца, рыхлость земли и свежесть дождей. Сольвейг расстелила дерюгу и сбила сено под ней, чтобы оно послужило подушкой. Расправив платье, она улеглась ближе к стене. В окно поочередно заглядывали луна и ветер. Белоснежная ветка липы покачивалась, убаюкивая.

Даниэль расположился поодаль, настолько, насколько это было возможно в узкой деревянной «коробке». Он отказался от одеяла, намереваясь зарыться в траву, но Сольвейг вразумила его: «Вы замерзнете, это ведь ни к чему», – и похлопала ладонью подле себя.

Лежа на спине, она смотрела в окно. Обугленные в лунном свете облака то и дело наползали на огарок полумесяца, а после плыли дальше, обнажая звезды и чернильную синеву. Даниэль растянулся на боку. Сольвейг ощутила его взгляд и горячее, сбивчивое дыхание.

– Фру… – начал он нерешительно. – Я должен скозать вам кое-что.

Сольвейг повернулась к нему. Все это: ночь, одна постель на двоих, невольная близость – уже было в Русе, но сейчас что-то переменилось. По его акценту, который вновь пробился через изысканное лондонское произношение, по краске, залившей лицо, и пересохшим губам, Сольвейг догадалась, о чем пойдет речь, но была не готова услышать признание. Не сейчас. Не под этой луной. Время еще не пришло. Даниэль дрожал. От холода ли, от волнения. Сольвейг придвинулась ближе, согревая своим теплом, и положила руку ему на грудь. Сердце билось быстро, словно частил метроном.

– Не нужно, – она затаилась, считая удары. – Лучше расскажите мне о себе.

Даниэль притих. Прервался на полувздохе. Невысказанные слова и чувства крутились на кончике языка. Старые шрамы обдало огнем. Или так обжигала ее кожа, холодная, точно лед? В глазах Сольвейг плясали искры цыганского костра. Ее волосы пахли липой, а трепетное тело, прильнувшее к нему, будоражило воображение и кровь. Даниэль обнял Сольвейг в ответ и, уткнувшись в ее макушку, заговорил:

– Я вырос в деревне неподалеку от Манчестера. Знаете, такие места всегда пропитаны особым духом. Все английские деревни похожи одна на другую, но в то же время они совершенно разные. Моя мать держала книжную лавку – наследство от деда, и я любил играть там. Забирался на большую полку за шторой, разглядывал картинки в книгах и воровал варенье, которое как по волшебству неизменно появлялось снова и снова…

Замок на холме

Даниэль крепко спал. Сольвейг выбралась из его объятий и, осторожно ступая по жухлой траве, вышла навстречу новому дню. Она надеялась, что хозяева еще не проснулись, хотела сохранить магию этой ночи, разговоры до утра, тонкую нить душевной близости, связавшую их с Даниэлем. Потянувшись к ветке липы, Сольвейг вдохнула аромат и закрыла глаза.

– Хорошо ночевали, дорогая? – Дэя подобралась бесшумно, Сольвейг не слышала ее шагов. Она обернулась, застигнутая врасплох.

– Да… да, спасибо за приют.

Дэя улыбалась. Чара перепрыгивала с одного плеча на другое, изредка покряхтывая. Сольвейг застыла, боясь пошевелиться. Будто что-то в ее движениях, походке, словах могло раскрыть секрет.

Из-за двери сарая высунулась взъерошенная голова Даниэля. Он отряхнул травинки с волос, коротко взглянул на Сольвейг и мгновенно залился краской.

– Вот и славно, – сказала Дэя и скормила Чаре свежего червячка. – Завтрак уже на столе. Не стоит вам ехать в горы голодными.

Попрощаться с путешественниками собралась вся деревня. Теперь, в утреннем свете, без вил и факелов, они уже не казались такими грозными и суровыми. Обычные люди, на чьих лицах лежала печать повседневных хлопот, пережитых горестей и радостей. Старики, вдовы, несколько ребятишек. В благодарность за мороженое они снабдили фургончик запасами свежего молока, фруктов и ягод. У кого-то даже нашлась соль для холодильного ларя. Сольвейг хотела было отказаться, но сердечность дарителя – «Пусть вашему лакомству порадуется кто-то еще» – убедила ее.

Раду похлопал Даниэля по плечу и изобразил реверанс, прощаясь с Сольвейг. Дэя обняла ее, прошептав на ухо предостережение:

– Будьте осторожны в окрестностях замка. Раньше там отдыхала королевская чета, но в последнее время они сюда не суются. Однако говорят, что за этими стенами еще скрывается зло.

Чара не преминула легко клюнуть Сольвейг за ухо. Впереди лежали Карпаты, позади оставались деревня, искры костра и тайна, покрытая мраком волшебной ночи.

Всю дорогу до замка Даниэль молчал. Он то краснел, то бледнел, то напрягал челюсть, отчего его скулы становились острее, казалось – проведи по ним пальцем и непременно порежешься. Вместе с настроением Даниэля менялась погода. От золотистого утра не осталось и следа. Оранжевые шпили замка уткнулись в ядовито-синее небо. Могучие стены будто подобрались и нахохлились, как вороненок на плече Дэи. Даниэль хмурился. Надвигалась гроза.

Он свернул к замку – «Лучше переждать непогоду под крышей» – и остановился под деревом у домика, не то сторожевого, не то охотничьего, у самого подножия. Замок будто вырастал из скалы. Грубый, необработанный камень наползал на гладкие стены – точь-в-точь лишайник. Когда мотор заглох, Даниэль выбрался из машины.

– Я осмотрю дом, может, он не заперт, – сказал он, почти не глядя на Сольвейг. – Мы сможем переждать там непогоду.

Он обошел домик, подергал дверь – она легко поддалась – заглянул внутрь и помахал рукой: «Никого». Замок и его окрестности замерли в ожидании грозы.

Внутри домик показался просторнее, чем снаружи. Обстановка была весьма скудной: крепкий дубовый стол, пара кресел, добротно сложенная каменная печь и сваленные в углу старые сапоги, наверняка когда-то принадлежавшие крупному мужчине. На подошвах еще виднелась засохшая грязь, кожа по бокам давно протерлась. Затхлый воздух хранил запах копченого мяса, пороха и пыли. Сольвейг устроилась в одном из кресел и принялась раскладывать карты. Даниэль делал вид, что его ужасно интересует устройство печи. Он угрюмо сдвигал брови, едва заметно шевелил губами, его беспокойные руки то и дело ныряли в карманы брюк. Первый далекий раскат грома заставил Сольвейг вздрогнуть.

– Если хотите, можем осмотреть замок, фру, – Даниэль бросил на нее взгляд, полный искреннего беспокойства. – Когда закончится гроза.

Сольвейг помотала головой, вспомнив предостережение Дэи, и перевернула карту на столе. Дама пик – недобрый знак. Еще один раскат грома, уже ближе, прокатился холодной волной по спине. Даниэль замер, точно дикая кошка, готовая к прыжку, – все его мышцы напряглись, проступая под тонкой тканью рубахи, словно он собирался сразиться с грозой, лишь бы она не пугала Сольвейг.

– Я… – Даниэль сделал глубокий вдох. – Знаете, эта ночь была прекрасна. Она много значит для меня.

– Для меня тоже.

– Я хотел сказать вам…

Его прервал глухой стук. Это был не дождь – кто-то или что-то ходило снаружи. Солома, которой была выстлана крыша, заглушала шаги, но в этой пронзительной тишине они отдавались эхом. Тучи окончательно поглотили свет – сумрак посреди белого дня наступал тенями. Где-то пронзительно закричали вороны. Сольвейг выглянула в окно: птицы улетали прочь от замка. К шагам на крыше добавился скрежет.

– Я посмотрю, кто там, – Даниэль направился к выходу.

– Нет, постойте! – Сольвейг подскочила и потянула его за рукав. – Вдруг это дикое животное? Или…

– Или?

– Или что-то пострашнее.

– Вампиры?

– Не забывайте, мы здесь одни. Нам неоткуда ждать помощи. Лучше заприте дверь.

Даниэль поколебался, но все же послушал ее. Он щелкнул засовом, и в ту же секунду на домик обрушился ливень. Он яростно молотил по стеклам, скрыв мир за серой, плотной завесой, которую прорезали лишь вспышки молний. Сольвейг вернулась в кресло и подтянула колени к груди. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Даниэль вмиг оказался подле нее. Он протянул руку, и, лишь сжав ее, Сольвейг ощутила себя в безопасности. В конце концов, за каменными стенами им ничто не угрожало, а когда гроза уйдет дальше и небо снова озарится солнечным светом, может быть исчезнет и нечто, что бродит снаружи. Стоило Сольвейг подумать об этом, как снова раздался скрежет. Чьи-то когти царапали дверь.

Звук становился настойчивее, а после к нему прибавилось грозное шипение. Сольвейг вся обратилась в слух. На мгновение ей показалось, что под полом скребутся крысы, а в окно стучат клювами черные вороны. Когда снова грянул гром – совсем близко, над самой крышей – сердце подскочило к горлу. Снаружи послышалось жалобное мяуканье.

– Это что, кошка? Откуда здесь кошка?

– Мы должны впустить ее! – Сольвейг бросилась отпирать засов.

– Подождите! – Даниэль хотел остановить ее, но Сольвейг уже распахнула дверь.

На пороге действительно сидела кошка. Самая обычная домашняя кошка. Напуганная грозой, грязная и до последней шерстинки промокшая. Большие желтые глаза горели, выделяясь на фоне промозглой серости пейзажа и собственной черной, без единого пятнышка, шерсти, которая прилипла к голове и бокам. Одно ухо было порвано, да и сама кошка явно знавала лучшие времена. Благодарно мяукнув, она поспешила забежать внутрь.

Кошка внимательно, почти по-человечьи, оглядела своих спасителей. Видимо, решив, что им можно доверять, она уселась прямо в центре комнаты и принялась умываться. Под кошкой тут же образовалась лужица, а домик наполнился запахом хвои и влажной земли. Несмотря на потрепанный вид, кошка казалась вполне упитанной и довольной собой.

– Наверное, сбежала из деревни, – предположил Даниэль, разглядывая нежданную гостью.

– Или ловила мышей в замке, а потом стала не нужна.

Кошка продолжала вылизываться, сохраняя внешнее спокойствие, но Сольвейг заметила, как ее тельце дрожит от холода.

– Она замерзла, я принесу из фургона полотенце и немного молока.

– Позвольте мне, фру. Вы вечность провозитесь с ключами и промокнете насквозь, – не слушая возражений, Даниэль отправился за едой и «одежкой» для кошки.

Ненадолго оставшись вдвоем, Сольвейг и кошка уставились друг на друга. Каждая старалась не моргать, точно они играли в гляделки.

– Мяу? – спросила кошка.

– Ты живешь здесь?

– Мяу.

– Тебе не бывает одиноко?

– Мяу!

– Интересно, как тебя зовут? Или звали в одной из прошлых жизней?

Кошка проигнорировала вопрос и снова принялась протирать лапкой усатую морду.

– Ночка? – Сольвейг вспоминала подходящие имена.

Кошка молчала.

– Чернушка?

Кончик хвоста раздраженно дернулся.

– Зорька?

Кошка на секунду прервалась, Сольвейг показалось, что желтые глаза сверкнули недобрым блеском. Она огляделась в поисках подсказки. Замок, умытый дождем, нависал над охотничьим домиком угрюмой громадой.

– Неужели Дракула? – предположила Сольвейг, усмехнувшись.

– Мяу.

– Так значит, ты кот!

– Мяу!

В тот же миг на пороге появился Даниэль. С его волос стекала вода, за спиной болтался рюкзак, в руках он сжимал деревянную плошку и крынку молока.

– Мне удалось выяснить, что это кот и его зовут Дракула.

– Мяу.

– Вы поболтали, пока меня не было?

– Можно сказать и так.

– Что ж, ему идет.

Даниэль наполнил плошку и поставил перед котом. Тот поднялся и выгнул спину, вальяжно потягиваясь. Даниэль, воспользовавшись этим, бросил короткий взгляд и резюмировал:

– Действительно, кот.

– К тому же, кажется, очень умный кот.

– Мяу.

– Я бы сказал, подозрительно умный кот, раз он ухитрился сообщить вам свое имя.

– С котами такое бывает.

Даниэль в ответ только пожал плечами, даже не рассмеявшись. Сольвейг видела, как он напряжен, и догадывалась, отчего, но все же не хотела говорить об этом. Те ростки жизни, которые дарил ей Даниэль, нуждались в тишине. Им необходимо было время, чтобы взойти.

Дракула милостиво принял подношение и, налакавшись молока, снова приступил к самозабвенному омовению себя.

– Надо бы развести огонь, похоже, дождь не собирается прекращаться, – заметил Даниэль. – Я видел небольшую пристройку за домом, может быть, там есть дрова.

– Я схожу.

– Нет, не нужно, я все равно уже вымок до нитки, фру.

– Мне не грозит простуда, а вам – вполне. Поэтому позвольте мне позаботиться о вас.

В любой другой ситуации, в любой другой день Даниэль наверняка настоял бы на своем, но в этот раз, лишь немного поколебавшись, кивнул:

– Обойдите дом, пристройка со стороны замка. И, фру… будьте осторожны.

– Я не собираюсь идти в лес или замок, не беспокойтесь обо мне, – она поспешно выскочила за дверь, желая избежать неловкости и смущения, которыми, казалось, пророс весь охотничий домик.

Гроза уже громыхала вдалеке, но небо оставалось затянутым тучами до самого горизонта. Сольвейг подставила лицо под струи дождя. Ей хотелось надышаться этой землей, влажным деревом и камнем, пылью и лесами необъятных Карпат. Зажмурившись на краткий миг, она вообразила, что очутилась в далекой английской деревушке, там, где родился ее незнакомец с севера.

Немного постояв так, она направилась к пристройке. Дверь была заперта на засов. Заржавевший от времени, он поддался не сразу: внутри оказалась небольшая поленница. Сольвейг прихватила несколько деревяшек и завернула их в подол. Когда она вернулась в домик, Даниэль, едва увидев ее, густо покраснел: обнаженные ноги холодили брызги дождя, платье прилипло к телу, превратившись во вторую кожу. Сольвейг сбросила поленья у печи. Дракула не повел и ухом, лишь лениво отошел в сторонку.

Чиркая спичкой и украдкой поглядывая на Сольвейг, Даниэль чуть не спалил охотничий домик – горячий уголек выпрыгнул из печки и обжег пол, оставив на нем черный след. Дракула возмущенно фыркнул, Сольвейг же поспешила накрыть уголек влажным полотенцем, которым промокала волосы. Поленья не желали заниматься, тогда Даниэль достал из рюкзака жестянку с образцами сухого мороженого и бросил щепотку в слабый огонь – тот моментально вспыхнул: «Эта дрянь хорошо горит».

Когда комната наконец наполнилась жаром, треском сухих дров и запахом костра, Сольвейг устроилась в кресле. Дракула, немного обсохнув у печи, забрался к ней на колени. Он с удовольствием подставил спину ласковым пальцам и вскоре утробно замурлыкал, проваливаясь в сон. Дождь за окном и урчащий кот на руках убаюкали и саму Сольвейг. Она не заметила, как задремала. Ей снились искры-светлячки, взмывающие в бездонное небо, ворчание прибоя и голос Даниэля, будто из морских глубин: «Фру, дождь кончился… Нам нужно ехать… Проснитесь». Сольвейг с трудом открыла глаза.

Солнце висело высоко и безжалостно палило, возвращая земле тепло с удвоенной силой. Трава пружинила под ногами, в лесу распевали птицы. Розовый монстр, стоявший под деревом, пострадал лишь немного – брызги покрывали стекла. Даниэль протер их рукавом и по-джентльменски распахнул перед Сольвейг дверь. Дракула, не пожелавший остаться в доме, проворно запрыгнул внутрь.

– Эй! – возмутился Даниэль. – Мы не звали тебя с собой!

– Мяу!

Сольвейг рассмеялась.

– Лично я не против такой компании. Если он желает поехать, это его право.

– Вы уверены, что желаете усыновить кота, фру? Ему не место в дороге.

– Мяу! – Дракула махнул хвостом, а после свернулся клубочком на сиденье водителя, будто всю жизнь передвигался исключительно на автомобилях.

– Помните, что сказал тот самаритянин с котами в Русе? Если уж животное пришло к тебе само, не прогоняй его. Иначе не видать нам Парижа.

– Я все еще не уверен, что это хорошая идея.

– А вдруг этот кот королевских кровей? Дэя говорила, что замок был летней резиденцией королевской семьи.

– Тогда почему они оставили его?

Уши Дракулы шевелились, хоть он отчаянно делал вид, что спал.

– Может, он сбежал сам.

– И теперь желает отправиться в путешествие?

– А может, это судьба.

– Вы верите в судьбу, фру?

Дракула заинтересованно приоткрыл один глаз и уставился на нее, словно ждал ответа.

– Я верю, что этот кот принесет нам удачу.

– Мяу.

– Вот, видите, он согласен со мной.

– Еще бы он не был! – Даниэль всплеснул руками.

– Если вы притягиваете неприятности, то кот будет от них защищать.

– Это запрещенный прием! К тому же, если вы не забыли, я чуть не спалил дом, а кот был рядом.

– Но ведь не спалили!

– Не стараниями кота!

Дракула молча следил за спором, переводя взгляд с Даниэля на Сольвейг. На кошачьей морде не дрогнул ни один ус, будто проходимец знал, чем все закончится. И правда, в конце концов Даниэль сдался, обреченно покачав головой.

– Ладно, это ваш фургон, фру. Вам решать.

– Отлично! Кот едет с нами!

– Мяу!

– Но если он не собирается вести фургон, ему лучше найти себе другое место.

– Мяу, – на секунду Сольвейг показалось, что Дракула скорчил рожу. Он поднялся, нарочито медленно потянулся и, дернув хвостом, перебрался в салон, подальше от недовольного его присутствием Даниэля.

Дорога через Карпаты вилась лентой в зеленых волосах холмов. Солнце то пряталось, цепляясь за верхушки деревьев, то появлялось вновь – яичный желток на голубой тарелке. Даниэль изредка вздыхал и что-то бормотал себе под нос. Дракула, обследовав фургон, забрался на колени Сольвейг – похоже, там ему нравилось больше всего. Кота не смущали ни шум мотора, ни тряска. Он следил за Даниэлем, не сводя с него немигающих желтых глаз. На каждый вздох Дракула реагировал нервным взмахом хвоста, отчего Даниэль принимался ворчать еще больше. Сольвейг, наблюдая эту картину, посмеивалась.

– Неужели это ревность?

– Кот ревнует вас ко мне?

– Или вы к коту.

– Вас это забавляет, фру?

– Немного.

– Прошу заметить, что меня вы никогда не почесывали за ухом, – Даниэль усмехнулся и вновь стал похож на себя прежнего. Сольвейг хотела ответить остротой, но вовремя прикусила язык, памятуя о неловкости, какую испытывал Даниэль после минувшей ночи. Он прожил так мало, хоть успел повидать многое, и все же… Мужчине всегда было проще сразить чудовище, чем завоевать сердце принцессы, и если таким чудовищем суждено было стать коту, не стоило ли подыграть?

– Вы правы, – улыбнулась она. – Его уши куда мягче ваших.

Червы, бубны, пики, крести

Будапешт встретил путников теплым, будто степным, ветром и сразу укутал фургон в рыжие сумерки. Даниэль остановился у небольшого уютного отеля, в котором ночевал на пути в Болгарию. На фасаде приветливо мигала вывеска «Мирабелла», за стойкой внутри скучала улыбчивая хозяйка. Всем своим видом – лоснящиеся каштановые волосы, карие глаза, пухлые, точно созданные для объятий, руки – она напоминала Даниэлю маму-медведицу из доброй, волшебной сказки.

Увидев знакомое лицо, хозяйка приободрилась.

– Это вы! Я помню вас! Вы чуть не устроили потоп в уборной!

Даниэль смешался и промямлил:

– Простите, я не специально.

– Ну что вы! – отмахнулась хозяйка. – Это было весело! В последнее время здесь тоска зеленая. Вы скрасили мои будни!

Сольвейг за его спиной, не сдержавшись, хихикнула. Хозяйка обратила на нее царственный взор и мигом разулыбалась, заметив на руках гостьи кота.

– Какой красавец! Просто прелесть! Как его зовут?

– Дракула, – ответила Сольвейг. Кот согласно мяукнул.

– Ну что за чудо! Только вот… – хозяйка вмиг посмурнела, – …строго говоря, ко мне с животными нельзя.

– Мяу.

– Но для такого красавчика я готова сделать исключение! Если вы обещаете не отпускать его в коридор, – она перешла на шепот: – Один из постояльцев страшно брезглив и боится микробов.

– Конечно, обещаю.

– Вот и славно! – хозяйка подбоченилась и подмигнула Даниэлю: – Вам один номер или два?

Он внутренне сжался, стараясь не смотреть на Сольвейг, и коротко кивнул:

– Два.

Она не стала спорить, лишь уставилась на свои туфли. Хозяйка протянула ключи.

– Если надумаете учудить что-нибудь веселое, сразу зовите меня!

– Непременно! – Даниэль почувствовал, как к щекам приливает краска. В свой последний визит он вовсе не собирался устраивать потоп, просто неудачно повернул кран! Такое может случиться с каждым.

По лестнице на второй этаж поднимались молча, если не считать урчания кота. Даниэль пребывал в смятении после минувшей ночи. Он так и не признался в своих чувствах, но их разговор и та нежность, с которой Сольвейг прижималась к нему, сбивали с толку, даруя надежду, которая не сулила ничего, кроме горечи и разочарований. А после им помешал кот, вклинившись третьим лишним. Теперь же самодовольная усатая морда удобно устроилась на локте Сольвейг – дракон, охраняющий принцессу.

У двери в свой номер – их поселили по соседству – Сольвейг ненадолго замерла, поджала губы, а после улыбнулась:

– Доброй ночи! – и скрылась внутри вместе со своим новым любимцем.

Как глупо – ревновать к коту! И все-таки Даниэль ревновал. Ведь именно коту, а не ему сегодня посчастливится уснуть в ее объятиях.

Комната была крошечной. Она точно съежилась, как и весь город, войной разорванный на клочки. Даниэль вернулся мыслями в прошлое, на ту самую полку в магазине, где ощущал себя в безопасности, скрытый от целого мира. Жаль только здесь, в отличие от «Книжной лавки Роджерса», не водилось варенья. Вода в кувшине у кровати успела нагреться за день, но еще освежала. Напившись и распахнув окно, Даниэль улегся на заправленную постель. Силы покинули его. Разум будил тревожные образы. Даниэль коснулся нагрудного кармана: он был пуст, но перед глазами еще мелькали злополучные строчки. Даже избавившись от письма, Даниэль не сумел избавиться от червоточины в сердце. Может, время еще не пришло, а может, было упущено. В коридоре натужно тикали большие механические часы, похожие на те, что отец заводил каждый раз, возвращаясь с работы. «Время летит, а нам за ним не поспеть, сынок». Время. Время…

Веки сомкнулись под тяжестью сна, где время было живым и смотрело на Даниэля желтыми кошачьими глазами.

Его разбудил шум, доносящийся из коридора. «Неужели опять призраки?» – пронеслось в замутненном сознании. Даниэль прислушался: скрежет когтей и женский голос. Голос Сольвейг.

– Дракула, прекрати! – умоляла она. – Идем! Это не наш номер!

Даниэль нехотя поднялся с постели – так скоро уснув, он даже не снял туфли – и поплелся выяснять обстоятельства дела.

Сольвейг, как и ожидалось, пыталась оттащить кота от двери номера напротив. Кот сопротивлялся. От его вальяжности не осталось и следа. Дремавший в нем дракон вырвался на волю: шерсть на загривке стояла дыбом, хвост молотил так, что того и гляди оторвется. Кот шипел на Сольвейг и скалился, упорно стремясь проникнуть туда, где ему быть не полагалось.

– Что учудил этот шерстяной мешок? – усмехнувшись, спросил Даниэль.

Оба, Сольвейг и кот, обернулись на голос с совершенно одинаковым выражением презрения.

– Вовсе он не шерстяной мешок! – возмутилась Сольвейг.

– Хы-ы-ы! – подтвердил кот.

Даниэль прислонился к стене, скрестив руки на груди.

– Значит, моя помощь не требуется? – он демонстративно зевнул. – Тогда я, пожалуй, продолжу смотреть сны.

– Нет, постойте! – поколебавшись секунду, взмолилась Сольвейг. – Я вышла в уборную и, наверное, забыла закрыть дверь. Он выскочил за мной и теперь не желает возвращаться в номер!

Даниэль осторожно приблизился к коту, намереваясь схватить его. Кот разгадал его план, обернулся и оскалил зубы, всем своим видом показывая, что готов вцепиться в ногу, руку или даже лицо, если Даниэль рискнет сделать еще хоть один шаг. Он поднял ладони, отступая, но в следующий миг уже очутился сзади, подальше от кусачей морды, и ловким движением перехватил кота под брюхо. Тот вовсе не собирался сдаваться без боя. Кот извернулся ужом и все-таки оцарапал щеку своего обидчика, оставив на ней три длинные красные полосы.

За дверью раздались шаги. Постоялец, разбуженный возней, появился на пороге в полосатом халате, тапочках и… перчатках. Его заспанное лицо выражало крайнюю степень недовольства. Взгляд метнулся к коту, вмиг притихшему в руках Даниэля, потом скользнул по нему самому.

– Уберите ваше животное! От него же повсюду шерсть! – постоялец замахал руками, отступая назад, в темноту комнаты. – Кто вообще разрешил вам притащить сюда кота?!

– Калеб?.. – выдохнула Сольвейг. Она словно поперхнулась. Ее глаза округлились, а брови поползли вверх.

Постоялец заметил ее лишь теперь. Он вытаращился, икнул и потянул на себя дверь, запираясь изнутри.

– Галлюцинация. Так и знал, – донеслось из номера.

Кот, вновь вернув себе полную невозмутимость, спрыгнул на пол и как ни в чем не бывало посеменил в комнату Сольвейг.

– Вы знакомы? – удивился Даниэль.

Вместо ответа она принялась барабанить в дверь.

– Калеб! Открой! Прошу тебя!

– Уйди, назойливый мираж! Или я буду звать на помощь!

– Калеб!

– Проклятое видение!

– Кто он? – Даниэль коснулся кровоточащих царапин на щеке и сморщился от боли. Кожа саднила и горела огнем.

Сольвейг бессильно опустила руки.

– Раны нужно обработать. Зайдите ко мне, я схожу за аптечкой. И заодно разузнаю кое-что…

Вздохнув, – ему совсем не хотелось оставаться наедине с котом, – Даниэль покорился. Неизвестно, как глубоко вонзились когти, впрочем, где они побывали до этого, тоже. Он усмехнулся собственным мыслям: пройдя войну, было бы чертовски нелепо умереть от кошачьей царапины.

Кот мирно спал, свернувшись клубочком на подушке, и даже ухом не повел, когда Даниэль уселся на край кровати.

– Сгусток тьмы… – прошептал он, глядя на кота. Черная шерсть словно образовала дыру в пространстве, и лишь торчащий вверх розовый нос намекал на принадлежность тьмы к семейству кошачьих. – Ты что-то знал, не так ли?

Разорванное ухо чуть дрогнуло.

– Что же ты такое?.. – вопрос упал в мягкую тишину. Снаружи по-прежнему тикали часы. Даниэль потряс головой, вспоминая тревожный сон и желтые глаза, так похожие на те, что сейчас скрывались за сомкнутыми веками. Повинуясь порыву, он протянул пальцы и погладил шелковистый бок. Ответом ему стало мурлыкание.

– Вижу, вы больше не деретесь? – Сольвейг появилась на пороге. Она принесла пузырек бриллиантовой зелени и кусочек ваты. – Он не такой плохой. Я и сама не знаю, что на него нашло.

Даниэль отдернул руку. Сольвейг присела рядом и, обмакнув вату в раствор, принялась бережно промокать царапины.

– Ай! – бриллиантовая зелень ужасно щипала.

– Тш-ш-ш, – Сольвейг наклонилась и подула на кожу, почти касаясь ее губами. – Мужчины готовы переносить любые лишения, но боятся зеленки как огня.

– Она жжется.

– Знаю, придется потерпеть.

«Я готов вытерпеть что угодно, если вы рядом», – Даниэль хотел сказать это вслух, но в груди снова защемило. Ее волосы пахли дождем и отчего-то перечной мятой, свет электрической лампочки ложился на них золотой спиралью, и казалось, над головой висел сверкающий ореол.

– Так кто такой этот… Клод?

– Калеб. Он… – взгляд Сольвейг метнулся к колоде карт, лежащей на тумбочке у кровати. – Я храню его мечту.

– Неужели… – Даниэль кивком указал на карты: – Это?..

– Да.

– Но они… не похожи на другие мечты. Вы часто держите их, и ничего не происходит.

– Вы правы, – закончив обрабатывать царапины, Сольвейг смяла вату и стала катать ее кончиками пальцев. Они тут же окрасились в зеленый цвет. – Эта мечта не такая, как другие.

– О чем же он мечтал?

– О вечной жизни.

– Можно мне… – Даниэль потянулся за картами, но Сольвейг остановила его, пожалуй, даже слишком резко.

– Нет! Не стоит! Это опасная мечта, она способна отравить любую душу. И потому я всегда держу колоду при себе.

– А на вас она не влияет?

– Я бессмертна и без того, – она протяжно вздохнула и потупилась. – Однажды карты забрали у меня. Обычный человек, как и вы.

Обычный человек… эти слова льдинкой кольнули Даниэля между ребер. Сольвейг продолжала:

– Он был служителем церкви, а я… я была ведьмой. Он счел карты бесовским орудием и отнял их, а после лишился рассудка. Этот человек следовал за мной из города в город, куда бы я ни отправилась. Он находил меня повсюду и каждый раз умолял подарить ему вечную жизнь.

– Что с ним стало?

– Умер от чахотки. И только после смерти выпустил колоду из рук. Он утратил свою веру, отказался от Бога.

– Вам его жаль? Он ведь преследовал вас и считал ведьмой!

– Но он верил в это. По-настоящему, – Сольвейг замолчала, разглядывая свои позеленевшие пальцы.

Даниэль в который раз поразился ее способности прощать. Сам он едва ли мог похвастаться тем же. Кот перевернулся на другой бок, снова свернулся загогулиной и тихо, почти по-человечески захрапел. Сольвейг хихикнула:

– Он будто знал, кто живет в том номере.

– Я подумал о том же, фру.

– Странно, не правда ли?

– Не то слово, – Даниэль на секунду задумался. – А мечты не могут притягивать своих хозяев?

– Хм…

– Сумасшедший Тодор, он ведь нашел вас. А после встреча с Бернардом. И теперь вот Кайл.

– Калеб.

– Расскажите о нем.

– Это долгая история.

– У нас впереди вся ночь, – Даниэль ощущал, как усталость и сон тянут к нему свои щупальца, но повод остаться здесь, вместе с Сольвейг, слушать ее голос, втайне любоваться движением губ, был таким простым и естественным, что не воспользоваться им – означало остаться в дураках.

Забыв о зеленке, она потерла подбородок – на нем отпечаталась клякса. Даниэль обмакнул пальцы в таз с водой:

– Позвольте мне, – и осторожно коснулся ее лица.

– Зеленку так просто не смыть, – Сольвейг улыбнулась. – Теперь мы с вами оба помечены.

Даниэль нехотя опустил руку, напоследок проведя большим пальцем по коже. Она была холодной и гладкой, точно слоновая кость. На краткий миг Даниэль представил себя скульптором, Сольвейг же явилась в образе Галатеи – прекрасной и недоступной. Она замерла. Ее зрачки расширились – ледяные моря глаз подернулись мглой. Кот жалобно мяукнул во сне. Магия момента рассеялась, точно туман над водой.

Сольвейг растянулась на кровати и уставилась в потолок. Даниэль остался сидеть, подобрав под себя ногу. Он боялся, что уснет, едва голова коснется подушки.

– Я не знаю, где он родился и вырос, – начала Сольвейг, – но знаю, кем он был. Отчаянным моряком, отважным безумцем, храбрейшим из людей и первым, кто обменял свою мечту на вечную жизнь.

Нервный человек в халате и перчатках никак не вязался с образом, который описывала Сольвейг, но Даниэль не желал прерывать ее и лишь завороженно слушал. Она продолжала:

– Я хотела бежать в Америку, но за душой у меня не было ни гроша. Калеб услышал, как я умоляю капитана торгового судна «Толстушка Мари» взять меня на борт, хотя бы помощницей кока, и пожалел. Он не стал задавать вопросов, видя мое отчаяние. Он знал, каково это. Калеб провел меня на корабль и укрыл в трюме. Велел только охранять мешки с зерном от крыс. Каждый день он приносил мне еду – делил свою порцию надвое, рассказывал мне истории о странствиях, развлекал, показывая карточные фокусы. Он не расставался с этой колодой. Говорил, она приносит удачу. Но в тот раз удача отвернулась от него. Капитан был прав. Женщина на корабле – не к добру.

Когда мы проходили мимо карибских островов, на «Толстушку Мари» напали пираты. Они перебили почти всю команду, а те, кто остался, предпочли сдаться в плен, на милость захватчиков. Калеб отчаянно сражался, но когда увидел, что пираты направились в трюм, желая оценить свой улов, бросился следом.

Сольвейг ненадолго прервалась, закрыла глаза и поджала губы. С минуту напряженную тишину разбавляло лишь тиканье часов и посапывание кота. Наконец, собравшись с силами, она снова заговорила:

– Я никогда прежде не видела таких черных людей. Черных как внутри, так и снаружи. Они говорили на неведомом мне языке, выкрикивали странные слова, будто обрубки настоящих, смеялись и улюлюкали. Их потешала смерть, забавляла чужая боль. Лица были худыми, а в глазах плескалось безумие. Я пряталась среди мешков с зерном, но знала, что пираты непременно найдут меня. Я не могла умереть, а это значило лишь одно… я стала бы их любимой игрушкой. Рабыней неутолимой похоти.

Даниэль невольно сжал кулаки. Все вокруг – комната, постель, желтоватый свет, скрадывающий полумрак, – стало красным. Пульс отбойным молотком застучал в ушах от одной только мысли, что кто-то мог навредить его Галатее.

– Один из пиратов, наверняка их капитан, добрался до меня. Он был самым высоким и крепким. Его руки покрывали наколки и шрамы. Он склонился надо мной, рот скривился в оскале. Половины зубов не было вовсе, а те, что остались, он заточил как звериные клыки. Он схватил меня и потащил. Но Калеб успел вовремя. Он набросился на вожака с голыми руками. Он готов был драться до последней капли крови. Остальные пираты не стали вмешиваться. Они стояли вокруг, горланили и рычали, наблюдая за дракой. Мне казалось, ей не будет конца. Я не хотела, чтобы Калеб погиб из-за меня.

– Но он выжил, – Даниэль говорил с трудом, чеканя слова по одному. Ярость еще кипела внутри, прорываясь наружу когтями и заточенными клыками.

– Выжил. Он был меньше и быстрее противника. Изматывал его. А когда тот выбился из сил, Калеб набросился сзади и душил, пока пират не рухнул замертво, – Сольвейг замолчала и замерла. Лишь беспокойные пальцы теребили край одеяла.

– Что было дальше?

– Пираты сочли это достойным уважения. Они не тронули нас, но высадили на крохотный необитаемый остров без запасов еды и пресной воды. Мы провели там одиннадцать дней, пока нас не подобрало другое торговое судно и не увезло обратно, в Старый Свет. Калеб был ранен и слаб. Я собирала дождевую воду и фрукты, но этого едва хватало, чтобы выжить. Я не могла умереть, и потому отдавала ему все, как он отдавал мне свою еду на корабле. Но все это время Калеба не покидало присутствие духа. Вернее, его остатки. Он не выпускал из рук колоду, все перебирал карты, а когда его сознание угасало от голода и ран, повторял как скороговорку: «Червы, бубны, пики, крести, девять жизней – все на месте». Он по-прежнему верил в свою удачу. Там, на острове, я рассказала ему и свою тайну, рассказала, почему бежала из Европы. Не знаю, услышал ли он меня, но под конец, когда спасение было уже близко, над Калебом нависла смерть. В наполовину сне, наполовину бреду я видела ее тень, будто крылья птицы. Он и сам чувствовал это, и тогда отдал мне свою удачу: «Береги ее, Сольвейг».

Я не знала, чем это обернется. Тогда я сочла чудом и корабль, появившийся на горизонте, и то, что за время нашего плавания Калеб пошел на поправку. Когда мы ступили на землю, наши пути разошлись, здесь, в Венгрии. Лишь много позже я поняла, что это, – Сольвейг взяла со столика колоду, – не просто карты.

– Вы вернете ему мечту? – Гнев наконец улегся в груди Даниэля, свернулся клубком черноты, в точности, как дремлющий рядом кот.

– Вы видели, что с ним стало. Вернуть ему это, – она играючи пропустила между пальцами пару тузов, – мой долг.

– Но как выманить его из номера?

– Хозяйка сказала, что он уезжает утром.

Прикрыв рот ладонью, Даниэль с трудом подавил зевок.

– Простите, фру. Главное, не проспать. Я, пожалуй, пойду. Если, конечно, вы в порядке и вам не нужно, чтобы я…

– Нет, все в порядке. Я давно отпустила это. Идите. Вы, похоже, очень устали.

– Да. Пожалуй… – он еще раз взглянул на Сольвейг, спокойную, как и всегда. На ее губах играла легкая, почти беззаботная улыбка. – Спасибо, что поделились со мной вашей историей.

– Эта история не моя. Моя только начинается.

* * *

Сольвейг разбудили Дракула и растаявший на ее лице солнечный луч. Первый, жалобно мяукая, скребся у двери, второй беспардонно слепил даже сквозь сомкнутые веки. На краткий миг, когда сон еще сохранял власть над разумом, Сольвейг забыла, где она. Вытянув руку, она смяла одеяло, хранящее тепло тела – ее собственного, – и прошептала: «Даниэль», – но пальцы поймали лишь пустоту. А следом явилась реальность: «Калеб!».

Сольвейг вскочила, на ходу оправляя платье, и бросилась к двери. Чемодан стоял в коридоре, Калеб копошился на пороге номера. Он уже оделся: зачем-то нацепил плащ, несмотря на жару, длинные, похожие на дамские, перчатки и натянул шапку по самые брови.

– Калеб…

Он обернулся. Испуг и удивление в глазах сменились узнаванием.

– Так значит, ты не мираж…

– Нет.

– Значит, ты говорила правду.

– Да.

Калеб нахмурился. На скулах заиграли желваки. Он схватил Сольвейг за руку, втянул в комнату и прижал к стене.

– Что ты сделала со мной?! – голос походил на рык разъяренного зверя.

Дракула, вмиг оказавшись у его ног, угрожающе зашипел. Сольвейг с трудом могла говорить – пальцы Калеба сомкнулись на ее шее.

– Я… я не знала… что так… будет…

– Не лги мне, ведьма!

– Я не…

На шум из своего номера выбежал растрепанный Даниэль.

– Эй! Отпусти ее! – он оттащил Калеба, хоть и не без труда. Изрядно похудевший, тот не утратил былой силы.

Даниэль явно собирался затеять драку, но Сольвейг остановила его. Она хватала ртом воздух, горло саднило, и каждый вдох отзывался болью.

– Не нужно… прошу… – она видела, как Даниэль борется с желанием хорошенько наподдавать Калебу: руки сжаты в кулаки, челюсть стиснута до зубовного скрипа. – Давайте… поговорим…

Мужчины сверлили друг друга взглядами, будто играли в «кто первый моргнет». Дракула уже не шипел, но шерсть на его загривке стояла дыбом.

– Только уберите кота, – Калеб сдался первым. – У меня аллергия.

Сольвейг послушно подхватила Дракулу – он не стал сопротивляться – и заперла в своем номере. Из-за двери донеслось возмущенное мяуканье.

– Прошу вас, сядьте.

Скривив лицо, Даниэль подчинился. Он опустился на стул, не переставая следить за каждым движением Калеба, тот уселся поодаль, на угол кровати.

– Прости меня, – начала Сольвейг. – Клянусь, я не знала… что все обернется так.

– Как? – Калеб натянул шапку еще ниже, она почти скрыла глаза. – Как ты сделала это?

– Этого я тоже не знаю. Видишь ли… та колода, что ты отдал мне, – это твоя мечта.

– Моя удача.

– И ты обменял ее на вечную жизнь.

– Ведьма…

– Я бы попросил вас выбирать выражения! – вмешался Даниэль. Его шея моментально покрылась пятнами.

– А ты, собственно, кто? – Калеб выжидательно уставился на него.

– Он мой… – Сольвейг запнулась. Две пары глаз обратились к ней. – Добрый друг.

Лицо Даниэля как-то странно вытянулось.

– Калеб, прошу, вспомни, кем ты был.

– Зачем?

– Потому что я могу вернуть тебе твою жизнь и твою мечту.

– И я снова стану смертным?

Она кивнула. Калеб вздрогнул всем телом, его мышцы напряглись, взгляд заметался по комнате, словно некогда отважный моряк раздумывал, не сбежать ли ему прямо сейчас?

– Мир слишком опасный. Столько всего, – забормотал он, загибая пальцы: – Цинга, лихорадка, чахотка, чума, холера, воспаления, пыль, пыльца, шерсть, кинжалы, пули, дурман-грибы…

Даниэль хмыкнул.

– Нельзя недооценивать вред мухоморов! – парировал Калеб. – А еще колючек, иголок, поганок…

– Калеб, пожалуйста! Вспомни «Толстушку Мари»!

– Но зачем?

– Прошу…

Повинуясь внезапному порыву, Сольвейг подскочила и стащила с его руки перчатку. На запястье красовался знакомый шрам – след от заточенных клыков. Отпечаток одной из множества историй об отваге и безрассудстве морского волка. Сольвейг невыносимо было видеть смятение, которое исказило душу и тело Калеба: его волевой подбородок стал меньше, «сдулся» и скукожился, плечи поникли и опустились, а спина ссутулилась.

Калеб поспешил отдернуть руку, но через миг уже с удивлением рассматривал шрам, будто заметил его лишь сейчас. На глазах выступили слезы – поток, смывающий пелену, что окутала разум. Не мешкая, жестом заправского фокусника Сольвейг достала из рукава потрепанные карты и протянула Калебу. Он воззрился на них так, словно увидел привидение, и нерешительно потянулся в ответ. Едва его мелко дрожащие пальцы коснулись колоды, комнату озарило сияние, слепящее, как если бы солнце вдруг решило спуститься поближе к земле и заглянуть в окна уютной гостиницы. Лучи, точно мягкое сливочное масло, с ног до головы облепили всех, кто был в номере, а спустя секунду вспышка погасла, не оставив после себя ни искр-светлячков, ни серебристого свечения. «Неужели не сработало?» – успела подумать Сольвейг прежде, чем ее накрыла тьма.

Обезьяний переполох

Нахальные лучи забирались под веки. Да еще Дракула, похоже, тыкал своей усатой мордой прямо в лицо. Сольвейг со стоном оттолкнула кота и перевернулась на бок. Тело наткнулось на что-то мягкое и теплое. «Даниэль…» – пронеслось в голове. С закрытыми глазами Сольвейг прижалась к нему, носом втянула солоноватый запах кожи, очертила рукой живот и грудь, сминая рубаху. Даниэль вздрогнул, обнял ее, притягивая ближе, и зашептал:

– Вы в порядке, фру?

Она ответила, не желая просыпаться, – если это сон, пусть он продлится хотя бы одну вечность:

– Пока вы здесь, да.

Ощущение дежавю подхватило ее ледяной волной и заставило сесть. Все закружилось, комната пустилась плясать в жутковатом хороводе.

– Калеб!

Даниэль поднялся следом и погладил Сольвейг по спине.

– Он уехал.

– Так значит, все было на самом деле? Что произошло? – она обернулась и наткнулась на обеспокоенный взгляд.

– Вы потеряли сознание, фру.

– И долго я была?..

– Почти сутки, – Даниэль устало улыбнулся. – Перепугали хозяйку. Да и меня тоже.

– Мяу!

– Вынужден согласиться с котом.

– Но как это случилось?

– Вы совсем ничего не помните?

Сольвейг откинулась обратно на подушку, ощутив легкий приступ тошноты.

– Я помню вспышку света за окном и… на этом все.

– Я тоже видел свет, только… он исходил от вас.

– Как?.. – она окончательно запуталась.

– Когда вы отдали ему колоду, вы засияли. Я никогда прежде не видел ничего подобного. А после… после вы упали. Я принес вас сюда. Хозяйка предлагала отвезти вас в больницу, но мне показалось, что вы просто потеряли много сил. Я бы не смог объяснить докторам причину…

– Вы все сделали верно, спасибо.

– С вами уже бывало такое?

– Нет… – приподнявшись на локтях, Сольвейг осмотрелась. – Здесь есть какое-то питье?

Даниэль наполнил стакан и протянул ей. Осушив его в три больших глотка, Сольвейг зажмурилась. Вода действительно освежала: головокружение прошло, все вещи в комнате вернулись на свои места и больше не рвались танцевать.

– А как же Калеб? Что стало с ним? – спросила она, возвращая стакан.

– Он оказался неплохим малым, когда перестал трястись из-за микробов и рассказывать о грибах, – Даниэль усмехнулся: – Ожил прямо на глазах. Будто кто-то зажег свет в темной комнате. Он рассказал мне о своих скитаниях после того, как снова очутился в Европе. Сказал, что утратил смысл. Без риска умереть вечная жизнь перестала казаться ему такой привлекательной, пропал азарт, и все, что у него осталось, это страх. Странный и необъяснимый. Калеб боялся утратить бессмертие, о котором грезил, будучи моряком. Почти перестал выходить из дома, видел всюду опасность. Поначалу он искал вас, искал свою удачу, но после сдался и совсем отчаялся…

– Но Дракула нашел его, – Сольвейг почесала кота за ухом, тот замурлыкал в ответ на ласку.

– Это мечта нашла его.

– Куда он направился?

– Жить той жизнью, о которой мечтал, пока не получил ее. Он просил передать вам, что просит прощения и благодарен… за все. Что бы это ни значило.

Сольвейг рассмеялась и снова откинулась на постель.

– Мы никогда не… если вы об этом, – она хитро прищурилась. – Вы ревнуете меня?

Даниэль поджал губы и отвел взгляд, но в уголках его глаз, бесконечно золотых в утреннем свете, появились морщинки.

– Только к коту, – ответил он и добавил, уже серьезно: – Нам нужно ехать. Вы сможете?

– Да, я в порядке. Только соберу вещи.

Усталости как не бывало. Сольвейг почувствовала невероятный прилив сил. Все удалось. Калеб стал прежним и отправился навстречу приключениям, а значит, она поступила верно. Внутри взрастало и крепло желание возвратить все мечты тем, кто нуждался в них. Что стало с ними? Что стало с ней самой? Словно только теперь она ясно увидела собственную жизнь, разбитую на осколки даром или же проклятием бессмертия. Осколки, в которых отражались печальные лица, плечи, опущенные под тяжестью серых дней без конца и края, и еще одно – ее лицо, ее плечи, ее лишенные красок будни.

* * *

Они покинули «Мирабеллу» ближе к полудню. Хозяйка, прощаясь больше с котом, чем с гостями, снова сетовала, что пропустила все самое интересное, и выражала искреннюю обеспокоенность здоровьем Сольвейг. Уверив ее, что и постоялица, и кот в полном порядке, путешественники отбыли в неизвестном направлении. Даниэль настоял на обеде в одном из местных кафе, и Сольвейг с радостью согласилась – ей не терпелось попробовать венгерскую кухню.

Кафе «У Розы» в этот час почти пустовало. Внутри было темно и прохладно, как в пещере. Бревенчатые, ничем не отделанные стены, несмотря на свою первозданную грубость, дарили ощущение безопасности и уюта. Свет, проникающий через полузакрытые окна, пронизывал помещение насквозь, делил его на части. Все это напоминало Сольвейг о чем-то из далекого прошлого, о чем-то важном, почти утраченном, но еще сидящем внутри, точно крохотный камешек, который никак не удается найти в ботинке.

Заказав гуляш, который на поверку оказался говяжьим рагу с овощами, и, конечно, клубничное мороженое – «Не сравнится с вашим», – Сольвейг по обыкновению стала разглядывать редких посетителей и официантов, одетых в фартуки ярко-алого цвета.

– Надеетесь встретить здесь еще кого-то, фру? – спросил Даниэль, заметив ее интерес.

– Нет, просто люблю представлять, о чем мечтают люди.

– И о чем же, мечтает, например, она? – Даниэль кивком указал на официантку, принимающую заказ у пожилой пары за соседним столиком.

Девушка выглядела уставшей, но глаза лучились теплом и искренней заботой. Она то и дело посматривала на часы, висящие в зале, словно хотела ускорить их бег, вырваться на свободу, как пичужка из клетки, выпорхнуть навстречу своей судьбе.

– О любви… – улыбнулась Сольвейг.

– Тот компас, что вы показывали мне… чей он?

– Аннет. Она тоже мечтала о любви, но боялась, что человеческой жизни не хватит, чтобы найти ее.

– Эти опасения не лишены логики, – размешивая чай, Даниэль украдкой взглянул на пожилых супругов. Они держались за руки под столом и казались абсолютно счастливыми, точно сбежавшие с уроков школьники. – Где сейчас Аннет?

– Я не знаю, но в последний раз я видела ее в Вене.

– Так значит, мы поедем по ее следам?

– Возможно, – Сольвейг вздохнула и покачала головой. – Надеюсь, она все же встретила свою любовь…

Внезапно кафе ожило. Из кухни как ошпаренная выскочила другая официантка и, отведя первую в сторонку, горячо зашептала ей на ухо:

– Представляешь? Вот это конфуз! И как только они не уследили? – а после обе принялись отчаянно хихикать.

– Что случилось? – поинтересовался пожилой мужчина.

– Из зоологического сада сбежало несколько обезьян! – всплеснула руками официантка. – Кто-то забыл запереть вольер, и они удрали.

– Вот дела!

– Тому, кто найдет их и вернет обратно, обещают награду.

– Как интересно! – Даниэль усмехнулся. – Звучит, как настоящее приключение.

– Но нам нужно ехать, – возразила Сольвейг. – Мы и так задержались здесь дольше, чем планировали. К тому же я не жалую зоопарки. Держать живое существо в клетке до конца его дней… по-моему, это ужасно!

– Я согласен с вами, но эти животные уже не смогут выжить в дикой природе, если они родились в неволе.

– Может и так, и все-таки я не понимаю, зачем вообще нужны подобные заведения.

– В нашем зоосаде прекрасные условия для зверей, госпожа, – заметила официантка, принимая оплату. – Вам непременно стоит там побывать!

– Может быть, в другой раз.

Попрощавшись с уютным кафе, Сольвейг и Даниэль продолжили путь. Быстро миновав город, они поехали полями.

– А вы не хотите попробовать сесть за руль, фру? – вдруг предложил Даниэль.

– Нет, что вы! – рассмеялась она. – Мне ни за что не освоить эту науку.

– Что вы теряете? Это ваш фургон, и здесь нет других машин. Попробуйте.

– Но зачем?

– Разве вам не любопытно?

– Нисколько, – Сольвейг лукаво улыбнулась. – И к тому же довольно страшно.

– Калеб сумел преодолеть свой страх, может сумеете и вы.

Дракула, который в столь жаркий день спал на холодильном ларе, пошевелил ушами. Сольвейг прищурилась, разглядывая профиль Даниэля, – неужели он говорил серьезно? Любопытство, подстегиваемое упоминанием Калеба, действительно зашевелилось в груди, точно рой крошечных светлячков в ночи пробудился ото сна. Разве, падая в кроличью нору, не должно отдаться на волю судьбе?

– Ладно. Считайте, что вы уговорили меня.

– Я уверен, вам понравится, фру! – Даниэль остановил фургон, поднялся и отошел назад, уступая Сольвейг место.

«Что же я делаю?» – подумала она, садясь за руль. Дорога через поля действительно казалась пустынной. Солнце перевалило зенит и теперь стремилось к закату, подбирая разбросанные тут и там в колосьях пшеницы лучи. Свет не слепил глаза, ветерок из приоткрытого окна ласкал волосы, убаюкивая страх.

– Держитесь крепче, – посоветовал Даниэль, и Сольвейг изо всех сил вцепилась в руль. – Не обязательно так крепко, фру, фургон не убежит от вас.

Даниэль коснулся ее руки, и Сольвейг немного ослабила хватку. Это касание, легкое и уверенное, отозвалось покалыванием на коже.

– Теперь медленно нажимайте на педаль.

Услышав только «нажимайте», она вдавила педаль до упора. Фургон непокорно рыкнул, вздрогнул и сорвался с места.

– Нежнее!

С трудом проглотив подкативший к горлу комок ужаса, Сольвейг послушала совета. Ей было непросто расслабить одеревеневшие мышцы, и все же она плавно отпустила педаль.

– Держите руль ровно.

Подлец норовил то и дело выскочить из влажных от пота ладоней, но Сольвейг решила не поддаваться на провокации розового монстра и, ощущая напряжение от плеч до кончиков пальцев, силой удерживала его строго по центру.

– У вас отлично получается, фру! Продолжайте!

Она хотела бы ответить, но боялась, что, открыв рот, утратит последние крохи самообладания, словно они вылетят наружу вместе со словами, и тогда фургон пустится кружить по венгерским полям бешеным зайцем. Краем глаза Сольвейг заметила, как сбоку мелькнуло черное пятно. Дракула взобрался на колени Даниэля и теперь наблюдал за ней.

Когда ход фургона наконец выровнялся, мотор затарахтел в привычной манере, а руль прекратил отчаянные попытки вырваться из рук, Сольвейг смогла выдохнуть одно короткое слово:

– Ого!

– Я же говорил, что вам понравится! – Даниэль захлопал в ладоши. Он был настолько увлечен своим проектом, что даже не пытался прогнать кота.

Ветерок, который задул в окно с удвоенным рвением, принес запах свободы: так пахли маки и напитанные солнечным светом колосья пшеницы, так пах хмельной дурман и горькие полевые травы. Чувство полного контроля над грузной махиной, скорость, которую определяла сама Сольвейг, и надвигающиеся сумерки – все слилось в этом упоительном моменте. За спиной точно выросли крылья – она ощутила себя пушинкой, готовой в любую минуту оторваться от земли вместе с розовым монстром. Осмелев, Сольвейг надавила на педаль чуть сильнее, как вдруг разом пропали все звуки.

Фургон фыркнул и остановился. Замер посреди дороги. Воцарившаяся тишина была настолько глубокой и непривычной, что Сольвейг перестала различать стенания ветра и собственное дыхание. Первым, что прорвало плотную завесу молчания, стало вопросительное «Мяу?»

– Что происходит? – спросила Сольвейг, повернув голову. Даниэля разбирал смех.

– Похоже, вы подхватили от меня склонность к разрушению, – он прикрыл рот кулаком, чтобы не выдать неуместного веселья, и сделал вид, что кашляет.

– И что же нам теперь делать? – нос только сейчас уловил странный запах, совсем не похожий на ароматы, наполнявшие салон пару секунд назад: повеяло гарью и чем-то химически резким.

– Я посмотрю, что сломалось, но не обещаю, что смогу починить.

– Постойте, я что, сломала фургон?!

– Не думаю, что в этом есть ваша вина, фру. С автомобилями так бывает.

– А с нами? Что будет с нами? – Сольвейг еще раз оглядела окрестности: ни одного домика, ни одной машины или случайной повозки, будто само место было заколдованным, – лишь бесконечные поля и редкие деревья вдоль дороги. Страх липкой рукой сжал внутренности, по спине заструился холодный пот. Мгновение назад Сольвейг казалось, что она управляет всем миром, а теперь грубая реальность отняла это чувство.

– Не волнуйтесь, фру. У нас есть мороженое и крыша над головой. Рано или поздно кто-нибудь проедет мимо и обязательно поможет, – Даниэль был раздражающе спокоен. Он прогнал кота, на что тот отреагировал возмущенным фырканьем, и вышел из машины, посмотреть, что именно пошло не так, а когда вернулся, все тем же невозмутимым тоном сообщил, что ровно ничего не смыслит в устройстве фургонов.

Чтобы унять беспокойство, Сольвейг по привычке потянулась за картами, и не сразу вспомнила, что колоды больше нет. Заметив, как ее пальцы схватили воздух, Даниэль накрыл руку Сольвейг своей и легко сжал.

– Все будет в порядке, вот увидите, – он улыбнулся. – Знаете, грядет прекрасный вечер, и если мы не можем изменить ситуацию, давайте просто насладимся ею.

– Что ж, вы правы, – соглашаясь, вздохнула Сольвейг.

– Предлагаю устроить пикник, – Даниэль покопался в рюкзаке и извлек из него небольшое мятое одеяло, на котором вполне могли разместиться двое, не считая кота.

– Не знаю, стоит ли выпускать Дракулу… боюсь, он может удрать.

– О, он точно не пропадет, даже если сбежит, фру.

– Мяу!

– Я привязалась к нему, – Сольвейг почесала доверительно подставленную мохнатую шею.

– Похоже, и он к вам.

Даниэль выбрался наружу и расстелил одеяло на траве. Дракула выскочил следом и принялся гоняться за бабочками, кружившими возле цветков мака, красные головки которых устилали поле. Сольвейг нарезала фрукты, ожидавшие своего часа в холодильном ларе, и заправила фризер яйцами, сахаром и молоком. Посыпав мягкое мороженое в рожках орешками и разложив фрукты прямо на разделочной доске, она вышла навстречу зарождающимся сумеркам.

– Как назвать это время суток? – спросила она, усевшись на одеяло рядом с Даниэлем. – Предсумерки?

– Предвечер, – он рассмеялся. – Вы только посмотрите, какая красота.

Солнечный диск, стремясь к горизонту, становился все больше и ярче пылал оранжевым, будто спеющий апельсин, – того и гляди обрушится вниз. Его брызги-лучи оседали в траве, чтобы к утру обернуться росой. Они с нежностью дотрагивались до разбросанных повсюду колокольчиков – белых, голубых, фиолетовых, – и, если хорошенько прислушаться, казалось, можно было различить тончайший перезвон. Здесь стоял запах фруктов, дорожной пыли, рыхлой земли – сладкий, первобытный, бодрящий.

Сольвейг запрокинула голову, зажмурилась и наконец расслабилась, отдавшись неспешному течению жизни.

– Вы слышали это? – Даниэль коснулся ее плеча, вырвав из грез.

– Да, это звенят колокольчики.

– Нет же, напрягите слух, – он поднял указательный палец. – Кажется, мы здесь не одни…

Действительно, в зарослях травы неподалеку копошилось что-то или кто-то.

– Наверное, это Дракула, – предположила Сольвейг.

Даниэль молча качнул головой. Кот стоял рядом, навострив уши. Шерсть на загривке вздыбилась, Дракула неотрывно следил за колышущейся травой.

– Может, белка или бурундук?

– Надеюсь, здесь не водятся змеи, фру.

Вдруг из зарослей показалась крохотная голова. Уши и нос-пуговка скорее принадлежали человеку, чем зверю, но рот представлял собой лишь длинную продольную щель. Лицо было черным и, точно седой бородой, обрамленным шерстью. Круглые карие глаза с интересом смотрели то на Сольвейг, то на доску с фруктами, лежащую у ее ног.

– Ой! Кто это?! Это что, полевой эльф?!

Тотчас же рядом с первой головой возникли еще две.

– Да, как есть полевые эльфы, – Даниэль поджал губы. Дракула тихо, но угрожающе зашипел.

– И что же им нужно от нас?

– Думаю, они хотят утащить нас в свое подземное царство, фру.

– Правда?! – кожа вмиг покрылась мурашками.

– Конечно! С полевыми эльфами всегда так. Если только…

– Что?!

– Если только нам не удастся откупиться от них.

– Как? – Сольвейг затаила дыхание и перестала даже моргать, опасаясь упустить из виду семейство полевых эльфов. Эльфы отвечали взаимностью, не спуская с нее глаз.

– Мы могли бы угостить их фруктами.

Один из эльфов, наверняка предводитель, разверз ротовую щель, обнажая розовую пасть с двумя парами длинных желтых клыков, и пронзительно заверещал. Звук этот представлял собой нечто среднее между птичьим криком и автомобильным клаксоном. Сольвейг вздрогнула. Дракула выгнул спину дугой и попятился. Эльфы же, напротив, выбрались из травы и направились прямиком к людям.

– Не делайте резких движений, фру!

Эльфы, как и кот, ходили на четырех лапах. Тела были мохнатыми, а венчали их длинные хвосты. Медленно ступая, эльфы подобрались совсем близко к одеялу. Главный протянул лапу к нарезанному дольками яблоку – Сольвейг заметила пять тонких, похожих на человеческие пальцев – и посмотрел на нее, склонив голову набок, словно просил разрешения. Борясь с охватившей ее дрожью, Сольвейг коротко кивнула. Эльф тут же схватил яблоко, уселся, вытянув задние лапы, и, придерживая дольку двумя передними, принялся сосредоточенно жевать. Остальные последовали его примеру, и вскоре на доске почти не осталось фруктов. Видимо, полевые эльфы были ужасно прожорливы. Подумав о том, на что еще способны их зубы и бездонные утробы, Сольвейг сглотнула застрявший в горле комок. Даниэль не выдержал и расхохотался.

– Что с вами? – воскликнула она. – Почему вы смеетесь?!

– Фру, неужели вы ни разу не видели обезьян? – ответил он вопросом на вопрос, утирая слезы.

– Обезьян?! – она опешила. – Только на картинках… и там они выглядели иначе… Я полагала, обезьяны размером с людей.

– Это же мартышки!

– Постойте… те самые? Которые сбежали из зоопарка?!

– Похоже, что так.

Мартышки крутили головами и, казалось, внимательно слушали диалог. Дракула пока не решался подойти ближе и познакомиться с мохнатыми нахлебниками, но уже не шипел.

– Эй! Вы разыграли меня! – Сольвейг слегка толкнула Даниэля локтем. Одна из обезьян незамедлительно проделала то же со своим товарищем. – Они что, передразнивают меня?

– Такова их обезьянья суть.

– Да уж, отличная компания.

– А ведь мы могли бы отвезти их домой и получить награду.

– Если бы я не сломала фургон…

Она не успела договорить, как за спиной послышался звон. «Неужели и правда колокольчики или еще какая напасть?» – подумала Сольвейг, оборачиваясь.

По пустынной сельской дороге к ним приближались пятеро мальчишек на велосипедах. Один из них, рыжий, на слишком большом для него розовом велосипеде, – ноги едва доставали педали, – крикнул:

– Они здесь! – и вырвался вперед.

Остальные с радостным улюлюканьем последовали за ним. Лихо затормозив и отбросив в сторону велосипед, рыжий подбежал к одеялу и замер, таращась на обезьян. Дракула подкрался к нему, принюхался и одобрительно мяукнул. Похоже, с этим малым можно было иметь дело.

– Это же они, да? Те самые? – обезьяны будто и вовсе не заметили его. Насытившись, они принялись перебирать шерсть на затылках друг друга. – Как вы их нашли?

– Они сами нашли нас, – ответил Даниэль. – А ты не забыл поздороваться?

– Отец не велит разговаривать с незнакомцами.

– Но ты делаешь это сейчас.

Рыжий призадумался, почесал в затылке, а после пожал плечами.

– И то верно, – он чинно поклонился: – Здравствуйте, господин, госпожа… и кот.

– Мяу.

Тем временем подоспели и остальные мальчишки. Они выстроились полукругом рядом с рыжим и тоже уставились на обезьян.

– Ой, а что это у вас? – ткнув пальцем в фургон, спросил долговязый взъерошенный тип, чьи волосы явно никогда не знали расчески.

– Фургон с мороженым, – Сольвейг улыбнулась.

Ватага мальчишек подхватила восторженный вздох. Другой, упитанный, с проницательными карими глазами, тут же принялся рыться в карманах.

– А какое у вас есть? – поинтересовался он, извлекая на свет несколько монет с прилипшими к ним ниточками и бог знает чем еще.

– Ой, какой славный котик! – воскликнул круглолицый короткостриженый мальчик, который на самом-то деле оказался девочкой.

– Катарина, мы ведь не котика искали! – попытался вразумить ее последний, с таким же круглым лицом, но на две головы выше, – наверняка брат. Катарина не вняла наставлению – она уже присела на корточки и почесывала обалдевшего от ласки Дракулу за ухом. Неизвестно, кому из них это нравилось больше.

– Ну Адам, он же такой милый!

– Сколько вы хотите за обезьян? – прервав перепалку брата с сестрой, снова потряс монетами упитанный мальчик. – И за мороженое.

Сольвейг невольно рассмеялась его крайне деловому подходу.

– Видите ли в чем дело, юные господа, – начал Даниэль. – Мы бы и сами отвезли обезьян в зоопарк, но у нас сломался фургон. Если вы поможете нам, можете забрать вознаграждение.

– Мороженым мы угостим вас даром, – добавила Сольвейг.

Лица ребят как-то разом нахмурились в тяжелом мыслительном процессе. Обезьяны тоже прервали свой банный ритуал и внимательно наблюдали за людьми. Привыкшие к многочисленным посетителям зоопарка, они совсем не смущались и не выказывали страха перед толпой. Ребята же собрались в кружок и принялись возбужденно перешептываться. И как такая удача сама пришла к ним в руки? Когда они наконец договорились, рыжий выступил вперед, чтобы огласить решение.

– У нас есть веревки, – с гордостью заявил он. – Мы думали связать ими обезьян.

– Ой! Зачем же так?

– Но! – рыжий остановил Сольвейг. – Мы можем привязать веревки к нашим велосипедам и докатить вас до города.

– Мой дядя работает в мастерской, – пояснил долговязый.

– А обезьянки поедут в машине! – радостно подытожила Катарина.

Даниэль приложил палец ко рту, постукивая по губам.

– А что, это может сработать!

– По-моему, это безумие! – Сольвейг с трудом представляла, как пятеро ребятишек смогут тянуть огромный фургон.

– Мы уже по горло в кроличьей норе, фру. По крайней мере, стоит попытаться. Сдается мне, это будет весело.

– Нужно только заманить мартышек внутрь, – Адам кивком указал на фургон.

Сольвейг оглядела ребят. Их глаза горели в предвкушении славного приключения и награды. Если все получится, они прослывут местными героями. Может, стоит дать им шанс? Вечер все увереннее шествовал по небу, стирая краски дня. Даже солнце-апельсин потускнело – пришло его время отправиться на передышку и уступить свое место рогалику полумесяца. Прямо над головой зажглась одинокая, пока еще тусклая, но уже различимая в крепнущей синеве звезда. В траве застрекотали сверчки, и все вокруг преисполнилось особым летним волшебством, какое бывает только на самом краю грядущей ночи.

– Ладно, ваша взяла, – Сольвейг сдалась, на краткий миг вновь поверив в сказку. – Я знаю, как заманить их. Кажется, этим проказникам пришлись по душе фрукты.

Неожиданное приглашение

План удивительным образом сработал. Связав фургон и велосипеды веревками, ребята принялись изо всех сил крутить педали. Колеса завертелись, зашуршали по дороге, хоть мотор все так же угрюмо молчал. Даниэль сел за руль, чтобы фургон не вилял на поворотах. Дракула взобрался на колени Сольвейг и неодобрительно косил желтым глазом на компанию наглых мартышек, которые в свое удовольствие подъедали остатки фруктовых запасов.

Ребята вдруг затянули песню. Сольвейг не могла разобрать слов из-за ветра, до нее долетал лишь веселый, незатейливый ритм, но на душе отчего-то стало тоскливо. Будапешт никак не желал отпускать их, а где-то там, позади и впереди одновременно, почти на горизонте, маячил Париж. Сольвейг ощущала на кончике языка вкус жареных каштанов, видела далекие огни Эйфелевой башни, различала многоголосье площади Конкорд. Сердце ее стремилось добраться туда как можно скорее, но одна мысль омрачала предвкушение, то показывая серебряный плавник, то скрываясь в мутных водах раздумий, увлекала за собой на дно. Что будет после? После Парижа. Даниэль, вероятно, вернется домой, а как же она? Сольвейг больше не знала, где ее дом. Казалось, домом стала сама дорога, как это было и прежде, до Варны, и все-таки что-то изменилось. Варна обернулась воспоминанием, исчезла на карте вместе с картами-мечтами. И та, что висела на стене, и те, что ложились в руку, так или иначе предсказывали судьбу. Но теперь, оставшись без ориентиров, Сольвейг было непросто понять саму себя и собственные чувства. А дорога все петляла и петляла. Под шелест колес, под чистые детские голоса, под вздохи северного ветра. Ночь расцветала, отражаясь улыбкой на лице Даниэля.

Велосипеды, а за ними и фургон, остановились у дверей зоологического сада. Обезьяны, досыта насладившись приключениями, запрыгали и заверещали, едва завидев свой дом, чем повергли в ужас Дракулу. Сольвейг могла бы поклясться, что кот с облегчением вздохнул, когда обрадованные сотрудники зоосада забрали обезьян из фургона и отнесли туда, где по ним скучали, где за них волновались.

– Прощайте, обезьянки! – помахала им вслед малышка Катарина и, всхлипнув, уткнулась в плечо брата.

– Ну-ну, – Адам неловко погладил ее по голове.

Ребята получили свое вознаграждение, поровну разделили его и снова уселись на велосипеды – им предстояло отвезли фургон в мастерскую.

– Буде готово тока к утру, – оценив повреждения, заключил механик и для убедительности покрутил пышный ус. Долговязый, закончив хрустеть вафельным рожком, с уважением и восторгом уставился на дядю. Видимо, его впечатляло немногословие и мастерство родственника, а, может быть, лихая растительность на лице.

– Похоже, нам придется остаться здесь еще на одну ночь, – вздохнула Сольвейг.

– Вернемся в «Мирабеллу», – Даниэль пребывал в отличном расположении духа, несмотря на все препятствия, сбивающие с пути. – Хозяйка будет в восторге от этой истории.

Услышав о «Мирабелле», механик приосанился и даже попытался стереть машинное масло с пальцев краем рубахи.

– Сказывайте ей привет, – пробормотал он и густо покраснел.

– Непременно! – подмигнул Даниэль.

Попрощавшись с новыми друзьями, Сольвейг и Даниэль направились в отель пешком. Дракула семенил рядом, гордо задрав хвост, – кот не сомневался, что именно он прогнал наглых обезьян восвояси.

Ночной Будапешт не был столь многолюдным, как Русе, но хранил собственный шарм. Город походил на старое фото, картинку, глядя на которую, ты невольно вспоминаешь все легенды и предания, живущие в темных закоулках и на парадных улицах, передаваемые из уст в уста. Старинные здания, тусклый свет фонарей, приветливые и немного печальные лица прохожих, а в вышине, над земной суетой, – яркий серп растущей луны и одинокая звезда, словно знак вопроса, вечной загадки, кружевом окутавшей Будапешт.

– Мы бы не увидели этой красоты, не застрянь мы здесь, фру, – Даниэль описал рукой дугу в подтверждение своих слов.

– Вы читаете мои мысли.

– И вы бы никогда не увидели обезьян, – он усмехнулся.

– Если бы вы узнали об этом раньше, непременно потащили бы меня смотреть на них!

– Это правда. И знаете, что еще? Мы ведь уже добрались до середины пути.

Сердце Сольвейг сжалось. Она не хотела поднимать эту тему, не хотела, чтобы Даниэль затрагивал ее, но все же, набрав в легкие побольше воздуха, задала вопрос, который ужом крутился на языке и так или иначе выскочил бы наружу.

– А что будет потом?..

– Потом?

– После Парижа.

– Ну… – Даниэль замялся и опустил глаза. – Мне предстоит отчитаться в своей компании, в Лондоне, а после… они направят меня куда-то еще.

Он не звал Сольвейг с собой, в Англию, куда-либо, кроме Парижа, и она поняла это только сейчас, ясно и отчетливо. Но почему же тогда он был одержим идеей вернуть ей человеческую жизнь, что бы это ни значило? Мысли, догадки и противоречивые чувства забурлили, точно морская пена. Неужели Сольвейг зря оставила «Фургончик»? Свою прежнюю жизнь? Нет, в этом не было сомнений, она давно устала и ждала лишь ветра, несущего перемены. Но за время путешествия Даниэль стал для нее не только другом и компаньоном, он стал маяком.

Они дошли до отеля в гнетущем молчании. Сольвейг показалось, что тишина облепила ее со всех сторон. Набилась в уши, рот и нос, точно рой мошек в жаркий день, – настолько осязаемой она была. Лишь остановившись у яркой вывески «Мирабелла», Сольвейг заглянула Даниэлю в глаза. Он замер, не отводя взгляда.

– Я…

– Вы могли бы… – заговорили они одновременно, но в этот момент распахнулась дверь и на пороге появилась хозяйка.

– Вы вернулись! Я ужасно рада! Тоска совсем одолела меня!

Дракула кинулся тереться об ее ноги.

– И красавчик с вами! Заходите же скорее! Вам наверняка есть что рассказать.

* * *

Забрав фургон – «Буде как новенький!» – и сердечно поблагодарив мастера, они направились прямиком в Вену. На этот раз за рулем был Даниэль, Сольвейг наотрез отказалась повторять эксперимент. Дорога пустовала, как и вчера: никаких машин, обезьян и велосипедов. Через несколько часов Венгрия наконец осталась позади. Весь путь проделали в молчании – осадок незаконченного разговора тянулся за фургоном шлейфом дорожной пыли.

Даниэль прокручивал все сказанное в голове и тихонько насвистывал под нос, опасаясь сболтнуть лишнего. Ему показалось, что Сольвейг огорчилась, узнав о его планах. Он хотел позвать ее с собой, куда угодно, хоть на край света, но не был готов услышать отказ. Эта женщина, ведьма, Галатея, кем бы она ни была, стала дорога ему. Пожалуй, даже слишком. Даниэль давно не сомневался в собственных чувствах, однако не мог ручаться за чувства Сольвейг. Призрак письма еще маячил перед глазами, хоть строчки начали расплываться бесформенной кляксой.

Пейзаж за окном фургона ничуть не изменился, и, если бы не пограничники, проверяющие документы, можно было бы решить, что границы и вовсе не существовало. Когда блокпост миновал, Даниэль спросил, только чтобы разбить тишину:

– Скажите, фру, ваш паспорт… там ведь должна быть дата рождения. Как вы ездили из страны в страну?

– Довольно забавно, – усмехнулась Сольвейг, – но на это мало кто обращает внимание. А если и обращают, всегда можно списать цифры на ошибку. В самом деле, едва ли кто-то поверит, что тебе четыреста лет. К тому же я научилась неплохо подделывать бумаги.

– Да вы мошенница! – он произнес это нарочито осуждающим тоном. – Что еще вам приходилось подделывать?

– Свидетельство о браке.

– Но зачем?

– Вряд ли одинокая незамужняя девушка может позволить себе купить дом и открыть лавку, – Даниэль сконфуженно промолчал, а Сольвейг продолжила: – Мне часто приходилось притворяться вдовой, но люди плохо учатся на своих ошибках, поэтому в мире достаточно войн, чтобы обеспечить вдовами каждое поколение.

– В этом вы правы, фру.

– Я права почти всегда. Это один из плюсов бессмертия, – она рассмеялась собственным словам.

– А какое оно, ваше бессмертие?

Сольвейг вздохнула и покачала головой.

– Довольно утомительное.

– Вот как?

– Времена меняются слишком стремительно, но человеческая суть остается прежней. Мы все мечтаем об одном и том же. О любви, безопасности, богатстве и славе. «Пока есть в людях чувства и мечты, живет мой стих, а вместе с ним и ты!»[20]

– Откуда такая любовь к Шекспиру?

Сольвейг пожала плечами и лукаво улыбнулась:

– Когда-то мне довелось пожить в Англии. Именно там я познакомилась с Аннет. Вернее, с Аннет Уайтли-Кроу.

– Почему вы раньше не сказали, что бывали у меня на родине?! – Даниэль от удивления чуть не выронил руль.

– Вы не спрашивали.

Фургончик повернул на одну из центральных улиц. Вена походила на все европейские столицы своей роскошью, лишь немного потускневшей под налетом послевоенной хандры. Это читалось на лицах прохожих: местные отличались от туристов нахмуренными бровями и жесткими взглядами. А ведь совсем недавно кто-то из них держал оружие, направленное на Даниэля. В остальном солнце сияло здесь так же, как и повсюду. Оно поливало мощенную камнем мостовую, ласкало верхушки деревьев и шпили домов. День выдался особенно жарким. Даниэль остановился под раскидистым дубом, предложив немного передохнуть и, может быть, прогуляться.

Едва фургон затормозил, к нему, вальяжно вышагивая, но при этом озираясь по сторонам, подошел полисмен.

– Вы торгуете? – спросил он.

Памятуя о том, как им запретили продавать мороженое на улицах Русе, Даниэль покачал головой:

– Нет, что вы, сэр. Мы просто хотели немного отдохнуть, прежде чем продолжить путь.

– Эт самое, – полисмен смутился и даже немного покраснел. – А я бы не отказался от холодненького. Такая духота, – он вынул из нагрудного кармана платок и вытер блестящий от пота лоб.

– Да, конечно, – Даниэль удивился и все же не смог отказать. – Мы сделаем для вас порцию.

Пока Сольвейг готовила мороженое, Дракула терся у ее ног, а Даниэль разговаривал с полисменом, выясняя, пломбир с каким вкусом больше придется ему по душе, возле фургончика постепенно начала собираться очередь из желающих освежиться. Дети, их родители, господа в элегантных костюмах, дамы в летних платьях, приезжие и самаритяне – всем хотелось толику прохлады в этот утомительно жаркий день.

– Ладно уж, торгуйте, – добродушно махнул рукой полисмен, получив свой рожок. – Только смотрите, чтобы здесь было чисто.

– Конечно, сэр! – Даниэль расцвел в улыбке и стал принимать заказы.

Казалось, очереди не было конца: приметный розовый фургон привлекал покупателей, как прелестная барышня привлекает ухажеров. Заказы сыпались градом. Даниэлю пришлось записывать их, чтобы не перепутать, Сольвейг волновалась, что не хватит молока, и только кот, похоже, был доволен суетой. Он выбрался наружу через заднюю дверь и устроился в тени, лениво наблюдая за всеми. Время от времени к нему подходили дети, и тогда кот с радостью принимал их ласку, подставляя для почесываний то один, то другой бок.

Несколько часов спустя ажиотаж наконец поутих. Сольвейг присела на чемодан, вытянув уставшие ноги, Даниэль оторвался от записей.

– Похоже, все в восторге от вашего мороженого, фру.

– Ну что вы, это все чудо-машинка.

– Да, но в ваших руках…

– Простите, – вклинился в разговор приятный женский голос.

Даниэль повернул голову и увидел рядом с фургоном элегантную даму лет сорока. Она была одета как в самых роскошных домах Парижа – по последнему слову моды. Скромное, для променада, но изящное платье, чудная маленькая шляпка. Дама будто не принадлежала этим местам. Словно за углом ее ждал экипаж или новенький автомобиль с личным водителем, готовым тотчас доставить даму обратно, во дворец, откуда, вне всяких сомнений, она и прибыла.

– Прошу меня извинить, – повторила дама, – но я хотела сказать, что очень люблю мороженое. И это, – она невесомо взмахнула рукой, – лучшее, что я пробовала.

– Вам стоит благодарить ее, – Даниэль подозвал Сольвейг.

– Спасибо, мадам, – ответила дама на французский манер и, чуть смутившись, добавила: – А вы и ваш спутник не желаете посетить бал? Он состоится сегодня вечером, и я была бы рада видеть вас там как моих гостей.

Даниэль задумался. Не слишком ли это странно – приглашать незнакомцев на бал только потому, что они торгуют мороженым, пусть даже по-настоящему вкусным?

– Спасибо за приглашение! Мы с радостью примем его! – не успел Даниэль открыть рта, как Сольвейг ответила за него.

– Если, конечно, проведем здесь ночь… – он попытался незаметно подмигнуть, предупреждая о возможных неприятностях, но вышло совсем не то, что хотел изобразить. Сольвейг вопросительно посмотрела на него. Даниэль поспешил пояснить: – Если сумеем найти ночлег.

– О-о-о, – отозвалась дама. – Вы можете остановиться в моем доме, если пообещаете научить моего повара делать такое же мороженое, как у вас, – она наивно захлопала ресницами.

– Конечно. Спасибо, вы очень добры! – Сольвейг присела в некоем подобии реверанса, не обращая внимания на ужимки Даниэля.

Дама объяснила ему, как добраться до ее владений, откланялась и была такова. В воздухе остался лишь призрачный аромат ее духов.

– Она не показалась вам подозрительной, фру? – едва дама скрылась в раскаленном мареве, спросил Даниэль.

– Отнюдь. Она напомнила мне мадам Бижу, хозяйку цветочной лавки.

– Может и так, но разве это не чудно – приглашать на бал первых встречных?

– Это ее право.

– И все-таки я бы не слишком доверял ей.

– А мне? Вы доверяете мне?

– Да, – ответ пришел на ум быстрее, чем Даниэль успел осознать вопрос.

– Тогда нам стоит пойти. Я чувствую, что это важно. К тому же неужели вы не любите балы?

– Я ни разу не бывал на балу, фру.

– Значит, это ваш шанс, – лукаво улыбнувшись, она поспешила в другой конец фургона, впустить кота, который в полной мере насладился венской жарой и теперь желал одного – свернуться клубочком на холодильном ларе.

Даниэль протяжно вздохнул. У него были свои предчувствия, и они явно отличались от тех, что вели Сольвейг. Но разве он мог отказать?

* * *

Совсем новый, но отстроенный по заветам элегантной классики дом мадам-почти-Бижу, как мысленно окрестила ее Сольвейг, нашелся на удивление быстро, хотя фургончику пришлось попетлять по улицам Вены, а после и вовсе выехать за пределы города. Этот самый дом, вернее целое поместье, знаменовал собой границу между городом и цветущими полями, за которыми вдалеке виднелся густой лес. Три этажа, три крыла, построенных в форме буквы П, и прелестный сад с фонтаном и лабиринтом в самом центре. Издалека, с пригорка, лабиринт показался Сольвейг совсем крошечным, но, когда фургончик миновал ворота и проехал совсем близко, она в изумлении открыла рот. Величественное творение рук человеческих упиралось в самое небо. Зеленые стены с торчащими тут и там побегами незнакомого шипастого растения поразили Сольвейг. Ей немедленно захотелось заглянуть внутрь, побродить по коридорам, заблудиться, чтобы ненадолго спрятаться от целого мира… вместе с Даниэлем. Эта внезапная мысль удивила Сольвейг настолько, что к лицу вмиг прилила кровь. Щеки запылали, руки потянулись за первым, что лежало поблизости, – бумагой с заказами, которые Даниэль скрупулезно записывал в столбик. Сольвейг сделала вид, что утомилась от жары, и принялась обмахиваться листом, пытаясь скрыть смущение.

На пороге дома их поджидала хозяйка. Она успела сменить платье и теперь выглядела совсем прозрачной и невесомой в потоках розового шифона. Ее руки, как и руки мадам Бижу, украшали браслеты, на шее висела длинная жемчужная нить, а голову вместо шляпки стягивала черная лента. Кажется, такая мода царила сейчас за океаном. Сольвейг видела фото в журнале: нарядные женщины с элегантными стрижками, тонкими острыми мундштуками, зажатыми между пальцами, в полумраке и клубах дыма. Похоже, мадам-почти-Бижу много путешествовала или же любила воображать, что путешествует. Наверняка ее мечты полнились странствиями, удивительными людьми и роскошью больших сияющих городов.

– Вам приготовили комнаты в западном крыле, – она приветливо улыбнулась. – Надеюсь, там вам будет комфортно.

– Конечно, не беспокойтесь!

Мадам-почти-Бижу улыбнулась шире и приобняла Сольвейг за талию, провожая в просторный холл.

– Простите, я не представилась. Меня зовут Аделина.

– Вы не из этих мест? – догадалась Сольвейг.

– Я из Америки, но мой муж был австрийцем. Он погиб на войне.

– Мне очень жаль, – Сольвейг обернулась. Даниэль, который шел за ней с багажом, нахмурился, по его лицу пробежала тень. Дракула проскочил у него между ног и вырвался вперед черным пушистым облаком.

– О, у вас кот! – воскликнула Аделина.

– Я забыла предупредить! Он может пожить в фургоне…

– Нет, что вы, пусть остается. Я люблю кошек. Они приносят удачу, – она наклонилась и потрепала Дракулу за ухом. На краткий миг в ее глазах промелькнуло нечто темное, первобытное, почти колдовское. – Это редкая порода.

– Вот как? – Даниэль, кажется, был по-настоящему удивлен.

– Да, именно так, – продолжила Аделина. – Это норвежская лесная кошка. Прекрасный компаньон, но еще лучший охотник.

Новая волна жара прокатилась по телу. Сольвейг взглянула на кота, тот понимающе уставился на нее в ответ. Норвежец. Так вот почему Дракула выбрал ее. А в том, что кот сам пожелал отправиться в путешествие, она не сомневалась.

– Покажете мне кухню? – спросила она Аделину, выйдя из легкого оцепенения.

– Конечно, я провожу вас, но, я думала, вы пожелаете отдохнуть.

– Я в полном порядке, уверяю вас.

– Тогда идемте, – она повернулась к Даниэлю: – Алек проводит вас в комнату.

Алек, который оказался пожилым, но чрезвычайно бойким слугой, возник из воздуха, просто появился, будто дух прошлого Рождества, прямо перед удивленными гостями. Он забрал у Даниэля сумки, тот даже не успел возразить, и вприпрыжку помчался на второй этаж. Дракула на секунду замер посреди холла, словно решая, чего он хочет больше – следовать за Сольвейг или хорошенько выспаться. Аделина, заметив это, обратилась к нему:

– Ты можешь погулять здесь, наверняка в подвале водятся мыши, а в саду – кролики.

Последнее слово явно возбудило интерес. Дракула потянулся, выгнув спину и выпустив когти, встряхнул ушами и посеменил на улицу.

– Странно, не правда ли? – Сольвейг поначалу и сама не поняла, что говорит это вслух. – Будто он все понимает.

– Вам ли удивляться, – ответила Аделина и быстро отвела взгляд.

– О чем вы?

– Ну… – она замялась, словно внезапно потеряла дар речи. – Вы ведь его хозяйка.

– Да, – кивнула Сольвейг. Ей показалось, что Аделина хотела сказать вовсе не это. Но, как и тогда, в розовом домике, она могла запросто ошибиться. Может быть, мадам-почти-Бижу просто задумалась о своем и на миг выпустила нить беседы?

– Идемте же, – она повела Сольвейг коридорами вглубь дома.

Убранство было поистине великолепным. Повсюду висели картины и зеркала в позолоченных рамах. Некоторые из них казались действительно древними, пришедшими из других времен: серебряные глади покрывали трещины, точно морозные узоры на окнах, а отражения были мутными, уносящими в иную эпоху. Картины изображали людей – мужчин в богато отделанной военной униформе. Заметив, что Сольвейг разглядывает портреты, Аделина сказала:

– Мой муж был знатного рода, но беден как церковная крыса, – это выражение и то, как она произнесла его, вмиг напомнило Сольвейг о происхождении Аделины. По мере того как они продвигались вперед, в самое сердце особняка, хозяйка словно больше и больше расслаблялась, одну за другой сбрасывая маски степенной дамы. – Зато моя семья когда-то разбогатела на золотых приисках, на Аляске. Отец владел крупной компанией по производству сигар. Давид, мой муж, приехал в Америку, чтобы заключить с ним сделку, а вместо этого получил меня и все приданое – я была единственным ребенком.

Она остановилась напротив портрета, с которого смотрел молодой мужчина. Статный, зеленоглазый, с рыжими усами и лукавым, но добрым взглядом. Едва ли его можно было назвать красивым, но в том, как Аделина залюбовалась им, таилось столько тепла и нежности, что Сольвейг сама невольно прониклась симпатией к этому человеку. Его лицо показалось смутно знакомым, должно быть оттого, что все обаятельные люди располагают этой чертой – производить впечатление, словно вы с ними старинные друзья.

– Это Давид, – губы Аделины растянулись в сладкой, немного печальной улыбке. – Без него дом совсем пустой.

– Похоже, он был прекрасным человеком.

– Да, так и есть. У него был веселый нрав. Я влюбилась в него немедленно, стоило ему однажды пригласить меня танцевать. Он любил балы и зеркала, – Аделина махнула рукой. Прямо напротив портрета Давида на стене висело, пожалуй, самое древнее из всех. – Он считал, что в старых зеркалах можно увидеть прошлые жизни, и так жить вечно.

Сольвейг вздрогнула. Аделина поспешила сменить тему:

– А что же ваш спутник? Похоже, ему не очень нравятся балы?

– Он… Ему не слишком уютно в этом доме. Думаю, он просто не привык к такой роскоши.

– А вы? Вы раньше бывали в таких домах?

– Да. Когда-то давно.

– Надеюсь, у меня вам понравится, – в глазах Аделины снова сверкнул таинственный огонек.

Венский вальс

Единственным приличным костюмом, который водился в гардеробе Даниэля, был тот, что ему выдали в фирме со словами: «Ты должен иметь представительный вид». И хоть вид не слишком беспокоил Даниэля, – в конце концов, он получил эту работу, будучи одетым в униформу молочника, – сейчас он был рад, что послушал босса и взял костюм в поездку.

Сольвейг вместе с хозяйкой отправились на кухню, кот скрылся в неизвестном направлении, впрочем как и Алек с костюмом, и Даниэль решил исследовать дом. Отчасти чтобы унять свои подозрения, отчасти чтобы развеять скуку. Было во всем этом нечто неправильное, наигранное и даже театральное.

Он выглянул в окно: сад был действительно великолепен. Однако не красота сада заворожила Даниэля – он не мог отвести взгляд от огромного лабиринта, раскинувшегося посередине двора. С высоты второго этажа было видно, что внутри лабиринта весьма уютно: там возвышались газовые фонари, кое-где стояли скамейки – и все же это место наводило страх. Лабиринт напоминал Даниэлю бесконечные траншеи и окопы, казался населенным чудовищами, но не мифическими, а самыми настоящими, так похожими на людей.

Даниэль потряс головой, прогоняя морок, несколько раз глубоко вдохнул. Комната для гостей была просторной и светлой. В центре стояла кровать на столбиках, пол устилал искусно сотканный ковер с геометрическими узорами, на стене, рядом с платяным шкафом, висело большое и явно знавшее лучшие времена зеркало. Ободряюще улыбнувшись своему отражению, хотя вышла скорее нелепая маска, Даниэль выбрался из комнаты и побрел куда глаза глядят. В голове настойчиво крутилась мысль: «Главное – ничего не сломать». Интерьер дома был непристойно роскошным, даже в гостевом крыле, но ничто – ни антикварная мебель, ни картины в тяжелых рамах, ни экзотические цветы, названия которых Даниэль ни за что не выговорил бы, – не цепляло взгляд. Слишком далеким казался этот удивительный мир богатства и красоты.

На пути Даниэлю не встретилась ни одна живая душа. Неужели, чтобы поддерживать чистоту и порядок в таком огромном доме, хозяйке хватало одного Алека? Впрочем, энергия била из старика ключом. Настораживала не столько безлюдность, сколько тишина. Она разливалась по коридорам и залам как море, и Даниэль прислушивался изо всех сил к каждому случайному шороху с улицы, просто чтобы не утонуть в этой тишине.

Большая часть дверей в длинном коридоре была заперта. Даниэль и сам не знал, что ищет, но продолжал дергать дверные ручки в надежде непременно найти. На третьем этаже его попытки наконец увенчались успехом. Дверь поддалась и чуть слышно скрипнула, оживив этим звуком дом. Комната, которая скрывалась за ней, оказалась библиотекой. Книжные полки занимали все немалое пространство: от стены к стене, от пола до потолка. У единственного окна на другом конце библиотеки стоял скромный, по сравнению с остальной мебелью, стол, а рядом, прижавшись к нему боком, примостилось пухлое кресло. Из окна было видно фургон: Даниэль отогнал его за угол, в тень, чтобы не занимать подъездную дорожку.

Свет в библиотеке был тусклым. Он чуть касался разноцветных книжных корешков, играя на них будто легчайшая дымка. Эта комната, наполненная тысячами историй, была самой простой и приятной во всем доме. Даже угрюмая тишина в ней ослабила хватку. Книги словно перешептывались друг с другом, приглашая гостя заглянуть в их миры, подмигивали солнечными бликами. Даниэль с радостью поддался искушению. Ему всегда нравилось читать, а если не читать, то разглядывать увесистые старинные фолианты в кожаных переплетах, касаться истончившихся от времени страниц, вдыхать запах пыли и чуть отсыревшей бумаги.

Одна из полок особенно привлекала внимание. На ней теснилось множество томов в разных обложках из разных времен, но все они были украшены одним и тем же символом: на корешках, в самом низу, – сразу и не заметишь, – на ветке сидела тисненная серебром ворона. Даниэль осторожно вытащил одну из книг. На обложке значились имя, название и год – А. Кроу «Дальние берега», 1821. Он полистал ее, прочел несколько строк наугад. «Дальние берега» оказались классическим английским романом в духе Джейн Остин и сестер Бронте. Следующая книга, подписанная неким А. Уайт, была ближе к современности – ее впервые издали в 1838 году, здесь, в Австрии. Последний томик, за авторством господина Уайта, нашелся чуть дальше на полке, датированный 1870 годом. Дальше последовали книги на немецком, господина Абеля Вайса, а затем несколько томов Анны Вайс – с 1900 по 1922 – вероятно, его дочери.

Даниэль настолько увлекся загадкой серебристой или, скорее, белой вороны, что не сразу услышал, как снаружи, на заднем дворе, что-то брякнуло так, словно металл ударился о металл. Осторожно ступая, Даниэль подобрался к окну и выглянул в него. Возле фургона, то и дело заглядывая внутрь, крутилась не кто иная, как хозяйка дома, мадам Аделина. Она казалась взволнованной и настороженной, озиралась по сторонам, замирала, прислушиваясь к каждому шороху. Даниэль не стал выдавать себя, продолжив наблюдение. Ее чрезвычайно странное поведение лишь укрепило подозрения: это поместье и его хозяйка хранили множество тайн, но главной из них оставался вопрос – зачем Аделина пригласила незнакомцев в свой дом? Едва ли богатая дама хотела ограбить их, да и в фургоне – Даниэль знал это наверняка – не было никаких сокровищ. Разве что…

Внезапная мысль поразила его точно электрический разряд: могла ли Сольвейг оставить в фургоне мечты? Даниэль, позабыв о скрытности, захлопнул книгу, которую держал в руках. Звук вышел глухим, но отчетливым. Аделина вздрогнула и подняла голову, ее взгляд метнулся в верном направлении – туда, где за окном стоял Даниэль. Он не знал, успела ли Аделина заметить его, но быстро пригнулся, при этом чуть не обрушив столик.

Когда Даниэль, выждав пару секунд, вновь решился выглянуть в окно, Аделины уже и след простыл. Не желая терять ни минуты, он бросился прочь из библиотеки, в гостевую комнату, где на дне потрепанного дорожного рюкзака лежали ключи от фургона. На втором этаже он столкнулся с Сольвейг. Она поднималась по лестнице, что-то весело и беззаботно напевая. Похоже, в этих стенах Сольвейг ощущала себя привычно и свободно. Даниэль невольно напугал ее. Она ойкнула от неожиданности, но тотчас же рассмеялась, увидев причину своего испуга.

– А, это вы! – воскликнула она. – Вижу, вы посетили библиотеку?

– Как вы узнали? – Даниэль вдруг понял, что так и не вернул книгу на полку. – Ох… Впрочем, это сейчас неважно. Идемте, – свободной рукой он взял Сольвейг под локоть и потянул в отведенную ему комнату.

Даниэль бросил книгу на кровать и развернул Сольвейг лицом к себе.

– Фру, где мечты?

Она недоуменно захлопала глазами.

– В моем чемодане.

– Вы уверены?

– Да, вполне.

– И вы не прятали их в фургоне?

– Нет, они все здесь.

– Хорошо… – он выдохнул и присел на уголок кровати. – Хорошо.

– Что происходит? – в ее голосе послышалось беспокойство. – Вы ведете себя подозрительно.

– Подозрительно? Я?! – он почувствовал, как кровь хлынула к вискам, внутри закипала бессильная ярость. Почему Сольвейг так спокойна? Неужели она не видит, что в этом доме творится нечто странное?

– Именно.

Даниэль вскочил и принялся мерить комнату быстрыми, тяжелыми шагами в такт сердцебиению.

– Вы правда ничего не замечаете?

– Что я должна заметить? – теперь Сольвейг выглядела по-настоящему взволнованной.

– Ну, например, почему дом совсем пустой? Где все слуги? В таких домах они ведь должны быть?

– Одна половина на кухне, другая – в восточном крыле. Все готовятся к балу.

– Хорошо, – не сдавался Даниэль. – А книги?

– Что с ними?

– Там, в библиотеке, целая полка книг с одним и тем же символом.

– Может, это частная коллекция.

– Ладно, – Даниэль остановился напротив, совсем близко, и посмотрел Сольвейг прямо в глаза. – Из окна библиотеки я видел, как хозяйка крутилась возле фургона. Она искала что-то, и я должен узнать, что…

Словно в ответ на его слова, раздался стук в дверь.

– У вас все в порядке? – на пороге появилась Аделина. За ее спиной маячил Алек с выглаженным и накрахмаленным костюмом в руках. – До начала бала осталось всего ничего, скоро начнут прибывать гости.

– Да, все просто чудесно, – ответила Сольвейг.

– Нет, постойте, – Даниэль не собирался оставлять это и дальше прикидываясь, что все действительно в порядке. – Я видел, как вы искали что-то возле нашего фургона.

– О, прошу простить меня за это недоразумение. – Аделина широко улыбнулась. – Я искала кота. Хотела познакомиться с ним поближе. Чудный зверь.

– И как? Нашли? – напряжение достигло своего предела. Сейчас, вот-вот, еще немного – и она выдаст себя!

– Конечно, вот же он… – Аделина махнула рукой. Вертлявым ужом протиснувшись между ног, что загородили проход, в комнату вбежал Дракула. Все взгляды обратились к Даниэлю. Мысли в его голове защелкали быстро, почти ощутимо, как костяшки домино, толкая одна другую. Неужели он ошибся? Неужели его подозрения были беспочвенны?

– Извините, если это показалось вам подозрительным. Я вовсе не хотела смущать вас.

И все-таки Даниэль смутился. Жар шарфом опоясал шею, на лбу выступила капля пота.

– Простите, – едва сумел выдавить он.

– О, ничего, я понимаю, – сказав это, Аделина отчего-то стала похожа на довольную жабу, проглотившую особенно жирную муху. – Надеюсь, вам понравится книга.

Даниэль проследил за ее взглядом.

– Эта коллекция очень дорога мне. Жду вас через час в восточном крыле. Алек покажет дорогу, – Аделина изящно, словно танцовщица, развернулась на каблуках и выпорхнула из комнаты.

Алек бережно положил костюм на спинку кресла и последовал за своей хозяйкой.

– Вот видите, все оказалось так просто, – Сольвейг не стала осуждать его, за что Даниэль был безмерно благодарен. – Иногда нужно просто доверять людям. Поверьте моему опыту, они вас удивят.

– Мой опыт говорит об обратном…

– Я понимаю. – она вдруг порывисто обняла Даниэля, но через миг отстранилась, загадочно улыбаясь. – Увидимся на балу. Я буду в зеленом.

Оставшись один, он провел пальцем по острому краю белой рубашки: ткань скрипела от крахмала.

– Мяу!

Даниэль только сейчас заметил кота. Тот сидел на кровати и не сводил с него немигающих желтых глаз.

– Считаешь, она права?

– Мяу!

– Ты уверен? – Даниэлю показалось, что он действительно понимает кота, пусть тот и не говорит по-английски.

– Мяу!

– Что ж… – вздохнув, Даниэль присел рядом и потрепал его за ухом. – Значит, мы в меньшинстве.

– Мяу.

– Посмотрим, – небо за окном окрасилось синевой, обещая дождь. – Посмотрим…

* * *

Выражение лица Даниэля, когда он увидел ее – прямо как в сказке – среди толпы и искр золотого света, было поистине незабвенным. Сольвейг не ожидала, что ее старое платье и новая прическа произведут такое впечатление. Лишь теперь она поняла, о чем говорил Бернард, – Даниэль действительно смотрел на нее по-особенному. Сердце забилось чаще в приятном волнении. Она представила, как звучит венский вальс, гости разбиваются на пары и Даниэль обхватывает ее талию, увлекая следом за музыкой.

Сольвейг ощущала его фантомные прикосновения, пока он пробирался навстречу, раздавая вежливые улыбки, не отрывая от нее глаз, предвкушала трепет и невесомую дрожь слившихся в танце тел, слышала его шепот. Даниэль был уже совсем близко, только протяни руку. Сольвейг зажмурилась…

– О, я слышал, вы продаете смеси для мороженого? – голос прозвучал над ухом. Она часто заморгала, прогоняя остатки грез.

Между ней и Даниэлем возник внушительных размеров мужчина в смокинге. Он появился из-за спины Сольвейг, и она не могла разглядеть его лица, как, к собственному разочарованию, больше не могла разглядеть и лица Даниэля. Человек схватил его руку и принялся трясти.

– Я владею фабрикой по производству шоколада, – вещал он густым монотонным басом, – и был бы не прочь попробовать что-то новое.

Поначалу Сольвейг удивилась – откуда человеку известно о работе Даниэля? – но после вспомнила, что упоминала это в разговоре с поваром Аделины. Такого рода слухи разносились в обществе аристократов и крупных дельцов подобно лесному пожару.

– Конечно… – если Даниэль и опешил от неожиданности, то не подал виду. – Голос его быстро обрел уверенность, присущую всякому опытному торговцу: – Позвольте рассказать вам о наших порошках. Давайте поищем местечко, где можно поговорить, – и вместо того, чтобы вести Сольвейг в танце, он повел человека в дальний угол просторного зала.

На миг Даниэль обернулся, извиняясь, пожал плечами и был таков. Она улыбнулась в ответ, твердо решив не выдавать разочарования. В конце концов, ей было известно, что балы существовали не ради развлечения, а лишь для того, чтобы мужчины могли решать важные дела в непринужденной обстановке, пока дамы заняты обсуждением нарядов и светских сплетен.

Аделина, на этот раз в белом, расшитом золотом платье, взмахнула рукой, и комната тотчас ожила, наполнившись музыкой. Хозяйке удалось собрать целый оркестр: музыканты расположились на балконе, где никто не мог помешать им во всей красе явить свой талант.

Гости разбились на пары и закружились по залу: замелькали разноцветные платья, засверкали украшения, точно ветер подхватил опавшие листья и принялся играть ими, подбрасывая, а после ловя на лету. Сольвейг хотела отойти в сторону, чтобы насладиться видением из прошлого, но и для нее мигом нашелся кавалер. Один, затем другой, третий… Лица менялись, но будто и не менялись вовсе – они стали похожи одно на другое. Отдавшись музыке, Сольвейг не замечала ничего и никого. Огоньки свечей в канделябрах плясали вместе с ней, паркет скрипел в такт, перепутались стены, пол и потолок. Лишь когда над ухом прозвучало знакомое: «Простите, фру», – она очнулась и обнаружила себя в его руках.

Все ощущения разом сосредоточились на коже: тепло его дыхания, сила и нежность прикосновения. Казалось, Сольвейг могла слышать, как в груди Даниэля колотится сердце. Или то стучали каблуки? Ей хотелось лишь одного – чтобы время перестало существовать для них двоих. Вечность, которую не с кем было разделить, не стоила и одного, подобного этому, момента.

Сольвейг вспомнила слова Аделины: «Давид считал, что в лабиринте время теряет свою власть», и потянула Даниэля за руку, прочь из светлого зала в ершистую, звездную темноту. У самого края лабиринта, куда еще долетала музыка, Даниэль на миг замер, словно не решаясь войти, но все же последовал за Сольвейг.

Зеленые стены приняли и поглотили гостей. Целый мир снаружи исчез в мгновение ока: он погиб или еще не рождался, будто его колыбелью был сам лабиринт. Исчезли все звуки, кроме спутанного дыхания. Исчезли любопытные взгляды, а с ними и всякая стыдливость.

– Простите, фру, что оставил вас, – Даниэль говорил шепотом, и этот шепот предназначался только Сольвейг.

– Это ничего…

– Ну что вы… – он убрал за ухо прядь, которая выбилась из ее прически. – Вы просто великолепны. Вам так идет этот… цвет.

– А вам костюм…

Сольвейг не заметила, как медленно, шаг за шагом, отступает назад. Лишь когда ее спина уперлась в преграду из плотно переплетенных ветвей неведомого растения, она поняла, что угодила в ловушку. Все, что она могла различить в этой пронзительной темноте под куполом ночи, в застенье лабиринта, – блеск глаз Даниэля. Здесь и сейчас он был ближе, чем в амбаре под липой, ближе, чем в номере отеля «Мирабелла». Ближе по-настоящему. Телом. Душой. Стремлениями.

Сольвейг зажмурилась, когда губы Даниэля коснулись ее губ… Что-то мягкое боднуло ногу.

– Мяу!

– Чтоб тебя! – Даниэль, не сдержавшись, выругался. – Извините, фру.

– Я разделяю ваши чувства, – она попыталась улыбнуться, но голос дрогнул. – Дракула? В чем дело?

Кот вцепился зубами в подол платья и потащил Сольвейг за собой. Долго петлять не пришлось – они едва ли прошли один поворот. У входа в дом Дракула наконец отпустил ее и побежал впереди, указывая дорогу. Он свернул в западное крыло, засеменил по лестнице на второй этаж и остановился у двери, за которой раздавались шорохи и приглушенные голоса.

– Посмотри здесь, – один из них, насколько можно было разобрать, принадлежал Аделине.

– Ты уверена, что ее нет в фургоне? – а второй… Сольвейг не поверила собственным ушам.

Дракула задрал голову и посмотрел на нее, словно спрашивая: «Чего же ты ждешь?». Приглашение не требовалось – это была комната, где поселили Сольвейг. Она решительно толкнула дверь и замерла на пороге. Голоса и шорохи мигом смолкли. Даниэль, который вошел следом, щелкнул выключателем. В свете электрической лампочки глазам предстала невероятная картина.

Медный компас

– Я знала, что бал увлечет тебя, – усмехнулась незнакомая Даниэлю женщина. На вид ей было чуть за сорок или, может быть, больше. Приглядевшись, он увидел, что ее лицо и шея покрыты толстым слоем пудры, а рассмотреть руки, скрытые ажурными перчатками, не представлялось возможным.

Рядом с женщиной, переминаясь с ноги на ногу, стояла Аделина. Они с котом – Даниэль удивился собственным мыслям – знали, что здесь есть какой-то подвох. Они, черт побери, они были правы.

– Но пойти на обман? – удивилась Сольвейг. – Это совсем не похоже на тебя.

– Зато похоже на тебя.

У Даниэля возникло ощущение, что он явился к середине диалога двух давних знакомых.

– Что здесь происходит? – вмешался он.

Аделина отступила в сторону, в тень, словно хотела уменьшиться, просочиться сквозь стену. Сольвейг и незнакомка сверлили друг друга взглядами. Казалось, напряжение разливается в воздухе густой, липкой, подгоревшей патокой – жди беды.

Внезапно незнакомка рванулась к Сольвейг, подняв руки. За миг до того, как они сомкнутся на шее его Галатеи, Даниэль преградил путь и… оказался стиснут в крепких объятиях. Едва осознав, что приключился казус, они с незнакомкой отскочили в разные стороны.

– Ох… так вы намеревались обнять ее? – лицо Даниэля обдало жаром смущения.

– А вы полагали, что убить? – незнакомка, напротив, ничуть не смутилась.

– Нет, что вы, я вовсе не…

– Вот это я понимаю – джентльмен, – она хохотнула. – Не то что в мое время – одна только пыль в глаза.

Незнакомка наконец добралась до Сольвейг и сердечно обняла ее.

– Ну здравствуй!

– Сколько лет…

– Сотня по меньшей мере, – незнакомка вновь повернулась к Даниэлю и по-мужски протянула ему руку: – Я слышу знакомый акцент. Вы англичанин?

– Да… – Он неуверенно протянул руку в ответ. – А вы?

– Я белая ворона, – она вскинула голову. – Аннет Уатли-Кроу. Но вы можете звать меня Аннет.

– О! Так это были ваши книги? – Пазл сложился сам собой. Конечно, Аннет, А. Уайт, А. Кроу, Абель и Анна Вайс – бессмертная женщина, которая мечтала о любви. Хоть теперь, видя ее во плоти, Даниэль с трудом верил, что такая грозная и с виду несгибаемая леди может грезить о чем-то столь нежном и романтичном. Впрочем, первое впечатление часто бывало обманчивым, в чем за время своих странствий он убеждался уже не раз.

– Последние не стоят и ломаного гроша, – Аннет с досадой махнула рукой. – Я потеряла свою искру…

– Поэтому ты хотела украсть его? Свой компас? – спросила Сольвейг.

– Я устала, дорогая. Я чертовски устала.

Поправив покрывало, – постель была перевернута и смята, – Сольвейг уселась на кровать. Кот тут же взобрался ей на колени.

– Прошу, присядь, – она оглядела комнату. – Вы все. Я хочу знать, как ты это провернула.

Аннет и Аделина послушно устроились в креслах, а Даниэлю досталась не слишком удобная табуретка.

– Ты же помнишь дальних родичей, у которых я остановилась, приехав сюда? – начала Аннет.

– Смутно. Я помню, что ты упоминала их, но нам так и не довелось познакомиться.

– Да, ты не стала задерживаться здесь. Укатила, черт знает куда, – Аннет сквернословила, совершенно не стесняясь этого, но чем больше она говорила, тем больше пробуждала интерес Даниэля. Ему непременно хотелось узнать историю этой женщины, так не похожей на других бессмертных, которых он встречал. – Так вот, это они. Она, – Аннет кивком указала на Аделину, та отчего-то покраснела.

– Я вспомнила вас, когда увидела в фургоне, – подхватила она. – Я видела старое фото у Аннет. Вы ничуть не изменились. Мы… наша семья, вернее семья Давида, заботилась об Аннет и хранила ее тайну. Знаете, он и сам мечтал о вечной жизни.

– А вы? – спросил Даниэль.

– Нет, что вы… Мы с Аннет подружились, и я видела, как… – Аделина замялась, подбирая слова.

– Как мне паршиво, да, – закончила за нее Аннет. – Без мечты и правда паршиво.

– Так вот, когда я узнала вас, я быстро придумала план. Пригласить вас на бал, а пока вы будете танцевать…

– Пробраться сюда и похитить мечту, – Сольвейг нахмурилась и повернулась к Аннет: – Почему ты просто не попросила меня?

– А ты отдала бы? Ты бы вернула мою мечту? Мы не виделись столько лет, но я помню, что ты говорила: «Это твое решение, обратного пути нет».

– Все изменилось…

Аннет ухмыльнулась:

– Из-за него?

Даниэль не сразу понял, что Аннет говорит о нем. Он уставился на Сольвейг.

– Отчасти… но больше из-за меня самой.

– Ты тоже устала от вечности?

– Сильнее, чем я думала.

На несколько мгновений, показавшихся Даниэлю невообразимо длинными, в комнате воцарилась тишина, разбавленная лишь урчанием кота.

– Расскажите мне свою историю, – наконец сказал он, обращаясь не то к Аннет, не то к Сольвейг. Она качнула головой:

– Начинай.

– Как скажешь, подруга, – Аннет удобнее расположилась в кресле, закинув ногу на ногу. – Мой отец был виконтом, а дед графом – семнадцатым в очереди на трон. Вы и сами понимаете, что это значит.

Даниэль, соглашаясь, кивнул.

– Огромные владения, представление ко двору, выходы в свет, бесконечные балы, поиски выгодной партии – словом, скука смертная. А вот мать – другое дело. Ее предки были каперами в ту пору, когда это было законно. Это она подарила мне компас, семейную реликвию. Сказала, он укажет мне путь к тому, чего желает сердце. Мое сердце, тогда еще наивной и юной девушки, желало любви. Но все эти лорды, сэры, пэры казались насквозь фальшивыми. Вся их учтивость лишь для того, чтобы соответствовать титулу. Я же хотела видеть… душу, – Аннет с горечью усмехнулась собственным словам. – Тогда я стала переносить свои мечты на бумагу. Разумеется, юной леди моего положения не пристало строчить романы. Отец не одобрял этого, но не мог и запретить. Я всегда была упряма как баран. Он позволил мне издаваться, но под чужим именем. Иначе какой был бы скандал, прознай кто-то, что в столь знатном семействе завелся романист. Подумать только! – она вздохнула и закатила глаза. – Как ни странно, мои опусы пришлись по душе издателю. Он разглядел в них истинную страстность и очарование. Я продолжала ходить на балы или, скорее, отбывать повинность, но если они и прежде не слишком увлекали меня, то теперь и вовсе перестали приносить хоть какое-то удовольствие. Пока в моей жизни не появилась она.

Аннет потянулась рукой к Сольвейг, та потянулась в ответ, а после, загадочно улыбаясь, подхватила историю:

– Я была потерянной во младенчестве, но чудесным образом найденной вновь сестрой недавно унаследовавшего титул и имение маркиза, – Сольвейг, не сдержавшись, хихикнула, но поспешила оправдаться, заметив недоуменный взгляд Даниэля: – Не осуждайте меня, прошу. Я устала от постоянных гонений и нищеты и к тому же не причинила никому вреда. Я заботилась о маркизе, он привязался ко мне и, даже когда обман вскрылся, не желал оставлять меня без средств к существованию, но я отказалась. Мне не нужны были деньги, я хотела лишь немного пожить.

Даниэль поерзал на стуле. Он не знал, что и думать. С каждым днем и каждой минутой Сольвейг открывалась для него с новой, подчас неожиданной, стороны и при этом привлекала больше и больше. Ощущая себя птицей, пойманной в силки, Даниэль понял, что не может винить Сольвейг за ошибки прошлого и даже будущего, если только она согласится разделить это будущее с ним, простым коммивояжером из Манчестера.

– Мы быстро поладили, – добавила Аннет. – И скоро нашли себе развлечение: гадать, кто из почтенных господ и степенных дам втайне почитывает мои романы и узнает в них себя.

– Это было ужасно весело!

– Хоть не так весело, как попытки отца выдать меня замуж за какого-нибудь графа со смешными бакенбардами. Отец любил меня и ни за что не стал бы принуждать, но он был в отчаянии. Говорил, что я родилась не в том веке или не в той стране, но тут уж ничего не поделаешь…

– Кое-что было возможно.

– К тому времени я уже считалась старой девой, но слова отца запали в душу. И когда Сольвейг поведала о своей тайне, я тут же увидела выход. Возможно, мне стоило задержаться на этом свете, пожить еще, и тогда… кто знает. Пусть это было наивно и глупо, но я верила в любовь. Отец хотел отправить меня во Францию, во фрейлины к королеве, но я уговорила его, и вместе с Сольвейг мы отправились сюда.

– Как ты жила все это время?

– Она почти не выходит из дома… – подала голос Аделина.

– А зачем? Чтобы люди заподозрили неладное? Нет уж, к чертям такой риск. К тому же меня кормит перо.

– Оно кормит и меня после смерти Давида.

– Да, но эти книги… – Аннет насупилась. – В них больше нет страстности. Это всего лишь набор грубых шаблонов и неуклюжих форм. Обычные скабрезности.

– Не говори так! – Аделина всплеснула руками.

– Говорю как есть!

– Послушай, – Сольвейг прервала перепалку. – Если я верну тебе ее, твою мечту, что ты будешь с ней делать?

– Для начала уеду куда-нибудь. Помнится, и ты была не в восторге от английского общества, – усмехнулась Аннет, – а теперь вот.

Даниэль ощутил, как кровь приливает к щекам.

– Хорошо, – наконец сказала Сольвейг. – Я не стану терзать тебя.

Она поднялась, прогнав кота, повернулась спиной к Даниэлю, хоть он по-прежнему мог видеть, откуда Сольвейг достала мечту Аннет – маленький медный компас: она хранила его у сердца, в складках пикантного декольте. На миг Даниэль усомнился – уж не это ли заставило ее почти ответить на почти поцелуй или хотя бы страстно желать его? Но тут же отогнал дурные мысли.

Под пальцами Сольвейг мечта ожила: во все стороны от нее полетели искры. Розовые там, где они касались кожи, красные – выше и выше, к потолку. Кот, не теряя ни секунды, объявил охоту на чудных светлячков. Он забавно подпрыгивал, пытаясь ухватить их лапами и зубами, но, невесомые и бесплотные, они ускользали, стремясь к той, кому принадлежала мечта. Вскоре искры облепили Аннет роем, осев на волосах, руках и платье. Аделина, не моргая, следила за этим удивительным танцем. Она открывала и закрывала рот, беззвучно, растеряв все слова.

А еще через миг произошло то, чего не ожидала даже Сольвейг. Компас выпорхнул из ее рук, раскрывшись, точно книга, и неторопливо поплыл по воздуху прямо к Аннет. Она поймала его, и тотчас все искорки-светлячки вернулись внутрь, будто их затянул водоворот. Звякнула закрытая щелчком крышка. Аннет прижала компас к груди. Ее лицо вдруг засияло тем незримым светом, какой порой струится из человека, хранящего трепетную тайну новой, едва зародившейся любви. Морщинки, словно кракелюры под толстым слоем грима, разгладились, а глаза заблестели счастьем, внутренней силой, необузданной энергией.

– Я снова могу видеть звезды! – воскликнула Аннет. Даже голос ее стал мягче.

– Звезды… – задумчиво повторила Сольвейг, почесывая подбородок, а после хлопнула в ладоши, словно вспомнила о чем-то, что крутилось на кончике мысли, но никак не желало явить себя. – Звезды! Я должна отправить весточку Тодору. Мне нужны ручка и бумага!

Аделина не сразу вышла из транса, в который впала при виде настоящего волшебства.

– Конечно…

– Тодор? – с интересом переспросила Аннет. – Еще одна жертва твоих чар?

– У меня его мечта. Он… – Сольвейг усмехнулась. – Он тоже пытался украсть ее, совсем недавно.

– Продолжай, – Аннет подперла рукой щеку, приготовившись слушать, и нарочито игриво захлопала ресницами. – Кто он такой?

Даниэль, воскресив перед внутренним взором образ сумасшедшего, которого он «обезвредил» и связал в день встречи с Сольвейг, вдруг подумал, что он, как ни странно, может составить неплохую партию для решительной и упрямой Аннет.

Вива Верона

Сольвейг и Аннет проговорили всю ночь, ведь они не виделись целую вечность, и это не было художественным преувеличением, как на страницах книг, написанных Анной Вайс. К утру было принято решение: Аннет сама отвезет письмо в Варну, отыщет Тодора, а после они вновь встретятся в небольшом чудном городке на юге Франции, где Сольвейг и Даниэль окажутся через три дня. Если, конечно, в пути с ними не приключится еще что-нибудь неожиданное, небывалое и совершенно непредвиденное, как повелось в последнее время.

Покидая дом Аделины, Сольвейг пребывала в прекрасном расположении духа, и лишь одна неразрешенная дилемма тяготила ее – тот почти поцелуй в тени лабиринта. Впрочем, вскоре она решила, что оставит все на волю дороги, что теперь вела в одно из самых романтичных мест на свете. Фургончику предстояло сделать остановку в Вероне – городе, где любви поклонялись точно божеству, с легкой руки обожаемого Даниэлем Шекспира.

Когда дорожная пыль улеглась, и розовый монстр въехал на мощеные улочки, Верона приветствовала путников, оглушив какофонией звуков, ослепив солнечным светом и одурманив целым букетом запахов. Казалось, праздник в этом городе не прекращался ни на миг, даже если за поворотом бушевала война или грозящая смертью стихия. Верона словно спустилась с небес и продолжала жить на земле по своим, неписаным, законам.

Сольвейг пожелала остановиться в ближайшем кафе и насладиться не столько вкусами итальянских яств, сколько многоцветием и жгучей красотой местного общества. Даниэль откликнулся на предложение по своим причинам – ему не терпелось попробовать джелато.

Они расположились в плетеных креслах, расставленных вокруг столиков прямо на улице, в тени грушевых деревьев. На ветках наливались еще зеленые и твердые, но уже пахучие плоды. К их аромату примешивались запахи сушеных трав – базилика и орегано, чуть кисловатый молочный – сыра и, Сольвейг показалось, она ощущает вкус на языке, – свежеиспеченного хлеба – дивной итальянской чиабатты, пористой внутри и хрустящей снаружи.

– Кого мы надеемся встретить здесь, фру? – спросил Даниэль, ожидая мороженое с фруктами.

– Массимо, – ответила Сольвейг. Чуть прикрыв ладонью глаза, – настойчивые лучи просачивались сквозь листву, – она с улыбкой наблюдала за другими посетителями кафе. Здесь были и туристы вроде них: обретенный загар отличался от местного яркостью и наливной краснотой – кто-то перестарался, принимая солнечные ванны. Жителей коренных легко было опознать по тому, с какой страстностью они говорили, размахивая руками, «подбрасывая» вверх голоса.

– О чем он мечтал?

– Он мечтал стать самым богатым человеком в мире, – улыбка на лице Сольвейг сменилась горькой усмешкой.

– Вы считаете, мы найдем его здесь?

– Он любил эти места. Любил эту землю, эту страну.

– И я его понимаю…

Даниэль вытянул под столом длинные ноги, намеренно или же нечаянно чуть касаясь ступни Сольвейг, и откинулся в кресле. Но сполна насладиться солнцем ему не удалось – подоспел официант. Это был невысокий полноватый человек с тонкими черными усиками, румяными щеками и большими глазами цвета горького шоколада. Он поставил перед Даниэлем креманку, тарелку ароматной пасты для Сольвейг и, театрально поклонившись, подмигнул ей: «Бон апетито!». Здешние мужчины всегда отличались любвеобильностью.

Официант отошел к соседнему столику, но продолжал поглядывать через плечо, однако не на Сольвейг, как могло показаться, а на Даниэля, поднесшего полную ложку мороженого ко рту.

– Прекрасно! Восхитительно! Чудесно! – комплименты полились, точно бальзам на душу официанта. Он зарделся, гордый своей работой, и развернулся на каблуках, выпятив грудь, в тот самый миг, когда Даниэль безо всякого умысла, совершенно искренне добавил, обращаясь к Сольвейг: – И все же ваше лучше.

В кафе вдруг стало необычайно тихо. Замолчала даже пичуга в ветвях груши. Все посетители уставились на Даниэля. Вскоре между столами загуляли шепотки:

– Что он сказал?

– Разве такое возможно?

Официант побледнел настолько, что даже его усики словно исчезли с лица, остались лишь вытаращенные глаза. Он сделал шаг вперед и навис над Даниэлем, хотя из-за небольшого роста едва ли мог сделать это хоть сколько-нибудь грозно.

– Что вы сказали? – переспросил он. В голосе послышались визгливые гневные нотки.

– Я сказал, – Даниэль отвечал без тени смущения, – что пробовал мороженое везде, где мне удалось побывать. И лучше, чем у нее, не нашел нигде.

– Мама мия! – официант схватился за сердце, уронив пустой поднос. Тот грохнулся с устрашающим стуком.

Туристы за столиками вокруг начали недоуменно переглядываться, а итальянцы… кто-то, как и официант, схватился за грудь – один почтенный пожилой синьор, воспользовавшись замешательством, даже за грудь сидящей рядом синьоры, кто-то пронес вилку со спагетти мимо рта, а кто-то с жалобным звоном уронил чашку кофе.

Официант, с трудом вернув самообладание, уточнил:

– Вы хотите сказать, что ваша синьора, – услышав эти слова, Сольвейг вздрогнула. Когда же она стала «его» синьорой? Их и прежде принимали за женатую пару, но лишь для того, чтобы не смущаться самим, а в устах итальянца это прозвучало как непреложная истина, как нечто, само собой разумеющееся, – готовит джелато лучше, чем шеф из самой Вероны? – под конец он чуть не захлебнулся возмущением.

– Да, – Даниэль продолжать гнуть свою линию, – это именно то, что я хотел сказать. И, прошу заметить, сказал.

– Пока не поздно, синьор, возьмите свои слова обратно!

– И не подумаю.

На шум из ресторана, вальяжно вышагивая, вышел сам шеф. Он был по меньшей мере в два, а то и в два с половиной раза выше официанта, но при этом значительно уступал в свирепости. Шеф окинул немую сцену проницательным взглядом. В уголках его глаз застыли морщинки-смешки. Все в этом человеке выдавало страстную – иначе шефом и не станешь, – но добрую натуру.

– Что, во имя Святой Девы, здесь творится? – пробасил он так сурово, как только мог, хотя в голосе и притаилась улыбка.

– Этот синьор, – официант бесцеремонно ткнул пальцем в сторону Даниэля, – утверждает…

– Утверждает? – повторил шеф.

– Утверждает… – официант никак не мог решиться, словно собирался сказать нечто совершенно непристойное или помянуть Дьявола.

– Он утверждает, что мороженое этой синьоры вкуснее вашего, – наконец подал голос один из гостей. Толпа снова ахнула. У кого-то на руках заплакал младенец.

Шеф нарочито медленно сложил руки на груди, поднял голову и, прищурившись, как бы оценивая, посмотрел на Сольвейг. Потер подбородок указательным пальцем. Глаза его зловеще блеснули.

– Что ж… Есть лишь один способ решить этот вопрос раз и навсегда. Бастор, – шеф обратился к официанту, – вели sguattero[21] наточить мой любимый нож.

* * *

По спине струился холодный пот. Сольвейг не могла оторвать глаз от блестящего лезвия, представляя, как через несколько мгновений эта стерильная, до скрипа белая комната обагрится красным. Позади дышала жаром печь, из-за стены доносился знакомый рокот мотора – огромный холодильник работал во всю мощь. Мысленно проклиная Даниэля, который втянул ее в это, Сольвейг зажмурилась и глубоко вдохнула, готовая ко всему.

– Приступим, синьора? – над ухом раздался громовой голос шефа, который представился как Марио.

Сольвейг помедлила, но после решительно кивнула. И все завертелось…

Нарезать клубнику, чтобы пустила сок, отварить ее с сахаром до густоты. По кафе тут же поплыл аромат ягодного сиропа. Гости, похоже, разделились на две группы: итальянцы поддерживали Марио, а вот туристы встали на сторону Сольвейг. Одна пожилая дама с сильным русским акцентом, но идеальным произношением, даже шепнула ей на ухо перед началом соревнования: «Эти итальянцы слишком носятся со своей кухней. Давно пора поставить их на место».

Взбить, прокипятить, остудить. Сольвейг отерла лоб тыльной стороной ладони. За стенкой, в зале, послышались голос Даниэля и женский смех. Сольвейг ощутила неуместный приступ ревности, какой не испытывала уже много лет, но тут же прогнала это чувство, призвав на смену ему азарт. Марио двигался по кухне словно дикий хищник, знающий каждый уголок своего сафари, и явно опережал ее на несколько шагов.

Смешать сироп с мороженым особым образом, оставить застывать. Холодильник на кухне Марио действительно отличался от того, что был у Сольвейг в «Фургончике». Едва отправив мороженое внутрь, она отдернула руки, опасаясь отморозить их. Кухня походила на место битвы, каковым и являлась – поглощенные соревнованием повара не замечали учиненного ими беспорядка. Только закончив готовить и опустившись на стул, Сольвейг огляделась.

– Ничего, у меня для этого есть помощники, – Марио, видно подумав о том же, свистнул, и на кухне мигом появилась парочка одетых с иголочки поварят, будто все это время они прятались за жаровней. – Энцо, Марио-младший, живо сюда!

Пока поварята махали тряпками и метлами, Марио сварил кофе.

– Где вы научились так готовить, синьора? – спросил он, протягивая Сольвейг чашку.

От капучино исходил невероятный аромат. Отчего-то он напоминал Сольвейг о непроглядно-черных ночах на ривьере, ливнях, несущих горечь и вместе с тем свежесть, жадных поцелуях и смятых простынях… В Италии кофе был символом страсти, искусством, способным по-настоящему пробуждать не только тело, но и разум.

– Отличный кофе, – Сольвейг зажмурилась, втянув карамельно-ореховую сладость. – В деревушке на юге Франции. Мы с моим спутником как раз направляемся туда.

– Во Франции?! – Марио всплеснул руками, чуть не опрокинув чашку. – Ох, донна мия! Разве французы смыслят хоть что-то в джелато?!

– Человек, который научил меня, проводил много времени здесь, в Италии.

– Это уже другое дело!

Они немного помолчали, прихлебывая кофе.

– А ваш спутник, – Марио загадочно улыбнулся. – Разве он не ваш супруг?

– Мы… мы не женаты. Мы только путешествуем вместе…

– О, не стоит, я понимаю! Мой старший, Энцо, – Марио кивнул на нескладного поваренка, который суетился неподалеку, – я не был женат на его матери. Она умерла, упокой Господь ее душу, но какая же это была любовь.

– Но я и Даниэль не…

– Не обманывайте себя, дитя. Я старый романтик. И шеф. Я точно знаю – если блюдо готово, не стоит лишать себя удовольствия попробовать его.

Сольвейг улыбнулась. В словах Марио была своя правда.

– Кстати о готовых блюдах, – добавил он. – Кажется, пришла пора решить наш спор.

* * *

– Зачем вы втянули меня в это? – Сольвейг шутливо подтолкнула Даниэля локтем.

– Эй, осторожнее, я ведь за рулем! – розовый фургончик пробирался по улицам Вероны к ее сердцу – главной достопримечательности. – Но признайте, вам ведь понравилось! Иначе зачем вообще нужны приключения?

– Понравилось. Но вы видели лицо бедняги Марио?..

– Вы победили в честной борьбе. Он сам признал поражение.

– Справедливости ради, я занимаюсь этим на пару веков дольше, чем он.

– Но ему вовсе не обязательно об этом знать. А эти кичливые итальянцы, особенно Бастор, теперь навсегда запомнят туристку, которая готовит джелато лучше, чем они!

– Вам их совсем не жаль? – Сольвейг наконец расслабилась и даже позволила себе хихикнуть, совсем как девчонка.

– Нисколечко! Я вовсе не хотел, чтобы они так всполошились, но ни секунды не сомневался в вас.

– Что ж, я рада это слышать, – она улыбнулась. – Никогда прежде мне не доводилось участвовать в соревнованиях кулинаров.

– Как знать, – Даниэль улыбнулся в ответ, не отрывая глаз от дороги, – какие еще сюрпризы принесет нам это путешествие.

– Этого-то я и боюсь.

– Неправда, – Даниэль остановил фургончик, но не стал глушить мотор, а после лукаво, будто с вызовом, взглянул на Сольвейг.

– Хорошо, вы раскусили меня.

Они ненадолго оставили фургон. Дракула, который весь день проспал на холодильном ларе, засеменил рядом с Сольвейг. Нырнув под арку, они оказались в святая святых – во дворе дома Джульетты. Вечером здесь почти не было паломников, если не считать одной до ужаса трогательной пожилой пары. С виду они были местными: импозантный синьор в чудной шляпе и его синьора – маленькая, опрятная, с невероятно живым проницательным взглядом. Они прошли мимо Даниэля и Сольвейг держась за руки. Синьора улыбнулась ей и прошептала:

– Знаете, если загадать здесь желание, оно обязательно сбудется.

Сольвейг огляделась. Внимание привлекла стена, на которой висело несколько записок. Подойдя ближе, Сольвейг прочла их: одна выражала благодарность, почерк на другой был неровным и нервным, словно она писалась в отчаянии, третья и вовсе пострадала от слез. Сольвейг кончиками пальцев коснулась клочка английской газеты с чернильными кляксами и тут же отдернула руку – это была чья-то заветная мечта. Люди и вправду доверяли Джульетте самое сокровенное.

Дракула потерся о ноги. Сольвейг оторвалась от созерцания грез и надежд. Даниэль стоял, задрав голову, и с благоговением пялился на легендарный балкон.

– Невероятный культурный феномен, не так ли? – спросил он вслух не то Сольвейг, не то самого себя.

– Культурный? Разве вы не находите это место романтичным?

– Безусловно, – Даниэль наконец перевел на нее взгляд. Его глаза тут же потемнели. – Я никогда раньше не бывал здесь, хоть и всегда мечтал побывать.

– Мечты сбываются.

Он подошел ближе, как тогда, в лабиринте, убрал с ее лица непослушную прядь. Сольвейг затаила дыхание.

– Так-так-так! Что у нас тут? Винченцо, ты только глянь! Какой улов.

Сольвейг вздрогнула, выйдя из оцепенения. Незнакомый насмешливый голос не предвещал ничего хорошего. Даниэль обернулся, закрывая ее собой. Дракула грозно зашипел, распушив хвост. К ним приближались трое.

Волосы у всех были зачесаны назад, на лицах красовались одинаковые усики. Каждый сжимал в руке нож.

– Твоя правда, Тони! Подфартило, – Винченцо, невысокого роста, но весьма крепкий малый, склонил голову набок и улыбнулся – ему недоставало пары-тройки зубов.

– Это ж твой фургон девчачьего цвета, мужик? – приближаясь, Тони вертел нож между пальцами, будто заправский циркач.

Третий, с самокруткой в уголке рта, молчал и ухмылялся, однако его молчание и ухмылка казались куда страшнее, чем разговорчики Винченцо и Тони.

– Допустим, – Даниэль подался было вперед, но Сольвейг одернула его.

– Не надо, прошу вас! – горячо зашептала она. – Их больше!

– Разве? – он попытался пошутить, чтобы взбодрить ее: – Трое на трое.

– Пожалуйста! Ради меня!

– «Допустим», – хмыкнул Тони. – Слыхал, Винченцо?

– Ага. Допустим, вы не очень-то похожи на богатеньких туристов, – все трое подобрались еще ближе, перекрывая единственный выход под аркой.

– Это правда. – Даниэль был потрясающе хладнокровен. – Мы не слишком богаты.

Сольвейг подхватила на руки шипящего Дракулу – чего доброго, еще вздумает броситься на бандитов и схлопочет ножом в бок.

– Но фургон ваш?

– Это фургон мороженщика. Вы хотите угнать его?

– Вот еще! В жизни не сяду в машину девчачьего цвета! – обозлился Тони. Остальные согласно закивали.

– Вы любите мороженое?

Жуткий тип с самокруткой сплюнул под ноги, раздавив окурок каблуком, – никакого почтения к главной городской достопримечательности, – и впервые подал голос:

– Зубы нам не заговаривай.

– Ну что вы… – Даниэль поднял руки, защищаясь.

– Где мороженое, там деньги, а, Винченцо?

– Точно, Тони!

– Гоните их нам!

– Видите ли, господа, все наши деньги и ценности остались в фургоне, – в подтверждение своих слов Даниэль вывернул пустые карманы. Он действовал так спокойно и отстраненно, что Сольвейг показалось, будто у него созрел план. – Если позволите, мы откроем его и отдадим вам все, что захотите.

– Ага, как же! Так мы и поверили. Да, Винченцо?

– Мы не дураки, Тони!

– Что вы, что вы! Конечно нет! – запротестовал Даниэль. – Я открою заднюю дверь и возьму, что нужно. Только, пожалуйста, не троньте женщину…

– И кота, – добавила Сольвейг. Дракула махал хвостом, хлеща ее по рукам.

– Не нужна нам твоя женщина!

– И кот.

Молодчики задумались. Мыслительный процесс давался им не слишком легко.

– Ладно, – наконец выдал Тони, продолжая поигрывать ножом. – Только без фокусов! Правда, Винченцо?

– Пусть она сядет вперед, – предложил «самокрутка».

– Точно! – подхватил Винченцо. – Она уж наверняка не уедет!

Все трое загоготали, чрезвычайно довольные собой.

Они выстроились в процессию: Тони, охраняя Сольвейг, пошел впереди, Винченцо и «самокрутка» сопровождали Даниэля. Фургон тарахтел, глядя на улицу, уходящую вглубь Вероны. Здесь почти не было света – только окна ближайших домов мерцали, рассеивая плотные сумерки. На веревках, натянутых между балконами, сохла одежда: платья, брюки, ползунки, всевозможные шляпки и кепи.

Даниэль открыл фургон сзади и пропустил Сольвейг.

– Медленно положите кота и садитесь за руль, – шепнул он ей.

Сольвейг опустила Дракулу на кресло пассажира и уселась рядом вполоборота. Даниэль стал нарочито медленно копаться в вещах, продолжая вести с молодчиками непринужденную беседу. Места в салоне едва хватало для одного, поэтому Винченцо, Тони и «самокрутка» остались снаружи, ощетинившись ножами. Они ухмылялись, предвкушая добычу. Едва ли кому-то из них могло прийти в голову, что все пойдет не по плану.

– Вы точно не желаете мороженого? – Даниэль незаметно, крохотными шажками продвигался все ближе и ближе к Сольвейг. Она развернулась и сложила руки на коленях, чтобы не привлекать внимания, судорожно пытаясь вспомнить, какую педаль нужно жать, чтобы фургон тронулся с места?

– Точно! Гони деньжата!

– Зря отказываетесь.

– Чо ты там копаешься, мужик? Чего он копается, Винченцо?

– Не знаю, Тони.

– Справа, – шепнул Даниэль у нее за спиной.

– Эй, мужик!

– Сейчас! – он вцепился в спинку водительского кресла как раз вовремя.

Сольвейг ухватилась за руль и, на миг зажмурившись, вдавила педаль. Фургон рванул вперед, на пустынную улицу. Открытые задние двери захлопали, точно занавески на ветру. Послышался грохот и отборные ругательства на итальянском. Сольвейг, не отпуская педаль и не оборачиваясь, прокричала:

– Что там?!

– Холодильник…

– Держитесь! И держите кота!

– Он и сам неплохо держится! – в голосе Даниэля, перекрываемом шумом ветра, угадывался смешок. Сольвейг рискнула на секунду оторваться от дороги: Дракула в самом деле держался, изо всех сил впившись когтями в мягкую обивку сиденья. Его желтые глаза при этом чуть не вылезли из орбит. Если бы сердце не колотилось так быстро, а руки до побелевших костяшек не сжимали руль, Сольвейг тоже рассмеялась бы.

Улицы мелькали, сливаясь в одну, как в безумном калейдоскопе. Сольвейг поворачивала руль, вписываясь в повороты точно заправский гонщик. Она и сама не ожидала такой прыти. Какая-то старушка на обочине погрозила вслед фургону клюкой, извергая ругательства не хуже бандитов. С дороги из-под колес отскочили пара кошек и даже одна курица. Несколько раз фургон зацепил бельевые веревки. Сольвейг чуть притормозила, но не желала останавливаться, пока город не остался позади, словно за ней гнались разъяренные аборигены с вилами и факелами.

Лишь за чертой Вероны, там, где начинались виноградники и в воздух с проселочной дороги поднималась пыль, фургон сбавил ход, а вскоре и вовсе затормозил. Сольвейг упала на руль, пытаясь привести в порядок дыхание. Даниэль рассмеялся.

– Ого! Никогда бы не заподозрил вас в таком лихачестве!

– Я спасала вас! – обиженно возразила она. – И кота…

Дракула смотрел на нее без тени благодарности. Шерсть на загривке стояла дыбом, а когти еще цеплялись за кресло.

– И мы весьма вам признательны! – Даниэль взял на себя смелость высказаться за него. – Но позвольте теперь вести мне.

– Черт, мы потеряли холодильник, – Сольвейг осмотрела фургон.

– О, теперь вы еще и ругаетесь! – Даниэль пробрался через «развалины» вещей, выпавших из чемодана, и выглянул наружу, прежде чем закрыть двери. – Зато, похоже, приобрели пару новых порток.

– Да, черт возьми, ругаюсь! Это было… было… – неожиданно для самой себя она расхохоталась.

– Это было невероятное приключение!

– Да уж, иначе не скажешь, – Сольвейг утерла слезы и, подхватив на руки ошалевшего кота, пересела на свое место. Даниэль провел пальцами по рулю, словно успел соскучиться.

– Куда дальше, фру?

Впереди виднелись бесконечные виноградники. Солнце уже скрылось за облаками, и на небе, стремительно набирающем синь, появился абрис луны в окружении звезд. Он висел точно по центру, над сельской дорогой, над упругими лозами, которые тянулись вверх, взбираясь по вбитым в землю кольям, над розовой крышей ничтожно маленького с высоты фургона с едва различимой надписью «Un cornet de glace»[22].

– Куда поведет дорога, – улыбнулась Сольвейг.

– Слушаюсь! – Даниэль нажал на педаль газа.

Неразменная монета

Они остановились на ночлег в крохотном отеле, который, по словам Сольвейг, напомнил ей придорожный трактир из прошлого. Похоже, стены отеля действительно знали лучшие времена: Даниэль мог слышать, как в соседней комнате выравнивается дыхание Сольвейг, пока она погружается в сон, как похрапывает и сучит лапами кот, как под полом скребутся мыши. Драматичные события дня постепенно стирались, истончались, как тлеющая бумага, и на поверхности оставалось лишь одно: упрямый профиль, сосредоточенный взгляд, растрепанные кудри и тонкие пальцы, сжимающие руль. Образ решительный, воинственный. Сольвейг нравилась ему такой. Но лишь одно вонзалось иглой в воспаленный разум, не давая провалиться в царство сна: «Я спасала вас…». Его, простого смертного. Рано или поздно время разлучит их, если только Сольвейг снова не станет человеком. Но что, если это попросту невозможно? Что, если она никогда не была человеком? Что скрывали закрома ее памяти? Какая тайна осталась в прошлом? Ответить на эти вопросы могла только сама Сольвейг. Как и на главный: захочет ли она отправиться дальше вместе с Даниэлем? Ворочаясь с боку на бок, он не заметил, как мысли смешались в потоке и увлекли за собой, сменившись миражами ночных грез.

* * *

Утопающий в зелени город раскинулся на фоне заснеженных вершин, где солнце не могло победить холод даже в разгар лета. О необычном соседстве говорили и сами улицы – дома из белого камня, пирамидальные шпили церквей. Север Италии – строгий и собранный, но окутанный южным шармом, как и вся страна. Лето здесь напоминало скорее раннюю весну – хрустальную, робкую и наивную.

Фургончик въехал в Торино, когда солнце перевалило зенит и спряталось за серой вуалью облаков. Определить наверняка, пойдет ли дождь, не представлялось возможным, однако его легкое предгрозовое дыхание ощущалось во всем. Сольвейг предложила пройтись, и Даниэль не стал возражать. После изнуряющей жары такая погода была настоящим подарком, даже Дракула, лишившийся своей излюбленной «лежанки», был не прочь размять лапы и подставить спину свежему ветерку. Их маленькая процессия шла мимо рынка, и кошачий нос забавно дергался, улавливая изумительные ароматы со всех сторон – голова едва успевала вертеться.

– Мясо, свежее мясо!

– Дичь!

– Птица домашняя!

Убежав вперед, Дракула застыл, точно каменный лев, у лавки с рыбой. Еще влажная чешуя соблазнительно блестела на лотке, а в бочке рядом с прилавком и вовсе плескалось и билось нечто живое. Хозяин, маленький, круглый, и сам похожий на бочонок, подмигнул коту и, пока никто не видел, бросил ему рыбьих потрохов. Дракула принюхался, по-кошачьи скривился, фыркнул и не стал есть, снова уставившись на бочку.

– Простите его, он охотник, – посмеиваясь, извинилась Сольвейг. Она потрепала кота по холке и добавила: – Идем, эту рыбку тебе не поймать.

Хозяин добродушно усмехнулся.

– Знаете, – начал Даниэль, когда они миновали рыбные ряды и вышли к овощам, мимо которых кот шествовал, гордо задрав голову, – мне снился сегодня странный сон. Будто я сам пытался поймать рыбу, но она все время ускользала… Вы в порядке? – от его внимания не укрылось, как дернулись плечи Сольвейг.

– Да, – она обхватила себя руками. Кожа покрылась мурашками, но едва ли от холода – несмотря на тучи, в Торино было тепло.

– Вы замерзли? – спросил Даниэль и обнял ее, притянув к себе.

– Нет, все в порядке, – Сольвейг прижалась ближе. – Просто… мне тоже снился подобный сон. Несколько раз. С тех пор, как вы появились на пороге «Фургончика».

– Возможно, это просто совпадение…

– Тот сон… – она подняла голову, заглядывая Даниэлю в глаза. – Он показался мне тревожным. А вам?..

– Отнюдь. Скорее я чувствовал, что должен разгадать некую тайну. – он замолчал, обдумывая слова Сольвейг.

Галдящий и пестрый рынок остался позади, и теперь под ногами петляли улочки – как бы не заблудиться. Тучи становились все темнее, ветер принялся подвывать протяжно и музыкально, словно где-то неподалеку играла…

– Слышите? – спросила Сольвейг. – Что это? Флейта?

Даниэль огляделся в поисках источника звука. Дракула, семенивший за ними, вырвался вперед и юркнул в узкий проулок. Только и мелькнул пушистый хвост.

– Идемте, – Сольвейг потянула Даниэля вслед за котом.

Вскоре они выбрались на небольшую площадь, в центре которой возвышался фонтан, окруженный людьми. Даниэль чуть приподнялся на цыпочки: у подножия расположился неопрятного вида человек, в самом деле играющий на флейте. Рядом с ним лежала соломенная шляпа, в которой красовалась горстка монет. Дракула, просочившись между ног ценителей музыки, взобрался на бортик фонтана и теперь невозмутимо умывал лапой мохнатую морду.

Музыка завораживала. Она отражалась в журчании воды, песне ветра и невесомом шепоте города. Мелодия то поднималась в небо, и тогда Даниэлю хотелось воспарить за ней, то падала на землю, и ему казалось, что под ногами разливается бурная река. Сольвейг слушала, закрыв глаза. Он украдкой втянул запах ее волос – теперь они пахли вереском. Даниэль зажмурился и позволил музыке унести себя домой, на бескрайние поля родной Англии. От целого мира не осталось ничего, кроме тепла Сольвейг, ее дыхания и волшебной флейты. Вокруг оживали легенды прошлого, проказники фейри затевали хоровод, и блестящий плавник мелькал в высокой траве.

Даниэль не заметил, как музыка сменилась аплодисментами и звоном монет, ссыпаемых в шляпу у ног флейтиста. Люди стали расходиться. Даниэль принялся рыться в карманах, надеясь обнаружить хоть один медячок в благодарность за столь прекрасную игру.

Музыкант кланялся, не поднимая головы. Его одежда была чистой, но давно заношенной: тут и там на рубахе виднелись заплатки, пуговицы явно не принадлежали одному набору, а туфли и вовсе давно прохудились – из дыры на носке выглядывал большой палец. Отвесив последний поклон, музыкант выпрямился – это был приятный мужчина чуть за тридцать, один из тех, в ком можно опознать итальянца за долю секунды, окажись он в любой точке земного шара. Черные глаза, острые скулы, прямой нос и живая мимика: рот его вмиг округлился, брови изогнулись, а на лбу собрались морщины.

– Это вы, синьорита! – голос оказался под стать: звонкий, громкий и насыщенный.

Дракула вздрогнул, прекратив умываться. Несколько человек из тех, кто минуту назад наслаждался музыкой, а теперь отправился дальше, по своим делам, обернулись. Сольвейг смущенно разулыбалась. Музыкант схватил ее руку, принялся трясти, а после поцеловал.

– Я так рад видеть вас снова!

– Правда?

– Конечно, синьорита, конечно! Вы спасли мне жизнь!

– Вы Массимо? – догадался Даниэль.

– Точно, это я! – он пожал руку и Даниэлю. – Каким ветром вас занесло в эти края?

– Я искала тебя.

– Вот как? Зачем же?

– Чтобы вернуть тебе… – Сольвейг наклонилась, приподняла пятку и вытащила из туфельки крохотный сверток из старой газеты. Развернула его – внутри блеснул золотой дукат. Такие нынче хранились только в музеях. – Это.

Массимо мигом изменился в лице. Он отшатнулся от протянутой монеты так, словно ему предлагали подержать жуткого арахнида.

– Нет! – вскрикнул он и попятился, позабыв о фонтане за своей спиной.

Массимо грохнулся в него с задорным «плюх», успев только выбросить вверх руку, которой сжимал флейту. Сольвейг охнула. Даниэль бросился на помощь. За происходящим с деланым безразличием наблюдал кот.

Насквозь промокший, дрожащий, но, по счастью, целый, Массимо уселся на бортике, с опаской поглядывая на Сольвейг и монету. Он беспрерывно мотал головой и повторял:

– Нет, нет, нет…

– Но почему?..

Из-за туч вдруг показалось солнце, как раз вовремя, чтобы отогреть несчастного флейтиста.

– Неужели ты не понимаешь?..

– Не понимаю… – Сольвейг опустилась рядом и спрятала монету обратно в туфлю. Дракула тут же взобрался ей на колени, услужливо подставляя спину для почесываний.

– Ты спасла меня, – повторил Массимо. – Спасла, избавив от этой мечты.

Даниэль стоял, сложив руки на груди. Брызги воды попали и на него, но он не чувствовал холода, лишь смутную тревогу, которая зарождалась где-то в солнечном сплетении. Массимо вздохнул и продолжил:

– Деньги никогда не приносили мне счастья, но только лишившись мечты, я понял это. Моя семья всегда была богата. Отец был купцом и с детства внушал мне, что нет ничего лучше золота. Когда я был ребенком, он дал мне первое поручение – сопроводить товар на ярмарку в соседний город, а после вручил этот дукат. Тогда в моей голове поселилась мечта… нет, одержимость – заработать все золото мира. Я сохранил первый дукат, как память о том, что всякий труд вознаграждается, и с головой ушел в работу. Но чем больше я трудился, тем больше мне хотелось получить. И тем больше я отстранялся от жизни, сам того не замечая.

Сначала я потерял семью. Жена устала от того, что меня вечно нет дома. Она сбежала с каким-то голодранцем, прихватив с собой нашего сына. Затем умер отец, но меня волновало лишь его наследство, впрочем, как и моих братьев. Вскоре не стало и матери. Меня не было рядом, когда она умирала, – я гнался за выгодной сделкой и не успел проститься. А после от меня отвернулись все. Здесь, в Италии, семья очень важна, и когда другие торговцы и ремесленники, которых я представлял, узнали обо всем, они не захотели иметь со мной никаких дел. Человек, предавший семью, легко предаст любого.

Я впал в отчаяние. Я все еще был одержим идеями своего отца. Не спал ночами, все разглядывал свой первый дукат, размышляя: как мне вернуть влияние? Я понимал, что помочь людям забыть обо всем может только время. О том, чтобы покинуть Италию и начать все заново, в другой стране, я не мог и помыслить. Корни, от которых я так легко отказался, проросли глубже, чем я думал.

Но вот однажды, когда надежды почти не оставалось, я услышал о Сольвейг. В таверне, куда я ходил заливать свои беды, от одного пьянчуги. Поначалу я не поверил, что такое возможно, но все же решился разыскать ее.

Она отказывалась забирать дукат, но я убедил ее. И как только монета оказалась в ее руках, я… – Массимо ненадолго прервался, в его глазах блеснули слезы. – Я ожил. Я ощутил свободу впервые за долгое время. Я оглянулся на свою жизнь и понял, что вовсе не жил. Когда не стало моей одержимости, я вдруг увидел все в новом свете. В родительском доме, где поселился старший брат, я нашел мамину флейту. Она играла нам, если мы не могли уснуть. Мне всегда нравилась музыка… На последние деньги я нанял учителя, который помог мне освоить флейту, и стал путешествовать по городам, играя на улицах. Монет, которые оставляли люди, хватало на еду и крышу над головой, остальное же я раздавал беднякам. Я не искал искупления для своей пропащей души, но, сбросив с плеч бремя богатства и власти, больше ни разу не смотрел в прошлое. Только теперь я по-настоящему счастлив. И я не хочу снова становиться тем, кем был до встречи с Сольвейг.

Закончив рассказ, Массимо посмотрел на нее умоляющим взглядом.

– Прошу, не заставляй меня…

– Ты не устал от бессмертия?

– Нисколько. Я понимаю, о чем ты говоришь. Мне доводилось голодать, доводилось попадать в передряги, я даже встретил любовь, а после потерял, и все же…

– Но ты всегда в пути.

– Потому что я привык так жить. Люди не запоминают уличных музыкантов, только их музыку.

С каждым его словом Сольвейг бледнела сильнее. Ее плечи поникли, а глаза подернулись тоской, словно пеплом. Она взяла Массимо за руку.

– Но я должна вернуть тебе мечту…

– Зачем?

– Чтобы… – она сделала глубокий вдох. – Чтобы снова стать человеком.

– Почему ты думаешь, что дело в мечтах?

– Я не знаю… я… – Сольвейг скользнула взглядом по Даниэлю. Он неуверенно пожал плечами.

– Так, может, мечты вовсе ни при чем.

– Но как я узнаю, если не верну их все?

Массимо улыбнулся.

– О, ты узнаешь. Поверь мне. Рано или поздно…

Эти слова укололи Даниэля под ребрами. Он почувствовал, как вновь заныли старые шрамы. Рано или поздно. Поздно. Возможно, слишком поздно… Кажется, Сольвейг думала о том же. Она помрачнела, губы ее задрожали.

– Но что, если однажды ты все-таки устанешь от вечной жизни? – с надеждой спросила она.

– Тогда я снова разыщу тебя, – без раздумий ответил Массимо, а после взглянул на Даниэля и добавил: – Или твоих детей.

– Мы не…

– Знаешь что! – вдруг воскликнул Массимо. – Я придумал! Брось монетку в этот фонтан. Если я захочу забрать ее, то вернусь сюда. Или… пусть ее заберет кто-то другой, кто-то, кому она нужнее.

Его лицо лучилось радостью внезапной догадки, и это ужасно злило Даниэля. Неужели этот самодовольный болван не может справиться со своими желаниями? Что ему стоит освободить добрую женщину, которая однажды уже спасла его, от тяжкой ноши? Однако решение оставалось за Сольвейг. Конечно, Даниэль мог надавить, заставить силой, но Массимо должен был принять монету из ее рук добровольно. Ведь именно так работала магия? Или нет?

Сольвейг не могла решиться. Она переводила взгляд с Массимо на Даниэля и обратно.

– Мяу! – вмешался Дракула.

– Ты уверен? – Сольвейг почесала его за ухом. Большие желтые глаза смотрели на нее спокойно и даже строго. Она вновь достала монету. Солнечный луч коснулся позолоченной поверхности тонким, едва заметным бликом, и вмиг исчез, уступив небо тучам.

– Ну же! Бросай! – подбодрил Массимо.

Сольвейг опять посмотрела на Даниэля. Он был уверен – их мысли совпадали, и все же нерешительно кивнул.

Со скромным «бульк» и чуть слышным в трепетной предгрозовой тишине «дзинь» монета, мечта о несметных богатствах, опустилась на дно фонтана.

* * *

Сольвейг не понимала, что именно чувствует. После того, как она решилась на эту поездку, после всех приключений, теперь, когда она наконец ощутила вкус к жизни, когда у нее появилась надежда, крохотный дрожащий огонек, душу снова заполнила пустота. Мутные воды, в которых бесследно исчез даже плавник неуловимой рыбы.

Она мерила шагами комнату в скромной, но очень опрятной гостинице на окраине Торино. Из окна открывался чарующий вид на Альпы. Им не было дела до людских проблем, все казалось столь жалким и незначительным по сравнению с ними. Но только не здесь, не сейчас, не для Сольвейг. Внутри у нее собиралась лавина, готовая обрушиться вслед за любым, случайно отколовшимся камушком. Дракула следил за хозяйкой с подоконника, помахивая хвостом. Даниэль сидел на краю кровати, накрыв голову руками, словно это его будущее висело на волоске.

– Это так эгоистично со стороны Массимо, – нарушил он молчание, прерываемое лишь стуком каблуков Сольвейг.

– Разве? – она остановилась, сложила руки на груди и уставилась на Даниэля.

– А разве нет? – он ответил на ее взгляд.

– Мне не до загадок. Говорите как есть.

– Почему он не мог уступить вам?

– Он же сказал, что любит такую жизнь.

– Вы защищаете его?!

– Я защищаю его интересы, потому что в этом и был смысл!

– Какой?

– Вечная жизнь, вот какой. Я предлагала им вечную жизнь в обмен на мечты. И Массимо вполне доволен своей!

За окном все-таки разразился ливень. Несколько капель, упав из-под козырька, с шипением разбились о подоконник. Дракула ответил им тем же, выгнув спину и недовольно покидая насиженное местечко. На несколько секунд в комнату вернулась тишина.

– А вы? Вы довольны своей жизнью, фру? – это был выстрел в упор.

– Очевидно, раз я когда-то выбрала ее.

– Выбрали? Или все сложилось само собой?

– Я не знаю! – Сольвейг всплеснула руками. – Не знаю, что произошло!

– А хотели бы узнать?

– Зачем?

– Например, чтобы снова стать человеком?

– Кто сказал вам, что я этого хочу?!

– Разве нет?..

Дождь окончательно разошелся и, кажется, не собирался останавливаться, пока Торино не превратится во вторую Венецию, и тогда выбраться из города на фургоне окажется невозможно. Идея остаться здесь, в этой крошечной комнатке, в этой гостинице у подножия Альп, виделась Сольвейг заманчивой. Ей не придется ничего решать, не придется отвечать на вопросы. Она просто свернется клубочком рядом с котом, закутается в одеяло и застынет, превратившись в камень, сталагмит на дне пещеры собственных воспоминаний.

– Это ведь была ваша идея. Ваша… – сказала она внезапно севшим голосом. – Разве это не было эгоистично?

– Моя?! – теперь вспыхнул Даниэль. – Вы не хотели этого?!

– Я не знаю! Моя жизнь была простой и понятной до этого путешествия, до того, как в ней появились…

– Появился я? – он подскочил на ноги и в два счета оказался рядом.

Сольвейг гордо вскинула голову, глядя ему в глаза.

– Может и так, – ответила она. – Зачем вам это?

– Я думал, что спасаю вас.

– Зачем вам спасать меня?!

Вместо ответа Даниэль притянул ее к себе и поцеловал. Это длилось всего секунду, Сольвейг не успела понять, что происходит, но, когда поняла, он уже отстранился. Его дыхание стало рваным и учащенным, словно он спасся из бурного потока, вынырнув на поверхность.

– Я уже говорила вам, что меня не нужно спасать, – она сама не поверила, что произнесла это вслух. Слова были чужими и холодными, будто кубики льда на языке.

– К черту все! – Даниэль высвободил ее из объятий, отчего тут же стало зябко, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Сольвейг осталась одна, не считая кота, но, похоже, и тот осуждал ее: Дракула сидел поодаль и смотрел с такой выразительной укоризной, будто в действительности был человеком, по ошибке запертым в кошачьем теле.

Сольвейг обессиленно рухнула на кровать, чувствуя, как по щекам текут слезы. Ужасное клише, глупость, детская причуда – плакать вместе с дождем, и все же слезы лились, принося облегчение душе. Сольвейг была напугана в равной степени переменами и их невозможностью, но больше прочего – теми чувствами, которые пробудил в ней этот мужчина. Она не знала, намеревалась ли оттолкнуть его или за нее решал страх, но ясно понимала одно – Даниэль был прав. Она хотела стать человеком. Ради него. Ради самой себя и того будущего, которое простиралось далеко за пределы Парижа. Будущего, в котором был Даниэль… и кот.

Сон коснулся век точно лебяжье перо. Дождь почти затих в угасающем сознании. Пушистым облаком Дракула пробрался под бок и замурлыкал. «Прощение Даниэля так просто мне не добыть», – мелькнула последняя вязкая мысль. Сольвейг, засыпая, провела языком по губам. На них остался вкус соленой карамели. Вкус его поцелуя.

Кольцо с изумрудом

Дождь еще шел, когда она, поскребясь тихо, как мышка, открыла дверь и вошла в комнату. Силуэт отделился от темноты. Видимый, осязаемый, прокрался вдоль стены и юркнул в постель, под одеяло. Она прильнула всем телом. Дыхание – море, кожа – лед, прикосновения – пламя. Ее волосы щекотали ноздри.

Даниэль затаил дыхание, сморщил нос, но, не выдержав, чихнул и… проснулся. На подушке, рядом с его лицом, расположился Дракула. В первое мгновение, когда реальность еще не прояснилась до конца, Даниэль был разочарован – сон, только лишь сон, – а после вспомнил все, что произошло накануне.

– Ты что, научился проходить сквозь стены? – он сплюнул кошачью шерсть, случайно попавшую в рот.

– Мяу, – неопределенно ответил Дракула, приоткрыв один глаз.

Даниэль осмотрелся – дверь и вправду была заперта. Как кот проник внутрь, оставалось загадкой. Хотя этот вопрос волновал сейчас меньше всего. Еще ночью Даниэль решил во что бы то ни стало выполнить обещание и доставить Сольвейг в Париж, но теперь сделать это было гораздо труднее.

Казалось, он снова угодил в ловушку, как и шесть лет назад, доверив сердце не той женщине. И хоть Сольвейг не давала обещаний, ее слова ранили ничуть не меньше тех, что однажды пришли с полевой почтой, прямиком в окоп, в руки, перепачканные сажей и кровью. Но письма больше не было, а значит, не было и прошлого. Наверняка и самой Сольвейг не раз разбивали сердце. Эта мысль показалась спасительной – не оттого, что Даниэль жаждал отмщения или справедливости, но оттого, что могла послужить оправданием. Крохотный луч надежды пробрался в номер вместе с солнцем и порывом ветра. Даниэль поежился – после дождя воздух еще не согрелся, а окно было распахнуто настежь.

– Так вот как здесь очутился, – догадался он и потрепал спящего кота по макушке.

Две комнаты, две одинокие души, запертые в них, объединял хлипкий парапет.

* * *

Почти весь путь до Безье, городка, где путешественники условились встретиться с сумасшедшим Тодором, Сольвейг молчала. Даниэль смотрел на дорогу, стараясь не думать о вчерашнем разговоре. Нет-нет он слышал тяжелые, прерывистые вздохи на соседнем сиденье. Несколько раз в них просачивались звуки «а!», «ох», «я…», но так и не превращались в полноценные слова. А когда фургон пересек границу Франции, Сольвейг затихла и отвернулась к окну. Даниэль надеялся увидеть лавандовые поля, но к августу цветы уже отошли или же были убраны местными фермерами, и теперь повсюду простирались бесконечные зеленые степи.

С другой стороны дороги вилась линия дикого пляжа: море то подходило ближе, то удалялось, прячась за одинокие домики и гостевые шато. В приоткрытое окно поочередно лились запахи вареной кукурузы, просоленных водорослей и горьких трав. Солнце не показывалось с самого утра – тучи, будто воздушные шары, прицепились к фургону и следовали за ним по пятам. Даниэлю прежде не доводилось бывать на юге Франции, и теперь он силился запомнить, впитать как можно больше красоты, безмятежности, чтобы наложить новую картинку поверх той, что навсегда отпечаталась россыпью шрамов на груди.

– Остановитесь, – он так проникся тишиной, что голос Сольвейг заставил его вздрогнуть.

– Зачем?

– Прошу… – добавила она уже мягче. – Я должна сказать вам кое-что.

Даниэль нехотя заглушил мотор, свернув на обочину. Фургон встал, зажатый между морем и полями, между небом и землей.

– Простите меня за то, что я наговорила вчера, – Сольвейг выпалила это на одном дыхании, щеки вмиг стали пунцовыми.

– Я понимаю…

– Нет! Дайте мне закончить, – после короткой внутренней борьбы она наконец посмотрела на Даниэля. – Вы были правы. Я действительно давно устала от вечности. Устала убегать… от себя самой. Но и последние пятьдесят лет в Варне не были столь прекрасны. Мне казалось, я нашла место, где смогу скоротать еще пару сотен лет… но я ошибалась. Сам город душил меня, я растворялась в нем и почти исчезла, а потом… появились вы и напомнили, что значит жить, не оглядываясь назад, что значит ощущать себя живой. Но когда Массимо отказался забрать свою мечту… та робкая надежда, которую я питала, погасла. Я испугалась. И поэтому оттолкнула вас.

Сольвейг замолчала. По глазам Даниэль видел, что она говорила искренне. Слова шли от сердца и потому дались ей с таким трудом. Что-то внутри надломилось. Лопнуло, как мыльный пузырь, и вылилось бальзамом на душу. Тягучим, сладким, но также горьким, точно гречишный мед. Даниэль не ожидал, что так скоро и легко простит Сольвейг ее слабость, временное помешательство. Он взял ее за руку.

– Я тоже расскажу вам историю, которую прежде не рассказывал никому, – он выдохнул, ощущая покалывание в области сердца. – Когда объявили, что Великобритания вступает в войну, я не мог остаться в стороне. Совесть не позволила бы мне.

По дороге мимо них промчался щегольской автомобиль без верха. Мужчина за рулем смеялся, а рядом сидела девушка в голубом шарфе. Он развевался, точно гонимая ветром морская волна, оставляя после себя шлейф дорогих духов. Французы всегда оставались французами. Такой же была мать Даниэля – ее французские корни пробивались наружу ростками невесомой элегантности, едва ощутимой, но столь явственной во всем, за что бы она ни бралась.

С грустью улыбнувшись собственным мыслям, Даниэль продолжил:

– Меня и других добровольцев определили на север Франции, в Лилль, и сразу же мы угодили в пекло, – он поморщился. – Я не хочу погружаться в воспоминания, но скажу лишь одно: я никогда не думал о войне так, хоть и не питал романтических иллюзий, как некоторые из моих товарищей. Реальность оказалась намного хуже самого страшного кошмара, который только можно вообразить. За месяц я потерял почти всех, с кем успел подружиться, и выжил лишь чудом. Точнее…

Даниэль на миг зажмурился, словно то, что он собирался сказать, причиняло бо`льшую боль, чем все ужасы и потери.

– Там, в этом аду из пепла, пота и крови, меня спасала только одна мысль. Мечта. В Англии меня ждала девушка. Роуз. Мы были знакомы с детства, ее родители жили по соседству и часто заходили в мамин книжный магазин. С ними приходила и Роуз. Мы любили играть в подсобке, разглядывать картинки в книжках, и тогда же, совершенно по-детски, решили, что однажды непременно поженимся. Я был ее Ланселотом, она – моей Гвиневрой, – лицо Сольвейг снова вспыхнуло, пальцы дрогнули. – И, как Ланселоту, мне суждено было остаться с разбитым сердцем.

Единственным лучом света в окопах были письма. Ее письма. Сначала они приходили каждую неделю. Я ждал их, но не как ждут праздника, нет, я ждал их, как глотка свежего воздуха. Эти письма напоминали мне, что где-то там, за проливом, есть жизнь. Там есть дом. Семья. Рутина, привычная и размеренная тоска, которая казалась лучшим, что есть на свете.

По дороге, поднимая пыль и шурша шинами, проехали еще два автомобиля. Один из них посигналил фургону на обочине, Даниэль посигналил в ответ. Сольвейг затаила дыхание, ожидая продолжения истории. Он не стал терзать ее и снова заговорил:

– Со временем письма стали приходить реже. Я был огорчен этим, но не задумывался о причинах. На это попросту не хватало сил. И когда пришло последнее, я даже не сразу понял смысл слов – чтобы спать на земле под грохот снарядов, нужна привычка, – Даниэль горько усмехнулся. – Я перечитал письмо трижды. Рози писала, что сожалеет. Писала, что хочет быть честной со мной. Писала, что встретила другого. Вы не поверите, фру, но его звали Артур. Артур Хоббстон. Я знал его, хоть и не лично. Его семья тогда владела половиной Манчестера. Рози клялась, что любит его, и все, что мне оставалось, – поверить ей. Но как же я разозлился! Я почти потерял остатки разума, и мое безрассудство в бою обернулось ранением. В госпитале в Париже и после, на родине, пришла боль, и причиной были вовсе не свежие раны.

И вновь Даниэль был поражен тем, с какой легкостью он открыл сердце Сольвейг. Его словно вело провидение. Чувство тонкое, подобно дрожащей струне, но столь же твердое, звучащее одновременно под ребрами и в ушах. Это не было ошибкой. Все, что привело их сюда, на обочину дороги неподалеку от Безье.

– Я хранил это письмо много лет. Как напоминание о предательстве, которое невозможно простить, и только недавно избавился от него.

– Как?

– Я отдал его тому чудику, французу, который обменял фургон на ваш магазин.

– И что же он дал вам взамен?

– Он сказал, все, что нужно, у меня уже есть.

– Но почему вы решили отдать письмо?

Даниэль улыбнулся и сжал руку Сольвейг.

– Потому что он был прав.

Ее дыхание участилось.

– Вы подарили мне надежду, фру.

– И обидела вас…

– Нет, вовсе нет. Война давно кончилась. И я понял это благодаря вам.

Дракула, наблюдавший за разговором из глубины фургона, – теперь он устроил лежанку на чемодане Сольвейг, – незаметно подобрался ближе и принялся тереться о ноги. В небе наконец вспыхнул просвет: солнце прорезало мешковину туч и явилось во всей красе, предвещая теплый прованский вечер.

– Знаете, фру, для таких историй больше подходят звездные ночи.

– Уверена, у нас еще будут такие, – она улыбнулась, точно само воплощенное лето.

– Истории или ночи?

– Ночи для историй и истории для ночей.

– Что ж… Это меня устраивает.

* * *

Безье почти не изменился, если не считать электричества и машин на мощеных улочках. Город хранил дух старой Франции, как хранят драгоценную брошь в шкатулке, изредка доставая, чтобы смахнуть пыль, очистить от ржавчины и с гордостью украсить ею лучший наряд. Сольвейг надеялась вновь прогуляться по величественному мосту через реку, которая делила Безье пополам: именно на ее берегу, в старой части города, путешественники условились встретиться с Аннет.

Теперь, когда в их маленьком доме на колесах – Сольвейг поймала себя на мысли, что действительно считает фургон домом, – воцарился мир, она с нетерпением ждала встречи с подругой и человеком, спасти которого ей следовало очень давно. Кольцо с изумрудом, завернутое в тряпицу, лежало на дне чемодана: мечта звездочета – самая чистая и светлая из всех, что Сольвейг доводилось держать в руках.

Постоялый двор, а ныне гостиница с прекрасным видом на реку Орб, к радости Сольвейг, был там же, где и прежде. Стены его, подточенные временем и водой, нависали над грудой серых одноэтажных домиков, которые, точно диковинные грибы, росли вдоль пляжа. Внутри, как и много лет назад, царил застоявшийся запах сырости, и потому желающих провести здесь ночь было не слишком много. И все же эти места оставались дороги сердцу Сольвейг.

Предаться воспоминаниям не удалось – Аннет обрушилась на нее как ураган, едва не снеся с ног.

– Так быстро? Как ты успела? – удивилась Сольвейг, выбравшись из удушающих объятий.

– На самолете, дорогая, как же еще! – Аннет сияла беспечной улыбкой. Путешествие действительно пошло ей на пользу. Или дело было в мечте?

За спиной Аннет маячил другой призрак прошлого. Тодор выглядел посвежевшим: причесанным, одетым в новый, выглаженный костюм.

– Прости, что набросился на тебя тогда, – и все же голос был слаб. – Ты привезла ее? Неужели это правда?..

Сольвейг кивнула.

– Идемте наверх, – она оглянулась на скучающего за стойкой портье. – Нам не нужны лишние глаза и уши.

От внимания Сольвейг не укрылось, как Аннет взяла Тодора под руку, поднимаясь по лестнице. Даниэль подхватил поклажу. Дракула побежал впереди, то и дело оглядываясь на процессию.

В номере было душно, и Сольвейг распахнула окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Несколько секунд она любовалась видом: каменный мост – потомок Средневековья, неспешно гуляющие по нему туристы, цветные дома по ту сторону реки. Когда все расселись, – Даниэль по обыкновению устроился на краю кровати, Дракула взобрался ему на колени, Аннет, обмахиваясь шляпкой, заняла кресло, – Сольвейг достала из чемодана тряпицу. Тодор, который в нетерпении остался стоять посреди комнаты, вздрогнул.

– Я не стану больше терзать тебя ни минуты, – развернув тряпицу, Сольвейг протянула ему кольцо. Сверкнул изумруд, заключенный в серебряном ободке.

Едва дрожащие пальцы Тодора сгребли кольцо, номер затопила мерцающая тьма. Сотни синих и зеленых огоньков взметнулись в воздух и тут же, кружась, осели на потолке. Они собрались в созвездия, и их холодный свет засиял, словно дневной. Привычное волшебство вновь поразило Сольвейг своей красотой.

Оно иссякло спустя миг. Сольвейг моргнула, а когда открыла глаза, все было по-прежнему. Изменились только выражения лиц. Даниэль удивленно озирался по сторонам, Аннет хлопала ресницами, Тодор же… словно другой человек стоял напротив Сольвейг, сжимая в руке кольцо. Казалось, что звезды, мгновение назад украшавшие потолок, теперь искрились в его глазах. От былого безумия не осталось и следа. Он снова был тем отчаянным романтиком, что появился на пороге «Фургончика» пятьдесят лет назад.

Тодор и сам не мог поверить, что его мучениям пришел конец. Он схватил руку Сольвейг и принялся трясти.

– Спасибо! Спасибо тебе! – а следом кинулся к Даниэлю. – И вам!

Аннет вмиг очутилась рядом и бросилась Тодору на шею. Он обнял ее, а затем поцеловал. Сольвейг, не выдержав, рассмеялась. С души упал еще один камень. Она вдруг подумала, что даже если сама никогда не станет смертной, то будет хранить этот момент у самого сердца до скончания времен.

– Так вот, значит, как? – спросила она, улыбаясь во весь рот.

– Вот так! – Аннет оторвалась от Тодора и заключила в объятия подругу, зашептав на ухо: – Все было не зря. Компас привел меня к нему.

Сольвейг украдкой взглянула на Даниэля. Он выглядел на удивление расслабленным в компании двух людей, которых когда-то поймал на воровстве.

Тодор подошел к окну, высунулся наружу и задрал голову вверх, к небу. Спрятав глаза от солнца ладонью, он шумно вдохнул, словно сто лет просидел в темнице, глубоко под землей.

– Знаете, я никогда не умел смотреть под ноги, но так ни разу и не споткнулся, – сказал он с усмешкой. – Мои родители были бедны, но деньги не волновали их. Они научили меня видеть красоту там, где ее не замечали другие. Мать всегда тянуло к земле, она любила копаться в огороде, привечать каждый тщедушный росток жизни, чтобы дать ему шанс. А отец… он смотрел на небо. «Это и есть крыша над головой, сынок, – говорил он. – Что же еще надо? Пока небо не рухнет на нас, все поправимо». Он знал все приметы и мог с точностью определить погоду, слушая птиц или глядя на ранний восход.

Тодор обернулся, сложив руки на груди.

– А я пристрастился к звездам. Мне нравилась их недвижимость, надежность. Для меня звезды были тем единственным, на что можно положиться при любой погоде и любом урожае. И хоть порой они скрывались за тучами, я знал – они там, далекие маяки, способные указать путь даже во тьме.

Я страстно желал обучиться науке чтения карты звездного неба, но, не имея за душой ни гроша, мог полагаться лишь на свои глаза. Я выучил все созвездия, какие были видны, дал им названия и назвал себя звездочетом. Когда я впервые увидел звездопад, я словно лишился рассудка, – Тодор усмехнулся, он и сам понимал, насколько это близко к правде. – Ночное небо, стрекотание сверчков, запах моря. В тот миг я действительно ощутил вечность. А утром я нашел в траве это кольцо. Никто не знал, как оно очутилось у нас в огороде. Может, его обронила какая-то дама, одна из тех, что покупали овощи у моей матери, но для меня, девятилетнего мальчишки, это было чудом. Тогда я решил, что одна из звезд свалилась прямиком мне под ноги. Хозяйка кольца так и не объявилась, и мать разрешила оставить его.

Так у меня появилась мечта – увидеть самый прекрасный звездопад из всех. Повзрослев, я стал путешествовать. Нанимался сезонным рабочим то тут, то там, я следовал за звездным небом, оно вело меня. И всякий раз, как мне удавалось повстречать это чудо, я снова чувствовал себя бессмертным. Мне стало казаться, что одной жизни не хватит, чтобы впитать в себя всю красоту этого мира… А после я встретил… – Тодор кивком указал на Сольвейг. Ее сердце болезненно сжалось.

– Я не должна была забирать у тебя мечту…

– Ты была права, я отдал ее сам, – он улыбнулся печально и отрешенно. – И только побывав на краю бездны отчаяния, я понял, как много значила для меня эта мечта.

Тодор подошел к Аннет и, взяв ее руки в свои, опустился на колени. Он протянул ей кольцо.

– Самая прекрасная звезда сама нашла меня, – она затаила дыхание и покраснела, как не краснела ни разу в обществе знатных господ. – Останешься ли ты со мной, пока небо не рухнет на нас?

Сольвейг застыла, боясь нарушить магию момента. Аннет взглянула на нее, словно бы повторяя: «Все было не зря».

– Даже если рухнет, – наконец сказала она, обращаясь к Тодору, – я все равно останусь с тобой.

– Тогда прими это кольцо… эту мечту, в знак моей привязанности, – он надел кольцо на палец Аннет. Оно село как влитое, как если бы она сама обронила его тогда.

* * *

Утро едва посеребрило тихие воды Орба, но день уже обещал быть жарким. Проснувшись раньше всех, Сольвейг спустилась на берег. Солнечные лучи плавали в реке точно крохотные золотые рыбки. Ей вновь пригрезился неуловимый плавник: безумная ночь, как и это безумное путешествие, подходила к концу. Впереди маячил желанный и в то же время неотвратимый Париж.

– О чем ты задумалась?

От неожиданности Сольвейг вздрогнула. Из-за ее спины, потягиваясь, вышел Тодор.

– Тебе тоже не спится?

– Я сидел здесь всю ночь, – он махнул рукой в сторону моста. – Не смог устоять. Я соскучился по звездам.

– А как же Аннет?

– Она ужасно устала. Но ничего, скоро будет прекрасный звездопад, и я покажу ей свою мечту.

– Все случилось так быстро…

– Когда она привезла письмо, я не поверил ей, но отправился следом. Знаешь, я просто не мог отпустить ее. Оказалось, достаточно двух минут, чтобы понять, с кем ты хочешь провести вечность.

Сольвейг знала. Знала, как никто другой, знала с самого начала, с той минуты, когда кудрявая голова показалась в разбитом окне «Фургончика». Знала, но не желала признавать.

– Ну а ты? – спросил Тодор, будто прочел ее мысли. – Нашла свою мечту?

Солнечные зайчики на поверхности реки гонялись друг за дружкой. По старому мосту, скрипя и пошатываясь, проехала конная повозка. Возничий бросил в воду камушек, и он тут же ушел на дно, оставив после себя круги и веер брызг.

– Да, – сказала Сольвейг, щурясь от набирающего силу света. – Я хочу увидеть Париж.

Звездопад

Тодор и Аннет остались в Безье, дожидаться Ферии – главного местного праздника, когда на четыре дня и четыре ночи весь город превращался в карнавал. Похоже, Аннет действительно была счастлива: Сольвейг никогда не видела ее такой легкой и вдохновленной. Прощаясь на берегу реки Орб, они условились писать друг другу, по крайней мере пока смерть не ослабит руку и не иссушит чернила.

Старая молочная ферма, где Сольвейг провела несколько чудесных лет, к ее огорчению, давно разорилась, зато на этом месте вырос магазинчик, где по-прежнему продавали изумительное мороженое, которое понравилось даже взыскательному Даниэлю: «Почти так же хорошо, как у вас». Она и сама не отказалась от порции: занимаясь приготовлением мороженого последние пятьдесят лет, Сольвейг почти позабыла его ценность. Желанная прохлада и сливочный вкус – вкус самой жизни, когда можно не спеша наслаждаться минутами, украденными у повседневных забот.

Солнце еще говорило о лете, но ветер уже нашептывал сказки осени, и Прованс был несомненно лучшим местом для встречи с ней. Сольвейг могла бы остаться здесь на сотню, а то и пару сотен лет, но элегантный и пестрый Париж прельщал ее не меньше, чем неспешное созерцание смены времен года на берегу Средиземного моря. Сольвейг хотела всего и сразу, даже если ценой этому был мнимый душевный покой.

За окном мелькали, сменяя друг друга, кукурузные поля, луга и виноградники. Фургон ненадолго остановился в Лионе, – Даниэль не мог упустить возможность попробовать мороженое и там, – а после продолжил путь на север, петляя между озерами и холмами.

Ночь застала путников где-то в Бургундии. К вечеру с полей потянуло прохладой, но земля щедро отдавала накопленное за день тепло.

– Простите, фру, я не слишком хорошо вижу в темноте, нам придется поискать ночлег здесь.

Сольвейг повертела головой: на все четыре стороны простирались дикие земли – нетронутые рукой человека луга под крышей неба.

– Давайте заночуем прямо здесь, – она и сама с трудом верила, что говорит это.

– Неужели я действительно слышу подобные речи от вас?! – Даниэль был удивлен не меньше.

– Тодор сказал, что этой ночью будет звездопад, – Сольвейг вспомнила старую цыганку, Дэю, и ее напутствие: «Следуй за звездами, что ведут тебя». Может, ответ действительно скрыт в мерцании далеких, чужих светил?

– Что ж, пожалуй, это даже лучше, чем синематограф, – усмехнулся Даниэль.

– О, это намного лучше!

Они расстелили на траве одеяло и улеглись, тесно прижавшись друг к другу, на маленьком клочке ткани. Дракула, который порядком устал от ленивого времяпрепровождения, тут же объявил охоту на сверчков.

Вокруг жила ночь. В листве деревьев, что росли неподалеку, пели соловьи, тонкий и звонкий ветерок играл в траве, где-то шуршали кроты или мыши-полевки, будоража кошачье воображение. Даниэль нащупал руку Сольвейг и сжал ее. Тепло его кожи отозвалось покалыванием в кончиках пальцев и медленно, словно тело погружалось в горячую ванну, потекло вверх, до самого сердца. Сольвейг зажмурилась, вдыхая аромат дикорастущей вербены, и всем своим естеством ощутила то, о чем говорил Тодор, – единение с целым миром.

– Смотрите, фру!

Она открыла глаза. Небо вдруг ожило, как и все вокруг. Прямо над головой вспыхнула и вскоре исчезла белая черта. Одна, затем вторая и третья, словно кто-то рвал небесное полотно когтями. Через несколько мгновений весь иссиня-черный купол был усеян следами упавших звезд. Вечные, бесконечные, как сама Сольвейг, они устремлялись вниз, сгорая, чтобы оставить после себя лишь шлейф – круги на воде.

Гигантский плавник, яркий и блестящий в свете сотен звезд, мелькнул в отражении морей, взрывая пену облаков. Сольвейг затаила дыхание. Ей показалось, что она слышит музыку – песню неба, воды и земли. Первобытную, дикую, знакомую с детства колыбельную, которую пела ей мать на языке ветра и огня… Голова закружилась, по щекам потекли слезы.

– Даниэль… – Сольвейг вцепилась в его руку, как утопающий цепляется за то, что осталось от утлой лодочки, разбитой стихией.

– Да?

– Я вспомнила… – она села, почти захлебнувшись словами. – Я вспомнила все.

* * *

Даниэль подскочил следом.

– Правда? – волнение Сольвейг передалось ему, по спине побежали мурашки. – Расскажите же! Расскажите мне вашу историю.

Сольвейг закрыла глаза, будто перед ее внутренним взором крутились катушки с пленкой и мерцал экран. Дракула, чья охота так и не увенчалась успехом, подобрался ближе и уселся, внимательно уставившись на Сольвейг в ожидании. Казалось, даже соловьи и сверчки замолкли, чтобы она могла говорить.

– В деревушке, где я родилась, жили одни рыбаки. Рыбаками были мой дед, мой отец и мой брат. Дети рождались насквозь пропитанные солью. Никто не был одержим морем, никто не любил его, как любят жену, но море было во всех наших песнях. Его боялись и уважали. Море защищало нас и давало пищу, хоть и не всегда было ласковым. Нет друга надежнее моря, но нет и врага коварнее. Так говорил мой отец.

Конечно, мы привыкли к тому, что наших мужчин порой забирало море. И пусть оно возвращало не всех, но таков был ход самой жизни. Иногда, чтобы жили другие, кто-то должен был остаться с морем. Мы хоронили погибших рыбаков всей деревней, горевали вместе, а после делили улов с их вдовами.

Помню, когда мы с братом были совсем детьми, мать пела нам песню, колыбельную. Всякий раз, когда отец оставлял нас и уходил в море, она принималась петь. Это была древняя песня ее предков, песня ее народа. Мать взывала к духам, в которых верили ее мать и мать ее матери, чтобы они хранили отца, чтобы море вернуло его невредимым.

Она была саамкой. Ведьмой, повитухой. Однажды она спасла отца. Подобрала его, выброшенного из лодки, выходила, а он полюбил ее и не смог отпустить. Мать говорила, что с того дня он принадлежал ей, ведь море не приняло его и больше не властно над ним, – Сольвейг протяжно вздохнула, по-прежнему не открывая глаз, и продолжила: – Когда отец привез ее в родную деревню, местные поначалу не одобрили его выбор. Саамы всегда были сами по себе. Но когда моя мать помогла сначала одной, а затем другой женщине разрешиться от бремени, ее стали уважать. Уважать и бояться, прямо как море. Никто не называл ее ведьмой, даже за глаза, но все знали, что она другая.

Она и правда была как море. Отец знал это и старался не призывать на свою голову ее гнев. Они любили друг друга и любили своих детей. Родители редко ссорились или не соглашались в чем-то, кроме одного…

Сольвейг прервалась, подняла дрожащие веки и взглянула на Даниэля. В свете звезд ее лицо казалось белее обычного и словно мерцало. В этот миг он ясно осознал, насколько в самом деле Сольвейг далека от него, хоть их руки по-прежнему соприкасались. Она принадлежала другому миру, другой эпохе. Даже если сама она в сущности не была ведьмой, здесь и сейчас под ее тонкой холодной кожей струилась сила, древняя магия диких северных племен.

– В нашей деревне и близлежащих селах ходила легенда, – наконец она снова заговорила. – Будто раз в году к нашим берегам подходит чудо-рыба. Плод любви кита и дельфина из далеких южных широт. Говорили, ее плавник блестит, как сотня лун, зубы остры, как кинжалы, а когда она, подобно киту, пускает вверх фонтан воды, он бьет в самое небо, и потому оно так похоже на океан.

А еще говорили, тот, кто поймает ее, покорит море раз и навсегда. Мой отец был одержим этой рыбой. Это была его мания, страсть и безумная мечта… Он плел самую прочную и самую большую сеть, чтобы поймать рыбу. Ждал, когда она снова покажется близ деревни. Мать же считала, что это все пустое. Она говорила, что рыба – это древнее божество, и тот, кто объявит на нее охоту, обречет себя и всю свою семью на погибель. Но отец не слушал…

И вот, когда по округе прошел слух, будто рыбу видели неподалеку, отец собрался в море. Мать чувствовала беду, хотя небо было ясным, а вода спокойной. Она умоляла отца не уходить, но он остался суров и непоколебим. Его глаза блестели, он сказал: «Молись за меня, Кайе, молись богам, в которых веришь, молись моему богу, и он свидетель – я вернусь к тебе верхом на чудо-рыбе». И ушел, взяв с собой и моего брата. Еще несколько мужчин отправились с ними. Среди них был и тот, кто должен был однажды стать моим мужем.

– Так у вас был жених? – слова вырвались быстрее, чем Даниэль успел понять, что говорит.

Сольвейг улыбнулась.

– Олаф. Я никогда не любила его, как и он меня, но он был добрым другом и славным рыбаком, а для наших краев этого достаточно, чтобы вместе пережить не одну зиму.

Дракула, увидев смятение хозяйки, подобрался ближе, но не решился по обыкновению положить голову ей на колени. Он растянулся на одеяле, прикрыв глаза, хоть уши его подрагивали – кот ловил каждое слово.

– Едва лодки скрылись из виду, мать завела песню. Она пела так громко и яростно, как никогда прежде. Мелодия то поднималась к небу, то падала на самое дно. Мать пела и пела, без устали, не прерываясь ни на миг, пока мы сушили рыбу, пока сшивали шкуры. Ее руки дрожали. Она исколола костяной иглой все пальцы, но продолжала петь, взывая к милости своих духов, умоляя их пощадить непутевых мужчин, – Сольвейг вдохнула, рвано и судорожно. – Потом говорили, что это она накликала шторм…

Ветер пришел с моря. Он появился ниоткуда. Еще миг назад в небе сияло солнце, а теперь его заволокли тучи. Деревня погрузилась во мрак. За всю свою жизнь я не смогла бы вспомнить такой яростной бури. Молнии исполосовали небо. Дождь обезумел и молотил по крыше нашей лачуги, словно щупальца морского чудовища обрушивались на нее снова и снова. Мне казалось, ветер подхватит нас и унесет вместе с домом. Все море обратилось в пену.

Это продолжалось два дня и две ночи. И все это время мать не переставала петь. Когда я забывалась тревожным сном, то слышала ее голос. Он становился тише и тише, а стихия не унималась. Два дня и две ночи… на третий мать охрипла и больше не произнесла ни слова. На третий день к нашим берегам прибило то, что осталось от лодок. Море так и не вернуло тела, – по лицу Сольвейг беззвучно текли слезы. Она замолчала, и Даниэль не решился прервать ее скорбь. – Когда все закончилось, и небо снова прояснилось, я была вне себя от горя. Оно росло и ширилось во мне, в тишине опустевшего дома. Мать не плакала, не скулила, она просто сидела, бледная, как собственная тень, уставившись в одну точку.

Я не могла вынести этого, и как-то ночью, сбежав в овраг, где мы с братом играли детьми, увидела падающую звезду, как сейчас, – она подняла голову к небу, одинокая слезинка скатилась на грудь. – Я хотела лишь одного. Я попросила, чтобы люди жили вечно и их жизни не отравляли безумные мечты…. Тогда я и представить не могла, что желание сбудется.

Вскоре мать заболела и сгорела за пару лун. Я осталась совсем одна и стала изгоем в родной деревне. Люди шептались за моей спиной. Ведь это мой отец подбил тех мужчин последовать за ним, а мать призвала шторм. Они не знали, о чем она пела, но слышали угрозу в самом ее голосе. Так проходили мои дни, которые складывались в годы. А когда я перестала стареть, меня и вовсе сочли ведьмой. Люди решили, что мать принесла жертву морю, чтобы я могла жить вечно. И вот однажды они пришли за мной…

– Не нужно, – Даниэль обнял Сольвейг и притянул к себе. Она положила голову ему на плечо, прижавшись всем телом. – Не продолжайте, я помню, что они сделали с вами.

– Я и сама не понимала, что со мной происходит. Я была напугана не меньше, чем они. Ни вода, ни огонь не могли причинить мне вреда. Выбравшись на берег после того, как… – она захлебнулась горькими воспоминаниями, но вскоре взяла себя в руки. – Выбравшись на берег, я знала только одно – нужно бежать. Бежать как можно дальше. Туда, где меня не найдут. Туда, где я смогу начать и прожить новую жизнь. Одну, затем другую, и так пока… небо не рухнет на нас.

Даниэль ощущал биение ее сердца. Оно отдавалось у него внутри, глухо и монотонно. Казалось, прошла целая вечность, пока они сидели так – одно сердце, одна боль. С неба падали звезды, мир снова наполнился звуками: шепотом далеких времен, шорохом травы, ворчанием ветра, пением птиц, урчанием кота. На много миль вокруг не было ни единой живой души, никого, кто мог бы нарушить странную гармонию этого мига.

Кровь Даниэля согревала бессильная ярость. Как могли они, эти люди, назвать ее ведьмой? Ее, скорбящую, потерянную и такую бесконечно одинокую. Как бы он хотел оказаться там, чтобы защитить ее. Как бы он хотел защищать ее, даже если она не нуждалась в защите, отныне и до конца… до последнего вздоха.

– Фру, – он вдруг отстранился и со всей серьезностью посмотрел ей в глаза, – вы сказали, что загадали желание на падающую звезду?

– Да…

– И с тех пор ни о чем больше не мечтали?

– Я боялась мечтать, ведь в последний раз это обернулось… – она развела руками. – Вы и сами знаете, чем. Хоть я и не помнила ничего из своей человеческой жизни, что-то внутри, так глубоко, что я не понимала этого, не давало мне отважиться снова. Теперь я вижу это.

– А может… – Даниэль запнулся, боясь произнести это вслух. – Может, вам попробовать снова? Может, дело было вовсе не в том, чтобы вернуть чужие мечты, а в том, чтобы позволить мечтать себе?

На несколько мгновений в глазах Сольвейг застыло удивление, а после…

– А ведь вы правы! Это может сработать.

– Я уверен, память вернулась к вам именно сегодня, в эту ночь, не просто так.

– Мяу! – Дракула, мигом оживившись, вклинился в разговор.

– Что, если вся ваша жизнь вела вас именно сюда?

– И вас ко мне, – она улыбнулась.

– Мяу.

– И тебя, добрый друг, – Сольвейг ласково потрепала кошачий загривок.

– Загадывайте же, фру. Загадывайте все, что хотите!

– А давайте… – речь стала сбивчивой, Сольвейг вдруг споткнулась, ее щеки залились краской. – Давайте загадаем вместе. И если наши желания совпадут, все непременно сбудется.

– Хорошо, – Задрав голову, он посмотрел на небо. Оно было в точности как полотно Ван Гога. Разве не об этом они говорили за ужином, в их первый – Даниэль надеялся, первый из множества, – совместный вечер?

Порыв ветра взлохматил волосы и забрался под воротник, щекоча разгоряченную спину. В лесу неподалеку заухала сова. Даниэлю почудилось, что он слышит перезвон звезд, точно монет в кармане, и отголоски праздного ночного Парижа. Побывав там пару раз, – впервые и вовсе в военном госпитале, – Даниэль так и не увидел Париж по-настоящему, ведь впечатления, даже самые яркие, со временем превращаются в труху, если их не с кем разделить.

Желание явилось само. Такое же естественное, как это небо, этот ветер и эта ночь. Оно заполнило мысли, душу и тело, разливаясь под кожей мягким теплом. Даниэль украдкой взглянул на Сольвейг. Она сидела, зажмурившись, и шевелила губами. Ее лицо сохраняло взволнованную сосредоточенность. Прядь непослушных золотых волос падала на лоб, но Сольвейг не замечала этого. Она продолжала шептать, такая прекрасная в этом звездном свете.

«Пусть она будет счастлива, – подумал Даниэль. – Каждый день, сколько бы их ни осталось». Все остальное было уже неважно.

Город любви

Париж уже не был тем городом, который помнила Сольвейг, но, вне всяких сомнений, оставался Парижем. Каждым метром мостовой, каждой изогнутой улочкой, каждым каменным домом он излучал то незримое, но осязаемое французское очарование, которое по праву позволяло ему носить звание «Город любви». Еще на подъезде Сольвейг ощутила, как ее захватывает водоворот блеска, изящества, азарта, колючий и пьянящий, словно пузырьки шампанского, что каждую ночь лилось здесь рекой под шепот скрипки, переливы французской речи в темных будуарах, за столиками шумных ресторанов и уютных кафе, где всегда пахло свежей выпечкой, жареным фундуком и кофе.

Конечно, у этого города была и темная сторона. Разруха на окраинах, живущих по своим, особенным законам: здесь легко можно было столкнуться с ворами и обманщиками всех мастей. Крысиное царство в канализации. Любовь иного толка, которую парижане возвели на пьедестал и провозгласили искусством, наравне с тем, что выставлялось в «Лувре». Но все это было частью своенравной натуры Парижа и людей, населявших его. Французы всегда казались Сольвейг слишком беспечными и даже неопрятными, хоть и считались законодателями моды во всем мире.

Чем ближе фургон подбирался к центру, тем сильнее слепил глаза блеск до скрипа намытых витрин, за которыми красовались манекены, наряженные в элегантные шляпки, платья и костюмы. Перед витринами толпились юные девушки. Они шептались и изредка вздыхали, но не решались зайти внутрь, туда, откуда богатые парижанки выходили в сопровождении лакеев, несущих коробки и чехлы, боясь оступиться или измять новый, изысканный наряд. Сольвейг посмеивалась – ее больше не заботило, что пара платьев, в которых она проехала половину Европы, давно вышли из моды. И все же она понимала – это особенный, почти сказочный мир, соприкосновение с которым было таким желанным для каждого, кто однажды мечтал покорить высший свет.

На розовый фургон привычные ко всему парижане почти не обращали внимания. Даже надпись «Мороженое в рожке» и серебристая фигурка на капоте – свидетельство того, что автомобиль прибыл из-за океана, – не вызывали интереса. Поначалу Сольвейг удивлялась, но потом поняла – фургон с мороженым здесь не редкость. Впрочем, как и другие удивительные новшества: такого количества машин, автоматов и механизмов она не видела нигде. Париж действительно был колыбелью современной культуры. И все же Сольвейг с трудом представляла себя здесь. Во всем своем великолепии город казался ужасно неуютным, словно с каждой улицей, каждой нарядной площадью она пролистывала страницы книги о чужой, роскошной, жизни, в которой не было места дочери рыбака.

У Лувра собралась огромная очередь из желающих приобщиться к искусству. Здесь, как нигде в Париже, одновременно звучало множество языков: люди разного достатка из разных стран медленно продвигались вперед, переговариваясь каждый на свой лад. Внутрь пускали небольшими группами, но и снаружи было на что посмотреть. Огромное, величественное здание из белого, чуть потемневшего от времени камня окружало и нависало над головами, точно немой страж – свидетель смены эпох и поколений. Один старичок с пышной растительностью на лице и невероятно проницательным взглядом посоветовал Даниэлю посетить Лувр поздней осенью, когда поток туристов «иссякает и мелеет, будто ручей в засушливую погоду». «А еще, – добавил он, дипломатично кашлянув, – я совершенно уверен, что туда не пускают с котами». Сольвейг оглянулась на Дракулу, который развалился неподалеку, подставив солнцу мягкий животик, и хотела было спросить, как старичок догадался, что это ее кот, но тот уже исчез. Растворился в мерцающем зное, точно мираж.

– А вам не показалось, что это Анатоль Франс? – задумчиво протянул Даниэль, потирая подбородок.

– Неужели? – Сольвейг удивилась. – А впрочем…

Кем бы ни был этот загадочный господин, они решили последовать совету. В конце концов, картины никуда не денутся, ведь искусство, в отличие от путешественников, не стеснено временем.

Знаменитые жареные каштаны, что продавались прямо на улице, близ площади Конкорд, на вкус оказались подозрительно похожими на вареную фасоль. А фонтан Согласия – величественное строение, окруженное статуями, совсем не давал прохлады. Вокруг толпились туристы, щелкали затворы фотографических аппаратов. Дети ловили брызги и радостно верещали. Одна статная дама тайком бросила в фонтан пенни. Она воровато огляделась, будто собиралась совершить немыслимое преступление, достала из тонкого портмоне монетку и, зажмурившись, отправила ее в воду – при всей своей противоречивой натуре этот город стоил того, чтобы вернуться. Заметив, что за ней наблюдают, дама приложила палец к губам, совсем несолидно, как-то по-мальчишески игриво подмигнула Сольвейг и поспешила по своим делам.

Во время ленивой прогулки по Елисейским полям Дракула был вероломно облаян. Он по обыкновению бежал впереди, изредка оглядываясь на Сольвейг и Даниэля, чтобы не упустить из виду, когда навстречу попалась мадам с собачкой – кудрявым пудельком на поводке. Мадам, как истинная француженка, лишь сморщила свой французский, с легкой горбинкой, нос и совершенно по-французски, чуть надменно окликнула пуделька: «Идем, Жерром». Поравнявшись с котом, – кто вообще позволил котам разгуливать самим по себе?! – Жерром последовал примеру хозяйки и прошествовал мимо, гордо задрав голову. Дракула ответил тем же. Они разминулись, как два величественных фрегата в океане: каждый остался при своем. Сольвейг была счастлива. Она от души смеялась, пока Дракула не взглянул на нее с укоризной, как бы спрашивая: «Это все потому, что я – кот?». Тогда Даниэль взял ее под локоть и прошептал:

– Кажется, с ним лучше не шутить, фру.

Сольвейг, не сдержавшись, прыснула снова.

Когда солнце попятилось за горизонт, окрасив белый Париж в золотисто-розовые тона, путешественники вернулись в отель, чтобы освежиться и вскоре окунуться в ночную жизнь города. Сольвейг хотела сохранить каждый миг этого дня, сохранить как сокровище, предназначенное только для двоих, не считая кота. Такие сокровища не тускнели со временем. Они превращались в секретные улыбки, многозначительные переглядывания за столом на семейной празднестве, местечковые шутки, недоступные посторонним. Нежась в горячей ванне, Сольвейг закрыла глаза, ощущая, как прошлое, тяготившее ее долгих четыре века, становится прозрачным, будто вода, как настоящее розовыми лепестками щекочет кожу, а будущее манит ароматом цветов и прованских трав.

* * *

В ресторане «La Colon» царил беззаботный полумрак. Он удачно скрывал недостатки интерьера и дарил гостям ощущение свободы на грани вседозволенности, такой, какую люди могли позволить себе лишь в таинственном мерцании свечей. Здесь рекой лились вино и поэзия – порой чересчур смелая, искренняя, иступленная в своей безусловной, почти первобытной страстности. Слова непременно произносились шепотом, отчего напоминали отдаленный шум дождя.

– Помните наш первый ужин? – наклонившись к самому уху Сольвейг, спросил Даниэль, пока они следом за жеманным официантом пробирались к свободному столику.

Им повезло – это был последний незанятый закуток. Ресторан, по словам официанта, пользовался популярностью у деятелей культуры и видных парижан. Но, несмотря на многолюдность, здесь за каждым столиком сохранялась атмосфера интимности, словно вокруг не бурлила ночь во всех своих безрассудных проявлениях. Усадив гостей на уютный диванчик в углу, скрытый от посторонних глаз одной из множества колонн, официант откланялся, а через миг вместо него появился другой. Невысокий, с тронутыми сединой висками и невероятно живым, почти безумным взглядом. Он тут же принялся хлопотать, протягивая рукописное меню и рассказывая о лучшем в городе выборе вин. Что-то в его движениях и манере говорить – быстро, скомканно и немного загадочно – напомнило Даниэлю другого, такого же странного, суетливого человека, с которым он встречался однажды…

– Простите, – Даниэль прервал пламенную речь о «Шато Лафит-Ротши`льд», – вы случайно не знакомы с месье Жан-Поль-Жаком из Варны?

– Жан-Поль-Жак? – официант покрутил тонкий щегольской ус – единственное, что отличало его от упомянутого господина. – Из розового домика? Нет, вовсе нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверен. Абсолютно.

– Но ведь вы упомянули розовый домик! – не сдавался Даниэль.

– Прогуляйтесь по Парижу в сумерках, месье, – он развел руками, – все дома розовые.

Даниэль прищурился и посмотрел на Сольвейг. Она лишь хихикнула и пожала плечами. Неужели не заметила сходства?

– Могу я узнать ваше имя? – продолжил Даниэль со слабеющей уверенностью и чувством, будто его водят за нос.

– Конечно, месье, вы можете все.

– И какое же оно?

– Что?

– Ваше имя.

Официант вздохнул, покачав головой:

– Весьма прозаичное, – и с этим удалился на кухню.

– Что это было, как по-вашему, фру? – Даниэль повернулся к Сольвейг.

– Право слово, я не знаю, – она снова хихикнула. – Но это был весьма забавный диалог.

– Разве вы не помните человека, которому отдали свой магазин?

– Признаюсь, с трудом. Я помню, что сочла его чудным. Но, кажется, у него не было таких милых… – Сольвейг приложила палец к верхней губе, изображая усы.

– Он вполне мог отрастить их за то время, что мы были в пути.

Сольвейг окончательно развеселилась.

Вскоре загадочный официант вернулся, принеся заказ. В выборе блюд Даниэль решил довериться его вкусу. На столе появились рататуй, говядина по-бургундски с печеными овощами и паштет из перепелов, источавший такой аромат, что Даниэлю показалось – он насытился одним запахом. Однако урчание в желудке напомнило о необходимости немедленно попробовать каждый из этих кулинарных шедевров. Даниэль смутился, надеясь, что Сольвейг ничего не слышала. Кто бы мог подумать, что он окажется в таком ресторане, рядом с такой женщиной? Куда завела бы его жизнь, не получи он то злосчастное письмо? В безымянную могилу или семейный магазин? Даниэль не представлял, что было бы, женись он на Рози, но благодарил судьбу, что этого не произошло.

В мерцающем полумраке глаза Сольвейг походили на бесконечный синий океан, навеки застывший в ожидании шторма. Даниэль невольно залюбовался тем, как падали на лицо непослушные, налитые червонным золотом пряди, как мелькали хрупкие запястья, когда она подносила ложку ко рту.

Когда официант вновь подошел к их столу, на этот раз с десертом – крем-брюле с карамелью и джемом, – Сольвейг вытянула шею, разглядывая кого-то за его спиной.

– Простите, вы не скажете, кто это?

Он обернулся, проследив за ее взглядом.

– О, это мадемуазель Шанель, она частенько приходит сюда с друзьями.

– Неужели?! – Сольвейг охнула и зажала ладонью рот.

Даниэль изо всех сдерживался, чтобы не посмотреть, ведь это было бы попросту невежливо. Он слышал эту фамилию раньше, но никак не мог припомнить, где именно, и чем так знаменита упомянутая леди.

Официант водрузил на стол чашки с ароматным дымящимся чаем и собрал на поднос тарелки.

– Надеюсь, вы остались довольны обменом.

– Обменом?! – Даниэлю показалось, что официант откровенно насмехался над ним.

– Обменом денег на еду, конечно, – на лице официанта расцвела улыбка. Смешные усики дрогнули. – Я всего лишь служащий ресторана, месье, но всегда знаю, что вам нужно.

– Нет, вы слышали это?! – когда официант испарился, как по волшебству, Даниэль вновь попытался воззвать к памяти Сольвейг, но она с нескрываемым восхищением наблюдала за мадемуазель Шанель и пропустила все мимо ушей. – А кто она такая? – смягчился он в надежде получить ответ хоть на один вопрос.

– Как? Вы не знаете? – Сольвейг удивленно вытаращилась на него.

– Боюсь, что нет, фру.

– Коко Шанель, – терпеливо принялась объяснять она. – Дама, которая произвела фурор в мире моды, начав носить брюки.

– Я думал, вам неинтересна мода.

– Мадам Бижу прожужжала о ней все уши.

– Вот как… – Даниэль таки решился взглянуть на столь неординарную личность.

Он обернулся, но обзор закрывала колонна. Тогда он чуть наклонил стул и, чтобы не упасть, уцепился за край стола. Оставалось еще чуть-чуть, совсем немного… как стул покачнулся, рука Даниэля взметнулась в воздух, послышался звон фарфора, а за ним вскрик.

Даниэлю удалось сохранить равновесие, вернув стулу устойчивость, но так и не удалось посмотреть на Коко Шанель. Зато взгляды окружающих на миг задержались на нем. Сам Даниэль видел лишь изумленные глаза своей спутницы. Одна из чашек перевернулась, и горячий чай обжег руку – кожа тотчас покраснела, на запястье вздулось несколько волдырей.

– Фру, вы в порядке? – захлопотал Даниэль.

– Этого не может быть… – прошептала она.

К ним подскочил официант с салфеткой, свернутой кульком.

– Держите, мадам, – он протянул кулек Сольвейг. – Это лед. Приложите его к руке.

– Спасибо… – она последовала совету, все еще ошарашенная. Даниэль не понимал, в чем дело.

– Простите меня, я… – начал было он.

– Это… это… – перебила его Сольвейг. Даниэль переводил взгляд с ее лица на пострадавшую руку. Снова и снова, пока вдруг… Догадка поразила его. Внезапная, острая, точно ружейный штык.

– Неужели?.. – слова застряли в горле.

– Да, – Сольвейг убрала кулек, открывая запястье. – Это ожог. Настоящий.

В ее глазах застыли слезы, но на губах играла улыбка.

– Похоже, я больше не бессмертна, – она наконец произнесла вслух то, что не решался сказать Даниэль.

Все его чувства обострились разом: он услышал гул голосов, ощутил бешеный стук сердца, дурманящий аромат базилика из уцелевшей чашки, шершавую ткань скатерти, на которой теперь красовалось пятно, а затем… укол вины и липкую хватку страха. Даниэль ранил Сольвейг, причинил ей боль, и теперь… Он не мог, да и не хотел оставлять ее одну в мире, который так изменился за четыреста лет, что Сольвейг была бессмертна и невредима. В мире, где на каждом углу подстерегали опасности, в числе которых была и собственная неловкость Даниэля. И почему он не подумал об этом раньше, глупец?!

Вероятно, все это отразилось на его лице, потому что Сольвейг, по-прежнему улыбаясь, протянула через стол здоровую руку и сжала пальцы Даниэля.

– Мое желание исполнилось. Теперь я знаю это.

– И что… – губы пересохли и плохо слушались. – Что вы загадали?

– Быть свободной.

– Вот как?..

– Только я не сразу поняла…

– Что же?

– Я уже обрела свободу, когда согласилась отправиться в это путешествие.

Даниэль сжал ее руку в ответ. Их пальцы переплелись, даря тепло.

– Вы счастливы, фру? – робко спросил он.

– И в этом виновны вы, – рассмеялась Сольвейг, словно прочитав его мысли.

С души, расколовшись на мелкие кусочки, упал камень.

* * *

И все же мир ни чуточки не изменился. Несмотря на неумолимый прогресс, он оставался прежним: прекрасным, грозным, непоколебимым, волнующим, загадочным и немного пугающим. Изменились ли люди? Да, Сольвейг знала это наверняка: люди способны меняться, но только в глазах тех, кому они небезразличны, тех, кто заботится и печется о них.

С того дня, как розовый фургончик с мороженым, парящей серебристой девой и надписью «Un cornet de glace» покинул Варну, прошло уже две недели, и все это время Сольвейг ждала перемен. Она надеялась так страстно и отчаянно, что не заметила, как изменилась сама. Тот же ветер трепал ее платье, то же солнце взирало сверху, те же тучи собирались вдалеке. Но было и что-то иное. Словно течение жизни, прежде незримое и неспешное, ускорилось, закручивая водоворот событий, новых знакомств и чувств. Сольвейг прислушивалась к собственному дыханию и как никогда прежде ощущала острое, словно лезвие поварского ножа, желание быть здесь и сейчас.

Легендарная Эйфелева башня отчего-то казалась ей шатким, неустойчивым сооружением, но Сольвейг хотела понять, о чем говорил Даниэль в тот первый вечер, который толкнул костяшку судьбоносного домино. Она хотела увидеть Париж с высоты, встретить ветер – северный, вне всяких сомнений, – что привел на ее порог незнакомца с севера и навсегда изменил ход игры.

«Навсегда…» – Сольвейг мысленно покатала слово на кончике языке, не решаясь произнести вслух. Ничто не вечно, и не было вечно, но «навсегда»… «навсегда» маячило на горизонте, стоило лишь открыться навстречу.

– Простите, но на сегодня башня закрыта, – отчеканил служащий. Это был высокий, худой и твердый, точно земля под ногами, человек. Несмотря на решительный вид, он выглядел уставшим.

– Месье, прошу вас… – Даниэль почему-то смутился. В свете, излучаемом сотней электрических лампочек, украшавших башню, Сольвейг заметила, как покраснели его щеки и шея.

– Моя смена окончена, – человек не дрогнул.

– Месье, умоляю, – Даниэль отвел его в сторонку и горячо зашептал на ухо. Сольвейг не могла разобрать слов и просто следила за тем, как менялось выражение сурового лица. Порывшись в карманах, Даниэль вытащил несколько монет и протянул человеку, но тот отказался, бросив на Сольвейг короткий взгляд.

– Хорошо, – согласился он, вернувшись на свое место следом за Даниэлем. – Но только потому… – человек осекся на полуслове.

– Спасибо, огромное вам спасибо! – Даниэль схватил его руку и принялся трясти.

– Удачи вам, – он окончательно смягчился. – И прошу, не высовывайтесь из кабины на ходу.

– Что вы, месье, – заверил его Даниэль, – ни в коем случае.

Подъем был недолгим, но ветер действительно пробирал до костей. Механизм угрожающе поскрипывал, лампочки мерцали. Служащий остался внизу, превращаясь в крошечную черную точку. Сольвейг прижалась к Даниэлю, не то от страха, не то от холода. От него успокаивающе пахло ежевикой и сушеным лавром. Он обнял ее, и все чувства вновь обострились, нахлынув волной, грозящей обрушить на землю хрупкое, смертное тело.

– Как же хорошо! – тихо прошептала она.

Весь город мерцал. Он походил на застывший во времени фейерверк: огни сияли повсюду, сколько хватало глаз. Красные, желтые, синие, белые, они искрились и переливались в своей неподвижности. Все было так, как говорил Даниэль: безумный ветер бушевал, с непривычки закладывая уши, хватая за волосы и платье. На краткий миг Сольвейг пожалела, что не надела брюки, по примеру мадемуазель Шанель, и усмехнулась себе под нос.

– Свободная, она ведь может взять То, что дарует в долг детям свободы[23], – голос Даниэля она услышала четко и ясно.

– А я уж думала, вы совсем позабыли о Шекспире.

– Ну что вы, фру, как я могу… – Даниэль рассмеялся, и ветер подхватил этот смех.

– Вы истинный англичанин.

– Именно об этом я хотел спросить вас… – он вдруг сделался серьезным, развернув Сольвейг лицом к себе. Глаза лихорадочно блестели. «Как у отца, когда он собрался в море за своей мечтой», – мелькнула зловещая мысль.

– Об Англии? – Сольвейг улыбнулась, отогнав тревогу. – Что ж… Англия показалась мне весьма интересной. Не такой, как Франция, но…

– Фру… – Даниэль прервал ее, – я не шучу.

– Я верю вам.

Он провел пальцем по ее губам, очертив линию до подбородка.

– Вы не хотели бы… отправиться со мной в Англию?

– Только если с нами поедет Дракула.

Сольвейг зажмурилась – от ветра выступили слезы. Поцелуй настиг ее стремительно, горячо и развеял все сомнения. Сладкая карамель послевкусием крем-брюле раскрылась на языке. Сильные руки оставили цепочку следов на спине. Страсть и настойчивость, с какой он целовал ее, окончательно пробудили нежность. Сольвейг отвечала, жадно отзываясь на каждое прикосновение. Отвечала, вновь и вновь теряя и обретая себя. «Навсегда» стремительно приближалось, хоть достичь горизонта не представлялось возможным.

Когда Даниэль прервался, она ощутила легкое покалывание и холодок на губах, словно они осиротели без его ласки. Словно были предназначены лишь для одного. Ночь окончательно пленила Париж, заключив в объятия целый город и двоих влюбленных.

– Знаете, – сказала Сольвейг, ловя ртом воздух, – а ведь если моя мечта исполнилась, мне больше не о чем мечтать.

Легкая грусть защипала под ребрами.

– Не беда, – ответил Даниэль. Он заправил непослушный локон ей за ухо. – Мы обзаведемся новой мечтой, и она непременно будет лучше прежней.

Сольвейг выдохнула и спросила, как тогда, на пляже, где одичавшие чайки пытались свить на голове Даниэля гнездо:

– Значит, Лондон?

– Лондон.

– Отлично. Мне давно пора навестить старину Шекспира.

– Как?! И он отдал вам свою мечту?!

– Я шучу, – Сольвейг звонко расхохоталась. Впрочем, едва ли Даниэль поверил. Жан-Поль-Жак – с усами или без – был прав. Новая жизнь – это всегда путешествие.

Благодарности

Дорогой читатель!

Обычно в конце книги принято благодарить людей, которые помогли ей увидеть свет, но этих людей я имею счастью поблагодарить лично. Поэтому здесь я хочу поблагодарить тебя. Спасибо, что доверился незнакомому имени на обложке и отправился со мной в это путешествие! Надеюсь, я смогла привнести в твои будни капельку волшебства. Для меня очень важно, что ты сейчас улыбаешься. Важно, что эта книга стала твоим спасением в дороге или просто скрасила вечер.

Я буду рада, если ты поделишься впечатлениями! А если захочешь снова окунуться в мои миры, добро пожаловать в телеграм канал. Там я буду делиться новостями о грядущих книгах и рассказывать о писательской жизни.

В моем воображении живет столько идей и вселенных, в которых хочется побывать, что я редко задерживаюсь в одном жанре. Но я надеюсь, в некоторые из них нам с тобой окажется по пути. Теперь у тебя есть кусочек моего вечного лета. Береги свои мечты!

Примечания

1

Майка – с болгарского «мама».

2

Имеется в виду Первая мировая война (1914–1918).

3

Раз, два, три (нем.).

4

Злая ведьма (болг.).

5

Сонет Уильяма Шекспира 94 в переводе Модеста Чайковского.

6

Одной из первых компаний, которая предложила сухие смеси для производства мороженого, была компания «Birds Eye» из Великобритании. Она начала продавать их в 1920 году.

7

Имеется в виду мотор холодильника. В начале двадцатого века они были очень большими и зачастую занимали отдельное помещение.

8

Анатоль Франс (1844–1924) – французский писатель и литературный критик. Переформулировка автора.

9

Цитата из книги «Сонеты» Уильяма Шекспира, перевод автора.

10

Машинка для приготовления мягкого мороженого.

11

Кладовая комната (болг.).

12

Имеется в виду Чикаго.

13

Сонет 66 Уильяма Шекспира в переводе Модеста Чайковского.

14

Фургон (рум.)

15

Туристы (рум.)

16

Госпожа и господин (рум.)

17

Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Переформулировка автора.

18

Вы говорите по-французски?

19

Je m’appelle – меня зовут (франц.)

20

Сонет 18 Уильяма Шекспира в переводе Модеста Чайковского

21

Мальчик-судомойка, помощник на кухне (итал.).

22

«Мороженое в рожке» (фр.)

23

Сонет 4 Уильяма Шекспира, перевод Модеста Чайковского.

Content

Анна Фурман
Фургончик с мороженым доставляет мечту

Пролог

Северный ветер

Крупная рыба

Круги на воде

Грядет гроза

Дорожная пыль

Призрак прошлого

Карта мира

Липовый цвет

Замок на холме

Червы, бубны, пики, крести

Обезьяний переполох

Неожиданное приглашение

Венский вальс

Медный компас

Вива Верона

Неразменная монета

Кольцо с изумрудом

Звездопад

Город любви

Благодарности

Примечания