Ши Лянь Хуанг

Речные разбойники

S. L. Huang

Water Outlaws

* * *

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc., Armonk, New York, USA и Nova Littera SIA

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

Copyright © 2023 by S. L. Huang, LLC

© Полякова Т. Д., перевод, 2024

© чехарда, иллюстрация на обложке, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

* * *

Моему дедушке, который учил меня решать кроссворды, криптограммы и играть в карты… Ты всегда поощрял мою любознательность и воспринимал меня всерьез с тех пор, как я научилась высказывать свои мысли.

Ради тебя однажды я обязательно окажусь в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс».

Перед вами гендерный ретеллинг классического китайского романа Ши Найаня «Речные заводи», повествующий о разбойниках, восставших против тирании властей, чтобы защитить простой народ. Мое переосмысление оригинального произведения представляет собой сплав жанров эпического фэнтези и уся, насыщенную событиями борьбу против патриархата с большим количеством не самых благонравных женщин и сказочных поединков на мечах.

В связи с этим данная история намеренно наполнена сценами великолепной жестокости, по большей части выдержанными в кинематографической стилистике (в качестве основы послужил жанр уся – наверняка многие из вас смотрели китайские фильмы о боевых искусствах). Впрочем, вам также встретятся и несколько сцен пыток, редкие крайности вроде каннибализма и даже одна попытка изнасилования. Встревожить современного читателя может и описываемое общество, отличающееся застарелыми взглядами и женоненавистничеством.

И все же я надеюсь, что вы воспримете это в первую очередь как увлекательное, эскапистское приключение группы, состоящей преимущественно из женщин и людей с небинарной гендерной идентичностью (в равной мере разрушительных, сильных, добродетельных и ужасающих), выступивших как самопровозглашенные герои, чтобы перевернуть этот мир с ног на голову.

Ш. Л. Хуанг, 黃士芬

Персонажи

Жители города Бяньлянь

Линь Чун. Наставник по боевым искусствам имперской стражи.

Лу Цзюньи. Подруга Линь Чун, богатая светская образованная дама.

Лин Чжэнь. Ученый и экспериментатор с различными веществами и минералами. Прозвище: Потрясающий Небеса. Муж Фань Жуй.

Фань Жуй. Ученая и заклинательница жэнься. Супруга Лин Чжэня. Прозвище: Владычица Демонов, Будоражащая Мир.

Госпожа Цзя. Наперсница Лу Цзюньи.

Разбойники Ляншаньбо

Лу Да. Прежде была буддийской монахиней. Прозвище: Татуированная Монахиня. Оружие: железный посох.

Чао Гай. Охотница на нечисть, прошедшая подготовку среди монахов, и по совместительству староста деревни Дунцицунь. Прозвище: Небесный Владыка.

Ван Лунь. Основательница и предводительница разбойничьего стана Ляншаньбо. Прозвище: Ученая.

Сунь Эрнян. В прошлом владелица так называемого «смертоносного постоялого двора». Питает чрезмерный интерес к кулинарии. Прозвище: Людоедка.

Сун Цзян. В прошлом известная поэтесса. Прозвище: Благодатный Дождь.

У Юн. Талантливый стратег, поддерживает Сун Цзян. Прозвище: Тактик, Мудрец. Оружие: медная цепь.

Ли Куй. Острая на язык любительница убивать. Поддерживает Сун Цзян. Прозвище: Железный Вихрь. Оружие: боевые топоры.

Ань Даоцюань. Опытный лекарь. Прозвище: Волшебный Лекарь.

Ху Саньнян. Талантливый боец классической школы. Прозвище: Стальная Зеленая Змейка. Оружие: две сабли и аркан.

Братья Жуань – Жуань Второй, Жуань Пятый и Жуань Седьмой. Рыбаки, которые помогли основать стан Ляншаньбо. Оружие: палицы.

Чжу Гуй. Хозяйка постоялого двора, работающая как дозорный и осведомитель. Прозвище: Сухопутная Крокодилица.

Благородная госпожа Чай. Богатая дворянка. Прозвище: Маленький Вихрь.

Цзян Цзин. Математик и счетовод. Прозвище: Волшебный Математик.

Ян Сюн, Ши Сю, Ши Цянь. Верные друг другу и называющие себя Три Блохи.

Ду Цянь, Сун Вань. Заместители Ван Лунь.

Ли Цзюнь, Ли Ли, Ван Динлю, семейство Чжан, сестры Му, сестры Тун, близнецы Се. Остальные разбойники с горы Ляншаньбо.

Имперские чиновники

Гао Цю. Начальник дворцовой стражи и близкий друг государя.

Цай Цзин. Главный императорский советник. Входит в тройку людей, выше которых стоит лишь сам император.

Министр Дуань. Военный министр. Начальник Гао Цю, находится в подчинении второго советника.

Остальные жители империи

Ян Чжи. Бывший командир дворцовой стражи, была понижена в звании и отправлена в изгнание в Далянь. Прозвище: Черномордый Зверь.

Бай Шэн. Торговка вином. Прозвище: Дневная Крыса.

Хуанг Вэньбин. Муж Бай Шэн.

Часть первая

Линь Чун

Глава 1

По утрам, едва рассветало, Линь Чун устраивала тренировочные бои для женщин.

Недостатка в подопечных она не испытывала, да и сама жаловала всех, от последней нищей попрошайки до госпожи из знатного семейства. Такое рвение женщин к боевым искусствам и оружию даже для весьма прогрессивной империи Сун могло показаться чем-то из ряда вон выходящим, но слава о Линь Чун слыла по всей провинции, к тому же она была всеми уважаема, а потому мужчины сочли разумным отдать на ее попечение жен и дочерей.

«Это верное средство от бабских истерик, – должно быть, думали они. – Да и поучиться изящности и грациозности им не помешает».

А еще они были уверены, что Линь Чун не будет чересчур груба или не начнет вести себя неподобающе. В конце концов, она была наставником по боевым искусствам, да к тому же сама женщина.

Приди хоть раз эти мужчины посмотреть на жен и дочерей на тренировке, они, пожалуй, определенно пересмотрели бы свое мнение насчет грубости.

Сегодня, после медитации и разогрева, Линь Чун разбила подопечных по парам, чтобы те отработали новые комбинации приемов. Блок в сочетании с броском являлся весьма полезным приемом, особенно когда выступаешь против более сильного противника. Сама же Линь Чун расхаживала между парами, наблюдая, поправляя и направляя. Изредка от нее можно было услышать краткую похвалу, которая непременно вгоняла в краску отличившуюся ученицу.

Стоявшая впереди Лу Цзюньи повалила соперницу на землю и одарила Линь Чун озорной ухмылкой. Высокая, стройная, с лицом, достойным кисти какого-нибудь художника, Лу Цзюньи даже сейчас, блестя от пота, была такой же спокойной, как если бы пребывала на одном из своих светских кружков. Не сводя глаз с Линь Чун, она кивком указала на другую часть площадки, как бы спрашивая о женщине, которую привела с собой сегодня.

Линь Чун лишь кивнула, велев ей возвращаться к тренировке. Пусть они и были давними подругами, пусть тренировались вместе под руководством одного наставника с тех пор, как обеим едва ли стукнуло по девятнадцать, но это не могло быть поводом отвлекаться во время тренировки.

Лу Цзюньи добродушно вздохнула и протянула сопернице руку, помогая ей подняться.

Линь Чун же должна была узнать, как идут дела у новой ученицы. Она услышала какое-то ворчание и ругань из угла, которые не сулили ничего хорошего, а потому повернулась и направилась в ту сторону.

Когда Лу Цзюньи представила Лу Да перед тренировкой, Линь Чун ничуть не удивилась – ведь, несмотря на положение в обществе, Лу Цзюньи каким-то образом умудрялась заводить знакомство с самыми разными людьми. И Лу Да натурой напоминала лоскутное одеяло, сотканное из самых разных социальных слоев. Ее волосы были выбриты на висках и затылке на манер буддийской монахини, но по щеке тянулись чернильные иероглифы, выдававшие преступницу, да и сами ее манеры отличались от монашеских настолько, насколько можно только вообразить. Когда Лу Цзюньи представила ее, Лу Да сплюнула на каменные плиты под ногами, почти выкрикнула приветствие и соединила руки в почтительном жесте так мощно, что вполне могла бы раздавить целую дыню. Да, на дыню у нее наверняка хватило бы силенок – она возвышалась над всеми ученицами, а в талии была почти как Линь Чун и Лу Цзюньи вместе взятые. Но с виду она так и жаждала учиться – стоило Линь Чун отдать приказ, и она тут же оставила тяжелый двуручный меч и еще более тяжелый железный посох на краю тренировочной площадки.

Подоспев к месту событий, Линь Чун заметила, что Лу Да и ее соперница уже затеяли настоящую драку.

Лу Да зажала противницу в своих медвежьих объятиях так, что буквально оторвала ее от земли. Но та уже много месяцев тренировалась под началом Линь Чун, а потому сумела вырваться из стальных тисков. Вновь оперевшись ногами о твердую землю, она молниеносно развернулась.

– Да какого! Ты, зараза! – взревела Лу Да и занесла над ней массивный кулак, от которого ее соперница легко увернулась.

Лу Да издала рев, такой мощный, будто хотела подчинить землю и ветер. Она вскинула ладонь, нанеся удар в пространство между ними, и с расстояния в полный шаг отбросила противницу назад. Та взмыла в воздух и отлетела, ударившись спиной и прокатившись до ближайших построек.

– Прекратить, – приказала Линь Чун.

Она не повысила голос, да в том никогда и не было нужды. Все тут же прекратили тренировку и повернулись к ней, застыв на местах. Некоторые из них уже отвлеклись, зачарованно и ошеломленно поглядывая на Лу Да.

– Смирно, – отчеканила Линь Чун.

Все свели стопы вместе, выпрямились и сложили руки за спину. Лу Да поглядела по сторонам и неуклюже попыталась повторить то же самое.

– Ты не ранена? – спросила Линь Чун пострадавшую женщину.

Та, насилу поднявшись, ответила:

– Нет, учитель.

Линь Чун повернулась к Лу Да:

– У тебя божий зуб.

Широкое лицо Лу Да покрылось румянцем – все же у нее хватило такта зардеться от смущения:

– Верно, учитель.

– Покажи мне.

Лу Да ослабила широкий ворот. Из-под ее одежд виднелся очаровывающий взор чернильный сад татуировок, куда более дикий и невероятный, чем обезличенное клеймо преступницы у нее на щеке. Она ухватилась за длинный кожаный шнурок на шее и потянула его, вытащив поблескивающий осколок не то камня, не то фарфора.

Украшение свисало со шнурка, обточенное временем и обманчиво неподвижное, привлекая всеобщие взгляды.

Линь Чун вновь обратилась к подопечным, на этот раз повысив голос:

– Кто здесь считает себя верующей?

Примерно треть женщин подняли руки.

Линь Чун на это лишь легонько покачала головой:

– Речь не про то, что вы твердите своим детям следовать постулатам жэнь[1] или умасливаете богов жертвами, моля об удаче или достатке. Кто из вас действительно посвящает себя одному или нескольким религиозным учениям?

Большинство опустили руки.

Тогда Линь Чун кивнула молодой женщине, что стояла впереди. Она еще плохо знала ее: та была новенькой.

– Что ты исповедуешь? – спросила Линь Чун.

– Я следую как принципу жэнь, так и заветам Будды, учитель.

Прекрасно.

– И что же твои учения говорят о богах?

– Они ничего не говорят, учитель, – ответила женщина, явно сконфуженная.

– Совершенно верно, – отчеканила Линь Чун. Она повысила голос, чтобы ее наверняка услышали с любого конца площадки. – В учении о принципе жэнь нет места богам. Заветы же Будды гласят, что боги отличаются от нас только бессмертием и мощью, они когда-то были такими же людьми, и что мы и сами можем стать такими же, при должном старании достичь просветления. И на самом деле ранние стадии просветления – это то, что, по мнению приверженцев Будды, дарует способности, известные нам как «навыки совершенствующегося». Последователи Будды стремятся превзойти уровень простого монаха и достичь этой божественности, в противном случае они не обращались бы за помощью к богам.

Во время поучительной речи Линь Чун расхаживала по тренировочной площадке, а затем медленно подошла к Лу Да:

– Ученица Лу, ты ведь буддийская монахиня?

– Была ею, – добродушно поправила Лу Да. – Меня выгнали.

Линь Чун в удивлении приподняла брови:

– Выгнали? Из монастыря? Почему же?

– Я нарушила комендантский час, – ответила Лу Да.

– Вот как.

– Сто семьдесят три раза.

– Это из-за… – тактично начала Линь Чун.

– Да я просто пьяная была!

Линь Чун чуть помолчала, ожидая продолжения. А затем, убедившись, что ничего больше за этим не последует, сказала:

– И все же ты еще помнишь их заветы.

– Ясен пень, аж из ушей вытекают.

– Ну что же, ученица Лу, поведай нам тогда, что же такое божий зуб?

Лу Да зарделась пуще прежнего.

– Ну, что-то вроде того, что вы сказали, – начала она. – Понимаете ли… Они велели мне не пользоваться им. Ну, это ведь сила, оставленная нам богами, заключенная в артефакте, и все в таком роде. Что-то вроде трещин в реальности, верно? Куда бы ни канули боги, а вслед за ними и демоны, они явно не обошлись без этих самых зубов, чтобы проложить себе путь. Но монахини сказали, что зуб этот мне с просветлением никак не поможет, поэтому лучше его спрятать куда подальше и даже пальцем не касаться. Они так и сказали: «Божий зуб не сделает из тебя бога», – Лу Да смущенно повела широкими плечами. – Но те же монахини хотели, чтобы я стала лучшей в бою, и как раз благодаря этому зубу я и стала лучшей!

– То есть ты благодаря боевым искусствам решила достичь просветления?

– Они хорошо мне даются, – снова робко пожала плечами в ответ Лу Да, – учитель.

– Ох, но ведь буддийские каноны отвергают грубую силу как способ достижения просветления. А достичь его можно путем долгой и кропотливой работы над собой.

– Верно, – согласилась Лу Да, но в голосе ее сквозила неуверенность.

– Давай-ка я поясню иначе, – продолжила Линь Чун. – Предполагается, что, уйдя с головой в обучение в монастырских стенах, ты обретешь навыки совершенствующегося, верно? И если ты достаточно прилежна в учебе, да и учишься достаточно долго, то сможешь подчинять бой своей воле настолько, что даже такая, как я, которая не одно десятилетие потратила созданию себя на тренировках, я, которая освоила все восемнадцать видов оружия, не смогла бы тебя одолеть и даже надеяться на такое не посмела бы. Твой божий зуб способен на такое?

– Э-э-э, ага. Это ведь божий зуб, нет разве? Помогает срезать путь.

Так мыслила далеко не она одна.

Обучение в монастыре предполагало полную самоотдачу и готовность к самопожертвованию в пользу тренировок, поэтому добровольцев, готовых на это, находилось мало, пусть это и сулило награду. Многие грезили о том, как они смогут перепрыгивать через целые дома, жить веками, встретиться с величественными демонами, или же о других способностях совершенствующихся, которых достигали некоторые монахи или жрецы в зависимости от тренировок. Если они не сходили с пути. Если они совершали невозможное. Но на это требовались годы неукоснительной строгости, физических тренировок и духовных практик, а также дисциплины ума и тела…

И всего этого можно было избежать, имей ты при себе божий зуб. И тогда никаких испытаний, никаких жертв.

Как принято считать.

Линь Чун уже заметила, что половина ее подопечных впились в Лу Да недовольными взглядами, едва сдерживая зависть. Власти и аристократия не щадили сил и поколениями делали все, чтобы люди с иронией относились к божьим зубам, называя их побрякушками или вовсе данью седой древности, на смену которой уже давно пришли более современные решения. Но Линь Чун была почти уверена, что те, кто громче всех выступал за отказ от них, на деле желали ими обладать.

Неудивительно, что зависть охватила всех ее подопечных.

Божьи зубы были силой. Они могли облегчить жизнь.

Да и на дороге они не валялись, потому не каждая могла похвастаться, что ей еще раз доведется увидеть их. И Линь Чун решила, что небольшая демонстрация не повредит.

Она повернулась к ученицам.

– Я на высшие силы не полагаюсь, – сказала она. Разумеется, она придерживалась некоторых правил жэнь в быту, как и большинство других людей, но ярой его последовательницей себя назвать не могла. И уж тем более она не была монахиней. – А раз на них не полагаюсь, как я сказала, то и не стала бы утверждать, что мне под силу превзойти монахиню, прошедшую обучение в монастыре и овладевшую навыками совершенствующихся. Ученица Лу, это твой посох, верно?

Она указала на тяжелый кусок металла, который Лу Да перед занятием убрала на край площадки. По длине он явно превосходил рост владелицы и весил, казалось, никак не меньше шестидесяти цзиней[2].

– Да, учитель! – с гордостью отозвалась Лу Да.

– Ты его в качестве своего оружия выбрала?

– Верно!

– Тогда бери его, бери свой божий зуб и сразись со мной.

Лу Да в замешательстве уставилась на нее. Остальные неуверенно заерзали, даже самые дисциплинированные стали перешептываться.

– Да я же вас убью, – выпалила Лу Да.

– Преклоняюсь пред твоей уверенностью, – сухо обронила Линь Чун.

– Я не к тому, что нарочно вас убивать собралась… Я… я могу ведь сильно вас поранить… – Лу Да быстрым взглядом окинула остальных учениц в попытке проверить, достаточно ли честно и правильно она говорила. – Ведь размозжить голову своему учителю – не очень-то правильно, так?

– Бери свой посох, – отчеканила Линь Чун, – если только не слишком испугалась схватки со мной.

– Еще чего! – бросила в ответ Лу Да. Она спрятала божий зуб обратно среди чернильного пышноцвета татуировок под одеждами, а затем прошаркала к посоху. Легко подняла его, словно он весил не больше зубочистки, покрутила над головой то в одной руке, то в другой.

– Расчистить место, – приказала Линь Чун, и ученицы тут же спешно прибрали свои циновки из тростника и рассредоточились по краям площадки, перешептываясь в предвкушении.

Линь Чун тем временем сняла теплое верхнее платье и аккуратно положила его к мечу, который отвязала и отставила перед началом тренировки. Длинные полы одежды она заткнула за пояс, чтобы не мешались. Затем она вышла на середину площадки, держа руки за спиной, а каблуки ее обуви тихо и мерно стучали по мощеным плитам.

– Но как же это?! – закричала Лу Да. – Учитель! Вы вообще оружие брать не будете?

– Все мое оружие при мне, – ответила Линь Чун. – Это мои руки, мои ноги, мой опыт и результаты моих тренировок.

Лу Да неуверенно протопала к ней, на лице ее явно читались сомнения:

– Нет, все же думается мне, что это совсем неправильно. Не хочу я вас ранить.

– Много на себя берешь, ученица Лу, – ответила Линь Чун. – Я велела тебе воспользоваться божьим зубом, я же буду полагаться на свои навыки. Вот и поглядим, лгали тебе твои монахини или нет.

Лу Да покрутила тяжелый посох в своих крупных руках.

– Что ж, – наконец решилась она. – Вы сами этого хотели, учитель.

– Вперед.

На лице Лу Да отразилась полная сосредоточенность. Она немного отошла, медленно размахивая посохом и отмеряя безопасное от Линь Чун расстояние.

Линь Чун двинулась в ее сторону. Шаги ее были мерными и спокойными, руки оставались за спиной. Она глубоко вздохнула, так, словно пыталась вдохнуть все движения, связи и причудливо составленные кусочки мозаики Вселенной.

Ощущения во время медитации были такими же привычными, как движение мышц под кожей, как тяжесть топора, алебарды или рукояти меча в руке. Такими же знакомыми, как заношенная годами одежда, успокаивающими, как тепло родительского дома.

Лу Да сделала шаг назад, и это движение не укрылось от почувствовавшей его Линь Чун. Отклониться в сторону было проще простого, словно Лу Да задала вопрос, а Линь Чун тут же, даже не раздумывая, дала ответ.

Тяжелый железный посох со свистом рассек воздух. То был пробный удар, Лу Да не использовала всю силу. Линь Чун прекрасно видела, как сражалась ее соперница, от нее не укрылось, что та не вложила в удар вес всего тела, как обычно положено.

– Прекращай сдерживаться, – одернула Линь Чун.

Лу Да на это лишь хмыкнула и снова взмахнула оружием. А затем снова.

Линь Чун увернулась один раз, другой, третий. И каждое ее движение, легкое и плавное, отвечало на вопрос Лу Да. Вскоре сама Лу Да отбросила в сторону все сомнения и начала драться со всей мощью, осыпая соперницу такими ударами, что, попади они в цель, наверняка размозжили бы череп Линь Чун.

– Силой победу не одержишь, – Линь Чун была само спокойствие. Она ускользнула от летящего на нее посоха, а затем вновь увернулась, чтобы избежать удара.

Лу Да растеряла все равновесие. Лицо ее, от выбритых висков до самого пучка на затылке, раскраснелось от потуг.

Линь Чун ясно увидела, как Лу Да укрепилась в намерении обратиться к божьему зубу. Ее поза невольно изменилась, мышцы напряглись, а глаза слегка сощурились. Каждая частичка ее тела так громко прокричала о ее намерении, будто бы она произнесла это вслух.

Линь Чун почувствовала, как пробудилась сила божьего зуба.

Даже самый мелкий такой артефакт открывал врата чему-то первобытному, дикому. Глубоким пещерам таинственной сущности, яркой радости необузданных желаний. Вседозволенности, которую даже самый опытный совершенствующийся с трудом подчинил бы и укротил.

Но контроль Лу Да над этой силой в лучшем случае можно было назвать непрочным. Этот мощный поток уподоблялся удару хлыста, который мог попасть по намеченной цели, мог ударить неудачливого зеваку, а мог и обернуться против своего владельца и рассечь ему щеку.

Лу Да обрушила его на Линь Чун.

Немало лет минуло с тех пор, как Линь Чун встречалась в бою с силой богов, но она не забыла. Она подпрыгнула и, ухватившись за край этой мощной волны, взбежала по незримой лестнице, шаг за шагом обходя в воздухе удары Лу Да. И легко опустилась на вымощенную плитами площадку подошвами пеньковых туфель.

Все это время ее руки оставались сцепленными за спиной.

Лу Да недоверчиво уставилась на нее. А затем выпустила силу зуба.

Бездна сущности божьего зуба вырвалась на свободу, разбиваясь о реальность. Линь Чун легонько ухватилась за один ее отросток, а другому позволила обернуться вокруг ее ноги ровно настолько, чтобы мощным пинком отбросить его обратно. Лу Да взревела в бессильных попытках вернуть ускользнувшую силу под свой контроль. Один из завитков этой силы взмыл высоко в воздух и прошелся по ближайшей постройке, разбив деревянные ширмы на окнах. Удар другого пришелся ниже, на стену, изрядно перепугав некоторых учениц, которые тут же поспешили пригнуться.

Лу Да из кожи вон лезла, пытаясь вложить всю силу в посох, чтобы нанести резкий и сокрушительный удар. Но чем сильнее она пыталась контролировать ее, тем больше боролась с ней. Словно она собиралась поднять рычащего и намерившегося пустить когти в ход тигра за шкирку и швырнуть его в Линь Чун.

Линь Чун решила, что представление слишком затянулось. Она вновь прыгнула, на этот раз в сторону Лу Да. Одной ногой она танцевала вокруг блуждающей силы божьего зуба, прежде чем та исчезла в отступлении или, наоборот, схватила бы ее, а на второй подбиралась ближе. Линь Чун змеей вилась, уворачиваясь от тяжелых ударов Лу Да; казалось, ее позвоночник изгибался, уходя от массивного посоха. Добравшись до Лу Да, даже пройдя чуть дальше, она сделала резкий выпад.

Ее ступня стрелой вонзилась под колено Лу Да.

Та лишь пронзительно закричала, никак не ожидав такого. Ее колени со всего маху впились в камень, а сама она завалилась вперед, словно гора, подпиленная у основания. Ее железный посох с громким лязгом упал на плиты.

Линь Чун легко приземлилась на другую ногу. Сила божьего зуба, бушевавшая вокруг нее, постепенно угасала. Она медленно, будто последние трепыхавшиеся язычки потухающего пламени, покидала этот мир, возвращаясь обратно в артефакт, который предоставил ей возможность вообще оказаться здесь.

Ученицы осторожно выпрямились, уставившись на них в изумленном молчании.

– Ученица Лу, – позвала Линь Чун.

Та слегка застонала и перевернулась.

– Учитель, вы разгромили меня в пух и прах! – наигранно прорычала она, не вставая. – Меня! Наводящую страх и ужас Татуированную Монахиню! Вот она я, добивайте! – И раскинула руки в стороны.

Линь Чун обычно не позволяла себе проявлять эмоции перед ученицами, но иногда сдерживаться было крайне трудно.

– Поднимайся, ученица Лу, – велела она. – Ты в порядке?

Линь Чун почти наверняка не сомневалась в этом. В конце концов, она была достаточно снисходительна.

– Разве что моя гордость пострадала, учитель, – печально протянула Лу Да, силясь подняться. – Гордость Татуированной Монахини безжалостно растоптана.

Линь Чун расцепила руки и вытянула их перед собой:

– Видишь? Я даже не все свое оружие в ход пустила. Ты куда сильнее меня, так в распоряжении еще и божий зуб имела. Почему же ты не сумела победить меня? Какой урок ты извлекла из этого своего поражения?

– Ну, вы весьма грозный боец, учитель!

Легкая улыбка тронула губы Линь Чун:

– А еще что?

Лу Да наморщила лоб:

– Ну-у-у… как сказали бы мои монахини, в своих тренировках ты не полагаешься на божий зуб. В этом твоя сила и твое главное оружие. То, которое может выбить из меня всю дурь.

– Метко сказано, – отметила Линь Чун. – Держи я все время в рукаве божий зуб, то непременно, независимо от того, пользовалась бы я им или нет, личные навыки в полной мере проявить бы не смогла. Может, он и придает силу, но сила эта искусственная, и тебе все равно придется потратить уйму времени на тренировки, чтобы научиться управлять ею. И в действительности божий зуб не сокращает путь. И сила эта даже близко не стоит с навыками совершенствующихся, полученными благодаря стойкости и жесткой самодисциплине. Ученица Лу, этот зуб помешал бы тебе достичь просветления внутри монастырских стен точно так же, как помешал бы тебе отточить боевые умения за его пределами. Сначала в совершенстве овладей самой собой, прежде чем разевать рот на кусок, который не сможешь осилить.

Эти слова совсем расстроили Лу Да, губы ее сжались в тонкую нить.

– Учитель, – спросила она, немного подумав, – а у вас-то на такие умения сколько времени ушло?

– Более четырех десятилетий, – пояснила Линь Чун. – С младых лет я неустанно посвящала себя ежедневным многочасовым тренировкам.

– Я бы предпочла выпить вина, – ухмыльнулась Лу Да. Она подняла посох и вдруг вздрогнула. – Да чтоб вас! Четыре десятилетия! Я и третий десяток еще не разменяла…

Линь Чун повернулась к остальным подопечным.

– Крепко вбейте в голову то, что сейчас произошло, – скомандовала она. – Усердно трудитесь, чтобы наращивать свои умения, не ищите легких путей. И тогда неважно, какими вы были в начале, – контроль, который вы обретете над собой, несомненно, поможет вам выйти победителем из любой трудной ситуации, в которую вы попадете. Свободны.

Со всех сторон послышались выкрики «Да, учитель» и «Спасибо, учитель», ученицы поклонились ей и беспорядочной массой начали разбредаться, направляясь к воротам Внешнего города. Они принялись складывать вещи, расстегивать платья и халаты и развязывать головные повязки; стоило им собраться вместе, как их перешептывания стали особенно громкими. Девушки незаметно поглядывали на Линь Чун, все еще стоявшую в центре площадки, полные трепетного благоговения.

– Вы меня сегодня в землю втоптали, учитель, – тон Лу Да лучился весельем. – И я не в восторге от этого! Но все же к вашим словам я прислушаюсь, хотя легкий путь мне больше по нраву.

Она отвесила наставнику поклон и неторопливо пошла прочь по мощеным плитам, на ходу потирая ушибы.

– Не правда ли, само очарование? – поделилась Лу Цзюньи, подойдя к Линь Чун.

– И вправду, этого ей не занимать. Ты где ее встретила? Держу пари, что точно не на одном из твоих кружков для благородных господ.

– Она во все горло орала посреди улицы. К бою призывала каких-то проходимцев, которым взбрело в голову поиздеваться над нищенкой. Я попыталась разрядить обстановку, а затем угостила Лу Да чашкой вина; несколькими чашками, если быть честной. Я поведала ей про твои тренировки, и она непременно захотела лично познакомиться с тобой. Уверена, ты запала ей в душу.

– Я не возлагаю на нее больших надежд: не уверена, что ей хватит выдержки продолжить, – слегка вздохнула Линь Чун. – Но, если вдруг случится обратное, ей всегда рады.

– Она умеет удивлять. Ей пошла бы на пользу учеба под твоим руководством… То клеймо на лице она получила за убийство. Хотя причину ты бы вполне могла понять.

– Мирного жителя? – удивилась Линь Чун. Она искренне считала, что убийство человека оправдано только во время войны. – Ты, должно быть, переоценила меня. Я никогда не приняла бы подобное.

– А что если речь идет о мяснике, который обманом и вымогательством вынуждал девушку пойти к нему в наложницы, а затем вышвырнул ее на улицу, да еще и на долге перед ним настаивал? Слыхала, что человеком он был отвратным. По нему и плакать бы никто не стал.

– Тогда решаться это должно было в соответствии с законом.

Лу Цзюньи раздраженно фыркнула:

– Совсем позабыла, что ты придерживаешься куда более консервативных взглядов, чем я. Настанет день, когда мы, женщины, будем стоять у руля власти.

Она потянула за ленту, чтобы распустить волосы, развязала верхний халат и встряхнула его. Короткий барабанный бой, возвещавший о смене стражи, разнесся по двору с башен Бяньляня[3],[4].

– Ой-ой! – воскликнула Лу Цзюньи. – Совсем я забылась на тренировке, я же опаздываю! Я сегодня встречаюсь с командующим Гао, чтобы обсудить мой печатный станок. Могу одолжить твои казармы, чтобы привести себя в порядок?

Линь Чун на это чуть усмехнулась. Только Лу Цзюньи могла позволить себе впопыхах и кое-как подготовиться ко встрече с командующим.

– Разумеется. Идем.

– Отлично, тогда и разговор наш продолжим. Просто так я от тебя не отстану.

Линь Чун промычала в знак согласия. Страстного желания Лу Цзюньи раздвинуть общественные границы она не разделяла. У женщин в Великой Сун и так уже было много преимуществ, по сравнению с жительницами любой другой эпохи. Линь Чун была живым примером этого – она добилась чиновничьей должности и служила в подчинении непосредственно командующего Гао Цю. Она пользовалась всеобщим уважением людей любого пола, сама, без поддержки мужа смогла обеспечить себе достойное положение в обществе, а также устроить браки для обоих своих взрослых детей. Это, по мнению Линь Чун, было доказательством ее успеха.

Еще больший сдвиг в обществе в итоге может все это разрушить. Линь Чун ни за что не одобрила бы такое.

Такие настроения с головой выдавали в Лу Цзюньи благородную даму. Линь Чун сдала экзамен на чиновничью должность, но Лу Цзюньи с рождения купалась в богатстве и находилась под защитой своего рода. Без постепенного ослабления тех оков, что веками держали в узде женщин, Лу Цзюньи, даже если не заполучила бы в свои руки новенький печатный станок, наверняка не растеряла бы своего очарования в обществе. Скорее всего, именно из-за ее высокого положения, светских кружков, богатства и имени ее семьи ей прощали новаторские причуды.

Ей было невдомек, что, если замахнешься сразу на что-то крупное, можешь лишиться даже того, что имеешь.

А Линь Чун могла лишиться многого.

– Ты просто другая. Мужчины смотрят на тебя с одобрением – для них ты пример успешной женщины, – заметила Лу Цзюньи, когда они, собрав вещи, пересекли тренировочную площадку. – Но думаю, что не стоит довольствоваться лишь их похвалами. Мне хотелось бы, чтобы в их глазах было побольше страха и поменьше одобрения.

– Но насилие делу не поможет, – поджала губы Линь Чун, невольно вспомнив о Лу Да. Насилие никогда не помогало. Это было непреложной истиной для любого, кто был сведущ в боевых искусствах достаточно, чтобы добиться должности военного наставника.

– Да кто же говорит о насилии? – поправила Лу Цзюньи. – Не в прямом смысле. Я говорю, что пока наши успехи не посягают на мужские, но будут, обязательно будут. В ином случае для нас просто не останется места. Наш настоящий успех приведет к тому, что кое-кто из них лишится власти… и просто так, без боя они не сдадутся.

– Тогда нам следует помешать этому. Бурный поток, пройдя сквозь поколения, станет речушкой с мягким течением и в любом случае достигнет берега.

– Речушка! Да это, скорее, ручеек!

– Даже ручейку под силу однажды подточить гору.

Их дружеский спор не утихал, даже когда они вышли с площадки на мощенную каменными плитами улицу. Они держали путь к покоям Линь Чун, те как раз примыкали к казармам дворцовой стражи. Вокруг них возвышались многоярусные пагоды из дерева и кирпича, а также менее величественные поместья и казенные постройки Внутреннего города Бяньляня. Внутренний город столицы считался резиденцией властей и высшей знати, он разросся на несколько ли[5] и оттого сам казался отдельным небольшим городком, хоть и располагался в самом сердце Бяньляня.

Они шли по Южному району Внутреннего города, здесь жили и несли службу сановники и солдаты центрального правительства. На улице навстречу попалось несколько человек, но их было совсем немного, в отличие от той суеты, с которой сталкивались Линь Чун и Лу Цзюньи каждый раз, как перед их взорами возникали вздымающиеся в небеса ярко-алые ворота, отделяющие Внутренний город от Внешнего. На тех улицах города бурлящим потоком кипела жизнь – люди, телеги и повозки теснились рядом с ослами, козами и свиньями, которых вели на рынок; все куда-то спешили, бежали и кричали.

Покои Линь Чун были просторными, если не сказать обширными, стены поддерживались резными балками, через открытые ставни на окнах виднелся сад. Лу Цзюньи схватила гребень с низкого столика и, усевшись на стул и встряхнув распущенными волосами, принялась расчесывать их.

– А пудра у тебя есть какая-нибудь? – попросила она. – Вообще я не должна была сегодня приходить, но уж больно не хотелось пропускать тренировку. Ты заслуживаешь лучшей должности, чем наставник по боевым искусствам.

– Я абсолютно довольна своей…

– Ой, да брось ты! Здесь, кроме нас, никого! Сама знаешь, что за фрукт этот командующий Гао Цю. Изворотливый слизняк, только и знает, что бахвалиться да в мяч играть с императором. Для него весь город – все равно что площадка для игр…

– Помолчи! – зашипела Линь Чун, оглядевшись вокруг. Но в этих покоях они были одни. Сквозь открытые окна доносился лишь шелест листьев в пустом саду.

– Ох, да я все равно бы это сказала, ты меня знаешь, – невозмутимо ответила Лу Цзюньи. Она собирала волосы в прическу и скрепляла их гребнями и шпильками. – Можешь себе представить, Гао Цю вызвал меня сегодня, чтобы обсудить печать бумажных денег. Он прочитал мой доклад по этому вопросу. Но жду ли я, что он поймет и прислушается к моим советам? Не-а, вовсе не жду.

Бумажные деньги. Линь Чун знала, какие доводы собралась приводить Лу Цзюньи, но была с ними не согласна. Вес связки медяков или серебряных и золотых лянов[6] отчетливо ощущался в руке. Ну а бумага? Какая ей цена? Сгорит в пламени и обратится в пепел.

Линь Чун со стуком поставила пудреницу перед подругой на лакированный столик:

– Все разумные доводы оставляю на твои плечи. Я согласна оставаться на своей должности до конца жизни. Командующий Гао всегда славился справедливостью.

– Это по отношению к тебе только, – пробормотала Лу Цзюньи, но из уважения к Линь Чун не стала продолжать, а вместо этого принялась сосредоточенно припудривать лицо. Но Линь Чун и без того знала, чтó та собиралась сказать: что Гао Цю раздавал высокие должности своим друзьям; отправил в тюрьмы или же сослал в лагеря политических противников; получал подачки от императора; транжирил на себя и своих приспешников деньги из налогов.

Об этом Линь Чун прекрасно знала, но не оправдывала подобное, просто она смотрела на ситуацию гораздо шире. Она непосредственно подчинялась Гао Цю, а он обладал огромным политическим влиянием – эти факты не опровергнуть. Он относился к Линь Чун отстраненно, но открытой злобы в его намерениях не ощущалось. Он был хуже многих мужчин и при этом все же лучше некоторых. Она спокойно выполняла свое дело и продолжит его выполнять, но оставит мнение о его поведении при себе.

Она держала рот на замке и относительно некоторых других слухов о командующем Гао. Услышь их Лу Цзюньи, та в ярости непременно сожгла бы весь Внутренний город.

Лу Цзюньи покончила с блузкой, разгладила юбки и накинула на плечи длинный шелковый шарф. Для женщины, все утро обливавшейся потом на тренировке, она выглядела на удивление собраннее и утонченнее, чем иные светские дамы даже после тщательных косметических процедур.

Линь Чун была уже не в том возрасте, чтобы завидовать, да и при своем положении она вполне могла себе позволить оставаться в строгих удобных одеяниях, без краски и пудры и с убранными в простую косичку волосами. В этом заключалась привилегия ее звания, и она будет вечно благодарна за это.

– Думается мне, что я как раз успеваю, – обмолвилась Лу Цзюньи. – Ты отведешь меня к Залу Белого Тигра? Я не совсем понимаю, где здесь что находится.

– Зал Белого Тигра? Командующий Гао позвал тебя в Зал Белого Тигра?

– Да, а что не так?

Линь Чун нахмурила брови, дурное предчувствие зародилось в ее душе. Зал Белого Тигра…

Внутренний Имперский город разделялся на три района. Обычный люд из расползающегося Внешнего города был вхож лишь в Южный район, где сейчас как раз и шагали Линь Чун с Лу Цзюньи. Здесь ютились городские чиновники, а также гарнизоны дворцовой стражи. Ямэнь[7] Гао Цю с его покоями и казенными зданиями тоже располагался здесь, и командующий всегда вызывал Линь Чун именно сюда. Раскинувшийся за краем Южного Центральный район создавался для того, чтобы император снисходил из дворца и встречался с сановниками, обладающими бóльшим, чем Линь Чун, влиянием. Ей самой лишь несколько раз доводилось миновать его ворота.

Центральный район по своей значимости уступал лишь району Северному, где раскинулся дворец самого Сына Неба.

Зал Белого Тигра находился в Центральном районе.

Там вершились дела и решения военных советов. Весьма странная обстановка для заурядной беседы об экономической политике, в которой командующий явно пошел бы навстречу просителю.

«Гао Цю славится справедливостью… только по отношению к тебе», – говорила Лу Цзюньи.

Линь Чун вновь пришли на ум те слухи. Те самые, которые она упорно игнорировала, никогда не распространяла и надежно хоронила в глубине своего разума, оставляя лишь тонкую ниточку настороженности для самозащиты. Ниточку, которая, надо сказать, никогда лично ей не пригодилась бы.

Но Лу Цзюньи была настоящей красавицей, причем красавицей незамужней и при деньгах. Пусть годы ее юности прошли, но по ее выразительному, не испещренному морщинами лицу этого определенно нельзя было сказать. Линь Чун сильно отличалась от нее.

Зал Белого Тигра… Дурные предчувствия закрались в душу Линь Чун, несмотря на ее пылкие слова в защиту командующего.

Ей были чужды стремления Лу Цзюньи бросить вызов власти или общественным устоям, но вот защита подруги… Это и вправду многое значило для нее.

Лу Цзюньи потянула ее за рукав.

– Сестрица Линь, – спросила она. – Что тебя беспокоит?

Линь Чун не нашлась с ответом, лишь ощущала, как тревога медленно растекается по ее внутренностям.

– Я с тобой пойду на встречу, ты не против? – ответила вопросом Линь Чун.

Лу Цзюньи понимающе прищурилась, а затем согласилась:

– Я буду очень польщена. Пожалуйста, веди меня.

Глава 2

Линь Чун шла с Лу Цзюньи на север, в глубь Имперского города, пока они не поднялись по ступеням, ведущим к другим, хорошо охраняемым воротам, покрытым искусной резьбой. Взмывающие над вырезанными в дереве облаками драконы и фениксы взирали на каждого, кто осмелился пройти через них.

Линь Чун поймала себя на том, что мысли ее вновь вернулись к богам, которые века назад оставили этот мир. Ходили слухи, что и драконы примерно в то же время исчезли с лица земли. Они ушли в одно и то же место? По одной и той же причине? Вполне возможно, именно их (а не богов) сила все еще оставалась здесь, заключенная в рассеянных божьих зубах.

Если ворота во Внешний город всегда были распахнуты, как и положено, то эти ворота по обе стороны охранялись вышколенными стражниками, которые, пропустив посетителей, тут же закрывали их. Но многие дворцовые стражники в лицо знали Линь Чун.

– Приветствуем наставника! – закричали стражники с обеих сторон, сложив руки в почтительном жесте.

– Мы явились по приказу командующего Гао Цю, – доложила Линь Чун, и стражники, вновь поклонившись, сдвинули тяжелые засовы, распахнув перед женщинами массивные алые ворота.

Если в Южном районе им повстречалось не так много людей, то в Центральном и вовсе будто все вымерли. Никто не сновал по улицам и между зданиями, если не считать случайного стражника или бегущего по поручению слугу вдалеке. Постройки здесь отличались изысканностью и красочностью, к тому же были выше. Крутые островерхие покрытые яркой черепицей крыши вонзались в небесную гладь. По карнизам колонн и подпорок вилась замысловатая резьба.

Лу Цзюньи с любопытством глядела по сторонам.

– Ты бывала здесь раньше? – спросила Линь Чун.

– Ни разу, – ответила Лу Цзюньи так тихо, словно они сейчас находились в храме.

Линь Чун уверенно пересекала пустые улицы, направляясь к огромному зданию в центре. Это и был так называемый Зал Белого Тигра.

Почему Гао Цю позвал ее подругу именно сюда?

Не исключено, что ему так просто удобнее было. И все же беспокойство не покидало ее, ужом извиваясь внутри.

Она вновь напомнила себе, что сама лично не видела, как, по слухам, Гао Цю обходится с женщинами. Воочию не видела. Может быть, разок-другой ей на глаза попадалась какая-нибудь девица, со слезами на глазах выбегающая в растрепанной одежде; если захотеть, то несложно догадаться, что произошло. Или до нее доносились шепотки случайных прохожих. Или, стоило ей проявить бóльшую внимательность, разум ее мог зацепиться за многозначительные взгляды и слова. А иногда она и сама была свидетельницей того, как Гао Цю, хотя с виду это не казалось чем-то особенным, нависал тощим телом над молодыми женщинами, как бы утверждая свою власть, – от этого у Линь Чун всегда мороз пробегал по коже.

Но, разумеется, этого было недостаточно, чтобы развязать ей язык. Недостаточно, чтобы она объявила о его неправоте, чтобы пошла против него, пусть у нее имелись на это все шансы. Она была его подчиненной. Он являлся начальником имперской стражи и близким другом государя, внимание с его стороны могло обернуться как благословением, так и проклятием.

И часто так и случалось.

Линь Чун всегда считала, что молодым барышням нужно уметь постоять за себя. Она и сама научилась этому еще в юности, когда могла привлечь к себе подобное внимание.

В Зал Белого Тигра вела высокая длинная лестница с начищенными до блеска ступенями, что соответствовало духу роскоши всего здания. Вход охранялся так же, как и ворота, – по обе стороны стояли стражники с копьями, маленькие четырехугольные пластинки их сложных доспехов отливали на солнце темным блеском. Стояли они строго выпрямившись, что не могло не вызвать у Линь Чун невольного одобрения. Она остановилась на середине подъема и отвязала свой меч.

– У тебя при себе есть оружие? – обратилась она к Лу Цзюньи.

– Нет, а почему ты спрашиваешь?

– В Зал Белого Тигра никому не разрешается входить с оружием под страхом смерти. Нарушение этого запрета расценивается как попытка покушения на жизнь государя.

Лу Цзюньи во все глаза уставилась на нее, приоткрыв рот от потрясения:

– Даже представить боюсь, что я тут без тебя делала бы…

– Если бы ты не знала, что нужно оставить оружие, то стражники просто напомнили бы тебе об этом, – заверила ее Линь Чун. Она тревожилась совсем о другом.

Она передала свой меч одному из стражников – этот мужчина посещал ее тренировки, как и все новенькие стражники. Он и остальные поприветствовали ее, и Линь Чун вместе с Лу Цзюньи прошли в зал.

Зал оказался широким, просторным, роскошным, витиевато украшенным, с высокими потолками. За резными деревянными ширмами открывались позолоченные и расписные перила, окантовывающие комнаты, а на самих стенах с отточенным изяществом танцевали тщательно выделанные деревянные обезьянки и журавли, фениксы и драконы, черепахи и цилини[8].

Во всю длину зала тянулся большой стол – Линь Чун его раньше только вообразить могла, – за которым восседали самые могущественные мужчины империи во главе с государем.

Но сейчас вместо них за этим длинным столом сидел сгорбившийся Гао Цю и трапезничал.

Он в одиночестве устроился за ним, развалившись, распахнутый спереди халат, собираясь на локтях, обнажал жилистую грудь. Гао Цю был худощав и хорошо сложен, что неудивительно для того, кто практикует игру в цуцзюй[9]. Тонкие усики и жидкая бородка на его вытянутом лице с крючковатым носом каким-то образом гармонировали с его фигурой. На столе перед ним стояли всевозможные блюда из серебра, а томившихся на них угощений с лихвой хватило бы, чтобы утолить голод пятерых мужчин – тонкие ломтики пряной утки, фаршированные крабовым мясом апельсины, суп с ласточкиными гнездами, гребешки в соусе, тушеная баранина, свиная грудинка, цыпленок на подушке из листьев лотоса… А еще тарелки с ароматными тушеными овощами, чаши с засушенными фруктами и тончайшие, почти прозрачные ломтики сырой рыбы. Гао Цю подцепил один из них серебряными палочками, соединенными на концах тонкой цепочкой.

Эта сцена выглядела до того несуразной в голове Линь Чун, что она даже усомнилась, не привиделось ли ей. Или же ее подвела память, и этот зал, да и весь Центральный район вовсе не был таким уж почитаемым местом? Разве можно, пусть даже ты друг самого Сына Неба, пировать везде, где душе угодно, словно для тебя не существует никаких приличий?

Линь Чун не могла смириться с подобным положением дел, противоречащим ее взгляду на мир.

Лу Цзюньи прошествовала к краю стола и отвесила поклон:

– Досточтимый командующий, имею смелость надеяться, вы не против, что я привела с собой подругу – уважаемого наставника по боевым искусствам Линь Чун. Ее бесценные советы оказались полезными при составлении расчетов, поэтому я хочу, чтобы она участвовала в нашем разговоре.

Если эта просьба хоть как-то и насторожила Гао Цю, то он и виду не подал.

– Конечно, разумеется, – ответил он, жестом пригласив их присоединиться к пиршеству, а после позвал служку: – Эй, ты! Не видишь, у меня гостьи? Быстро накрыл для них!

Женщины осторожно двинулись к нему. Лу Цзюньи подалась вперед, со всем почтением сев по правую руку от Гао Цю. Линь Чун примостилась рядом.

– Как насчет вина? – спросил Гао Цю, всасывая гребешки с палочек. – Лучшее хуанцзю[10], выдержанное до совершенства, – уверен, такого вам испробовать не доводилось.

И Лу Цзюньи, и Линь Чун принялись возражать.

– Да куда же мне вино… – начала Лу Цзюньи, а Линь Чун подхватила: – Это слишком большая честь для меня…

Но Гао Цю лишь отмахнулся от их отговорок:

– Эй! Подать чашки вина моим гостьям! Без вина никак, мы же собрались с вами обсуждать сущую скукоту.

– Командующий Гао, – снова подала голос Лу Цзюньи. – Благодаря новому печатному станку перед нами откроются блестящие перспективы. Уверена, для Великой Сун обернется большим благом, если эти станки смогут выпускать печатные деньги, заверенные самим императором. Купцам и торговцам было бы куда легче обходиться без медяков и лянов, а еще станет в разы проще заключать крупные сделки. Если бы управились за три года, то благосостояние…

– Нет-нет! Рано пока! – прервал ее Гао Цю. – Сначала отобедаем, а после и до дел черед дойдет. Вот, попробуйте утку. Во всей округе нежнее не сыскать!

И он уткнулся палочками в блюдо. Слуги расставили перед Линь Чун и Лу Цзюньи по серебряной тарелке и чаше, а также подали вино и ароматный белый рис.

– Это такая честь для нас, – тихо промолвила Лу Цзюньи. – Боюсь, мы слишком злоупотребляем вашим гостеприимством.

– Чепуха, – не согласился Гао Цю. – А теперь, давайте, ешьте и пейте. Не будем о деньгах – слишком уж пустяковая и утомительная тема. Лучше потолкуем о чем-нибудь более приятном.

Взгляд Линь Чун невольно скользнул по серебряной посуде и богатым, изысканным блюдам. Когда она была совсем еще крохой, в ее семье мясо на обед считалось большой удачей, в основном они довольствовались лишь рисом да капустой, а иногда и вовсе постной жидкой похлебкой из последних зерен крупы. Воспоминания давно ушли на задворки памяти, но боль от голода ощущалась до сих пор.

Лишь те, кто в деньгах не нуждался, могли отмахнуться от них как от пустяка.

Лу Цзюньи продолжала вежливую беседу с командующим Гао, а Линь Чун клевала утиные ломтики. Они и вправду были нежнейшими, прямо таяли на языке, но женщина не чувствовала их вкуса. Вино она не пила, разве что когда Гао Цю был чересчур настойчив и не принимал отказа – тогда Линь Чун приходилось чуть пригубить из чашки, но не более того.

– Мы, женщины, существа нежные и слабые, – засмеялась Лу Цзюньи, оборвав все попытки Гао Цю напоить их еще больше. – Не сомневаюсь, что вам и бочка вина нипочем, командующий Гао! Но, простите, для наших хрупких тел это слишком, особенно в столь ранний час.

Линь Чун отметила для себя, что Лу Цзюньи, хоть и мечтала о расширении прав женщин в обществе, но все же не стеснялась строить из себя хрупкую девушку, когда ей это было выгодно.

– Разве может быть у наставника по боевым искусствам хрупкое тело, а? – Гао Цю хлопнул себя по бедру. – Наставник Линь! Уверен, ты крепка, как мужчина.

– Прошу меня простить, командующий. Мне следует оставаться в трезвом уме, чтобы исполнять свои обязанности, – парировала Линь Чун.

– Эх, и всегда-то ты серьезная, – пожурил Гао Цю и начал заговорщицки жаловаться Лу Цзюньи. – Она так и норовит посрамить всех моих офицеров. Никогда не веселится, даже чуток шалостей не позволяет.

Линь Чун прекрасно осознавала, чтó ее ждет, сверни она с этого прямого, как стрела, пути. В отличие от сослуживцев-мужчин, у нее не было права на ошибку.

И Линь Чун никогда не протестовала против этого, ведь такова была данность.

– Для меня нет иного пути, кроме как верно служить вам, – сказала Линь Чун Гао Цю. – И так же верно служить его величеству государю.

Такой преисполненный серьезности и торжественности ответ вызвал у Гао Цю лишь приступ хохота, но разговор все же вернулся в прежнее русло.

Лу Цзюньи удалось вовлечь его в светскую беседу до тех пор, пока он не соизволил, с нарочито утомленным стоном, вновь заговорить на касающиеся вопросов экономики приземленные темы. Ноги Линь Чун уже затекли от долгого сидения. Сколько еще будет продолжаться эта удушливая встреча? Она привыкла много двигаться в течение дня. Обычно в этот час она заканчивала личную тренировку, возвращалась в покои и готовилась встречать учениц.

Пожалуй, она обманулась в опасениях насчет этой встречи. Совершенно ясно, что Гао Цю лишь хотел покрасоваться своим положением, вот и позвал Лу Цзюньи сюда. Линь Чун ощутила себя настоящей дурочкой.

Больше она не позволит себе таких вольных дум.

Гао Цю до конца выслушал Лу Цзюньи или же столько, сколько он желал услышать. Пусть Лу Цзюньи и почти не подала виду, но Линь Чун хорошо и давно знала подругу, чтобы не заметить легкое раздражение, когда Гао Цю довольно резко закончил беседу.

– Командующий, благодарю вас за аудиенцию, – сказала Лу Цзюньи. Она встала и учтиво поклонилась. – Ожидаю вашего мудрого решения по моему делу.

– Я поручу его советникам, – небрежно отмахнулся Гао Цю. – А что до государя, так тут все от него самого зависит. Осмелюсь предположить, что такое смелое предложение заинтересовало бы его куда больше, услышь он его лично из уст такой восхитительной женщины, как вы!

И при этом он засмеялся. Лу Цзюньи и Линь Чун позволили себе вежливые улыбки.

– Я была бы польщена повторить все это для его величества государя, – сказала Лу Цзюньи.

Гао Цю рассмеялся пуще прежнего, словно услышал какую-то шутку:

– То еще было бы зрелище! А теперь ступай, ступай. Не скажу, что нашел беседу интересной, но твои манеры ее определенно скрасили. А ты, наставник Линь, задержись. Хочу еще с тобой потолковать чуток.

Линь Чун уже поднялась, намереваясь уйти вместе с Лу Цзюньи, но, услышав приказ Гао Цю, остановилась и кивнула подруге:

– Увидимся позже, госпожа Лу.

– Доброго дня, наставник Линь, – столь же учтиво ответила Лу Цзюньи и покинула зал.

– Садись-ка ко мне, – сказал Гао Цю, похлопав по месту, где сидела Лу Цзюньи. – Желаю послушать твой доклад. Как там мои люди? Как там они поживают?

Эти вопросы вызвали у Линь Чун недоумение – она ведь и так каждый день докладывала об этом Гао Цю в своих рутинных отчетах. Ей показалось, что Гао Цю не нуждается в особых подробностях, поэтому отчиталась кратко:

– К их приемам и навыкам у меня претензий нет, но вот дисциплина оставляет желать лучшего. Столь небрежное отношение к военной иерархии вызывает у меня беспокойство.

– Верно, верно, ты уже упоминала об этом, – сказал Гао Цю. – Ну и пусть! Чуть меньше дисциплины им не помешает, что скажешь? Тогда никаких переворотов от них ждать не стоит!

Он рассмеялся как над очередной шуткой, но Линь Чун задумалась, было ли это и в самом деле шуткой. Эти опасения так долго тревожили ее душу, но ни Гао Цю, ни государь не воспринимали их всерьез. Не до одной же только Линь Чун доходили слухи о пограничных стычках на севере. Без отсутствия дисциплины их армия могла разбиться о решительных захватчиков, как волна о камень.

Линь Чун боялась, что, если император действительно рассчитывал предотвратить государственный переворот и покушение на свою власть, ослабив собственную армию, всей стране придется заплатить за это кровью.

Строго говоря, сама Линь Чун не числилась в армии – наставники по боевым искусствам относились к гражданским специалистам, представляли своего рода ученый люд с особыми навыками, чиновников, которым доводилось иметь дело с оружием. Но даже в это относительно спокойное время ей, в силу своих обязанностей, приходилось разок-другой участвовать в мелких стычках, а на поле боя редко уважали отсутствие военного ранга, стоило только оружию пойти в ход. Пусть у нее и не было военного чина, но тех лет, что она тренировала офицеров, а также делила с ними хлеб и вино, было вполне достаточно для уверенности в том, что ее знания о боеготовности армии превосходят знания командующего.

Ну или по крайней мере этого конкретного командующего. Несмотря на высокий пост Гао Цю, Линь Чун в глубине души сомневалась, что он хоть раз сопровождал войско верхом.

Разумеется, сказать такое вслух она себе позволить не могла. Также ей нельзя было существенно менять распорядки стражи. Разве что во время тренировок она могла позволить себе это, поскольку обучала их пользоваться мечом и палицей, боевым топором и копьем, пикой и арбалетом, а еще боевыми граблями и любым другим оружием, которое могло им повстречаться.

Гао Цю двумя пальцами держал куриную ножку, обгладывая мягкое мясо с кости.

– А знаешь, мои люди хвалят тебя как исключительного наставника.

Линь Чун удивленно моргнула. Мысли о тактике и боевой подготовке тотчас же покинули ее разум.

Она не знала, как ей реагировать. Гао Цю был явно не из тех, кто стал бы общаться со стражниками, и куда более странно, что он решил передать ей то, что услышал. Она и сама знала, что ее уважали, даже не сомневалась в этом. Она сделала все для этого. И никакой похвалы за то, что она исправно несла службу, она не ждала, ее и не должно было быть. Ее наградой являлась возможность и дальше нести свои обязанности.

От похвалы Гао Цю каждый волосок на ее шее и спине встал дыбом.

Он выделил ее. Именно этого Линь Чун каждое мгновение каждого дня своей жизни старалась избегать.

– Они болтают почем зря, – она немного запнулась, а после продолжила: – Я всего лишь верная слуга его императорского величества.

– Как и все мы.

От вина речь Гао Цю стала слегка невнятной. Он бросил куриную косточку обратно на тарелку и наклонился вперед, как бы невзначай опустив руку на запястье Линь Чун.

У Линь Чун внутри все похолодело.

В первое мгновение ей хотелось надеяться, что это просто случайность. Или что ей просто показалось. Это прикосновение поразило ее неправильностью, это было нарушением всех общественных приличий.

Ее разум взбунтовался – она убеждала себя, что командующий просто пьян, не было у него на уме дурного, не было, пусть и все внутри нее кричало об обратном. Пусть даже она и все отлично понимала.

Внезапно вспыхнула мысль:

«Я же уже старая… все это в прошлом…»

Как же выкрутиться из ситуации, чтобы это не сочли за неуважение? Как не поставить командующего в щекотливое положение и не нарваться на его гнев?

Но какие бы перипетии ни возникали в ее юности, она никогда не отказывала командующему стражи и закадычному другу императора…

Нереальность происходящего в Зале Белого Тигра, в сáмом Центральном районе, пугала и казалась ей чем-то настолько далеким от всего, что Линь Чун знала и к чему привыкла.

Она попыталась осторожно убрать руку, будто бы решила потянуться за своей чашкой вина. Невзначай, будто бы на ее запястье не было чужой руки, ощущение от которой заставляло ее горло сжиматься, как при простуде. Командующий Гао пропустил бы это. Она дала ему возможность выйти из этого положения безо всякой неловкости, словно ничего не произошло.

Но стоило ей пошевелиться, как его рука вцепилась в нее, точно гадюка. Его пальцы свирепо сжимали запястье, словно пытаясь вжать свои костяшки в ее.

Линь Чун могла вырваться, но ее будто невидимой силой приковало к месту.

– Куда же ты так спешишь, моя милая наставница Линь? – спросил Гао Цю.

– Прошу меня извинить, командующий, – неестественным, не похожим на ее собственный голосом ответила Линь Чун. – Вынуждена откланяться, мне пора вернуться к тренировкам.

– Подождут, никуда не денутся. Давай же, иди-ка сюда поближе.

Линь Чун оставалась на месте. Ее конечности налились свинцом.

Она никак не могла взять в толк, чтó происходило прямо сейчас и почему, почему именно сейчас. Может, она сорвала какие-то постыдные планы Гао Цю в отношении Лу Цзюньи и подставилась вместо нее? А может, он с самого начала задумал это? Нет, он же не думал застать ее сегодня, как он мог спланировать это?

Почему они оказались в Зале Белого Тигра?

Этот вопрос продолжал крутиться в ее голове, эхом отдаваясь в ушах, будто бы имел какое-то особое значение.

Хватка Гао Цю стала жестче, он потянул Линь Чун к себе. Она не подчинилась, замерев на месте и не двигаясь. Долгие, ужасные мгновения ее рука была канатом, который каждая из сторон тянула на себя. Линь Чун не знала, как ей поступить.

– Иди ко мне! – рявкнул Гао Цю и потянулся к ней второй рукой, по-видимому, намереваясь ухватиться за ворот ее верхнего платья.

Тело Линь Чун отреагировало прежде, чем она успела обдумать действия. Она вырвала руку из его захвата и вскочила с места.

– Что за дерзость?! – завопил Гао Цю, стремительно поднявшись на ноги, его лицо и грудь покраснели. – Я твой командир! Ты должна мне подчиняться.

– Командующий, прошу вас… – уговаривала Линь Чун, отступая от него. Она была окружена со всех сторон. Убежать нельзя, бороться с ним тоже. Спиной она ударилась о лакированную стену. – Я недостойна такой чести. Я старая и совсем не нежная. Вам под стать женщина помоложе и покрасивее…

– Сам решу, какая мне под стать, – он навис над ней, упершись руками в стену по обе стороны от нее, его горячее дыхание обжигало ее кожу винными парами. – Ты служишь под моим началом.

Память Линь Чун почти безжалостно подбросила ей утренние наставления ученицам:

«Контроль, который вы обретете над собой, несомненно, поможет вам выйти победительницей из любой трудности, с которой вы столкнетесь».

Ложь обвилась вокруг нее, точно змея, сдавив в объятиях.

В схватке с Гао Цю она, несомненно, вышла бы победительницей. Эта сцена вспыхнула перед ее взором. Вот она победила. Она могла бы пролить его кровь здесь, в Зале Белого Тигра, даже убить могла, стоило ей только захотеть. Она победила, уничтожив свое положение, разрушив свою жизнь и будущее, ее победа обернулась пламенем, которое поглотило каждый путь, шанс или конец для нее… Отголоски этого бушующего пламени расползались все дальше, превращаясь в бурный поток. У нее забрали бы не только ее место, она лишилась бы и императора, его величества, Сына Неба, воплощения Великой Сун, который был близким другом Гао Цю…

Воображаемое будущее вихрем закружилось перед глазами Линь Чун, грозясь задушить ее. О таком нельзя было даже думать.

Гао Цю неуклюже вцепился в ее верхнее платье. Его рука поползла дальше, пытаясь сквозь слои одежд нащупать грудь.

У Линь Чун закружилась голова.

С каждым вдохом ее грудь еще сильнее вжималась в его пятерню, к горлу подступила тошнота. Она попыталась задержать дыхание, замерев, точно покойница.

– Так-то лучше, – раздраженно пропыхтел Гао Цю ей в лицо. – Вот увидишь, я хорошо о тебе позабочусь.

Разум Линь Чун затрепетал, протестуя против тела. Она сможет это вынести, и не с таким справлялась. Это не задержит ее надолго. Наверняка меньше одной стражи, может, половина или даже четверть, даже задержкой не назовешь. Времени займет всего ничего. Всего ничего.

А после она будет свободна. Она убеждала себя, что все уже закончилось, что она перенеслась туда. Вот она свободно выходит из зала и бредет обратно в Южный район, чтобы вернуться к своим обязанностям. Подальше отсюда.

Это не задержит ее надолго.

Гао Цю грубо схватил ее, разорвав платье и оставив свежие синяки на коже под ним. Разумеется, ей было больно, но не сильно. Она вполне могла выдержать это.

Его влажное похотливое дыхание опалило ухо, он ухватился за ее плечо и повернул, прижав грудью к стене. Запах кедра и засохшего лака ударил ей в ноздри. Гао Цю второпях возился с ее одеждами, задирая их вверх и отодвигая в сторону.

Это будет быстро. Она сможет вынести… это совсем недолго…

Он поднял руку и схватил ее за запястье, прижав к дереву и лишив возможности вырваться.

Мысли и чувства вновь хлынули в тело Линь Чун, как два корабля, несущиеся на всех парусах. Инстинкты взбунтовались и взяли верх, прежде чем разум сумел возобладать над ними.

Она резко и жестко изогнулась, вырываясь из его хватки, а рукой скользнула, чтобы отвести держащие ее ладони. Он вскрикнул в гневе и ринулся к ней, намереваясь прижать обратно. Она выставила вперед ногу, лишив его равновесия, и он повалился лицом прямо под хлесткий удар ее ладони.

Гао Цю отшатнулся, поднял руки, зажимая место удара, и приглушенно прокричал:

– Шлюха!

Только в это мгновение Линь Чун осознала, что она натворила.

Стены смыкались вокруг нее, грозясь удушить. Все плохо, гораздо хуже, чем могло быть. Ей следовало… следовало закрыть глаза, позволить ему сделать то, что он собирался. Подумаешь, неприятно – пара мгновений, и все пройдет. О чем она только думала?

Противоречивые мысли заполонили ее разум, сковав тело. Стоит бежать? Но куда? Как ей выкрутиться из этой западни? Утешить его самолюбие? Может, когда он протрезвеет…

– Сука! Потаскуха! Ты принадлежишь императору. Ты принадлежишь мне!

Алые струйки потекли из носа Гао Цю, собираясь над его верхней губой. Он стал браниться, брызгая кровавой слюной в лицо Линь Чун:

– Все, что ты имеешь, дал тебе я! Благодаря мне ты занимаешь свою должность! Говорили мне про тебя, предупреждали, что не стоит брать женщину, – быть беде! Но я их не послушал и вверил тебе этот пост!

Он нес такую околесицу, что Линь Чун даже не могла подобрать слов, чтобы возразить ему: она стала наставником по боевым искусствам задолго до того, как он получил звание командующего; он едва ли обращал внимание на ее службу, да и на нее как на подчиненную – лишь просматривал ее отчеты и всегда глядел мимо, сквозь нее, ровно до сегодняшнего дня…

– Я дал тебе все, я же могу все и отнять! – взревел Гао Цю. – Стража!

Для Линь Чун это был последний шанс сбежать. Но даже теперь она все не верила, никак не могла поверить. Она ярко представляла себе такой исход событий, но теперь не могла осознать, что это вот-вот произойдет.

На зов Гао Цю прибежали двое стражников, гремя темными пластинками доспехов, а копья держали острием вперед, в случае угрозы готовые быть пущенными в ход. Только имперские стражники, обеспечивающие безопасность, могли носить здесь оружие, строгий древний запрет допускал это исключение, когда нечто страшное уже произошло.

Они остановились вблизи Линь Чун и Гао Цю, в замешательстве глядя на своих командиров.

– Где меч наставника Линь? – рявкнул на них Гао Цю.

– У меня, командующий, вот он! – отрапортовал один из стражников, указывая на свой пояс, куда прицепил меч вместе с его собственным.

– Вернуть ей! – приказал Гао Цю.

Но стражник медлил, на лице его отразилось смятение, и в разуме Линь Чун проскользнула нелепая и совершенно неуместная мысль, что недостаток военной дисциплины, которым она была так недовольна, дал ей мгновение передышки.

– Это же Зал Белого Тигра, – с сомнением протянул стражник, робко покосившись на Линь Чун.

Он был ей знаком. Его фамилия – Шу. Всегда прилежный на тренировках, добродушный, хоть и небольшого ума, в отличие от остальных.

– Велено тебе, верни ей меч! – заорал Гао Цю.

Ослушаться приказа командующего стражник не мог. Он поспешил отстегнуть с пояса меч и шагнул вперед, передавая его Линь Чун.

Но она не сделала никаких попыток принять его. Разумеется, она и не собиралась. Она все еще оставалась наставником по боевым искусствам и твердо знала все местные правила, особенно те, которые глубоко вбивались в черепушку каждого, кто жил и трудился в этих районах Имперского города. Это был Зал Белого Тигра. Неужели Гао Цю рассчитывал, что она… что? Превратится в предательницу? Обернется преступницей из-за него, только ради того, чтобы он мог творить все, что вздумается?

Она ни за что не совершила бы подобного. Он имел все козыри, но она не собиралась давать ему шанс пустить их в ход.

Гао Цю неуклюже подался вперед, схватил меч Линь Чун, все еще закованный в ножны, и бросил в нее. Линь Чун отшатнулась, силясь не поднять руки и не поймать его по наитию. Меч с лязгом приземлился у ее ног.

Линь Чун вздрогнула всем телом, все ее естество выступало против такого обращения со своим же оружием.

– Вот наставник по боевым искусствам Линь Чун, – указал Гао Цю стражникам. – Она пришла в Зал Белого Тигра с оружием. Вы своими глазами это видели. Приказываю вам задержать ее за попытку покушения на государя!

Линь Чун отстраненно, будто эта мысль пришла к ней издалека, подумала, что она должна была сразу сообразить. Она должна была это предвидеть.

Поймала она меч или нет, было совсем неважно. Равно как было неважно и то, что она не давала никакого повода. Неважно было и все то, что она делала, что всегда была порядочной и строго блюла общественные нормы, что всю жизнь посвятила империи и никогда не сходила с этого пути.

Оцепенение сковало ее тело. Стражники опять замешкались и не решались подойти к наставнику, особенно после того спектакля, зрителями которого они стали, особенно когда знали правду. Но противиться приказу командующего они не смели.

Линь Чун и не ждала иного.

Стражники обступили ее, завели запястья за спину и вывели из Зала Белого Тигра. Она в последний раз взглянула на Гао Цю – он развалился за полированным столом, кровь стекала на его обнаженную грудь, а сам он вперился взглядом в Линь Чун, упиваясь победой.

Глава 3

Лу Цзюньи протискивалась сквозь людей, толпившихся в областном ямэне Бяньляня. Этот ямэнь отличался от тех, которые трудились на благо центрального правительства во Внутреннем Имперском городе. Он расположился на более просторных и оживленных улицах Внешнего города и находился в подчинении самого управителя столичной области. Лу Цзюньи все силы приложила, чтобы в нетерпении не растолкать всю эту толпу перед собой.

Пожалуй, некоторые приемчики Линь Чун ой как пригодились бы ей сейчас.

Линь Чун в тюрьме! Арестована! Что за поклеп, что за чудовищная несправедливость! Линь Чун, которая капли в рот не брала и не бранилась, слова не сказала против правительственных чинуш, даже когда они сами на это напрашивались, – и вдруг объявлена предательницей! Горечь разливалась во рту Лу Цзюньи, и женщина силилась не пустить в ход локти, чтобы растолкать это трещащее месиво, задерживающее ее. Почто так копаться?! Неужели нельзя побыстрее?!

Лу Цзюньи не впервой было идти в ямэнь или суд на выручку другу, с золотом и серебром наперевес она использовала свое небольшое влияние против системы правосудия, сплошь и рядом состоявшей из лежебок-судей да прогнившего насквозь, заторможенного делопроизводства. Многие, очень многие люди, будь то друзья, знакомые или друзья знакомых, тайно обращались к Лу Цзюньи за помощью просто потому, что никому другому не было до этого дела. Она же шла просить за них, подкупала судей и чиновников, наполняя их ладони серебром, обещая заплатить больше, к великому неудовольствию своей дорогой Цзя, и, насколько могла, добивалась частичного помилования или смягчения каторги до мягкого наказания. У Лу Цзюньи хватало бедовых друзей, из-за которых она не спала по ночам, но она и подумать не могла, что когда-нибудь будет испытывать подобный страх за судьбу Линь Чун.

Немыслимо. Она чувствовала, будто прямо сейчас готова взорваться от этой вопиющей несправедливости, от осознания того, что Линь Чун, которая всю жизнь жила, соблюдая каждое маленькое правило, из-за этого же и умрет, а Лу Цзюньи окажется бесполезной, чтобы хоть как-то помешать ее казни.

Бороться с влиянием командующего Гао ей прежде не доводилось. Она даже не была уверена, возможно ли это.

Но будь она проклята, если не пожертвует всем, пытаясь это сделать.

Пусть и не самым изящным способом, но ей удалось пробить себе путь сквозь толпу перед ямэнем, она даже обошлась без членовредительства. Пройдя вперед, она свернула в дальнюю крытую галерею и, переведя дух, постучала в дверь из цельного дерева.

Она перебирала пальцами в ожидании, нервозность пылала внутри нее, грозясь прорваться на свободу. Управитель предпочитал быстро избавляться от предателей и убийц, особенно с подачи командующего Гао…

Предатель и убийца. Разве можно было помыслить, что эти слова будут когда-нибудь относиться к Линь Чун?

Дверь отворилась, и за ней показался мужчина с испещренным морщинами, но добродушным лицом. На щеке его красовалось размазанное чернильное пятно, а редкие волосы растрепались по бокам.

– Госпожа Лу Цзюньи! – торжественно поприветствовал он. От широкой улыбки в уголках его глаз собрались морщины. – Прошу, заходите. Чем обязан удовольствию видеть вас?

– Господин Сунь Дин, – ответила ему тем же Лу Цзюньи, – мне срочно нужна ваша помощь.

Она ворвалась в ямэнь, и так же, как и в любой другой ее визит, здесь не было ни местечка, где не высились бы стопки бумаг, не валялись бы отдельные листы, густо исписанные иероглифами, да несколько обернутых книг, немного сглаживающих царящий здесь хаос. Но сегодня ей было не до этого.

Сунь Дин был судебным чиновником под началом управителя столичной области, но это далеко не единственная причина, по которой Лу Цзюньи стремилась к дружбе с ним, после того как он стал частым гостем на ее светских кружках. Там собирался самый разный люд, от студентов с жадными глазами до случайно забредших знаменитостей. Взять, к примеру, ученого Лин Чжэня или поэтессу Сун Цзян, которые еще совсем недавно захаживали к ней время от времени. В один прекрасный день к ней пожаловал генерал Хань Шичжун[11] – тогда кружок Лу Цзюньи превратился в обиталище богов: все собравшиеся с благоговейным трепетом наблюдали за его оживленной беседой с Лин Чжэнем о новшествах в военном деле и с Сун Цзян о поэтической литературе. Разумеется, все это происходило до того, как Лин Чжэнь угодил в тюрьму, а Сун Цзян так тихо и таинственно исчезла из поля зрения…

«Наверняка ее тоже бросили в какую-нибудь дыру, как преступницу», – с горечью думала тогда Лу Цзюньи.

Она, хоть и не сближалась со всеми посетителями своих кружков, все же искренне стремилась заводить друзей по интересам, а не по статусу, поэтому ее дружба с Сунь Дином не имела под собой никаких скрытых мотивов. Но было бы ложью отрицать, что она держала его в уме, если когда-нибудь его помощь могла бы пригодиться.

Правда, ей и в голову не могло прийти, что помощь понадобится так скоро, да еще и в таком отчаянном деле. На кону жизнь одной из ее самых близких подруг, ее названой сестры, с которой они знакомы уже не один десяток лет.

Не было у нее уверенности и в том, насколько велико было его влияние. Предыдущие ее заступничества ограничивались обращениями к районным судьям, но если те были мелкими рыбешками, то областной судья – настоящей акулой. Глубоко погруженной в политику, способной проглотить человека живьем без колебаний.

– Чем я могу вам помочь? – поинтересовался Сунь Дин, вернувшись к столу и жестом пригласив Лу Цзюньи занять стул напротив.

Ей понадобилась секунда передышки, чтобы собраться с мыслями.

– Известно ли вам о деле наставника по боевым искусствам Линь Чун? Управитель разбирал его вчера.

Она все еще находилась в смятении из-за столь вынужденной спешки. Она и знать не знала о случившемся, пока не пришла, как обычно, на тренировку и не обнаружила таких же растерянных учениц. Весьма настойчивые расспросы Лу Цзюньи, не без устрашающей поддержки вызвавшейся помочь Лу Да, в конечном счете принесли плоды и пролили свет на причину отсутствия Линь Чун.

Лу Цзюньи не пустили к Линь Чун, не помогла даже щедрая взятка серебром, но теперь она держала в руках все подробности этого дела. Управитель столичной области уже заслушал доводы Линь Чун, но так и не вынес приговора, что было весьма необычно. Лу Цзюньи доводилось общаться с этим человеком раньше, но только однажды и мимоходом, а потому она не сомневалась, что лучше всего сперва обговорить все с Сунь Дином.

Если бы только он помог. Если бы только он мог помочь! По крайней мере, он выслушает ее. Он ведь беспристрастен, он наверняка ее выслушает…

Но куда важнее то, что он был честным и порядочным. Она старалась верить в это.

– Да, я слыхал об этом, – наконец ответил он с беспокойством на лице. – Управитель едва не поседел, занимаясь этим делом. Командующий Гао Цю настаивает на немедленной казни.

Лу Цзюньи, хоть и предвидела подобное, но все же от столь прямого ответа у нее скрутило внутренности.

– Линь Чун невиновна, вы и сами должны это понимать. Гао Цю оклеветал ее. Покушение на убийство? Да это немыслимо, я же ее прекрасно знаю. Я порасспрашивала людей в Имперском городе. По их словам, стражники схватили Линь Чун только по приказу Гао Цю, а вовсе не из-за того, что она якобы задумала кого-то там убить. Да вы и сами знаете, что за человек этот Гао Цю!

Сунь Дин вздохнул, выражая болезненное согласие. Ну, она хоть сдерживалась в словах, и на том спасибо.

Лу Цзюньи продолжила:

– Стоит управителю опросить стражников, и правда тут же выплывет наружу…

Сунь Дин поднял руку, прерывая ее:

– Сестрица Лу, тут проблема-то совсем в другом. Управитель Тэн так медлит как раз потому, что доказательств недостаточно. Гао Цю постоянно приправлял свои показания новыми подробностями: сначала он говорил, что та покушалась на государя, потом – что на него самого. То стражники его спасли, то он сам схватил Линь Чун… Управитель и сам ясно видит, где правда, где ложь. Вот только сама понимаешь, что правда далеко не всегда спасает положение.

– Вы про то, что Гао Цю требует наказать ее, – сглотнула Лу Цзюньи, – и настаивает на казни.

– Боюсь, что так.

– Братец Сунь, прошу вас. Сами понимаете, что все это неправильно. Отведите меня к управителю, помогите мне оспорить это дело. Линь Чун – одна из моих самых дорогих подруг. Мы с ней знакомы с юных лет. Да она самая законопослушная в этом городе! Вы никого нравственнее и честнее во всем Бяньляне не сыщете. Прошу вас.

Сунь Дин нахмурился, но в конце концов все же кивнул:

– Мне самому не давало покоя это дело, а теперь я узнаю, что она твоя подруга… Мы должны сделать все от нас зависящее. Обещаниями бросаться не буду, но… идем за мной. Управитель сейчас удалился к себе на полуденный отдых – самое подходящее время.

Сунь Дин в компании Лу Цзюньи покинул кабинет и повел женщину сквозь лабиринты коридоров между дальними помещениями ямэня. Личные покои управителя, где он предавался отдыху, были расположены за двором, вдали от суматохи рабочих кабинетов.

Управитель Тэн оказался тучным круглолицым мужчиной, и он поприветствовал их, когда они попросили у него прощения за вторжение.

– Для вас, дорогой Сунь Дин, минутку всегда выкрою, – весело сказал он. – А вы ведь госпожа Лу? Полагаю, мы виделись прежде. Я польщен, что удостоился еще одной встречи.

Лу Цзюньи насилу кивнула в ответ и сдержанно пробормотала вежливое приветствие.

– Как бы вы, господин управитель, не взяли свои слова обратно, – продолжил Сунь Дин. – Мы пришли к вам с просьбой по делу наставника по боевым искусствам Линь Чун.

– Эх! – Управитель Тэн тяжело опустился на кушетку, махом руки приглашая их присесть рядом. – По правде сказать, я и сам буду вам очень благодарен, если вы подскажете, что тут можно поделать. Пока единственное, что мне остается, – это уважить требования командующего Гао Цю. Но, видят небеса, мне и самому хотелось бы найти иное решение. Разве приличествует казнить женщину!

Услышав, чтó именно его останавливает от вынесения приговора, Лу Цзюньи было ощетинилась, но усилием воли сумела сдержать свой гнев.

– Господин управитель, я знаю Линь Чун очень много лет. Ее репутация безупречна. Это явный поклеп, ей хотят навредить. Молю вас о помиловании для нее.

– Ее обвиняют в тяжком преступлении, – ответил управитель Тэн, хотя и кивнул головой в явном согласии. – Командующий Гао Цю потребовал, чтобы я выпытал у нее, почему она оказалась в Зале Белого Тигра с мечом в руке, если у нее не было в планах убивать его, и что за предательство она замышляет против Великой Сун. За любое из этих преступлений полагается смертная казнь.

– Он ее в этом обвиняет?! – Лу Цзюньи, не в силах сдержать себя, повысила голос. – Господин Тэн, я была с Линь Чун прямо перед тем, как все случилось. Она четко предупредила меня, что в Зал Белого Тигра нельзя входить ни с каким оружием. Свой меч она оставила стражникам, охраняющим вход. Клянусь вам!

– Управитель, давайте начистоту, – тихо, но настойчиво произнес Сунь Дин. – Нам с вами, да и всем в округ ' е известно, как командующий Гао распоряжается властью и влиянием. Скольких соперников он довел до этого суда – да и не только их, а всех ему неугодных. Он нашими руками расправляется со своими политическими противниками, а мы лишь глаза закрываем на это… Да он и ребенка запросто бросит в тюрьму, посмей тот ему докучать. Еще и потребует, чтобы того оставили гнить за решеткой или обезглавили. Разве наш ямэнь обязан лишь ублажать мелкие обиды командующего Гао Цю?

– Разумеется, нет, – возразил управитель. Казалось, он был застигнут врасплох, но не серчал. – Господин Сунь, вы и сами знаете, нет у командующего Гао Цю такой власти над нами. Мы подчиняемся напрямую имперскому двору.

– Так давайте докажем, что мы не его собственность. Если вы вынесете смертельный приговор Линь Чун, это подтвердит наше раболепство перед ним.

От этих слов сердце Лу Цзюньи наполнилось благодарностью и вместе с тем выстраданной, робкой надеждой. Она знала, что Сунь Дин был хорошим человеком. Но одно дело знать, а совсем другое – видеть такую его искренность и откровенность: он произнес то, о чем она сама могла лишь прошептать наедине, но никогда бы не высказать здесь и сейчас… Все же она была права в том, что именно он – тот союзник, который ей нужен. Ей бы ни за что не удалось произнести такую речь без последствий, не перед управителем столичной области точно. Но Сунь Дин был вхож в его окружение, он пользовался его доверием. И, вероятно, в его силах было аккуратно бросить вызов ярой законопослушности ямэня и его судебного надзора, при этом не рискуя нарваться на гнев управителя или подставить под угрозу их дело.

Управитель Тэн сложил вместе руки.

– И слова же вы подбираете, господин Сунь! Я не меньше вашего этого хочу, но против правды не пойдешь – требования такого человека, как Гао Цю, мы не можем просто так проигнорировать. Так как, по-вашему, мы можем разрешить это дело? Подскажите мне, прошу вас. Я непременно ухвачусь за любой предлог, чтобы не отправлять на плаху женщину, да еще такую порядочную и безвинную – по правде сказать, я и до этого был уверен в правдивости ее слов.

Сунь Дин и Лу Цзюньи переглянулись.

– Быть может, выбрать нечто среднее, – предложил Сунь Дин. – Вынести обвинительный приговор, но смягчить наказание. Пусть Линь Чун сознается в меньшем преступлении и останется в живых. Так мы покажем Гао Цю, что мы не прогнулись перед ним, но и не пренебрегаем им полностью. Он сам знает, что его обвинения неубедительны. И до тех пор, пока вы не бросаете ему вызов, ему придется считаться с вашим авторитетом.

Обвинительный приговор все еще оставался вопиющей несправедливостью, но Лу Цзюньи была достаточно искушенной в делах политики, чтобы осознавать слабость собственной позиции. Да и не до этого было – первостепенной задачей было сохранить жизнь Линь Чун.

– Думается мне, такое вполне себе выполнимо, – задумчиво протянул управитель Тэн. – Вот если, к примеру, Линь Чун сознается, что вошла в Зал Белого Тигра с мечом безо всякого умысла, из-за невежества… Тогда ей грозит плеть, потом клеймо, а после… скорее всего, сошлют в какой-нибудь каторжный лагерь, подальше от глаз Гао Цю. И все довольны.

Однако Лу Цзюньи не была довольна, совсем не довольна. Но она прикусила язык. Все же это было больше, чем она смела надеяться.

– Да, придется немного поднапрячься, но ничего невыполнимого нет, – продолжил управитель, кивая самому себе. А затем он повернулся к Лу Цзюньи. – Для такого уговора от вашей подруги потребуется погасить издержки. Ее семья сможет себе это позволить?

– Я заплачу, – тут же отозвалась Лу Цзюньи.

Ей также нужно передать несколько слитков серебра лично Линь Чун на взятку охранникам в лагере для ссыльных, иначе ей даже с легким приговором там жизни не дадут.

А что до семьи Линь Чун… Двое ее детей были ее единственными родственниками. Лу Цзюньи не знала, хотела бы ее подруга рассказать им о случившемся или умолчать об этом позоре.

Лу Цзюньи решила, что обязательно узнает у нее, пусть только им поговорить разрешат. Тогда можно будет и посыльного к ним отправить.

Будь кто-то из близких Лу Цзюньи ложно осужден и заключен в тюрьму, она хотела бы, чтобы ей рассказали об этом. Но Линь Чун была совсем другой, равно как и ее дети. Их она воспитывала в строгости, полагая, что такая тактика сможет компенсировать отсутствие отцовского воспитания. Дети ее выросли послушными и трудолюбивыми, но сейчас они жили далеко отсюда. На памяти Лу Цзюньи никто из них не наведывался в Бяньлянь с визитом. По ее собственным наблюдениям, Линь Чун определенно любила их, но довольно редко дарила им улыбки.

Линь Чун всегда слишком сильно пеклась о будущем, забывая наслаждаться настоящим. И вот во что это вылилось.

Линь Чун сгорбленно облокотилась на стену темницы, пытаясь хоть немного уменьшить боль от ран на спине и лице. Она использовала все известные ей навыки, чтобы очистить разум. Получалось так себе. Горечь обиды разрасталась внутри нее, застаиваясь в теле, словно желчь.

Она не совершила преступления. Никакого. Это Гао Цю…

У него была сила. Она же была не больше мышки в его руках – побить и выбросить ничего не стоило. До сего момента она не осознавала этого полностью. До чего же она была глупа…

Она думала, что в тот же день лишится головы прямо на месте. Радость от того, что она еще поживет, была не более чем маленькой вспышкой в бесконечном хаосе реальности, которую она больше не могла понять. Реальности, которая отвернулась от нее без всякого предупреждения или возможности что-либо изменить.

Предложение управителя о помиловании могло бы стать для нее потрясением, если бы она еще сохранила умение удивляться чему-либо. Она почти отказалась от него, неистовый порыв побуждал громко прокричать о том, что она невиновна, что не собирается признаваться в том, чего не совершала, пусть это было и менее тяжкое преступление. Пусть даже это и спасло бы ее от смерти.

Но все же она была виновна в одном преступлении, о котором она не жалела и никогда не будет жалеть. Гао Цю ведь мог обвинить ее в том, что она напала на него, и Линь Чун не понимала, почему он этого не сделал. Неужто смутился, что желанная победа запятнает его кровью? А может, решил, что покушение на убийство будет выглядеть внушительнее, что так он наверняка добьется желаемого.

Ее смерти.

Мысль об этом – о кознях Гао Цю, его кричащей силе, его планах на ее судьбу – убедила Линь Чун смириться и произнести эти слова. Она не доставила бы Гао Цю удовольствия своей смертью, пусть не видать ей спокойной жизни. Пусть даже ей пришлось оклеветать себя ложным признанием, притвориться полной дурочкой, позволившей себе ненароком прийти в Зал Белого Тигра с мечом наперевес, хотя законы она знала превосходно.

Признание отдавалось на языке пеплом и песком, но Линь Чун удалось выдавить из себя эти слова.

За этим последовало наказание – двадцать ударов бамбуковых палок, отозвавшихся пламенем боли на ее спине. Даже сейчас, полдня спустя, кровь под одеждой все еще сочилась из ран, стекала по ногам и собиралась под сгибом коленей. Казалось, что раны открывались от малейшего неосторожного движения. После ударов палками ее клеймили: торопливый, безразличный клеймовщик быстро и грубо нанес чернильные символы на ее щеку, а затем отправил обратно в темницу. Они все еще горели огнем.

Теперь она навсегда прослывет преступницей. Клеймо на всю жизнь.

Перед тем как снова бросить ее в темницу, на ее шею повесили кангу[12]. Этот широкий квадрат из дерева и металла сковал ее, нещадно давя на ослабшее тело, усиливая боль в израненной спине и плечах. И как бы она ни пыталась устроиться поудобнее, ей не удавалось облегчить ношу. Несомненно, в этом и была цель.

Но мгла, терзавшая душу Линь Чун, появилась вовсе не из-за этого. Боль – это ничто, боль она могла стерпеть.

«Ты должна выдержать эту боль. Полчаса потерпеть, и все закончится…» Но почему-то голос рассудка, эхом раздававшийся в голове, больше не был властен над ней.

Нет! Нет, не должна она была терпеть это! И ее не должны были заставлять делать это! Единственным злодеем здесь был Гао Цю. Она не будет винить себя вместо него. Она могла бы себе это позволить.

К тому же боль и в подметки не годилась той ярости, что разливалась внутри нее. Она проникла так глубоко, забралась в те уголки ее души, о существовании которых она и не подозревала. Линь Чун была сбита с толку. Ей и в голову не могло прийти, что она способна испытывать такие разрушительные эмоции. Гнев болезненно пульсировал внутри нее бесконечным потоком, то набухая, то отступая, прежде чем вновь настигнуть, грозясь вырваться наружу.

Пожалуй, теперь она понимала, почему люди идут на убийство. Опасная мысль.

– Сестрица Линь?

Линь Чун попыталась поднять голову, но канга помешала. Однако поднять глаза, чтобы разглядеть Лу Цзюньи, ей все же удалось.

Ее подруга, всегда такая очаровательная, теперь стояла перед ней с гримасой беспокойства на лице, к вящей печали Линь Чун.

Лу Цзюньи кивнула сопровождавшим ее стражникам, кивнула с намеком. Они почтительно отступили на пару шагов. Лу Цзюньи спешно подошла к прутьям камеры и опустилась на колени.

– Моя дорогая сестрица… Что же они с тобой сделали? Это просто невыносимо… несправедливо…

Когда ее били палками, когда ставили клеймо, Линь Чун не проронила ни слезинки, но почему-то сейчас от столь прямой правды ей захотелось заплакать.

Это было несправедливо.

Она подалась вперед и, кое-как неуклюже извернувшись, чтобы канга не мешала, просунула руку сквозь прутья. Лу Цзюньи крепко сжала ее пальцы.

– Моя дорогая, вот, я принесла тебе немного еды и, что более важно, золота и серебра, они пригодятся тебе, когда доберешься до лагеря. Охранникам, которые должны сопроводить тебя в Цанху, уже заплатили. Я дам тебе с собой еще серебра – отдай немного тамошним стражам, но бо ' льшую часть прибереги для надзирателя, тогда никто не посмеет тебя там донимать.

Линь Чун перевела взгляд на стражников, стоящих чуть поодаль. Они так почтительно относились к Лу Цзюньи. Интересно, сколько же серебра она уже пожаловала им?

– Вот, значит, каков порядок вещей, – пробормотала она. Голос ее звучал словно чужой.

– Я сделаю все, что в моих силах, все что угодно отдам, лишь бы облегчить твои страдания, – тихо, но пылко пообещала Лу Цзюньи. – Нашла время для споров! Сейчас о выживании нужно думать.

– Мне нечем отплатить тебе, – ответила Линь Чун. Отчего-то это показалось важным.

Лу Цзюньи плакала, плакала бесшумно, не переходя на всхлипы или рыдания. Лишь слезы одна за другой водопадом лились по ее щекам. Линь Чун не была уверена, что достойна их.

– Ах, дорогая подруга, – произнесла Лу Цзюньи. – Ты, главное, выживи, мне этого будет достаточно. А теперь скажи, нужно ли тебе что-нибудь еще? Могу ли я что-нибудь для тебя сделать?

– У меня в покоях… – еле выдавила Линь Чун. – У меня там не так много вещей, но я была бы признательна, если бы ты сохранила их для меня, пока там все не расчистили…

– Считай, сделано, – откликнулась Лу Цзюньи. – Может быть, нужно рассказать о случившемся кому-нибудь? Если тебе угодно, могу послать весточку твоим детям.

Ее детям.

Одной из вещей, хранившихся в покоях Линь Чун, была коробка. В ней лежали две вещицы, которые Линь Чун берегла много лет. Это длинное перышко на палочке – любимая игрушка ее сына, с которой он еще маленьким мальчиком развлекался днями напролет. И стихотворение, начертанное детской рукой тогда еще десятилетней дочери.

Линь Чун не считала себя сентиментальным человеком. Эти вещицы, что она хранила, помогали ей оживить воспоминания. Они служили ей напоминанием. Напоминанием, что она воспитала сына, и благодаря привитым навыкам он сумел выдержать экзамен на чиновничью должность; что после помогла ему устроиться на государственную службу в Сицзине; что устроила дочери брак с богатым землевладельцем, проживавшим довольно далеко на юге.

Когда-то все это казалось неосуществимой мечтой. Она работала не покладая рук, постоянно боялась, что не сможет защитить своих детей, растущих без отца.

Закрыв коробку, она вспоминала своих детей, свое лучшее достижение в жизни. И они останутся незапятнанными несчастливой судьбой их родителей. Завтра, как ей сказали, она отправится в тюремный лагерь в Цанху.

– Не хочу, чтобы они знали, – прохрипела она Лу Цзюньи. – Пока оставим все как есть.

Глава 4

В монастыре настоятель дал Лу Да имя Чжишэнь, что значит «познавшая глубину». С печальной мольбой в глазах он надеялся, что для Лу Да оно станет новым началом. То же выражение отчаянного терпения выступало на его лице всякий раз, когда он случайно сталкивался с подвыпившей Лу Да, весело распевающей песни, или же когда ловил ее с куском свинины или горстью утиных ножек, засунутых за пазуху.

«Ну, перестала бы мясо трескать, и что – тотчас бы просветления достигла, что ли?»

Лу Да хотела, чтобы ее путь к бессмертию сопровождался вкусной едой, и не видела никаких препятствий этому. Бессмертные небожители волосы рвали бы на себе от зависти, завидев в своих рядах Лу Да со свиной грудинкой в зубах!

Лу Да не слишком сильно беспокоилась из-за того, что за сотни лет никто, даже именитые отшельники-буддисты, так и не достиг бессмертия. Да и тоскливые, полные надежд вздохи ее бывшего настоятеля также ее не пробирали. Познавшая Глубину? Вот спасибо, глубину она уже не раз познать успела. Бравые хаоцзе[13] с горы Ляншаньбо, пожалуй, придерживались того же мнения, и Лу Да все больше убеждалась, что они были ей гораздо ближе по духу, чем монахи. Вот удача, что их товарищество решило позвать ее в свой круг! Ох, вместе они точно изменят мир!

Лу Да и вправду верила в заветы Будды. Ну, пожалуй, ее смущали только отказ от мяса, а еще трезвенность и целибат, а также эти бесконечные тренировки – да неужели их действительно должно быть так много, чтобы достичь просветления? Но пусть она едва соблюдала заветы Будды, в душе она была его последовательницей, и она будет жить, следуя им (правда, со своими поправками), пока не умрет. Или не умрет, а и впрямь бессмертной заделается.

Но чтобы исповедовать буддизм, вовсе не обязательно в монахини подаваться, верно? Вот так открытие – разве такая мысль не считалась верхом познания глубины? Она пробыла среди разбойниц Ляншаньбо недолго, не больше года, но в ее глазах они уже начинали походить на своего рода монахинь… по крайней мере, если наклониться и прищуриться. В конце концов, отваги и благородства им не занимать, да и убеждения их были крепки, как кремень. Ну чем не монахини? Чао Гай даже проходила обучение в монастыре, хотя, скорее, как даос, чем как последовательница буддизма, чтобы наловчиться в охоте на нечисть, что и восхитило Лу Да. Настоящая нечисть! Лу Да не терпелось встретиться с подобным созданием. Ей это виделось таким же диким, как бороться с вепрем или бегать обнаженной наперегонки с пантерами. Честно говоря, Лу Да неистово мечтала стать похожей на Чао Гай – обладать властью и влиянием и при этом охотиться за нечистью, иметь множество полезных связей и быть такой же одаренной в планировании и тактике. На Чао Гай, которая бросила вызов общественному неравенству и пошла в праведный бой за истинную справедливость.

Что за великолепная хаоцзе, настоящая героиня! И такая яркая личность – часть ее новой семьи на горе Ляншаньбо!

Лу Да была так уверена в Чао Гай и товарищах с горы Ляншаньбо, что ни на мгновение не задумывалась, каково будет их мнение о случившемся с Линь Чун. Ее, до мозга костей преданную Великой Сун, заперли по прихоти одного из самых мерзких и бесхребетных чинуш во всей округе? Человека с настолько прогнившим нутром, что даже черви побрезговали бы? Немыслимо! Так сказала бы Чао Гай или Ван Лунь, их вождь. Разумеется, Лу Да была того же мнения.

Даже до встречи с ними она думала так же. Разве она не раздробила черепушку того чертова мясника, верша правосудие? И у нее, вот уж спасибо, на память об этом осталось клеймо.

И все же праведный гнев не помешал ей умять тарелку парных булочек со свининой. И два кулька засоленных утиных желтков. И несколько тарелочек жареного тофу. И пять чашек вина. Лу Цзюньи, оставив ее ждать здесь, не поскупилась на угощения… Со стороны Лу Да было бы невежливо не отведать все это, не так ли? Да и Лу Цзюньи вроде полагала, что в областном ямэне она вполне сможет справиться словами, а не кулаками, поэтому отклонила предложение Лу Да составить ей компанию.

Лу Да не стала спорить, особенно после того, как Лу Цзюньи спросила, не подождет ли она на весьма недурственном постоялом дворе.

С пышным цинизмом Лу Да не ждала, что эта ее затея воплотится в жизнь. Кто же нынче не знал, как такие бюрократические суды ведут дела. Она держала свой посох рядом со столом, полная решимости пустить его в ход в случае чего. Какой бы способной и изобретательной ни казалась Лу Цзюньи, Лу Да не считала, что той удастся договориться об отмене казни Линь Чун. С таким же успехом можно было уговорить рыбу жениться на собаке. И уж когда ее попытки провалятся, можно будет пустить в ход верный посох и меч, чтобы решить вопрос как надо.

Во всяком случае, драться Лу Цзюньи тоже умела, причем весьма недурно, но это особо не удивляло. В конце концов, почти все эти богачи обучались боевым искусствам наряду с музыкой и каллиграфией, едва повылазив из своих мамок. Учились у нанятых лично для них наставников и не рыскали в поисках учителя, как Лу Да… Легкая зависть грызла ее от этих мыслей.

Куда более необычным было то, что Лу Цзюньи не бросала учебу. Лу Да об заклад билась, что большинство знатных дам знали лишь самые основы, а после удачно выскакивали за таких же образованных хахалей. Уж по меньшей мере она не думала, что большинство богачей потехи ради глаза людям давят. Не то чтобы она прям многих богачей знавала… Поэтому, кто знает, может, и бывали случаи. А может, они на слугах все время отыгрываются! Хотя нет, тогда бы Лу Да повстречала куда больше слепцов. Да просто дралась Лу Цзюньи весьма недурно, уж точно смогла бы прикрыть ей спину, что однозначно увеличило бы шансы на успех, соберись они прорываться в тюрьму с боем.

Чисто гипотетически.

Лу Да как раз доедала миску лапши с жареной свининой и допивала двенадцатую чашку вина, как вдруг занавеска на входной двери отодвинулась, и на постоялый двор юркнула Лу Цзюньи. Лучи заходящего солнца мимолетно осветили ее сзади, прежде чем занавеска закрылась. Лу Цзюньи подошла к столику Лу Да, опустилась на скамью рядом и изнуренно подняла руки к лицу.

– Ну что, как там? Учитель Линь жива еще? Мы пойдем тюрьму палить, чтоб ее вызволить? – Лу Да облизала пальцы от жира и покрепче ухватила свой посох. Ох, как славно было бы разнести эту тюрьму. Пусть они с Лу Цзюньи не имели и четверти шанса, но даже если бы они провалились, это была бы прекрасная смерть.

– Она жива, – Лу Цзюньи судорожно вздохнула, пытаясь прогнать усталость из тела. Безуспешно. – Управитель Тэн согласился избавить ее от плахи. Ох!

Она была настолько охвачена эмоциями, что Лу Да охватило глубокое сочувствие. У Лу Да никогда не было такой же дружбы на всю жизнь, но она наверняка знала, что головы не пожалеет за боевых товарищей с Ляншаньбо, стоит кому-то из них столкнуться с подобной же несправедливостью… Уж она-то поотрывает врагам руки-ноги, пока вся земля по колено не будет усеяна их конечностями да головами. Да каждый с Ляншаньбо поступил бы так же.

Когда Лу Да впервые повстречалась с Лу Цзюньи несколько дней назад, то была несколько обескуражена: ее немного насторожил внешний вид последней – богатая одежда, изысканные манеры за столом и белые, точно фарфор, руки. Даже полоски чернил на ее пальцах говорили об образованности, которой недоставало Лу Да. А уж что говорить о коже между этими самыми полосками – бледная-бледная, к такой стремилась не одна знатная дама, а сама Лу Да считала это признаком болезненности, будто какая-то тварь высосала всю кровь из бедняжки. А кожа Лу Да отливала бронзой ее родного города на юге, от солнца она стала куда темнее и суше, а от схваток на мечах, кулачных боев и повседневного быта в отсутствие слуг и вовсе огрубела… Но, видя, в каком отчаянии была Лу Цзюньи из-за подруги, Лу Да прониклась к ней родственными чувствами. Это даже расположило ее еще больше, чем их общее увлечение боевыми искусствами.

«Я позабочусь, чтобы ей не пришлось мучиться из-за потери подруги, – поклялась Лу Да сама себе. – Так будет правильно».

Лу Цзюньи удалось взять себя в руки.

– Ее отправляют в каторжный лагерь в Цанху. Путь тяжелый и неблизкий, порядка десяти дней идти. А я… она просила меня заглянуть в ее покои, забрать ее вещи…

– Моя помощь нужна? – спросила Лу Да. Она нехотя признавала, что чувствовала укол разочарования от того, что им не удалось вызволить Линь Чун из тюрьмы. Быть может, она расскажет это товарищам с Ляншаньбо, пока Линь Чун будет в Цанху. Настоящие хаоцзе ставят справедливость превыше всего, они ни за что не смирились бы с таким положением дел. Чао Гай придумала бы план, и они в два счета вызволили бы Линь Чун из лагеря. Линь Чун была благородной женщиной, так что ей определенно требовалось помочь. И неважно, что думала об этом ее подруга, так было бы правильно, разве нет?

Лу Да понимала, что в политике она ни в зуб ногой и часто ведет себя безрассудно, но на этот случай у нее имелись Чао Гай и другие. Они точно знают, как поступить.

– Могу ли я попросить тебя… – Лу Цзюньи вжала руки в стол. – Ты, разумеется, ничего нам не должна, но, быть может, ты как монахиня милостиво согласишься? Стражники завтра ее поведут. Дорога обещает быть трудной, а она сейчас очень слаба. И я… Я не настолько выносливая, чтобы отправиться вслед за ней. Но я подумала, что ты куда сильнее, и если ты не против, то… Разумеется, я серебром-золотом не обижу…

– Ни слова больше, – горячо откликнулась Лу Да. – Я лично прослежу, чтобы она безопасно добралась до каторжного лагеря. Нелепо звучит, верно? Лагерь-то этот – вовсе не безопасное место.

– Нет. Разумеется, нет. Но я послала гонца к начальнику лагеря, да и Линь Чун впридачу дала золота для него. Я уже так для других делала: золото смягчит условия труда. Храмы там подметать заставят или охранять…

Лу Да лишь хмыкнула про себя. Лу Цзюньи решала проблемы деньгами – кидала направо и налево золото с серебром, точь-в-точь кусок мяса, чтобы угомонить зашедшуюся лаем шавку. Такой способ Лу Да не смогла бы себе позволить, да и куда благороднее ей казалось разбить пару-другую голов, вызволить Линь Чун и забрать ее в стан Ляншаньбо. Но она также видела сцепленные руки Лу Цзюньи, ее лицо, на котором отражались беспокойство и горе.

«На сей раз я спляшу под твою дудку», – решила она про себя.

Тем паче, что и приглядеть за Линь Чун совсем не помешает. Да убедиться, что путь ее будет безопасным, чтобы по дороге с ней ничего не случилось.

– Я и конвою уже заплатила, – продолжала тем временем Лу Цзюньи. – Пообещала, что они еще больше получат по возвращении, чтобы не вздумали плохо с ней обращаться. Но все чаще доносятся слухи о разгулявшихся разбойниках на северо-востоке. Да и я боюсь, что жестокое обращение подорвет ее здоровье. Если бы только… Прости, я слишком много прошу.

«Разбойники, – усмехнулась Лу Да про себя. – Вот уж правда, нас так и называют».

Она не стала упоминать о хаоцзе с горы Ляншаньбо. Хоть Лу Цзюньи и понравилась ей, но все же она решила, что с женщиной, которая осмелилась пойти в ямэнь за помощью (да еще и получить ее!), стоило держать ухо востро, и лучше пока повременить с рассказами о «благородных разбойниках».

Разумеется, на дорогах северо-восточных районов водились и другие, менее благородные разбойники – те не стали бы тщательно выбирать, кого грабить, а, скорее, просто ударили бы в спину случайного путника. Лу Да в себе не сомневалась – она точно защитит Линь Чун от таких. А если столкнется с кем-нибудь с Ляншаньбо, то тем лучше. Жалко только, что времени вернуться к ним и все обговорить у нее нет.

– За учителя Линь впредь даже не волнуйся, – заверила она Лу Цзюньи. – Я прослежу, чтобы до Цанху она добралась целой и невредимой. Жизнью клянусь!

Лу Цзюньи склонила голову.

– Не знаю, как и отблагодарить тебя. Я в неоплатном долгу перед тобой.

– Да брось ты, – небрежно отмахнулась Лу Да. – Сама сказала, я же монахиня! Защищать тех, кому нужна помощь, – как раз по нашей части.

«А еще я разбойница с горы Ляншаньбо, и там мы тоже защищаем тех, кто в том нуждается», – добавила она уже про себя.

Уже совсем скоро жители Бяньляня узнают имена разбойников Ляншаньбо. И Лу Да поможет вырезать их истории на дорогах беззакония, начав с защиты уважаемого наставника по боевым искусствам Линь Чун.

На второй день пути ноги Линь Чун начали кровоточить.

Солнце жаром палило сверху, а на плечи тяжелым грузом давила канга. Они надежно закрепили вокруг ее шеи квадрат из дерева и металла, каждая сторона которого была длиной с аршин. Его вес нещадно давил на позвоночник, заставляя места, пострадавшие от ударов палок, вновь вспыхивать огненными полосами. Кандалы под кангой врезались в запястья с такой силой, что казалось, будто она тащит на себе собственный труп.

Она не понимала, почему еще в тюрьме у нее отобрали обувь и ее сопровождающие вручили ей хлипкую пару соломенных сандалий, которые совсем не подходили для пеших путешествий. Охранники подталкивали ее вперед дубинками и не проявляли ни малейшего терпения, стоило ей оступиться. Они не были из числа ее подопечных – акцент выдавал в них недавно поселившихся в столице приезжих, но никак не продвигавшихся по службе в имперской страже Бяньляня вояк.

Она не сомневалась, что такой выбор сопровождающих не был случайным.

– Шевелись давай. До Цанху триста ли топать, – подгонял один из них, Дун Чао, как уловила его имя Линь Чун.

– Нам сказали, что ты была наставником по боевым искусствам, пока в изменницы не подалась, – с издевкой добавил другой, по имени Сюэ Ба. – Вот брехня. Даже идти нормально не может.

Он наклонился и с силой хлестнул по ней дубинкой, но метил он не в туловище, а чуть выше левой ступни. Линь Чун была слишком измождена, чтобы успеть среагировать вовремя. Удар последовал такой силы, словно на нее обрушили каменную урну, раздробив каждую косточку. Со стоном она начала заваливаться набок.

– Хилячка! Шагай давай, живее! – кричал Сюэ Ба. Он опять замахнулся чертовой дубинкой, нещадно хлеща ее по коленям и ступням. Линь Чун насилу увернулась от нескольких ударов, но его напарник ухватил ее за кангу и, посмеиваясь, пихнул обратно. Он держал ее на месте, а Сюэ Ба тем временем нанес еще один удар по левой лодыжке.

Ударил он жестко: весь хребет болью пронзило, и в глазах вспыхнули искры. Сустав он не раздробил, уж это чувство она знала. Все было не так уж плохо: она сможет, она выдержит это. И не такое выдерживала…

– Побежала! Живее! – гоготал Сюэ Ба, подталкивая ее. – Живее давай, или схлопочешь у меня!

Линь Чун неуверенно, покачиваясь, побежала, каждый шаг отдавался глухим ударом. Одна из соломенных сандалий сползла, и в ступню ей вонзился камень. Из-за канги она потеряла равновесие и упала на колени, сильно ударившись оземь. Позади нее раздался смех конвоиров.

Она так и стояла на одном колене, пытаясь восстановить дыхание. Ее ступни болезненно пульсировали.

– Что за ленивая развалюха, – протянул Сюэ Ба, а затем вместе с Дун Чао не спеша подошел к ней. – Поднимайся давай, шкура ты продажная.

Он вновь пустил в ход дубинку, на этот раз удар пришелся на локоть, боль вспыхнула в плече.

Линь Чун выработала в себе некоторую выносливость, но почувствовала, что ее тело разрушается само по себе. В этот момент ей больше, чем когда-либо, захотелось встать перед ними на колени и умолять. О снисхождении. О пощаде.

Ни самые изнурительные тренировки, ни беспощадность поля боя не могли сравниться с этим медленным истязанием ее сил. Ее рефлексы боролись друг с другом, и если бы она попросила о милости – это было бы по-людски, она это заслужила…

Но ей ни разу не удалось чего-то добиться, показав слабость. Даже тех же охранников кто-нибудь другой наверняка смог бы умаслить, пустив в ход красноречивые мольбы или скромное обаяние… Но Линь Чун не относилась к тем, кто получал поблажки или сострадание от других. Ее слабости лишь превращались в мишени для чужой ненависти.

«Так как же ты тогда справлялась?»

Упорным трудом. Настойчивостью… Именно так она добивалась уважения вместо того, чтобы просить о жалости.

– Господин Дун, – обратилась она к тому, что постарше. Она с трудом поднялась на ноги, да и то у нее вышло, как ей казалось, на одной лишь силе воли. Ее язык распух в раненом рту, но она продолжала. Ей было интересно с тех пор, как она впервые услышала его говор… «Спроси же. Терять-то все равно нечего». – Вы ведь из провинции Юй? Я по акценту поняла. Быть может, вам и в восстании два года назад приходилось биться?

Тот помешкал с ответом и с подозрением уставился на нее.

– Ну, приходилось, и дальше что?

– Я была с имперской стражей. Скорее всего, тогда на поле боя мы были союзниками.

На лице Дун Чао медленно проступило узнавание.

– Ты ведь… Наставник по боевым искусствам Линь Чун, которая возглавила левый фланг, когда командир Ся пал от стрел мятежников. Ты та самая Линь Чун?

Какая-то хрупкая надежда поселилась в ноющих суставах Линь Чун. Она лишь пыталась наладить общение, но если уж он и вправду слышал о ней, то…

– Я всего-навсего выполняла свой долг. Победу одержали благодаря вам, бойцам из полка Юй, что крепко держали оборону в тот день.

Ленивое презрение во взгляде Дун Чао сменилось потрясением, он невольно протянул вперед руки, собираясь склониться в почтительном жесте.

– Мы бы погибли, если ваши не прибыли бы тогда с подкреплением. Мы многим обязаны вам за тот день.

– Да бросьте вы, – прохрипела Линь Чун. – Мы все служили Великой Сун изо всех сил.

– Пока ты в предатели не подалась, – громко прервал ее Сюэ Ба, придвинувшись к ней слишком близко. – Ну же, шевелись.

Линь Чун знала, что должна руками и ногами вцепиться в эту возможность. Она игнорировала его колкости, даже когда начала прихрамывать на усеянной ямами дороге. Пока она не решалась попросить их поправить сползшую сандалию, однако вместо этого сделала самую большую ставку, на которую была способна.

– Господа, время к полудню идет, начинается страшное пекло. Впереди виднеется постоялый двор – я была бы польщена, если вы позволили бы угостить вас обоих сытным обедом. В знак благодарности за вашу добрую защиту.

Те переглянулись.

– Ну, подкрепиться и вправду не помешало бы, – рассуждал вслух Дун Чао.

– В пути перекусим, – возразил Сюэ Ба.

Но Дун Чао был старшим из них двоих, и благоговение в его взгляде, обращенном к Линь Чун, никуда не делось. Пока что, по крайней мере. Отмахнувшись от брюзжания Сюэ Ба, он повел их к постоялому двору.

Долгожданная, благословенная тень, прохлада и вода для ее пересохшего горла. Линь Чун со всей величавостью, на какую была способна, предложила охранникам заказать любые мясо и вино, какие им придутся по вкусу, а после даже ухитрилась прислонить кангу краем к стене и приподнять ноги, чтобы унять боль в горящих огнем ступнях. Ей также неуклюже удалось подвязать развязавшуюся сандалию, хоть она и ощущала, как кровь сочилась между пальцами и соломой, склеивая их.

«Да рана на ноге – это еще полбеды. Чего они ждут, что я так смогу триста ли одолеть?»

Сейчас нужно было думать только об этом дне, продержаться до заката, а там уже и о следующем можно волноваться. Ей уже и Дун Чао удалось на свою сторону переманить – ну, или почти удалось, – а это уже что-то. К тому же они разрешили ей угостить их.

Линь Чун волновалась, как бы ее охранники не прознали, сколько денег у нее припрятано – тех слитков, что дала ей Лу Цзюньи. Она медлила и не тратила на еду больше, чем того требовалось, ведь подруга велела ей приберечь б ' ольшую часть для охранников в Цанху. Но если не удастся задобрить этих охранников, то до Цанху она не доберется.

«Я должна выжить. Пережить каждый из предстоящих дней».

Хоть сейчас на первом месте у нее стояли другие трудности, гнев, зародившийся еще в тюрьме, по-прежнему бурлил внутри нее, словно ядовитая яма, угрожая разъесть ее изнутри. Он продолжал подниматься, подобно змее, пытаясь нанести удар исподтишка и задушить свою жертву. Она старалась держать его в узде, запрятать подальше, чтобы после разобраться с ним. В голове ее снова и снова звучало:

«Что бы там ни было, ты должна выжить. Выжить…»

Выжить нужно было обязательно, ведь иначе ее вынужденное признание, удары палками и клеймо на щеке, все, что она вытерпела до этой минуты, – все было напрасно.

Хорошее вино и отдых развязали языки охранникам. Сюэ Ба по-прежнему был неразговорчив, но Линь Чун сосредоточилась на Дун Чао, стремясь вовлечь его в беседу, и заметила, что это оказалось совсем несложно. Так она выведала, что у него есть жена и дочь, что их семья переехала из провинции Юй в столицу поближе к его свояченице и ее мужу, который служил мелким чиновником во Внешнем городе.

– …Такая красавица, ну просто слива в цвету! – просиял Дун Чао, в красках расписывая дочурку. – И такая любопытная, вопросами так и сыплет, обо всем на свете спрашивает. В прошлый Новый год ей стукнуло четыре! Нынче умоляет меня сыскать ей драконье яйцо, питомца себе решила такого вырастить. Я уж как ни объяснял, что каждое такое яйцо три тысячи лет должно высиживаться, да и какой дракон согласится в питомцах у ребенка ходить? Ну, и последние века никто понятия не имеет, куда же они вообще делись. А она только фыркает и обвиняет меня, что я недостаточно хорошо искал!

А после он расхохотался. Линь Чун выдавила из себя легкую улыбку и постаралась польстить малышке, отчего отец той прямо засиял от гордости.

Едва перевалило за полдень, они вновь двинулись в путь под настойчивое ворчание Сюэ Ба. Животы охранников были набиты до отвала, что, казалось, привело их в доброе расположение духа. Дун Чао все так же болтал с Линь Чун как с боевым товарищем, а Сюэ Ба на это лишь фыркал, изредка отпуская в ее сторону ехидные колкости, но пока что, наверняка из уважения к старшему товарищу, хотя бы перестал измываться над ней.

Чуть погодя ноги Линь Чун снова стали подводить ее, грозясь подкоситься в любой момент. Она вновь рискнула попросить Дун Чао немного отдохнуть возле деревьев. Тот немного поколебался, но все же дал добро, и она скользнула под тень, прикрыв глаза.

Пусть ее ступни распухли и горели огнем, а боль словно от зазубренного меча отдавалась в каждой мышце и суставе, Линь Чун уверилась, что нашла способ выжить.

«Если продолжу вести себя так, то вполне смогу добраться до Цанху, а уже там…»

А там она и решит, как ей быть дальше.

– Дай мне ту фляжку с водой, – донесся до нее голос Сюэ Ба. Охранники стояли от нее на некотором расстоянии, наблюдая, как она отдыхала. На мгновение голос смолк, а после Сюэ Ба продолжил: – Я надеюсь, ты не совсем раскис и не передумал делать то, что нам приказали.

Дун Чао расстроенно проворчал:

– Да теперь думаю, что не стоило нам вообще брать те деньги.

– Да бери, не бери – все одно, – шикнул на него Сюэ Ба. – Сколько раз обговаривали! Да разве же можем мы пойти против приказа командующего Гао. Лучше переживай, как бы он не посадил нас за убийство, когда мы вернемся. Он хоть и дал слово, а все же. Да и так куда лучше будет. Если мы ее не убьем, нам и нашим семьям точно несдобровать.

У Линь Чун перехватило дыхание. Она не смела и шелохнуться, замерев, как статуя.

Гао Цю уплатил ее охранникам, чтобы те избавились от нее.

Выжить. Почему же теперь возможность этого казалась все дальше и все более и более несбыточной? Разве Гао Цю было мало того, что он сделал с ней, чего лишил ее?

Гнев вновь подступил к горлу, наполнив все ее тело до самых кончиков пальцев, как разлившаяся тушь пропитывает бумагу, пока та не станет черной настолько, что не сможет вобрать еще больше тьмы. И он не отступал, как в прошлый раз.

«Он не удовлетворится, пока не убьет меня. Именно этого жаждет его ничтожная душонка».

Она не доставит ему такого удовольствия. Но как? Как ей выкрутиться из этого?

– К середине дня свернем с дороги, срежем путь через лес Ечжу, – объявил Дун Чао безжизненным, смирившимся голосом. – Там все и сделаем.

Ечжу… Это название отчего-то казалось Линь Чун смутно знакомым. Ох, верно, это про него частенько ходили мрачные байки, якобы путники, решившие свернуть через Ечжу, «терялись» там и больше никогда не возвращались. Вот только обычно тех путников ненавидели: пропадали бесследно ссыльные, должники, узники или же беглецы.

Она и подумать не могла, что это и вправду случалось, что все эти байки имели под собой реальную основу, и власть имущие в самом деле прибегали к подобному, не испытывая ни сожалений, ни мук совести, словно это было совершенно обыденное дело. Лес Ечжу, место, где подкупленная охрана убивала, кого ей велят.

Трещины в цивилизации. Сколько же крови пролилось в этих лесах?!

Теперь и ее кровь удобрит эту полную призраков глинистую землю. Если только она не предпримет что-нибудь. Если только не найдет способ выпутаться. Здесь, на этой пустынной дороге, развернется самый важный бой в ее жизни.

Она попыталась помедитировать, чтобы собраться с силами, но, пусть и при серьезном настрое, особых успехов ей достичь не удалось, так как Сюэ Ба вновь ткнул ее дубинкой под ребра, не сдерживаясь.

– Подъем! – рявкнул он. – Пора уже идти. И пошевеливайся на этот раз!

Линь Чун сделала вид, что подчинилась, и старалась ступать как можно медленнее. Быть может, ей удастся задержать их до сумерек. Не пойдут же они в лес по темноте? Разумеется, нет. Придется искать постоялый двор для ночлега. Она продолжила бы наводить мосты к Дун Чао, и тот, возможно, проявил бы к ней сочувствие или хоть малость заколебался…

Но Дун Чао теперь избегал ее взгляда, а когда она пыталась его разговорить, отмахивался односложными ответами. После нескольких ее попыток он не выдержал:

– Ты преступница! Кончай пытаться болтать со мной, словно мы боевые товарищи.

Больше она к нему не лезла.

Она тайком проверила, насколько свободна в движениях. Никак. Подводили даже те части ее тела, на которые не давили канга или кандалы, те, которые не были в синяках и не кровоточили. Казалось, что все лишения превратили ее гибкое тело в неповоротливый камень. Словно тяжесть оков и гноящиеся раны работали сообща, чтобы сломать и обездвижить ее.

«Я должна хоть как-то защитить себя. При них только дубинки. Если я смогу прыгнуть, застану их врасплох; ударить в колено или пах – этого же хватит?»

Сбежать от них она не сможет, не в ее нынешнем состоянии. Ей нужно будет вырубить их, а дальше?.. Там видно будет, для начала нужно выжить.

Сюэ Ба опять ударил, на сей раз дубинка опустилась на ее израненную спину. Ее сталкивали с дороги. Над головой нависли деревья, поднимавшиеся к пологому склону, и под их кронами зияла тьма. Линь Чун поглядела назад – быть может, попытать удачу сейчас, поймать последний шанс, пока они еще не сошли с дороги? Пусть вокруг не было ни души, но лучше начать действовать здесь, чем заблудиться в лесу… Вот только Дун Чао шел слишком далеко впереди, поразить обоих сразу ей не удастся. А если не сумеет застать их врасплох, то весь ее план полетит коту под хвост.

Она споткнулась о яму на краю дороги, утопая в зарослях коленями и задевая кочки коленями и щиколотками, а после поднялась и последовала за Дун Чао в глубь леса.

Лес Ечжу сомкнулся над ними.

Лес напоминал лабиринт пещер. Плотные стены деревьев чередовались с пустыми участками рыхлой земли, и высокие кроны не давали свету сюда проникнуть. Сколько же костей было захоронено в этих зарослях? Сколько людей сгинуло в тесных объятиях этого леса?

Дорога за их спинами исчезла, будто бы кто-то стер ее.

– Э-э-эх, – застонал Сюэ Ба, наигранно потягиваясь. – Отдохнуть бы чуток. Давайте здесь привал устроим.

«Вот и все, – поняла Линь Чун. – Медлить больше нельзя».

Она попыталась опереться на мысочки израненных ступней, чтобы приготовиться к атаке, но чуть не упала, потеряв равновесие из-за канги.

– Ты давай присядь пока, отдохни, – призывал Сюэ Ба. Он и Дун Чао напряженно застыли по обе стороны от нее, да еще так, что легко атаковать не получится.

– Благодарю за вашу доброту, – Линь Чун понимала, что ее неуверенное высказывание звучало не правдоподобнее их. – Я, пожалуй, у того дерева отдохну.

И она направилась в сторону Сюэ Ба.

Тот взмахнул дубинкой и обрушил ее сверху вниз ей на голову, словно намеревался пригвоздить ее к земле.

Но Линь Чун ждала этого. Годы ее тренировок дали о себе знать. Она начала двигаться неуклюже, глубоко приседая и скользя вперед, но все еще недостаточно быстро. Дубинка мазнула по ее голове, а затем ударила в кангу и отскочила от нее, громким треском раздирая тишину леса. Но Линь Чун удалось уклониться и подобраться ближе, и пусть вместо того, чтобы изящно скользить, получалось лишь спотыкаться, она занесла ногу для удара со всей силой, которую смогла извлечь из своего тела.

Ее голень врезалась в колено Сюэ Ба сбоку.

Его нечеловеческий крик отразился от верхушек деревьев над их головами, и он завалился назад. Дун Чао тем временем шагал к ней с другой стороны. Линь Чун нужно было хотя бы на миг вернуть равновесие. Если ей удастся этот удар, всего один… Скоро он приблизится достаточно…

Но Дун Чао и не собирался подходить к ней достаточно близко. Вместо этого он замахнулся дубинкой, хотя и стоял слишком далеко, чтобы попасть по ней. Потому что целился он не в Линь Чун. Удар его дубинки пришелся прямо на край канги.

Ощущения были такие, словно Линь Чун угодили по горлу железным ломом. Трахею сдавило, внутри все будто разорвалось в предсмертной агонии, что судорогами расползалась по всему телу, подчиняя его себе. От удара канга по инерции описала дугу в воздухе и полетела на землю вместе с зажатой в ней головой Линь Чун.

Она никак не могла предотвратить падение. Небо, кусты, деревья промелькнули перед ее глазами в одно отвратительное мгновение, прежде чем канга, сильно ударившись оземь, воткнулась углом в глину, и голова Линь Чун откинулась назад с такой силой, что на миг ей почудилось, будто ее и вовсе оторвало.

Она не могла пошевелиться. Лес вокруг нее то темнел, то светлел, очертания ветвей и деревьев расплывались непонятными пятнами. Сквозь этот туман она различила, как к ней двинулись две тени. Одна из них согнувшаяся набок и прихрамывающая. Обе с дубинками.

Линь Чун пыталась взять себя в руки, вернуть контроль над телом. Ее палец дернулся, царапая землю.

– Сам с ней кончай, – послышался чей-то высокий полный боли голос. – Я и близко к ней больше не подойду.

– Да и не стоило подходить к ней так близко. Сам же слышал, как я говорил о ее боевых навыках. Не будь она ослаблена, у нас были бы проблемы.

– С лицом поаккуратнее. Помни, командующий Гао приказал кожу с ее лица срезать, чтобы клеймо как доказательство предъявить. По затылку бей.

Они все еще колебались, не решаясь к ней приблизиться.

– Слушай, а может, ноги ей свяжем? Мало ли что.

– Да сломай их просто, если думаешь, что она еще может что-нибудь выкинуть. Мне кажется, ты ее уже почти прикончил.

Линь Чун попыталась пошевелиться, но ее последние мысли витали где-то далеко от бренного тела. Она даже перестала чувствовать боль.

«Вот, значит, где я умру».

В проклятой глуши, похороненная в глубине леса, словно она никогда и не жила.

Когда очертания в ее меркнущих глазах разразились гулким яростным воем, Линь Чун успела подумать, что ей просто привиделось, как ее душа кричит от несправедливости всего происходящего.

Глава 5

Лу Да громко взревела, сотрясая полог листвы над их головами, и кинулась на охранников, стоявших подле Линь Чун.

Она даже не попыталась замедлиться, а бросилась на одного из них с посохом наперевес, вложив весь свой вес в удар, который повалил его наземь. Она услыхала, как треснули его кости – раскололись по меньшей мере на пятнадцать кусочков, прежде чем душа покинула его тело.

Второй попытался атаковать, но как-то чересчур медленно, словно застыл в нерешительности, раздумывая, кинуться на нее или броситься наутек.

И лучше было бы ему выбрать второе, пусть даже и с вывернутым коленом. Лу Да крутанула посох в руке, и смачный звук удара, который пришелся на висок ее противника, был для нее чрезвычайно приятным.

Лес погрузился в тишину.

Лу Да, запыхавшись, обернулась к Линь Чун:

– Сестрица Линь! Ой, точнее, учитель! Не молчите, прошу вас, а то я брошусь на собственный меч, клянусь.

Лу Да испытывала огромное чувство вины перед самой собой. Лу Цзюньи предлагала же нанять лошадь, да она отказалась, решила, что лошадь хороша в погоне, а чтобы преследовать пеших путников, лучше двигаться на своих двоих – меньше привлечешь внимания. К тому же лошадь и кормить надо, и запрягать. Но Лу Да приходилось держаться значительно поодаль, чтобы оставаться незамеченной, и из-за этого она проморгала, как охранники быстро свернули в лес Ечжу.

И как до нее сразу не дошло! Лу Да эти места знала как свои пять пальцев. Ей было известно, что через Ечжу часто срезали путь, равно как и то, что этот лес поглощает путников, если им не посчастливилось зайти туда в сопровождении тех, у кого были дурные намерения.

Осознание собственной чудовищной ошибки накрыло ее с головой, она в панике обернулась, стоило ей услышать полный боли крик Сюэ Ба, и рванула на звук.

– Лу Чжишэнь! Познавшая Глубину, да как ты вообще такое допустила? – корила она себя. – Голова у тебя на плечах для чего вообще нужна? Тупая ты задница ослиная! На сестрице Линь живого места нет! Да с самого начала нужно было наподдать этим чертовым псам, вот как надо было. Прибила бы обоих да оставила бы гнить в канаве, им там самое место!

Громко причитая, она опустилась на корточки рядом с Линь Чун. Нижняя часть тела наставника распростерлась на земле, а верхняя прогнулась и безвольно повисла на канге, сомкнутой вокруг ее шеи. Тяжелые кандалы сдавливали запястья, на коже под ними виднелись синяки и запекшаяся кровь.

Ну, что ж, это дело поправимое. Лу Да пошарила вокруг и нащупала ключи на поясе у охранника постарше, которому вдребезги размозжила голову. Она освободила руки Линь Чун и принялась энергично растирать их.

– Сестрица Линь! Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Кандалы я сняла, а вот от этой проклятой канги ключа не вижу. Я бы ее голыми руками порвала на части, уж силенок-то хватит, да осколки тебе в лицо попадут, рассекут еще в кровь. Или через плечо тебя перекинула бы, да прям так и до Ляншаньбо потащила, но эта адова хреновина тебе чуть голову не оторвала, боюсь, так мы только все усугубим, верно? Мой божий зуб ее в клочья разнес бы, но, опять же, твой хрупкий череп тоже всмятку могло разбить, и что бы мы тогда делали? Э-э-эх! Надо было больше учиться. И ты мне об этом говорила, и монахи твердили… Настоятель Чжи все увещевал: «Лу Чжишэнь, у тебя огромные возможности, тебе только поработать бы над своим поведением». Прав был он, верно? Познавшая Глубину, тоже мне; такой, как я, больше подходит Познавшая Всякую Чушь.

Как быть? Лу Да не сомневалась, что Линь Чун необходимо доставить на гору Ляншаньбо. Мало того, что она была бы ограждена от новых покушений на ее жизнь естественными барьерами горы и не совсем естественными ловушками, вдобавок в Ляншаньбо были лекарства, кровати и люди, которые куда лучше разбирались в вопросах врачевания серьезных ран, чем Лу Да, больше привыкшая оные раны наносить.

К тому же они и так уже на полпути к Ляншаньбо. Лу Да прикинула, что даже с Линь Чун на руках она смогла бы добраться до границы речных заводей за день или и того меньше, уж в беге ей равных было мало. Но как же быть с этой кангой?

Позади них раздался тихий стон.

Лу Да отпустила руки Линь Чун и вскочила на ноги. Один из охранников был еще жив! Она прошествовала к нему, занесла посох, еще и меч вынула для пущей убедительности. Это был тот, второй, его она всего лишь треснула по виску. Но Лу Да не понаслышке знала, насколько мощным мог быть ее удар.

– Вот собака! Какого черта ты еще не сдох? Да у тебя, должно быть, черепушка из железа отлита! – сетовала она. – Ну, так мы это сейчас поправим. Мозги тебе буду взбивать, пока они с твоими глазами не перемешаются, а потом, чтоб наверняка, шею поломаю и башку об сосну приложу.

– Не надо…

Лу Да пораженно оглянулась. Мольба исходила не от охранника, а от Линь Чун.

Обрадованная ее пробуждением, Лу Да бросилась к ней:

– Сестрица Линь, да ты разговариваешь! Ты в порядке? Молю тебя, прости меня за то, что я такая растяпа и не смогла раньше избавиться от этих подонков. Если они тебя изувечили, я по гроб жизни буду перед тобой виновата.

– Ты… меня спасла… – прохрипела Линь Чун. Ее голос звучал слабо, как у снедаемой болезнью старухи, но сама она, казалось, приходила в себя. – Пусть живут.

– Да они же тебя на тот свет собирались отправить.

– Да не они… Это все Гао Цю, он их заставил… Не убивай их.

– Один все равно покойник, – Лу Да ни капли не сожалела об этом. – Но раз уж ты просишь, второго, так и быть, пощажу.

Она двинулась обратно, туда, где все еще лежал живой охранник, чуть поодаль валялась его дубинка. При виде Лу Да он весь съежился, задрожав от страха.

– Сестрица Линь велела простить тебя, – объявила она. – Чушь, как по мне. Я тебя зубами порвать готова, точно кусок мяса. Линь Чун тебе надо благодарить, за то, что пощадила тебя. Проваливай отсюда!

Тот, хоть и был не в состоянии быстро двигаться, но, держась за больную голову, заковылял нетвердой походкой так спешно, как только мог, бросив в грязи свою дубинку.

– Стоять, – скомандовала Лу Да.

Мужчина обернулся, но избегал пересекаться с Лу Да взглядом.

Лу Да вложила меч в ножны, обеими руками ухватилась за посох, покрутила им и всадила его в ствол дерева неподалеку, тот был в четыре раза толще ее запястья. Посох с пугающим звуком вошел в ствол более чем наполовину. Верхушка дерева угрожающе скрипнула, а затем с медленным треском повалилась на лесных собратьев в стороне от Лу Да.

Мужчина взвизгнул.

– И это я даже божий зуб в ход не пустила! – довольно прокричала Лу Да. – Да ты счастливчик, видать, я тебя лишь задела! А с таким ударом справился бы, как считаешь?

– Нет… – начал было он, но стоило ему заметить узелок волос у нее на макушке, как он испуганно спросил: – Милостивая монахиня?

– Верно. Если еще раз Линь Чун тронешь – разделишь судьбу этого дерева. А теперь пошел отсюда!

Тот поспешно, насколько ему позволяла рана, скрылся за деревьями.

Лу Да на всякий случай проверила его товарища: как и думала, он точно был мертв.

– Дочь, – зашептала Линь Чун. Лу Да поспешно оказалась рядом, чтобы расслышать ее слова. – Он про дочь свою… рассказывал…

– Не пытался бы он тебя убить, не пришлось бы и мне крошить его в порошок, – пробурчала Лу Да. – Так что сам виноват. А девчонке будет лучше без такого горе-папаши. У меня вообще не было родителей, и посмотри, какая красотка вымахала.

Линь Чун вздохнула, видимо, не в силах что-либо возразить ей, поэтому Лу Да сочла, что она признала ее победу в споре.

– Так, а сейчас нам надо от канги избавиться, – продолжила Лу Да. – Если есть какие мысли на этот счет… О! Я тут сообразила кое-что!

Она очень степенно опустилась на колени рядом с Линь Чун.

– Ты должна воспользоваться моим божьим зубом.

Линь Чун на это лишь отпрянула. Недалеко, правда, ни сил, ни свободного места особо не было, но взгляд ее, насколько могла прочитать Лу Да, был полон неприятия и отторжения.

– Нельзя так… – прошептала она. – Он ведь твой.

Не сказать, что Лу Да была не согласна. Пользоваться чужим божьим зубом строго запрещалось, это было все равно что посягнуть на самое сокровенное. По легендам, если кто-то присваивал чужой зуб, то сила артефакта искажалась и тот портил и развращал незаконного владельца. Существовало не так много способов, чтобы законно овладеть волшебной вещью: получить его в дар от родственника, кровного или названого; найти новый, никем не присвоенный зуб, чего уже несколько тысячелетий не случалось; или же убить кого-нибудь в честном бою и по праву победителя забрать его артефакт.

Божьи зубы, может, и считались редкостью, но вот легенды о них были у всех на слуху.

И, вне всяких сомнений, они были правдивыми, поскольку никогда не упоминалось о случаях, когда божий зуб крали или обманом присваивали себе его силу. Это не значило, что подобного никогда не происходило, но все те байки предостерегали, что божьим зубам все ведомо. Даже если те не были тронуты порчей, мощь любого из них заметно истощилась бы, попади артефакт в чужие руки не по доброй воле, а через насилие или коварство.

Вот почему чаще всего божьи зубы передавались как семейная реликвия или же захватывались в качестве трофея в честном смертельном поединке. Ну, или так все думали.

Лу Да не больше Линь Чун хотелось, чтобы та прикасалась к ее артефакту, но иного выхода она не видела.

– Знаешь, – сказала Лу Да, – давай мы так поступим: я тебе подарю кое-что – вот этот кинжал, лезвие у него чертовски отменное.

Она вытащила вложенный в ножны кинжал из-за пояса и сунула его Линь Чун за пазуху. – У тебя при себе не особо много личных вещей, я погляжу. Взамен кинжала я возьму себе прядь твоих волос, если ты не против. Так мы станем назваными сестрами. А уж если мы семья, то и моим божьим зубом тебе воспользоваться не грех, верно?

– И все равно так нельзя, – пробормотала Линь Чун. Но, подумав, добавила: – Для меня было бы честью… стать твоей сестрой. Достань кинжал, так будет правильно…

Лу Да тотчас же выхватила кинжал и со всем почтением подняла с земли косу Линь Чун. Сердце ее забилось чаще, таинство ритуала зачаровывало, ею овладело ощущение уязвимости от того, что она вот-вот свяжет себя с другим человеком.

Она аккуратно прижала кинжал к маленькой прядке на конце косы Линь Чун. Он был настолько острым, что пучок волос толщиной в несколько пальцев тут же упал на ее ладонь.

«Такая связь ближе, чем между любовниками», – подумала Лу Да и с большой осторожностью спрятала прядь в свой кисет, а затем прикрепила кинжал к поясу Линь Чун.

– Отныне мы названые сестры, – заявила она. Отчего-то эта фраза казалась невероятно важной, хотя на деле была просто сочетанием самых обычных слов, которые ей и раньше доводилось произносить при других обстоятельствах. – Сестрица Линь, раньше я надеялась, что мы станем боевыми товарищами, но теперь ты моя настоящая сестра. Дело сделано. А теперь, прошу тебя, сестрица Линь, приступай.

Линь Чун и подумать не успела, как Лу Да сняла божий зуб с шеи и вложила его в ее ладонь.

Лу Да почувствовала себя голой. Нет, даже хуже, чем если она была бы не одета. Обычная нагота не смущала ее, ей доводилось щеголять без одежды, из-за чего она нередко нарывалась на неприятности. Не всегда это было намеренно – иногда по пьяни, иногда на спор, а иногда, услыхав, что кто-то попал в беду, она вскакивала среди ночи с постели, спеша на помощь, но лишь затем, чтобы потом обнаружить кота, громко вопящего на летучую мышь. Но ее божий зуб… Пусть он обычно без дела покоился под одеждами, его постоянное гудение уже стало частью ее естества. Расстаться с ним было все равно что содрать с себя кожу.

Линь Чун легко выдохнула, и Лу Да, рука которой все еще лежала поверх ладони ее новой сестры, ощутила, как божий зуб пробудился.

Отдаленно. Она не могла почувствовать его силу в полной мере без прямого прикосновения к коже, но даже такой отголосок отдавался звоном, словно многократное эхо. Быть может, Линь Чун научилась замечать подобное во время их поединка?

Она вполне себе могла представить, чтó чувствовала сейчас сестрица Линь – то была не столько мощь, хотя и она тоже, но, скорее, чудо. Ощущение, будто ты пребываешь в каждой точке мироздания, прошлом или настоящем, реальном мире или вымышленном, видишь и вдыхаешь их все одновременно.

Поразится ли сестрица Линь? Именно к ее методам тренировки монахи всегда призывали стремиться Лу Да, но если она раньше не имела дела с божьим зубом… Должна ли Лу Да переживать?

– Будь осторожна, – не удержалась она от предупреждения. – Помни, тебе нужно избавиться от канги, но действуй осторожно!

Лу Да ожидала, что дерево и металл лопнут и разлетятся во все стороны. Вне всяких сомнений, так бы и случилось, возьмись за дело она. Но вместо этого что-то… хлопнуло. А после послышался еще один хлопок, но уже более отчетливый.

Канга медленно треснула ровно по шестнадцати линиям, которые образовали на ней рисунок звезды. Затем эти кусочки все как один соскользнули с шеи Линь Чун, с грохотом сложившись аккуратной кучкой на земле.

На счастье, Лу Да стояла наготове, она подхватила Линь Чун, чтобы та не свалилась вместе с остатками канги. Линь Чун опять вздохнула и расслабила руку, позволив божьему зубу выпасть из ее ладони.

Лу Да в то же мгновение поймала его, внимательно рассматривая, а после перевела взгляд на аккуратную кучку осколков, что еще недавно были кангой. Она испытывала сильную зависть к новообретенной сестре, но в случае Лу Да это, как обычно, была белая зависть.

– Ты должна будешь научить меня этому, сестрица, – пробормотала она, повесив зуб бога обратно себе на шею, вернув его на законное место на татуированной коже.

Линь Чун, по-видимому, потеряла сознание, поскольку ничего не сказала в ответ.

Что ж, ждать больше было незачем. Лу Да не особо хотелось пробираться через лес Ечжу в темноте. С предельной осторожностью, на какую она только была способна, Лу Да взвалила Линь Чун на свои широкие плечи и уверенной трусцой помчалась сквозь деревья.

Линь Чун не была уверена, что в состоянии различить реальность и грезы.

Она осознавала, что Лу Да несла ее на своей спине. Осознавала, как та размеренно двигалась, как останавливалась для отдыха, ощущала бурдюк с водой, который она прислоняла к ее губам.

Но еще она ощущала, как плыла среди звезд. Что видела каждое живое существо во всех известных и неизведанных мирах, очерченное собственной вибрирующей энергией. Что каким-то образом оказалась в гигантской, безграничной паутине: она не была в ловушке, вовсе нет, лишь чувствовала, как от любого малейшего движения звонко резонируют бесчисленные паутинки, протянутые к каждому дышащему созданию сквозь время и пространство.

Эту дверь открыл для нее божий зуб. И неизвестно почему… она не закрывалась. Или это все ей от горячки привиделось?

Лишь спустя некоторое время она поняла, что плечи Лу Да сменились мягкой периной под ее спиной.

– У нее жар, – послышался чей-то голос. На лбу у нее лежала смоченная ткань. Линь Чун попыталась сказать что-нибудь, но горло ощущалось опухшим. Она с трудом раскрыла глаза.

Говорившая женщина даже через призму затуманенного взгляда Линь Чун выглядела гораздо красивее, чем можно было ожидать. Рукава ее одеяния темно-алым шелком струились по плечам. Акцент выдавал в ней представительницу высшего света Северной провинции Цзи. Но что же такая благородная помещица могла забыть у постели больной Линь Чун?

Ощущение странности происходящего лишь усилилось, когда послышалось журчание льющейся в таз воды, а дворянка приложила к коже Линь Чун еще один кусочек ткани рядом с первым.

– Уверена, у сестрицы Линь весьма горячий нрав, – донесся откуда-то слева отчетливый и легко узнаваемый голос Лу Да. – Неудивительно, что у нее жар. Она поправится, правда?

– Ты отведешь ее к Волшебному Лекарю? – спросила дворянка.

– Разумеется! Сестрица Ань наверняка знает, что делать.

– Я немедленно отправлю весть, – послышался третий, более грубый голос, обладательница которого находилась где-то на периферии размытого зрения Линь Чун. Одета она была в платье из грубой ткани, местами залатанное. Она оглянулась и встретилась глазами с Линь Чун. – Ага! Она очнулась!

– Сестрица Линь! – воскликнула Лу Да, бросившись вперед и схватив ее за руку. – Ты очнулась? Не надо говорить, побереги силы. Это благородная госпожа Чай, мы зовем ее Маленький Вихрь. А это сестрица Чжу, хозяйка этого постоялого двора. Ее прозвище – Сухопутная Крокодилица. Мы прямо у границы речных заводей, скоро ты будешь в безопасности.

Линь Чун не поняла и половины из услышанного. Куда они направлялись? Что за речные заводи? Какой еще Волшебный Лекарь? У Линь Чун в голове все смешалось, она задумалась, уж не умерла ли она и каким-то чудом оказалась на небесах.

«Я пыталась… Я жила по принципу жэнь, но, может быть…»

Полная бессмыслица пронеслась в ее голове.

– Я пойду найму лодку, – сказала женщина по прозвищу Сухопутная Крокодилица, прежде чем Линь Чун сообразила, что ответить. – А после приготовлю немного бульона и чая с хризантемой и мятой, чтобы унять жар, пока мы ждем. С руками Волшебного Лекаря, разумеется, не сравнится, но моим пятерым детям помогало, хех!

И, бодро шаркая ногами, она удалилась.

– Очень приятно познакомиться с тобой, сестрица Линь, – сказала дворянка с резко очерченным, словно у дракона, лицом. – Наша Татуированная Монахиня сказала, что ты была наставником по боевым искусствам.

Линь Чун растерялась на мгновение, а после поняла, что благородная госпожа Чай говорила о Лу Да. Та называла себя Татуированной Монахиней.

Воздух прорезал протяжный свист; затихнув вдалеке, он лишь усилил замешательство Линь Чун. Она узнала его прежде, чем подобрала слова. Они ведь не на поле боя были, верно? Или все же были? Это точно пролетела сигнальная стрела: только ее резной наконечник издавал такой свист, когда описывал дугу в воздухе…

– Не думаю, что она уже пришла в себя, – засомневалась Лу Да, возвращая Линь Чун из плена ее мыслей. – Либо горло у нее так изранено, что ни словечка выдавить не может. Выглядит паршиво…

– Сестрица Ань поможет, – благородная госпожа Чай положила руку на плечо Лу Да, пытаясь ее успокоить. А после перевела взгляд на Линь Чун и задумчиво добавила: – Но вот захочет ли она остаться и стать одной из нас? Заполучить наставника по боевым искусствам было бы большой удачей, она очень пригодилась бы нам.

– Захочет, разумеется! – выпалила Лу Да, а затем добавила, уже с сомнением: – Верно же?

– Не думаю, что у нее так много вариантов, куда податься и не угодить в руки имперских властей, – ответила благородная госпожа Чай. – Мне пора возвращаться домой, а ты вот что должна сделать. Поговори с Ван Лунь. Убеди ее, что нам кровь из носу необходим наставник по боевым искусствам имперской стражи. Не лишним будет, если ты попросишь Чао Гай помочь тебе с этим. Если Линь Чун согласится остаться, нужно убедить Ван Лунь принять ее.

– Разумеется, она ее примет! – вновь воскликнула Лу Да. – С чего бы ей быть против?

Благородная госпожа Чай улыбнулась:

– У тебя большое сердце, Татуированная Монахиня. Поступим вот как: скажи Ван Лунь, что наш наставник по боевым искусствам получила мою самую высокую рекомендацию и мое расположение.

– О да! – на широком лице Лу Да расцвела ответная улыбка. – Мне тоже сестрица Линь приглянулась с первого взгляда – она умеет впечатлять, правда? Окажись так, что она и газы пускает с ароматом роз, я бы ничуть не удивилась.

Маленький Вихрь одарила ее еще одной улыбкой, но промолчала, и Линь Чун даже в своем растерянном полусознательном состоянии смогла отметить, что благородная госпожа Чай понимала то, что Лу Да было невдомек.

Линь Чун никогда не была сильна в политике. Но без базового понимания политических веяний ей никогда в жизни не удалось бы дослужиться до звания наставника по боевым искусствам. Лу Да, очевидно, с ее буйным нравом и позитивным отношением ко всем, кого она считала хорошими людьми, была совершенно далека от этого. В отличие от нее благородная госпожа Чай видела все подводные течения и опасности, за ними скрывающиеся…

Быть может, то были последствия лихорадки или ее ран, а может, она еще не отошла от влияния божьего зуба, но еще до того, как женщина по прозвищу Сухопутная Крокодилица вернулась в комнату с крепким, остро пахнущим чаем, Линь Чун начали всюду мерещиться крокодилы, затаившиеся под водой и поджидающие добычу среди речных заводей за стенами постоялого двора. Крокодилы с человеческими лицами.

Но Лу Да гладила ее по руке и улыбалась, а эта богачка, Маленький Вихрь, и хозяйка постоялого двора заботливо ухаживали за ней. Пусть Линь Чун не до конца осознавала, что происходило, но она знала, что была жива.

Главное, выжить. Выжить в этой странной новой реальности среди благородных дворянок и крокодилов, которые пускают свистящую стрелу над заводями. Выжить, а уже потом думать, как быть дальше.

Глава 6

– Сбежала? Что значит «сбежала»?!

Императорский советник Цай Цзин позволил визгу прокатиться мимо него подобно тому, как речная вода огибает камень. Начальник дворцовой стражи Гао Цю был откровенно мерзким, к тому же стоял ниже на целых два ранга Цай Цзина, который занимал одну из высочайших должностей при дворе и входил в число трех человек, чье положение в стране было вторым после императора. Но Гао Цю был другом детства государя – Сына Неба, десять тысяч лет жизни ему, и с этим приходилось считаться.

Кроме того, Гао Цю мог ему пригодиться. Этим беспринципным человеком было легко манипулировать.

Цай Цзин водил по бумаге кистью с ровным нажимом, не меняя ни силы, ни наклона; что кисть в руке, что его спина оставались прямыми, а ступни были прижаты к полу, словно камни для медитаций. Его каллиграфия не без оснований прославилась на всю страну, а собственная уравновешенность была предметом личной гордости.

А тем временем на солдата, который ненароком прервал их заседание, посыпался град ударов и поток ругани Гао Цю. Командующий схватил его же дубинку и поколотил солдата, а после еще и отпинал по коленям, ничуть себя не сдерживая.

Цай Цзин наказывал людей, потому что это приносило ему удовольствие. Гао Цю же поступал так, потому что выходил из себя. Цай Цзин полагал, что это наглядно демонстрировало различия меж ними.

Кисть Цай Цзина описала изящную дугу, прежде чем вновь медленно и размеренно опустилась на мягкую гладь бумаги. Его перстни сверкали золотом и жемчугом, когда лучи солнца падали на его работу, оттеняя выверенное совершенство движений.

«А ведь каллиграф – уже сам по себе произведение искусства», – размышлял про себя Цай Цзин.

– Да забудьте вы уже об этой женщине, – вмешался он, стоило Гао Цю прерваться, тяжело дыша. – У нас более важные дела есть. Давайте вернемся к стычкам возле северных границ…

Хотя дело обстояло куда серьезнее обычных стычек. У Цай Цзина имелся небольшой талант в гаданиях, и то, что показали ему кости, не на шутку взволновало его. Дурные знамения, фрагменты дыма, огня и крови, разносящиеся ветром… Невозможно было постичь глубину надвигающегося ужаса. Угроза падения самой цивилизации казалась слишком реальной и уже начала преследовать Цай Цзина в его снах.

Империя. Вся империя может рухнуть в эту зияющую бездну. Они должны помешать этому.

– Стычки – это ничто, – фыркнул Гао Цю. – Они все преувеличивают, чтобы послали им больше денег и людей. Эти северные заставы совсем обнаглели.

Государь, к несчастью, разделял его мнение, а вместе с ним и второй советник, и военный министр – или, на всякий случай, те просто не смели пойти против воли Сына Неба. Цай Цзин никогда не предавался унынию, но и его уже начало съедать несвойственное ему чувство разочарования. Он пытался убедить его величество ужесточить армейскую дисциплину, но без толку; укрепить позиции на севере, но без толку; призвать пригодных молодых людей из отдаленных провинций на службу в их доблестную имперскую армию… но все так же без толку. В сельских провинциях было больше ртов, чем семьи могли прокормить, абсолютно бесполезных, бывших настоящей язвой на теле империи, а здесь они могли пригодиться…

Цай Цзин доказывал, что призыв на воинскую службу этих молодых людей пойдет лишь на пользу им самим и их семьям: ведь, будучи солдатами стражи, они получат шанс продвинуться по службе и обзавестись связями или занять положение в обществе, что в родных провинциях им не светит. Но в юго-западных районах такой политический ход едва ли встретил бы радушный прием, а государь, Сын Неба, десять тысяч лет жизни ему, опасался потерять любовь народа.

Сантименты, которые никогда не волновали Цай Цзина.

Поскольку его попытки укрепить армию с помощью традиционных методов провалились, Цай Цзин решил сменить тактику. Им не потребовалось бы большое количество людей или хорошее снаряжение, если армия имела бы техническое превосходство над противником. Великая Сун находилась на пике взрывного развития науки и изобретательства, и Цай Цзин охотился за всякими колдунами, станочниками, алхимиками, зодчими, охотниками за нечистью, химиками и совершенствующимися учеными. Помимо этого, он корпел над свитками и записями, стараясь выискать утерянное открытие или нечто, что могло бы совершить прорыв в военном искусстве, а также искал любого, кто занимался подобным. Пока что, однако, любая его зацепка приводила в тупик. Многие монахи, утверждавшие, что обладают нужными знаниями, но не сумевшие доказать это на деле, были обезглавлены по его приказу. А он нисколько не приблизился к результату, к которому стремился.

Он было решил, что наконец удача улыбнулась ему в лице блестящего открытия после инцидента в Аньфэньском монастыре и его последствий, но даже это, по необъяснимым причинам, не тронуло внимания императора. Императора, правителя всего, что есть под небесами, защитника государства.

Разумеется, его решения не подвергались сомнению, но все же Цай Цзина не покидали опасения, что его правление может привести страну к краху. Все предложения Цай Цзина он отвергал, посчитав их несерьезными, и отказывался предоставить хоть каплю ресурсов и поддержку.

Даже после того, что случилось в Аньфэне.

Цай Цзин пытался разъяснить, чем это может обернуться для Великой Сун, для власти самого государя и его трона… Он уже начал задумываться, не обнародовать ли ему в присутствии министров доклады о произошедшем в Аньфэньском монастыре, записи о котором он старательно уничтожал. Безусловно, раскрывать эту тайну было весьма рискованным ходом, но это наверняка сподвигло бы императора на…

Не сказать, что Цай Цзин мнил себя выше Сына Неба, вовсе нет.

Гао Цю вновь обрушил тираду на бедного гонца:

– Разыщите ее семью – родителей, братьев, дядей и теток! Велите схватить всех и каждого, пусть заплатят за ее преступление. И того сопливого охранника, который дал деру, тоже: он наверняка с ней заодно был. Клещами из него правду выужу, а после велю на куски порубить прямо на площади перед всем честным народом!

– Слушаюсь, командующий… Так точно, будет исполнено…

– А еще эту, ну, которая с ней тогда была, как там ее? Лу, точно. Вот эту госпожу Лу за волосы сюда приволоките!

– Слушаюсь, командующий! А… вы про ту госпожу Лу, которая супруга окружного судьи?

– Нет же, дурень! Я про ту несуразную незамужнюю богачку, любительницу строчить доклады во все инстанции. Ты почему до сих пор глаза мне мозолишь?

Солдат отвесил поклон так быстро, как смог, и шмыгнул за порог.

Лицо Гао Цю раскраснелось, на губах виднелись капельки слюны.

– Линь Чун посмела бросить мне вызов, – известил он Цай Цзина, будто пытаясь оправдаться.

– Не сомневаюсь, свое она получит, – спокойно ответил Цай Цзин. Он задумался. Госпожа Лу, доклады… хм… Кажется, он читал что-то из ее писанины.

– Да бросьте вы волноваться об этой ерунде на севере, – бросил Гао Цю, завалившись на кушетку и праздно растянувшись на ней, словно их встречу никто и не прерывал. – У нас в армии больше солдат, чем народу во всей этой Цзинь[14] вместе взятой. Ну, пойдет что-то не так, просто перебросим больше наших воинов на северные границы, делов-то!

– А что же насчет донесений о новой необычной тактике и колдовстве цзиньцев? – поинтересовался Цай Цзин. – Что, если мы половину армии потеряем из-за этого? Чем нам тогда другие границы оборонять?

– Армия для этого и нужна. Да и к тому же половина нашей армии просто сотрет их с лица земли. И тогда у нас станет на одного беспокойного соседа меньше.

Цай Цзин и бровью не повел, его рука не дрогнула, а движения кистью оставались такими же выверенными и размеренными, но он, к своему неудовольствию, приблизился к тому, чтобы потерять самообладание.

В конце концов, Цай Цзин не один десяток лет вращался в придворных кругах. Сколько седых волос украшало его бороду, столько же и политических побед он организовал, без ведома их инициаторов. Множество раз он поступал так, чтобы достичь собственных политических целей, но нынешний случай… он был гораздо важнее. Гораздо значительнее, чем его амбиции.

Это была судьба Великой Сун. Судьба всего мира. И это не должно стать его первой неудачей.

– Эта женщина, – рассуждал он. – Наставник по боевым искусствам, что так разозлила вас.

– Покушалась на мою жизнь, вы хотели сказать. Она и его величество государя вознамерилась лишить жизни!

«Вознамерилась, как же», – Цай Цзин оставил эту мысль при себе.

– Быть может, как раз в этом деле вам и пригодилось бы нечто необычное, – высказал он вслух, будто бы эта мысль только пришла ему в голову. – Скорее всего, вы правы, и в улучшении армии нет особо острой необходимости. Честно говоря, я не сомневаюсь, что вы правы. Ведь это вы сведущи в военных вопросах, а мой скромный удел – законотворчество.

Гао Цю на это ухмыльнулся, явно довольный собой, – именно такой реакции и ждал от него Цай Цзин. Он продолжил:

– Давайте позабудем ненадолго о севере. Эта женщина уже дважды вырывалась из ваших рук. Подумайте только, в вашей власти было бы заставить эту женщину заплатить за ее преступление, окажись у вас в руках другие средства.

Гао Цю сразу приобрел задумчивый вид:

– О каких средствах речь?

– Мне известно, что государь не желает, чтобы армия обладала неограниченными силами, – так он сможет гарантировать их покорность трону. Но вот если бы под вашим личным контролем находились пара-тройка человек? А еще лучше заиметь артефакт, который можно использовать для ваших собственных нужд, на то, что произойдет лишь по вашей воле.

Гао Цю хмыкнул на это:

– Эти безрукие армейские шлюхины дети! Я их послал за камнями гунши[15], а они умудрились половину растерять.

Сердце Цай Цзина подпрыгнуло, хотя он ничем не выдал этого. Гао Цю разыскивал камни гунши!

Разве можно было о таком так просто проболтаться? Нынче принято насмехаться над божьими зубами, считать их бесполезными дешевыми уловками, пригодными разве что для уличных боев. Но раз Гао Цю намеренно послал людей на такое абсурдное задание, значит, возжелал обладать хотя бы толикой могущества сего артефакта. Цай Цзин мысленно отругал себя за то, что раньше не выведал этого. Этот никчемный, гнусный человечишка вот-вот станет важной фигурой в его игре.

Он старался удержать на лице спокойное выражение.

– Вы наверняка стали бы достойнейшим обладателем божьего зуба, – пробормотал он. – Не думаю, что кто-то лучше справился бы с этой ролью.

Гао Цю слегка фыркнул, но лишь для вида. Он хотел этого. Жаждал, вопреки всем существующим приличиям.

Цай Цзин был почти уверен, что причиной громких заявлений о бесполезности божьих зубов являлось не отсутствие в них реальной силы, а неспособность власть имущих воспользоваться ими. Их отбирали у законных владельцев – порой так и случалось, когда кто-то особо безрассудный рисковал связываться с хранителем божьего зуба, но это заканчивалось лишь тем, что артефактов, обладающих силой, становилось меньше. Божий зуб всегда знал, каким образом он попал в чужие руки. Знал и принимал собственное решение по этому поводу.

С которым даже сам император ничего не мог поделать. Он, Сын Неба, десять тысяч лет жизни ему, пусть имел более дюжины артефактов, но все они были в основном мелкими и бесполезными. Наверняка они просто поколениями передавались как дань уважения и потеряли всю жизненную силу. Но об этом никто не осмеливался заикаться.

Единственным среди высших чиновников, у которого имелся божий зуб в качестве фамильной ценности, был военный министр, непосредственный начальник Гао Цю. На самом деле Цай Цзин думал, что министр Дуань добился своей должности именно благодаря наличию у него этого артефакта, пусть в нынешнюю прогрессивную эпоху тот и считался бессмысленной побрякушкой. Министр и вправду слыл неплохим генералом, но для подобного поста военная доблесть не входила в главные составляющие… А уж политической смекалкой министр Дуань был обделен настолько, что даже не удосужился выслуживаться перед Цай Цзином так, как следовало бы, что немного удивляло и более чем немного раздражало.

Если Гао Цю завладеет божьим зубом, да еще и более мощным, чем у министра, то… Не то чтобы Цай Цзин предпочел Гао Цю в качестве военного министра, но им было легко манипулировать. И для Цай Цзина это будет лишь первым шагом.

– Давеча я решил заняться исследованиями в этой области, – продолжил Цай Цзин в медитативной манере. Как будто невзначай, словно речь шла об ученом любопытстве, а не о судьбе всего сущего. – Я думал приберечь это для армии, для блага Великой Сун, но если в этом действительно нет никакой необходимости, тогда мне следует поделиться этим знанием с вами. Видите ли, я выяснил, что найти божий зуб или взять его у предыдущего владельца – не единственные способы, как его можно заполучить, – на этом он выдержал паузу, интригуя. – Я уверился, что божий зуб можно создать.

Гао Цю тут же выпрямился, словно гончая, взявшая след.

– Это стало бы грандиозным научным исследованием, для которого, возможно, потребовался бы камень ученого, как вы сами находчиво предположили, – умасливал его Цай Цзин, настойчиво избегая темы аньфэньского инцидента и его последствий. – Задумайтесь только. Если нам удастся создать божий зуб, да еще и могущественнее любого, какой только видел этот свет, который превратит своего владельца в бога… Божий зуб, не найденный кем-то и не имевший хозяина. Если вы только смогли бы убедить его величество выделить ресурсы для проведения такого исследования… и позволили бы мне помочь вам преуспеть в этом, командующий Гао. И тогда вы развеете глупые страхи этого старика, если обретете столь великую мощь для нашего государства, никто не осмелится чинить нам проблемы.

Добейся, наконец, Цай Цзин благословения императора, это стало бы самым крупным прорывом, на который он только был способен. Будь у него средства государственной казны и подходящая рабочая сила, ну и Гао Цю в качестве инструмента в его руках.

Судьба империи должна быть под защитой.

Цай Цзин забыл упомянуть, сколь безрассудным может стать участие в подобном опыте. Люди в Аньфэне, пытавшиеся привлечь потустороннюю силу, погибли в мгновение ока, а их души и разум были поглощены. Разумеется, Цай Цзин собирался рассказать об этом, но не его вина, что привлекательная мощь божьего зуба настолько вскружила голову Гао Цю, что тот и не подумал задать очевидные вопросы. Он был слишком очарован, да еще и слишком самонадеян, чтобы поинтересоваться, почему же Цай Цзин не приберег эту силу для себя.

Гао Цю сжал кулаки перед собой, будто бы мог дотянуться и придушить ту женщину, на которую затаил глупую обиду.

– Каждого раздавлю, кто осмелится мне дорогу перейти. Выпьем за это. Надо позвать слуг, пусть вина принесут.

– Я буду чай, – кисть Цай Цзина соскользнула со страницы, завершив последний штрих. Иероглифы старинного изречения сияли гармоничным совершенством: «Внутренняя безмятежность есть ключ к великому успеху».

А теперь следовало притвориться благодарным Гао Цю за то, что он уважил чаяния старика.

На счастье, лесть и подхалимство не отняли у него много времени, скоро слуга возвестил о солдате, что приходил с докладом ранее. Незадачливый гонец вошел в кабинет Цай Цзина и встал перед ними достаточно близко, чтобы соблюсти дворцовый этикет, но вне зоны досягаемости возможного удара Гао Цю. После он отвесил обоим низкий поклон.

– Советник Цай Цзин, командующий Гао Цю, охранники привели госпожу Лу Цзюньи, как вы велели. Взять ее под стражу?

– Нет, – ответил Цай Цзин так быстро, словно это было нечто очевидное и само собой разумеющееся. Кажется, он вспомнил, что именно из написанного этой женщиной он читал… – Командующий всего лишь желает задать ей пару вопросов. Пропустите ее.

Двое охранников провели госпожу Лу в кабинет. Хоть они не связывали ее, не применяли к ней насилие – да и не посмели бы, при ее-то положении, – та все же источала недовольство. Пусть она и вела себя, как полагается женщине при власти и деньгах, но ее лицо, ее движения выдавали, что в ее голове таились мятежные мысли.

Она ставила себя выше законов Великой Сун.

Высокомерие. Цай Цзин вполне мог за это ухватиться. Она должна быть благодарной за то, что с ней так вежливо обходятся.

– Ты, – прорычал Гао Цю. – Ты ведь дружбу водишь с Линь Чун. Где она?

Лу Цзюньи глубоко поклонилась, но падать в ноги не стала, как подметил про себя Цай Цзин.

– Командующий, небесами клянусь, я понятия не имею, – отпиралась она. – Последнее, что мне довелось слышать, это то, что она отправилась в Цанху по вашему приказанию. Насколько мне известно, она намеревалась честно отбыть наказание как верный подданный нашего государства.

– Да что ты?! Как бы не так! – выкрикнул Гао Цю ей прямо в лицо. Позволять ничтожной букашке иметь над собой власть было непозволительно, но он никогда не задумывался о таких вещах.

Гао Цю быстро, точно змея, вытянул руку, схватил Лу Цзюньи за волосы и дернул назад, вынудив ее запрокинуть голову к резному потолку.

– Говори, что тебе известно? Ты или сама ей помогла сбежать, или знаешь, кто помог. Отвечай же!

У госпожи Лу сбилось дыхание, но она быстро взяла себя в руки.

– Клянусь вам, если бы наставник по боевым искусствам Линь Чун рассказала мне, что собирается бежать, я тотчас же отговорила бы ее от этого шага. И убедила бы принять наказание, на которое ее осудили…

– Отговорили бы ее? Разумеется, вы хотели сказать, что еще и судье о ней доложили бы, – любезно подметил Цай Цзин.

В тот момент, когда Лу Цзюньи перевела взгляд от хватки Гао Цю к нему, Цай Цзин все понял. Ей, конечно, было кое-что известно о побеге подруги, однако она отказывалась раскрывать это. Или даже если она не знала, то по крайней мере подозревала о чем-то.

Замечательно. Цай Цзина ни капли не волновала одержимость Гао Цю какой-то женщиной, которая унизила его… но вот тайны, тайны его увлекали. И разгадка секрета, который скрывает госпожа Лу, будет идеальным завершением этого дня.

– Быть может, следует позволить госпоже Лу официально отречься от подруги, – предложил он. – А мы были бы свидетелями. Допрос ее домочадцев показал, что она оставалась в городе и не помогала напрямую свершиться такому подлому предательству, но публичное осуждение, вне всяких сомнений, позволит исключить любую косвенную причастность ее персоны.

Гао Цю зыркнул на Лу Цзиньи и отпихнул ее рукой, наконец выпустив ее из своей хватки. Она споткнулась и чуть не упала, но удержалась на одном колене, склонив голову. Растрепавшиеся волосы закрыли ее лицо.

– Ну, что же, госпожа Лу? – поторопил Цай Цзин. – Мы ждем вашего решения. Безусловно, осудить изменника Великой Сун проще всего на свете.

Женщина облизнула губы, добела сжала пальцами подол верхних одежд:

– Я отрекаюсь от бывшего наставника по боевым искусствам Линь Чун, с которой нас связывали лишь приятельские отношения. Она – изменница, предавшая его императорское величество. Теперь ее жизнь и смерть в его высочайшей воле. Отныне ее судьба мне безразлична.

– Красиво сказано, – оценил Цай Цзин.

Госпожа Лу мельком кинула на него взгляд, полный подозрений. Наверняка задается вопросом, сказал ли он это в шутку. Точно такой реакции он и ждал от нее.

– Командующий Гао, – продолжил он, – такая четкая и взвешенная речь от уважаемой госпожи, безусловно, должна вас удовлетворить. В этом вопросе вы вольны поступать по-своему. Что до нашей предыдущей беседы, то позже я велю отправить в ваши покои тексты, чтобы мы могли продолжить.

– Взять ее под стражу, – бросил Гао Цю охранникам и, повернувшись, собрался покинуть кабинет Цай Цзина.

– Позвольте, господа, – прервал его Цай Цзин. – Командующий Гао, смею предположить, что эта женщина более не пригодится в вашем расследовании, ведь ей ничего не известно. Я был бы признателен, если бы вы позволили ей остаться здесь со мной.

Его крысиные глазки сузились:

– Зачем?

– Право, командующий, я могу задать вам такой же вопрос: для чего вам понадобилось бы приводить женщину в собственные покои? Сами понимаете, дело деликатное. Будем считать, что вопрос исчерпан. Позже я составлю вам компанию.

Такого отказа Гао Цю оспорить не мог. Бросив последний раз взгляд на Лу Цзюньи, он резким жестом велел охранникам следовать за ним и удалился.

Госпожа Лу встревоженно посмотрела на Цай Цзина. Иногда более действенно было пощадить человека, а не наказать – так тот навсегда запомнил бы, что его жизнь находилась в чужих руках.

Цай Цзин указал на место, которое освободил Гао Цю:

– Госпожа Лу, не стесняйтесь, присаживайтесь. Я велю подать еще чаю.

Она медленно поднялась и расположилась на кушетке, на самом краю.

– Вам нет нужды меня бояться, – успокоил ее Цай Цзин. – Я не намерен раскрывать командующему Гао, что вам что-то известно о побеге этой заключенной.

Она вновь быстро глянула на него, в ее глазах читались изумление и страх. Пусть она и была неплохой лгуньей, но недостаточно в этом поднаторела.

– Клянусь вам, советник, мне ничего не известно…

– Приберегите свои оправдания, – взмахом руки он призвал ее замолчать. – Я намеревался обсудить другое. Когда командующий Гао велел привести вас, мне вспомнилось, что я видел один из ваших трудов. «Зажигательные смеси в условиях современной войны», вроде такое у него было название.

– Верно, я… – начала Лу Цзюньи. Она выпрямилась, собравшись с духом. – Буддийские монахи и заклинатели жэнься[16] уже довольно давно используют зажигательные смеси для праздников и религиозных обрядов, и лишь недавно они сумели обуздать свойственную этим растворам нестабильность. Но, думается мне, это только вопрос времени, когда эта сила будет направлена на разрушение. И нашему государству нужно быть готовым противостоять такому оружию, если его обратят против нас мятежники или вторгшиеся враги.

– Поведайте мне, – попросил Цай Цзин, – что вам известно об алхимии этих смесей?

– Едва ли это можно назвать алхимией, пусть именно алхимики и создали их. Даже несведущий человек сумел бы соединить нужные ингредиенты. Смешать серу, селитру, аристолохию в правильных пропорциях, добавить реальгар и мед… – она заметно оживилась по мере своего рассказа, но теперь замолкла и уставилась на Цай Цзина. – Прошу прощения, советник. Я много пишу о мимолетных причудах. Мне и в голову не могло прийти, что мои бредни дойдут до кого-то вроде вас. Вряд ли мне удалось бы снабдить имперскую армию зажигательными смесями для использования на поле боя. Даже те, кто умеет с ними обращаться, не рискуют направленно применять их в военных целях из-за их нестабильности. Да и любые опыты с ними наверняка грозят обернуться потерянными конечностями или даже жизнями.

Цай Цзин на это ничего не ответил, лишь пригвоздил ее взглядом.

Она опустила голову:

– Прошу, простите меня, советник. Я озвучила ваш вопрос до того, как вы задали его.

Сообразительная, однако. Эта госпожа Лу оказалась проницательной женщиной. И он, безусловно, мог бы использовать ее.

– Раз полагаете, что их силу нельзя обуздать, зачем же написали предупреждение об их использовании в качестве оружия? – поинтересовался Цай Цзин.

Лу Цзюньи замешкалась, осознав, что угодила в ловушку.

– Я лишь хотела… на тот случай, если кто-нибудь, если наши враги создадут нечто, с чем мы еще не сталкивались…

Она сглотнула.

– Раз уж, по-вашему, это лишь вопрос времени, то совершенно ясно, что нам необходимо начать самим проводить опыты, пока нас никто не опередил, верно? Сегодня монахи используют эти смеси для ритуалов и фейерверков. На моем веку вы первая, кто предложил найти им применение на поле боя.

– Вовсе нет, советник. По слухам, во время восстания трех сект мятежники именно с помощью таких смесей и смастерили огненные стрелы. Правда, они были уничтожены до того, как нам удалось что-то выяснить. И другие ученые также писали подобные предостережения – Лин Чжэнь, к примеру, или же Цзэн Гунлян[17]. Я лишь украшала их беседы, едва ли меня можно назвать знатоком в таком деле.

Лин Чжэнь подозревался в подстрекательстве к восстанию и находился в темнице, а Цзэн Гунлян был мертв. Цай Цзин знал это наверняка: ведь он лично отдал приказ о его казни за разжигание недовольства властью. Какая досада! Знал бы он, что ученый Цзэн таит в себе такие таланты, быть может, не стал бы действовать столь поспешно.

Пальцы Цай Цзина погладили камни его колец:

– Поведайте-ка мне, что будет, если объединить эти знания с возможностями камней гунши?

Услышанное поразило ее. Глаза ее широко раскрылись, она отодвинулась на край кушетки:

– Я… я понятия об этом не имею. Прошу простить меня. То… то лишь мои догадки, но риск того, что они выйдут из-под контроля, многократно возрастет…

Ее догадки были верны, но Цай Цзин пока не спешил это раскрывать.

– Я набираю людей, которые смогли бы развить эту сферу науки, – заявил он вместо этого. – Вы получите доступ ко всем ресурсам, какие вам понадобятся. В соответствии с моими инструкциями вы вместе с остальными, кого я выбрал, будете отвечать за использование этих материалов для создания оружия, способного защитить священные границы Великой Сун. Окажетесь полезной – вас ждет награда, провалитесь – понесете наказание, а коли расскажете об этом кому-то еще – велю казнить.

Гао Цю получит свой божий зуб. Проживет ли он достаточно долго, чтобы им воспользоваться, еще большой вопрос, но так или иначе будут сделаны огромные шаги по защите государства.

Он почти добился своего.

На сей раз Лу Цзюньи опустилась на колени. Она изящно соскользнула с кушетки и низко поклонилась, упершись ладонями в полированный пол:

– Достопочтимый императорский советник, вы меня перехваливаете. Боюсь, что мои навыки слишком ничтожны для такой ответственной задачи…

– Если думаете отказаться, то помните, я всегда могу сообщить командующему Гао, что ваши показания были ложными.

– Я… Клянусь вам, достопочтимый императорский советник…

– Да клянитесь сколько угодно. Прав я или нет, едва ли это имеет значение. Важно лишь, что я скажу. Но я все-таки прав.

Она не смела подняться с пола и потеряла дар речи, видимо, потрясенная его словами. Прекрасно. Не пристало подданной Великой Сун воображать о себе невесть что.

Пока что. Приверженцы жэнься сказали бы, что кнут и пряник вместе работают эффективнее, чем по отдельности. Цай Цзин знал, что лучше всего поставить перед человеком выбор – наказание или награда, пусть даже эта награда никогда не осуществится.

– Вы поступите на службу Великой Сун, – успокоил он Лу Цзюньи. – Это великая честь. Хорошо себя проявите – и, быть может, самому государю приглянетесь. Ему по нраву смышленые покорные женщины. А если справитесь с задачей, то наверняка удостоитесь его внимания и, возможно, пополните его гарем. Мне доводилось быть свидетелем подобного карьерного роста, такой исход вполне вероятен. Это превосходная возможность обратить на себя взор Сына Неба.

Лу Цзюньи все еще оставалась на полу, но борьба, бушевавшая внутри, казалось, постепенно стихала, а вместе с ней и ее нарочитый образ просительницы становился более искренним. И Цай Цзин знал, что правильно затянул узлы.

– Я буду рада послужить на благо Великой Сун, – пробормотала она в пол.

Как и должно быть.

Часть вторая

Гора Ляншаньбо

Глава 7

Линь Чун проснулась, почувствовав, как чьи-то крепкие пальцы надавили ей на затылок. Ее зрение прояснилось. Над ней склонилась женщина со снежно-белыми волосами, сосредоточенно взиравшая на нее. Пусть локоны ее и отливали белизной, она не выглядела старой, была, может, чуть старше Линь Чун.

Она встретилась взглядом с Линь Чун и улыбнулась. Взмахнув руками, словно бабочка крыльями, она повернулась и подала знак кому-то в другом конце комнаты.

Линь Чун повернула голову и подивилась тому, что это движение не вызвало приступ боли. Она протянула руку – та была перевязана, на шее ощущался компресс, а на щеках лежала ткань, но в голове уже прояснилось.

Та, кого подозвала лекарь (она ведь лекарь, верно?), подошла ближе, лучи солнца из окна осветили ее фигуру. Линь Чун ожидала увидеть Лу Да, но перед ней оказалась женщина намного ниже ростом и стройнее, с полностью выбритой головой и маленькой геометрической татуировкой на лбу, выдававшей даосского заклинателя.

– Добро пожаловать, – поприветствовала она и, приподняв подол верхнего халата, присела у постели Линь Чун. – Как ты себя чувствуешь?

– Намного лучше, – хотя отек с горла еще не спал, а голос оставался таким же хриплым, говорить ей было не трудно. – Где я?

– Это гора Ляншаньбо, скрытая среди болот и речных заводей. Здесь ты в безопасности. Вряд ли кто-нибудь, не знакомый с местными водами, рискнет пробраться сюда, а даже если такой смельчак найдется, то ему все равно не проскользнуть мимо наших дозоров, – она указала на беловолосую женщину. – Тебя лечит сестрица Ань Даоцюань, Волшебный Лекарь. А меня звать Чао Гай.

Ань Даоцюань одарила Чао Гай озорной улыбкой и коснулась своего лба. Уголки губ Чао Гай приподнялись:

– Ах да, они зовут меня Небесным Владыкой. Это не я придумала, клянусь.

– Вы спасли мне жизнь, – обратилась Линь Чун к ним обеим. – Я в долгу перед вами.

Ань Даоцюань почтительно склонила голову в ответ, а после потянулась к запястью Линь Чун и жестом попросила ее открыть рот, чтобы осмотреть.

– Сестрица Ань не разговаривает, – пояснила Чао Гай, – но она все слышит и понимает. Скоро ты тоже научишься ее понимать. Ты в надежных руках. Со времен самого Хуа То[18] мир не знал такого искусного лекаря, как она.

Линь Чун послушно позволила Волшебному Лекарю продолжить осмотр, а после Ань Даоцюань взяла ее за руки и еще раз одарила улыбкой. Она кивнула Чао Гай и встала, протянув руку Линь Чун.

– Она говорит, что ты быстро идешь на поправку, – пояснила Чао Гай, ласково улыбаясь. – Как думаешь, сможешь уже встать?

Линь Чун в ответ приподнялась на локте, а после села. Она приняла протянутую руку Волшебного Лекаря и, оперевшись на нее, встала на ноги. И пусть повязки съехали, в ступнях еще отдавало болью, все равно ей казалось, что она сможет устоять.

Ань Даоцюань похлопала ее по руке и отпустила. Поклонившись Линь Чун и Чао Гай, она покинула комнату.

Линь Чун повернулась к Чао Гай.

– Я прошу прощения, – начала она, – но я все никак не могу понять: что это за место? Как вы здесь все оказались?

– Быть может, лучше я объясню, к ' то мы, – Чао Гай протянула Линь Чун руку, чтобы поддержать. – Давай я покажу тебе наш дом.

На самом деле Линь Чун чувствовала, что у нее вполне достаточно сил, чтобы передвигаться самостоятельно, но все равно не стала отказываться от помощи на случай, если этот прилив сил окажется временным. Ей не впервой было оправляться от ран.

– Во многих смыслах это пристанище, – начала Чао Гай, медленно выводя ее из постройки, в которой проснулась Линь Чун. Крепко сколоченной, но малость простоватой, сделанной из необработанных бревен и балок, с плотно забитыми между ними щелями. – С Лу Да ты уже знакома. Здесь у многих есть или клеймо на лице, или приказ об аресте, как у вас обеих. Вот сестрица Ань, к примеру, которая тебя лечила, разыскивается в Цзянье за убийство всей своей семьи.

Услышанное потрясло ее, особенно та непринужденность, с которой Чао Гай рассказывала это.

– Она и вправду это сделала? – тихо спросила Линь Чун.

Чао Гай неопределенно махнула свободной рукой:

– Да кто, кроме сестрицы Ань, может знать наверняка? Не думаю, что это правда. Но ее нашли в доме, залитом кровью, посреди страшной бойни – зарезанных родителей, братьев и сестер, племянников и племянниц. А на стене – надпись кровью: «Это моих, Ань Даоцюань, рук дело».

У Линь Чун мороз по коже прошелся.

– Не так уж сложно подставить или обвинить женщину, которая и слова в свою защиту сказать не сможет, по крайней мере, говорить так, чтобы у судей хватило терпения ее понять и выслушать. К счастью, пару месяцев назад она спасла одну из нас от жуткой хвори, и мы смогли перевезти ее сюда.

«Не тебе ее судить, – напомнила себе Линь Чун. – Тебя саму осудили и признали виновной, а ты вину подтвердила перед судьей. Сама видела, как закон работает».

Откровенно говоря, все это она давно знала. Знала, но отказывалась принимать горькую правду. Ей не хотелось признавать, что несправедливость давно перестала быть редкостью, печальным исходом неудачного поворота судьбы. Как это могло стать обыденностью? Как могла существовать насквозь прогнившая цивилизация?

– Только не пойми неправильно, – продолжила Чао Гай, ведя ее вниз по лесной тропе. – Многие здесь открыто признают свои прошлые преступления. Это место основали женщины, которым больше не было места в обществе; в знак неповиновения они создали собственный клан, чтобы бороться за то, что им принадлежит по праву. Но они привечали всех, кто оказался в сложном положении, и многие из них стали самыми настоящими хаоцзе, героями, которые выступили против закона, чтобы встать на защиту слабых и бедных, или бросили вызов сильным мира сего. А бывало, что здесь оказывались те, кого унижали из-за пола. Наконец, многие из нас решили найти более высокое призвание. Мы продолжаем идти против закона, никто не спорит, – то беглецов укрываем, то промышляем грабежом и насилием – за это нас и клеймят разбойниками, но наша истинная цель – помогать и защищать.

Линь Чун хотела было учтиво поддержать такие идеалы, но слова застряли у нее в горле. Такой ход мыслей она никогда в жизни не одобряла и не могла принять. Но если не сюда, то куда еще ей податься? Она была беглянкой, и раз ей предложили убежище здесь, разве могла она теперь плюнуть в протянутую руку помощи?

И рассказывала ей обо всем этом… монахиня…

– Тогда что привело сюда тебя? – спросила она, надеясь, что жесткость в ее голосе не прозвучала упреком. Лу Да ведь все-таки тоже была монахиней и при этом совершила убийство. Но также Лу Да спасла ей жизнь, стала ее названой сестрой, и Линь Чун и слова порицания не посмела бы сказать в ее адрес…

В голове у нее все смешалось.

– Ах, до прихода сюда за моей душой не было преступлений, – ответила Чао Гай. – Честно говоря, я здесь и не живу. Я делю свое время между пребыванием здесь и обязанностями старосты в деревне Дунцицунь.

Линь Чун остановилась:

– Ты деревенский староста?

Чао Гай мягко рассмеялась:

– Не так уж это и удивительно, как ты думаешь. Я из тех, кто, как говорят, «оседлал шестнадцать ветров». В деревне я живу под видом мужчины, впрочем, люди знают о моих странностях, их не волнует, что в других местах я известна как женщина. Понимаешь, я спасла жителей Дунцицунь от нашествия злых духов, и они умоляли меня остаться. Но, полагаю, мне удалось найти свое призвание, ведь будучи частью стана Ляншаньбо, я могу сделать гораздо больше для жителей деревни. У меня сердце радуется, когда я вижу их успехи. Я люблю своих людей, каждого из них.

– Значит, ты охотница за нечистью? Не монахиня? – в голосе Линь Чун прозвучало сомнение. Все-таки раньше ей не доводилось встречать ни одного «оседлавшего шестнадцать ветров» – человека, который притворялся другим полом, временно или постоянно.

– Быть может, и мне стало бы проще, живи я как мужчина, – размышляла она вслух.

И пусть она только представила, что сможет таким образом спрятаться, как мысль об этом оказалась невыносимой.

– Только если тебе это не поперек горла. В ином случае это станет просто еще одной клеткой, – ответила Чао Гай, точно разгадав мысли Линь Чун. – Но мне и другим здесь это дает огромное количество свободы. Кстати, насчет них – сюда стекаются и такие, как я, и обычные женщины, мы всех привечаем. Иди сама взгляни.

Чао Гай потянула Линь Чун, и они зашагали дальше. Постройка, из которой они вышли, была частью россыпи одинаковых домиков, спрятанных среди тенистых деревьев на склоне горы. А теперь они резко свернули к высокому хребту, откуда открывался вид на широкую зеленую долину.

И сейчас она служила ристалищем.

Линь Чун тут же опознала Лу Да, та крутила посох обеими руками и отчаянно пыталась положить на землю менее крупную противницу, которая, словно в танце, уходила от ударов, вращая две сабли.

– Это Ху Саньнян, – пояснила Чао Гай. – Или, по-другому, Стальная Зеленая Змейка. Не обманывайся ее хрупкостью – своими саблями она способна уложить с дюжину мужчин. И сюда она пришла уже будучи мастерицей по обращению с арканом… Ах, ты погляди только!

Линь Чун и сама заметила мастерство миниатюрной девушки, когда та кувырком ушла от удара Лу Да и приземлилась на корточки, неожиданно метнув аркан, висевший до того на ее талии. Ее движения были искусны – веревка обхватила посох Лу Да и вырвала его из рук, отбросив в сторону. Ху Саньнян подобрала сабли и двинулась вперед, но и Лу Да не собиралась сдаваться так легко – она выхватила из ножен огромный двуручный меч, готовая встретить стальной вихрь, надвигающийся на нее.

Линь Чун поймала себя на мысли, что мысленно поддерживает новоиспеченную сестрицу: «Не ведись на эти вращения, они нужны лишь для устрашения… Не дай ей себя отвлечь…»

Боевые приемы Ху Саньнян были легкими и вычурными, что явно выдавало в ней барышню из знатного семейства.

– Что же за преступление она совершила? – спросила Линь Чун у Чао Гай, пока они смотрели за боем.

До чего причудливая реальность – спрашивать подобное обо всех, кого она успела здесь встретить.

– Никакого, – ответила Чао Гай. – Она из семейства богатых землевладельцев. Когда они решили пристроить ее наложницей к дворянину, она сбежала, выбрав путь приключений. Взгляни, какая она энергичная.

– Так она оказалась здесь, чтобы замужества избежать? – недоумевала Линь Чун. Да большинство женщин благодарили бы судьбу за такую удачу, пусть даже это и не титул старшей супруги. – Неужели он обижал ее?

– Нет, насколько я знаю, – ответила Чао Гай. – Просто некоторым хочется иметь больше свободы выбора. Уж тебе, наставник по боевым искусствам, это лучше других известно, полагаю.

Произнося звание Линь Чун, она слегка поклонилась, в голосе сквозило веселье.

Но Линь Чун обрела свой путь просто потому, что выбора у нее особо и не было. К тому времени, когда она повзрослела, рядом не осталось никого, кто мог бы устроить ее брак или будущее, а чем дальше она пробивала себе дорогу, тем меньше находилось людей высокого положения, желающих сделать ее хранительницей домашнего очага.

Она всегда считала, что живет на вторых ролях. Но будь у нее выбор – собственная жизнь или замужество… До чего чудной вопрос!

– Ты напомнила мне подругу, – иронично заметила она, вспомнив Лу Цзюньи. – Расскажешь об остальных бойцах?

Лу Да и Ху Саньнян все еще упражнялись в обманных маневрах и выпадах, когда противостояние трех остальных женщин переросло в откровенное побоище. Линь Чун поморщилась от их приемов, хоть и оценила их увлеченность.

«Я могла бы обучить их, – поймала она себя на мысли. – Такой талант от природы, но полное отсутствие техники…»

На ум пришли слова благородной дамы Чай, которые до этого затерялись в памяти Линь Чун в пылу горячки: им кровь из носу необходим наставник по боевым искусствам. Эта госпожа Чай – кем она была? Наверняка союзницей или единомышленницей. А быть может, она даже по совместительству была разбойницей, точно так же, как Чао Гай являлась одновременно и деревенским старостой. Эти состоятельные дамы рисковали здесь своими жизнями и положением, но ради чего? Ради идеалов, которые упоминала Чао Гай? Решили стать героями, крадущими у продажных чинуш и раздающими ворованное нуждающимся?

Но смогла бы Линь Чун действительно обучать банду разбойниц? Да и стала бы?

– Те трое – братья Жуань, – пояснила Чао Гай, прервав размышления Линь Чун. – Жуань Вторая, Жуань Пятый и Жуань Седьмой. За их плечами тоже нет никаких преступлений, они просто рыбаки с той стороны болот, которых местные власти налогами довели до нищеты. Их помощь в строительстве этого убежища была неоценима.

– Они братья? – переспросила Линь Чун. Пусть они и были достаточно далеко, но она могла поклясться, что двое из троих были в женских платьях.

– Ох, да, старшая из них и вправду женщина, но она упрямо твердит, что они братья Жуань, как бы там ни было, – просто ответила Чао Гай.

– Тоже шестнадцать ветров оседлали, да? – пошутила Линь Чун.

– Ага, тоже.

Чтобы привыкнуть к такому, понадобилось бы некоторое время, но, возможно, было бы неплохо остаться в этом месте, куда стекались люди с такими невероятными навыками и судьбами. Она вспомнила Ань Даоцюань с ее поразительными познаниями в медицине, Лу Да с ее умопомрачительными размерами и силой, но Чао Гай верно подметила, что и у самой Линь Чун своеобразная судьба и необычные методы тренировки и что она никогда не жила как мужчина. О таком, как ей думалось, нельзя узнать, только если человек сам не захочет выложить всю правду о себе, подобно Чао Гай.

– Ах, а вон и Ван Лунь с Сунь Эрнян, – сказала Чао Гай; прикрыв глаза рукой от солнца, она вглядывалась вдаль, по другую сторону тренировочного поля. – Ван Лунь – основательница нашей общины. Она точно захочет познакомиться с тобой.

По тропе шла высокая худощавая женщина, а рядом с ней – еще одна, разодетая в ворох самых ярких цветов, которые Линь Чун доводилось когда-либо видеть, настолько броских, затмевающих друг друга, что от этого зрелища начинали болеть глаза. Но от Линь Чун не укрылось, как Чао Гай назвала Ван Лунь основательницей, но не главарем.

Когда две прибывших подошли к лужайке, взгляд высокой женщины задержался на том месте, где стояли Линь Чун с Чао Гай. Она вытянула руку, останавливая цветастую спутницу, и впилась в них немигающим взглядом черных глаз.

Ван Лунь. Линь Чун поборола в себе желание попятиться.

– Лучше нам спуститься и поприветствовать ее, – невозмутимо сказала Чао Гай.

Чутье подсказало Линь Чун идти самостоятельно, не опираясь на руку Чао Гай. Той наверняка было без разницы, прояви она слабость, но вот Ван Лунь…

Линь Чун нутром чувствовала, что Ван Лунь заострит на этом внимание, да еще и не преминет воспользоваться.

До тренировочного поля они добрались почти одновременно – Ван Лунь и ее спутница были по одну сторону, а Линь Чун с Чао Гай – по другую. Стоило им приблизиться друг к другу, чтобы обменяться формальными приветственными поклонами, как Ван Лунь взяла беседу в свои руки и, судя по тону, настроена была не совсем дружелюбно:

– Я здесь главная. Меня зовут Ученой В Белых Одеждах, – представилась она, и ее говор, выдававший отсутствие какого-либо образования или особой подготовки, явно противоречил ее прозвищу. – А это Сунь Эрнян по прозвищу Людоедка. Я слышала, что раньше ты была, кажись, боевым наставником.

– Я была наставником по боевым искусствам у имперской стражи, – осторожно поправила Линь Чун.

– Ха! – усмехнулась Ван Лунь, хотя было и неясно, что же смешного она нашла в ее словах. – Ну так покажи нам что-нибудь, давай же, мы все в предвкушении!

Ее слова так и сочились сарказмом, а уголки губ приподнялись в язвительной усмешке. Линь Чун не поняла, почему она могла задеть эту женщину одним своим существованием но ее отношение было вполне знакомым. Линь Чун не раз сталкивалась с подобным на лице какого-нибудь офицера, прежде чем побить его на показательной тренировке.

Ван Лунь увидела в ней угрозу. Не себе лично, но своему господству.

Чао Гай взяла Линь Чун под руку.

– Сестрица Линь еще не до конца оправилась, – сказала она. – Давайте отложим все показательные бои на другой день, ладно?

– Все нормально, – ответила Линь Чун, выступив вперед из-под защиты Чао Гай. – И что же мне нужно продемонстрировать?

Если она собирается остаться здесь, то от нее требуется то же самое, что и всегда до этого. Показать, что она не слабачка. Доказать, что не позволит никому по себе топтаться. И сделать это нужно было с безукоризненным уважением.

В некотором роде такая ситуация была для Линь Чун не в новинку. Новым было ее растущее негодование. Они находились за пределами нормального общества, общества, к которому она привыкла. Безусловно, это что-то да значит. Ведь у нее теперь появилось больше свободы, чтобы диктовать свои условия и отказаться от подобных игр, не так ли?

– Считаешь себя лучше всех нас, да? – спросила Ван Лунь. А затем повернулась к остальным на тренировочном поле и рявкнула: – Ну-ка, впятером на нее! Посмотрим, из какого теста сделан этот так называемый наставник по боевым искусствам!

Бойцы прервали поединки и уставились на них. Лу Да и Ху Саньнян в какой-то момент побросали оружие и схватились врукопашную, и им потребовалось несколько суматошных мгновений, чтобы подобрать с земли мечи, аркан и посох.

Стоило Лу Да увидеть Линь Чун, как лицо ее просияло в широкой улыбке:

– Сестрица Линь! Ты проснулась! И уже с сестрицей Ван познакомилась. Сестрица Ван, наставник по боевым искусствам Линь невероятная, верно говорю? Истинная богиня войны!

«Прекрати мне помогать, прошу», – про себя взмолилась Линь Чун. У Ван Лунь выступила вена на виске.

– Никакая я не богиня, – поспешила заверить Линь Чун. – Да, кое-какие навыки у меня имеются благодаря тренировкам, но на этом все, – она обратилась к Ван Лунь. – Пятеро против меня, говоришь? Что насчет оружия?

Ван Лунь повела плечами, будто бы ей не было до этого дела:

– Сама выберешь. Как и остальные.

Несмотря на внешнее спокойствие, Линь Чун ощущала, как ее энергия начала иссякать, а в спине и горле отдавалась пока еще слабая пульсация, которая рисковала перерасти в настоящую боль, если она не покончит с этим быстро. Сейчас не время щеголять, как в том поединке с Лу Да… Когда же это было – несколько дней, недель или тысячелетий назад? Быть может, пока что ей стоило бы повременить с поединками…

– Может, следует принести тренировочные мечи? – тихонько спросила ее Чао Гай.

– Нет нужды, – ответила Линь Чун.

Она не была до конца в этом уверена. Если бы она свалилась без чувств во время тренировочного боя и кто-то случайно поразил бы ее обнаженной сталью, то любая унизительная эпитафия, высмеивающая ее беспечность, оказалась бы заслуженной. Но в обычных обстоятельствах ее навыков более чем хватало, чтобы никого не ранить и самой не подставиться под удар. Однако она уже давно не брала в руки тренировочный меч, за исключением редких поединков с кем-нибудь из высших военных чинов.

Приуменьшать свои способности она не собиралась. Только не сегодня, когда ей впервые с того проклятого дня в Зале Белого Тигра предоставилась возможность постоять за себя.

Ее правая лодыжка дернулась, отчего она едва не лишилась равновесия.

– Я возьму алебарду, – решила она. Алебарда увеличит дальность атаки, не стесняя движений, а затупленный конец она могла бы использовать как посох, потеряй она контроль над лезвием. Она ухватилась руками за рукоять.

– Ты не обязана это делать, – шепнула ей на ухо Чао Гай. – Власть Ван Лунь здесь далеко не безгранична.

– Разминка мне не повредит, – буднично отозвалась Линь Чун. Она двинулась вперед. Мысли нарастающим комом клубились внутри нее: «Зачем я согласилась на это? Зачем повелась на подобную подначку? Так глупо. Надо отказаться… Нет, я приняла четкое решение и не могу идти на попятную сейчас».

Это было неправдой. Это не было даже настоящей причиной.

А истинная причина лежала на поверхности и была предельно ясной: она не смогла дать отпор Гао Цю, не смогла противостоять стражникам. Все ее тренировки… тогда оказались бесполезными. И вновь оказаться беспомощной не входило в ее планы. Больше никогда, даже в нелепой проверке, которую для нее устроила женщина, желавшая насладиться ее поражением.

Она вышла на тренировочное поле. Трава под ее перебинтованными ногами была мягкой. Слабый ветерок трепал легкую ткань ее одежд – после пробуждения она не обнаружила на себе плотного верхнего платья.

Она поклонилась пятерым противникам. Те отвесили ответный поклон. Братья Жуань подхватили палицы, Лу Да вооружилась посохом и мечом, а Ху Саньнян, отведя ногу назад, встала в изящную защитную позицию с саблями.

Одна против пятерых – что ж, не самый плохой расклад. Разумеется, против пяти офицеров высших военных чинов она выступить не решилась бы даже в своей лучшей форме, но эти соперники, пусть и были полны энтузиазма, все же не представляли серьезной опасности. Она справится с ними.

«Сестрица Лу весьма серьезный противник, но слишком полагается на грубую силу. У Ху Саньнян хорошая подготовка, но она слишком порывиста. Братья Жуань – слабое звено, с них и надо начинать».

Линь Чун приняла боевую стойку.

Братья Жуань с неистовыми криками бросились на нее. Замечательно. Линь Чун уже было собралась двинуться навстречу, но стоило ей поднять ногу, как что-то скользнуло вокруг нее, и она повалилась боком на землю. У нее вмиг перехватило дыхание. Этот чертов аркан! Линь Чун и не думала, что Ху Саньнян стояла очень близко для такой точной атаки.

Она крутанула алебарду и с силой опустила ее вниз, одновременно перекатившись, в надежде, что лезвие вонзится в землю и пройдет рядом с тем местом, где аркан обхватил ее лодыжку. Тонкая веревка разорвалась, и Линь Чун как раз вовремя удалось присесть, чтобы отбить неуклюжие удары палиц братьев Жуань. Она пригнулась и снова перекатилась, увертываясь от них.

Э-э-эх, ей следовало заранее предугадать маневр Ху Саньнян. Она оказалась недостаточно бдительна…

Она поменяла тактику. Братья Жуань представлялись более легкими целями, с которых и следовало начать, однако они помешают не только друг другу, но и Лу Да с Ху Саньнян. Линь Чун алебардой отбила удар посоха Лу Да и отразила одну из сабель Ху Саньнян, проскользнув мимо них так, что те оказались между ней и братьями Жуань. Последние в замешательстве кинулись к ней, стремясь подобраться как можно ближе и не натолкнуться на своих союзниц. Линь Чун же намеренно петляла по кругу, усложняя им задачу…

Ее дыхание начало сбиваться. Нет, она не могла устать, только не так скоро…

Ху Саньнян с улыбкой приняла вызов. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что у нее было красивое заостренное лицо, волосы зачесаны назад под головную повязку. Она вращала саблями в непрерывном серебристом вихре, наслаждаясь танцем. Лицо же Лу Да, напротив, раскраснелось и напряглось в сосредоточенности.

«Дыши, – приказала себе Линь Чун. – Ты не победишь за счет выносливости, нужно правильно подгадать время».

Годы тренировок придавали ей сил, позволяя сейчас сосредоточиться, вот только… в этот раз что-то шло не так. Какая-то другая энергия звенела внутри нее, что-то незнакомое ей… Но времени на размышления у нее не было.

Лу Да рванула вперед. Линь Чун ушла в сторону, уворачиваясь от тяжелого посоха, который в тот же миг попал по лезвию алебарды и зацепил одну из сабель Ху Саньнян. Саблю вырвало из ее хватки, и она отлетела в сторону. Ху Саньнян пораженно отпрянула назад.

Братья Жуань опять попытались броситься в атаку, но Линь Чун дала волю ногам, и ее противники не сумели сориентироваться достаточно резво, чтобы подгадать, когда она окажется в пределах досягаемости ударов их палиц.

Ху Саньнян отпрыгнула и развернулась с изяществом настоящей акробатки. Линь Чун же ответила на это совершенно неожиданно, вихрем приблизившись вплотную и крутанув алебардой, прежде чем нанести удар. Тот пришелся на оставшуюся саблю Ху Саньнян, вогнав клинок в грязь.

– Ай! – воскликнула Ху Саньнян, выпустив оружие из рук и рухнув в сторону.

Линь Чун повернулась, чтобы встретить Лу Да, приближавшуюся с другой стороны. И в этот миг произошло сразу две вещи.

Во-первых, у Линь Чун подкосилась нога.

Она поняла, чтó происходит, за мгновение до того, как это уже случилось. Весь ее запас сил полностью иссяк. Она попыталась повернуться, чтобы не упасть, а присесть, но перед глазами заплясали черные точки, а опухшее горло как будто сдавило всю грудь.

Почти в тот же миг она почувствовала, как открылся божий зуб Лу Да. И Линь Чун поняла, что все кончено. Вот только…

Что-то шло не так.

Она не только почувствовала божий зуб. Его энергия пронеслась мимо нее – сквозь нее, – как будто она оказалась в самом центре этого бурного потока, словно стала его частью. Каким-то образом это казалось таким же близким, реальным и осязаемым, как гладкая рукоять алебарды в ее ладонях.

Какого черта…

Время будто замедлило ход. Лу Да с ревом бросилась вперед, направив силу божьего зуба в свой посох, и Линь Чун отстраненно подумала: «Молодец, ты уже лучше контролируешь себя, чем раньше».

И вытянула руку.

Даже будь она сейчас в хорошей форме, ей не удалось бы ни остановить лобовой удар Лу Да, ни схватить ее посох весом в шестьдесят цзиней.

Но каким-то образом именно это она и сделала.

Даже не коснувшись рукой металла, – а она была уверена, что точно его не коснулась, – Линь Чун схватила посох и отбросила его в сторону. Тот выскользнул из рук потрясенной Лу Да и полетел прямиком в Ху Саньнян, угодив той в голову и плечо. Линь Чун вскочила из приседа, и каким-то чудом ноги вновь стали ее слушаться, а сама она с соколиной прытью высоко взмыла вверх и нанесла сокрушительный удар рукоятью прямо в грудину Лу Да.

С пронзительным воплем Лу Да влетела прямо во все еще маневрирующих братьев Жуань, завалившись вместе с ними наземь. Семейство Жуань нельзя было назвать маленькими, но и Лу Да была достаточно габаритной женщиной.

В особенности это ощущалось сейчас, после того как Линь Чун только что… только что отшвырнула ее, как до того оружие.

«Что же произошло?.. Что я сделала?..»

Линь Чун легко приземлилась и присела, упершись коленом в землю. Мир вокруг нее начал дрожать, каждый предмет словно приобретал дополнительные очертания в ошеломляющей мозаике.

«Что же это такое было?»

Как правило, благодаря многолетним тренировкам она привыкла не полагаться на оружие как на средство опоры, но сейчас поймала себя на мысли, что изо всех сил давит рукоятью алебарды на траву, чтобы не завалиться наземь. Братья Жуань все еще пытались выбраться из-под Лу Да, а та лишь стонала да потирала грудь. Ху Саньнян пошевелилась, пытаясь подняться, но в итоге рухнула там же, где ее оставила Линь Чун.

«Я победила. Я победила?»

Чувства Линь Чун обострились, вонзаясь в нее, словно мириады крошечных лезвий. Ощущения навевали воспоминания – лес, гладкость божьего зуба Лу Да в ее руке… Но ведь в этот раз она была без него, как же так случилось? Да и сам артефакт закрылся, а его действие не прекратилось. Почему же оно не прекратилось?..

Она не осмеливалась оглянуться. Что успели заметить наблюдавшие за их поединком? Все произошло очень быстро; углядел ли кто-нибудь, что она даже не коснулась посоха Лу Да? Заметила ли это сама Лу Да? Она уже ведь и так восхищается боевыми навыками Линь Чун; возможно, ей подумалось, что движение было настолько быстрым, что она не успела ухватить его взглядом. Они были слишком близко друг к другу. Навряд ли она заметила.

Зато наверняка засекла Чао Гай, Линь Чун в этом не сомневалась.

Слева от нее заржала лошадь.

Линь Чун обернулась, чтобы взглянуть. Всадники. Этих людей она не знала и не видела раньше – женщины, разбойницы, новоприбывшие разбойницы, безусловно, видели исход поединка. Впереди шла их предводительница, смуглая и статная, тон кожи и черты лица выдавали в ней представительницу юго-западных народов, а жесткие вьющиеся волосы были скорее каштановыми, нежели черными. От нее веяло внушительностью и харизмой, что притягивало взгляды. Даже в седле она держалась по-царски, будто заставляла события подстраиваться под нее, не прилагая к тому ни малейших усилий.

Она кивнула кому-то вне поля зрения Линь Чун, а после развернула лошадь и направила ее по тропе; остальные всадники устремились вслед.

– Впечатляюще, – послышался чей-то голос.

Ван Лунь.

Линь Чун насилу сумела подняться, к своему стыду, не обойдясь без опоры в виде алебарды. Накрывший ее странный поток чувств, наконец, схлынул, уступив место опустошающей усталости. Ей нужно было присесть или даже прилечь.

Ван Лунь пересекла тренировочное поле, направляясь к Линь Чун и ее побитым, павшим противникам, ее разодетая помощница бежала рядом. Чуть поодаль от них следовала и Чао Гай.

– Весьма впечатляюще, – повторила Ван Лунь, приблизившись к ней. – Теперь я понимаю, почему ты зовешься наставником по боевым искусствам. Но как же жаль, воистину жаль, что наши припасы так ограничены. Они рассчитаны только на тех, кто уже живет здесь, понимаешь ли.

– То есть места для меня нет? – догадалась Линь Чун, с силой выдавливая воздух из ослабевших легких. Она совершенно не сомневалась, что Ван Лунь лгала.

– Ох, у нас возникнут сложности, набери мы еще больше ртов, – ответила Ван Лунь, разводя руками, будто бы это все объясняло. – У нас на попечении сейчас более трех дюжин человек, которые снуют туда-сюда. Мне бы хотелось, чтобы и твоему боевому таланту здесь нашлось место, не сомневайся. Разумеется, мы окажем тебе достойный и радушный прием и снабдим всем необходимым перед тем, как ты отправишься в дорогу.

«Это была не проверка, достойна ли я остаться, – поняла Линь Чун. – Она хотела понять, представляю ли я для нее угрозу. И я провалила проверку, одержав победу. Теперь она не позволит мне здесь остаться».

– Вне всяких сомнений, припасов с последних двух уловов более чем достаточно, чтобы принять дорогого друга благородной госпожи Чай, – вмешалась Чао Гай самым рассудительным голосом в мире. – Ты не забыла, сестрица Ван? Благородная госпожа Чай дала самую высокую рекомендацию и очень просила принять наставника Линь в наши ряды.

– Ах да, и лучше бы нам не пренебрегать ее мнением, верно?

Каким бы издевательским ни был тон Ван Лунь, Линь Чун почувствовала в этих словах долю правды. Та дворянка, Маленький Вихрь, пользовалась здесь влиянием. И ей нужна была Линь Чун с ее навыками, и она знала, что это уязвит Ван Лунь…

– Я бы не посмела злоупотреблять вашим радушием, раз я так нежеланна здесь, – сказала Линь Чун, а после выпалила: – Дайте мне немного времени, чтобы восстановить силы, и я уйду, вернусь к благородной госпоже Чай. Быть может, она предоставит мне кров.

У нее и в мыслях не было говорить ничего подобного. Она даже не была уверена, что вообще хочет здесь оставаться. Но она не собиралась позволять этой гнусной бабенке думать, что у той есть власть над ней.

Она никогда и никому больше не разрешит подобного.

– Ая-я-яй, – прошипела Ван Лунь себе под нос. – Ладно, хорошо, но только потому, что тебя так хорошо рекомендовали. Однако! Разумеется, сначала ты должна пройти испытание.

– Без проблем, – отозвалась Линь Чун. – Что от меня потребуется?

– Голова, – ответила Ван Лунь, а после загоготала. – Голову мне принеси. Любая сойдет! Хочешь, спустись к дорогам – ну, как только поправишься, конечно, – найди случайного путника. Мне нужно понимать, действительно ли ты с нами. Я ведь тебя совсем не знаю.

– Я не собираюсь убивать кого-то, чтобы потакать твоим прихотям, – приглушенно ответила Линь Чун. – Ну вот, теперь ты знаешь меня немного лучше.

– Если позволите, – вмешалась Чао Гай, – я предложила бы вот что. Наша дорогая благородная госпожа Чай передала нам очень ценную информацию, что зять императорского советника Цай Цзина собирается доставить ему на день рождения подарки. Где-то через месяц все это золото и серебро, драгоценные каменья и жемчуг – целые повозки с ними – отправятся из Даляня в столицу, да еще и по столь опасным, буквально кишащим разбойниками дорогам! Наш смышленный У Юн разработал отличный план, как освободить этих бедных гонцов от их тяжкого бремени. Я подумывала взять несколько наших бойцов и забрать эти ценности себе, чтобы распорядиться ими несколько иначе. Думается мне, Цай Цзин был бы рад узнать, что подаренные ему сокровища достанутся тем самым людям, которых его сборщики налогов обдирают как липку.

Ван Лунь скрестила руки на груди:

– Ну и славно, так и поступи. А наставник по боевым искусствам тебе на кой понадобилась?

– Я думаю, наставник Линь прекрасно вписалась бы в нашу команду, и это отлично подошло бы в качестве испытания – так не за случайными путниками охотиться будем, а на тех, кто действует по указке Цай Цзина. Осмелюсь предположить, этот вопрос и волнует Линь Чун.

Ван Лунь посмотрела то на одну, то на другую, а после, очевидно, не сумев придумать никаких возражений, сплюнула на землю. Плевок пришелся в сторону Линь Чун – не прямо под ноги, разумеется, но кристально ясно продемонстрировал ее отношение.

– Делай то, что задумала, – сказала она Чао Гай. – Я жду результатов. И очень надеюсь, что по завершении вашего задания я буду купаться в золоте и жемчуге.

Чао Гай слегка склонила голову. Ван Лунь развернулась на пятках и пошла прочь, увлекая за собой свою помощницу.

Стоило им скрыться из виду, Линь Чун позволила себе обессиленно опереться на рукоять алебарды. Она не была уверена, что смогла бы самостоятельно устоять на ногах, даже если попыталась бы. Чао Гай вмиг оказалась рядом, чтобы поддержать ее.

– Цай Цзин? – слабым голосом спросила ее Линь Чун. – Вы на золото императорского советника глаз положили? И ты хочешь, чтобы я в этом участвовала.

Ей доводилось встречаться с советником Цаем лишь мимоходом, чему она очень благодарна. Цай Цзин был… могущественным, неприкасаемым, почти как сам император. Словно бог или демонический зверь из легенд.

– А разве есть лучший вариант? – вслух рассуждала Чао Гай.

Линь Чун не нашлась с ответом. Она была уверена только в одном:

– Я не собираюсь никого убивать.

– Ох, не стоит так тревожиться. Либо кто-нибудь из нас убьет кого-нибудь в пылу битвы, и мы дадим тебе голову, чтобы ты бросила ее к ногам Ван Лунь, либо, что более вероятно, план сработает без помех, мы обойдемся без отрубленных голов, а она, утопая в золоте, даже не вспомнит про это.

Линь Чун понятия не имела, что ответить на все это. Быть может, это все пустые разговоры. А если же нет…

Если же нет, то сейчас, в любом случае, не время об этом думать. Мысли обо всей гнусности подобного она прибережет на потом, когда сможет наедине с собой все обдумать.

На земле со стоном перевернулась Лу Да, а младший Жуань, наконец, освободил ногу и подскочил с земли:

– Знатная получилась битва, сестрица Линь. Ну ты и зверюга! Эх, наверное, надо Волшебного Лекаря позвать, верно говорю?

– Мне не нужно… – начала Линь Чун.

– Да он про нас говорит, – простонала Лу Да. – Сестрица моя, ты такая бессердечная богиня войны! Снова у меня из-за тебя куча синяков. Не будь мы названными сестрами, давно бы тебя поколотила.

Несмотря ни на что, Линь Чун не смогла сдержать легкой улыбки:

– Ты и пыталась. Дважды.

И во второй раз… Во второй раз у нее должно было получиться!

Она хотела расспросить об этом Чао Гай, ведь та обучалась заклинательству и была охотницей за нечистью, значит, наверняка должна была что-то знать… В сознании Линь Чун все еще кружились отголоски всего этого, они, словно эхо, отражаясь от каждой поверхности снова и снова, становились сильнее.

Но она не хотела говорить об этом при других, даже при Лу Да. Лучше уж пускай думают, что ничего странного не произошло.

И да, ей не помешало бы прилечь.

– Я провожу тебя обратно в твою комнату, – сказала Чао Гай, словно прочитав ее мысли. Хотя, вероятно, это было очевидно, ведь Линь Чун сейчас буквально на нее опиралась.

– Спасибо, – пробормотала Линь Чун.

– Вот только… если у тебя еще осталось немного сил, то Сун Цзян как раз хотела встретиться с тобой.

Линь Чун моргнула. Дважды.

Мир остался прежним: нечетким и все более ' чудным, но осязаемым и настоящим. Это был не сон. Так женщина верхом на лошади – это…

– Поэтесса Сун Цзян? – прохрипела она. – Знаменитая поэтесса Сун Цзян… здесь?

Глава 8

Чао Гай привела Линь Чун другой тропой к постройке, больше походившей на небольшой приемный зал. За дверью стояла широкоплечая коренастая женщина, которая, судя по виду и комплекции, могла бы головой каменную стену пробить.

Линь Чун признала в ней одну из всадниц. Плечи как у кузнеца, кожа даже темнее, чем у ее предводительницы, с которой она ехала, а цвет лица почти темно-рыжего оттенка, взгляд свирепый и недоверчивый. За поясом у нее были заткнуты два боевых топора, огромные, больше чем в половину ее роста, тяжелые, из толстой стали, с настолько хорошо заточенными лезвиями, что сверкали на солнце.

Женщина сердито посмотрела на них:

– Чего вам надо от сестрицы Сун?

– Это Линь Чун, наставник по боевым искусствам, – по-светски представила ее Чао Гай, будто они сидели за чашкой чая. – Сестрица Линь, это Ли Куй, она известна также как Железный Вихрь. Стоит тебе увидеть ее с этими топорами в действии, и ты сразу поймешь, почему она носит такое прозвище.

Ли Куй нахмурилась еще сильнее:

– Вас, любительниц подлизываться, спрашиваю: чего забыли здесь? Отвечать собираемся, а?

– Сестрица Ли очень ответственно подходит к своим обязанностям, – улыбаясь, пояснила Чао Гай Линь Чун. А после повернулась к Ли Куй: – Сестрица Сун высказала желание встретиться с Линь Чун, как только ее состояние улучшится.

Ли Куй сделала вид, что едва сдерживает рвоту, но все же отступила в сторону.

Внутри постройки собралась небольшая группа людей, они что-то обсуждали, но самое почетное место, напротив входа, оставалось пустым. Некоторое время обе пребывали в замешательстве: Чао Гай пыталась усадить туда Линь Чун, та упорно отказывалась до тех пор, пока не осознала, что если не сядет, то упадет там, где стоит.

Она поднялась, чтобы поклониться Сун Цзян и остальным, среди которых признала лекаря Ань Даоцюань, еще двух незнакомых ей людей и, разумеется, смуглую женщину, которая прибыла во главе всадников, – наверняка это и есть та самая Сун Цзян. Кроме характерной для уроженки юго-запада внешности и потрясающего обаяния, Сун Цзян, как была наслышана Линь Чун, обладала талантом приковывать к себе внимание публики, что часто сравнивали с неким феноменом, дикой стихией. И если бы подобная репутация нуждалась в дополнительных подтверждениях, никто из рассказывавших о Сун Цзян не забыл бы упомянуть, сколь щедрой и внимательной к людям она была, как развернула деятельность по оказанию помощи женщинам, страдающим от бедности или от издевательств их мужей; как выкупала проституток и находила им работу в качестве служанок или домоправительниц… Принципы жэнь она соблюдала до того праведно, что люди клялись, что у нее наверняка выросла голова феникса и она может избавить от болезни или бедности одним лишь прикосновением.

В последнем Линь Чун сильно сомневалась.

Но когда несколько месяцев назад Сун Цзян исчезла, жители столицы не могли судачить ни о чем другом. Убили, говорили одни. Другие твердили, что она оказалась виновна в тяжких преступлениях и власти заставили ее исчезнуть, чтобы унизительные судебные разбирательства не запятнали ее репутацию. Третьи с уверенностью заявляли, что она вознеслась как богиня и обрела бессмертие. И каждый такой слух был чуднее предыдущего.

Но теперь видеть эту женщину вживую и так близко… Сун Цзян сидела у окна, свет падал на ее волосы и одежду, подчеркивая нереальность ее образа, от которого было сложно отвести взгляд. Все эти преувеличенные и приукрашенные слухи теперь казались сущим преуменьшением.

Линь Чун поймала себя на том, что думает о собственной матери, которая тоже была уроженкой юго-западных земель, и от этих мыслей у нее защемило сердце. Но на этом сходство заканчивалось, а воспоминания Линь Чун о матери были такими далекими, что поблекли и размылись, точно картина, угодившая под дождь, но она все равно дорожила ими. Линь Чун унаследовала отцовские черты лица и его фамильное имя, и случилось так, что теперь чаще всего она вспоминала о матери с болезненным содроганием, когда невежественные столичные жители отпускали колкости в сторону юго-запада в ее присутствии. Сколько раз она слышала, как те кричали (ложь, до чего гнусная ложь!), что выходцы юго-западных провинций не были по-настоящему преданы Великой Сун или что все приезжие из тех краев были непроходимыми тупицами. И сейчас при виде Сун Цзян мысли о матери неведомым образом… казались чем-то прекрасным.

Она в первый и последний раз склонилась в глубоком поклоне перед поэтессой.

– Вы, должно быть, Сун Цзян, известная почти во всех провинциях. Вас называют Темной Дочерью Империи, а о ваших талантах ходит множество слухов.

– Верно, – голос Сун Цзян мелодично переливался. – Хотя я попрошу тебя не называть меня так. Мне не нравится это прозвище.

Линь Чун склонила голову:

– Прошу меня извинить. Я слышала, вас также зовут Благодатным Дождем? Потому что к вам обращаются, когда нужно уладить разногласия, и, как всем известно, вы делитесь своей удачей с теми, кто в том нуждается… Еще раз извините, я так много о вас наслышана…

Быть может, виной тому была усталость, но в этот раз она чересчур разговорилась. Пришлось заставить себя замолчать.

Сун Цзян беззаботно рассмеялась:

– Я всего лишь поэтесса, женщина без особых талантов. Давай-ка я тебя лучше познакомлю с У Юном, нашим премудрым Тактиком, и Цзян Цзин, которую мы зовем Волшебным Математиком, – она настоящая волшебница во всем, что касается расчетов и чисел. Ну, а с Чао Гай и нашим лекарем Ань Даоцюань ты, разумеется, уже успела познакомиться.

У Линь Чун уже голова шла кругом от количества новых лиц и имен, но каждому из них она кивала и старалась запечатлеть их в памяти. Как наставник по боевым искусствам она могла запоминать огромное количество учеников, но только если видела их в деле: невольно она уже классифицировала для себя обитателей этого разбойничьего стана по их оружию и боевому стилю. Ху Саньнян с двумя саблями и арканом; Ли Куй с ее тяжелыми боевыми топорами; братья Жуань, которые вооружены лишь палицами да кулаками…

Ань Даоцюань обратилась к Сун Цзян. Ее движение не ускользнуло от внимания Линь Чун – руки беловолосого лекаря, казалось, не переставали двигаться, вращаясь друг против друга. Но смысл этого жеста стал ясен, только когда остальные присутствующие повернулись к ней, словно она позвала их вслух.

– Верно, благодарю, – ответила Сун Цзян и пояснила Линь Чун. – Сестрица Ань напомнила, что тебе по-прежнему нужно хорошенько отдыхать, чтобы восстановить силы, поэтому постараюсь закончить нашу беседу побыстрее. Я видела, как ты встретилась с Ван Лунь на тренировочном поле.

Вопрос заставил Линь Чун насторожиться, развеяв атмосферу странного очарования.

– Да, – ответила она.

– Ван Лунь основала нашу общину, – поведала Сун Цзян. – Первое время здесь жили лишь несколько мошенниц, которых разыскивали власти. Большинство из них убиты в предыдущих стычках, но теперь мы используем более эффективные методы, благодаря таким талантам, как наш Тактик, – она кивнула в сторону У Юна. – Мы и сейчас сражаемся, но действуем грамотнее. Со временем те из нас, кого ты здесь видишь, решили создать клан разбойников, которые отличались бы от обычных бандитов с большой дороги… Неважно, как мы пришли сюда – по стечению обстоятельств или ведомые целью, – нами движут иные стремления.

– И что же это за стремления? – проявила интерес Линь Чун.

– Справедливость.

Слова Сун Цзян прозвучали громогласным манифестом.

– Чао Гай уже говорила об этом, – вставила Линь Чун.

– Я буду с тобой откровенна, наставник Линь. Ты нам очень пригодилась бы.

– Мои таланты в наставничестве весьма посредственны… – по привычке начала Линь Чун.

– Ты меня не так поняла. Твои наставнические таланты поразительны, бесспорно, и я уверена, что ты достаточно сообразительна, чтобы догадаться, каким образом человек с такими умениями помог бы принести благо стране. Но еще ты как женщина высокого положения и хорошего воспитания стала бы образцом для подражания для самых… непросвещенных из нас.

Неприятное чувство захватило Линь Чун, особенно после того, как она совсем недавно вспомнила о своей матери… Ее мать была бедной. Отец за спиной не имел сильного клана и не занимал высокого положения.

– Боюсь, вы ошиблись на мой счет, – возразила она. Слова эхом отдавались в ее ушах. – Я всего лишь ученый чиновник. Ни на знатность, ни на престиж я не претендую.

Сун Цзян махнула рукой:

– Ты выдержала имперские экзамены, вполне хватит. Давай поговорим начистоту, сестрица Линь. Наша боевая мощь велика и постоянно растет, и, чтобы ее направлять в нужное русло, необходима твердая рука. Одной Ван Лунь для этого уже недостаточно.

Линь Чун задумалась о Лу Да. Пусть эта неудавшаяся монахиня и обладала порывистым нравом, но у нее было самое доброе сердце из всех, кого Линь Чун повстречала за долгое время.

«Даже если она кого-то убила? Даже если она снова, не терзаясь муками совести, кого-нибудь убьет прямо у тебя на глазах? И скольких еще она убьет, будучи членом этой шайки бандитов? Даже зная об этом?»

Ответ был положительным. Эта группка людей с ученым говором и дворянской манерой держаться, команда из охотника за нечистью, поэтессы, математика и лекаря, претендовала на моральное превосходство, но все, что у них имелось, – это высокое происхождение. Линь Чун, быть может, и разделяла их мнение о Ван Лунь, пусть ее и возмутило, что они рьяно принялись чернить имя своего главаря перед новичком, но если они совершенно серьезно позиционировали себя как вершителей правосудия, то и остальные, подобные Лу Да, тоже должны были находиться в этом зале. И неважно, бранились бы они, чавкали за столом, умели ли читать, писать или же играть на лютне.

– Ты имеешь в виду таких, как твоя преисполненная чувства долга сестрица за дверью, – обмолвилась Линь Чун, стараясь смягчить тон. Наверняка Железному Вихрю были здесь не очень-то рады, а потому велели оставаться снаружи вместе с ее грубостью и боевыми топорами. – Они не дети, чтобы их воспитывать.

Глаза Сун Цзян сузились:

– Ты говоришь о Ли Куй. Я понимаю твои подозрения насчет нас, что мы судим слишком строго или слишком поспешно, несмотря на то, что сами находимся в таком же положении. Давай-ка я проясню: именно про Ли Куй я и говорю. Сестрица Ли любит убивать. Она убивает забавы ради, просто потому что это приносит ей радость и удовольствие, или же потому что она до этого не могла наубиваться вдоволь. Она бы и старика, и ребенка убила – ей нет разницы. Но клятва верности, которую она мне принесла, делает ее оружием, направленным только против злодеев. Так она становится лучше. Она становится хаоцзе, настоящим героем.

Линь Чун не нашлась, что ответить на это, особенно когда Сун Цзян обращалась к ней с превосходством и фамильярностью. Капельки холодного пота выступили у нее под бинтами.

– Сунь Эрнян, с которой ты познакомилась сегодня, – помощница Ван Лунь, ее кличут Людоедкой. Та еще хуже. Она вместе с мужем – он тоже с нами был, пока не убили, – владела постоялым двором, где убивали людей.

«Нет».

Линь Чун слышала о таких местах… но то были лишь слухи…

– Верно, – продолжила Сун Цзян. – Они убивали путешественников, чтобы запастись свежим мясом для своих супов и паровых булочек, которые продавали первым подвернувшимся посетителям. Далеко не все здесь – образцы добродетели… Но каждый из них может таковым стать при хорошем руководстве. И мы стремимся к тому, чтобы наша община стала маяком, который направит этих людей на правильный путь.

Линь Чун пошевелила языком в пересохшем рту:

– Тогда что тебе нужно от меня?

Сун Цзян улыбнулась:

– Лишь твоя поддержка. Останься вместе с нами и как наставник по боевым искусствам помоги обитателям Ляншаньбо стать безупречными. Мы спасем многие жизни, если на то будет воля империи.

Воля империи… Линь Чун поразилась странности этого расхожего выражения, а точнее, тому, как Сун Цзян упомянула его здесь, в подобном контексте… Учитывая, что империя буквально сделала бы все возможное, чтобы арестовать и осудить их всех…

«Вот кем я теперь стану? – размышляла Линь Чун. – Предательницей? Изменницей, которая будет тренировать убийц и людоедов?»

Сун Цзян, будто бы прочитав, что за мысли тревожили ее, заверила:

– Каждый здесь предан нашей Великой Сун и государю. Каждый. Мы стремимся улучшить империю именно из любви к ней.

Для Линь Чун это звучало вполне разумным объяснением.

И очень красивым. Она хотела поверить в него, хотела поверить, что она может восстать и бороться, оставаясь при этом верной подданной империи.

Ань Даоцюань снова жестами решила напомнить им о физическом состоянии Линь Чун, и Сун Цзян кивнула ей и встала, чтобы поклониться:

– Я слишком перенапрягла тебя, наставник Линь. Прошу, поразмысли над тем, что я сказала тебе. Я верю, вместе нам удастся сотворить великое благо.

Линь Чун позволила Чао Гай помочь ей подняться, выдавив из себя вежливые, заученные слова прощания. Но прежде чем они достигли дверей, она остановилась и обернулась к Сун Цзян.

– Могу я спросить, – обратилась она, – как ты сюда попала?

– Я убила своего мужа, – очень спокойно ответила Сун Цзян.

Разрозненные мысли роились в голове Линь Чун: как же Сун Цзян могла считать себя лучше, разве она хоть чем-то отличается от местного преступного сброда? И вдобавок все это смешивалось с неверием и шоком от того, что именно Сун Цзян сотворила такое!

– Я не обижусь, если ты спросишь меня, почему, – промолвила Сун Цзян, заметив, как стушевалась Линь Чун.

– И почему же?

– По той же причине, почему мужей частенько и приходится убивать. Но законы, к сожалению, не признают прав жены, – Сун Цзян слегка улыбнулась, словно они обменялись какой-то личной шуткой. – На мое счастье, друзей у меня водилось много, и я была вхожа в разбойничий стан Ляншаньбо. Число наших последователей по всей империи постоянно растет. Нас куда больше, чем тебе довелось здесь встретить.

Вроде благородной госпожи Чай или хозяйки постоялого двора – Маленького Вихря и Сухопутной Крокодилицы. Их клички, казалось, наполнились новым смыслом – стали тайными прозвищами героев ночи. Сун Цзян, или Благодатный Дождь, вне всяких сомнений, была заодно с разбойниками Ляншаньбо долгие годы, и никто об этом не знал. А ее поклонники и читатели видели лишь, как она помогала людям.

Линь Чун не была уверена, что голова ее кружилась только от физического недомогания.

Глава 9

– Вот здесь вы и будете заниматься исследованиями.

Лу Цзюньи опасливо оглядывала широкое низкое здание, затерянное в глубине Центрального района Внутреннего города Бяньляня. Огромное помещение напоминало пещеру, внутри тянулись ряды стоек и полок, которые несколько тихих, запуганных слуг заполняли бумагами, чернилами, оборудованием и бесчисленными свертками с алхимическими веществами. Сердце Лу Цзюньи трепетало от предвкушения – наверняка на этих полках она сможет найти все минеральные формулы, к которым когда-либо мечтала прикоснуться.

А на некоторых стойках покоились крупные, грубо обработанные глыбы, в которых безошибочно узнавался камень гунши. В таком виде из него невозможно было высечь гладкие блоки, но отверстия, завитки и причудливые изгибы, пористые вуали, похожие на кружево, словно камень застыл в виде едва соединенных брызг, создавали впечатление, что куски руды извивались, точно живые.

Лу Цзюньи ничего не могла с собой поделать: она одновременно испытывала и тягу к нему, и отторжение. Камень гунши. Материал с немыслимым потенциалом, скрытым за его изменчивостью. Некоторые даже полагали, что божьи зубы оставили вовсе не боги, а что они представляли собой просто камни гунши, обработанные с помощью какого-то забытого искусства. Но в том виде, в каком он встречается в природе, он представляет собой лишь безжизненный камень, его можно добывать, резать или точить, поэтому из него делали дикие, бросающие вызов земному притяжению скульптуры, которые украшают сады многих богачей. Художники изготавливали из них причудливых форм скамейки и ворота, благодаря чему их состоятельные обладатели могли отдыхать по соседству с такой силой.

В безопасности… как они предполагали. Ведь даже нетронутый камень гунши считался причиной множества таинственных событий. Лу Цзюньи всегда считала такие байки обычными страхами особенно суеверных людей. Камень гунши представлял опасность, лишь если на него воздействовали иначе, нежели простым инструментом, например, обжигали, применяли на нем едкие кислоты либо пускали в ход навыки совершенствующегося, способные изменять материалы… во всех других случаях страх перед его силой был обыкновенным невежеством, и все это знали.

Пока Цай Цзин не начал делиться с ней своей коллекцией свитков. За те две недели, прошедшие с тех пор, как он ее пригласил (завербовал), Лу Цзюньи погрузилась в зыбучие пески учения, столь обширного и увлекательного, что она частенько засиживалась за чтением свитков почти до рассвета. Исследований, посвященных камням гунши, было куда больше, чем когда-либо доводилось слышать Лу Цзюньи, в основном ими руководили монахи из малоизвестных монастырей, и эти записи были весьма пугающими.

Большинство свитков, в которых приводились записи исследований глубинных свойств камня, обрывались на полуслове. Это само по себе красноречиво говорило о судьбе их создателей.

Даже те экспедиции, которые организовывали богатые аристократы, чтобы добыть кусочки камня для украшения садов, оканчивались необъяснимыми бедствиями так же часто, как и проходили успешно. Таким образом, подобное эстетическое решение было не только прихотью богатых, но и потенциальным смертным приговором для тех слуг, которым не повезло отправиться на поиски камней. Лу Цзюньи не знала этого. Она всегда избегала людей, склонных к такому безрассудному тщеславию.

За какими опасными свойствами камней гунши охотился Цай Цзин?

Поначалу она задавалась вопросом, почему советник не поручил это задание одной из имперских академий, так называемых шуюань[19], в которых вне монастырей взращивали величайшие умы. Шуюань были пульсирующими сердцами инноваций в стране, их ученые с головой погружались в чернила и свитки, создавали астролябии, водяные часы и огромные лебедки с цепным приводом, и каждое из их достижений становилось для империи шагом в будущее. Но вместо этого Цай Цзин вытащил именитых ученых и монахов с их насиженных мест в академиях и монастырях и объединил с одинокими чудаками вроде нее, поручив им посвятить себя этим исследованиям для достижения какой-то будущей, пока неясной цели.

Эта таинственность манила ее почти так же сильно, как и суровость свитков, которые ей приказали изучать. Чего бы ни добивался от них советник, для него это было делом величайшей секретности. Само это здание служило тому доказательством: заброшенное и переделанное исключительно под их нужды, охраняемое снаружи плотными рядами имперских стражников. Это место выбрали именно потому, что оно не являлось одной из оживленных и часто посещаемых имперских академий. Удаленность от любых любопытных глаз лишь сильнее напоминала о том, как сильно советник хотел сохранить секретность исследований.

Не то чтобы это нуждалось в дополнительных напоминаниях, не после частых, как бы невзначай брошенных им замечаний о том, что если кто-нибудь разгласит хоть намек на то, чтó он передал им для изучения, того ждет немедленная казнь.

Камни гунши и высокоэнергетические материалы. Каждая из этих областей сама по себе таила опасность, не говоря уже о том, чтобы объединить их.

С другой стороны, у Лу Цзюньи первый раз в жизни появился шанс удовлетворить свое огромное любопытство. Она стояла на самом пороге открытия, на территории, на которую еще никто не осмеливался ступить…

«Не без причин!» – голос ее дорогой Цзя эхом отдавался у нее в голове, вызывая горячее чувство вины. Решимость Лу Цзюньи извлечь максимум пользы из своего непростого положения, отношение к нему как к благоприятной возможности рухнули после недолгого изучения информации, которое она произвела, запершись в домашнем кабинете на один день и одну ночь. Первые несколько драгоценных дней она как могла задвигала в дальний ящик стола все свои тревоги, гнев и беспомощность из-за того, что ее завербовали таким образом, и на какое-то время ей удалось, по большей части, отодвинуть это за стену и разглядеть за острыми шипами чудесные нежные цветы. Работа над этим проектом придавала каждой частичке ее сознания силы, наполняла ее энергией и расширяла ее возможности.

К тому же, несмотря на первоначальную тактику Цай Цзина, выбранную для вербовки, спустя большее количество времени, которое она провела с советником, тот уже не выглядел в ее глазах демоном во плоти. Вместо этого он оказался практичным и вежливым человеком, который всегда слушал, что она говорила. Это не должно было походить на жалкий принудительный труд, сказала она себе. Исследование может оказаться опасным, но вместе с тем и полезным…

Быть может, сложись все иначе, она добровольно занялась бы такой работой.

И весь этот ее драгоценный оптимизм разбился о недовольство ее дорогой Цзя.

Ее неодобрение.

Ее обиды.

Ее страхи.

Ее дорогой Цзя было невдомек об опасности того, что изучала Лу Цзюньи. Достаточно было той ужасной политической ловушки, в которую она угодила.

– А что еще я, по-твоему, должна была делать? – в конце концов вспылила Лу Цзюньи. – Хочешь, чтобы я пошла к советнику и отказалась? Я куплю тебе позолоченную шкатулку, чтобы ты потом положила в нее мою голову.

– Не шути так! – ее дорогая Цзя едва не сорвалась на рыдания. – Ты, по крайней мере, можешь не радоваться так этому…

– Ага, так, значит, признаешь, что отказаться я не смею, но при этом хочешь, чтобы я жила в страхе и тревоге.

– Я хочу, чтобы ты была осторожна! И я хочу, чтобы ты жила. Да как, как ты можешь вести себя так, словно для меня это ничего не значит?

И тогда та в самом деле разрыдалась. У Лу Цзюньи всегда заканчивались аргументы в споре, стоило ей увидеть ее слезы. Она обняла ее, погладила по тонким шелковистым волосам, по раскрасневшимся щекам и шее. Прижалась своим лбом к ее, стоя напротив, вдыхая ее аромат цветущего персика, пока слезы Цзя не утихли.

– Я думала, ты будешь гордиться, – пробормотала Лу Цзюньи. – Ты, со своей великой любовью к императору и всем его чиновникам…

Она хотела немного подразнить ее: их политические разногласия были давним камнем преткновения между ними. Но ее дорогая Цзя лишь фыркнула и отпрянула.

– Тебе стоит прикусить язык: подумать только, говорить такие слова об империи! Разумеется, я люблю императора, долгих лет жизни ему, всем сердцем и всегда буду любить. Чего и тебе советую…

– Тогда что плохого в том, чтобы служить ему, – убеждала Лу Цзюньи. На сей раз она сохранила серьезный тон, мягкий. – Даже… даже если мне придется умереть, будучи призванной на службу империи, ты знаешь, кто я и что это не было моим выбором, но, с твоей-то любовью к государю, можешь ли ты так к этому относиться? Прошу тебя. И если я умру, исполняя свой долг, это может… может ведь стать чем-то достойным гордости? – она стиснула зубы, подбирая слова. Ей лишь нужно было… о, небеса, ей лишь нужно было, чтобы ее дорогая Цзя перестала тревожиться за нее. У нее не оставалось сил для них обеих.

Не тогда, когда над ней постоянно висел топор прихотей Цай Цзина. Не тогда, когда она и так сильно подозревала, что сами эти исследования, стоит им начаться, могут оказаться последним самонадеянным действием в ее жизни.

Ее дорогая Цзя утерла слезы и отвернулась.

– И лучшим исходом будет то, что ты предстанешь перед императором, – прошептала она. – Но мы же обещали… обещали, что никогда не заведем мужей.

Ая-я-яй, ну разумеется. И как же до Лу Цзюньи раньше не дошло?

Она лишь могла вновь заключить свою дорогую Цзя в объятия. Она не была столь наивна, чтобы поверить в правдивость предложения стать наложницей государя или в то, что ей можно будет отказаться, если такое предложение все же поступит, но упускать такую возможность нельзя было.

Возможность оказаться при дворе. Обзавестись политическим весом, превосходящим ее самые безумные мечты. Получить шанс провести реформы, о которых она могла лишь грезить, добиться прогресса и перемен в империи изнутри.

Она не могла притворяться, что отказалась бы от подобного.

Не следовало ей рассказывать обо всем этом своей дорогой Цзя. Она думала об этом как об одном из самых светлых моментов того ужасного выбора, к которому ее принудили. Но для ее дорогой Цзя…

Не было ничего необычного в том, что состоятельный, не обремененный узами брака богач приводил в дом наперсника (или наперсницу) того же пола, хотя редко случалось, чтобы их соглашение длилось слишком долго, и еще реже случалось, чтобы этот наперсник (или наперсница) был того же социального класса, как и ее дорогая Цзя, и меж ними не существовало слишком сильного разрыва в богатстве и власти. Чаще всего ими становились хорошо воспитанные, но испытывающие финансовые трудности юноши и девушки, которые хотели пробиться в жизни и получали весьма щедрые подарки после того, как их состоятельные партнеры делали то, что хотели сделать, и заключали брачный контракт. Наперсники и наперсницы не являлись чем-то неслыханным и в супружеских семьях, но в таком случае к их существованию относились столь же неодобрительно, как к мужчине, который взял чересчур много наложниц.

Цзя не обладала тем же мятежным духом, что Лу Цзюньи, ни в поступках, ни во взглядах. Она была порядочной, чтящей традиции и очень красивой, ей суждено было обзавестись богатым мужем и вести собственное домашнее хозяйство. Ее семья не стала заходить так далеко и силой выдавать ее замуж, хотя могла бы. Вместо этого они просто отреклись от нее. В одночасье она лишилась родителей, родственников, богатства и фамильного имени.

Никто не хотел оставаться незамужней наперсницей в доме другой богатой женщины, когда вместо этого можно было заключить контракт с подходящим мужем.

Это был единственный раз, когда Цзя отбросила общественные ожидания относительно нее. И какой ценой!

Не следовало Лу Цзюньи упоминать об этом, едва ли возможном, предложении Цай Цзина. Так или иначе, а это было не более вероятно, чем кровавая луна. И пусть ее дорогая Цзя наверняка знала, что о ней хорошо позаботятся, если их соглашение когда-нибудь подойдет к концу, не по этой причине они шепотом клялись друг другу никогда не заводить мужей.

Лу Цзюньи не могла притворяться, что их разрыв не разрушит и часть ее самой, ведь глубоко в душе она была вовсе не такой сильной, как ей хотелось бы верить.

После этого Лу Цзюньи попыталась быть более чуткой к чувствам своей дорогой Цзя. Не выказывала никакого восторга по поводу неограниченных знаний и ресурсов, которые внезапно свалились на ее голову, научных свитков, о возможности прочитать которые раньше она могла лишь мечтать, графиков с численными анализами, которые, казалось, открывали невероятные возможности под взмахами ее кисти.

Вместе с тем она перестала делиться и своими страхами. Теми, которые она могла игнорировать, лишь отгородив их стеной в своем сердце. Потому что, стоило ей приметить их отражение в глазах своей дорогой Цзя… когда та начинала волноваться за нее и паниковать, Лу Цзюньи приходилось утешать ее…

Напряжение между ними стало походить на плохо подогнанную черепицу, которая никак не стыковалась друг с другом и лишь трескалась.

Где-то в глубине души Лу Цзюньи испытывала облегчение от того, что скоро обзаведется официальным исследовательским помещением, куда сможет сбежать.

А что до советника Цай Цзина… Она не могла забыть, что он мог разрушить ее жизнь одним щелчком пальцев. Но он всегда был с ней любезен, проявлял благородство и остроумие ученого. Он мог понять бóльшую часть ее объяснений, и некоторые из их бесед тянулись до самой глубокой ночи, и он всегда подталкивал ее к подробному обсуждению возможной теории.

И она удивительно легко забывала, что он угрожал ей казнью.

– Если придумаете что-нибудь, что может ускорить вашу работу, вам нужно лишь сказать слово, – наставлял Цай Цзин, проводя унизанными перстнями пальцами по столешнице, пока они медленно прогуливались по новому исследовательскому пространству. Он напоминал Лу Цзюньи добродушного дядюшку. – Во внутренних дворах в задней части здания установили горны, в вашем распоряжении будут работники, которые умеют с ними обращаться, для проведения любых этапов отжига, которые вы пожелаете выполнить. Там же достаточно места для создания и испытания зажигательных смесей. Постарайтесь не изувечить никого важного.

Ей не давало покоя, что советник обращался к ней так, словно она обладала здесь безмерной властью. Она уже дважды встречалась с Шэнь Ко, ученым, который должен был наблюдать за ними всеми, тот был немного отстраненным, но стал больше прислушиваться к ней, стоило ей заговорить цифрами, а не словами. Она тщательно взвешивала свои ответы, стараясь выбирать наиболее благоразумные.

– Помещение более чем подходит, – искренне ответила она. – Не думаю, что у нас возникнет недостаток в каких-либо материалах, но, если так случится, я непременно сообщу вам. Разумеется, когда речь касается чего-то серьезного, я обычно полагаюсь на ученого Шэня, уверена, он будет доволен и благодарен.

– Ах, я казнил его нынче утром, – буднично заметил Цай Цзин, потянувшись через плечо слуги, чтобы прочесть этикетки на травах и минералах.

Лу Цзюньи запнулась на полушаге. Кожу по всему телу стянуло, словно из нее резко откачали всю жидкость.

– Я… я не знала, господин советник.

– Да, оказалось, он грешил тем, что подделывал цифры в докладах для меня. Осмелился полагать, что никому не ' должно вмешиваться в эту область, даже империи, да процветает она вечно. Чистая измена.

Лу Цзюньи и саму подобные мысли посещали разок-другой. Она постаралась, чтобы смятение не отразилось на ее лице.

Цай Цзин вперил в нее свои черные, точно жучки, глаза.

– Вам ведь не было известно о его вероломстве?

– Нет, господин советник. До сих пор он лишь запрашивал у меня сводки, чтобы оценить мою подкованность в вопросе… – она-то думала, что тот предвзято к ней относится из-за того, что она женщина. Теперь же такое обвинение выглядело безжалостным. – Он редко разговаривал со мной.

– Прекрасно.

– Осмелюсь спросить… – запнулась Лу Цзюньи, не в силах продолжить: у нее перехватило дыхание. – Осмелюсь спросить, а кто будет руководить исследованиями в дальнейшем?

– Верно. В том и проблема, – Цай Цзин внимательно изучал ее взглядом. – Для того, кто твердит, что он лишь любознательный литератор, вы обладаете гораздо более обширными знаниями в этом вопросе, чем большинство ваших предшественников, которых я нанимал. В значительной степени.

У Лу Цзюньи внезапно закружилась голова, словно она перебрала с ароматным вином.

– Ваша роль в деле служения империи только что возросла, – сказал Цай Цзин. – Будьте осторожны. Впредь успех или провал исследования – это целиком и полностью ваша ответственность.

– Господин советник, это честь для меня, но я не… – слова давались ей с трудом. – У меня нет…

– Это решено, – отрезал Цай Цзин. – А теперь, что вы думаете о новом исследовательском пространстве? Нужно ли что-то поменять?

«Это сон», – с изумлением подумала Лу Цзюньи. Вот только она переживала, не обернется ли тот кошмаром.

– Все… все прекрасно… – выдавила она. – Ничего менять не нужно…

– Я жду от вас подробной оценки остальных членов команды, – продолжал Цай Цзин. – Если ученый Шэнь действовал не один, вы же сумеете по расчетам это вычислить, верно? Также я ожидаю, что вы сообщите мне, если кто-то из них не будет соответствовать стандартам, которые требуются в нашем деле. Не стесняйтесь открыто извещать меня о таких случаях.

– И что же случится с теми, кто… не будет соответствовать стандартам? – тихо спросила Лу Цзюньи. – Что с ними будет?

– Отправятся домой с благодарностью империи и предупреждением не разглашать того, чем они занимались в этих стенах. Госпожа Лу, казни подлежат лишь предатели…

Она не была уверена, что почувствовала от этого облегчение. Определенно не почувствовала.

– Немедленная казнь вашей команды, их семей и домочадцев последует, только если всплывет хоть малейший намек на истинную цель наших исследований, – произнес Цай Цзин таким тоном, каким мог бы обсуждать цветы в саду. – Я читал ваши научные умозаключения, госпожа Лу. За вами водится дурная привычка бросать вызов тем, кто выше вас.

Перед глазами Лу Цзюньи мелькнуло лицо ее дорогой Цзя, которую только что столь буднично угрожали убить…

– Клянусь вам, господин советник, что все буду держать в строжайшей тайне…

– Не перебивайте меня.

Лу Цзюньи смолкла, даже дышать перестала. Лишь почувствовала, как ее покачивает.

– Надеюсь, что вы сохраните эту свою привычку, но только в отношении меня. Если вам понадобится информация или материалы, то я жду, что вы попросите меня. Если будет не хватать работников, то я жду, что вы уведомите меня. Если вы сочтете, что необходимо выбрать новый курс для исследования, то я жду, что вы поставите меня в известность. Меня. И лишь меня. Безусловно, с должным почтением. Терпеть не могу, когда почтение превалирует над истиной. Однако если вы решите обсудить эти темы где-то еще и я узнаю об этом, вы будете уничтожены. Я ясно выражаюсь?

Лу Цзюньи облизнула губы. Голос ее был слабым, словно дуновение ветра, с трудом шевелящее тростник:

– Да, господин советник. Предельно.

– Замечательно. В таком случае, настала пора поведать вам об истинной причине вашего пребывания здесь.

Лу Цзюньи сглотнула. Головокружение усилилось.

Цай Цзин повел ее из комнаты во внутренний рабочий кабинет, где у дверей дежурили стражники, стоявшие в три ряда, несмотря на то, что снаружи и так было много военных. Они даже не шелохнулись, когда Цай Цзин и Лу Цзюньи вошли внутрь.

– Я лично отобрал стражников, – поделился с ней Цай Цзин, стоило им оказаться в комнате. – Им невдомек, чтó именно они охраняют, знают только, что это чрезвычайно важно. Доступ к этой комнате будет только у вас. Я распорядился, чтобы сегодня это доставили сюда.

Его рука опустилась на сундук, богато украшенный золотом и резьбой, с увесистым замком. Бронзовый ключ болтался у него на рукаве.

– В этом году монахи Аньфэньского монастыря экспериментировали с зажигательными порошками для создания взрывчатки. Но случилось несчастье, которое сровняло монастырь с землей и убило сорок семь монахов.

Лу Цзюньи подавила вздох. О, небеса…

– Но они не обратили внимания, что их взрыв зацепил какой-то неизвестный камень гунши.

Лу Цзюньи попыталась собраться, чтобы переварить эту информацию.

Последствия, наверное, были уму непостижимы. Зажигательные порошки уже давно вышли за пределы разумного понимания – некоторые считали, что они прорывают трещины в реальности так же, как это удавалось божьим зубам, чтобы высвободить такое же количество энергии. Мнения относительно них отличались: одни считали, что их стоит и дальше изучать, другие утверждали, что те являются дьявольским искусством, за которое никому не стоит браться, дабы не навлечь на себя гибель.

Такой выброс энергии в непосредственной близости от камня гунши!

Какая-то часть Лу Цзюньи искренне удивилась, что погибло лишь сорок семь человек.

– Судя по всему, ' большая часть камней гунши была уничтожена взрывом, – спокойно продолжил Цай Цзин. – Но среди обломков нашли тринадцать небольших фрагментов, которые остались невредимыми. Поразительно, но они, кажется, были… изменены.

Ключ, висевший на рукаве, опустился в его ладонь, и он вставил его в замок резного ларца.

– Девять из них существуют и поныне, и три были перенесены сюда.

Он поднял крышку.

Внутри на подстилке из роскошной ткани лежали три осколка полированного камня.

Лу Цзюньи потянулась было в их сторону, но замерла на полпути. Ей показалось, или воздух над ними и вправду дрожал?

– Они натолкнули меня на мысль о… – предположение казалось слишком глупым, чтобы его высказывать.

– Божьем зубе? – согласился Цай Цзин. – Да, даже больше, чем вам кажется. Вскоре было обнаружено, что, несмотря на произошедшую трансмутацию, они ведут себя как божьи зубы.

На этот раз Лу Цзюньи не смогла удержаться от резкого вздоха.

– Это значит, что…

Что можно создать новые божьи зубы…

– Все верно, – подтвердил Цай Цзин. – Суть вы поняли. К сожалению, чтобы приобрести эти знания, мы потеряли четыре из этих фрагментов, а вместе с ними рассудки и души четырех человек.

– Связь между божьим зубом и человеком… сработала не так, как должна была? – предположила Лу Цзюньи.

Последствия такой неудачи невозможно было представить.

«Ох, бедные люди».

– Все работало именно так, как и должно было работать, – вкрадчиво ответил Цай Цзин, – пока осколки не пожрали их изнутри. Судя по всему, остается проблема с их… стабильностью.

– Вот чего вы от нас хотите, – вывод был только один. – Изыскать способ, как обуздать их и исправить их нестабильность…

Задача возникла у нее в голове.

«Возможно ли это вообще осуществить?»

– Именно, а также повторить подвиг, – советник опустил крышку сундука, скрывая его ошеломляющий секрет. – Но осторожно.

Цай Цзин хотел получить возможность изготавливать божьи зубы из камней гунши по своему желанию.

Как это изменило бы империю! Как это изменило бы все! У Лу Цзюньи в голове не укладывалось… Каким бы это стало открытием! На долгие века.

– За исключением самого государя, никто за пределами этой комнаты не знает подробностей, которые я вам только что поведал, – тихо предупредил Цай Цзин. – Никто из ныне живущих, я хотел сказать. Я распорядился уничтожить все записи об аньфэньском инциденте. Можете себе представить, что может случиться, если эти знания попадут не в те руки?

Она вполне могла.

В глубине души Лу Цзюньи понимала, что советник, вероятнее всего, не станет разделять ее собственное мнение о том, как надо обращаться с подобным изобретением. Но… это не могло помешать технологическому прогрессу, который значительно изменил бы мир. Даже сам Цай Цзин не мог предсказать, воплотятся ли в жизнь его тщательно разработанные планы, и Лу Цзюньи этого знать не дано. Это было бы слишком масштабным, слишком неконтролируемым изменением…

Если бы оно сработало.

Если бы оно сработало, Лу Цзюньи сохранила бы секреты того, как это делается.

Очень опасное знание.

Цай Цзин повернулся и направился прочь из комнаты, а Лу Цзюньи поспешила следом; ее разум был в смятении, кожа онемела.

– Коль скоро вы обо всем узнали, то понимаете, ч ' то я требовал от вас изучить, – сказал Цай Цзин. – К сожалению, до сих пор мои надежды в отношении выбранных мною ученых не оправдались. Над империей нависла серьезная угроза, исходящая из-за ее границ. Чтобы избавиться от нее, нам необходимы самые светлые умы в империи, и если у вас на примете есть кто-то вроде вас, кого, возможно, обошли стороной, назовите мне их имена, и они будут в вашем распоряжении.

Лу Цзюньи заколебалась.

– У вас есть кто-то на примете, – Цай Цзин поторопил: – Говорите.

Будь проклят этот человек и его сверхъестественное чутье! Лу Цзюньи не считала, что у нее на лице все написано, знала, что это не так. Отчего-то казалось, что он всегда знал слишком много.

По правде сказать, Лу Цзюньи заметила, что многие предоставленные Цай Цзином трактаты были за авторством Лин Чжэня. Лин Чжэня, забавного старика-ученого, который несколько раз посещал ее светские кружки, порой в компании своей супруги Фань Жуй. Лин Чжэня, который приходил в восторг от всего, что было способно гореть и создавать шум, каким бы опасным то ни было, и который заражал всех своим весельем.

Лин Чжэня, который несколько месяцев тому назад был арестован – по подозрению в подстрекательстве к мятежу, как слышала Лу Цзюньи, – что совсем не вязалось с озорной улыбкой этого старика. Она и раньше находила некоторые из его работ увлекательными, но до сих пор понятия не имела о глубине его открытий.

Она также начала замечать, что частенько в его заметках упоминается его жена. Фань Жуй сама по себе была личностью необычной, заклинательницей жэнься с определенными достижениями, правда, в присутствии Лу Цзюньи она никогда не выказывала грубости, с которой обычно связывали приверженцев жэнься. Если не считать ее редких, но хлестких проявлений остроумия.

Читая между строк заметки Лин Чжэня, Лу Цзюньи поразилась, как высоко он отзывался о своей супруге: как о равном по интеллекту человеке, партнере по исследованиям. Много места отводилось ее особым способностям в алхимии, благодаря которым она, судя по всему, и снискала некоторую славу, и что он регулярно советовался с ней по вопросам своих исследований.

Поговаривали, что Фань Жуй заключили в тюрьму вместе с супругом.

Лу Цзюньи тщательно подбирала слова:

– Господин советник, во время изучения материалов по вашему указанию у меня возникла идея. Некоторые из них были написаны одним мужчиной и, как я полагаю, его женой. Я встречалась с ними раньше пару раз, и их ученость впечатлила меня. Однако…

Цай Цзин подождал, пока ее слова повиснут в воздухе, его седые брови сурово сдвинулись.

– Вы говорите об ученом Лин Чжэне. И его супруге, надо полагать.

Лу Цзюньи замешкалась с ответом:

– Да, советник. Понимаю, они… в немилости у империи. Прошу прощения, что вообще упомянула их, но думаю, они смогли бы помочь с исследованием, их поразительные знания…

Она запнулась и замолчала под яростным взглядом советника.

«Но он же сам просил… просил говорить ему… трижды спрашивал… Идиотка. Это же не значит, что нужно предателей империи предлагать».

Она думала, по-прежнему считала, что арест Лин Чжэня был несправедливым, а обвинения в подстрекательстве к мятежу были надуманными, поскольку он имел дерзость экспериментировать с зажигательными порошками без разрешения империи. Быть может, и Фань Жуй просто схватили заодно, как это часто бывало. Лу Цзюньи и подумать не могла, что они и вправду были виновны. В глубине души она искренне надеялась, что, замолвив за них словечко здесь, сумеет спасти их от плахи, но Цай Цзин… Цай Цзин…

В его глазах, разумеется, они были виновны.

Он по-прежнему не произнес ни слова. Лу Цзюньи ощутила холодок страха. Она рухнула на колени, прижавшись лбом к полу.

Она просчиталась по всем фронтам.

– Приношу свои извинения, господин советник… это было глупейшее решение…

– Я весьма сведущ в этих областях исследований, – изрек Цай Цзин. – И мне знакомы имена всех известных ученых, мятежники они или нет. С вашей стороны было ошибкой полагать, что я этого не знаю.

И как ей только в голову это взбрело? Он ведь не желал, чтобы она бросала ему вызов, разумеется, нет; она всегда была лишь мышкой в разинутой пасти тигра…

– Однако, – продолжил Цай Цзин, – вы ответили мне честно и выразили искреннее сожаление о своей ошибке. Как, по-вашему, им удалось бы существенно продвинуть процесс?

Пол под руками Лу Цзюньи был каменным, прохладным и ровным, его холод пробирал до самых костей.

– Да, господин советник, – тихо откликнулась она.

– Встаньте и следуйте за мной.

Цай Цзин явно привык быстро ходить. Лу Цзюньи поспешила за ним, соблюдая почтительную дистанцию, его личная охрана трусцой последовала за ними, и они покинули здание.

Они миновали ряды стражи, прошли через широкий обнесенный стеной двор и вышли в Центральный район. Цай Цзин не позвал паланкин, но это было для него обычным делом – он предпочитал проходить пешком гораздо большие расстояния, чем большинство людей его положения. Физические упражнения, как он говорил, способствуют ясности ума.

Лу Цзюньи пришлось подобрать юбки, чтобы не отставать от него.

Цай Цзин повел их вдоль передней стены дворца по левую сторону от него, его зубцы и силуэты стражников на возвышении наблюдали за ними. Миновав дворец, они свернули через несколько извилистых улиц, которые раньше Лу Цзюньи в глаза не видела: не то чтобы она была постоянной гостьей на этих улицах или же в любом другом месте Внутреннего города. Лаковые резные крыши возвышались над ними с одной стороны, а с другой им все чаще встречались сады и дикие участки, которые подбирались к склонам гор, тех самых, которые окружали дворец, точно северная стена Бяньляня.

Лу Цзюньи знала, что лучше не спрашивать, куда они держат путь.

Наконец исчезли и здания по правую сторону от них. Быть может, они все еще находились в пределах городских стен, но, пусть во Внешнем городе и кипела жизнь, это место больше походило на сельскую глубинку из-за редкой растительности. Цай Цзин развернулся на пятках и устремился по тропинке между деревьями, ведущей к горам.

Потирая колющий бок, Лу Цзюньи последовала за ним. Они наверняка прошли по меньшей мере три ли. Ее обувь явно не предназначалась для таких прогулок.

Деревья приглушали дневной свет, отчего казалось, что они шли по сумеречному лесу. Наконец тропинка закончилась у тяжелых наглухо закрытых ворот, встроенных в покосившуюся стену, заросшую кустами. Но сколь тихими и таинственными ни казались эти леса, стена была внушительная, в два раза превышавшая рост Лу Цзюньи, вокруг нее расположились крепкие сторожевые башни. Лу Цзюньи со своего места трудно было как следует их разглядеть, но мурашки на затылке шептали о том, что там находились хорошо обученные часовые в начищенных доспехах, с заряженными арбалетами наготове.

«Что это за место такое?»

– Откройте, – приказал Цай Цзин. Говорил он негромко, и Лу Цзюньи гадала, как же часовые на башнях услышат его, но тут стражники, следовавшие за ними тенью, забежали вперед и объявили о прибытии советника.

Послышался тяжелый лязг, после чего массивные ворота, скрипя, начали открываться. Но они не были деревянными, а, казалось, выкованы из железа… правда, бугристой формы и с извивающимися серебристо-серыми прожилками…

– Милости прошу в Яму, госпожа Лу, – елейным тоном пригласил Цай Цзин.

У Лу Цзюньи пересохло во рту, а пальцы похолодели. Яма, глубочайшая темница империи, из которой никто и никогда не возвращался. Окутанное мистикой и слухами место – половина подданных империи даже сомневалась в ее существовании. Это была не обычная имперская тюрьма, в которой она навещала Линь Чун, не блок камер в здании, где обвиняемых помещали в забитые грязной соломой клетки и выводили из них, чтобы те предстали перед судом, который выносил им приговор. Яма была местом постоянного содержания опасных преступников. Тех, за чьей судьбой следил лично император.

Лу Цзюньи сомневалась, что кому-нибудь из них удалось покинуть это место живым.

За этими воротами и завершался их тяжелый путь.

Хоть снаружи ворота и окружала аура таинственности, скрывался за ними лишь военный полигон. За бугристыми, бесформенными стенами был широкий круг, вырытый прямо в земле, он казался огромной, обращенной к небу ареной. Концентрические каменные ярусы расстилались по земле и вели вниз, к центральному углублению, где вздымался уродливой формы холм – здание, которое наверняка и являлось той самой темницей. Вместо обычных гражданских тюремщиков по каждому уровню этой огромной конструкции сновали имперские стражники, держа руки на сверкающих ножнах.

Еще ни одно сооружение не было так тщательно спроектировано для содержания людей под стражей.

Лу Цзюньи поглядела на стены, мимо которых они прошли. С этой стороны, без лесных теней и налета плюща и мха, они, казалось, были сложены не из каменных блоков, а будто слеплены из материала матово-черного цвета, который будто впитывал весь дневной свет. Исключением были те места, где проступали серебристо-серые тона, те же, что и на уродливых воротах.

Лу Цзюньи отвернулась и поспешила вслед за советником.

Их путь вниз по ступенькам тянулся, словно сырая лапша в руках повара. Пусть она и была здесь гостьей, но Лу Цзюньи чувствовала, как арбалетчики рисуют на ее спине мишени, словно один ее неверный шаг мог стоить ей жизни. Солдаты, которые бесстрастно маршировали мимо них, казались до жути проницательными и бдительными, на их лицах читалось, как мало им надо, чтобы взяться за меч и махом рассечь человеку горло. Это были не шумные конвоиры, а одни из самых закаленных стражников империи.

Пот покатился по спине Лу Цзюньи под ее легким халатом и накидкой.

Они проходили уровень за уровнем, спускались все ниже и ниже, пока не достигли плоской круглой площадки внизу. Та была куда шире, чем казалась сверху. Здесь стояло еще несколько стражников, все, как один, обращены были к монолитному зданию в самом центре.

Лишь один мужчина стоял к ним лицом, на форме его виднелась кисточка, выдававшая командира подразделения. Стоило им приблизиться, как он тотчас же выпрямился и сложил руки в приветственном жесте.

– Приветствуем! Добро пожаловать, господин советник.

Поразительно, что остальные солдаты не сделали ни шагу со своих мест. Лу Цзюньи и в голову не приходило, сколь привычным ей всегда казалось проявление внимания и почтительности в присутствии советника, пока ей не встретились те, кому было приказано этого не делать.

Здешние солдаты подчинялись более высокой цели.

Цай Цзин подошел к командиру.

– Привести заключенных Лин Чжэня и Фань Жуй.

– Будет исполнено, господин советник, – ответил мужчина и отдал несколько приказов подчиненным. Небольшая группа спешно выступила вперед, остальные же рассредоточились по периметру, держась настороже, но оставляя перед собой свободное пространство.

Лу Цзюньи припомнила эту супружескую чету – несколько раз им уже доводилось встречаться. Несмотря на свою страсть к взрывоопасным веществам, Лин Чжэнь выглядел не опаснее детской набивной игрушки; он обладал раскатистым смехом, длинными волосами и бородой, поредевшими с возрастом. Рядом с ним была Фань Жуй, тихая женщина, у которой порой внезапно прорезывалось чувство юмора; черты ее лица выдавали, что жизнь ее была полна как радости, так и печали. Ее мужу, однако, как-то удавалось заставить ее улыбаться. Они оба выглядели кроткими и седыми на склоне своих лет. И все же Лу Цзюньи отмечала их детскую любознательность.

Однажды Лин Чжэнь перестал посещать ее кружки – не то чтобы он был их завсегдатаем, но тогда ей стоило разобраться в этом, выведать больше информации. Их нельзя было назвать хорошими знакомцами, да и у самой Лу Цзюньи тогда нашлись другие дела, требующие ее вмешательства, – инцидент с Линь Чун, например…

«А что бы ты могла сделать, раз они с женой и вправду оказались здесь?»

Солдаты, которых вызвал командир, вошли в темный туннель – он наверняка был входом в это ужасное здание, темницу с такими толстыми стенами, что едва ли для них нашлась бы дверь. Цай Цзин и Лу Цзюньи стояли у входа в ожидании; советник был безмятежен, Лу Цзюньи же старательно пыталась дышать, чтобы успокоиться.

Только этим утром Цай Цзин казнил ее начальника. Что же она наделала, спросив о таком…

Она решила помочь Лин Чжэню и Фань Жуй, даже не подумав о своей собственной безопасности и жизни… А что, если они откажутся? Что, если они виновны?

Она попыталась выкинуть эти мысли из головы и повернулась, чтобы рассмотреть это грозное сооружение, темницу, которая становилась могилой для своих пленников. Часть ее желала никогда не видеть воочию это. У стен здания, если его можно было так назвать, были те же бугристые, бесформенные очертания, что и у стены над ними: оно казалось скорее слепленным, нежели построенным, и смутно напоминало курган. Подойдя поближе, она заметила, что черный камень камнем-то вовсе и не являлся, то был известковый раствор – шероховатый черный раствор с россыпью блестящих обломков, выглядывающих из его глубин.

Лу Цзюньи читала о подобном. Раствор из черного риса. Такой готовили из смеси извести, клейкого черного риса и измельченного камня или керамики. Он способен вынести землетрясения, пожары, войны, ему не страшны были ветра и время. В Великой Сун такой материал использовали для самых важных укреплений: массивных городских стен, сторожевых башен и больших неприступных гарнизонов.

И здесь, для темницы, расположенной в самом сердце Внутреннего города Бяньляня, неподалеку от императорского дворца.

Лу Цзюньи незаметно коснулась неровной поверхности стены. Вблизи серебряные прожилки, торчащие волнистыми узорами, казались куда… ч ' уднее. Они были гладкими и серебристыми, с собственной текстурой и причудливыми узорами на фоне шероховатого черного раствора… Казалось, что раствор просто насыпали вокруг них…

Лу Цзюньи отпрянула от стены, словно обжегшись.

– Верно. Стены здесь отделаны камнями гунши, их оставили в естественном виде перед тем, как залить раствором, – заговорил Цай Цзин прямо у нее за плечом, так близко, что она могла ощутить его дыхание на своей шее. – Вполне объяснимая предосторожность для подобной темницы, не думаете?

Для подобной темницы. Она использовалась, чтобы запереть в ней людей вроде… вроде Фань Жуй…

Фань Жуй, заклинательницы жэнься, обладающей навыками совершенствующегося.

Разумеется. А где же еще, как не в такой Яме, держать до, несомненно, неизбежной казни тех, кто обладает развитыми навыками совершенствующихся, если их сочли угрозой империи?

Она никогда раньше не задавалась этим вопросом. И как же она только не додумалась? Разве обычная тюрьма сумела бы удержать монаха с невероятными навыками? Она подумала, что даже представить не могла подобного человека в роли негодяя. Те, кому рукой подать было до просветления, как правило, жили отшельниками на скрытых облаками горных вершинах, далекие от всего мирского.

И все же ей попадались монахи вроде Лу Да. Фань Жуй, несомненно, была куда способнее и обладала поистине развитыми навыками совершенствующегося… Но империя, как и в случае с Лу Да, сочла ее угрозой, несмотря на ее дисциплину и ее опыт. Реальность не соответствовала ее стереотипам.

– Что произойдет, если… – Лу Цзюньи собирала воедино разрозненные мысли. Она неделями корпела над этими таинственными трудами, к тому же на ум приходила история Цай Цзина о сорока семи погибших в Аньфэньском монастыре. Если бы на эти стены воздействовали чем-то иным, нежели обычным долотом, – пламенем, алхимией или одной из взрывчаток Лин Чжэня, то тогда последствия были бы…

Совершенно непредсказуемыми. Все обернулось бы ужаснейшим ночным кошмаром для любого, кто бы ни попытался это сделать.

В этой темнице вполне мог находиться и тот легендарный монах, который тренировался не один век, опытный ученый, способный проникнуть во все тайны Вселенной.

– Вы правильно предположили, – пробормотал Цай Цзин и отошел.

Раздался лязг железа – где-то в глубине, в конце потайного туннеля, отворилась дверь. Солдаты отправились внутрь и тотчас же вернулись обратно, ведя посередине в окружении по меньшей мере пяти лезвий…

Лу Цзюньи не признала бы их. Тощие и грязные, от них несло смрадом их собственных испражнений… запястья и лодыжки были надежно закованы в цепи, а шеи вытянуты вперед. Покрытые корками грязи волосы скрывали их лица. Вокруг жужжали нетерпеливые мухи. Один глаз Лин Чжэня раздулся до размеров апельсина и потемнел от запекшейся крови.

Ужас превратил разум Лу Цзюньи в ничто.

«Пусть они виновны, но разве можно с ними так? Разве можем мы тогда считаться цивилизованным государством…»

Фань Жуй плотно заткнули рот кляпом. Стражники знали, что с опытной заклинательницей жэнься шутки плохи.

Оба заключенных щурились и моргали, пытаясь закрыться от яркого дневного света. Когда же они последний раз видели что-то за пределами темницы, где их заперли? Еще больший ужас обуял Лу Цзюньи, когда она поняла, что в Яме, покрытой камнями гунши, не было окон. Равно как и воздушных отверстий, ведущих наружу.

Слезящиеся глаза Лин Чжэня наткнулись на Лу Цзюньи. Он непонимающе уставился на нее. Фань Жуй, казалось, приспосабливалась к свету куда медленнее, взгляд ее блуждал, словно она видела все и вместе с тем ничего одновременно, пока она не заметила Цай Цзина и не уставилась на него.

Солдаты вывели пленников на середину открытого пространства и поставили обоих на колени, послышался звон цепей. Лин Чжэнь едва не упал лицом прямо на камни, но один из стражников тотчас же резко поднял его. Как только заключенных представили, стражники отступили назад, но лишь на расстояние вытянутой руки, держа клинки наготове.

Цай Цзин обошел их, внимательно разглядывая. Лин Чжэнь потупил взгляд – не то из уважения, не то из страха, а быть может, из-за того и другого вместе. Реакция Фань Жуй была куда более недвусмысленной.

Сердце Лу Цзюньи забилось чаще.

«Пожалуйста, пусть советник не заметит, – безмолвно взмолилась она. Столь дерзкое неповиновение, пусть и было вполне оправданным, но неумолимо повлекло бы за собой наказание для всех них. – Быть может, если она не сможет разговаривать, то и не погубит всех нас…»

Эта мысль ощущалась чрезмерно жестокой.

Цай Цзин встал перед ними, взирая на них сверху вниз. Весь двор будто затаил дыхание.

– Я слышал, что вам знакома моя спутница, госпожа Лу, – наконец спокойно произнес он.

Лин Чжэнь на мгновение приоткрыл рот, словно вспоминал, как разговаривать. Он перевел взгляд с Цай Цзина на Лу Цзюньи и обратно.

– Да, господин советник, – пробормотал он, голос его звучал прерывисто и очень тихо.

– Она посоветовала мне дать вам с женой второй шанс, чтобы вы смогли умело и преданно послужить империи. Поведай-ка мне, ученый Лин: вы этого шанса… заслуживаете? Если бы вас попросили, посвятили бы вы каждую частичку себя благу государя и страны?

И вновь Лин Чжэнь перевел взгляд с одного на другого; на сей раз в нем сквозило смятение.

«Пожалуйста», – безмолвно взмолилась Лу Цзюньи. Если Лин Чжэнь плюнет на это предложение… разве он мог так поступить, но, если он откажется… она рисковала не только своей жизнью, когда сообщила их имена советнику.

– Служить вам для нас великая честь, господин советник, – сказал Лин Чжэнь.

Лу Цзюньи с облегчением выдохнула.

Но Цай Цзина не так-то просто было уважить. Разумеется, нет. Он принялся расхаживать между заключенными со сцепленными за спиной руками.

– Ученый, занимающийся зажигательными веществами, и заклинательница жэнься со способностями в алхимии, – рассуждал он. – Эксперименты с огненными порошками и камнями гунши. Госпожа Лу оказалась весьма смышленой, раз посоветовала вас. Все прекрасно, за исключением того, что эксперименты вы проводили вопреки воле своего государя и повелителя.

– У нас и в мыслях не было… проявить неуважение… – выдавил Лин Чжэнь. – Господин советник, наши знания ваши. Полностью.

– Не уверен, что ваша жена того же мнения. Да и ты, быть может, льешь мне в уши сладкую ложь, – улыбнулся Цай Цзин. – А вы друг друга стоите, верно? Такое совершенное сочетание алхимических навыков. К счастью, это также значит, что вас двое, – он кивнул солдатам. – Освободить мужа и привести его в порядок.

Выражение лица Лин Чжэня колебалось между ужасом и неверием, когда наручники соскользнули с его запястий и с грохотом упали на камни, и, прежде чем он свалился сам, стражники подхватили его и, шатающегося, подняли на ноги. Но он собрал все оставшиеся силы, чтобы заговорить и вновь начать умолять.

– Господин советник, прошу вас, моя жена не виновна. У нее выдающиеся способности, и мы можем сделать работу для вас вместе…

– Эту работу вам придется выполнять поодиночке, – объявил Цай Цзин. – Видишь ли, пока один из вас остается в этой темнице, второй будет на коротком поводке. Это особенно касается твоей благоверной. Выйти она сможет на следующей неделе, когда ты вновь окажешься в кандалах и когда она поймет, что любое ее неосторожное слово может стоить тебе жизни. Так что поаккуратнее со своими проклятиями, заклинательница жэнься, – добавил он, обращаясь к Фань Жуй, и радушно кивнул ей. – Строгая алхимическая наука. Госпожа Лу будет докладывать мне о вас обоих и будет следить за вашим поведением.

Он поправил свои одежды и уже было собрался уйти, как вдруг повернулся.

– Ах да. Стоило бы напомнить вам, что смерть – далеко не единственное наказание. Ученый Лин, я ожидаю от тебя беспрекословного послушания. Один твой неверный шаг, и у меня найдется множество способов, как приструнить тебя с помощью… твоей прелестной женушки.

Сказав это, он выудил из-за пазухи кинжал, подошел к Фань Жуй и схватил ее ухо, выглядывавшее из-под грязных волос.

Одним движением он полоснул лезвием.

Фань Жуй дернулась от боли, выгнувшись дугой в кандалах, а Лин Чжэнь закричал: то был громкий долгий крик агонии, который эхом разнесся по этой проклятой арене смерти.

Цай Цзин бросил ухо на землю вместе с клоком волос. А после достал платок, вытер пальцы, кинжал и кинул ткань туда же.

– Надеюсь, все усвоили урок. Подчиненные в вашем распоряжении, – обратился он уже к Лу Цзюньи и спокойно зашагал прочь, прямиком к чудовищным воротам темницы.

Глава 10

Лу Да сидела на краю тренировочного поля, обливаясь потом под палящими лучами солнца, и таращилась, как сестрица Линь тренирует Стальную Зеленую Змейку и Железного Вихря.

«Железо против стали», – Лу Да хихикнула над удачно подобранными прозвищами товарищей.

Их стили были совершенно разными. Лу Да подумала, что ничего плохого не случится, если она немного потешит себя, наблюдая за тем, как они доводят друг друга до отчаяния. Стальная Зеленая Змейка ей нравилась, пусть и была из богатеньких, да еще и дерзкой впридачу; Железный Вихрь – тоже вполне себе неплохая, хоть порой та еще заноза. Но Лу Да не ощущала за собой вину из-за того, что собиралась потешиться над тем, как одна из них чуть потреплет другую.

Ли Куй беспрерывно атаковала Ху Саньнян топорами, словно смертельный ураган из лезвий. Ху Саньнян раз за разом уворачивалась от ударов, пока Ли Куй не закипела от ярости и не разразилась бранью. Ху Саньнян вела себя не лучше – она ухмылялась, крутилась и кидала аркан, но Ли Куй отмахивалась от каждой атаки, как от назойливого насекомого. Сестрица Линь велела ей тренироваться только с арканом и не прикасаться к клинкам, так что она избегала чужих ударов, но и самой наносить удары ей сегодня не довелось.

«Хуже драки не придумаешь, – размышляла Лу Да. – Я готова драться хоть каждый день, но только если у меня будет возможность ударить противника в ответ».

Им обеим давно уже следовало уяснить, что, слушай они советы сестрицы Линь, куда больше преуспели бы, вот только ни у кого из них не было настроения следовать им.

Бедная сестрица Линь! Еще с самой первой недели она старалась подстроить тренировки и упражнения под привычный ей режим, но даже за прошедший с тех пор месяц ей удалось это сделать едва ли наполовину. Да разве можно было ожидать иного? Далеко не все герои Ляншаньбо смирились с тем, что у них теперь будет наставник по боевым искусствам. Лу Да не сомневалась, что Ли Куй научилась драться на улицах своего родного города, избивая всех и каждого и отнимая у них деньги. Они дважды сходились в тренировочном бою, пока сестрица Ху сидела в сторонке. Лу Да была готова избивать Ли Куй, пока не остановят, потому что та посмела покуситься на ее божий зуб. Сестрица Линь была очень зла, даже больше самой Лу Да, хотя та пыталась ей объяснить, что это будет той только на пользу, что нужно быть готовой к тому, что соперник может прибегнуть к таким низким, грязным приемам, как этот. После чего Ли Куй зарядила ей в лицо ком земли, а Линь Чун усадила Ли Куй, выставив против Лу Да Ху Саньнян.

Пусть сестрица Линь и весьма опытная, но придется ей свыкнуться, что не все здесь следуют правилам.

Лу Да сунула руку под одежду и погладила гладкие края божьего зуба, что покоился на самой великолепной из ее татуировок – хризантемах, лотосах и пионах, которые будто укачивали артефакт в чернильной колыбели. Разумеется, сейчас и она сама, и ее божий зуб были мокрыми от пота, что стекал по носу и подбородку, пропитал и заставил одежду липнуть к телу. Дувший со стороны болот ветер приносил в Ляншаньбо непривычную прохладу. «Но это не особо-то помогает, так как ты здоровенная монахиня, да еще и весь день сражалась на солнцепеке», – простодушно раздумывала Лу Да. Особенно после того, как сестрица Ху обставила ее в поединке. Лу Да не придавала особого значения этому – сражалась сестрица Ху весьма недурственно, а Лу Да пришлось обходиться лишь посохом. Она надеялась, что сестрица Ху также побьет и Ли Куй. Это подняло бы ей настроение.

Быть может, сегодня сестрица Линь наконец согласится поучить ее, как применять божий зуб в бою. Лу Да ведь так старалась, делала все, что было велено, и в поединках артефактом не пользовалась: сестрица Линь сказала, что так она сможет стать сильнее, пусть и на какое-то время это сделает ее слабее. Но она вела себя послушно и вообще не жульничала. Ну, по крайней мере, больше одного-двух раз не жульничала. И она сказала сестрице Линь, что ей не помешало бы научиться обращаться и с божьим зубом, возможно, на каких-нибудь отдельных тренировках, ведь когда им придется сражаться со стражниками, другими разбойниками и прочими негодяями – ну, что сказать, те молодцы не станут ждать сорок лет, пока она отточит свое мастерство без божьего зуба, верно? Да она и не успеет ничего отточить, если ее убьют.

Тренировочный бой резко прекратился, когда сестрица Ху набросила аркан на шею Ли Куй. Та так и плюхнулась в грязь да принялась колотить по земле кулаком, отчаянно признавая поражение. Линь Чун остановила сражение и помогла Железному Вихрю освободиться, но та лишь отмахнулась от протянутой руки и сама поднялась на ноги, едва качнувшись.

– В толк не возьму, как это слепит из меня лучшего бойца, – сетовала Ли Куй. – Да встреться мне такой же тренированный и безбашенный дурак, как сестрица Ху, я просто ударила бы его в спину. А потом пустила бы в ход топор, а затем и второй, вот и решена проблема.

– В честном поединке… – начала было Линь Чун назидательным тоном.

– Да чхать я хотела на честный поединок! Мне по душе бесчестные бои, если это значит, что я буду жить, а они умрут, – провозгласила Ли Куй.

– Сестрица Линь старается из нас бойцов отличных сделать, – преданно парировала Лу Да, хотя несколько мгновений назад ее и саму посещала подобная мысль. – Ты вот как-нибудь наткнешься на того, кто спину не подставит, и если не будешь к этому готова, то именно тебя и распотрошат.

– Ослица ты тупая! – выругалась Ли Куй. – А ну, давай закончим то, что начали. К бою!

Лу Да подскочила, кровь так гулко стучала в ушах, что она даже не слышала, что там говорила Линь Чун спокойным тоном. Но в это мгновение их перепалка была прервана, вероятно, единственной на свете вещью, что могла разнять Ли Куй и Лу Да.

Сунь Эрнян принесла поднос, полный паровых булочек.

– Эй! Еда! – крикнула она, направляясь к тренировочному полю. Сегодня она красовалась в расшитом золотом розовом платье, блестящем, словно щечки младенца, и ее нарумяненное лицо было ему под стать. Что ни говори, а наряды Сунь Эрнян Лу Да всегда нравились.

Да и еда у нее была недурственной. Главное, чтобы мясо было обычным.

– Мне же тут лобковые волосы не попадутся, а? – спросила Лу Да, сгребая три булочки одним махом.

Сестрица Сунь одарила ее зловещим взглядом:

– И где я тут, в горах человечину возьму? Для этого нужны путники, а мне только барашков да поросят предлагают.

– Да что вы от человеческого мяса носы воротите, – встряла Ли Куй, откусив булочку. – Я с Людоедкой согласна. Такое же мясо, как и любое другое, почто его выбрасывать? Вот я когда убиваю кого, так его мясо после жарки пахнет не хуже, чем свинина.

– Вот же мерзость, – сказала Ху Саньнян Ли Куй, хотя и присоединилась к ним, потянувшись изящными пальчиками к булочкам.

Сунь Эрнян резко отодвинула поднос.

– Что ты там про мою еду сказала?

– Прости, сестрица Сунь, не хотела я…

– Сама ты мерзость! – взревела Ли Куй и запустила поднос прямо в лицо Ху Саньнян. Сестрице Ху удалось увернуться, и поднос лишь скользнул по ее плечу, а пышные горячие булочки разлетелись во все стороны.

Сестрица Ху издала гневный вопль, и они с Ли Куй сцепились, будто в самом деле вознамерились поубивать друг друга. Сунь Эрнян, взвизгнув, отскочила в сторонку, а Лу Да кинулась к ним, чтобы унять сестер по оружию; она потянулась к божьему зубу, обращаясь к его помощи и позволяя его энергии разливаться по ее телу.

Казалось, они на миг позабыли, что все те бои, в которых участвовала Линь Чун за последние недели, были лишь скромной демонстрацией ее способностей.

С порывом ветра сестрица Линь взмыла в воздух – буквально оторвалась от земли. Одной ногой она ударила Ху Саньнян в грудь, отбросив ее на приличное расстояние, та упала на землю и покатилась по траве. Линь Чун развернулась, ее руки и ноги просвистели в воздухе, шесть раз ударив по болевым точкамЛи Куй, она тут же оказалась за ее спиной и ударила ту локтем по шее. В мгновение ока Ли Куй рухнула наземь.

– Буянить будете в личное время, – отчеканила Линь Чун, – но только не во время моих занятий. От учеников я требую дисциплины и уважения.

Лу Да резко остановилась и поняла, что ее помощь теперь без надобности. С полным сожаления вздохом Лу Да позволила силе божьего зуба покинуть ее тело.

Линь Чун резко вскинула голову.

«Да, я свой зуб использовала, – обмозговывала ситуацию Лу Да. – Я старалась следовать твоим советам, но это уж больно походило на настоящую потасовку, они потом наверняка пожалели бы о содеянном. Я лишь хотела сделать как лучше».

И сделала бы, не вмешайся Линь Чун так чертовски быстро.

Да как она вообще умудрилась так легко почувствовать божий зуб Лу Да? Как у нее получилось вытворять такое даже без собственного божьего зуба? Это нечестно. Тренируйся сестрица Линь хоть сутки напролет как проклятая, она не могла быть способной на подобное, ведь даже Лу Да так не умела. Судя по всему, сестрица Линь владеет какими-то навыками совершенствующегося, но ведь никто, кроме монахов и великих мастеров, не обладал ими. Сестрица Линь, может, и сражалась, как бог, но она все равно оставалась простым наставником по боевым искусствам.

Лу Да немного расстроилась, в то время как Линь Чун заставила двух зачинщиц драки принести извинения друг другу и Сунь Эрнян, а после отпустила тех восвояси. За ними поплелась и Сунь Эрнян с пустым подносом, а все вкусные булочки теперь валялись в грязи – такое несчастье, что у Лу Да сердце кровью обливалось. Быть может, какие-то из них упали на траву, и она могла бы приберечь их для своего живота.

Сестрица Линь тронула Лу Да за локоть:

– С тобой все в порядке?

– Не из сопливых, – буркнула Лу Да. – Сестрица Ху меня побила, но в следующий раз я ее поколочу.

Сестрица Линь кивнула:

– Ты с каждым днем становишься все лучше.

– Да я еще лучше становилась бы, тренируйся я со своим божьим зубом.

Сестрица Линь медлила с ответом, и на какой-то миг Лу Да понадеялась, что она скажет что-нибудь новенькое, но та лишь повторила то, что говорила весь прошедший месяц:

– Всему свое время. Сейчас лучше пока оставить это.

Лу Да дернулась в сторону.

– Сестренка, обещаю, мы с тобой все…

Лу Да не стала ждать, пока она договорит, и потопала прочь. Сестрицу она обожала, правда, но, пресвятой Будда, как же она бесила! Лу Да жаждала подобной тренировки больше, чем самое соблазнительное лакомство, но все ее попытки жестко пресекались! Это было так несправедливо! Лу Да хотелось бы думать, что Линь Чун просто не могла обучить ее этому, ведь сама сестрица Линь таким артефактом не располагала, но Лу Да уже точно знала, что это полная чушь. Линь Чун оказалась столь талантливой, что каким-то образом сразу сумела разобраться во всей этой чертовщине. В тот момент, когда она воспользовалась божьим зубом Лу Да, ей удалось добиться с ним большего, чем у самой владелицы получилось за все четыре года, с тех пор, как она убила того мясника.

Она зашагала к общей площадке за постройками, где стояли грубо сколоченные столы для совместных пирушек в хорошую погоду. Быть может, ей удастся раздобыть что-нибудь из еды и набить живот мясцом, а не мыслями.

Несмотря на прежний промысел Сунь Эрнян или же именно из-за него ей поручали львиную долю провизии, и Лу Да как раз застала ее за помешиванием мяса, которое тушилось на открытом огне. Она дала Лу Да немного оставшихся булочек, потому что та не поносила и не разбрасывала ее еду, в отличие от некоторых, и Лу Да с тарелкой направилась к одному из столов. Их премудрый Тактик сидел там в одиночестве, потягивая из чашки прозрачный бульон. На скамье подле него покоилась медная цепь – его любимое оружие. Не иначе как У Юн решил подкрепиться перед тренировкой.

– Мудрец, – поприветствовала его Лу Да, перекинув ногу через скамью и устроившись поудобнее.

– Сестрица Лу, – кивнул У Юн. Выглядел премудрый Тактик донельзя забавно, но Лу Да это было по нраву. Тощий и костлявый на фоне крупной Лу Да, У Юн напоминал чрезвычайно красивый и смышленый скелет, обрядившийся в человеческую кожу, с глубокими глазами, высокими скулами и узловатыми локтями. Поскольку у того не было повязки на голове, на всеобщее обозрение торчали коротко подстриженные волосы. Лу Да в жизни не видела, чтобы кто-то нарочно остригал шевелюру, разве что монахи – те полностью или частично брили головы, но никаких предписаний о коротких прическах не существовало. Его до чертиков странные волосы казались еще чуднее из-за их коричнево-золотистого цвета – Лу Да никогда не спрашивала, сами ли они так растут или У Юн осветляет их с помощью уксуса и трав.

– В чем дело, Татуированная Монахиня? – покосился на нее У Юн.

Ох, ну это в духе Мудреца – так хорошо разбираться в людях. Лу Да на это лишь хмыкнула.

– Ну же, – У Юн подался вперед, положив руки на стол. – Можешь со мной поделиться. Все ведь из-за трений между сестрицей Ван и нашей новенькой сестрицей Линь? Знаю, вы с ней близки.

Лу Да моргнула. Она не замечала никаких трений между вождем и сестрицей Линь. Но если У Юн говорит, что они есть, значит, и вправду есть…

– Ты не совершишь ничего постыдного, если поддержишь сестрицу Линь, – продолжал У Юн вкрадчивым, почти заговорщицким тоном. – Сестрицу Ван порой нужно подтолкнуть к тренировкам, как и всех нас. Сестрице Линь виднее, верно? Какую бы тактику она ни выбрала для сестрицы Ван, не сомневаюсь, что это лишь пойдет всем на пользу.

«Вот уж точно правда», – подумала Лу Да.

– Скажи ей, что она может на тебя положиться. Самой же легче станет, – подбодрил ее У Юн.

– Да я очень зла на сестрицу Линь, – выпалила Лу Да.

– А? – брови У Юна взметнулись вверх. – И почему же?

– Она все откладывает мои тренировки с божьим зубом. Я же ни в жизнь лучше не стану, если она не будет меня обучать! Все остальные думают, что я никуда не гожусь. Но это же совсем не так. Я вон кому хочешь голову снести могу! – Лу Да ударила посохом по краю стола, кроша дерево.

У Юн даже не дернулся, лишь улыбнулся.

– Вот тут ты заблуждаешься, никто и подумать о таком не посмел бы. За кого ты нас считаешь?

– Раз так, то почему ты не берешь меня на ограбление на следующей неделе? За подарками ко дню рождения советника Цая? – не унималась Лу Да. – Сестрица Сун тоже не брала меня с собой на последние вылазки. Прямо сейчас близнецы Чжан и сестры Тун промышляют контрабандой вместе с Ли Цзюнь и Ван Динлю, но никто не захотел взять с собой бедную Лу Да.

– Да брось ты, тут же все, как белый день, ясно, – возразил У Юн.

– Да? И что же тут ясного?

– План кражи подарков – моя идея, мы все переоденемся в беззащитных торговок, даже мы с Жуанем Седьмым. Тут все дело в хитрости. Надеюсь, что до драки не дойдет. Сестрица Лу, ты замечательная, но, даже прикинувшись торговкой, все равно всех распугаешь, а нам нужно застать их врасплох. А наши лодочники не взяли тебя с собой, потому что там-то все на воде будет, а ты плавать не горазда. Мы в твоей силе не сомневаемся, сестрица, клянусь тебе! Если дойдет до войны с властями и поджога городов, нет никого, кого мы хотели бы видеть в первых рядах больше, чем тебя.

Лу Да тут же оживилась:

– Мы начинаем войну?

Раздался смех У Юна.

– Пока нет! Но если начнем, то лишь во благо народа. Ну, все, иди к сестрице Линь и расскажи ей, что тебя гложет.

– Хм-м-ф-ф-ф, – с подозрением поморщила нос Лу Да. – Говорят, что ты сладких речей мастер. Ты же сейчас не пытаешься против меня их в ход пустить, чтобы внушить мне, что я сама захотела с сестрицей Линь помириться?

У Юн откинулся назад и продолжил потягивать бульон из чашки.

– Даже если и так, то лишь ради благого дела. Ты ведь любишь сестрицу Линь, вот ступай и поговори с ней.

Лу Да побрюзжала для виду, но, слизав оставшиеся крохи с тарелки, встала и пошла делать то, что ей сказали.

Сестрицы Линь, однако, в комнате не оказалось. Не оказалось ее и на общих площадках, и на тренировочном поле – там были лишь У Юн, в одиночку упражнявшийся со своей цепью, да трое разбойников, выполнявших показанные сестрицей Линь упражнения черт знает как, без особого энтузиазма. Уже со второго взгляда Лу Да стало ясно, что это те чертовы Три Блохи.

Лу Да фыркнула про себя. Ей сложно было поверить, что эти бестолочи в самом деле сподобились потренироваться.

Ян Сюн, Ши Сю и Ши Цянь оказались в Ляншаньбо после позорной череды краж, поджогов и убийств – преступления шли одно за другим, чтобы скрыть все, к чему успели прикоснуться загребущие руки Ши Цянь. И все то время они кричали при каждом удобном случае, что собираются пополнить ряды «великих сучек – героинь Ляншаньбо», до тех пор, пока вся округа от Сицзина до Хэнцзина не стала проклинать доброе имя Ляншаньбо. И пока стан Ляншаньбо не стал единственным местом, куда они могли податься.

Лу Да была о них невысокого мнения. Поливать дерьмом славу Ляншаньбо, угоняя скот и поджигая гостиницы! Ужасное оскорбление. Да разве такое под стать герою? Лу Да радела за то, чтобы за уши их отправить к судьям на съедение, которые заклевали бы их, точно стая ворон. Но разве кто-нибудь ее послушал? Пожалуй, ее переплюнула Чао Гай, поразив всех предложением выставить головы всей троицы на пиках в назидание другим, дабы больше никто не смел покушаться на славу Ляншаньбо.

– Наше доброе имя дороже золота, – заявила она. – Наше доброе имя – это все.

Лу Да не была до конца уверена в серьезности намерений Чао Гай. Но Сун Цзян с остальными вмешались, настояв на помиловании этой троицы и заявив, что тем нужно дать шанс, и если они окажутся среди правильных людей, их энергию можно будет направить в нужное русло.

Шанс? Да Лу Да была готова дать руку на отсечение, что Ши Сю семь раз пырнула ножом любовницу мужа Ян Сюн, да еще и служанке ее голову отрезала, а после попыталась все свалить на бедного продавца каши, которому не посчастливилось наткнуться на их тела. И это еще до того, как они сбежали, спелись с Ши Цянь и вместе стали промышлять кражами и поджогами.

И все же сестрица Сун была права, верно же? Здесь, в Ляншаньбо, можно было получить второй шанс. Будь иначе, куда бы еще тогда могли податься подобные Лу Да клейменые преступники, вне зависимости от того, сколь благородными были их мотивы? Три Блохи в ногах ползали, вымаливали прощение и давали все мыслимые и немыслимые клятвы, что перестанут воровать и убивать, если только это не послужит великой миссии Ляншаньбо. А теперь они, хоть и никто их не заставлял, отрабатывали боевые приемы, так что, кажись, сестрица Сун оказалась права.

Гора могла стать вторым шансом для каждого. Даже сестрица Линь и та, казалось, ко всем относилась одинаково и спуску на тренировках никому не давала.

Да только не были они одинаковы! Лу Да же была ее названой сестрой, да и убила не так много людей, как эти блошки. Или как Ли Куй, или как семейство Чжан, которые брали людей на паром лишь для того, чтобы потом выбросить тех за борт, или как Сунь Эрнян с Ли Ли, которые вообще человечиной не гнушались. Что ж, по крайней мере, Лу Да убивала только по очень весомым причинам.

У Юн был прав. Ей нужно было поговорить с сестрицей Линь, но куда она запропастилась? Лу Да развернулась и заковыляла от тренировочного поля обратно вверх по склону, угрюмо отгоняя от себя противную мошкару, которая так и жаждала присесть на ее вспотевшую кожу. Да куда на этой проклятой горе могла пойти Линь Чун?

Когда Лу Да подошла к хижине Чао Гай, она услышала голос сестрицы Линь.

– Это вновь случилось, – говорила она. – Но я не… Я думаю, что поступила неправильно.

Что случилось? Лу Да замедлилась и принялась вслушиваться.

– Расскажи, – мягко ответила Чао Гай.

– Ну, это случилось не когда я пыталась показать… не когда я была в состоянии боевой медитации. Да, честно сказать, я и не пыталась победить. Но я думаю, что ошибалась. Мне кажется, я чувствовала это все время, я просто… я все заставляла себя не обращать внимания. И я свыклась с этим. Воспринимала как постоянное жужжание мелких букашек над ухом. Когда сестрица Лу взялась за свой божий зуб… Я поняла, что это чувство никогда не исчезало.

– Что произошло, когда ты почувствовала его силу? – спросила сестрица Чао.

– Это было повсюду. У меня под кожей, в моей голове, и я просто не могла это игнорировать, но потом, когда она запечатала его силу, я поняла. Это никуда не делось. Это никогда не исчезало.

– Эта сила ни злая, ни неправильная, – сказала Чао Гай. – Это тебя беспокоит?

Лу Да подкралась к углу хижины и выглянула из-за него. Сестрица Линь с сестрицей Чао стояли на скалистом выступе позади на фоне чистого голубого неба. Горный ветер трепал косу Линь Чун и свободное, похожее на монашескую рясу одеяние Чао Гай.

Сестрица Линь глядела на небо. Чао Гай посматривала на нее, не нарушая воцарившуюся тишину.

– Сама не знаю, – наконец выдала сестрица Линь. – Что все это значит? Ты рассказала мне, что об этом думают заклинатели. Но… что думаешь ты?

– Ты вступила в связь, – ответила Чао Гай. – Если мы примем мнение заклинателей, согласно которому божьи зубы сами по себе не несут в себе силы, но лишь выступают связующим звеном… Думаю, это будет не слишком далеко от истины. Все, что мы знаем об окружающем нас мире, – лишь маленькая часть одной картины, рассмотреть которую целиком мы не в состоянии. Обладай мы более глубокими познаниями обо всех таинствах мира – о том, как из семечка вырастает деревце, как мы видим сны, как солнце висит в небе, как мертвые могут говорить с живыми или же как у обученных людей выходит развивать навыки совершенствующихся, – я думаю, нам бы открылось, что все это части единого целого. Универсальное понимание, мозаика, которую можно собрать из любых фрагментов.

Лу Да нахмурилась. У нее не было намерения подслушивать. Но ведь это… речь ведь о божьих зубах. Как они могли скрывать это от нее? От нее, единственной среди них, кто обладает божьим зубом! Почему же сестрица Чао говорит так, словно это ничего не значит? Как будто в этом не было никакой силы?

Что-то сильно сжалось внутри Лу Да, как будто чья-то невидимая рука сдавила все ее внутренности.

– Ты меня совсем запутала, – проговорила Линь Чун, стоя на выступе. – Я не философ. И уж наверняка не владею навыками совершенствующегося.

– Думается мне, уж больно ты серьезно относишься к этому званию. И считаешь, что в твоей жизни нет места этому…

– Так и есть, – сказала Линь Чун. – Я наставник по боевым искусствам. В облаках витать не привыкла и духовными практиками сроду не занималась.

– Твои тренировки сами по себе являются духовными практиками. Как думаешь, почему буддизм предписывает посвящать себя какому-либо боевому искусству? Но я не совсем то имела в виду. То, что принято называть навыками совершенствующегося… Это не какое-то особое умение, которым либо можно овладеть, либо нет. Все как с боевыми искусствами. Между одним неуклюжим ударом и уровнем мастерства, которым владеешь ты, пролегает огромная дистанция – нельзя сказать, что кому-то это дано, а кому-то нет, все зависит лишь от степени подготовки.

– Хочешь сказать, мне следует считать себя новичком в… чем бы это ни было?

– Нет, я хочу сказать, что ты уже давно им являешься.

Легкий ветерок прошелестел над выступом, нарушая тишину.

– Я уже рассказывала, что, когда тренировалась в монастыре, также обучалась этим навыкам, – сказала Чао Гай. – То, о чем ты рассказываешь, я воспринимаю не как внезапное открытие, а лишь как укрепление мышц. Обострение чувств. Внутреннюю силу, что, переливаясь по телу, переходит в удар… Понимаешь, о чем я, да? Это вовсе не что-то отдельное от твоего боевого мастерства, оно относится к той же сфере. И взаимодействие с божьим зубом сестрицы Лу, возможно, ускорило это или твое осознание этого, но твои тело и разум уже были готовы к этой связи. Тренируйся ты у наставника, думаю, сочла бы это просто новыми навыками и даже не сомневалась, что они чем-то отличаются от предыдущих.

Линь Чун провела рукой по лицу.

– Но все это так… в новинку. Я всю жизнь думала, что уже все… И времени-то много прошло с тех пор, как я сражалась или в руках оружие держала, но не ощущала его частью себя. Когда все не было под моим контролем. Я не понимаю, как… В общем, это для меня ново.

Чао Гай кивнула.

– И тебя это пугает.

Линь Чун хрипло рассмеялась.

– Не хотела бы так говорить, но… кажется, да.

Чао Гай отодвинула одну ногу назад и подняла руки, одну над головой, а другую перед собой, словно защищаясь от удара ножом.

– Давай, потренируйся со мной. Постарайся не бороться со своей силой. А я расскажу, что увижу.

Лу Да не злилась, она не злилась, она не… Но сестрица Чао всегда была такой доброй к ней, такой удивительной, но…

«Почему она ни разу не предложила меня тренировать?»

Лу Да и в сражении-то никогда Чао Гай не видела, та обычно в одиночку практиковала свои приемы в лучах рассветного солнца. Разумеется, сестрица Чао владела боевыми искусствами, все же она была монахиней и охотницей за нечистью и получила соответствующую подготовку, но почему она никогда не звала потренироваться с собой Лу Да? Почему не просила ее использовать божий зуб и не говорила: «Я расскажу, что увижу»?

Сама Лу Да тоже никогда не просила ее об этом, но как же так могло получиться! Сестрица Линь тут без малого месяц, а они уже втихую собрались, точно мерзкие воришки, и вовсю обсуждают божьи зубы и всякие связи, а Лу Да оставляют в сторонке.

Она хотела в бешенстве умчаться прочь, но в последний момент заколебалась. Потому что она никогда не видела, как сражается Чао Гай. Потому что Чао Гай собралась сражаться с Линь Чун.

Линь Чун поклонилась и приняла защитную стойку, и Чао Гай кинулась в атаку – словно радуга, бурный речной поток, стая орлов, гром и молния и чистейшая красота. Линь Чун отбила ее удар и подпрыгнула, ее тело закружилось в воздухе, словно она была созданием из паучьего шелка, отринувшим земные законы и подчиняющимся лишь воле небес.

Внутри Лу Да поднялась ярость, и она совершенно точно рассердилась; она развернулась и зашагала прочь.

Она протопала всю дорогу до Зала Верности. Там во главе всех собравшихся сидела Ван Лунь и заканчивала совет с другими главарями, среди них были Ду Цянь, Сун Вань и прочие. Но Лу Да подобные мелочи совсем не волновали, она лишь пробурчала им: «Прочь» и плюхнулась на одно из свободных мест.

– И зачем же ты пожаловала, сестрица Лу? – затребовала ответа сестрица Ван, подперев подбородок пальцами. – Имей в виду, последний раз прощаю твою бесцеремонность. Если ты пришла просить за свою ненаглядную сестрицу Линь, то я и так более чем добра. Кто хочет, пусть тренируется с ней, я не против – по крайней мере, пока она не провалит испытание или не свалит отсюда прочь. Но мы здесь за свободу радеем, потому принуждать никого не стану…

– Да я полностью за! – закричала Лу Да. Она и сама едва ли понимала, что несет. Она пришла сюда, чтобы… чтобы… Она сама даже не была уверена, для чего, но язык ее оказался быстрее мыслей. – Не такой уж она и великий учитель. Меня учить не захотела, хотя я просила. Но тебе преподать урок решила, хотя ты не просила. Разве же это правильно, меня-то она учить отказывается!

Ван Лунь наклонилась вперед, опершись локтями о колени, и ее голос стал таким вкрадчиво-мягким, точно шелк, и должен был звучать приятно, но почему-то от ее тона каждый волос на теле Лу Да встал дыбом.

– Моя прекрасная верная сестрица, почтенная Лу, – начала она. – А теперь прошу поподробнее, пожалуйста. Что же за урок собирается преподать мне Линь Чун?

Лу Да тут же замолкла, рот ее открылся, точно у карпа, а перед глазами вновь и вновь проносилась невозможно прекрасная битва Линь Чун и Чао Гай. А еще в ушах стояли слова их Тактика, еще больше сбивая ее с толку.

Линь Чун была ее названой сестрицей. Чао Гай была самой потрясающей на свете.

Как они могли вот так предать ее?

Внимательным взглядом Тактик осмотрел поле битвы[20]. Раз приносишь жертву, нужно быть уверенным в своем выборе, и когда дело сделано, нельзя оглядываться назад. Его пальцы решительно подняли фигуру стража и переместили ее прямо в авангард Сун Цзян.

– Уверен, что поступаешь правильно? – удивилась сестрица Сун, а после подняла руку. – Ну да, глупый вопрос. Дай-ка я попробую разглядеть, какую подлую ловушку мне от тебя тут надо ожидать, – она долго смотрела на игровую доску, а затем вздохнула. – Не вижу. Если не пойду у тебя на поводу, ты весь мой авангард уничтожишь. Ладно, показывай.

Она сделала ход и убрала с доски жертвенную фигуру У Юна. Спустя двенадцать быстрых ходов армия Сун Цзян была уничтожена, и их Тактик завоевал безоговорочное господство над игральной доской.

Сун Цзян откинулась назад и указала пальцем на свою побежденную сторону доски.

– Поняла. Я поняла, как ты это делаешь.

– И как же?

– Как белый день ясно, что ты втайне ото всех предсказателем стал, по-другому и не объяснишь. Ну, точно предсказатель, да еще и способности твои выходят за грань всего, что видел этот мир, не меньше… Вот и предвидеть каждый мой шаг в игре для тебя не составляет труда…

В ответ раздался смешок.

– Да брось, всего лишь ловкость рук. Жалкие трюки, но иногда и они весьма полезны.

– Значит, и все непредвиденные ситуации, какие могут завтра возникнуть, тоже учтены?

– Если заметишь малейший недостаток, я всегда открыт для любой критики, – губы Тактика озарила хищная ухмылка, совсем не соответствующая скромности слов. Завтра все пройдет как по маслу, независимо от того, как будут разворачиваться события. Каждый шаг был просчитан.

– Я в твоем плане не сомневаюсь, – сказала Сун Цзян, – как не сомневалась и в других твоих планах. Но не ты же людей подбирал, вот что меня беспокоит. Ты доверяешь этой посторонней, которую выбрала для дела Чао Гай?

– Чао Гай ей доверяет, – ответил У Юн. – Признаю, это самое уязвимое место в плане, но ее доводы разумны. Гораздо лучше, чем использовать для этого кого-то из нас. Да к тому же, пусть я и не предсказатель, но ты же сама слышала о вещем сне сестрицы Чао; лучше следовать предзнаменованиям, когда это возможно.

Ночью Чао Гай во сне явилась Большая Медведица, семь сверкающих в ночном небе алмазов, которые невозможно было истолковать иначе, чем как семерку их великолепных хаоцзе. У Юн и раньше игнорировал предзнаменования, чем лишь подвергал себя большой опасности. Тут даже великим знатоком в предсказательстве не нужно быть, чтобы понять: с такими явными знаками шутки плохи. Особенно когда они подтверждались заклинательскими способностями Чао Гай.

Ограбление они планировали совершить всемером, не больше и не меньше. И чтобы перетащить добычу, требовались все семеро, а значит, человека на роль торговки вином надо было привлекать со стороны. И вот так совпадение – подруга Чао Гай и вправду оказалась торговкой вином, так что она точно не вызовет никаких подозрений.

У Юн испытывал покалывание в кончиках пальцев. Самая приятная часть в их деле – то предвкушение, когда противник уже обведен вокруг пальца, но еще об этом не знает, награда практически перед глазами, но еще не в руках… И неважно, были ли то победа в сянци или же бочки с драгоценностями и слитками, которые они собираются умыкнуть из-под носа у одного из самых могущественных людей империи.

У Юн вновь прокрутил в голове план, соотнеся каждое возможное препятствие с соответствующим вариантом решения, пока все они не были учтены. Одно из них предполагало привлечение в команду Линь Чун, другие – дополнительные, заранее заготовленные… Все непредвиденные обстоятельства были учтены, и для каждого из них заготовлены меры противодействия.

Очень напоминало игру в сянци, а это вправду куда лучше ночных забав. У Юн не мог взять в толк, как другие могут отказывать себе в таком восхитительном удовольствии.

Прежде чем снискать славу в Ляншаньбо, У Юн долгое время утолял свою зависимость от этого различными загадками и стратегическими играми, а также ораторским искусством, а еще частенько убеждал других последовать странным прихотям, просто чтобы увидеть, что из этого может получиться. Он всегда двигал фигуры на доске, приближая их к победе.

– Я вам обоим доверяю, – сказала Сун Цзян, – но все-таки хочу спросить кое о чем. Расскажи-ка мне о Линь Чун.

У Юн знал, ч ' то имела в виду Сун Цзян. В боевых навыках Линь Чун сомнений не было, но вот ее преданность…

Разумеется, в ее доблести тоже никто не сомневался. Но ее строгие моральные принципы не всегда вязались с довольно серой моралью Ляншаньбо.

Неважно. Для У Юна это просто было очередной трудностью. Присутствие среди них Линь Чун тоже могло оказаться весьма полезным, а у У Юна было много планов, которые осуществились бы скорее, если фигура Линь Чун окажется на доске; но для этого их наставник по боевым искусствам должна воспринимать себя как полноценного члена их коллектива, а не проявлять двойную лояльность к кому-то вроде Ван Лунь.

Это можно было устроить. К счастью, У Юну всегда были по вкусу трудности.

Два длинных пальца перевернули короля на стороне Сун Цзян, и черная фигура блеснула в знак поражения.

– Не тревожься, мы готовы ко всем непредвиденным обстоятельствам.

Глава 11

– Готово, – сказала Фань Жуй и хихикнула, убрав руки от чашки. – Готово! Ну, точь-в-точь людские души, закованные на веки веков в лед, без возможности когда-либо возродиться, – ее тонкую морщинистую ухмылку сменило ликование, которое сопровождавшие ее охранники видеть не могли: на одной из полок над их головами с грохотом и вспышками начали сами по себе взрываться минералы.

Те тут же подскочили и закричали, тыкая копьями во все стороны.

Лу Цзюньи подняла руку, успокаивая их. Дым повалил с почерневшей полки, вмиг распространив тошнотворный запах. Фань Жуй закрыла лицо руками, она не на шутку развеселилась.

– Эти минералы… очень легко воспламеняются, – попыталась оправдать ее Лу Цзюньи, представив себе, какие ужасы сотворили бы с Лин Чжэнем, если бы узнали про шалость Фань Жуй. Было трудно говорить достаточно четко, чтобы ее могли расслышать за жутким смехом заклинательницы. – Бывает, что они взрываются сами по себе…

Хвала небесам, солдаты лишь с опаской покивали и выпрямились.

Лу Цзюньи оторвалась от своих алхимических расчетов и глянула на работу Фань Жуй. Осколок камня гунши, будущий божий клык, как его почему-то нелепо стали называть, плавал на дне раствора из тщательно перемешанных солей и минералов, а окружали его, словно холмы гору, куски темного металла. Да и сам божий клык блестел тускло, сродни металлу.

Это все безмерно поражало, пусть даже она знала о способностях Фань Жуй как заклинательницы, пусть наблюдала, как она часами напролет стоит над этими чашами с веществами, сосредоточившись на силе минералов внутри них. Снаружи со всех сторон надвигались тучи, гром раскатисто грохотал во тьме над тем местом, где она работала. Во внешних дворах дождь начал хлестать еще до того, как она закончила.

Ученые и монахи, работавшие за стенкой в другой части здания, наверняка терзались вопросами. Во всяком случае, некоторые из монахов точно должны были ощутить неподалеку силу навыков совершенствующихся…

Лу Цзюньи надлежало быть бдительной и не допустить, чтобы работа кого-нибудь из ученых показала их осведомленность о том, что ' стоит на кону. Из-за опасений она добавляла какие-то несущественные расчеты и испытания к необходимым, для того чтобы запутать следы и уберечь своих людей, чтобы те случайно не наткнулись на вывод, который спровоцирует Цай Цзина на действия. Защитить их – ее долг, и она должна его исполнить.

Слова советника звучали устрашающе, когда он отдавал приказ о том, чтобы правду об исследованиях знали лишь те, кто был незаменим. Лу Цзюньи пришлось попотеть, чтобы хотя бы Фань Жуй была посвящена в курс дела. Она по-прежнему оставалась единственной.

Даже Лин Чжэню не было дозволено знать.

Пусть их конечная цель и была тайной, покрытой мраком, но маленький старый мастер зажигательных смесей работал над тем, чтобы повторить аньфэньский инцидент в гораздо меньших масштабах, пока безрезультатно. Не без помощи команды ученых и алхимиков Цай Цзина ученый Лин скрупулезно изучил частицы пепельной пыли, которую Лу Цзюньи собрала с уже имеющихся божьих клыков, а после провел тесты, чтобы выяснить, из чего та состоит. Он и Лу Цзюньи, работая сообща, превзошли самих себя: им удалось создать миниатюрную взрывчатку размером с горошину. Несколько крупинок пороха, смешанного с щебнем и завернутого в маленький кусочек бумаги для фонарей, – и все это громко взрывалось при ударе о твердую поверхность. Нервно потея, Лу Цзюньи дробила камень гунши на мелкие осколки и разбрасывала те на плоском каменном столе посреди одного из многочисленных пустых дворов, после чего они издалека выстреливали в них крошечной взрывчаткой из духовой трубки.

И какими бы выверенными ни были расчеты, результаты каждый раз получались разными. Один раз камень гунши обратился столбом фиолетового пламени. В другой – запузырился, точно от кислоты, каменный стол. А однажды во дворе вспыхнули крошечные молнии, с таким грохотом, что они на мгновение оглохли. Лин Чжэнь вовремя успел пригнуть Лу Цзюньи вниз, чтобы в ту не попала одна из молний.

Раз за разом они меняли соотношение веществ, но результаты по-прежнему никуда не годились.

– Такова природа камней гунши, – беспомощно развел руками Лин Чжэнь. – Если миру и известен способ сделать так, чтобы этот процесс повторялся с одним и тем же предсказуемым результатом, то людям это явно не дано постичь. Чего бы ни ждал от нас советник, это невозможно.

Он молил ее не рассказывать об этом Цай Цзину, боялся, что его жену ждет за это наказание.

Поэтому вместо этого она подробно доложила об их неудаче. Выбора у нее не было. Если советник узнает, что они скрывают хоть что-то из того, что им удалось выяснить, то полетит не только ее голова, но и Лин Чжэнь с Фань Жуй распрощаются с жизнью, а вместе с ними и каждый ученый, который выполнял ее поручения, независимо от того, был он в курсе происходящего или нет. И пусть мысль о том, что Лин Чжэнь или Фань Жуй могут оказаться в опасности, если вдруг выяснится, что их испытания не смогут обойти законы природы, терзала ее, но изменить своего решения она не могла.

И если они скроют отсутствие прогресса, за этим последует куда более серьезное наказание.

Однако Лин Чжэнь не ошибся в своих опасениях. Цай Цзин был не слишком-то доволен. Он велел бросить старика-ученого обратно в темницу и вывести вместо него Фань Жуй. При виде чистой, вымытой и переодетой Фань Жуй у Лу Цзюньи всплыл в голове образ неугомонной бабули.

Правда, картину омрачали седые волосы, прикрывающие заживающий обрубок левого уха, а также свисающая с костей, точно слишком просторная одежда, кожа.

У Цай Цзина не было особого выбора, посвящать во все тайны Фань Жуй или нет, ему ведь нужны были результаты. Но каким-то образом Лу Цзюньи не сомневалась, что заклинательница сама догадалась бы обо всем, судя по тому, как она глубоко вздохнула и прикрыла глаза, оказавшись рядом с божьими клыками.

– Колеблется, колеблется, – бормотала она. – Энергия не устоявшаяся, она накренилась, словно тонущая лодка…

– Ты чувствуешь ее? – спросила Лу Цзюньи.

– Сделать его устойчивым, говорил он, вот что надо сделать. Сделать стойким, как рулевого, незыблемым, как империя. Спокойным, как труп.

И рассмеялась.

В тот момент Лу Цзюньи поняла, ч ' то эта Яма сотворила с ее рассудком.

Им доводилось встречаться ранее пару-тройку раз, тогда Фань Жуй была тихой, частенько шутила в присутствии мужа, но слова ее всегда имели смысл. Лу Цзюньи помнила ее скромность, но вместе с тем отмечала острый ум, а ее редкие замечания частенько заставали врасплох. И Лу Цзюньи никогда не сомневалась ни в уме Фань Жуй, ни в ее способности к здравому мышлению. Нынче же от нее слышны были лишь отрывистые фразы да откровенная чушь.

Лу Цзюньи испугалась, но ненадолго, что заклинательница теперь будет неспособна понять то, над чем они работают. К счастью, ее способности и навыки совершенствующегося остались при ней, и она вроде как воспринимала объяснения Лу Цзюньи, хоть и в своеобразной нервирующей манере.

– Металлический покров, – отвлеченно пробормотала она. – Тяжелые, темные металлы утяжелят его, замедлят или сделают неуклюжим. Или же охлаждающий эликсир отведет негативную энергию… Магнетит может ослабить его, если мой Потрясающий Небеса сумеет поменять меня… Ох, отпустить ее, позволить вылиться, пусть перетечет куда-то еще, силе нужно куда-то вытечь…

Прозвище Лин Чжэня – Потрясающий Небеса – было ему под стать. Как призналась сама Фань Жуй в минуту просветления, в юности ее прозвали Владычицей Демонов, Будоражащей Мир.

И это предзнаменование не сулило ничего хорошего.

Лу Цзюньи приходилось переспрашивать снова и снова, чтобы понять смысл ее слов. Или чтобы понять, какая методика лежала в основе тех процессов, которые Фань Жуй выполняла благодаря обширным познаниям в алхимии. Заклинательница все же соответствовала ожиданиям Цай Цзина – она была полна идей, как обуздать силу, заключенную в минералах, и обладала навыками алхимика, с помощью которых это можно было осуществить. В сравнении с ней Лу Цзюньи была лишь ученицей – могла только следовать и внимать ее указаниям, правда, с трудом. Она была подкована в теории алхимии – прочла немало трудов, как и многие ученые, но что до практики, то тут она знала лишь самые основы.

Она попросила Фань Жуй научить ее этому. Пока заклинательница работала над более сложным металлическим покровом, Лу Цзюньи усердно постигала фундаментальные алхимические принципы, а затем пыталась применить полученные знания для создания всевозможных успокаивающих и исцеляющих эликсиров – Фань Жуй говорила, что они могли утихомирить силу божьих клыков. Еще она говорила, что для их создания нужны лишь минимальные опыт и мастерство. Лу Цзюньи же считала совершенно иначе – ее волосы взмокли от пота и сбились в пряди, пока она силилась усвоить все эти принципы, склонившись над горнилами или измельчая в порошок лапки насекомых.

– Просто прочувствуй все это! – повторяла ей Фань Жуй и заливалась смехом.

Но эликсиры Лу Цзюньи пока никак не воздействовали на камни гунши. Либо путь она выбрала неверный, либо не обладала достаточными навыками.

Однако темные металлы, к счастью, все же и вправду обеспечивали защиту от некоторых изменчивых эффектов – они неоднократно это проверили, чтобы применить на одном из драгоценных божьих клыков. И сегодня по приказу Цай Цзина они должны были провести первое полноценное испытание.

Лу Цзюньи не проглотила ни кусочка в то утро.

До сих пор советник был удовлетворен прогрессом, которого им удалось добиться с тех пор, как Фань Жуй подключилась к работе. И все это обернется прахом, если сегодня они не придут хоть к какому-то успеху.

В докладах Цай Цзину Лу Цзюньи всячески выгораживала Фань Жуй, говорила о ее полезности для исследований, стремясь дать ему повод проявить к той снисхождение. Советник же, напротив, отвечал, что с удовольствием прислал бы ей в помощь других сведущих алхимиков.

– Навыки совершенствующегося, да еще и способности к алхимии… что ж, весьма редкий дар, – недовольствовал он. – Говорите, что она вас наставляет?

– Я едва дотягиваю до уровня ученика, – пыталась донести до него Лу Цзюньи. – С большей частью теории я уже знакома, но совершенно другое дело – применять ее на практике… Я и думать не смею, что за эти ничтожные несколько недель сумела хоть на чуть-чуть приблизиться к заклинательнице жэнься. И дело тут не только в ее навыках, господин советник, но и в ее чутье. Я могу лишь следовать за полетом ее мыслей, но я и представить не могу, куда ее опыт может нас привести.

– Кажется, что за репутацией Лин Чжэня стоит колдовство его жены-заклинательницы. Полезная информация. Благодарю вас, госпожа Лу.

Лу Цзюньи глубоко вздохнула, лишь бы не начать паниковать из-за Лин Чжэня. Неужто в глазах советника ничто не могло искупить вину этих двоих?

– Прошу меня простить, советник. Ученый Лин не менее искусен в своей области. Вряд ли можно сыскать такого же знатока этих новых зажигательных веществ. Да и заклинательница Фан говорила, что понадобится его помощь в создании некоторых элементов для ее испытаний.

– Я понял вас. Прекрасно, – Цай Цзин постучал своими кольцами по столу, за которым сидел во время ее доклада. – Я поищу новых алхимиков по всей империи. А пока вам потребуются подопытные. Я отобрал горстку добровольцев из числа военных. Заключенные подошли бы куда лучше, учитывая, что для этих исследований понадобится много расходного материала, но если вы добьетесь успеха, то в их руках окажется небывалая сила, а этого мы допустить не можем.

Лу Цзюньи покрылась холодным потом. И как она только не подумала раньше… Разумеется, их наработки нужно будет испытать.

Добровольцы из числа военных. Ее разрывали мысли о том, насколько добровольной была эта служебная обязанность, что могла опустошить и уничтожить этих людей, ментально и физически.

И вновь у нее не оставалось иного выхода. Этот скользкий путь вел лишь в одном направлении. Кроме того, скольких солдат поможет спасти подобное оружие, когда тех же самых стражников отправят на защиту границ империи от всех, кто желает ей навредить?

И если они действительно вызвались добровольцами… хорошие солдаты, считающие себя верными слугами империи… такое отношение обычно было свойственно страже. Ее дорогая Цзя однажды даже упомянула, что иной образ мышления могли бы счесть неподобающим. Неблагонадежным.

«Ценности империи уже давно перестали совпадать с твоими собственными. И здесь все точно так же. Быть может, им это действительно только в радость. Добьешься успеха – и обретешь власть, чтобы все изменить».

Если она добьется успеха, то наверняка сумеет уберечь от казни и Лин Чжэня, и Фань Жуй. Если она добьется успеха, то сумеет оказаться при императорском дворе. Если она добьется успеха, то поможет защитить империю от захватчиков, грозивших уничтожить ее прежде, чем эту страну можно будет изменить: слова Цай Цзина об угрозе на севере произвели на нее сильное впечатление.

Если она добьется успеха, то получит доступ к власти, с помощью которой можно будет сделать империю демократичнее во всех отношениях и изменить облик страны так, как никто не смог бы себе представить.

Лу Цзюньи всегда верила в прогресс.

Но, занимаясь абстрактными разглагольствованиями на тему значимости инноваций, она и подумать не могла, что однажды ей придется стоять посреди огромного расчищенного двора в самом сердце города и испытывать новое оружие на живом человеке.

Она держала поднос с божьим клыком в руках, осторожно, чтобы ненароком не коснуться его. Фань Жуй находилась подле нее, а сопровождающие ее охранники дежурили позади.

– Ты уверена, что мы все сделали правильно? – этот вопрос Лу Цзюньи уже неоднократно задавала в различных вариациях.

– Раскачивается, а не колеблется, – ответила Фань Жуй, кивая. – Ох, да, весьма-весьма. Металлы сдерживают энергию, уменьшают нагрев…

– Все как с обычным божьим зубом? – не унималась Лу Цзюньи. Она продолжала беседу с Фань Жуй, поглядывая на мужчину, стоявшего чуть поодаль, в центре двора, добровольца, которого прислал к ним Цай Цзин. Две кисточки на его форме говорили о том, что он был командиром гарнизона.

– Насколько ты уверена?

– В жизни вообще нет места уверенности, – любезно ответила Фань Жуй. – Пусть горит! – И вновь залилась смехом.

О таких ее выходках Лу Цзюньи никогда не упоминала в докладах Цай Цзину.

Она была бы рада иметь больше гарантий, но не могла придумать других мер предосторожности. Сначала она попросила Фань Жуй продемонстрировать данный метод на необработанном камне гунши, и тогда Лу Цзюньи дотошно, даже с некоторой нервозностью, задокументировала снижение реактивности камня при покрытии его различными тяжелыми металлами. Занятно, но лишь некоторые из металлов оказывали такое воздействие. Занятно и, откровенно говоря, весьма поразительно. Тогда Фань Жуй провела то же испытание с сурьмой, и камень, жидкость и сам чан застыли в процессе, а после рассыпались в пыль от первого же прикосновения.

Лу Цзюньи провела столько наблюдений, насколько у нее только хватило духу, и передала графики остальным ученым, чтобы те вычислили закономерности и свели результаты. Были учтены все попытки приблизиться к пониманию процесса, прежде чем эти данные оказались в руках советника.

Она знала: как только она передаст их ему, он заявит, что все готово. Что медлить больше нельзя и нужно проводить первое испытание.

Она ожидала, что он, скорее всего, придет сюда сегодня, и не смогла скрыть нервозного облегчения, когда он не явился. Быть может, решил не рисковать собой вблизи от места испытания, которое грозило сровнять с землей все здание.

Так или иначе, ее облегчение было бессмысленным. Если они потерпят неудачу и если Лу Цзюньи переживет эту неудачу, его отсутствие станет лишь отсрочкой наказания, но не смягчит его. Если они потерпят неудачу… Лу Цзюньи старалась не думать, как сделает доклад об этом. Звучит глупо, однако она испытывала не только страх и опасения, но и энтузиазм. Как бы отчаянно она ни стремилась избежать гнева Цай Цзина, она также хотела ощутить удовлетворение, доложив ему об успехе.

Вот глупость. Подобные полеты фантазии приведут лишь к гибели. Она должна оставаться предельно осторожной и сдержанной и не забывать о жизнях, которые ей не принадлежали, но которые зависели от нее, начиная с мужчины, стоявшего посреди этого двора.

Но если просто стоять здесь в бездействии, то это тоже едва ли улучшит ситуацию.

Лу Цзюньи направилась к дюжему командиру впереди. Стоило ей приблизиться, как он тут же выпрямился и вежливо поприветствовал ее, резко выкрикнув слова уважения.

– Как вас зовут, офицер? – спросила она его.

– Госпожа, мой фамильный знак – Вэнь. Я полностью к вашим услугам.

– Вас проинформировали о том, какие опасности ожидают вас сегодня? – Ей нужно было в этом убедиться.

– Я должен буду овладеть божьим зубом, который сочли нестабильным. Если добьюсь успеха, то смогу использовать его на благо империи, а коли судьба распорядится иначе – умру.

Лу Цзюньи колебалась, думая, ч ' то бы еще спросить или сказать, чтобы эгоистично заглушить собственные этические сомнения.

– Если бы я сказала вам, что мы можем что-нибудь придумать, чтобы отложить это…

Его бесстрастное выражение лица сменилось крайним потрясением, и он опустился на одно колено.

– Молю вас, госпожа, поведайте, какую обиду я вам нанес. Я руки до костей обдеру, лишь бы загладить свою вину.

– Да ничем вы меня не обидели, – тут же ответила Лу Цзюньи. – С чего вы взяли?

Командир Вэнь колебался с ответом.

– Служить империи всегда было честью для меня, но меня удостоили этого шанса в качестве награды, в знак признания моих деяний на северных границах… Госпожа, это мечта любого солдата. Овладеть божьим зубом – значит пройти по стопам министра Дуаня, генерала Ханя и генерала Гао.

Военный министр Дуань и генерал Хань, известный как Непобедимый, были одними из немногих военачальников, владевших божьими зубами. И генерал Гао, двоюродный брат командующего Гао Цю, был одним из тех высокопоставленных военных, кто сумел применить навыки совершенствующегося на поле битвы. Все они были знамениты. Об их деяниях слагали легенды. Их имена были связаны с богатством и благосклонностью государя.

И этот человек готов рискнуть своим существованием, чтобы пополнить их ряды. И молил ее не лишать его этого шанса.

– Вот тот самый артефакт, о котором мы и говорили, – медленно объясняла она. Каждое слово выходило таким же хрупким, какой могла быть человеческая жизнь. – Когда прикоснетесь к нему голой кожей, то ощутите его силу. Если получится, то погрузитесь в состояние медитации и зачерпнете лишь малую толику его энергии. Если поймете, что что-то пошло не так, не отбрасывайте его, а попытайтесь сильнее расслабить сознание и отделить себя от чуждой силы. Так мы сумеем выиграть немного времени. Вы меня поняли?

– Так точно, госпожа.

– Даже если у нас получится взять его под контроль, все божьи зубы по-прежнему весьма опасны сами по себе, а этот, как мы выяснили, еще более могущественный. Если все сработает так, как задумано, вам все равно потребуется уйма времени и тренировок, чтобы научиться с ним обращаться. Обычные божьи зубы не так-то просто подчинить своей воле, а этот артефакт и вовсе – слишком сильное воздействие на него грозит высвобождением огромной разрушительной и смертельной энергии. Будьте осторожны, не пытайтесь завладеть всем одним махом.

– Я все понял, госпожа, – заверил ее командир Вэнь.

Лу Цзюньи в жизни не касалась божьего зуба, но, перечитав про них все, что только можно было, она ощущала тяжесть этих знаний. О божьих зубах, о трагедии в монастыре Аньфэнь и о четверых, погибших после того, как они узнали об изначальных свойствах божьих клыков.

– Подождите, пока я не отойду к краю двора, – велела она командиру. – Мы дадим вам знак.

Она опустила поднос на землю и попятилась назад, к зданию. В самом конце двора расположилось несколько пустых каменных постаментов, которые наверняка остались с тех времен, когда на них покоились львиные статуи или скульптуры, вырезанные из камней гунши. Тот эксперимент с Лин Чжэнем все еще стоял перед глазами, и Лу Цзюньи подозвала Фань Жуй к себе за одну из тяжелых каменных глыб, попутно приказав стражникам также спрятаться за другими постаментами.

– Если вдруг что не так пойдет… – напомнила она Фань Жуй.

– Ну, будет уроком на будущее, – ответила Фань Жуй так, словно свалилась от чувств в объятия возлюбленного. – Величие рождается из неудач.

– Нет. Хотя, может быть, и так, но… – Лу Цзюньи развернула Фань Жуй лицом к себе, тон ее стал резким и суровым. – Мы уже говорили об этом, заклинательница. Если что-то пойдет не так, ты приложишь все силы, чтобы он остался невредим, постараешься разорвать связь между ним и артефактом, если это будет возможно, и проследишь за тем, чтобы божий зуб оставался стабильным. Ты сумеешь это сделать?

– Раз просишь невозможного, то почему так переживаешь из-за неясных ответов? – съязвила Фань Жуй.

– Ты говорила, что сделаешь все, что в твоих силах. Поклянись в этом. Я не хочу, чтобы сегодня кто-нибудь умер.

– Все умирают. Странно, что люди придают этому такое большое значение, – она отодвинулась от Лу Цзюньи. – Я клянусь тебе в том, о чем ты просишь, пусть у меня и свербит во рту от этих слов.

Это лучшее, на что Лу Цзюньи могла рассчитывать. Так или иначе, испытание должно состояться сегодня. Советник ждет от нее результатов нынешним вечером.

– Командир, – окликнула она. – Вы можете начинать, но помните – не торопитесь.

Командир Вэнь наклонился и после заминки взял в руку божий клык. Распрямился. Фань Жуй, стоящая рядом с Лу Цзюньи, закрыла глаза.

В воздухе послышался шепот. Или это лишь игра воображения Лу Цзюньи? Этот едва различимый шелест, словно легкий ветерок, треплющий молодую поросль…

Шуршание стало громче. Командир Вэнь тоже закрыл глаза и вытянул свободную руку прямо перед собой. Сухие листья танцевали на камне, кружась под его протянутой ладонью.

Лу Цзюньи старалась не обнадеживаться раньше времени. Неизмененным божьим клыкам требовалось всего несколько мгновений, чтобы уничтожить своих хозяев изнутри…

– О, – тихо сказала Фань Жуй.

Лу Цзюньи схватилась за ее руку.

– Что-то не так?

Но Фань Жуй не ответила. На другом конце двора лицо командира Вэня напряглось, искажаясь в гримасе. Его руки дрожали, словно он крепко во что-то вцепился.

– Заклинательница! – Лу Цзюньи закричала. – Что происходит?

– Он плачет, – прошептала Фань Жуй.

Лу Цзюньи перевела взгляд на командира. Она хотела было кинуться к нему, но не осмелилась.

Слезы, как и сказала Фань Жуй. Густые слезы. Капли чего-то блестящего и темно-серого набухли в уголках его глаз. И заскользили вниз по щекам.

Не слезы, а скорее кровь – кровь из расплавленного металла. Поначалу это были лишь медленно стекавшие капли, но они быстро переросли в настоящий поток. Еще больше серой расплавленной массы хлынуло из ушей, носа и рта, потекло из руки, в которой он сжимал божий клык.

– Командир! – закричала Лу Цзюньи. – Отступись от этого! Высвободи его силу!

Но он либо не мог, либо не хотел этого делать. Темный металл стекал по его шее и груди, застывая в складках одежды. Он разливался по всему его телу, сочился из каждой поры, заливая кожу, волосы и глаза…

– Сделай что-нибудь… – взмолилась Лу Цзюньи. – Сделай же что-нибудь, прекрати это…

Фань Жуй принялась что-то мычать себе под нос. Очень тихо, но на протяжении долгих и ужасных минут эта мелодия звучала в унисон легкому шелесту ветерка.

А после все неожиданно стихло.

Лу Цзюньи выглянула из-за постамента. Руки у нее тряслись. Она чувствовала, что не сумеет удержаться на ногах.

Посреди двора стоял командир Вэнь, заключенный в панцирь из тусклого металла. Затвердевшая материя покрывала его глаза, жилы на шее, зубы во рту, приоткрытом в вечном безмолвном крике. Последние капли застыли во времени, сотворив металлическую статую из человека, что навеки замер в тот момент, когда чуть не расплавился и не обратился в ничто.

Вокруг царила тишина.

Фань Жуй сказала ей на ухо:

– Ах, ты ведь боялась, что он умрет. Он по-прежнему жив.

Лу Цзюньи охватил чистый ужас. Он затмил ее разум, лишая возможности говорить. Она ухватилась за постамент, его шероховатость удерживала ее в этом мире.

Подобное существование не могло продлиться долго, без возможности дышать точно не могло. Наверняка командир Вэнь вот-вот обретет покой.

Время тянулось. За спинами Лу Цзюньи и Фань Жуй послышалось беспокойное шарканье охранников заклинательницы, пережитый ими ужас заставил их позабыть о дисциплине.

– Прошу, – отрывисто шепотом пролепетала Лу Цзюньи, – прошу тебя, скажи мне, он же точно не может…

Слышать их, видеть, ощущать этот мир, от которого он отделен металлом… и при этом оставаться живым…

– Божий клык поддерживает в нем жизненную силу, – пробормотала Фань Жуй. – Хм-м-м, забавно, а рассматривали ли когда-нибудь буддисты такой способ обрести бессмертие?

Бессмертие. Бессмертие.

Быть обреченным на вечную жизнь, поддерживаемую энергией нестабильного божьего зуба, все понимать, и чувствовать, и безмолвно кричать в пустоту.

Командующий Вэнь был полон решимости умереть за своего государя.

Но о таком его никто и никогда не предупреждал.

Глава 12

Пораскинув, что к чему, Линь Чун поняла, что сама не знала толком, что же представляет собой разбойничий промысел. Однако она предположила, что методы разбойников Ляншаньбо, быть может, отличались от тех, которыми пользовались другие преступные группы, наводнившие сельские холмы на задворках империи.

В частности, Линь Чун подозревала, что подготовка к большому ограблению не должна выглядеть как приготовления к свадебной церемонии. Линь Чун не была завсегдатаем таких мероприятий, ведь сама происходила не из знатной семьи и у нее не было оравы сестер, но один ее друг из высшего света уважил ее и позвал на подготовку к самой что ни на есть традиционной брачной церемонии. Во время тех ритуалов царила радостная атмосфера, женщины старательно умывали и наряжали друг друга, причесывали, наносили белила и румяна. И все очень походило на… то, что происходило сейчас.

Ну, в какой-то мере… Жуань Пятый помогал младшему братцу правильно подпоясать одежду, Ху Саньнян ловко оборачивала лысую макушку Чао Гай, закрывая при этом ее татуировки, а Жуань Седьмой на пару с У Юном посмеивался, выискивая у всех на лице невыщипанные волоски.

– Да я среди вас первой красоткой буду, – хвастался Жуань Седьмой, расхаживая в новом наряде.

– Да как бы не так! – смеясь, парировал Жуань Пятый. Линь Чун уже успела узнать, что обычно он по своей прихоти рядился то в мужскую, то в женскую одежку, и в Ляншаньбо никто никогда не обращал на это внимания.

Не сказать, чтобы сегодня они старались нарядиться во все самое лучшее. Напротив, их задачей было остаться как можно более неприметными. Обычные торговки, которые сбились в группу для безопасности в дороге, они, весьма безобидные на вид, затеряются среди других путников в поношенной одежде. У Юн раздобыл для всей компании удобные халаты, припрятав в них на всякий случай кинжалы и кое-что еще из оружия. Теперь ему и Чао Гай наматывали повязки на голову, чтобы полностью скрыть странность шевелюры или ее отсутствие. К тому же, в отличие от свадьбы, нынешнее дело вовсе не требовало красить кому-то лицо… за исключением одной лишь Линь Чун.

– Давай-ка, – Ху Саньнян, подойдя к Линь Чун, приподняла ее подбородок, – я о тебе позабочусь. Матушка моя научила меня всяким уловкам, чтобы скрыть недостатки кожи. «Только после свадьбы покажешь все», – учила она.

Линь Чун ощутила, как жар обжег щеки. Она никогда прежде не стыдилась своего лица, да и не было у нее причин для этого. Вот только раньше ее лицо не могло привести ее к мгновенному аресту.

Ху Саньнян осторожно провела пальцами по преступному клейму на левой щеке Линь Чун. Теперь, когда рисунок зажил, Линь Чун осознала, что позабыть о нем очень легко, слишком легко. Но стоило чужому взгляду скользнуть по ней, как она понимала, как заблуждалась… Ведь сама-то она своего лица не видела.

Это всегда будет с головой выдавать ее прошлое, кричать о том, кем она была и что сотворила. И останется с ней навечно.

Ху Саньнян, так умело обращавшаяся с саблями и арканами, была столь же ловкой и с кистью для макияжа в руках, пусть ей и недоставало изящества. Она красила лицо Линь Чун с привычной сноровкой и непоколебимой решимостью.

Линь Чун прикрыла глаза, стараясь не двигаться. Теперь она вспомнила, насколько чувствительной была кожа под клеймом: действия Ху Саньнян ее разбередили.

Наверняка ей просто показалось. Клеймо давным-давно должно было зажить.

– Седлайте лошадей, – велел У Юн Жуань Второй, которая дурачилась с разодетыми родичами, пока остальные завершали свой туалет. – Хочу попасть на тот берег до следующего утра. К полудню надо быть в Хаочжоу, а не то упустим шанс добраться до хребта Хуанни.

Линь Чун не могла пока определиться в мнении об У Юне. Высокий и долговязый, всегда готовый выслушать, но после задать ворох вопросов, умеющий подобрать точные слова, чтобы успокоить, У Юн обладал практически непревзойденными навыками общения. Линь Чун в равной мере ощущала зависть к его талантам и испытывала недоверие к ним. Правда, кажется, так лестно в лагере отзывались о нем совсем не из-за этого.

Напротив, казалось невообразимым, если хоть кто-нибудь при упоминании У Юна не похвалил бы его мастерство в тактике. У Юн Умник, У Юн Находчивый, У Юн Гений и, конечно, У Юн Тактик – так его называли.

Быть может, план так отличался от ожиданий Линь Чун вовсе не из-за уникальности разбойников Ляншаньбо, а потому что руку к нему приложил У Юн. В конце концов, семейства Чжан и Тун вернулись вчера навеселе и с ног до головы покрытые грязью, а на щеках Тун Вэй темнели следы запекшейся крови, оставшейся после происшествия, о котором она, смеясь, отказывалась рассказывать и сочиняла всякие небылицы. То она болтала о том, как затеяла ссору с дюжиной подвыпивших монахов, то о том, как учинила схватку с тигром, то о том, как отбивалась от мстительного демона-быка, а тем временем вино лилось рекой и вовсю шло пиршество… Уж кто-кто, а здешние разбойники, любители знатных пирушек, обожали томленную на медленном огне свинину, жирного соленого карпа да сладкую вишню, приготовленную с рисом. Вернувшиеся победители, как заподозрила Линь Чун, промышляли какой-то контрабандой – солью, серебром, а быть может, и фарфором, но прямого ответа ей так и не дали. Она знала, что они приехали, груженые припасами, золотом и серебром; еще они привезли рис, бобы маша, кожу, всякую утварь и вдобавок пять огромных свиных туш, переброшенных через седла.

Линь Чун не знала наверняка, было ли все это добыто путем все той же контрабанды, куплено ли на вырученные средства или награблено где-то по пути. Она немного поклевала рыбу, отказалась от вина и решила не слишком задумываться об этом: «Я живу здесь, ем здешнюю пищу, сплю под местными крышами – значит ли это, что я уже стала соучастницей? Значит ли это, что я так же виновна?»

И даже хуже, она знала, что эти вопросы едва ли что-то значили, ведь она должна будет вместе с Чао Гай предстоящим утром отобрать каждый цзинь тех ценностей и драгоценных металлов, которые отправили для Цай Цзина из Даляня.

Поразительно, как то, что она считала немыслимым, стало частью ее новой реальности. Все эти недели подготовки под руководством Чао Гай, советы по поводу тренировок с У Юном и тщательно продуманный план, о котором говорили обыденно и непринужденно, сбивали Линь Чун с толку, и она осознала, что уже зашла слишком далеко, чтобы испытывать потрясение.

И теперь они оказались здесь, а она до конца не верила, что этот день все-таки наступит, хотя ни разу не пыталась отказаться от участия в неблаговидном деле. Всякий раз, стоило ей начать думать об этом, внутренний голос одергивал ее, напоминая, сколь шатким было ее положение, сколь мало она понимала и сколь мизерно было число вариантов, куда она могла податься, если решит уйти отсюда. Она придумывала оправдания себе и колебалась… до тех пор, пока не оказалась здесь, готовая ограбить императорского советника Великой Сун.

Быть может, кажущаяся нереальность происходящего и делала все проще.

Она пыталась убедить себя, что ее, по крайней мере, не отправляют жечь деревни или красть у тех, кто будет обречен на голод. Все же этот план придумал У Юн, а его планы, как уже подметила Линь Чун, были… другими. Коварными. Полными всяких трюков и уловок, помогающих избежать опасности. Некоторым разбойникам опасность, казалось, доставляла радость – Линь Чун начала замечать это; ее настораживала та жестокость, свидетелем которой она порой оказывалась здесь и какую редко замечала на своих тренировках в Бяньляне, но У Юн вроде как не искал опасности ради нее самой.

Линь Чун сильно подозревала, что У Юн, напротив, любил побеждать.

Она видела, сколь близок Тактик с фракцией Сун Цзян, и не была уверена, делало ли это их группу безобиднее или опаснее.

В своих самых сокровенных подозрениях Линь Чун задавалась вопросом, а не из-за относительной ли привлекательности этого плана с точки зрения нравственности Чао Гай позвала ее присоединиться к этому ограблению. Как никак, а Линь Чун не слишком-то годилась для такого дела. Но У Юн заверил ее, что все будет нормально, что ее задача – лишь держать свои боевые навыки наготове на случай неожиданных заминок. Если план осуществится без помех, то все обойдется без лишнего кровопролития и уничтожения имущества, участие Линь Чун необходимо на случай, если что-то пойдет не так.

Да пусть она просто наблюдала бы в сторонке и, кроме как помочь погрузить добычу на паром, ничего не стала бы делать, все равно это укрепило бы ее положение среди них. Они собираются ограбить Цай Цзина…

Всякий раз, стоило Линь Чун осознать всю глубину порочности дела, как ей казалось, что земля уходит у нее из-под ног, словно она шагает с обрыва прямиком в бесконечную пропасть.

Императорский советник Цай Цзин. Фигура, настолько близкая к императору, что аура Сына Неба охватывает и его. Протянуть руки к его богатствам – все равно что попытаться украсть само солнце.

Немудрено обжечься.

С планом У Юна им все нипочем, говорили они. Потому что никому не дано перехитрить их Тактика. Потому что У Юн всегда продумывал все на несколько ходов вперед: сначала в ход шли маскировка под беззащитных торговок и одурманенное вино, точно рассчитанное время и место, а затем запасной вариант на каждую заковырку, каждое непредвиденное обстоятельство, или, по крайней мере, так все думали. И сама Линь Чун была одним из таких непредвиденных обстоятельств.

Слишком часто Линь Чун видела У Юна и Чао Гай, обсуждавших что-то вместе, чтобы всерьез сомневаться в продуманности их плана.

Жуань Вторая привела лошадей. Линь Чун досталась серо-белая кобылка, загарцевавшая от нетерпения, когда она схватилась за уздцы. Пусть в конях она понимала мало, но это животное было прекрасно, быть может, даже слишком. Линь Чун старалась не думать о том, откуда же здесь могла взяться такая лошадь, как и все остальное на этой горе.

Она проверила подпругу и поправила стремена, затем вскочила в седло, отчего лошадь лишь сильнее загарцевала и взбрыкнула. Ее короткий меч и длинный нож упирались в бедро под юбками одолженных одежд.

– Спокойно, – прошептала она, потрепав лошадь по шее. – Дорога предстоит долгая, вдоволь набегаешься.

– Мы ее Малышкой Уцзин[21] зовем, – сказал Жуань Седьмой, подъезжая к ней на своей лошади. – Репу уж больно любит, бочками ее есть готова. Ай! Вперед!

Ехавшая впереди Чао Гай радостно закричала в утреннее небо и замахала рукой, подзывая их к себе. Ее едва можно было узнать в головной повязке и без монашеской рясы, выдавала ее лишь прямая, как стрела, осанка. К седлу ее скакуна был приторочен длинный посох – не вызывающее подозрений, но вместе с тем весьма эффективное оружие.

– Раньше уже с горы спускалась? – спросил Жуань Седьмой Линь Чун, когда они поравнялись. – Если нет, то давай я тебе все расскажу-покажу. Бьюсь об заклад, ты будешь в восторге, наставник!

Его воодушевление оказалось заразительным. Линь Чун поймала себя на том, что тихо бормочет слова одобрения, пока он указывал на сторожевые вышки, оборонительные укрепления и местность с плотными горными склонами и извилистыми болотами ниже, которая сама по себе создает препятствие для атаки противника. Глубокая естественная расщелина разрезала гору, выходя к тропе, по которой они спускались, и Жуань Седьмой принялся хвастаться дополнительными сооружениями, предусмотрительно возведенными выше по склону на случай наступления большой армии: бревна, валуны и дамбы, готовые с ревом обрушиться на расщелину, хороня под собой любого, кто осмелится ступить на гору.

Линь Чун кивала, пока ее сердце раздирали противоречивые чувства, словно дикие пчелы. Жестокость, которую готов был проявить этот разбойничий оплот, виделась ей двумя сторонами одной медали. С одной стороны, ее одолевал настоящий ужас: она воочию представила, сколько военных может пасть при любой обреченной на провал, атаке этого логова беззакония. Но с другой – вот перед ней Жуань Седьмой, молодой, порядочный, полюбившийся ей, раздувающийся от гордости за то, как они защищали своих… И такие люди, как Лу Да и Ань Даоцюань, которые спасли ей жизнь, и другие, кого она успела узнать на тренировках, а вместе с ними и она сама, ее жизнь и будущее – все это защищало оружие, предназначенное для убийства представителей имперской стражи, которой она еще недавно была верна всей душой.

Лошади спускались по тропе, лучи восходящего солнца пробивались сквозь листву, а вокруг них царил свежий запах утренней росы. В пышной зелени стрекотали кузнечики, над головами кричали птицы, а в зарослях сновали мелкие зверьки, которые наслаждались этой благодатью перед зноем. Хотя здесь, среди болот, не было особенно жарко.

По мере того, как они приближались к подножию горы, тропа сужалась, между камнями и грязью попадались рыхлые болотистые участки, переходящие в обманчивые мягкие провалы. Высились островки тростника и болотной травы, между ними мелькали жирные стрекозы.

Лошади выстроились в ряд, впереди Линь Чун расположилась Ху Саньнян, а позади – Жуань Седьмой. Находившаяся впереди Чао Гай свистнула им, и Ху Саньнян развернулась в седле и выкрикнула:

– След в след идите!

Но ей не было нужды предупреждать. Линь Чун и сама осознавала опасность подобной местности. Столь же опытной казалась и ее резвая кобылка, не выказывавшая более никакого намерения выскочить из-под нее и осторожно ступавшая по извилистому участку твердой земли, по которому их вела Чао Гай.

Воистину, более подходящего места для укрытия было не сыскать.

Водные участки встречались все чаще. Лучи рассветного солнца освещали затянувшиеся водорослями озерца по одну сторону и болото с бревнами и приземистыми корявыми деревьями, чьи корни тщетно стремились вырваться из-под воды, – по другую. Еще на тропе копыта Малышки Уцзин начали увязать в земле, лошади забрызгивались грязью, пока всадники пробирались вперед. Примерно через час после того, как они покинули разбойничий лагерь, им удалось добраться до полуострова, который был огорожен от разрастающегося болота кучами бревен, горизонтально уложенных на илистой земле.

Впереди них грязь переходила в зеркально гладкое озеро, посреди которого виднелись островки ила и заросли тростника. Два больших парома пришвартовались у полуострова, и с них раздавались приветственные возгласы – семейства Чжан и Тун готовили лодки к спуску на воду.

– Эй! – выкрикнула старшая Тун с таким пылом, словно кутила всю ночь напролет. – Готовы выдвигаться? Привезете нам чуток сокровищ, а? Нас-то, скромных контрабандистов, не обидите, верно?

– Да мы-то самые обычные торговцы, – поддразнил в ответ У Юн. – Куда уж нам тягаться с вашими неподражаемыми уловками!

– Цари болот, вот мы кто! – подхватил Чжан Хэн, которого метко прозвали Лодочником. – И не только на болотах Ляншаньбо. Мы хозяева топей, разбойники речных путей, наш оплот на горе, что правит всеми долинами в округе…

– И герои Великой Сун! – подытожил Жуань Седьмой, спрыгнув с лошади и смачно приземлившись в грязь.

– Всю маскировку попортишь! – пожурил его Жуань Пятый, выскальзывая из седла гораздо изящнее. – Ну-ка, сполосни водой!

Седьмой закатил глаза, но сделал, как было велено, прополоскав грязные подолы в болотной воде, которая и сама-то не была особо чистой, но он хотя бы перестал выглядеть так, словно сам окунулся в болото. А между тем Линь Чун, следуя за остальными, осторожно уговаривала лошадей зайти на паромы. Малышка Уцзин вскинула морду и коротко заржала, натянув уздечку, стоило ее копытам коснуться качающихся дощечек. Наконец и люди, и лошади погрузились на борт, и бодрые капитаны, перекрикиваясь друг с другом, оттолкнулись от берега длинными шестами, направляя плоскодонные судна.

– Они эти болота знают лучше кого бы то ни было, – обратился Жуань Седьмой к Линь Чун; он, судя по всему, счел своим долгом поведать ей все о Ляншаньбо. – Разумеется, окромя меня и моих старших! ' Воды здесь коварные; вроде гладко все на вид, а на деле там кучки ила прячутся, поэтому нужно знать, где можно лодку провести. Тут запросто можно заблудиться и не найти выхода или сесть на мель и застрять. Но рыбачить тут чертовски хорошо в некоторых местечках – главное, знать, где их отыскать.

– Вы со своей родней рыбаки, я слыхала? – учтиво поинтересовалась Линь Чун. – Мне говорили, что вы откуда-то из здешних мест.

– Мы из Шицзецунь – маленькой деревушки где-то в десяти ли отсюда, – Жуань Седьмой небрежно махнул рукой на северо-запад. – Жилось нам неплохо, мы карпов в болотах удили, пока все это не кончилось. Окружной судья посылал к нам своих змеенышей, чтобы все наше прикарманить, мол, долг это наш перед империей. Ха! Да я империи готов днями напролет служить. Но голову на отсечение дать готов, что наш жирный золотой карп не империи достался бы, а попал бы в пасть тому судье с его приспешниками!

– Так вы и присоединились к разбойникам?

– Не прям сразу. Сначала мы этих разбойников ненавидели: когда те обосновались на горе, то перекрыли нам наши рыбацкие угодья по другую сторону болот, а там самая жирная рыба водилась. Они принялись твердить, знаешь ли, что отныне это земли стана Ляншаньбо, и никто не осмеливался перечить – не без причины, сама понимаешь. Нас со всех сторон зажали, вот мой пятый братец и решил судьбу испытать в игорных домах, однако проиграл последнюю рубаху с ботинками, так и вернулся босой. Та еще засада. Но наш Мудрец жил прежде в Шицзецунь – лет пятнадцать назад или около того, и мы ему приглянулись, хотя ни читать, ни писать не могли и даже рядом не стояли с ним, служившим чиновничьим наставником. Зато, думаю, отваги нам не занимать. Да и деремся сносно, и болота как свои пять пальцев знаем, вот потому, когда Мудрец пришел и позвал нас в ряды Ляншаньбо, мы тут же откликнулись. Наскребать себе на жизнь, которую у нас отобрали богатенькие лодыри в своих ямэнях, или вольготно жить как герои? Выбор очевиден!

– Ты У Юна Мудрецом зовешь?

– Да, умнее него во всей империи не сыщешь! И здесь уж больно хорошо живется. И еды в достатке, и никто не обижает, и можно как истинные хаоцзе себя проявить. Мы тут и рыбу ловим, и сражаемся, и дома строим. Кстати, знаешь, как долго я могу продержаться под водой?

Линь Чун прокашлялась от странного чувства, сдавившего горло.

– И как долго?

– Видишь остров на той стороне? На голову цилиня[22] похожий? Я до него могу доплыть, ни разу не выныривая!

Линь Чун поглядела на болото. На воде было труднее прикинуть расстояние; как ей показалось, тот маленький рогатый островок должен был быть по меньшей мере в четверти или половине ли отсюда… Она задумалась, уж не приукрашивает ли Жуань Седьмой. И если все же нет, то умение его и впрямь было поразительным.

Он со своим старшим братом явно были довольны жизнью в Ляншаньбо после того, как слишком долго влачили существование в бедности, которая Линь Чун казалась мучительно знакомой. И вот теперь он, расправив плечи и подняв голову, стоял на борту разбойничьего парома, с гордостью рассказывая о своем доме, а позади него высилась гора Ляншаньбо, которая из-за большого расстояния казалась теперь величавым пиком над водой. Жуань Седьмой был красивым стройным парнем с испещренной темными и золотистыми пятнами шеей и тонкими чертами лица, и сейчас, в лучах утреннего солнца, он каким-то непостижимым образом показался Линь Чун бронзовой резной статуей. Статуей героя Великой Сун, как он сам себя провозгласил.

Разве могла она ждать, что он поступил бы иначе?

Пусть даже Линь Чун годами изнуряла себя тяжким трудом, лишь невероятная удача позволила ей выбраться из нищеты. Если бы в ее жизни все сложилось иначе… или если бы она выросла неграмотной, безо всякого шанса сдать государственные экзамены…

Она не питала иллюзий относительно того, сколь близка была к этому. Острие клинка отделяло жизнь, за которую она боролась, от смерти, борделя или попрошайничества на улице. И где она оказалась, когда той жизни пришел конец? Обосновалась там же, где и Жуань Седьмой.

Два парома заскользили по воде, управляемые лодочниками, петляя из стороны в сторону и уходя от горы все дальше, пока вдали, наконец, не замаячила добротная береговая линия. К краю болота приткнулись мелкие здания на сваях, уходящих глубоко под воду, а за ними низкая стена от паводков, которая намечала извилистую дорогу, проходившую вдоль границы болота и уходившую в холмы.

Их паромы, судя по всему, держали путь к самому концу этого ряда построек, пока не причалили рядом со зданием, напоминающим приличных размеров постоялый двор.

– Эй, Сухопутная Крокодилица! – раздался чей-то выкрик.

«Сухопутная Крокодилица», – внезапно вспомнила Линь Чун. На том постоялом дворе, куда Лу Да притащила ее, как раз была женщина с таким прозвищем: она напоила ее чаем с сильным ароматом и послала свистящую стрелу через болото. Линь Чун в тот раз была немного не в том состоянии, чтобы придать этому значение.

– Эй-эй! – Навстречу им вышла сама хозяйка постоялого двора (Линь Чун никак не могла вспомнить ее имя) и помогла лодочникам привязать паромы к сваям у задних стен. Лошадь Линь Чун весьма настороженно подошла к выходу на сушу, и той пришлось уговаривать ее спуститься на пристань.

– Я принесла вам немного горячего соевого творога на дорожку, – улыбаясь, сказала им Сухопутная Крокодилица. – Ая-я-я, наставник Линь! Рада видеть тебя на своих двоих. Гляжу, ты и метку осужденного искусно спрятала.

– Это сестрица Ху постаралась, – Линь Чун отдернула поднятую было руку, чтобы не испортить макияж. Кожа под краской начала чесаться.

– Ах, Стальная Зеленая Змейка! Ну, у нее много талантов. На вот, горяченького выпей.

Линь Чун с благодарностью приняла чашку:

– Спасибо. И спасибо тебе за все, что ты сделала для меня в том месяце, когда я тут оказалась.

– Да брось ты. Чем смогла, тем и помогла. Рада, что Волшебный Лекарь сумела тебя подлатать, – хозяйка постоялого двора сверкнула улыбкой и отправилась хлопотать над остальными. – Эй, Тактик, целую вечность с горы носу не показывал! Так и пышешь здоровьем!

Несмотря на теплый прием и еще более теплую еду, согревшую их руки и животы, Чао Гай и У Юн не стали тратить время попусту. Они вывели лошадей с паромов – это заняло немного больше времени, чем рассчитывали, уселись в седла, вернули чашки Сухопутной Крокодилице, сестрице Чжу Гуй (Линь Чун наконец-то расслышала ее имя), радостно распрощались с хозяйкой гостиницы и их лодочной командой и двинулись в путь.

Все утро путь их лежал на запад, лишь изредка они останавливались передохнуть и напоить лошадей. Пейзажи в этих сельских краях были дикими и приятными глазу, с редкими путниками и длинными полосами густых лесов или же полей с ранними посевами. Постепенно среди заболоченных земель начали вырастать гряды холмов и гор, а земля становилась все более каменистой. Палящее солнце заставило Линь Чун вспотеть. Порой им открывались виды на долины или крестьянские угодья либо же деревни, располагавшиеся у пересечений дорог и у речных берегов. Мимо проходили и другие путники, временами даже отряды имперских солдат, Линь Чун отворачивалась, скрывая лицо, но никто из них и бровью не повел.

Наконец Чао Гай вывела их с дороги на заросшую тропу, которая вела к одному из небольших поселков, раскинувшихся по окрестностям; он ничем не отличался от всех остальных, которые они миновали. Они остановились возле маленького домика у склона горы.

К ним навстречу спешила милая полная женщина с седеющими волосами. На лице ее сияла улыбка.

– Староста Чао! Добро пожаловать, добро пожаловать. Приветствую всех вас, заходите. Лошадей можно на задний двор отвести – сюда, сюда, я помогу.

Должно быть, это и была подруга Чао Гай, чей дом должен был послужить перевалочным пунктом, торговка вином Бай Шэн по прозвищу Дневная Крыса. Они с Чао Гай тут же разговорились.

– Как поживает Дунцицунь? Так скучаю по деревне.

– И деревня по тебе скучает. Сколько уже твоей племяшке?

– Восьмое лето уже. Ой, ты непременно должна посмотреть на наш сад.

Линь Чун отвела Малышку Уцзин за домик, где она могла освободить вспотевшую лошадь от седла и тюков с провизией. Бай Шэн подготовила воды и связки сена, а также листовые овощи, чтобы животные смогли мирно пожевать в тени, пока всадники находились в доме. Там тотчас же поднялся веселый гомон, все не преминули воспользоваться возможностью перевести дух и подкрепиться сушеным мясом и водой.

– Тележки приготовила? – спросила Чао Гай у Бай Шэн.

– Разумеется, – светясь, ответила та. – Точно так, как ты сказала. Я бы не…

Их прервал шум за дверью.

Волна беспокойства прокатилась среди собравшихся. У Юн тихо поднял руку и вывел всех в сад через заднюю часть дома. С ними пошла и Линь Чун. До нее донесся перепуганный шепот Бай Шэн:

– Это мой муж… он не должен был вернуться нынче днем.

Задняя дверь за ними закрылась.

Кровь стучала в жилах Линь Чун, и тревога, которая ее одолевала, не походила на ту, которую она испытывала прежде перед боем.

«Ты уже осужденная, ну, поймают тебя, разве может быть хуже?»

Но для нее это имело значение, ведь сейчас… на сей раз она действовала против закона, на сей раз она заслуживала, чтобы ее схватили и отправили к судье, и это станет позором, который будет преследовать ее в этой и следующих жизнях, вечно…

Когда ее заклеймили преступницей… она вдруг ясно осознала, что выжила только благодаря уверенности в собственной невиновности.

Чао Гай подняла и опустила руки, а затем присела на корточки среди буйных кустов жимолости, закрывавших заднюю стену дома. Остальные последовали ее примеру, притаившись в тени камня так, чтобы их не было видно из окна.

Бай Шэн, судя по всему, не посвятила мужа в планы о том, что сегодня ей предстоит отыграть ключевую роль в ограблении одного из самых могущественных и богатых мужей империи.

Линь Чун глянула на У Юна: на лице его расцвела широкая, от уха до уха улыбка, обнажившая десны, словно у покойника. Разве это весело? Неожиданное слабое место в плане У Юна?

Вне всяких сомнений, Тактик вовсю раздумывал, как обойти его. Прикидывал наперед, расставляя ловушки.

Или, быть может, для У Юна это придавало игре ту самую перчинку, ведь все невозможно предугадать, как ни старайся.

Линь Чун просунула руку под халат и сжала рукоять короткого меча. Не то чтобы она собиралась убить невинного, но если муж Бай Шэн застанет их и побежит к судье, имея на то полное право… Она сама не знала, как поступит, если все так обернется, как могла бы поступить.

Что, если один из ее новых товарищей по оружию вознамерится убить его вместо нее? Сумеет ли Линь Чун предать их ради спасения невинной жизни?

Время медленно тянулось, и Линь Чун могла буквально ощутить, как оно капля за каплей неторопливо и тревожно стекает по краю водяных часов в саду. Она поменяла положение тела, перенеся вес так, чтобы не вызвать судорог.

Наконец задняя дверь домика распахнулась. Все семеро мгновенно вскочили на ноги – их отточенные рефлексы обострились, словно у хищных птиц при виде внезапно появившейся добычи, руки под одеждой сжали короткие мечи, цепь и аркан…

Бай Шэн выскочила наружу, только она одна, и принялась кланяться и извиняться:

– Простите меня! Ах, мы же договаривались, староста, сама же знаешь, так и было. Он сегодня весь день на рынке должен был быть, а я вином торговать, так мы условились. Но он никогда раньше не возвращался так рано! Никуда я не гожусь, всех подвела…

– Спокойно, – прервала ее Чао Гай, положив руку ей на плечо. – Ничего страшного, быть может, и не произошло. Он что-нибудь понял?

– Он голоса услыхал, – ответила Бай Шэн, потупив глаза. – Я сказала, ко мне подруга из моей деревни приехала за вином и фруктами… И он, кажись, поверил…

Чао Гай поглядела на остальных:

– Вам всем известно, какую награду сулит сегодняшний день. И какие риски. Мы должны единодушно решить, продолжаем мы или нет. И ты в том числе, моя милая Дневная Крыса.

– Я бы ни за что… То моя вина. Я не отступлюсь, – ответила Бай Шэн, сжимая руками передник.

Чао Гай взглянула на остальных, подняв брови.

Послышался звон – должно быть, то была любимая цепочка У Юна, и он высунул руки из-под халата, приняв обычную расслабленную позу вместо настороженной.

– Ставки делают игру, Небесный Владыка. Победа все еще может быть за нами.

– Про нас не забудьте, – откликнулась Жуань Вторая, кивнув на своих младших, а Жуань Пятый добавил: – Азартные игры полезны для здоровья! Ни за что себе не простил бы, если упустил бы такую награду.

Ху Саньнян вынула короткий острый нож и небрежно подрезала им ногти.

– Небесный Владыка, меня даже спрашивать не нужно, сама знаешь.

Чао Гай обратилась к Линь Чун:

– Ну, а что ты, наставник по боевым искусствам?

Линь Чун замешкалась с ответом. Должна ли она была стать тем голосом разума, который остановил бы их? Стоило ли их приключение таких серьезных рисков, того безграничного, чудовищного наказания, которому их подвергнут, если поймают?

И стоило ли это хоть чего-нибудь?

«Тебе еще многое предстоит им доказать, – шептал ей внутренний голос, – раз захотела такой жизни».

Тогда так тому и быть. Перед ней лежали два пути. Если откажется, то к гадалке не ходи, и так понятно, что по возвращении на Ляншаньбо Ван Лунь с радостью распрощается с ней.

А если решится, то это станет своего рода клятвой верности этим разбойникам, так она докажет им свою преданность, связав себя с ними без возможности повернуть назад.

Эти разбойники приняли ее. Дали убежище. Вылечили… После того как система, которой она некогда присягнула на верность, позволила мужчине попытаться обесчестить ее и убить, и ему ничего за это не было, он сохранил свое высокое положение, в то время как вся ее прежняя жизнь обратилась в ничто.

За что она цеплялась?

Она сделала глубокий вдох и едва не рассмеялась. Чувство ошеломляющей свободы прокатилось по ее телу.

Лу Да была права в своей грубоватой, но откровенной манере. Быть может, это и были настоящие хаоцзе. Быть может, настало наконец время имперским чинушам вроде Гао Цю или Цай Цзина воочию лицезреть последствия своих действий.

– Идемте, – ответила она остальным, пронзительно ощущая, как где-то позади нее закрылась дверь.

Глава 13

Солнце палило так, словно хотело прожарить их до костей. Одежда Линь Чун под мышками и на груди намокла от пота. Она водрузила на голову повязку перед началом подъема на хребет, чтобы защитить глаза от солнца, но краска на ее лице, казалось, таяла, и через каждые парочку ли она спрашивала у шагавших рядом, на месте ли ее макияж. Но работа сестрицы Ху оставалась безупречной.

Их поход не был бы столь изнурительным, если бы она не толкала перед собой тележку, доверху набитую финиками; фрукты были накрыты тканью, чтобы не рассыпались в пути. Уловки тут и не предполагалось, просто так проще всего уберечь их в дороге. Это и в самом деле были горы дешевых фиников, заранее подготовленных Чао Гай и У Юном и припрятанных на перевалочном пункте в доме Бай Шэн.

Линь Чун поняла, что совсем не завидует настоящим торговцам, каждый день совершающим столь утомительные путешествия, чтобы продать товар.

– …Лу Да поспособствует этому, – послышался впереди голос У Юна.

Линь Чун с большим усилием так принялась толкать тележку, что деревянное колесо подпрыгивало на ухабистой дороге, но она сумела поравняться с Чао Гай и У Юном. И достаточно быстро, потому что расслышала последнего:

– Немного не с той она стороны зашла, с которой я ожидал, но все равно для нас это будет во благо, так даже лучше. Совсем скоро все случится.

– Что там с сестрицей Лу? – поинтересовалась Линь Чун.

У Юн удивленно обернулся и – неужели Линь Чун привиделось? – с легким раздражением уставился на нее.

– Пустяки, – успокоил ее Тактик. – Это ее личное дело, насчет которого я дал ей совет. В Ляншаньбо очень любят сестрицу Лу.

– Не сомневаюсь, – не задумываясь отозвалась Линь Чун. Паранойей она не страдала, но… как старшая чувствовала некую ответственность за младшую сестренку.

Не то чтобы она не доверяла У Юну – в конце концов, Тактик был так отчаянно и абсолютно предан Ляншаньбо, а все его коварные уловки направлялись лишь на тех, кто не являлся частью их стана. Но, быть может, дело было не в самом У Юне, а в его мастерстве языком чесать, которому Линь Чун не могла довериться полностью. И если прибавить к этому политические трения между Сун Цзян и Ван Лунь и то, какую роль в том играл У Юн…

С того самого первого дня никто не донимал Линь Чун с этим, и в обычной жизни их лагеря не было очевидных шероховатостей. И все же Линь Чун старалась, чтобы ее не заподозрили в верности какой-либо из местных фракций или отдельно взятому человеку. И поддерживать этот вынужденный нейтралитет стало значительно сложнее, когда она, пусть и с неохотой, начала разделять доводы Сун Цзян.

Особенно насчет Ван Лунь.

Каждый разговор с Ван Лунь превращался в уворачивание от невидимых стрел, поскольку условный вождь Ляншаньбо даже самые безобидные слова Линь Чун воспринимала как зачин ссоры. Попытку составить расписание тренировок она расценила как вызов своим методам руководства. Зашел вопрос о распределении припасов – так она посчитала, что подобный вопрос принижает богатства Ляншаньбо. Даже самое вежливое и дружелюбное утреннее приветствие от Линь Чун она встречала с ухмылкой и ехидно интересовалась, что та имела в виду.

Не стоит и говорить, что Ван Лунь никогда не удосуживалась прийти на тренировку к Линь Чун. Видимо, считала себя выше правил, придуманных для остальных. И не то чтобы Линь Чун сильно возражала.

Но не давали ей покоя и приемы Сун Цзян. Разумеется, сестрица Сун действовала куда более тонко и изящно… Но именно это изящество и делало все подводные камни опаснее.

Линь Чун спалось бы спокойнее, если бы от нее ничего не скрывали. Особенно когда она ясно представила себя частью этого стана, частью Ляншаньбо, политика которого отныне определяла ее жизнь и реальность…

Чао Гай остановилась и поглядела назад, подождав, пока остальные подтянутся со своими тележками. Они пока были единственными путниками в обозримой округе, поскольку по дороге им никто не встретился, от изрытой ямами долины вплоть до извилистого скалистого подъема.

– Мы почти на вершине, – тихо заявила Чао Гай, когда все собрались. – Судя по всему, они решили передохнуть здесь, когда поднимались с другой стороны. Сейчас самое время. Запомните, никаких имен – мы лишь сестры, так друг друга и называйте. Мы давние подружки, не один год путешествующие вот так.

Остальные забормотали, что все поняли. Линь Чун не знала, как У Юну удалось так точно подгадать время, какие крохи информации способствовали столь тщательному расчету, но сложилось впечатление, что ограбление было искусно отлаженным механизмом с тонкими шестеренками. И Линь Чун подозревала, что тут не обошлось без многочисленных друзей Чао Гай, обладающих целой сетью глаз и ушей.

– Удачи всем нам, – пожелала Чао Гай и повела их по последнему участку пути к вершине хребта Хуанни.

Сердце Линь Чун вновь забилось чаще, но в этот раз не от страха, как ей показалось. В этот раз нет.

В этот раз от предвкушения первого шага к будущему, которое она сама выбрала.

Их тележки преодолели последний подъем, и они оказались на вершине хребта. Дорога здесь раскинулась вперед на несколько ли, упираясь в другие склоны, переходя в лесные участки, и спускалась к восхитительного вида долинам внизу. Солнечные лучи скользили по грязи, камням, даже отражались в поверхности рек вдали, сверкая и превращая весь пейзаж в сплошной длинный лист бронзы.

Линь Чун не отрывала взгляда от тележки, от дороги под ней и от своих едва шевелящихся ног, совсем не глядя по сторонам. Все ее чувства обострились, но Чао Гай и У Юн должны были сказать, когда наступит время отдохнуть.

Когда им нужно будет притвориться, что они отдыхают.

Она протерла глаза: здесь, под палящими лучами, повязка на голове более не могла защитить от пота. Линь Чун старалась не задевать щеку рукавом, чтобы случайно не продемонстрировать свое преступное клеймо.

Они свернули на повороте. Навстречу им брели несколько путников, торговцев, согнувшихся под тяжестью бамбуковых палок на спинах, выглядевших так же изможденно, как и они сами. По одну сторону дороги хребет немного поднимался, переходя в непролазную рощицу, скрывающую среди деревьев обрыв. Тени под ними манили спрятаться от жары.

Чао Гай замедлилась, тайком кивнула У Юну. Они остановились.

– Сестрицы, давайте тут и отдохнем, – окликнула их Чао Гай.

Линь Чун старалась не оглядываться по сторонам, смотря лишь прямо перед собой. Излишняя настороженность вызвала бы подозрения.

Они вытолкали тележки с дороги, перевалили через небольшой бугор с краю, пробираясь через корни, траву и кусты. Тени под деревьями казались такими густыми, словно делили мир на две части. На свет и тьму. На прошлое и будущее.

Линь Чун удивилась, как Чао Гай приметила одиннадцать мужчин, расположившихся под деревьями, но каким-то образом той это удалось. Остальные следовали за ней, подбираясь к другой группе, но соблюдая дистанцию. В эти времена, когда опасность наткнуться на разбойников в дороге была чересчур высока, лишь немногие путники согласились бы отдохнуть по соседству с незнакомцами. Но Чао Гай держалась на расстоянии, чтобы не нарушить эти негласные границы.

Пока что.

Тем не менее их лидер медленно поднялся на ноги, держа руку на мече на боку. Военный. Линь Чун отчего-то сразу догадалась, хотя одежда никак этого не выдавала – всего-то обычный халат торговца или, быть может, охранника торговца. Но она обратила внимание на вышколенность – лидер вел себя уравновешенно, дисциплинированно, настороженно реагировал на окружающую обстановку. Доставить эти сокровища в Бяньлянь было чрезвычайно важной задачей, и приходилось полагаться на уловки, поскольку все прекрасно понимали, что даже десяток рот имперской стражи не сумел бы уберечь их от головорезов-разбойников, промышляющих на этих дорогах; с учетом всей ценности перевозимого они, судя по всему, решили пойти на хитрость. Носильщиками, должно быть, тоже были замаскированные солдаты, имперские стражники, призванные притвориться вьючными мулами. Сделав ставку на скрытность, они добились успеха в том, что при ином раскладе было бы настоящей глупостью.

Линь Чун приметила свертки… мятой бумаги, подвешенные к шестам, которые утомленные мужчины сняли со своих плеч, чтобы передохнуть.

Даже подумать было страшно, какие сокровища здесь припрятаны. Чао Гай поделилась с ними сведениями о сокровищах, которые ей удалось добыть, однако, каким бы образом она ни получила их, те все равно казались нереальными.

– Эй, мы здесь отдыхаем, – послышался голос их лидера. – А вы тут зачем?

Чао Гай резко остановилась, словно только сейчас заметила устроившихся под деревьями людей.

– Вы кто будете? Мы неприятностей не ищем. Ценностей у нас при себе нет.

– Мы не разбойники, – ответил лидер, оглядывая, прикидывая их количество и оценивая внешний вид, – семь обычных торговок с тележками, гружеными чем-то, направлялись на рынок. – Покажите мне, что у вас там, раз решили тут отдохнуть.

Где-то в глубине души Линь Чун польстила такая добросовестность офицера.

– Тут только финики, – Чао Гай приподняла край ткани и показала фрукты. – Мы с сестрицами совсем измотались, мешать не будем…

Тот расслабился и махнул рукой в знак согласия.

Чао Гай вытащила посох и поставила сбоку от тележки, будто собиралась с его помощью передвигаться по рощице. Затем она переместила тележку с фруктами так, чтобы ее было видно с дороги, но при этом она укрывала бы их группы от посторонних глаз; таким образом, это уберегло бы их от случайных честных путников, наверняка побоявшихся приближаться к занятому месту.

Бесчестные же их не заботили, с теми можно было бы запросто разобраться.

Ее примеру последовали и остальные, также расположившись в тени, будто для отдыха. Линь Чун осторожно потянулась, не давая мышцам затечь. Оставалось совсем недолго.

Хоть она и стояла спиной к замаскированным солдатам, но краем глаза следила за их лидером, который находился неподалеку от них, по ту сторону поляны. На вид он казался немного старше Линь Чун, как и положено человеку, которому поручили такую важную задачу. Длинный шрам на лице говорил о тяжелых испытаниях, которые ему довелось пережить, иссиня-черное родимое пятно покрывало его щеку и кожу вокруг глаза. В присутствии торговок он вроде как расслабился, все его внимание сосредоточилось на дороге.

Другие солдаты его настороженность не разделяли и вовсю пользовались возможностью передохнуть и тихонько поболтать. Двое из них, хоть и не были в поле зрения Линь Чун, но находились достаточно близко, чтобы она сумела расслышать их разговор, позволяя их грубым шуточкам и возмущению всколыхнуть ее разум. Это напомнило ей жизнь в Бяньляне.

Пока до ее слуха не донеслись всего два слова.

Гао Цю.

– Я слыхал, это все Гао Цю, – говорил один другому.

Жгучая ярость охватила Линь Чун, к горлу подступила тошнота. Мыслями она вновь перенеслась в Зал Белого Тигра, где он парой фраз разрушил ее жизнь…

Она с усилием заставила себя вернуться к разговору этих двоих. Темой их сплетен являлся некий командир Ян. Один спросил другого, как же так случилось, что столь опытного офицера, как командир Ян, угораздило оказаться в Даляне, и в голосе его звучало презрение к подобной участи. Далянь был далеким лагерем для ссыльных на севере, весьма похожим на тот, где должна была оказаться сама Линь Чун.

Должна была, но этого не случилось, потому что командующий Гао приложил все силы, чтобы этого не произошло.

– Говорят, все из-за каких-то камней гунши, представь себе, – продолжил сплетник. – И командиру Ян было поручено доставить их командующему. А в прошлом году выдались знатные тайфуны, многие территории, даже половина провинции Цин, оказались затоплены. Командир со своими людьми переправляли камни вниз по реке, когда поднялась буря. Там людей едва удалось спасти, а камни, выточенные в блоки по тысяче цзинь каждый, затонули все до единого. Командир Ян защитила своих людей, взяв всю ответственность перед командующим на себя.

– Разумеется, а как же иначе, – ответил его спутник, в его тихом голосе сквозило уважение к командиру и недоумение, почему же такого человека подвергли ссылке в столь ужасное место в качестве наказания.

– Командующий Гао понизил командира на три звания и отправил в лагерь в Даляне. После, разумеется, когда командир выручила жену наместника Ляна, тот присвоил ей новое звание – об этом же все слыхали, да? Герой. Потому-то командира и выбрали для этого задания. Как знать, быть может, если все пройдет гладко, советник вернет командира в Бяньлянь. А командир и нас с собой прихватит, верно?

Другой солдат лишь усмехнулся:

– Что угодно отдам, лишь бы в столице оказаться. Там солнышко теплое и женщины покладистые…

– Командиру все удастся. Это большой шанс проявить себя. Быть может, и последний, но командиру все нипочем. Ты видел бой, в котором наместник Лян приметил нашего командира и взял в личную охрану? Оба противника получили по заслугам. Не думаю, что они побрезговали бы случаем побить женщину, к тому же пониженную в звании и сосланную в Далянь, а потом бахвалиться тем, что проучили кого-то из имперской стражи. Я слыхал, что наш командир была с ними помягче, иначе целыми они оттуда не ушли были. Командир Ян проведет нас до Бяньляня, сколько бы разбойников ни скрывалось на этих дорогах, – больше половины пути уже пройдено.

Линь Чун подавила судорожный вздох. Женщина…

Солдаты и не говорили, что их командир мужчина – то было лишь очевидным предположением. Очевидным, но неверным. Командир Ян Чжи была одной из немногих женщин-офицеров, служивших на благо империи.

Линь Чун слышала ее имя, помнила его. Высокопоставленных женщин, служащих в имперской страже, можно было по пальцам пересчитать.

Ян Чжи обучалась до того, как Линь Чун стала наставником по боевым искусствам – по крайней мере, должна была, ведь чтобы дослужиться до высокого звания, не имея ни связей, ни покровительства, требовались десятилетия верной службы, потому-то им и не довелось встретиться лицом к лицу. Но Линь Чун припоминала рассказы о том, как Ян Чжи наведывалась в Бяньлянь и уезжала с поручениями. Она была уважаемым офицером, которому доверяли важные задания. Ее прозвали Черномордым Зверем за иссиня-черное родимое пятно на лице и неимоверную, почти звериную бойцовскую выносливость.

Как белый день ясно, что командир Ян лишилась тяжким трудом заработанного звания, понижена и отправлена в лагерь для ссыльных из-за мелочного, трусливого Гао Цю.

Линь Чун сжала рукоять спрятанного под одеждой короткого меча до боли в костяшках пальцев. Она попыталась ослабить хватку. Как он посмел… Те тайфуны почти сравняли все с землей, разве сумел бы кто-то вытащить тяжеленные камни весом в тысячи цзиней из реки. Это был нелепый приказ. Ян Чжи благоразумно спасла жизни своих людей, когда все было потеряно, а Гао Цю с его мелочной злобой разрушил ее карьеру так же, как поступил с Линь Чун.

И вот теперь, когда на голову командира Ян выпала большая удача – наместник издалека признал ее ценность; теперь, когда она отхватила ничтожный шанс вновь проявить себя благодаря этому заданию высочайшей важности и вернуть часть причитающегося; именно в этот момент Линь Чун со своими соратниками собирались у нее этот шанс отнять.

Это было несправедливо. И не было той отвагой, за которую должны были радеть обитатели Ляншаньбо.

«Но в этом нет нашей вины – ни нашей, ни ее. Это все государство. Вся система. Командующие, кумовство, судьи, взяточничество, мелочность, подхалимство… Не наша вина, что командир Ян оказалась здесь. Это все Гао Цю… он и только он… он изгнал ее в то место, лишил достоинства и отправил в эти горы, где нам и случилось повстречаться…»

Это все Гао Цю. Он и советник. Что там рассмешило У Юна на одном из их собраний?

«Какой человек рискнет жизнями людей ради перевозки сокровищ, совершенно ему не нужных, по очень опасным местам? Эти богатства наверняка высосали из северных землевладений! Он просто очередной лиходей, что вредит народу».

Линь Чун глянула на дорогу. Бай Шэн пока не появлялась. Она поднялась и, подойдя к Чао Гай, опустилась рядом с той на корточки.

– В чем дело, сестрица? – глаза Чао Гай были закрыты, она сидела на земле, прижавшись к дереву. Но Линь Чун не сомневалась, что она видела все, что происходило вокруг.

– Их командир, – зашептала Линь Чун, – благородный офицер. Женщина, которую Гао Цю сослал…

Она прошипела его имя, даже не задумываясь.

Чао Гай ответила не сразу:

– И что с того?

– Разве можем мы… – кулаки Линь Чун сжались крепче, она стиснула зубы и попробовала вновь. – Сама же говорила, что мы боремся за справедливость. Командир Ян не из продажных. Я слышала, как они говорили…

– Все, кто служит подобной несправедливости, погрязли в ней как соучастники, в каком-то смысле, – Чао Гай все еще не открывала глаза.

– Даже государь? – произнесла она прежде, чем успела подумать. Даже задумываться о таком было сущим богохульством…

– Государю лжет его собственное окружение. Он не представляет, какие гнусности творятся от его имени, – ответила Чао Гай. – И подумай, эта твоя командир Ян, как ты ее называешь, перевозит нечестно нажитое имущество от вора к тирану. Она не герой.

У Линь Чун будто камень на сердце свалился. Она ведь знала, не так ли? Знала, чтó будет, если она примкнет к Ляншаньбо.

Быть может, когда все закончится и никто не пострадает, как они и планировали, быть может, Ян Чжи сбежит. Ей не пришлось бы возвращаться к своему начальству, как после провала с камнями гунши, не нужно было бы брать на себя вину за то, что было ей не подвластно. Ведь посылать такое количество драгоценностей через края, где царит беззаконие, лишь для того, чтобы потешить самолюбие одного старика в день его рождения, – такое поручение было за гранью ее понимания.

Линь Чун надеялась, что командир Ян сбежит, но не думала, что это возможно.

Чао Гай открыла глаза.

– Начинаем, – пробормотала она.

Линь Чун, прищурившись, уставилась на дорогу, ничего не замечая. Вероятно, чувства ее были не такими острыми, как у Чао Гай. Но когда они разговаривали о… о новых способностях Линь Чун… Чао Гай тогда сказала ей, что не стоит бояться этих ощущений. Ей следует не задумываясь отдаваться им и столь же легко отстраняться от них… Во время медитации это давалось ей легко, но решилась бы она на это сейчас? Хотя бы на миг?

Она медленно и глубоко вздохнула и позволила ощущениям, щекотавшим ее сознание с тех самых пор, как они были с Лу Да в лесу, захлестнуть ее.

Она почувствовала окружавшие ее деревья. Жучков, прорывающих ходы под корой. Ветви, узловатые от затвердевших грибных наростов на них. Траву, что приминалась под тяжестью ее подошв. Шелестящие наверху листья. Маленькую белку, перепрыгивающую с ветки на ветку над их головами. Собратьев-разбойников, ожидавших с разной степенью готовности. Солдат, утомленных, привалившихся к своим сверткам. Крошечных мушек, кружащих над засохшим потом на их коже. И еще одного человека, который приближался к ним через кусты…

Линь Чун резко вдохнула. Она ощутила Бай Шэн за секунду до того, как услышала и увидела ее.

Это было так странно.

«Все взаимосвязано, – сказала Чао Гай. – Земля, стихии, все живое вокруг…»

Бай Шэн шла, согнувшись под весом двух больших ведер. Они дико раскачивались, пока она, спотыкаясь, прокладывала себе путь через заросли. Затем она остановилась и с явным облегчением согнула колени, опуская ношу наземь. Она сбросила с плеч коромысло и уселась на крышку одного из ведер, прикрыв лицо руками.

Командир Ян напряглась, заметив ее приближение, рука ее потянулась к мечу. И заметно расслабилась, признав в Бай Шэн простую путницу с ведрами вина, ищущую укрытия от солнцепека. В небольшой рощице уже собралось много народу, но Бай Шэн не подходила ни к кому слишком близко, дабы не вызвать подозрений.

Как и велела Чао Гай.

Командир Ян, быть может, и сосредоточилась на возможной угрозе, но вот ее подчиненные оживились вовсе по другой причине.

– Уважаемая, – окликнул Бай Шэн один из них, тот самый сплетник, чью болтовню подслушивала Линь Чун. – Скажи-ка, а это вино у тебя там в ведрах?

– Да как пить дать, – поддакнул другой. – Я заметил ее вчера на рынке, когда мы через город ехали. Торговала она там. Подскажи-ка, а сколько стоит утолить нашу жажду?

Бай Шэн деланно задумалась:

– В городе я каждое такое ведро за пятерку лянов[23] серебра отдаю. Если есть, чем платить, продам – учти, ни монетой меньше.

Мужчины с энтузиазмом склонили головы друг к другу, что-то горячо обсуждая.

– Да мы можем наскрести пять лянов…

– Объединимся, и с каждого по чуть-чуть совсем получится…

– Жара такая, а у меня горло сухое, как щель у старой шлюхи…

– Подождите, – приказала Ян Чжи. Она стояла на месте, не сводя с Бай Шэн проницательного взгляда. – Сами слышали, ч ' то говорят про здешние места. В вино могли дурман подмешать, а сами разбойники на деревьях затаились, чтобы глотки нам после перерезать.

– Но, командир… – заскулил один из солдат, однако быстро осекся, стоило Ян Чжи гневно зыркнуть на него. Судя по всему, они не должны были выдавать свои воинские чины.

– Это мое-то вино? И с дурманом? – воскликнула Бай Шэн, в величайшем оскорблении скрестив руки. – Как только посмели! Передумала я, не видать вам моего вина!

– Да мы и не претендуем, – ответила Ян Чжи с сильным бинским говором. Ее акцент противоречил званию, до которого она дослужилась, равно как и ее полу – люди из провинции Бин редко так высоко продвигались по службе. Отчасти причиной тому являлось элементарное ханжество – Линь Чун была более или менее в курсе таких толков, учитывая ее родословную по матери, – но также молодежь из этих далеких северо-западных краев редко могла похвастаться знанием грамоты или имела хотя бы начальную подготовку в области боевых искусств, тактики, военной истории или же географии.

И преодолеть такую пропасть было практически невозможно.

– Как доберемся до Хаочжоу[24], будет вам и вино, и мясо, – пообещала Ян Чжи своим людям. – Столько, сколько осилите. Слово даю.

Солдаты что-то пробормотали, соглашаясь с ней.

План У Юна подразумевал высокую вероятность такого поворота на случай, если у командира Ян окажется хоть капля здравого смысла. О разбойниках, поджидавших на этих тропах, всем было хорошо известно, как и о сопутствующих предупреждениях. Спите только на постоялых дворах. Не показывайте свое имущество. Если идете ночью, то только вооруженными или в группе. Оружие всегда держите под рукой…

Среди них затесалось и еще одно: ешьте и пейте только на постоялых дворах. Хотя и там порой поджидали опасности: ходило множество баек, как постояльцев там спаивали и грабили или того похуже.

К примеру, промысел Сунь Эрнян в ее прошлой жизни и других владельцев подобных постоялых дворов. Линь Чун никак не могла свыкнуться с мыслью, что такие вещи не просто легенды, призванные внушать страх…

Как лес Ечжу, например. Или суды, в стенах которых не было места правосудию.

Ничто в этом мире не было таким, каким казалось. Ничто в этом мире не было таким, каким должно было быть.

– Пять лянов, говоришь? – окликнула ее Ху Саньнян, а после подскочила и потянулась. – Сестрицы, вы что думаете? Идти-то еще так долго… Что-то вина захотелось!

Ху Саньнян блестяще справилась с отведенной ей ролью. Линь Чун поверила бы каждому ее слову – симпатичная молодая девушка, тон ее голоса не выдавал ее благородного происхождения. Она рассмеялась и принялась пересчитывать деньги, в то время как братья Жуань радостно подскочили к ней.

К ним присоединилась и Линь Чун. На лице застыла суровая маска, словно она не знала, какую эмоцию лучше изобразить. Она стояла спиной к людям командира Ян. Включаться в спектакль ей не было нужды – от нее требовалось лишь не препятствовать ему. Она вступала в игру лишь в том случае, если бы их затея пошла прахом, но надеялась, что ее присутствие не понадобится.

Ху Саньнян торжествующе вскинула руку с маленьким серебряным слитком.

– Ну, что скажешь, торговка? Берем твое ведро. Вот пять лянов!

Бай Шэн фыркнула, утирая пот и не двигаясь со своего места:

– С теми, кто меня оскорбляет, дел не веду. До города осталось несколько ли, там и продам, там его оценят.

– Ай, да ладно тебе, ну уступи же, – настаивала Ху Саньнян. – Разве же мы оскорбляли? Почему бы нам не продать? Мы-то тебя ни в чем не обвиняли.

– Да, – добавил Жуань Седьмой. – Нам пить охота. Мы с юга идем, весь день по этому хребту тащимся, а во рту с самой Хаочжоу ни крошки. У нас и товар тяжелый. Слушай, а давай мы тебя финиками угостим?

Бай Шэн глянула вниз, туда, где они собрались в рощице.

– А черпак-то у тебя будет, чтобы пить? У меня нету.

– Будет! – прокричал У Юн. – Я с собой брала один, погоди чуток…

Началась короткая задорная перепалка: они обменялись серебром, выудили черпак и пригоршни фиников, от которых торговка пыталась отказаться. Бай Шэн сняла крышку с одного из ведер и отошла в сторонку, чтобы они напились.

Линь Чун не считала, что стоит сильно напиваться. Но, судя по всему, разбойники не слишком отличались от солдат и не видели ничего страшного в том, чтобы хорошенько выпить перед возможной дракой. Это претило Линь Чун, но их ограблением руководила все же не она, а остальные шумно глотали вино и болтали, передавая друг другу черпак.

Линь Чун, быть может, и не стоило разделять их энтузиазм, но своей очереди она все же дождалась. Она стояла, отвернувшись от солдат, и позволила большей части вина пролиться на одежду. Остальные тоже достаточно пролили – пока пили, переругивались и передавали черпак друг другу над головами.

Послушно отыграв свою роль, Линь Чун слегка отступила назад. План У Юна сработал – за ее спиной послышались перешептывания недовольных солдат:

– Смотрите, они пьют вино. Нет в нем никакого дурмана!

– А давайте второе ведро купим? Жара страшная!

Братья Жуань выудили еще несколько горсточек фиников и делились ими друг с другом на импровизированном пикнике. У Юн с Чао Гай, как подобало старшим, грызли их и, смеясь, переговаривались. Стоило им добраться до дна ведра, как Жуань Пятый принялся гоняться за Ху Саньнян с половником; та лишь кричала и закрывала голову руками.

– Эй, мы остальное берем! – крикнул один из солдат. Командир Ян вновь попыталась осадить его, но солдаты, казалось, были настроены не так благосклонно, как прежде.

– Ничего я вам продавать не собираюсь! – ответила Бай Шэн, а после попыталась оттолкнуть Ху Саньнян и Жуаня Седьмого, которые улучили минутку и сняли крышку со второго ведра. – Эй, за это не уплачено! – замахала она на них платком, отгоняя прочь.

– Наше серебро ничуть не хуже будет, – попытался возразить Бай Шэн солдат. – А продашь оба ведра, так вообще не будет нужды в город тащиться. Не хочешь разве домой вернуться и отдохнуть в теньке?

– Командир твой против! – огрызнулась в ответ Бай Шэн, отвлекшись на перепалку, отчего не сумела помешать веселым молодым разбойникам снять крышку со второго ведра и украсть полный черпак.

Бай Шэн закричала и подняла с земли палку, погрозив им. Те побежали к У Юну и Чао Гай в поисках защиты. Братья Жуань и Ху Саньнян хихикали.

Линь Чун не могла не восхищаться происходящим. Проворачивали ли они подобное раньше? Готовились ли к такому заранее? Или Чао Гай нарочно выбрала их за способность импровизировать? Наверняка так оно и было.

Как и предсказывал У Юн, их представление сделало свое дело.

– Поглядите, нет там никакого дурмана! Вы только прислушайтесь к аромату! – кричали солдаты. – Жара страшная. Нам бы горло промочить, а то не продержимся и до конца дня.

Командир Ян, убедившись, что вино ни в одном из ведер не было отравлено – по крайней мере, так ей показалось, – наконец смягчилась.

Солдаты возликовали. Они окружили Бай Шэн, клянча продать вино и слезно моля о прощении от всего сердца за оскорбление ее товара. Она угрюмо согласилась, когда они поклялись, что готовы заплатить все пять лянов, хотя в ведре не хватало целого черпака.

Последовал момент примирения. Солдаты передали торговке серебро, и Бай Шэн пригласила их к своему вину. При себе у них не нашлось ни черпака, ни чашки, и Жуань Вторая любезно предложила свои:

– Эй, друг! Не хочешь немного фиников? В качестве извинения за твое вино. К вину финики самое то!

Ее предложение было с благодарностью принято, солдаты получили черпак и финики, а Линь Чун старалась не обращать ни на что внимания, сделав вид, что она просто отдыхает рядом со своими сестрицами-торговками, но всем нутром чувствовала, что что-то произойдет, и была немного удивлена, когда при всем своем боевом чутье так и не заметила, как кто-то из них пустил в ход лунный цветок и дудник. Ань Даоцюань снабдила их сильным дурманным порошком из трав, который должен был лишить солдат чувств и стереть их воспоминания.

– А что если они поймают нас за этим? – спросила Жуань Вторая. – Почему бы не прийти уже с одним ведром отравленного вина?

У Юн ответил отказом, потому как, скорее всего, им придется разыграть более убедительный спектакль, и в таком случае лучше полагаться на ловкость рук.

Линь Чун начала понимать, почему все верили в планы У Юна: он и как вернуть драконов придумает, заяви кто-то из них о подобном.

Солдаты потягивали вино и уминали финики на пару с пока улыбающимися разбойниками. Бай Шэн выглядела довольной, выручив десять лянов серебра. Все разомлели.

Все, кроме Ян Чжи.

Она стояла и наблюдала за происходящим, положив руку на рукоять меча. Она не присоединялась к веселью. И, что куда важнее, не пила.

Линь Чун заметила, как У Юн подтолкнул локтем Ху Саньнян. Стальная Зеленая Змейка подхватила черпак, набрала в него немного вина и кокетливо подошла к командиру.

– А ты чего такая злая? Давай к нам.

– Барышня, это не по мне. Мне нужно оставаться настороже.

– Разбойников испугалась, верно? – захихикала Ху Саньнян. – Но здесь же только мы. А как вы вновь в путь двинетесь, вино уже и выветриться успеет. Расслабься ты чуток.

– В этом нет необходимости. Пусть мои люди пьют. Поверь мне, я сегодня вдоволь попирую, – улыбнулась она Ху Саньнян. Хороший знак. По крайней мере, она уже не такая настороженная.

– Ну тогда, – не унималась Ху Саньнян, – возьми хотя бы наших фиников немного. Такие сладкие…

– Барышня, ты очень любезна, мне ни к чему…

– В благодарность за то, что пустили нас отдохнуть под деревьями, – она всучила пригоршню фиников в ладонь командира Ян. – Ручаюсь, самый вкусный наш урожай за весь год. Скажешь мне, вру я или нет.

– Барышня, ты и мертвого уговоришь. Спасибо, я уверена, что они мне понравятся, – ответила командир и кинула финики в мешочек у себя на поясе.

Ая-я-яй, а вот это уже не очень хорошо. Совсем скоро ее подчиненные повалятся, как переспевшие орехи, – и Ян Чжи к тому времени тоже должна быть под дурманом. Доза в финиках была не такая крепкая, как в вине, но если бы им удалось уговорить ее съесть хотя бы один…

У Юн подошел к ним так непринужденно, словно в запасе у них было все время мира.

– Друг мой, да ты никак сестренку мою оскорбить решил. Почему не возьмешь фиников? Они и вправду вкусные.

– Я благодарна вам, приберегу для дороги. С вашей стороны было весьма любезно поделиться с нами.

Ху Саньнян повисла на руке командира, и ее лицо исказилось в плаксивой гримасе.

– Ты погляди, сейчас ведь заплачет, – настаивал У Юн. – Не порти настроение моей сестренке! Она к тебе со все душой, подарок сделала. Тебе должно быть стыдно за то, что нас обижаешь, мы ведь просто маленький пир устроили.

И, как обычно, как всегда, слова У Юна были подобраны правильно.

Ян Чжи послушно полезла обратно в сумочку и неуклюже похлопала Ху Саньнян по плечу.

– Барышня, ну все, полно тебе. Я угощусь немного, ладно? Эй-эй-эй, все, прекращай. Поем я чуток.

Ху Саньнян обрадовалась и испустила довольный возглас.

Ян Чжи достала один из фиников, откусила от него, самую верхушку.

– Ну что? Убедилась, что сладкие? – протянул У Юн. – На вот, еще бери. Держу пари, ты весьма рада, что мы вам повстречались…

В этот момент один из солдат врезался лицом в дерево.

Ян Чжи немедленно перешла к действиям. Финики отлетели в сторону и ударились о деревья и землю. Меч быстро оказался в ее руке, она развернулась и, застав Ху Саньнян врасплох, бросила ее на У Юна. Тот отскочил в сторону, а сама Ху Саньнян, быстро кувыркнувшись в воздухе, приземлилась на ноги, чем окончательно выдала их игру.

Ян Чжи выкрикнула приказы своим людям. Те хотели подчиниться, но, схватившись за рукояти мечей, успели лишь наполовину вытащить их и свалились, споткнувшись о собственные ботинки. Один из них замахнулся, точно пьяный, но был сбит Жуань Второй. Другой не стал доставать оружие и бросился на Чао Гай, которая лишь отступила в сторонку и подсекла ему ноги.

Если Ян Чжи хватило и того дурмана в финике, чтобы повлиять на нее, то заметно этого не было. Ху Саньнян, сделав сальто, взмахнула арканом, но командир сверкнула мечом, и тонкая веревка оказалась разрезана. У Юн кинулся к ней и уже было нанес со спины отличный удар цепью, но командир Ян подцепила его оружие мечом, дернула на себя и ударила У Юна в грудь с такой силой, что их Тактик отлетел к дереву. Он повалился наземь и больше не двигался.

Линь Чун тренировала У Юна в Ляншаньбо. Тактик казался одним из самых умелых бойцов среди них… и только что его порвали, как тончайшую бумагу для фонарей. Неудивительно, что Ян Чжи в свое время дослужилась до высокого звания.

Но Линь Чун была здесь именно на этот случай.

За те считанные мгновения, которые понадобились командиру, чтобы разбить Ху Саньнян и У Юна, Линь Чун выхватила из-под одежд короткий меч и бросилась прямо на Ян Чжи.

Сталь встретилась со сталью. Меч Линь Чун был вдвое короче великолепного клинка Ян Чжи, столь тонкого и острого, что солнечные блики отражались на его лезвии. Ян Чжи ловко пользовалась большей длиной своего оружия, пробивая защиту Линь Чун и не теряя при этом совершенного равновесия. Линь Чун оставалось лишь уклоняться, вновь и вновь, низко приседая и отступая.

Ху Саньнян бросилась было на помощь, но стоявшая позади Чао Гай резко свистнула, отзывая ее. Линь Чун была благодарна. Это было все, что она могла сделать, чтобы удержать командира; она не могла одновременно с этим защищать еще кого-то из них. А навыки командира Ян были такие, что… да, от нее нужно было защищать.

Краем глаза Линь Чун отметила, что У Юн еще не пришел в чувство – так и лежал на земле.

Но сейчас ей было не до этого. В первой схватке ей удавалось отражать атаки или уворачиваться от них, пока они с Ян Чжи не оторвались друг от друга, обе они задышали чаще и осторожно вышагивали одна перед другой.

«Я задержала ее», – подумала Линь Чун. Особого преимущества она не получила, несмотря ни на что…

Линь Чун и прежде доводилось участвовать в тренировочных боях против высоких военных чинов. Одни из них добились своего положения благодаря подхалимству и кумовству – таких она легко побеждала. Но были и те, кто сам добивался звания, против таких Линь Чун уже не была так в себе уверена. Ян Чжи, вне всяких сомнений, относилась именно ко вторым.

Но внезапно… Ян Чжи моргнула. Она зажмурилась, слегка покачав головой, словно у нее помутилось зрение… Дурман. Она съела совсем немного, но, быть может, этого хватило, чтобы притупить ее разум.

Едва осознавая, что делает, Линь Чун погрузилась в состояние боевой медитации, постепенно поддаваясь тем новым, пугающим навыкам, которые были за пределами ее понимания. Она поняла – Ян Чжи действительно замешкалась. Линь Чун чувствовала это. Командир Ян выглядела уже не столь собранной, какой должна была быть, если бы дурман не подействовал на нее.

Расширенным сознанием Линь Чун уловила за спиной присутствие Чао Гай и остальных. Связав солдат крепкой бечевкой, они повыбрасывали финики и погрузили на тележки сокровища. Чао Гай велела Жуаню Седьмому и Ху Саньнян помочь У Юну подняться и придержать его. Тот двигался весьма неуверенно, но все же двигался…

Теперь у Линь Чун оставалась одна-единственная задача, коей и была Ян Чжи.

Чао Гай в мгновение ока оказалась рядом:

– Сестрица Линь! Ты там в порядке?

– Уходите, – ответила Линь Чун, не отрывая взгляда от командира Ян.

Чао Гай кивнула, подхватила свой посох и бросила его Линь Чун. Та поймала его свободной рукой, даже не глядя.

Теперь силы были равны.

Не сводя глаз с Ян Чжи, медленно ступая по неровной земле, Линь Чун поменяла оружие в руках, и теперь в ее ведущей руке был посох, а в другой – короткий меч.

Ян Чжи хрипло закричала, подняла свой меч и бросилась в атаку.

На этот раз посох сдержал ее. Она развернулась, а затем нанесла удар, когда появилась брешь в защите. Ни одна ее атака не попала в цель; Ян Чжи не теряла бдительности, каждый раз отражая удар или уклоняясь от него, а крючки на ее наручах разили посох или меч точно стальные шипы.

Линь Чун никогда не зацикливалась на провальных атаках – это прямой путь к смерти. Всегда нужно было ждать следующего выпада, отбрасывая случившееся, словно его никогда не существовало. Начинать с каждого нового момента, как с первого.

Боевой стиль командира Ян был жестоким и умелым. Без лишних движений, без показной напыщенности, лишь сила в сочетании с мастерством. Многолетние тренировки показывали, сколь прекрасно она владела собой, ее равновесие и выдержка идеально сочетались с ее свирепой силой. Где-то в глубине души Линь Чун знала, понимала, что стоит ей оступиться, стоит ее руке соскользнуть, стоит ей оставить маленькую лазейку, и острый клинок Ян Чжи нанесет удар. Коснется ребер, горла или паха и в мгновение ока оборвет ее еще не успевшую начаться разбойничью жизнь.

Они вновь отодвинулись друг от друга. Дыхание обеих стало тяжелее. Ян Чжи еще больше насторожилась.

– Ты хорошо сражаешься, – сказала она. – Техника Железного Журавля. Не многие ею владеют.

Чжоу Тун давным-давно обучил ее этим приемам, и теперь Линь Чун воспользовалась ими, чтобы уклониться от атаки Ян Чжи и развернуться для нового удара, путая их позиции и пытаясь застать командира врасплох. Но это не сработало – очевидно, потому что Ян Чжи узнала эту технику.

Что было весьма удивительно, учитывая редкость техники. Линь Чун поделилась ею лишь с некоторыми из своих подопечных, но большинство из них едва могло освоить работу ног. Разве что…

– Сунь Шимин научил меня этой технике. Еще на западных границах. После того как победил меня с ее помощью, – нахмурившись, сказала Ян Чжи.

Линь Чун захлестнули эмоции. Много лет назад именно она обучила тогда еще совсем юного, с горячим нравом и подающего надежды офицера Сунь Шиминя технике Железного Журавля, еще до того, как тот благодаря мастерству дослужился до капитана. Это случилось, когда она была всего лишь помощником наставника по боевым искусствам, задолго до того, как Сунь Шиминь пал от меча мятежного варвара на дальних западных границах Великой Сун. Одно время он считался одной из ярчайших звезд имперской стражи.

На далеких западных границах… Ян Чжи бок о бок служила с одним из героев империи, которого обучала Линь Чун. До того, как судьба сыграла с ними злую шутку, поставив друг против друга на этом хребте в царстве беззакония.

Ян Чжи отвела взгляд. Все сокровища были полностью собраны и погружены на тележки, финики за ненадобностью валялись на земле, а разбойники тащили тяжелую ношу из кустов на дорогу. Чтобы упорхнуть отсюда и затеряться, словно капля в огромном море империи, которую уже никому и никогда не дано будет найти.

Поскольку ее подчиненные, связанные, храпели на земле, она не могла пуститься за разбойниками вслед, не миновав Линь Чун. Линь Чун, которая неподвижно преграждала ей путь. Все, что должна была сделать Линь Чун, – задержать ее, задержать настолько, чтобы разбойники успели скрыться на дороге вместе с сокровищами и шансами Ян Чжи вернуть свое место в страже.

Выражение лица Ян Чжи изменилось, и Линь Чун могла понять, какую боль та испытывала, ведь для такого бойца, как командир Ян, задание стояло превыше всего, выше собственной жизни. Пусть это и было напрасным расточительством нечестно нажитого имущества могущественного рода, но она умерла бы, выполняя поставленную ей задачу. Теперь же оно ускользало, как песок через сеть, как камень гунши, затонувший в бурных водах, и все потому, что она не сумела избавиться от одной проблемной женщины.

Линь Чун не сомневалась, что, сражайся они на равных, не будь Ян Чжи под воздействием дурмана, та бы победила. Даже сейчас, если бы их сражение затянулось, исход, вероятнее всего, был бы такой же. Линь Чун слишком много лет посвятила тренировкам, чтобы не понять этого.

Если только… быть может, если ей удастся открыть свой разум…

Она знала, что это глупо, еще до того как попыталась. Медитация или легкий тренировочный бой с Чао Гай не могли сравниться с настоящим сражением. Даже когда она находилась в Ляншаньбо, в безопасности, ее контроль над этим ментальным пространством был шатким, он то уходил, то возвращался, словно она училась управлять новыми мышцами.

Но, раздумывая, она потянулась к нему – непреднамеренно, не полностью, однако на какое-то крохотное мгновение ее сознание оказалось между мирами в единой паутине.

Клинок Ян Чжи нацелился ей в лицо. Линь Чун одномоментно попыталась и положиться на свою новую силу, и парировать атаку, но ее движение было неудачным, она выбрала неверный угол. Ей удалось вовремя поднять меч… если бы только она успела наклониться, перегруппироваться…

Удар клинка Ян Чжи пришелся на лезвие ее меча, прорезав тот пополам.

Короткий меч разлетелся на куски. Линь Чун отскочила в сторону, но оказалась недостаточно быстрой. Клинок Ян Чжи немного замедлился, лезвие сверкнуло, скользнув по плечу и шее, прежде чем неуклюжий нырок Линь Чун вывел ее за пределы досягаемости удара. Она отбросила бесполезную рукоять, потянулась к ране – та была неглубокой, всего лишь незначительный порез. Ей нужно было подняться, она должна была подняться, чтобы защититься. Она взмахнула посохом, прежде чем успела сориентироваться. С ней должно было быть покончено здесь и сейчас, на земле, пока она находилась в невыгодном положении и с ранами… Долго бы она не продержалась… Но сражалась бы до конца…

Ее посох встретился с воздухом. Ян Чжи не атаковала.

Вместо этого она бросилась прочь. Туда, где за спинами Чао Гай и остальных с тележками, гружеными сокровищами, шелестела листва. Ян Чжи помчалась вслед за ними.

Линь Чун в ее глазах была ничем в сравнении с ее заданием. Ничтожные мгновения, которые потребовались, чтобы избавиться от нее, уступали по ценности мгновениям, которые были необходимы командиру Ян, чтобы догнать разбойников и забрать особо ценный груз.

И она убьет разбойников, когда настигнет. Хоть какой-то шанс был, пожалуй, разве что у Чао Гай. Ян Чжи спасет свое будущее и уничтожит тех, кому поклялась в верности Линь Чун.

Разум ее пошатнулся, кровь застучала в жилах, и пыл сражения, и тяга к этой необузданной силе, которая не могла ей помочь, – все это превратилось в уверенность в практически неизбежном поражении. Но внезапно сквозь хаос мыслей с кристальной, дикой ясностью прорезалось осознание, которое настигло ее несколько мгновений назад.

Чтобы защитить свою новую разбойничью семью, ей вовсе не было нужды побеждать Ян Чжи. Ей нужно было лишь задержать ее.

Мир, казалось, застыл на месте, время замедлилось, точно многократно повторяющееся эхо. И затем, будто колокольный звон, пронзающий тишину, последовала череда движений, которые должны были положить конец этой схватке.

Это вовсе не значило, что Линь Чун выживет. Она, вероятнее всего, не останется в живых. Но она сделает то, что было необходимо.

Линь Чун позволила разуму погрузиться в это состояние безграничности, в силу божьего зуба, в паутину, соединяющую весь мир. На какой-то миг ей показалось, что она вот-вот потеряет себя… но этот миг – это все, что ей было нужно.

Ей не нужно было никаких ухищрений, изящного контроля или техники.

Когда внимание Ян Чжи переключилось на ее почти проваленную задачу, и она помчалась вдогонку, Линь Чун собрала все силы, которые у нее остались, и вскочила с земли.

Прямо к командиру Ян.

Быстро, беспощадно и беспорядочно, немыслимо – она взлетела.

Ее атака оказалась чудовищной и устрашающей как для нее самой, так и наверняка для Ян Чжи – все же в лицо той словно прилетела летучая мышь размером с человека, вращающая посохом. Ян Чжи ловко отразила атаку, пригнулась и подняла меч, от которого Линь Чун и не думала уклоняться.

Все ее тело обратилось против Ян Чжи, ветер и неистовый тайфун слились в одном целенаправленном ударе. Командир не просто парировала удар посоха. Линь Чун почувствовала, что на сей раз удивительно острый клинок прошел сквозь дерево насквозь с неприятным толчком, и теперь уже собственное тело Линь Чун повстречалось с лезвием, столь острым и быстрым, что она едва почувствовала момент пореза. Верхняя часть посоха заскользила по нему, но едва ли это имело значение, поскольку сейчас Линь Чун нужно было превратить себя в маленькую и целенаправленную лавину.

Вместе они покатились по земле, не переставая бороться друг с другом, Линь Чун изо всех сил старалась не выпускать из хватки соперницу, а Ян Чжи, напротив, силилась оттолкнуть ее. После столкновения они катились все дальше и дальше, ломали сучки и ветки, ударялись о камни, рвавшие их одежды…

Все дальше, и дальше, и дальше. К самому краю обрыва за рощей.

А потом они сорвались с обрыва прямиком в пропасть.

Глава 14

Они упали вместе, обхватив друг друга. Прошло не более мгновения, прежде чем они рухнули на склон – безжалостную груду булыжников и корней. При этом Ян Чжи умудрилась ударить локтем Линь Чун по лицу, ее меч оказался зажат между ними, и Линь Чун никак не смогла избежать удара. Разум ее тоже находился в свободном полете, стремительно ускользая из-под контроля, мысли в голове крутились, пока она пыталась уцепиться хоть за что-то, лишь бы удержаться и остановить их стремительное падение.

Их полет закончился на плато, от удара их отбросило друг от друга на неровный каменный выступ и корявый кустарник, где-то между небом и землей.

Линь Чун лежала на спине, пытаясь восстановить дыхание. Бок ее горел, а влага пропитала одежду. Она не могла понять, насколько все серьезно. Вкуса крови не ощущалось. Пока что.

Обломки посоха, видимо, валялись далековато. Она вслепую пошарила там, где они могли быть, надеясь подняться с их помощью или завладеть хотя бы подобием оружия, но найти ей ничего не удалось.

Внезапно на нее опустилась тень, заслонившая бескрайнюю синеву неба. Ян Чжи с мечом в руке, великолепным клинком, который резал и меч, и посох так же легко, как бумагу. Она нацелилась на горло Линь Чун, и когда заговорила, то в голосе зазвучала горечь:

– Почему? Ты сражаешься, как чертов герой, и все же промышляешь дурманными зельями да воровством? Эти твои навыки… не сама же ты им научилась – да ты так не только империю предаешь, но и своего учителя.

Линь Чун и сама не знала, что подумали бы о ней учителя. Наверняка предпочли бы, чтобы она рассталась с жизнью здесь и сейчас, нежели стала одной из разбойниц Ляншаньбо. Быть может, так было бы куда лучше.

– Убей меня, – прохрипела она. – Это твое право.

Ян Чжи дернула рукой, собираясь нанести удар, но внезапно остановилась с искаженным лицом.

– И что тогда? Ну, убью я тебя – тебя, владеющую техникой Железного Журавля, да еще и со внутренней силой монаха, черт тебя дери. А дальше-то что?

Она глянула наверх, на длинную гряду булыжников – обрыв, с которого они упали, и прищурилась от яркого света. Он был слишком крутым, чтобы она сумела догнать разбойников, которые обвели ее вокруг пальца. Из ранки на лбу текла красная струйка, пачкая темное родимое пятно на лице. Тяжело дыша, она перевела взгляд на меч, с отвращением буравя его глазами, словно заточенная сталь обернулась гадюкой.

– Этот клинок передавался из поколения в поколение, и так он дошел до меня. Единственное наследие моей семьи, зато какое славное! И сталь, и медь разрежет, как вареную лапшу. Если на него волосок упадет, то и его рассечет. И таких, как ты, он поражает так быстро и резко, что на нем ни кровинки не остается. Ни капли.

Быть может, сказывалась игра света, но клинок Ян Чжи в самом деле казался таким же острым и чистым, каким был в начале схватки.

– Да это большая честь – умереть от этого меча, чтоб тебя, – продолжила Ян Чжи. Она бросила на Линь Чун взгляд, полный отвращения, и кинула клинок на грязный клочок земли, отчего поднялось облако пыли. – Используй его лучше, чем я.

Линь Чун постепенно приходила в себя. Не без труда, но ей удалось перекатиться на бок, и она прижала руку к ребрам в попытке остановить кровь. Другой рукой она потянулась и невольно ухватилась за неожиданное преимущество в виде рукояти меча. Но почему? Почему? С чего бы Ян Чжи стала… ох… Нет, нет!

Командир Ян и сама не слишком быстро двигалась, прихрамывая из-за синяков, полученных при падении. Она повернула прочь от подъема, который должен был вывести ее обратно к цивилизации, и побрела по уступу туда, где его край встречался с небом.

– Постой… – прохрипела Линь Чун. Она попыталась подняться – ничего не вышло; она попробовала снова – ее рука, сжимавшая рукоять бесценного клинка, уперлась в твердую землю. – Стой же!

Но Ян Чжи не остановилась, будто даже не расслышала. Она шла туда, где могла бы покончить со своей неудачей, позором и службой старым добрым способом, позволяющим сохранить крохи достоинства, которые только остались.

И Линь Чун разозлилась.

В случившемся не было вины командира Ян, и у той не было причин кончать жизнь самоубийством – Ян Чжи, которой было поручено невыполнимое задание, которая справилась настолько безупречно, насколько это вообще возможно. То была вина разбойников, отнявших у нее поклажу, – У Юн разработал план так, чтобы надавить на слабость, свойственную каждому; чиновников, настоявших на опасной, бесполезной и легкомысленной лести, буквально напрашиваясь, мать их, чтобы ее исполнителей убили; но больше всех повинен был Гао Цю – ведь это он обрубил Ян Чжи карьерную лестницу, да еще из-за ситуации, из которой невозможно было выйти победителем; это он отправил ее в каторжный лагерь, где той пришлось вновь зарабатывать авторитет, выполняя абсурдные и бесполезные задания… Ян Чжи же всего лишь верно служила империи и людям, которыми командовала, а правительство и общество просто прожевали ее и выплюнули на этот горный уступ, точно кусок требухи; так же они поступили и с Линь Чун.

– Да постой же ты! – закричала Линь Чун. Она силилась подняться, упираясь в землю сначала одной ногой, а затем и второй. – Командир Ян! Я слышала, что говорили твои люди. Я знаю, что Гао Цю с тобой сделал!

На сей раз Ян Чжи заколебалась, но лишь на мгновение. Она не свернула с пути, не остановилась.

– Да постой же и послушай меня, прошу. Меня зовут Линь Чун. Я была наставником по боевым искусствам имперской стражи. Это я обучила офицера Суня технике Железного Журавля, как когда-то меня обучил мой учитель Чжоу Тун. Гао Цю сотворил со мной то же самое, что и с тобой!

Ян Чжи остановилась почти у самого края. Линь Чун на нетвердых ногах двинулась к ней, но каждый шаг давался ей с трудом. Голова кружилась так, что она опасалась ненароком свалиться с обрыва, если подойдет к краю слишком близко. Потому, поравнявшись с Ян Чжи, она опустилась на валун, положив меч рядом с собой.

– Постой, – сказала она. – Посмотри на меня, – она подняла руку и стерла с лица смазавшийся макияж.

Ян Чжи взглянула на нее. Она слушала.

– Гао Цю сделал это со мной, – Линь Чун пыталась говорить спокойно, но голос ее дрогнул, горечь обиды все еще не утихла. – Он сделал из меня изгнанницу ни за что, а вдогонку еще и убийц ко мне подослал. И если бы не разбойники Ляншаньбо…

– Ляншаньбо? – уставилась на нее Ян Чжи, а после запрокинула голову и невесело рассмеялась. – Ну, разумеется, Ляншаньбо и победили меня. Знаю я вам подобных.

– Тогда сама знаешь, за что они радеют, – сказала Линь Чун. – За что мы радеем. Давай начистоту: как белый день ясно, что это задание было полной чушью. Подарки для советника Цай Цзина? Да у него своих сокровищ столько, что можно до краев змеиную яму заполнить.

– Разве это мое дело… – прозвучали заученные наизусть слова. Линь Чун сама всего каких-то несколько недель назад могла сказать то же самое.

– Цай Цзину понадобился этот спектакль, а наместник хотел получить благосклонность тестя, вот и отправил их, – сказала Линь Чун. – Причин никаких не было, ты не хуже меня это знаешь.

Командир Ян запрокинула голову, солнце светило ей в лицо, и она любовалась его сиянием, словно пытаясь очиститься.

– А я предупреждала их, – пробормотала она, обращаясь к небу. – Пыталась. Не мое то было дело, но я вмешалась. Говорила, что это будет невыполнимо, по крайней мере сейчас. Предостерегала, что они так много хороших людей потеряют, что дело закончится неудачей. А они ответили, что пятьдесят взводов пошлют… Тогда я им сказала, что так точно будет понятно, что у нас есть что красть. А если припомнить, что во многих разбойничьих гнездах целые армии прячутся, риск не будет оправдан.

– Так это ты придумала идти маленькой группой, – догадалась Линь Чун. – Это почти сработало. Думаю, если бы мы не выведали твой план…

Ян Чжи сделала неопределенный жест:

– Немудрено, слишком много людей было в курсе. А я только посмела надеяться, что мы пройдем до конца… Две недели тому назад я не сомневалась в том, что это станет моим смертным приговором. Не стоило тешить себя напрасными надеждами.

– Вовсе не обязательно, – мягко убеждала Линь Чун. – Ты можешь уйти, отправиться со мной в Ляншаньбо.

– И что дальше? В разбойники податься? Лучше тут умереть.

«Наверняка и я так думала», – подумала Линь Чун. Если бы у нее все сложилось иначе…

– Сестрицы из Ляншаньбо спасли меня от убийц Гао Цю, – сказала она. – Они вылечили мои раны. Да, они не без греха, но многие из них хотят стать… лучше. Стать хаоцзе.

Командир Ян ничего на это не сказала, но и не спрыгнула.

– Мне и самой… нелегко, – слова давались Линь Чун с трудом, как будто она пересказывала чьи-то чужие мысли. – Но тебе нет нужды погибать здесь. Ты могла бы показать свою удаль в Ляншаньбо. Могла бы жить на краю света и при этом сражаться во имя империи. Это может стать… тем, что ты сама из этого создашь.

И если это было правдой для Ян Чжи, то и для Линь Чун тоже. Она могла бы превратить это беззаконие во что-то лучшее, что не отступало бы от ее идеалов, за которые она стояла всю жизнь.

Ян Чжи переминалась с ноги на ногу, слегка шатаясь. Она попятилась назад, ноги ее подкосились, и она опустилась на валун рядом с Линь Чун, словно ее близнец.

– Гао Цю и тебе поднасрал, да? – усмехнулась она.

Воспоминания об этом все еще были слишком свежи, чтобы делиться подробностями.

– Я слышала, о чем говорили твои люди, – вместо этого ответила Линь Чун. – Ты была права тогда, со своим взводом. Любой солдат, побывавший на поле боя, сказал бы то же самое.

Ян Чжи опустила взгляд на свои руки, сцепив их.

– Наставник по боевым искусствам Линь Чун, значит? Да, слыхала я о тебе. У меня служило несколько обученных тобой хороших бойцов.

– Я лишь передала то, чему научили меня, – ответила Линь Чун. – Такие, как Сунь Шиминь, неутомимо работали каждый день, чтобы достичь мастерства. Я не более чем посредник.

– Как и все мы, – хмыкнула Ян Чжи.

Линь Чун не смогла разобрать, было ли это сказано с сарказмом.

– Идем со мной, – уговаривала Линь Чун. – Сделаем Ляншаньбо лучше. Сделаем империю лучше. Ты будешь делать то, чем хотела заниматься, будучи в страже, но только на дорогах и в холмах, и при этом жить вольготно.

Ее накрыло неприятное чувство, что она почти дословно повторяет оправдания Сун Цзян, – что дело их правое, ведь они со всей любовью и преданностью сражаются на благо империи, пусть по другую сторону закона. Ничто из этого не казалось полностью правильным ни тогда, ни сейчас, но каким-то образом это перестало осознаваться абсолютно неправильным.

Так или иначе, но Ян Чжи не должна умереть за преступления Ляншаньбо. Или из-за мелочной жестокости Гао Цю и бесчеловечной жадности Цай Цзина.

Линь Чун подняла фамильный меч командира Ян, зажав его под мышкой, и передала владелице рукоятью вперед. Губы командира скривились:

– Не боишься, что я тебя им и проткну?

– У тебя уже был шанс, – у Линь Чун не оставалось и малейших сомнений.

Ян Чжи кивнула и потянулась вперед, чтобы ухватиться за рукоять оружия.

Сумбурная, но веселая компания собралась в домике Бай Шэн.

Маленькая круглолицая торговка вином забрала свою долю сокровищ и припрятала их в сарайчике.

– Уж я изыщу способ как-нибудь с мужем объясниться, – хохотнула она. – Наверняка решит, что я весь город вином споила!

Они с Чао Гай передразнивались и шутили, колдуя над порезом на ключице Линь Чун и над более серьезной резаной раной на ее ребрах, от которой в боку уже разгорался огонь боли. Меч Ян Чжи был столь острым, что нанес не рваную рану, а ровно разрезал плоть. К счастью, клинок лишь скользнул по ребрам, в противном случае она была бы мертва.

– Волшебный Лекарь заштопает тебя, как вернемся, – заверила ее Чао Гай. – Мне с ней в этом мастерстве не сравниться, но так, по крайней мере, до горы дотянешь.

Бай Шэн также предложила наложить припарки к багровеющим синякам Линь Чун и Ян Чжи, которые они получили при падении с обрыва, но Чао Гай от их имени отказалась, пояснив, что им следует отправиться в путь до наступления сумерек. Остальные разбойники разложили сокровища по вьюкам, нагрузили ими лошадей да уселись в седла; поклажи получилось намного больше, чем когда шли сюда.

У Юну слишком сильно досталось, и нормально держаться в седле он не мог, а потому поехал вместе с Ху Саньнян, самой легкой среди них. К тому же сестрица Ху считалась еще и одной из лучших наездниц – здесь ей даже Линь Чун со своей кавалерийской подготовкой уступала, и, казалось, она сочла долгом позаботиться о дорогом товарище.

Лошадь У Юна досталась командиру Ян.

Никто из разбойников, казалось, и не удивился, когда Линь Чун появилась в домике Дневной Крысы Бай Шэн, уже после того как остальные прибыли и начали паковать добычу перед дорогой, вместе с Ян Чжи, которая почтительно держалась чуть поодаль, ожидая, когда ее представят. Линь Чун настроилась на сопротивление и опасения, она ждала, что придется убеждать их в том, что бывший командир более не желает им дурного и поклялась присягнуть им на верность, но никто даже не спросил ее об этом. Все вели себя так, словно это что-то само собой разумеющееся, они лишь отпустили пару вежливых замечаний по поводу блестящих боевых навыков Ян Чжи и заметили, что будут рады, если их стан пополнится такими талантами.

Линь Чун почувствовала себя так, словно она собиралась с силами для прыжка, но споткнулась, потому что расстояние оказалось иллюзией.

Это обеспокоило ее. Ей внезапно вспомнился недавний разговор с Чао Гай в роще, когда Линь Чун поведала ей о командире Ян, добавив, что та очень прямая и благородная…

Когда они, нагруженные сокровищами, выехали на дорогу под темнеющим небом, направляясь обратно в Ляншаньбо, Линь Чун подвела свою серо-белую лошадь к скакуну Чао Гай.

– Ты знала, – возмутилась она.

Чао Гай и не думала притворяться.

– Да, мы знали, что командир Ян будет командовать караваном.

– Вы знали и подстроили так, что мы разрушили ее жизнь.

– Надо сказать, что командующий имперской стражи и императорский советник тут больше нашего постарались. Мы же просто открыли ей… другой путь.

Линь Чун пришпорила Малышку Уцзин, и та внезапно вскинула голову, заржав.

– Открыли путь? Да только перед этим все мосты сожгли. Вы заставили меня нанести ей поражение, а затем завербовать.

– Ну не прям заставили, мы лишь понадеялись, – безмятежно заявила Чао Гай безо всякого стыда. – Мудрец зовет это судьбоносным совершенством, ведь командир Ян идеально впишется в наши ряды. К чему ей терпеть издевки своего начальства, если она может жить с нами в сытости и довольстве? Кто выиграет от ее нищеты, а, сестрица Линь? Она? Ты? Командующий Гао приказал избить ее палками и выслал на сотни ли, и все потому, что она осмелилась пережить бурю, которая унесла с собой все остальное. И теперь ей приходится восстанавливать свое доброе имя с помощью этого обреченного на провал и бесполезного поручения, лишь бы потешить самолюбие советника?

В ее голосе звучал гнев и такая праведная, отчаянная ярость по отношению к миру, которая порой овладевала Чао Гай. Но в закипающей злости Линь Чун не было места сочувствию:

– Ты солгала мне.

– А надо было тебе все как на духу выдать?

Чао Гай не отрывалась от дороги, но внезапно она быстро бросила на Линь Чун острый, проницательный взгляд. Расскажи они ей все, ч ' то бы она сделала? Думать об этом не хотелось, ведь за ней тоже все мосты были сожжены.

– А сокровища вам вообще нужны? – засомневалась она. – Мы за золотом охотились или за командиром Ян?

– Ох, ну куда же без золота, – ответила Чао Гай. – Но да, командир Ян тоже оказалась нелишней. Зачем сводить жизнь к чему-то одному, сестрица Линь? Иногда можно найти хитроумные способы, чтобы сложить мозаику более приятным образом… Одним выстрелом двух зайцев убить можно, разве нет?

Она говорила чересчур самодовольно. Линь Чун крепко сжала челюсти. Она сама не знала, ч ' то собиралась сказать, знала лишь, что все это было неправильно, хотя Чао Гай, казалось, так легко объяснила каждое свое действие. Линь Чун всю свою жизнь руководствовалась моральными убеждениями, а потому Чао Гай могла бы хоть восемь веков объясняться, но все будет без толку.

Это было неправильно.

– Мы не хотели ставить тебя в неловкое положение, – уже более спокойно пояснила Чао Гай, когда ответа от Линь Чун так и не последовало. – Наш премудрый Тактик был уверен, что, если все пойдет как надо, ты хорошо и честно исполнишь свою роль и не будешь страдать от навязанных нами мотивов. Ты хаоцзе, сестрица Линь, как и сестрица Ян, и все, что ты говорила, произошло ради того, чтобы спасти ее. Ты это делала не из себялюбия или чувства долга, а лишь искренне протянула ей руку помощи и пригласила разделить наши блага…

– Не смей, – перебила ее Линь Чун. – Никогда больше, слышишь меня? Или я уйду отсюда в поисках собственного пути.

– Я понимаю, – искренне, но в то же время безмятежно промолвила Чао Гай.

– Я сама буду принимать решения, – не унималась Линь Чун. – И не позволю тебе за меня решать лишь потому, что тебе кажется, что так будет проще. Я не соглашалась на подобное, это не в моих правилах. Да как вы с У Юном только посмели…

Чао Гай подняла руку, кивая:

– Я услышала твои доводы. Это трудный путь, но я уважаю твой выбор. Клянусь, отныне ничего от тебя утаивать не буду. Это устроит? – в ее голосе не чувствовалось злобы, она дождалась осторожного кивка Линь Чун и продолжила: – Вот и порешили. Тогда добро пожаловать в ряды главарей Ляншаньбо, сестрица Линь. Надеюсь, мы сможем соответствовать твоим стандартам, а ежели нет, то надеюсь, что ты сумеешь изменить нас, чтобы тебе не пришлось искать другое прибежище.

Линь Чун моргнула, задумавшись на миг, уж не помутилось ли у нее в голове из-за травм. Как же все так получилось: она лишь высказала свое мнение, но каким-то образом Чао Гай удалось провернуть то, что она хотела, и Линь Чун оказалась в числе главарей Ляншаньбо… Словно Линь Чун пришла, чтобы заявить о себе как о движущей силе перемен, стать образцом для разбойников именно так, как хотела Сун Цзян.

Но Линь Чун не могла понять, говорила ли Чао Гай искренне или то была очередная манипуляция. Все же Линь Чун сделала лишь то, что должна была, верно?

Она находилась в смятении. Она не раз сомневалась в искренности У Юна, но никогда – в Чао Гай.

Линь Чун придержала лошадь, чтобы чуть поотстать от Чао Гай и наедине с собой обо всем подумать.

Когда они добрались до горы, все тело Линь Чун болело, словно она угодила в водоворот и несколько дней кряду не могла из него выбраться. Они подъехали к постоялому двору Чжу Гуй уже затемно, и Сухопутная Крокодилица увела усталых скакунов, чтобы почистить их и дать животным отдохнуть и набраться сил, а всадники улеглись на заранее приготовленные тюфяки. Несмотря на жгучую боль из-за раны в боку, Линь Чун спала как убитая, но при пробуждении едва могла пошевелиться. В забинтованном боку ощущалась болезненность, которая отдавалась в бедро, однако куда хуже дело обстояло с ушибами – последствия падения чувствовались и в тех местах, о которых она и подумать не могла.

Она была так рада, что до горы оставалось совсем чуть-чуть. Ей нужна… Ей нужна Волшебный Лекарь. И кровать. Ее собственная кровать в этом месте, что теперь стало для нее домом.

На счастье, первую половину пути преодолели на пароме, где она прислонилась спиной к борту. Жуань Седьмой, судя по всему, решил устроить командиру Ян экскурсию, подобную той, что он с воодушевлением провел и для Линь Чун, и она молча слушала его словесный поток, порадовавшись, что ей не нужно ни с кем общаться. Линь Чун немного завистливо отметила, что Ян Чжи, похоже, совсем не сложно было стоять – она шутила и хлопала по спине Жуаня Седьмого, но, надо сказать, ее-то по ребрам не резали, в отличие от Линь Чун.

Полученные раны, казалось, совсем не тревожили Ян Чжи, а сама она, как выяснилось, отлично умела наносить их другим. У Юн был в таком же состоянии, что и Линь Чун; прихрамывая, он взобрался на борт, опираясь на руку Чао Гай, а после тоже опустился на палубу с закрытыми глазами. Но, несмотря на боль, уголки его губ тронула легкая улыбка.

Паромом в этот раз управляли сестры Му и сестры Тун – они вызвались погрузить бóльшую часть сокровищ и были куда жизнерадостнее, чем вернувшиеся с вылазки разбойники, которые уже валились с ног от усталости. Линь Чун слышала, как они нахваливали добычу всякий раз, стоило им заглянуть во вьюки, – они уже с предвкушением обсуждали, на что потратят свою долю.

«…Жить с нами в сытости и довольстве», – говорила Чао Гай. Почему же таким, как Ян Чжи, должно быть отказано в том, чтобы жить так, как жили подобные Гао Цю, каждый день наслаждаясь изысканной уткой, дорогим вином и серебряными палочками для еды? Эта мысль промелькнула в измученной голове Линь Чун, невинная и молящая, но одновременно весьма опасная. Почему кому-то из них должно быть в этом отказано?

Подъем в гору стал сплошным мучением; мир расплывался перед глазами, Линь Чун наклонилась в седле и ослабила поводья, насколько это было возможно. Малышка Уцзин послушно следовала за лошадью, ехавшей впереди, но уже не гарцевала, как во время спуска с горы, – морда опущена вниз, копыта тяжело опускались на землю. Разумеется, ей тоже больше всего на свете хотелось отдохнуть, поваляться на травке после долгого, тяжелого путешествия.

Но если герои-грабители Ляншаньбо уже едва не засыпали на ходу, то семейства Тун и Му – вовсе нет. Они даже умудрялись пешком поспевать за лошадьми, хотя сами до этого разгружали лодки. Их крики и шумные одобрительные возгласы скрасили весь обратный путь по тропе, и они то и дело подкрадывались поближе, чтобы еще разок глянуть на трофеи, лежащие во вьюках, на эти сверкающие сокровища. Линь Чун от богатства голову не теряла, всю жизнь она стремилась к безопасности, а не к роскоши, хотя, стоило признать, это головокружение было весьма… заразительным.

Она очень надеялась, что нынче ночью сумеет, наконец, отоспаться. Все остальное может подождать.

Когда они миновали последний поворот к лагерю, ликование и приветственные возгласы эхом разнеслись по нему, сначала на сторожевых вышках, а потом и на тренировочном поле – все кинулись им навстречу.

– Они вернулись! Сестрица Чао и остальные вернулись!

– Они подарки привезли! Они победили Цай Цзина!

– Им удалось! Скорее смотри! Смотри же!

Кто-то предложил Линь Чун позаботиться о ее кобыле, она с благодарностью слезла с седла и оставила заботы другим. Чао Гай оказалась в центре поднявшегося переполоха, она спокойно раздавала указания разбойникам развьючить и расседлать лошадей и позаботиться о них, а еще привести Волшебного Лекаря, хотя У Юн упорствовал, что в том нет надобности. Больше всего Линь Чун поразило то, что разбойники увлеченно изучали добычу, порой выуживая что-то из мешков, чтобы получше рассмотреть, но никто из них не пытался набить карманы или умыкнуть что-то из драгоценностей.

Либо за это здесь полагались неизбежные последствия, либо подобное находилось под негласным запретом. Линь Чун смутно догадывалась, что какая-то часть этих сокровищ уйдет в казну их стана – за этим следила Цзян Цзин, Волшебный Математик и главный счетовод, – а остальное распределят между разбойниками так, чтобы каждый получил причитающуюся ему долю. Даже разделенное между тремя с лишним дюжинами членов Ляншаньбо, состояние это было весьма солидное.

До сего момента Линь Чун и не задумывалась, что, оказавшись в их рядах, сумеет разбогатеть. Даже пятидесятая часть этих сокровищ, даже сотая – это больше, чем ей когда-либо доводилось держать в руках.

От этих мыслей у нее закружилась голова.

– Сестрица Линь! Сестрица Линь, говорят, что тебя ранили, я чуть все волосы на себе не вырвала. Ох, моя бедная сестрица! – Линь Чун повернулась на голос и оказалась в сокрушительных медвежьих объятиях здоровенной Лу Да. Даже слишком уж сокрушительных – она попыталась вырваться из них, слегка закашлявшись.

– Ох, сестрица моя, я тебе больно сделала. Можешь проклясть меня и всех моих потомков до десятого колена. Сестрица Ань! Сестрица Ань, ты нужна сестрице Линь… э-э-э… снова.

– Ты лучше У Юном сперва займись, – заворчала Линь Чун.

Лу Да приобняла Линь Чун за плечи и держала ее на расстоянии вытянутой руки, словно трофей.

– Сестрица Линь, ты уже тысячекратно доказала свою ценность для Ляншаньбо, все это увидели! Слухи о твоих подвигах уже облетели весь лагерь, да еще и богатство, охо-хо, богатство-то какое добыла. Все говорят, что это самая крупная добыча со времен основания Ляншаньбо, а сестрица Чао считает, что это все твоя заслуга, что ты их всех спасла!

Чао Гай сказала так? Это было так неправильно, учитывая, какой вклад внесли остальные в устранение солдат.

– Я лишь сделала то, что было необходимо, – пробубнила она. Да и Чао Гай с У Юном заранее спланировали, как заставить Ян Чжи присоединиться к ним… Разве можно было утверждать, что Линь Чун вправду чего-то добилась, ведь она всего лишь играла отведенную ей роль.

Голова у нее кружилась не только от богатства. Ляншаньбо, империя, каждый сделанный ею шаг, каждое принятое решение…

– Ох, сестрица, да ты же на ногах едва стоишь. Волшебный Лекарь! Ну нет, сестрица Линь, это все моя вина, да я перед тобой на коленях ползать должна: чтоб с меня кожу содрали, я так виновата, я была так несправедлива к тебе, это чувство так долго кипело внутри меня – и теперь ты ранена, хотя только и делала, что верно сражалась ради нас. Если ты помрешь, в том моя вина будет. Сестрица, стой же прямо, молю тебя!

Линь Чун и посмеялась бы, да вот ребра горели огнем. В чем бы ни считала себя виноватой Лу Да с ее горячим нравом, это, безусловно, было не более чем шальной мыслью или мелкой оплошностью.

Она потянулась и погладила младшую сестру по руке:

– Не тревожься, сестренка, все со мной хорошо. Ничего такого, что бы не прошло благодаря отдыху в кругу друзей.

– Что все это значит?

Недовольный голос прервал ликующих разбойников и беседу Линь Чун с Лу Да. Явилась Ван Лунь.

Веселье среди разбойников заметно поутихло, и они расступились, освобождая место для своего вождя. Она вышла вперед и увидела тяжелые вьюки на земле… и встреченных овациями разбойников, стоящих возле добычи.

Но гордой Ван Лунь не выглядела.

Она обвела взглядом семерых вернувшихся разбойников и Ян Чжи, ее губы приподнялись, как будто их подняли за уголки рыболовными крючками:

– Вы привели с собой еще кого-то. Без разрешения.

– Я разрешила, – безмятежно вступилась Чао Гай. – Я ручаюсь за командира Ян. Нам крупно повезло, что сестрица Линь убедила ее присоединиться к нам. Сестрица Ян – знаменитый военный командир, многие годы отдавшая службе в имперской страже. Она станет прекрасным пополнением для Ляншаньбо.

– Сестрица Линь, значит? – Ван Лунь повернулась к Линь Чун так резко, что пряди ее волос взлетели в стороны. – Сестрица Линь! Я тебе условие поставила: принести мне голову, чтобы доказать, что достойна нас. Ну и где обещанная голова?

– Вот она, твоя голова, – Линь Чун слишком устала и даже не пыталась сдерживаться. Она вытянула руку, указывая на Ян Чжи. – Прекрасная голова прекрасного офицера, только она все еще прикреплена к ее телу. Хочешь – прогони меня, но раз зависть настолько тебя ослепила, что ты готова отказаться от такого таланта, как командир Ян, то ты никудышный вождь для всех этих людей.

Лицо Ван Лунь пошло багровыми пятнами, разбойники затаили дыхание, в том числе и Лу Да, все еще сжимавшая руку Линь Чун.

Линь Чун подивилась самой себе. Разве прежде она высказывалась так грубо? Да и говорила ли когда-либо, не подумав сперва хорошенько? Но отныне она разбойница, преступница, вся ее жизнь перевернулась с ног на голову, и жалеть о своих словах она не собиралась.

Самые верные помощники Ван Лунь – Ду Цянь, Сун Вань, Людоедка Сунь Эрнян – бросились было к ней, но она резко вскинула руку, останавливая их. Вождь разбойников Ляншаньбо нарочито медленно приближалась к Линь Чун, и в каждом ее шаге явственно ощущалась угроза.

Лу Да сжала ее руку так сильно, что потом наверняка останутся синяки.

Когда Ван Лунь заговорила, слова звучали очень тихо, но склон горы накрыла такая тишина, что голос ее разнесся подобно крику.

– Ты бросаешь мне вызов? – спросила она. – Ты бросаешь вызов мне?

Глава 15

«Бросаю тебе вызов?» – Линь Чун, собственно, и не думала об этом, да и разве это имело какой-либо смысл здесь, в этом болотном царстве беззакония? Всего минуту назад она рассчитывала, что наконец-то отдохнет… Она так устала, ее уже тошнило от выходок Ван Лунь, и она больше не пыталась сглаживать углы, ни в чем.

– Нет! – закричала Лу Да, по-прежнему вцепившаяся в Линь Чун. Крик получился напряженным, словно Лу Да пыталась прокричать его сквозь зубы. – Сестрица Ученая, наша сестрица Линь лишь помочь пытается, своим божьим зубом могу поклясться. Ты это из-за моих слов тогда? Нашла кого слушать, я дура, завистливая дура, я вовсе не хотела…

– Ты только глянь, пришла и всех рассорила, – прошипела Ван Лунь, буравя взглядом Линь Чун. – Здесь тебе нет места. Только и делаешь, что выводишь всех из себя да друг против друга настраиваешь. А такое мы здесь терпеть не станем. Я отпустила бы тебя подобру-поздорову вместе со всей твоей сумятицей, но ты унизила меня, да еще и перед моими людьми, и это нельзя оставлять без ответа. Я принимаю твой вызов.

Она отвела руку назад и раскрыла ладонь. К ней подбежала Ду Цянь и вложила длинную саблю. Ван Лунь несколько раз взмахнула ею, рассекая воздух перед собой. Техника ее оставляла желать лучшего, она размахивала саблей, как топором дровосека, – не то чтобы Линь Чун была настроена учить ее, даже если бы хотела сделать что-то такое, чего на самом деле не желала. Не желала ведь? Да, это могло бы подарить ей удовлетворение на миг, но повлияло бы это на управление местными разбойниками?

– Ну что? – Ван Лунь вновь взмахнула саблей, рассчитывая произвести угрожающее впечатление. – Решила оскорбить меня и на попятную пойти? Ставишь себя выше меня, да? Неужто наш наставник по боевым искусствам растеряла всю честь?

– Я… – начала было Линь Чун.

– Разумеется, в чести сестрицы Линь сомневаться не стоит! Сестрица Ученая, ты не представляешь, как она помогла нам в нашем недавнем деле, – вмешалась в перепалку Чао Гай. – Я уверена, все это сплошное недоразумение.

– Да у нее чести побольше нашего будет! – Лу Да яростно включилась в защиту.

– Они правы, – отозвался У Юн, прислонившись к сложенным стопкой вьюкам с сокровищами, а Ань Даоцюань кружила рядом, пригнувшись, и тщательно осматривала суставы и болевые точки пациентки. – Что бы у вас там ни произошло, никто здесь не будет отрицать, что сестрица Линь безупречно честная. При всем уважении к тебе, сестрица Ван, ты недооцениваешь ее – она спасла нас всех там. Прикрыла нам спины.

Если эти трое пытались помочь ей выкрутиться из этого мирно, то хуже слов в данной ситуации было не сыскать. Лицо Ван Лунь скривилось, будто она сейчас вся зайдется в ярости.

– И что же здесь такое происходит? – послышался властный голос.

Нет. На место действия прибыла Сун Цзян с Ли Куй на хвосте. Поэтесса была последним человеком, которому Линь Чун доверила бы уладить конфликт с Ван Лунь, о которой та сама была невысокого мнения… Обстановка накалялась…

Поразительно, но присутствие Сун Цзян успокоило. Пусть этого и не хватило бы, чтобы предотвратить разворачивающийся конфликт, но Линь Чун почувствовала, как остальные разбойники поумерили пыл. Они смотрели на нее, на этот источник обаяния и человеколюбия… и даже не догадывались, чтó та говорила Линь Чун об их дорогой сестрице-основательнице за закрытыми дверями.

У Линь Чун разболелась голова.

– Не бросаю я вызов, – возразила она. Слова давались ей с трудом, поврежденные ребра болели от каждого вздоха. – Разногласия между нами имеются, но чтобы вызов бросать…

– Ты еще и отказываешься! Насмехаться надо мной удумала?! – фыркнула Ван Лунь.

– У нее и в мыслях не было, клянусь тебе, – Сун Цзян каким-то образом оказалась в самой гуще событий и подняла руки как к Ван Лунь, так и к остальным собравшимся, тем самым прекращая все шепотки.

Как же так все обернулось: Линь Чун оказалась в ловушке – скажи она, что уйдет, и Ван Лунь воспримет это как оскорбление; будет настаивать, чтобы осталась, дело куда хуже пойдет; если попытается решить все насилием, то развяжет в стане междоусобицу. Как же до этого дошло?

– Сестрица Линь примет твой вызов, – успокаивала Сун Цзян Ван Лунь, ободряюще глянув на Линь Чун. – Она и не думала так оскорбить тебя. Обе участницы ссоры достойны уважения, – она повысила голос. – Законы этой жизни нам всем известны. Мы чтим их! Ни одна из наших сестер, собравшихся здесь, их не нарушит, ни одна из нас. Мы выше этого. Лучше! Пусть ваш спор разрешится по справедливости, в честном поединке. Мы примем любой исход. Пусть небеса рассудят!

– Пусть небеса рассудят! – послышались то тут, то там одобрительные возгласы разбойников, их воодушевление постепенно вытеснило недоверие. Уж в чем и была сильна Сун Цзян, так это в умении остужать горячие головы красивыми речами.

Ее слова подействовали даже на Ван Лунь, если не вернули той рассудок. Она переложила саблю из одной руки в другую, на ее лице появилось выражение звериного оскала, убийственный блеск в глазах сменился голодом. Она хотела, чтобы все увидели, что она поступает правильно, как провозгласила Сун Цзян, что она придерживается этих разбойничьих законов и одержит победу так, что никто ее ни в чем не упрекнет. Она собирается убить Линь Чун, чтобы ни у кого не возникло сомнений в справедливости ее действий.

– Ох, сестрица, – застонала Лу Да, прижимаясь к ней. – Тут и я постаралась, каюсь. Но на тебе места живого нет, на кой ты вызов-то бросала? Э-э-эх, люблю я тебя, сестрица, но и сестрицу Ван тоже. Однако сейчас я должна быть на твоей стороне, вина же моя. И кто же меня за язык тянул! Отхлестать меня мало будет, если снова начну языком чушь молоть!

Линь Чун понятия не имела, о чем говорит Лу Да, но все-таки она была благодарна Татуированной Монахине за то, что та, пусть и вынужденно, но поддерживала ее. Хоть что-то.

Сун Цзян резко подала знак Ли Куй, та тут же убежала и вернулась с прекрасным двуручным мечом, который передала Линь Чун.

– Трахни ее мечом как следует, – напутствовала Железный Вихрь, не побеспокоившись даже понизить голос, и Линь Чун не понимала, хочет ли она ее поддержать или подлить еще больше масла в огонь.

– Постойте, я в долгу перед этой женщиной. Я обязана ей своим мечом, – внезапно подала голос командир Ян, до этого державшаяся в стороне. – Я отдала его, но она вернула вместе с моей жизнью и шансом прийти к вам сюда. Наставник по боевым искусствам, мы сочтемся, если ты примешь мой меч для вашей схватки.

И она обнажила клинок, такой острый, что им можно было резать волосы, им можно было убить человека, не оставив на лезвии ни капли крови.

Линь Чун не раздумывая взяла протянутую рукоять. Тело сильно болело, держаться прямо удавалось с трудом.

«Я не хочу убивать ее», – промелькнуло у нее в голове. Но разве у нее был выбор? Ее втянули в схватку один на один, и избежать этого, не усугубив положение, было невозможно, к тому же Ван Лунь, вне всяких сомнений, намеревалась убить ее.

Она отошла от Лу Да. Меч в ее руках казался тяжелым. Ее одежда с левой стороны вновь намокла, несмотря на то, что Чжу Гуй перевязала ее на постоялом дворе.

В обычный день у Ван Лунь не было бы против нее ни единого шанса. Быть может, именно потому предводительница Ляншаньбо решилась провернуть это сейчас. Ее противник был слаб, она могла победить легко.

Линь Чун подняла меч Ян Чжи. Так близко, что его лезвие просвистело в воздухе, а его острота отзывалась гудением при каждом взмахе.

Эх, но как же больно ей было дышать! Она так устала!

Разбойники расступились, образовав широкий неровный круг вокруг нее и Ван Лунь, и, казалось, все как один затаили дыхание.

С громким криком, эхом разнесшимся по склону горы, Ван Лунь бросилась на нее с саблей наперевес, готовая раз и навсегда покончить с угрозой ее положению. Линь Чун подняла поющий меч.

Позже, когда она будет прокручивать это событие в голове, то вспомнит, как у нее мелькнула мысль, что она наверняка могла бы одолеть и обезоружить Ван Лунь, не убивая ее, что могла бы одновременно покончить с этой абсурдной и ненужной ссорой и проявить милосердие. Да, потребовалось бы больше ловкости, больше сил – разумеется, это грозило большими рисками для нее, и так уже изрядно ослабшей, но приложи она усилия, и в успехе можно было бы не сомневаться.

Быть может, так и надо было поступить, но она так устала.

Жизнь не раз ставила Линь Чун перед выбором, и в конце концов она оказалась здесь. Она дала отпор Гао Цю, созналась в преступлении, которого не совершала, сбежала от его убийц, приняла помощь Лу Да и ее предложение о доме, согласилась остаться в этом единственном месте, где ее принимали как свою, стала его частью, взяв на себя обязательство защищать живущих здесь людей и уважать их законы. Ни одно из принятых ею решений не особенно походило на добровольный выбор, каждое подталкивало ее к этому поединку, что мог лишить ее жизни, и теперь ей вновь пришлось столкнуться с выбором. Но ее усталость и гнев достигли точки невозврата. Здесь, в этом месте, где все решали боевые навыки, с чего бы ей отказываться от собственного превосходства, заработанного годами изнурительных тренировок?

Она снова приняла решение.

В этот раз она не хотела уступать еще одному человеку, который желал ей только зла, который разрушал эту новую жизнь, где она могла бы найти свое место; человеку, который был явственной и очевидной угрозой для всех, кто ее окружал, чье присутствие лишь отравляло и разрушало и чье отсутствие могло бы сделать этот мир лучше.

И Линь Чун сделала свой выбор.

Ван Лунь кинулась к ней с боевым кличем, едва успевшим сорваться с ее губ, и пусть Линь Чун была так ослаблена, та не была ей соперницей. Она отступила в сторону, взмахнула поющим мечом с ленивой медлительностью и встретила неуклюжую атаку Ван Лунь – не слишком сильно, не с той грубой силой, которая позволила бы поющему мечу разрубить оружие противницы, но ей этого хватило, чтобы повернуть клинок и направить его прямо в сердце Ван Лунь.

Годами отточенное мастерство Линь Чун было слишком искусным, чтобы меч не попал точно туда, куда она его направила.

Ван Лунь непроизвольно подалась вперед и оказалась почти лицом к лицу с Линь Чун, тяжесть ее тела давила на меч в руках Линь Чун. Сабля Ван Лунь со стуком упала на землю, ее лицо исказилось в недоумении, прежде чем смерть заключила ее в свои объятия.

А после она упала. Соскользнула с этого серебристого клинка и разлеглась неподвижным куском мяса на земле.

Ян Чжи не лгала. Лезвие и вправду осталось чистым.

Мертвая тишина воцарилась на горе, казалось, даже птицы и звери замерли на месте. Затем кто-то – У Юн? – закричал позади Линь Чун:

– Да здравствует наставник по боевым искусствам! Да здравствует новый вождь нашей горы Ляншаньбо!

И Лу Да, подхватив этот крик, почти нараспев повторяла:

– Сестрица Линь! Сестрицу Линь в вожди!

– Я не хочу… – промямлила Линь Чун, но остальные разбойники тоже начали кричать; разумеется, не самые преданные помощники Ван Лунь – те все еще стояли, застыв в немом потрясении, – но некоторые из тех, кто сразу смекнул, куда дует ветер. Сун Цзян тоже вышла вперед, повторяя, что бой был честным и справедливым.

Ли Куй неуклюже подошла к Линь Чун, которая все еще стояла над телом:

– Тебе надо голову ей отрубить! Заявить о себе!

– Я не… не собираюсь я этого делать, – выдавила из себя Линь Чун, пока вокруг них поднимался гомон. Становиться здесь главарем у нее не было никакого желания. Да она никогда и не стремилась к этому…

– Ну, тогда я сама, – заявила Ли Куй, замахнулась одним из своих огромных боевых топоров и нанесла точный удар.

Линь Чун не сказала бы, что ей стало дурно, – уж слишком она была привычна к такому, к тому же до сих пор не могла прийти в себя.

Ли Куй схватила голову Ван Лунь за волосы и подняла ее вверх:

– Ван Лунь сдохла, как раздавленная крыса! Да здравствует наш новый вождь, она по-честному с ней расправилась!

В ответ послышалось еще больше воодушевленных криков вроде «Наставник по боевым искусствам!» и «Сестрица Линь!», и этого, наконец, оказалось достаточно, чтобы вывести Линь Чун из ступора. Она уже сделала выбор и могла выбирать снова. Ей не было нужды мириться с этой тяжелой, нежеланной властью над людьми, не все из которых ей доверяли. Линь Чун годилась для этого не больше, чем Ван Лунь.

– Подождите! – закричала она. – Подождите! Да постойте же! Я сразилась с Ван Лунь, потому что… потому что кто-то должен был, потому что она была неправа… Я не хотела, чтобы все пришло к этому, но уж как есть. Моя победа честная, но я совсем недавно присоединилась к вам, и было бы ошибкой доверять эту власть над другими мне. Здесь полным-полно более опытных, чем я. Пусть кто-нибудь из них и станет вождем вместо меня.

– Такая скромность, – слова прозвучали тихо, только для ее ушей. Сун Цзян встала рядом с ней, как раз у плеча Ли Куй.

– Это не скромность. Я не должна становиться главарем, – упорствовала Линь Чун. Сражение изрядно ослабило ее, и сейчас хотелось лишь подольше полежать и не беспокоиться о том, что ее убьют во сне.

– Откажешься, и прольется кровь, – парировала Сун Цзян. – Ты либо принимаешь власть, либо передаешь ее кому-то другому. И решать нужно сейчас, иначе нам не жить. Осознаешь это?

– Я так полагаю, этим кем-то рассчитываешь стать ты? – выдавила Линь Чун, даже не пытаясь скрыть холод в своем тоне. Она не намеревалась делать одолжение Сун Цзян.

– На такое я бы ни за что и никогда не осмелилась, – напряженно ответила Сун Цзян. – Но ты должна решить, причем как можно быстрее. Имей в виду, далеко не все из присутствующих здесь будут лучше Ван Лунь.

И Сун Цзян была права, как бы дурно Линь Чун о ней ни думала. Смерть Ван Лунь создаст здесь вакуум власти; уже создала. И Линь Чун оказалась за это в ответе, и как бы она ни убеждала себя, что не будет и не должна сожалеть о содеянном… но если она промолчит, то может стать причиной еще большего кровопролития.

«Нужно закончить все здесь и сейчас… Я должна положить этому конец…»

Однако назначать преемником Сун Цзян она отказывалась. Так же, как и любого из разбойников, которым она стала доверять еще меньше прежнего в процессе их обучения, тех, кто жульничал или наслаждался болью своих противников. И, черт возьми, Сун Цзян была права и в том, что многие здесь пойдут по стопам Ван Лунь, а Линь Чун останется в стороне.

Она старалась думать быстрее, пусть ее мозг и работал сейчас вяло – вызванный битвой прилив сил уже отступил, а раны вновь напомнили о себе. И все же выбор у нее был только один, верно? Требовался кто-то, кого все уважали, кто сделал бы все для этих разбойников, кто-то добрый, нравственный, пусть даже этот кто-то все еще вызывал у Линь Чун неприязнь и порождал сомнения.

Но порой и нет нужды в том, чтобы мыслить трезво, когда не остается иного варианта, заставляющего сомневаться в выборе.

– Сестрица Чао! – позвала она, собравшись с силами, чтобы перекричать шум на площадке. – Чао Гай! Выйди вперед!

Чао Гай торопливо подошла к ней.

– Сестрица Линь, – мягко, но настойчиво попросила она. – Если ты собираешься сделать то, о чем я думаю, то должна сказать, куда лучше бы сестрицу Сун…

– Я победила Ван Лунь в честном поединке, – объявила Линь Чун остальным, не дав ей закончить. – Я вынуждена была это сделать. Сами это знаете и видели, что победу одержала честно. Так вот, заявляю вам: новым вождем Ляншаньбо станет Чао Гай. Она долгое время присматривала за всеми вами, давала советы и доказала свою удаль здесь, принеся Ляншаньбо победу и богатство, – она махнула рукой в сторону сложенных позади нее седельных вьюков с поблескивающим содержимым. – За Чао Гай!

К удивлению Линь Чун, Сун Цзян первой воздела кулак к небу:

– Чао Гай! Наш законный вождь! Наша Небесный Владыка!

– Сестрица Чао! – послышались другие голоса, и Линь Чун не сомневалась, что среди них были Лу Да и У Юн. А также Ли Куй, последовавшая примеру Сун Цзян. – Чао Гай! Сестрица Чао! Небесный Владыка!

Разбойники подхватили новую песнь, выкрикивая в небеса прозвище Чао Гай:

– Небесный Владыка! Небесный Владыка! Небесный Владыка!

– У тебя был выбор и получше, – усмехнувшись, пробормотала Чао Гай так тихо, что услышать ее сквозь пение могла лишь Линь Чун. – Я даже не все время тут нахожусь.

– Тогда, когда соберешься в деревню, оставишь здесь заместителей, – сказала Линь Чун. – Добро пожаловать в главари Ляншаньбо. Могу поклясться, что эти же слова были обращены ко мне не позже чем вчера.

– Я заслужила, – Чао Гай печально улыбнулась. – Хоть я и не просила этого, но я лучше тысячу раз смерть приму, чем позволю нанести Ляншаньбо хоть малейший вред. Сестрица Линь, я приложу все свои скудные навыки, чтобы оправдать твое доверие ко мне.

Песнопения разбойников перешли в рев. Чао Гай отступила от Линь Чун, шагнула вперед и подняла руки, заставив всех затихнуть:

– Друзья мои! Сестры мои, братья и сородичи. Вам известно, я вырезала бы сердце из собственной груди и разделила его между вами, если бы знала, что это принесет вам успех и процветание. Талантами я не особо наделена, но каждая их частичка принадлежит вам. Вместе мы обернемся силой, с которой даже имперская гниль обязана будет считаться; силой, отстаивающей справедливость, милосердие и принцип жэнь каждым своим проявлением. Мы герои – мы будем героями, а взамен нас ждут богатство и триумф. У меня нет сомнений в этом. Будьте со мной, вместе со мной идите навстречу будущему!

Разбойники ответили ей всеобщим ликованием. Линь Чун углядела самых преданных помощников Ван Лунь. Сун Вань и Сунь Эрнян уже вовсю чествовали Чао Гай вместе с остальными, и Сунь Эрнян при этом раз за разом воодушевленно вскидывала кулак. И только Ду Цянь, которая была заместительницей Ван Лунь, все пока медлила, на ее лице читалось явное несогласие.

Она пересеклась взглядом с Линь Чун, а после посмотрела на поющий меч Ян Чжи в ее руке, тот самый, которым та прикончила Ван Лунь одним ударом. А после она повернулась к Сун Цзян и Ли Куй, стоявшим перед ней с головой Ван Лунь, которую они то и дело поднимали в воздух под выкрики имени Чао Гай, и затем оглядела разбойников, которые смирились с этой сменой власти. И Ду Цянь тоже открыла рот и подхватила всеобщее чествование Чао Гай.

Линь Чун уже доводилось прежде видеть подобное выражение лица, когда строптивый солдат уступал и подчинялся цепочке командования. С подчиненными Ван Лунь проблем не возникнет. Они приняли новый порядок.

– Пирушка в честь сестрицы Чао! – прокричала Ли Куй.

Уж если что и любили разбойники Ляншаньбо, так это пиршества. Пылали костры, на которых готовилась еда, вино текло бесконечной рекой. Это означало, что Линь Чун наконец-то могла отойти, спотыкаясь, и улизнуть, оставив все на попечение Чао Гай, верно поддерживающей ее Сун Цзян и Ли Куй с головой в руках, с которой та, судя по всему, не собиралась расставаться. Линь Чун могла вернуть меч Ян Чжи с низким поклоном, причитающимся за подобное одолжение, а после лечь в постель, в которой она после всего будет оставаться столько, сколько пожелает. Она подумала было обратиться к лекарю, сестрице Ань, но ни одна из ее ран не ощущалась смертельной, те лишь… чуть сочились кровью.

Когда она легла, ей не захотелось вставать даже для того, чтобы раздобыть себе лекарство.

Да и Ань Даоцюань наверняка была занята У Юном. Линь Чун вполне могла подождать.

Она закрыла глаза и вновь ощутила, как меч командира Ян вошел в грудь Ван Лунь столь плавно, что звук, с которым лезвие пронзило плоть, был похож на едва различимый шепот, и лишь тяжесть, внезапно придавившая рукоять к ее кисти, напоминала об удачном ударе. Она вспомнила лицо Ван Лунь, которую смерть настигла так быстро, что та даже не успела испытать что-либо еще, кроме изумления.

Монахи учили, что все поступки человека в этой жизни имеют последствия в жизнях следующих, души людей проходят круг за кругом, и каждая жизнь является результатом предыдущей. Быть может, когда-нибудь она вновь встретит Ван Лунь. И быть может, та будет мстить ей.

Линь Чун не стала бы упрекать ее за это, но и жалеть о содеянном она не будет.

– Идут, – показала сестрица Ань.

– Отлично, – ответил У Юн. – Как придут, разбуди меня, хорошо? Вдруг задремлю.

– Обязательно.

– Спасибо, – У Юн не думал, что он вновь впадет в забытье, не при том диком кутеже на пиршестве снаружи, которое и сейчас, после захода солнца, шло полным ходом. Но травмы головы не были редкостью, особенно при их промысле, и потери сознания не были чем-то… неожиданным.

Но вот что действительно раздражало, так это раны, приковавшие его к постели. У Юн никогда не брезговал хорошим застольем, и сегодняшний вечер был идеальным, чтобы поднять чарку и насладиться сладким вкусом победы. Не то чтобы кто-то еще знал причину наверняка, ну, кроме тех, кто и вправду знал, но У Юн и не нуждался в похвалах других людей. Ему достаточно было видеть, как все детали механизма точно встали на свое место после того, как были филигранно приведены в движение многими неделями ранее, а ныне все завершилось именно так, как было до того тщательно и блестяще спланировано.

Что ж, разбойники Ляншаньбо кутежом не гнушались – глядишь, пир затянется не только на ночь, но и на несколько дней. Быть может, к тому времени и У Юн достаточно оправится, чтобы выпить с лучшими из них.

Занавеска на двери отодвинулась, на мгновение открыв вид на ясную звездную ночь над горой. Внутрь прошла Чао Гай, а вслед за ней и Сун Цзян.

– Как дела у нашего советника? – поинтересовалась Чао Гай.

– Думаю, полностью выздоровеет, стоит только отдохнуть сполна, – ответила Ань Даоцюань. Она обернулась к У Юну и, сделав еще несколько весьма многозначительных жестов, хлопнула одной рукой о другую. – Нужно. Отдохнуть. Сполна.

– Ты ж лекарь, – пробурчал У Юн. – Буду хорошим, обещаю.

– Правда?

– Пообещал же! И разве я когда-нибудь…

Ань Даоцюань энергично замахала руками.

– Ладно, ладно, понял! Соглашусь, я и вправду не слишком-то прилежный пациент.

– Сестрица Ань права, – Чао Гай подошла и прислонилась к грубо отесанному столу у кровати У Юна. – Быть может, тебе и нравится быть в центре паутины, мой дружок паучок, но надеюсь, что не сильно раню тебя, если скажу, что это вовсе необязательно.

– Полагаю, с остальными все прошло гладко?

– Более чем. Думаю, речи сестрицы Сун настроили их на нужный лад, да и поединок был честным, отрицать никто не может.

Улыбка расцвела на губах У Юна.

– Не совсем тот итог, на который мы рассчитывали, а? Но весьма близко.

– Сестрица Сун была бы лучшим вождем, чем я, – со смешком сказала Чао Гай. – Что за нелепость – Благодатный Дождь, такая знаменитость, и следует за простой деревенской старостой. Но я все силы приложу, а она поможет мне – не так ли, моя дорогая подруга?

Сун Цзян улыбнулась в ответ:

– Ну и околесицу несешь. Ты куда лучше годишься. Я все равно никогда не искала этого звания ради самого звания, лишь хотела, чтобы все было правильно, и ты – ты, моя дорогая сестрица, – поведешь нас к высотам, о которых мы и мечтать не смели. Как ни поверни, а вышло идеально.

Вот почему У Юн любил этих людей. Если бы только империей правили подобные им… Быть может, не в силах У Юна было это осуществить, но хитрости, служащей их делу, и немного времени будет достаточно, чтобы сделать мир чуточку лучше.

– Я поручила Волшебному Математику произвести подсчет сокровищ, – сказала Чао Гай. – Сестрица Цзян обрадовалась поручению, словно свинья при виде грязи. К завтрашнему дню она рассчитает долю каждого, а наша казна будет ломиться от денег.

– Это лишь всем на радость, – сказал У Юн. Хорошо, просто прекрасно, что сестрица Чао в качестве вождя первым делом раздала большие трофеи. Все-таки ничто так быстро не подкрепляет верность и не смягчает обиды, как золото.

– Свою долю я отвезу в Дунцицунь, раздам своим людям, – продолжила Чао Гай. – Сестрица Сун, присмотришь тут за всем, пока меня не будет?

– Разумеется. Думаю, все ждут, что я буду выступать проводником твоей воли, а я только рада. Скажешь мне, что нужно сделать, пока тебя не будет.

– Думаю, пока лучше не мудрствовать слишком – пусть остальные привыкнут к этим переменам. Перейдем на более насыщенный план тренировок, и хорошо бы вовлечь в это командира Ян – уверена, что Линь Чун с ней сработается. Как только сестрица Цзян закончит с расчетами, назначим несколько вылазок. Хочу, чтобы наши приобретения обогатили тех, кто в том нуждается, – крестьян из провинции Цзи, что страдают от налогов, мелких кузнецов и портных из северных деревень, которых военные власти каторжных лагерей выжали досуха. Вот она, справедливость, воспеваемая в стихах; что скажешь, сестрица Сун? Забирать у угнетателей простых людей и отдавать тем самым простым людям, попутно обогащая самих себя.

– Только эту курокрадку не берите, – сказала Ань Даоцюань.

Лицо Чао Гай потемнело:

– Ши Цянь пообещала никогда больше так не делать. Ни красть, ни поджигать, ни лгать нам, чтобы замести следы. Она и сама знает, что, если снова оплошает, я лично прослежу за тем, чтобы она покинула наш стан вперед ногами – разумеется, будет весьма жаль, если до этого дойдет, но и допустить здесь подобные вещи мы не можем. Так и другие испортятся, и репутация наша подмочена окажется.

– Вот видишь? Ты и станешь вождем, о котором будут слагать песни, – Сун Цзян ободряюще положила руку на плечо Чао Гай. – Я и сама могу парочку написать. В тебе есть эти задатки, сестрица. Даже те из них, что приносят боль.

Чао Гай глубоко вздохнула, собираясь с духом.

– Благодарю за доверие. Вы не сомневайтесь, я буду на вас полагаться, на всех вас, – обратилась она к товарищам. – Сестрица Сун, в ближайшие дни мы с тобой побеседуем и составим список. Как я говорила, ничего критичного.

– Как думаете, кто-нибудь что-то заподозрил? – спросил У Юн.

Заподозрил ли кто-нибудь, что все это было заранее спланировано, что У Юн и те, кто действовал по его наводке, кем он манипулировал или с кем был связан, уже несколько месяцев сеяли семена для этого. Они, как всегда, продумали все возможные исходы событий, использовали появление Линь Чун и зависть Ван Лунь, постепенно и незаметно стравливая обеих, пока их конфликт не дошел до высшей точки. И даже сегодня, когда разногласия достигли пика, они, даже не глянув друг на друга, отлично сработали, подобрали нужные слова, обеспечив всех устраивающий результат.

Это была великолепно сыгранная партия, которая должна остаться в тайне. Далеко не все поймут.

– Линь Чун могла что-то заподозрить, – сказала Чао Гай. – Уж не знаю, насколько была осмотрительна в дороге, но она подошла ко мне насчет Ян Чжи. Она не поверила в такие совпадения и решила, что мы все подстроили. Что ж, она не ошиблась.

– От нее ждать неприятностей? Я ей не слишком-то по нраву, – уныло спросила Сун Цзян. – И она явно хочет… заявить о себе.

– Хах, – У Юн слегка кашлянул, смешок отдался болью в его ушибленных ребрах, будь они неладны. – Да поэтому она и нужна была нам. Ну и чтобы выиграть этот бой, само собой.

– Она трезво смотрит на вещи, как мне показалось, – ответила Чао Гай. – И законопослушна донельзя, хотя во что это выльется здесь, в Ляншаньбо, понятно станет позже. Но я верю, что если мы сами останемся на пути справедливости, она и впредь будет нашим союзником, если и не намеренно, то исходя из собственных нравственных принципов, совпадающих с нашими.

«Хорошо», – подумал У Юн. Суждениям Чао Гай верить можно, значит, все идет так, как ' должно.

Пока что.

– Кстати о сестрице Линь: почему бы тебе не заняться ее ранами? – поддразнил У Юн, отмахиваясь от Ань Даоцюань. – А ты, Небесный Владыка, налей-ка мне украдкой вина, пока ее не будет…

– Ни в коем случае, – сказала Ань Даоцюань, беззвучно смеясь. – Я и вправду помогла сестрице Линь до заката. Пока она спала, я перебинтовала ее раны, и с ней все будет хорошо, если хотя бы ненадолго окружающие перестанут пытаться ее убить.

– Здесь на это мало шансов, – сказал У Юн. – Ладно-ладно, а что скажешь насчет нашей новой сестрицы Ян?

– Бодрая, здоровая, наслаждается жизнью. Я пыталась приложить компресс к ее ушибам, но она заявила, что от мошек ей только хуже.

– Побольше нам надо таких, как она, – проговорил У Юн вполголоса. Мысли его неслись все дальше. – Таких, как она и сестрица Линь. Дисциплинированных. Бойцов. Мастеров боевых искусств, странствующих героев, военных дезертиров. Воры и каторжники, конечно, тоже хороши, но из них трудно создать армию.

На какое-то время все четверо погрузились в молчание.

– Армия, значит… Опасная мысль, – высказала сомнения Чао Гай.

На этот раз У Юн улыбнулся, по-звериному оскалив зубы:

– Ну, так и мы люди опасные.

– Только для тех, кто выступает против того, какой должна быть империя, – спокойно заявила Сун Цзян со свойственной ей поэтичностью. – И каким может быть сердце империи. Для всех остальных мы будем границей, что защищает их от поднимающихся волн. Станем грозой шелка и стали, что даст приют всем нуждающимся.

Это была великолепная мечта. Достойная. Даже если для ее осуществления понадобится пролить еще много крови.

Сегодняшний день стал первым шагом к ее воплощению в жизнь.

Глава 16

В кромешной тьме в одном из потайных уголков Внутреннего города Бяньляня протяжно кричал восьмой человек. Подобный неземной вой едва ли могло исторгнуть человеческое горло, удары сердца раздавались один за другим. Мужчина вцепился в свое же лицо, в волосы, выдирая целые клоки с такой силой, что те падали на пол окровавленными ошметками. На затылке остались следы его ногтей.

Разум уже оставил его, а потому ни интереса, ни пользы он уже не представлял. Цай Цзин развернулся на пятках и покинул мрачную глубину каменной комнаты, а вслед за ним поспешил и прорицатель.

Крики заглушались толстыми деревянными дверями, однако не смолкали. Они не смолкнут до тех пор, пока этот мужчина жив, но это ненадолго. Он встретит тот конец, который заслужил. Этот солдат потерпел поражение – серьезный и непростительный проступок.

Он со своими товарищами рассчитывал, что Цай Цзин помилует их, стоит им упасть перед ним ниц в жалком порыве честности, после того как у них хватило наглости явиться в Бяньлянь, потеряв перевозимые дары и своего командира. И он мог бы их помиловать, скажи они ему хоть что-то полезное.

Но все эти неотесанные бездари с севера лишь жаловались, что проснулись связанными в перелеске у дороги. Они ничего не могли вспомнить о предательстве своего командира, ' равно как не осознавали, ' что делали или не делали после того, как вместе с дарами Цай Цзина поднялись на хребет Хуанни.

Ни причин, ни объяснений они дать не могли. От них вообще не было никакой пользы. И они еще рассчитывали на снисхождение. Их поступок был сродни посягательству на честь Великой Сун.

Хуже того, этим они нанесли Цай Цзину личное оскорбление.

Раскаленное железо восстановлению памяти не поспособствовало, поэтому Цай Цзину пришлось прибегнуть к помощи прорицателя, чьи способности к гипнозу считались лучшими в округе. Но и этот олух едва ли оказался полезным. Его умений хватило лишь на то, чтобы выудить единственное туманное воспоминание из головы одного из допрашиваемых – четвертого или пятого по счету – что-то о дурмане в вине, словно у этого раздражающего пьянчуги только это на уме и было.

С остальными было куда хуже – их мозги превратились в кашу до того, как из них пытались вытащить хоть что-то дельное.

От подобной несправедливости все нутро Цай Цзина пылало раскаленной добела яростью. Кто-то отнял у него принадлежащее ему по праву. Снова.

А хуже всего то, что остальные придворные отказывались видеть всю серьезность ситуации.

– Ну, украли, – говорили они, отмахиваясь от того, что речь шла о краже личной собственности Цай Цзина. – Брось ты это, нет смысла в этом больше копаться. Те горы кишат разбойниками, искать их – гиблое дело.

Разумеется, никто не произносил это вслух в его присутствии и там, где это могло дойти до ушей Цай Цзина, но тот точно знал, что так все говорили.

Он не отступится, не в этот раз. Он разыщет тех, кто в ответе за эти язвы на теле государства, и сотрет их с лица земли.

Пускай при дворе шепчутся, что он гоняется за призраками. Они и раньше сплетничали о его «тайных исследованиях», нанося урон его репутации смешками о том, что старикашка из кожи вон лезет в поисках невозможной силы. Гао Цю тоже языком чесал – досадно, пусть и предсказуемо. Он был единственным, кто знал хоть толику правды и кого Цай Цзин не мог казнить. Ярости Цай Цзина не было предела.

Но однажды двор увидит. Все они увидят. Его противники еще подавятся своими насмешками, Цай Цзин об этом позаботится и даже не подумает постучать им по спине.

Он не позволит недавним неудачам с проектом пошатнуть его уверенность. Он справился с этими неудачами наилучшим образом из всех возможных. Чтобы наказать госпожу Лу Цзюньи за то, что ее первое испытание обернулось катастрофой и пустой тратой средств, он случайным образом отобрал одного из ее помощников, худого мужчину с головой, обритой на манер монаха-заклинателя. А после прямо у нее на глазах железным молотом раздробил ему руки и отправил обратно в монастырь. Женщин вроде Лу Цзюньи было легко шокировать подобными вещами, а в этом деле мотивация имела важное значение.

Пусть внутри он и кипел от гнева, внешне Цай Цзин оставался спокоен, как стоячая вода. Он приказал ей возвращаться к исследованиям и добавил, что в случае очередной неудачи выбирать человека и браться за молот придется уже ей самой. После этого он удалился в рабочий кабинет и заставил себя переписать «Вопросы к небу» Цюй Юаня[25], все сто семьдесят два из них, пока иероглифы из-под его кисти не стали выходить изящными и ровными. Он давал выход скопившейся внутри желчи, пока все эмоции не оказались похоронены под мягкостью чернил и стихов.

Цай Цзина неудачи никогда не радовали, тем более собственные, но останавливаться на достигнутом он тем не менее не собирался. Один из божьих клыков был уничтожен, но госпожа Лу поклялась, что извлекла нужную информацию. Она пустилась в описания сложных алхимических процессов, для понимания которых знаний самого Цай Цзина, откровенно говоря, уже не хватало. Он постарался не выдать своего невежества, ведь ей следовало знать, что он сможет раскусить каждую ее ошибку или замалчивание. Удивительно, но его полностью устраивали темпы исследования.

Его текущее расследование не могло похвастаться тем же.

Вой и стоны за деревянной дверью начали стихать.

– Этот человек – его разум утерян безвозвратно? – обратился Цай Цзин к прорицателю. Он знал, что это правда. Семерых неудачников до него постигла та же участь.

– Все верно, господин советник, – говорил прорицатель, беспрестанно кланяясь и кивая при каждом слове. – Дело в дурмане, который использовали разбойники: он стер все воспоминания о том, с кем они столкнулись. Я не нашел ничего, что можно было бы восстановить. Как и в случае с остальными, мне пришлось копать так глубоко, что это лишило его рассудка. К моему великому сожалению.

Цай Цзин подумывал о том, чтобы порезать самого прорицателя на кусочки за его провал. И единственная причина, по которой тот до сих пор дышал, заключалась в том, что им оставалось допросить еще двух одурманенных солдат. Вскрытие умов первых семи – теперь уже восьми, – быть может, и дало крупицы информации, но проверить надлежало каждого.

И если прорицатель и с последними двумя провалится, то Цай Цзин назначит ему наказание.

– Осмелюсь предположить, что эти разбойники действовали весьма скрупулезно, – рискнул высказаться мужчина, не ведая, насколько близок к смерти он сейчас был. – Ваши люди, стражники – они могут разузнать больше, используя другие методы…

Солдаты уже прочесывали всю округу по приказу Цай Цзина. Раз за разом отряды обходили каждый мелкий городишко, допросами доводя жителей до изнеможения. С формальной точки зрения, Цай Цзин уже превысил полномочия, но никто не решался встать на пути его ярости, даже те, кто шептался, что он транжирит государственные ресурсы, гоняясь за невозможным. Дурман, подсыпанный в вино, был весьма слабой уликой, с которой практически ничего нельзя было сделать. Однако все же то была неожиданная удача – нынешним утром Цай Цзин получил весть о возможной зацепке. Многого такая зацепка не сулила, но все же лучше, чем ничего. Гонец ожидал, пока его примут.

Вот что было невдомек этим сплетникам при дворе: невозможное остается таковым, только пока кто-нибудь это не осуществит. Именно поэтому они никогда не поднимались до тех высот, которых достиг Цай Цзин.

Цай Цзин найдет то, что искал. То было неминуемо, ведь иного он не допустит.

Но все же отсутствие веры у остальных не оправдывало дерзости прорицателя. Он осмелился раздавать советы по военным вопросам, словно понимал в этом больше, чем сам Цай Цзин! Что ж, этот человек определенно должен умереть. Цай Цзин поставил себе пометку на будущее. Сейчас же он отвернулся от прорицателя и прошагал в покои.

Там его ожидал солдат – он стоял на одном колене, склонив голову, доспехи его покрывала дорожная пыль, говорившая о том, как быстро он справился с порученным ему делом. Отлично. Нашелся хоть кто-то, кто выполняет свою работу. Едва завидев Цай Цзина, солдат склонился еще ниже, касаясь лбом пола.

Цай Цзин спокойно расположился на сиденье и сделал восемь медленных вдохов, прежде чем начать говорить. Как бы там ни было, до уровня этого тупоголового Гао Цю он никогда не опустится.

Он будет держать себя в руках ныне и присно. Именно благодаря этому он преуспеет.

– Поведай мне, – обратился он к гонцу, – об этой торговке вином, которую ты обнаружил.

Глава 17

– Хочешь, чтобы я с тобой в Дунцицунь пошел? – спросил У Юн. Ничего удивительного в этом предложении не было, вовсе нет, но прежде Чао Гай всегда отправлялась туда одна.

– Хочу, чтобы они твое лицо запомнили. На горе я теперь буду проводить куда больше времени, и, быть может, иногда мне придется отправлять в деревню кого-нибудь вместо себя, – объяснила Чао Гай, потуже затягивая веревки на мешке с рисом, чтобы не развязался в дороге. – А кроме того, я везу не только свою долю сокровищ, поэтому лишние руки как нельзя кстати. Если сестрица Ань подтвердит, что ты вполне здоров для этого.

– Пф-ф-ф, да сестрице Ань не удалось бы удержать меня в постели ни на денек, пусть даже и проведет мне те же ночные «процедуры», которые она сестрице Сун устраивает, – отпустил У Юн многозначительную шутку. Все же не все в стане знали, что сестрица Ань и сестрица Сун, так сказать, шлифуют друг другу оружие, но у У Юна была особая способность подмечать такие вещи. Можно сказать, он имел нюх на подобное. Особенно если люди старались держать это в тайне.

У Юн тотчас же поднялся с насиженного места, игнорируя раздававшийся в голове легкий звон, как при ударе в гонг.

– Завтра же пойдем? Отлично, тогда сегодня днем будет время для тренировок. Ночью я был готов освежевать нашего Волшебного Лекаря, лишь бы вырваться из ее заботливых тисков.

Сегодня сестрица Ань сдалась и посредством яростных жестов объявила, что закончила с попытками заставить У Юна отдыхать. Но, если честно, тот никогда не посмел бы перечить ей. Пусть Волшебный Лекарь и не владела боевым мастерством, как остальные, но и она могла быть пугающей по-своему, весьма пугающей.

У Юн вспомнил истории о том, как сестрица Ань стала в Цзянье[26] разыскиваемой преступницей, рассказы о том, как всю ее семью нашли мертвой, о залитых кровью полах. И пусть до правды никто докапываться не стал бы, тем более здесь, на горе, но… у У Юна были догадки на этот счет.

И далеко не все они подразумевали невиновность любой из сторон.

Но, опять же, допытываться бы он не стал, только если сама Ань Даоцюань не захотела бы поделиться. В том и заключалось искупление, которое даровало Ляншаньбо. Свои умозаключения У Юн решил держать при себе и просто продолжал следовать врачебным указаниям сестрицы Ань. Ну, по крайней мере большинству из них.

Волшебный Лекарь, как и всегда, весьма мудро рассчитала, сколько времени нужно придерживаться ее рекомендаций – не слишком мало, не слишком много. Когда У Юн спустился на тренировочное поле – без чьей-либо помощи, между прочим, – и приступил к упражнениям, движения показались ему изумительными, но чересчур утомительными. Слабость накатила тяжелой волной, по телу заструился пот, одежда вся вымокла, но, черт возьми, это было даже более бодряще, чем все предписания их лекаря.

У Юн раз за разом вырисовывал медной цепью замысловатые фигуры, его мышцы болели, но в то же время он испытывал наслаждение от каждого выпада и удара. Эти упражнения, как всегда, были для него своего рода медитацией, его разум подстраивался под каждое выверенное движение тела и конечностей, метался между прошлым и будущим. Он строил планы, переосмысливал что-то или же переоценивал. Сопоставлял недавно раздобытые сведения со старыми зацепками, преследуя более высокие цели, чем земля и небо, которых достигала его цепь при ударе.

Пока что до них дошли слухи, что расследование кражи подарков ко дню рождения приобрело больший размах, чем предполагал У Юн. Имперская стража нынче не могла похвастаться дисциплиной, и то, что у них хватало времени и людей, чтобы неделями прочесывать близлежащие деревни… было поистине удивительно. Столь масштабного расследования не проводилось, даже когда в прошлом году произошел похожий случай с нападением разбойников на праздничную процессию. У Юн не был склонен пренебрегать разведкой, а потому такой любопытный факт тщательно изучил и учел задолго до того, как они начали планировать грабеж.

При таком ослаблении военной мощи и растущих запросах на северных границах какой прок был Цай Цзину цепляться за ничтожную тень нанесенной ему обиды?

«Судя по всему, дело как раз в обиде, – решил У Юн и, завертевшись, приземлился, заняв устойчивую позицию, после чего крутанул цепью. – Наверняка он воспринял это как личное оскорбление».

Собственно, именно этого они и добивались, но советника не любили многие. И то, что случившееся его так сильно задело, определенно льстило, но вместе с тем вызывало беспокойство.

У Юн сделал выпад, медная цепь быстро описала круг и прошлась по траве, сбив с ног семерых воображаемых противников.

Личная месть спутала все его расчеты. Если Цай Цзин решится обрушить всю военную мощь империи на Ляншаньбо…

Они не искали битвы с подобным противником, но и нельзя было сказать, что они были к ней плохо подготовлены. Их гора была настолько удобной для обороны, насколько вообще таковым может быть укрепленный лагерь, и каждый здесь готов был расстаться с жизнью, чтобы защитить ее.

У Юн предпочел бы думать, что Цай Цзин не сумеет копнуть достаточно глубоко, чтобы распознать их в качестве своей цели, все же империя была очень велика. Но разбойники с горы Ляншаньбо снискали определенную славу в здешних краях, что У Юну безусловно нравилось. Люди съеживались от страха, лишь заслышав их имена. Путники шептались о них, сидя у огня на постоялых дворах, бросая при этом пугливые взгляды на двери. В усадьбах помещики усиливали охрану и держали ухо востро всякий раз, как до их ушей доходили вести об очередных деяниях разбойников Ляншаньбо. Не сказать, чтобы в здешних местах не было других гор со своими разбойничьими лагерями, – их всегда хватало, даже сосчитать было трудно, и обитатели Ляншаньбо водили дружбу если не со всеми, так с большинством из них. Было кое-что еще, что связывали с именем Ляншаньбо: что они были жестокой бандой женщин.

Не то чтобы такое утверждение было совсем верным, но и полной ложью его не назовешь; и, возможно, этого вполне хватило бы, чтобы вычислить их. Поиски были обречены на провал, к тому же то вино с дурманом должно было отнять у солдат если не все воспоминания, то значительную их часть, но если Цай Цзину все же удалось восстановить столь запутанный ход событий… если он сопоставил это со слухами из сельских краев и сделал выводы…

У Юн счел тогда свой план толковым и хорошо продуманным – путешествовать под видом обычной, не представляющей угрозы группы женщин. Как бы там ни было, придумано было хитро, вот только все же им стоило перерезать горла солдатам, а не оставлять их одурманенными и связанными. У Юна не терзала моральная сторона вопроса, просто он счел это отвратительным… Прибегать к такой тактике было все равно что принизить собственное мастерство сущей безвкусицей, которая не принесла бы и толики удовлетворения.

Все говорило о том, что никакой необходимости в этом не было. До этих самых пор, когда исправить ничего уже было нельзя.

У Юн подбросил цепь, быстро кувыркнулся на траве, а затем, сохраняя идеальное равновесие, поймал ее; одну руку он выставил в приеме «ладонь, что смещает землю», второй же яростно размахивал цепью.

Пусть даже у советника не было достаточно доказательств против Ляншаньбо, это вовсе не значило, что империя стала бы возражать, если бы по ошибке был уничтожен один из разбойничьих станов. Власти считали разбойников язвами на теле общества и закрывали на них глаза лишь потому, что и сами были такими же, предпочитали набивать собственные карманы, чем защищать деревни от тех, кого империя считала злодеями.

А обитатели Ляншаньбо устранили или переманили куда больше преступников, чем когда-либо удавалось судьям.

Разумеется, это стало лишь причиной для еще большей ненависти к ним со стороны этих правительственных чинуш.

Закинуть цепь на шею «противника», затянуть ее, чтобы совершить удар, оттолкнуться от его тела, выхватить цепь и ударить по конечностям и суставам. У Юн глубоко вдохнул, набирая в легкие побольше воздуха и прогоняя усталость, от которой голова кружилась, как от «волшебных» грибов.

Если стража выступит против горы, у Ляншаньбо будет лучшее тактическое положение и достаточное количество сил, чтобы отразить даже самое искусное нападение. У Юн был уверен в этом почти наверняка. Но все же не помешало бы, прежде чем уходить, переговорить об этом с сестрицами Линь и Ян. И убедиться, чтобы два их лучших военных стратега были в боевой готовности и держали ухо востро.

Послать гонцов к тем их соратникам, которые живут вне горы, тоже было бы не лишним, разве что в качестве меры предосторожности. Неважно, насколько точен был Цай Цзин в своих догадках, – разузнать имена всех союзников Ляншаньбо было бы невероятным подвигом с его стороны. Но У Юн не заработал бы репутацию Тактика, будь он небрежным. Проще всего было предупредить Сухопутную Крокодилицу, чтобы та отступила к болотам в случае опасности. Также можно было отправить гонца к благородной госпоже Чай, хотя, даже если Цай Цзин и вычислит ее причастность, у нее на этот случай была припасена особая железная табличка – документ, выгравированный три поколения назад, который освобождал ее от любых судебных преследований. Это была награда ее предка, который спас тогдашнего императора, и благородная госпожа Чай умело ею распоряжалась, чтобы оказать кому-нибудь помощь и предоставить убежище.

У Юн тщательно перебирал в голове всех остальных союзников и пособников Ляншаньбо, составляя список, назначая гонцов и продумывая сообщения для них. Пожалуй, самым слабым звеном среди них оставалась Бай Шэн – стоило сообщить Чао Гай, что следует навестить Дневную Крысу на обратном пути из Дунцицунь. Но У Юн не слишком переживал на ее счет: все же они тщательно проследили, чтобы Бай Шэн не обнаружили. Накануне они отправили женщину в город, расположенный в трех дюжинах ли от ее привычных мест торговли, и там ее могли увидеть солдаты, так что даже если дурман в вине не сумел спутать воспоминания мужчин, Цай Цзину потребовалось бы прочесать с полдюжины близлежащих деревень, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто знал о Бай Шэн. Да и в таком случае это было бы все равно что искать иголку в стоге сена. Если Цай Цзин хочет ее выследить, ему понадобятся не только все доступные для следствия ресурсы, но и чтобы ему привалило немало удачи.

Вот еще: Дневная Крыса была на том задании вместе с ними, и было бы неплохо удостовериться, все ли с ней в порядке, чтобы успокоиться.

У Юн приземлился, приняв низкую скрученную стойку, цепь напряженно вытянулась в ударе, по металлическим звеньям стекал пот.

Цай Цзин оказался гораздо более непредсказуемым противником, чем он ожидал. Что ж, это определенно тревожило, но вместе с тем… будоражило. Губы У Юна тронула резкая, дерзкая ухмылка. Все фигуры заняли свое место на доске.

Наступило время игры.

– Ты недостаточно серьезно относишься к колотым ранам, – пожурила Линь Чун Лу Да. – Сестрица, не знай я тебя получше, решила бы, что ты предпочитаешь гноящиеся шрамы затянувшимся. Это сильнее твою отвагу показывает, да? Ох, верно, и я так делала. Однажды я раздумывала, а не заколоть ли себя…

– Благодарю, но моя отвага не нуждается в дополнительных представлениях, – сестрица Линь обтерла лицо тканью, пока ученики подбирали свое оружие и разбредались с тренировочного поля. Но прежде чем Лу Да смогла к ним присоединиться, Линь Чун схватила ее за руку:

– Сестрица Лу, прошу, прогуляйся со мной чуток. Есть разговор.

– Это не сулит ничего хорошего, – проворчала Лу Да, но все же повернулась и, вместо того чтобы идти в лагерь, последовала за Линь Чун по одной из извивающихся боковых тропинок, ведущих в лес.

У Лу Да будто камень на душе лежал. Сестрица Линь все-таки узнала, ' что Лу Да рассказала Ван Лунь, когда столь неблагодарно поносила свой божий зуб. Сестрица Линь наверняка рассердилась, и она имела на то полное право. Неосторожные слова Лу Да спровоцировали Ван Лунь на безрассудство («Черт тебя дери, сестрица Ван, ни терпения, ни сдержанности!») Но виновата ведь во всем была Лу Да со своим чересчур длинным языком; она подтолкнула Ван Лунь бросить вызов ее названой сестре, которую должна была любой ценой защищать, а у сестрицы Линь не осталось иной достойной альтернативы, кроме как убить сестрицу Ван, и Лу Да, пусть нехотя, но готова была признать, что их стан Ляншаньбо, быть может, теперь стал только сильнее, а сестрица Чао – лучшая из всех, кто когда-либо рождался на этом свете; и, разумеется, добрая и благородная, она станет отличным главарем, но все же… Сестрица Ван наверняка вернется в следующей жизни крайне расстроенной. Быть может, начнет их преследовать. И преследовать Лу Да, потому что она во всем виновата…

– Я хотела поговорить с тобой о Ван Лунь, – сказала Линь Чун, будто разгадав тайные переживания Лу Да. – Ты горюешь по ней, верно?

Черт бы побрал это все. Ну разумеется, Линь Чун была столь бескорыстна, что спросила именно об этом.

– Так же, как я горевала бы по любому из своих родичей здесь! – горячо заверила ее Лу Да. Даже слишком горячо – чувство вины сильно жгло. – Ученая по камешку создала эту гору, спасла нас от небытия в ее недрах, тебе здесь любой то же самое скажет. Ох, моя милая сестрица, ты столь добра, что даже спросила о нашей скорби, хотя именно тебе пришлось нанести ей тот ужасный последний удар!

С рыданиями она кинулась на шею Линь Чун, позабыв на мгновение о заживающих ранах сестры. Вновь, но разве это кого-то волновало, ведь и сама сестрица Линь легкомысленно относилась к ним – она была в четыре раза меньше Лу Да, но если бы ее даже утыкали стрелами, то наверняка просто поднялась бы и стряхнула их, как собака отряхивается от воды.

Спустя какое-то время сестрица Линь осторожно разомкнула объятия, продолжая поддерживать Лу Да за предплечья:

– Сестрица Лу, я…

– Что? – ревела Лу Да.

– Я не… – она прочистила горло. – Сестрица Лу, прости меня, я не сильна в таких делах. Сюда, давай присядем.

Они уселись на широкое заросшее мхом бревно, наполовину скрытое лесной подстилкой.

– Я… и со своей кровной семьей никогда не была хороша в… Я хотела бы утешить тебя, – сияющий серьезный взгляд Линь Чун встретился с ее глазами. – Я прошу тебя простить меня. Мне стыдно, потому что я задала вопрос не из беспокойства о тебе, а руководствуясь собственными мотивами. Я хотела спросить, простят ли меня местные… но теперь вижу, что этот вопрос лишний. Скажи, сестренка, как я могу помочь тебе? Ты ненавидишь меня за случившееся?

Чтобы она ненавидела сестрицу Линь?!

– Разумеется, нет! Ты сделала только то, что должна была. Это все моя вина и только моя. Я наговорила сестрице Ван… Я так злилась на тебя, вот небеса и покарали меня за мелочность…

– Ты злилась… на меня? Прежде? – недоумевала Линь Чун, лицо ее исказилось в смятении. – Но почему?

– Э-э-эх! Это и яйца выеденного не стоило.

– Это ты сказала сестрице Ван настоять на поединке со мной, что она и сделала?

– Нет! – воскликнула Лу Да. – Благородно, конечно, было с ее стороны так поступить, но я никогда этого не хотела…

– Сестрица, прошу, я… – Линь Чун робко протянула руку и коснулась плеча Лу Да. – У меня и младшей сестры никогда не было, а теперь вся эта нынешняя семья в новинку для меня, и я… я хочу поступить правильно по отношению к тебе. Прошу, скажи мне, в чем моя вина перед тобой?

– Нет здесь твоей вины, да все потому, что я… – Лу Да не знала, как сознаться. Эгоистка, та еще эгоистка… Учили ведь монахи: думать надо, прежде чем говорить. А ты их не слушала, и Линь Чун не послушала. – Я видела, как ты тренировалась с Чао Гай, – выпалила она. – Ты не позволяешь мне пользоваться моим божьим зубом, но и учить, как им пользоваться, тоже отказываешься! Я так хорошо выкладываюсь на тренировках, но ты могла бы обучать меня и после них, или ночью, или же ранним утром, да я с первыми петухами просыпаться готова, клянусь тебе! Но ты этого не делаешь. У тебя даже божьего зуба нет, и ты…

Воспоминание о тренировочном бое Линь Чун и Чао Гай пронеслось у нее в голове. Нечестно.

Линь Чун не торопилась с ответом, за это время Лу Да не раз успела отругать саму себя за бесхарактерность. Когда ее сестрица наконец заговорила, голос ее звучал очень мягко:

– Прости меня, – она крепче сжала руку Лу Да. – Я и подумать не могла… Сестренка, мне бесконечно жаль. Я приношу свои извинения.

– Ты же учитель, – проворчала Лу Да. – Это я должна извиняться.

– Плохой из меня вышел учитель, – с явным нажимом сказала Линь Чун. – Я была так поглощена собственными переживаниями, что… Я… мне тяжело об этом говорить… Я не рассказывала никому, но эти новые способности пугают меня. Я их не понимаю. Не понимаю, что они собой представляют и как их контролировать.

Ее взгляд упал на бревно между ними.

– Да ты и так в разы лучше меня, – ответила Лу Да не без укола зависти. – Ясное дело, ты наставник по боевым искусствам, а не настоятель, но других учителей мне здесь не найти, и ты в разы лучше меня. Да и сестрица Чао сроду не пыталась мне помочь.

– Мне кажется, что Чао Гай воспринимает это иначе. По крайней мере, так она мне объяснила. Сказала, что это не ее область знаний. Но она помогает мне с медитациями и прочим, чтобы лучше это контролировать… чем бы оно ни было. Прости, я… я совсем ничего не смыслю в этих духовных практиках. Я и не думала… Я подумала, что ты просишь меня научить тебя использовать твой божий зуб в бою. Моя стезя – это боевые искусства, сестрица Лу. Боевые искусства – это единственное, в чем я разбираюсь.

– Ну, и это тоже, – фыркнула Лу Да. – Но тебе не обязательно быть мастером с сорокалетним стажем. Мы ведь даже можем вместе учиться.

– Вместе, – Линь Чун слегка кивнула и прищурила глаза. – Да, так и поступим, я попробую. У меня еще никогда не получалось что-то, в чем я… не была уверена.

– А как же ты чему-то новому учишься тогда?

– И вправду, как, – иронично ответила Линь Чун. – А ты гораздо умнее, чем о тебе думают, почтенная монахиня.

– Настоятель Чжи был бы вне себя от радости, услышь он твои слова. Он все надеялся, что мудрость монахов способна передаваться другим, но все, что я получила, это парочка зудящих бородавок.

Линь Чун кашлянула.

– Ну, хорошо… Может, сейчас и попробуем? Вместе? Давай-ка ты сейчас попробуешь… Попробуешь потянуться к своему божьему зубу. Только не делай с ним ничего, просто попытайся войти в медитацию.

– Скучно, – забрюзжала Лу Да, но при этом выпрямилась, трепеща в предвкушении. Как и прежде, казалось, что от силы божьего зуба дрожала сама земля. Она позволила себе утонуть в этой силе, дала той пронестись сквозь ее неподвижное тело, стараясь не шевелиться, словно она сейчас сидела посреди стремительного порога и глотала воду, пытаясь дышать.

– Не уверена… – пробормотала Линь Чун. – Не уверена, правильно ли это, но…

Внезапно Лу Да почувствовала ее. По-настоящему почувствовала сидящую рядом на том же бревне Линь Чун, ее руку на своей, но также она ощутила, что та сидит с ней в этой бурлящей реке. Но ведь сестрица Линь не прикасалась ни к какому божьему зубу! А артефакт Лу Да был надежно упрятан под одеждами, согреваясь в складках ее кожи.

– Как тебе это удается? – прошептала она. Слова были едва различимы, они исчезали, стоило только произнести их.

– Понятия не имею…

Различные картинки проносились вокруг них, слишком быстро, чтобы можно было их разглядеть. Люди, целые миры и цивилизации появлялись и исчезали в мгновениях между взмахами крыльев мотылька. Они сидели, боясь пошелохнуться.

Очертания становились все темнее. Они угрожали? Сердце Лу Да забилось быстрее. У нее при себе не было посоха, но рука сжалась в кулак сама по себе. Она не понимала.

Раздался крик. Лу Да подпрыгнула на месте. В реальном мире Линь Чун стиснула ее рукав, ущипнув за кожу под ним. Лицо, знакомое лицо, застывшее в вечном крике, а затем еще больше людей; они кричали и умирали, боль, повсюду боль, и враг, с которым она не могла совладать. Был ли это голос Чао Гай?

Лу Да ахнула, вырываясь из-под власти божьего зуба, и вернулась в яркий, чересчур зеленый лес на Ляншаньбо. Сестрица Линь тяжело дышала, схватившись за руку Лу Да, чтобы не свалиться с бревна.

– Что это было? – завопила Лу Да. – Неужели… какое-то предзнаменование? Но мой божий зуб ведь не может… не так… Это была сестрица Гао? Она в опасности?

Ее лицо вновь пронеслось перед глазами, отчаянно кричащее, искаженное, прозрачное, словно дымка.

– Я не знаю… – сказала сестра Лин. – Не знаю, но я тоже ее видела. И других… Но я не думаю, что это предзнаменование. Не похоже, что это будущее…

– Когда сестрица Чао и Мудрец отправились в Дунцицунь?

– Этим утром…

Лу Да вскочила на ноги, оставив сестрице Линь бревно в качестве опоры.

– Нужно рассказать сестрице Сун! Прямо сейчас!

Они помчались по тропинке обратно в лагерь. Встречные оборачивались, глядя на их стремительный забег, но Лу Да не обращала на это внимания.

– Сестрица Сун! Сестрица Сун!

Сун Цзян слышала их крики и как раз поднялась со своего места, когда они ворвались в зал собраний. Ли Куй стояла у нее за плечом с боевыми топорами за спиной, а на столе между ней и сестрицей Цзян покоилась кипа бумаг с какими-то счетоводческими записями, но Лу Да и до этого не было дела.

– Сестрица Сун, у нас с сестрицей Линь было видение. Не могу толком объяснить, но думаю, что сестрица Чао в большой беде! Прямо сейчас!

– Успокойтесь, – призвала их Сун Цзян, когда Ли Куй с мощным выкриком выхватила топоры. – Сестрица Ли, остановись на минутку! Татуированная Монахиня, продолжай, прошу тебя. Что за видение? Какая беда?

– Я… я не знаю, – несчастно вздохнула Лу Да. – Там все было такое неясное, как в тумане. Но ощущала я это четко. Сестрице Чао грозит страшная беда!

– Тебе есть что добавить? – Сун Цзян покосилась на Линь Чун; лицо той было бледным, глаза после видения как будто остекленели.

– Нет, я… у меня стойкое ощущение, что это происходит прямо сейчас или случится совсем скоро. Если мы немедленно выдвинемся, то…

– Нам их не перехватить, – сказала Сун Цзян, поджав губы. – Они уже почти достигли Дунцицунь. Но и бросать мы их тоже не собираемся. Сестрица Линь.

– Да, слушаю.

– Я беру Лу Да и Ли Куй, только лошадей надо оседлать, – она сделала резкий знак Ли Куй, та кивнула и бросилась исполнять. Сердце Лу Да неистово колотилось, словно подгоняя ее, – сейчас они помчатся в путь, помчатся так быстро, что сама земля задымится под копытами коней…

Сун Цзян повернулась к Линь Чун:

– До моего возвращения ты за главную.

– Я? Но остальные ведь не станут…

– Ты бы и так стала главной, если сама от этого не отказалась бы. И сейчас все выказывают тебе уважение каждый день на тренировках. Вы с сестрицей Ян должны быть начеку. Если что-нибудь случится, пока нас не будет, это будет дело военного значения.

– Если Чао Гай в беде, не лучше ли будет нам с тобой поменяться…

– Мне, может, и недостает твоих боевых навыков, но я знаю, по какой дороге они отправились. К тому же… – сестрица Сун бросила взгляд на Лу Да, и в ее глазах отразилась та же глубокая уверенность, убежденность в том, что они преодолеют все препятствия, не жалея себя. – Без них я не вернусь. Сестрица Лу, готова?

Лу Да выпрямилась:

– Сейчас, только захвачу меч с посохом. Если сестрица Чао жива, мы перебьем всех ее обидчиков, а если мертва, то отомстим за нее.

– Хорошая девочка, – Сун Цзян взяла свое верхнее одеяние со спинки кресла и двинулась к выходу из зала, но внезапно остановилась, развернулась и положила руку на плечо Линь Чун. – Гору оставляю под твоей защитой. Береги их всех.

Сестрица Сун вышла в сгущающийся вечер, а Лу Да бросилась за ней; в голове набатом звучало лишь одно: нужно успеть добраться до Чао Гай и У Юна, и остановить их сможет только смерть.

Вновь перед ее глазами пронеслось искаженное лицо Чао Гай, кричащее, растворяющееся в тумане.

Глава 18

Все тело Лу Цзюньи было напряжено, словно она оказалась в ловушке ледяной тундры, каждая клеточка ее тела подрагивала от этого чувства. Она не могла прекратить неприятные ощущения, даже когда ее рука стиснула один из необработанных кусков магнитного камня с такой силой, что тот мог порезать ее.

Она очистила неровный обломок руды и до боли сжала руку, будто это могло заглушить то, что бушевало внутри нее. Лин Чжэнь лишь глянул на нее, но не произнес ни слова и не попытался утешить.

Да и зачем ему это делать?

Прикрыв на мгновение глаза, она вернулась к закипающим котлам, к очередной попытке охладить эликсиры, к очередному свидетельству своей некомпетентности, ведь те очищались и остывали без какого-либо результата. Нужно было сосредоточиться на своей задаче, та была весьма трудной. Ей следовало выбросить из головы все посторонние мысли.

Она руководила этими исследованиями. Она несла ответственность за все – как за результаты, так и за последствия.

Она будет виновата, если они провалятся. Она будет виновата, если кого-то из ее людей подвергнут наказанию.

Ее дорогая Цзя поначалу пыталась утешать, когда Лу Цзюньи возвращалась домой мрачная и немногословная, и у нее получалось настолько, насколько это вообще было возможно, учитывая, что она не могла знать правду. Она держала ее за руки, играла для нее на цине[27], подносила блюда с изысканными яствами, к которым Лу Цзюньи едва ли прикасалась, предпочитая допоздна сидеть в саду. Ее дорогая Цзя даже робко предложила ей возглавить один из ее интеллектуальных салонов, но Лу Цзюньи отказалась, сославшись на то, что сейчас слишком занята.

И она не соврала. Она и вправду была слишком занята.

Живот сводило при воспоминаниях, как дерзко они делились идеями в своих маленьких группках. Опасными идеями, которые могли причинить им вред и даже убить.

Последние несколько дней ее дорогая Цзя не посещала ее. Когда они пересекались, словно два незнакомца, вынужденных делить одно жилище, Цзя, казалось, была погружена в собственные думы, собственные печали. И Лу Цзюньи не могла винить ее за это.

– «С детства я изучала классическую литературу и историю…» – тихо прочел Лин Чжэнь странным голосом, точно нараспев, будто пытаясь по частям понять смысл предложения. Он глядел на испещренный чернилами лист бумаги, который оставила Фань Жуй, – супругам по-прежнему запрещено было видеться друг с другом. Ее записи проверялись несколькими людьми, Лу Цзюньи не была в их числе, они исследовали их на наличие крамолы и разрешали передавать другим только после того, как были полностью удовлетворены.

В письме говорилось в основном о магнетите, а также присутствовала свойственная Фань Жуй чепуха.

– Эти строки что-то значат? – спросила Лу Цзюньи.

– Ох… – в немом отчаянии вскинул голову Лин Чжэнь, глаза его расширились, словно его уличили во лжи. – Ничего они не значат, совсем ничего.

Она и представить не могла, что он чувствует, читая это. Их с женой разлучили с самого момента заточения в темницу, и теперь письменное доказательство ее плохого самочувствия наверняка вызвало у него потрясение.

– Она все еще в здравом рассудке, – попыталась успокоить его Лу Цзюньи, но ошиблась. – Она… если вам с ней удастся добиться помилования, то, думаю, у нее есть все шансы восстановиться.

Лин Чжэнь глянул на вездесущих охранников, опустил глаза и разгладил несуществующие складки на бумаге.

– Почерк мне ее сложно расшифровать, вот и все дела, – проговорил он быстро, точно защищаясь. – Пишет, как всегда, чересчур быстро, ничего не разобрать.

Лу Цзюньи не понимала, что он хотел сказать этим. У Фань Жуй действительно был сумбурный и размашистый почерк, но вполне читаемый, точно таким же она писала алхимические рецепты для Лу Цзюньи. Порой невозможно было разобрать смысл ее слов, но не почерк. В записке, которую она оставила мужу, фраза «С детства я изучала классическую литературу и историю» была вкраплена в указания, касающиеся свойств магнетита, а дальше упоминалось что-то о людях, утонувших в красной реке. И Лу Цзюньи была почти наверняка уверена, что это никак не относилось к божьим клыкам. Или к чему-то, существовавшему в реальном мире.

Божьи клыки. Лин Чжэня уже ввели в курс дела. Это было необходимостью, поскольку он должен был выполнять указания жены.

Когда Лу Цзюньи рассказала ему обо всем, он замкнулся в себе, как черепаха в панцире, словно тяжесть этого знания могла причинить ему реальную боль. И воспринял он это куда разумнее, чем она.

Ей нужно было сосредоточиться на задании.

Она отвернулась от своих неудовлетворительных смесей.

– Лучше поясните мне, как она предлагает поступить с магнетитом. Мне известно о его потусторонних свойствах – он способен ощущать большие скопления силы, вплетенные в ткань мироздания, поэтому всегда поворачивает стрелки на юг и помогает путникам следовать по прямой линии. Также я знаю, что он способен притягивать другие материалы на расстоянии, совсем не соприкасаясь с ними… Безусловно, это мощный минерал, но мне не доводилось слышать, чтобы его как-то связывали с божьими зубами или камнями ученых.

– Да небось никто и не пытался, разве что моя Владычица Демонов… – Лин Чжэнь помассировал костяшки пальцев, избегая зрительного контакта с Лу Цзюньи. – Мужества ей всегда было не занимать. Если бы только принцип жэнь дал мне сил следовать ее примеру… Так чего она от меня хочет?

– Соберитесь, господин Лин. Она говорила об использовании магнетита для того, чтобы «повернуть поток вспять». Что это может значить?

– При многократном взаимодействии, мы вместе это обнаружили, – его лицо просияло от радости, вызванной каким-то далеким воспоминанием, от которого теперь осталась лишь тень, – при многократном взаимодействии с некими материалами видоизмененный магнетит способен обратить… как бы выразиться, направление потока энергии. С разными материалами, но, моя дорогая, она подразумевала божий зуб или камень ученого. Согласно жэнься, философии моей жены, они не что иное как кусочки мозаики, для полного понимания которой требуются время и исследования. Она считает их порталами, открывающими путь в невиданное измерение, которое мы не способны ощутить, но его чуждая энергия способна проникать в наш мир. Весьма напоминает жизненную силу, которая пронизывает всех нас.

– Повернуть поток вспять, – повторила Лу Цзюньи. – Это значило бы…

– Отвести поток от нас, верно. Сделать некий объект не источником энергии, а ее поглотителем, воронкой для слива.

– Получается, она предлагает видоизменить один из божьих клыков, превратив его в сифон. Энергия втягивается через один артефакт, высвобождается через другой. И вы поддерживаете это?

– Если получится повернуть его, то… Придется мне поработать с магнетитом, очистить его. Необработанная руда не даст нужного эффекта… – голос его звучал потерянно.

– Как мы узнаем? – спросила Лу Цзюньи. Это был самый важный вопрос, единственный, имевший значение. – Как нам понять, что все получилось, что божий клык был удачно… изменен?

– Если это не сработает, то тогда…

Лин Чжэнь умолк, а после его плечи затряслись. Лу Цзюньи понадобилось немного времени, чтобы осознать, что он сотрясается от беззвучного, исступленного смеха. Лу Цзюньи протянула руку и забрала у него записи Фань Жуй. Внизу оказалась приписка:

«Будто это твой собственный крик отражается, и снова, и снова, и снова».

Отражается…

– Что тогда случится? – не унималась она. – Что случится, если мы попробуем эту идею с сифоном, но один из божьих клыков не будет правильно изменен?

– А что случается, когда ты сталкиваешь между собой две армии, которые обе только и ждут возможности начать атаку? – в прерывистой речи сквозь сдавленный истеричный смех Лин Чжэня трудно было разобрать слова.

Она прочла так много свитков, так много книг, наблюдала вблизи за таинственными свойствами камня ученого столь долго, что уже кровь из глаз шла, а мысли ее полнились опасными знаниями. Знаниями о силе этих артефактов… Обращали ли ее когда-либо против самой себя? И применялись ли навыки совершенствующегося на необработанном камне? Ради защиты от этого и возвели Яму, ведь невозможно предугадать поведение артефакта: в каком-то смысле реакция была предсказуемо непредсказуемой.

Один из свитков Цай Цзина упоминает о монахе, который решил поэкспериментировать и соединить два отличных друг от друга божьих зуба. И, как и в остальных свитках, записи в нем резко обрывались. Лу Цзюньи запросила еще сведения о том монастыре, но обнаружила, что они полностью исчезли из архивов.

«Собственный крик отражается», – написала Фань Жуй.

– Тогда он будет отражать, а не поглощать, – озвучила она свою догадку. А раз так, то…

Божьи зубы были очень редкими артефактами, потому мало кто имел возможность попробовать провернуть подобное. А уж тех, кто обладал более чем одним, и вовсе можно было сосчитать по пальцам. Ей на ум приходил разве что император.

Ей следовало бы… она обязана была расспросить Цай Цзина об этом. В имперских архивах, безусловно, должны были храниться записи, предостережения о том, что нельзя одновременно использовать два божьих зуба. И, разумеется, они располагали сведениями о том, что могло бы произойти в таком случае.

Ей казалось, что она поняла.

– Отражение отражения другого отражения, – пробормотала она. Если один из божьих клыков не будет поглощать энергию, то…

Они будут подпитывать друг друга. Это соответствовало ее знаниям об этих потаенных силах, обо всех этих необъяснимых взаимодействиях. Они будут отражать силу друг друга снова, и снова, и снова, бесконечно, пока…

Пока это скопление энергии не достигнет чудовищных масштабов, после чего выйдет из-под контроля. И избежать этого будет невозможно – энергия артефактов всегда должна куда-то уходить, это незыблемая истина. Этот поток либо направлялся в определенное русло, либо становился необузданным.

Миру известны случаи, когда всего один, даже самый слабый из этих артефактов приводил к страшным бедам. Опытный владелец спокойно может использовать их в качестве подручного средства или оружия, но неопытный лишь высвободит хаос в этот мир, а это все равно что схватить за горло с десяток разъяренных росомах, а после ослабить хватку, позволив им разбежаться во все стороны.

С такой необъятной силой, заключенной в божьем клыке… Даже самый стабильный артефакт в руках владельца будет таить в себе большую опасность, потому доверить его можно лишь опытным рукам. И цепная реакция между двумя… По словам Лин Чжэня и Фань Жуй, процесс станет неконтролируемым, причем быстро. Неотвратимо. И принесет на порядок больше разрушений, чем способен один божий клык.

Если они провалят это испытание, потери не ограничатся только добровольцем. Советник должен узнать об этом. Если они допустят ошибку, то могут случайно сровнять с землей все это здание. Дворец. Весь Центральный район и даже половину Имперского города…

Нельзя проводить это испытание здесь. Лучше сделать это где-нибудь подальше, на безлюдных сельских просторах, где никто не увидит и не пострадает. Никто, кроме них самих.

– Мы должны найти способ убедиться, был ли артефакт изменен удачно, – тихо промямлила она. – До того как… до того как…

Божьи зубы государя… Прямо об этом никто не говорил, но ходили слухи, что они весьма слабые. Божьи клыки в разы мощнее. Быть может, эти слабые артефакты будут более пригодны? И пока они еще не испытали усовершенствованные искусственные божьи клыки…

Осмелишься просить советника что-либо требовать у государя? Вино совсем в голову ударило?

Да и божьи зубы императора наверняка не стали бы мириться с новым носителем. Нужно придумать другой путь, а после нужно объяснить все советнику. Он должен понять, какими последствиями грозит эта затея…

Советник. Каждый раз, когда она приходила к нему, она не была уверена, встретит ли он ее с понимающей ухмылкой или же… или же…

Он поймет, должен понять. Она найдет и предложит ему все возможные альтернативы и меры предосторожности. Наказывал он ее лишь потому, что хотел добиться успеха, а она подвела его, не оправдала ожиданий. Он возвысил ее, а она лишь разочаровала его. Ведь когда она разговаривала с ним, просила о чем-то или же объясняла что-то, он всегда был сама вежливость…

Она опустила взгляд на свои неудачные алхимические смеси. Фань Жуй была слишком занята поисками новых возможностей и совсем не занималась ими. Видимо, Лу Цзюньи придется заставить ее вернуться к этому, пусть даже заклинательница и ее муж решат, что использование магнетита более перспективно. Все-таки разве не должны они испробовать все варианты, прежде чем Лу Цзюньи обратится к советнику с просьбой, исполнение которой может обернуться разрушением всего города в случае неудачи?

Одна из входных дверей резко хлопнула, а после громоподобный голос яростно, так, что у всех перехватило дыхание, проревел:

– Где она?!

Лу Цзюньи оступилась и бедром ударилась о полки. Советник. Ее первой непроизвольной, нелепой мыслью было, что ему каким-то образом стало известно о ее страхах и опасениях и он счел их за очередную неудачу.

Нет, нет, невозможно! Они едва приступили к работе и пока не допустили никакого промаха… Но он был в ярости, почему он так злился? Она ведь так усердно работала, чтобы избежать малейшей ошибки, она не могла, она бы не…

Цай Цзин спустился в исследовательскую комнату, как обычно, в сопровождении личной охраны. Его взгляд был прикован к Лу Цзюньи. Все, что она могла видеть, это его глаза, в ярости напоминавшие два черно-алых озера, готовых поглотить ее без остатка.

Он приближался к ней, и с каждым шагом его присутствие все сильнее подавляло и отгоняло прочь все мысли, пока его лицо не затмило собой все остальное. Он резко вытянул руку.

Его длинные пальцы схватили ее за горло, он прижал ее к полкам так, что она стукнулась о них головой, и его кольца вжались в ее челюсть. У нее перехватило дыхание, и она непроизвольно вцепилась в его руку. Что она сделала не так? Нужно было успокоить его, попросить образумиться или смилостивиться, простить ее… Что она сделала?

Его хватка усилилась, и Лу Цзюньи тут же ощутила это на своем горле. Эта боль, сильная, неправильная, была вызвана не только недостатком воздуха. Слезы застилали глаза. Она пыталась умолять его, но не смогла.

– Где она? – зашипел он ей на ухо.

– Кто… – спросила она одними губами.

– Твоя подруга, о которой ты лгала командующему Гао. Отвечай. Где. Она.

Командующему Гао?

Какая еще подруга?

Какая…

Воспоминания нахлынули на нее, возвращая все глубже и дальше в прошлое – так давно это было, но вместе с тем совсем недавно. Линь Чун? Он имел в виду… Линь Чун? Что? Почему? Почему сейчас?

Давление на ее горло внезапно ослабло. Она резко втянула воздух в легкие, в голове будто гром гремел. Ее горло тоже не справилось с потоком воздуха, она закашлялась и не могла унять кашель, пока ее не вырвало.

Внезапно раздался хлесткий звук, и ее голова откинулась назад от удара советника, который она даже не успела увидеть. Щека запылала от боли. Она поднесла дрожащую руку к лицу. Кольца Цай Цзина порезали ей кожу.

Никогда раньше он не позволял себе прикасаться к ней. Никогда до этого…

– Я видел, что ты темнишь, но решил закрыть на это глаза. И вот как ты отплатила мне? Твою подругу видели вместе с Черномордым Зверем, этой изменницей, на дороге после того, как они вместе с другими предателями забрали то, что было моим. То, что принадлежало мне. Думаешь, у империи ресурсов не найдется, чтобы это выяснить? Думала, я не узнаю? Где она?!

– Я… я не знаю, – выдавила Лу Цзюньи, прерывисто кашляя. Горло ее странно саднило и не работало, как надо. Она и половины слов не разобрала из речи советника – что за черномордый зверь? Забрали то, что принадлежало ему? Еще и Линь Чун каким-то образом оказалась в этом замешана, но как… – Клянусь вам, клянусь, я не знаю…

Ей и самой известно-то было совсем немного. Не стоит ничего утаивать, не стоит этого делать… Этим она ее вовсе не предает, нет, лишь правду скажет… Лишь крупицы подозрений…

Цай Цзин вновь поднял руку. На сей раз Лу Цзюньи сумела заметить его движение и успела уклониться. Она то ли соскользнула, то ли упала на пол, пытаясь обставить это движение как падение ниц в мольбе.

В руке Цай Цзина появился кинжал, в один миг он притянул к себе дрожавшего Лин Чжэня и приставил лезвие к его горлу:

– Рассказывай, что скрываешь, или вам обоим не жить. Сначала его голова полетит, а после и твоя.

Цай Цзин… Он наверняка поймет, если она ему солжет. Он всегда знал, когда ему лгут.

Линь Чун была далеко отсюда, в безопасности, среди тех, кто мог защитить ее…

«Прости меня, сестрица…»

– Я не знаю, не знаю, где она, – вздохнула она. – Я… я отправила ей вслед одну монахиню, чтобы та берегла ее от опасностей. Я только это скрыла, клянусь вам. Монахиня должна была сопроводить ее до Цанху. Я никому навредить не хотела, я не знала…

Она так надеялась, что Лу Да освободила Линь Чун, каким бы безрассудным ни был этот шаг, как бы сильно она ни хотела, чтобы Линь Чун благополучно добралась до Цанху отбывать наказание, что и планировалось изначально. Как бы она ни волновалась, как бы ни размышляла о неразумности такого побега, она позволила себе вообразить, как они вместе странствуют по горам к северо-востоку от Бяньляня, как встречаются с друзьями Лу Да, действия которых, как подозревала Лу Цзюньи, явно выходят за рамки закона…

Как беспечно было с ее стороны позволить себе представить такую картину! Словно это веселый сон, не влекущий за собой никаких последствий!

Цай Цзин отбросил Лин Чжэня к стражникам, после взмахнул рукой, рассекая воздух точно ножом:

– Приведите ее.

Кто-то подхватил Лу Цзюньи за руки и плечи, подняв ее и потащив за собой. Она спотыкалась, ей все еще было больно дышать, а мир перед глазами мелькал с пугающей скоростью. Не нужно было ей рот раскрывать, но не сделай она этого… То была ее вина, как бы там ни было, кто-то пострадал бы из-за нее…

Цай Цзин привел их в незнакомое здание, а после повел по петляющим коридорам и лестницам. Неужели ей судьбой уготовано оказаться в темнице? Ее запрут в камере, будут унижать и мучать? Неужто сегодня столь неожиданно ее жизнь пошла под откос?

Ее мысли пребывали в страшном беспорядке, разбегаясь в разные стороны. Она так часто выступала против ареста других людей, но и подумать не могла, что…

Но вместо темницы коридор привел их в круглую каменную комнату. По боковым сторонам стояли стражники, а у стены напротив входа к поставленному вертикально поддону приковали женщину – лодыжки ее надежно прикрепили к дереву, а запястья – возле лица. Она была пожилой, полноватой, с копной седых волос, голова склонилась набок, словно у нее не было сил держать ее прямо. Красные и бурые пятна покрывали ее лицо и одежду, а там, где ее конечности передавливались наручниками, кожа была ободрана так, что по ней текли кровавые ручейки.

Это была пыточная.

Цай Цзин повернулся к страже:

– Держите ее. И командующего Гао приведите.

Несколько стражников скрутили руки Лу Цзюньи за спиной, другие кинулись выполнять второй приказ Цай Цзина.

Цай Цзин подошел к закованной женщине и коснулся рукой ее волос.

– Всего лишь обычная торговка вином, – прошипел он. – Картина становится яснее. Эти воры посмели перейти мне дорогу. Мне. Эта черномордая тварь, командир Ян из Даляня, трусливо сбежала после того, как ограбила меня, и с кем – с Линь Чун, которую мы изгнали из этих стен. Они сговорились с коварными торговцами, а теперь я узнаю еще и о монахине. И о тебе, торговке вином, которую использовали, заставили работать на них, но даже не потрудились как следует защитить. Разумеется, мы тебя вычислили и нашли. Это все вина твоих друзей. От империи никому не скрыться.

– Я не… – бормотала женщина. – Это не я. Не участвовала…

Цай Цзин отошел в угол комнаты и взял что-то с подноса, который держал один из стражников.

– Как я уже сказал, картина становится яснее. В этом замешан какой-то разбойничий стан. Назови их имена, скажи, где они скрываются. Сделаешь это, и твоя смерть будет быстрой.

С этими словами он взял железный шип и вонзил его прямо в плечо женщины. Она взвыла и резко дернулась в кандалах. Лу Цзюньи вздрогнула ей в такт, попыталась отвернуться, чтобы не смотреть на это, но стражники не позволили ей. Она должна была наблюдать.

– Где мне их найти? – Цай Цзин вновь вернулся к привычной вежливой манере общения, что было куда хуже: подобный кричащий контраст повергал в ужас. Он подошел к стражнику и взял еще один железный шип. – Времени у нас много, моя милая Бай Шэн. Мои люди шепнули мне, что некоторые зовут тебя Дневной Крысой. Ну, что же, мой маленький зверек, рассказывай, где мне найти твоих друзей?

Он опять подошел к ней. Эта женщина, Бай Шэн, подняла голову, казалось, что она собирается что-то сказать. Вместо этого она плюнула ему в лицо. Кровь и слюна попали Цай Цзину на шею и воротник.

Судорожный вздох вырвался у Лу Цзюньи. Она ничего не могла с собой поделать.

Цай Цзин брезгливо достал салфетку и вытерся.

– Прекрасно, – ухмыльнулся он и вонзил следующий шип в руку Бай Шэн.

В этот раз она не кричала, лишь выгнулась в оковах, сильно ударившись о дерево, ее глаза закатились.

Лу Цзюньи начало трясти, по всему ее телу пробежала слабая дрожь. Ей стало сложно стоять на ногах, непроизвольно она повисла всем весом на стражниках. Два пальца Бай Шэн безостановочно дергались, ее искалеченная рука неестественно изогнулась и теперь была прижата к дереву.

Лу Цзюньи привели сюда, чтобы… что?.. Цай Цзин намеревался заставить ее смотреть, как медленно убивают эту женщину, а после… после придет ее черед? Но ведь она больше ничего не знала, совсем ничего… Разумеется, он верил ей. Даже несмотря на его более высокое положение, на то, что он наказывал ее, стоило ей допустить промах, они все равно испытывали друг к другу взаимное уважение. Он знал ее, она не лгала ему…

Голова Бай Шэн свесилась на грудь. Судя по виду, она лишилась чувств.

В этот момент ворвался стражник и опустился на одно колено:

– Господин советник, разыскали мужа.

– Ведите его сюда. Ах, вот и вы, командующий, прошу, присоединяйтесь.

Гао Цю показался у входа в камеру. Стоило ему увидеть открывшуюся перед ним картину, и лицо его скривилось в возмущении, словно ему предложили отведать угощения прямо из ночного горшка. Он поднял руки, будто защищая свое расшитое одеяние, чтобы оно не оказалось запятнано тем, свидетелем чему он только что стал. – Что все это значит? Зачем меня вызвали сюда?

Цай Цзин выудил еще один из своих железных шипов и принялся поигрывать им в руке, постукивая им в сторону Гао Цю.

– Не забывайтесь, командующий. Так случилось, что я обзавелся весьма ценными лично для вас сведениями, вот и решил проявить любезность и поделиться ими с вами. Но раз вам это не интересно, то…

– Нет-нет, я… благодарю вас, советник. Господин советник.

– Думается мне, что вы будете относиться к моим методам с бóльшим одобрением, когда обо всем узнаете… В данный момент я собираю информацию об этой вашей наставнице по боевым искусствам, которая доставила столько хлопот.

– Линь Чун! – Лицо Гао Цю исказилось от страшной, темной ярости. – Вы нашли ее. Скажите мне. Немедленно скажите мне!

– Ну, полно, будет вам, командующий. Возьмите себя в руки, в противном случае я попрошу вас удалиться. Вы здесь на правах моего гостя.

Цвет лица Гао Цю сменился с алого на багровый, он едва сдерживал злость и с очевидным усилием заставил себя отступить от своего начальника и отойти в угол комнаты. Лу Цзюньи показалось, что он или не заметил ее, или не признал.

Она опустила голову. Она не была уверена, что Цай Цзин защитит ее на этот раз, ведь теперь он решил наказать ее за ложь. Не следовало ей так поступать… Он ведь все понял, с самого начала все понял. Разумеется, понял.

Еще двое стражников поспешно вошли в комнату, волоча за руки какого-то крестьянина. Они швырнули его на пол в центре комнаты, к ногам Цай Цзина.

Старик весь дрожал и едва не разрыдался от страха. Но в этот момент связанная женщина пошевелилась, подняла голову, словно каким-то образом почувствовала его присутствие и пробудилась. Она издала низкий крик.

Мужчина осмелился оторвать взгляд от своих колен и вздрогнул так, будто его стрела поразила.

– Молю вас, пожалуйста, пощадите… – и затем он зашелся в рыданиях.

Цай Цзин подошел к нему и пнул его:

– Так ты муж нашей маленькой торговки вином.

– Д-д-да, господин. Прошу вас, умоляю, что бы мы ни сделали, пощадите…

– Ты Хуанг Вэньбин.

– Верно, господин советник, вы все знаете…

– Пока нет, не все. Но ты ее муж, а значит, вина на тебе такая же, как и на твоей женушке-крысе.

– Верно, господин, все так, как вы сказали, господин советник… Молю вас, проявите милосердие…

– Ты ведь понятия не имеешь, о чем я говорю, не так ли? – пробормотал Цай Цзин себе под нос. – Паршивый пес, я говорю, что твоя жена – расчетливая воришка. И у нее хватило наглости обокрасть меня.

– Нет же, господин мой… я хочу сказать, наверняка это все ошибка, господин, молю вас, лучше меня накажите, простите нас…

– Жалкий червяк. Но вот что: ты еще можешь помочь своей женушке.

– Да… молю, что угодно…

Цай Цзин вновь подошел к Бай Шэн, протянул к той руку с железным шипом и провел им по ее щеке и шее.

– Ответь мне, с кем сговорилась твоя благоверная? И где они сейчас?

– Я… я не знаю, клянусь вам. Дорогая моя, расскажи господину, заклинаю тебя, просто расскажи!

– А ты куда храбрее своего муженька, – тихонько сказал Цай Цзин на ухо Бай Шэн, когда она не проронила ни звука. – Но вместе с тем и безрассуднее. Твой супруг, при всей своей трусости, куда смышленее тебя.

На последнем слове он со всей силой всадил шип ей в бок.

Лу Цзюньи не могла сказать, издала ли Бай Шэн хоть какой-нибудь звук, потому что вопль ее мужа был столь громок, что эхом отдавался от каждого камня.

– Еще не слишком поздно, – Цай Цзин повысил голос, чтобы перекричать завывания мужчины. – Лекарь все еще может спасти ее, пока тело не начало гнить. Ты все еще можешь забрать свою женушку назад, правда, без кисти и руки, но это не самое большое наказание, верно? А теперь отвечай мне, кто ее подельники?

– Я не знаю! – завопил Хуан Вэньбин. – Не знаю! Могу жизнями семей наших поклясться! Я вам все что угодно рассказал бы, господин советник, любую зацепку выдал бы, о чем бы вы ни спросили, если бы я знал, все как на духу выдал!

– По-твоему, я поверю, что ты ни сном ни духом о том, что у тебя в собственном доме творится? – Цай Цзин медленным, неторопливым шагом подошел к стражнику, державшему в руках поднос с железными шипами, взял один из них и постучал им по камню стены. – Почти полмесяца назад твоя благоверная украла у меня все, мне причитающееся, а тебя где черти носили, дорогой мой? Пьянствовал или другой бабе постель согревал? Или же ты просто пытаешься защитить свою женушку-воровку и богатства, которые она нажила нечестным путем?

Он принялся расхаживать взад-вперед.

Хуан Вэньбин внезапно вскинул голову, глаза его были широко раскрыты, а по бороде стекали слезы:

– Мой господин! Две недели тому назад, как сейчас помню, к жене моей наведались нежданные гости…

Цай Цзин так стремительно крутанулся на месте, что мужчина завалился назад. Цай Цзин вмиг оказался рядом и пнул его в грудь, отчего тот растянулся на полу, а советник навис над ним с высоко поднятым шипом в руке.

У Лу Цзюньи внутри все онемело, а тело ее пробрал лютый холод. Судьба каждого в этой комнате была предрешена, и ее в том числе, – у нее не было ни малейших сомнений на этот счет. Хуан Вэньбин знал что-то, что могло затянуть и других вместе с ними в могилу…

Линь Чун, Лу Да и их соратники, кем бы они ни были, – этому человеку было что-то о них известно. И Цай Цзин сотрет их с лица земли.

– Лошади были, – прорыдал мужчина. – Лошадей я видел. А жена… она сказала, что к ней друзья приехали, на улице ждут. Я еще подумал тогда, странно все это, гостей-то мы не ждали. А лошадей много было, видать, много людей приехало. Но жена сказала, что это просто ее старая подруга из деревни, где она раньше жила, из Дунцицунь…

– Молчи, – прошептала Бай Шэн, хотя не выглядела способной сказать хоть слово. Она вновь попыталась заговорить, на губах ее запузырилась кровь и тонкой струйкой скатилась по подбородку. – Молчи, муж мой, это ложь, я солгала тебе…

– Ах, – усмехнулся Цай Цзин. – До чего же любезно было с вашей стороны предоставить мне подтверждение того, что именно эту информацию вы столь упорно отказывались мне сообщать. Старина Хуан, ты спас свою ненаглядную.

Он отвел назад железный шип и мощным ударом всадил его Бай Шэн прямо в глаз.

Глава 19

– …И тогда монахиня сказала: «Так вот куда мой посох задевали!»

У Юн ждал ответного смешка, но, к сожалению, Чао Гай оказалась не самым большим ценителем непристойных шуток, какими бы искусными они ни были.

Сестрица Чао вообще не обращала никакого внимания на его слова. Она сидела на лошади, отстраненно глядя на заходящее солнце, будто ожидая, что ровная и пустынная дорога перед ними собиралась раскрыть какую-то тайну.

Неожиданно насторожившись, У Юн повернулся в седле, привычным движением приструнив лошадь, которая неблагодарно взбрыкнула, почувствовав переменившийся вес. Тянущаяся позади них дорога тоже была пустынной. Лишь изрытая колеями земля с затвердевшими следами сапог, копыт и колес, с обеих сторон окруженная лугами да редкими перелесками. Их три вьючные лошади стояли друг за дружкой, доверху загруженные провизией, которую Чао Гай везла, чтобы раздать жителям своей деревни. Но головы животных были опущены, уши расслаблены, а веревка, за которую Чао Гай держала ведущую кобылу, свободно свисала. Они тоже ничего не ощущали.

Даже конь У Юна, резвый мерин, которого они прозвали Танцующий Лист, обычно пугавшийся даже стрекоз, не выказывал никакой тревоги.

До Дунцицунь оставалось совсем немного. Чао Гай говорила, что они прибудут на место к сумеркам или чуть позже, и уже вот-вот ночная прохлада придет на смену летнему зною. Сегодня в дороге с ними не случилось ничего плохого, ничего не предвещало, что за ними идет по пятам какой-то злой рок. Честно сказать, их поездку можно было назвать донельзя утомительной, если бы не отменные шутки У Юна.

Теперь ей казалось, что в воздухе повисло какое-то невидимое напряжение, которое почувствовать могла лишь Чао Гай…

– Небесный Владыка! Что ты увидела?

– Сама не знаю, – скакун Чао Гай, видимо, почувствовал настроение своего всадника и потому замедлился, а вслед за ним и вьючные лошади. У Юн подъехал к ним, чтобы идти вровень. Лошади почувствовали неладное и в тревоге повскидывали морды.

Внезапно Чао Гай напряглась, а ее конь загарцевал и остановился.

– Вон там. Кто-то идет.

У Юн резко повернулся, проследив, куда показывала Чао Гай. На сей раз пейзаж вовсе не был пустынным. Издалека через луга к ним мчалась маленькая фигура.

– Друг или враг? – У Юн одной рукой покрепче сжал поводья, а другой потянулся к своей цепи. Их было всего двое, но и предполагаемый противник был один, поэтому проблем возникнуть не должно…

– Друг, – ответила Чао Гай. – Это сестрица Чай.

Дурное предчувствие поползло по позвоночнику У Юна, словно рука чересчур навязчивой любовницы: «Благородная госпожа Чай? Почему она здесь?»

Она мчалась к ним галопом, в одиночестве, без своей многочисленной свиты, обычно везде сопровождавшей ее… да еще и по траве, явно сокращая дорогу из своего поместья. Это могло привести к беде, наткнись ее лошадь на нору какого-нибудь животного или торчащий из-под земли корень дерева, да и не похоже было, что это поможет сэкономить время, разве что совсем немного…

У Юн все понял в тот момент, когда сестрица Чай заприметила их. Ее лошадь тут же ускорилась и рванула к месту, где они ждали у дороги. Лошадь с всадником неслась все быстрее и быстрее, точно надвигающийся ураган.

У Юн понял, что первоначально ее путь лежал не к ним. Она стремилась в Дунцицунь.

– Сестрица! – окликнула ее Чао Гай. Лошадь благородной госпожи Чай влетела на дорогу и уперлась задними копытами в землю, останавливаясь и поднимая клубы пыли с затвердевшей колеи, настоящий маленький вихрь, как и прозвище сестрицы Чай. Она повернула свою загнанную лошадь и обратилась к ним лицом. И сама она, и скакун тяжело дышали, ноздри животного раздувались, с морды капала пена, а бока вздымались, потемнев от пота, что выступил за время их бешеной скачки.

Какое-то мгновение Маленький Вихрь пыталась отдышаться. Она хотела было что-то сказать, но лишь подавилась прерывистыми вздохами.

– Хаоцзе, дыши! – крикнула Чао Гай. – Тебя каким дурным ветром сюда занесло?

– Дунцицунь, – с трудом сказала Маленький Вихрь, опираясь на лошадиную шею. – Тебе нужно добраться до Дунцицунь… предупредить их… Это Цай Цзин, он знает. Знает, что тот, кто украл его сокровища, живет в Дунцицунь. Он деревню с землей сровняет…

Дальше слушать Чао Гай не стала. Прикрикнув, она пришпорила лошадь и галопом помчалась по дороге к своей деревне и ее жителям, бросив поводья вьючных лошадей. На миг те запаниковали и чуть не поскакали следом за ней, но У Юн утихомирил их, подхватив под уздцы ведущую кобылу и развернув их. Бедные животные дергались и перебирали ногами, их беспокойное ржание разрезало вечернюю тишину.

– Я должен ей помочь, – крикнул У Юн сестрице Чай. – Оставайся здесь и передохни. И присмотри за лошадьми!

Благородная госпожа Чай быстро закивала, неуклюже поймав брошенные У Юном поводья.

– Если есть что сказать, то говори быстрее!

– Если дела будут плохи, то уходите! Уходите тут же, уведите жителей деревни! В моем поместье с ними ничего не случится! Уведите их!

У Юн кивнул и низко наклонился в седле, прижав пятки к бокам Танцующего Листа. Даже после долгого дня скачки мерин оставался резвым, точно жеребенок, готовый скакать без остановки хоть на край света.

Тело У Юна двигалось в такт лошади, мчавшейся галопом навстречу заходящему солнцу, словно они со скакуном стали одним целым. Им повезло, верно ведь? Их лошади еще не успели утомиться, и они добрались бы до деревни куда быстрее Маленького Вихря. Благородная госпожа Чай во время этой бешеной скачки едва не сгубила и себя, и лошадь, и потому Чао Гай и У Юну было лучше продолжить путь без нее, ведь предупредить-то она их смогла бы, но сражение лучше доверить им – Маленький Вихрь не была профаном в боевых искусствах, но все ее приемы были скорее искусством, нежели реальным боевым мастерством, поэтому им сильно повезло, что они с ней встретились на дороге, несказанно повезло, потому что если бы они добрались до деревни позже солдат Цай Цзина…

– Повезло, повезло, повезло, – отбивали копыта Танцующего Листа.

Они были обречены на удачу – то был неопровержимый закон игры. Ведь как Цай Цзин смог восстановить всю цепочку? Не иначе как благодаря собственной невиданной удаче, ему наверняка приходилось без передышки прочесывать все окрестности. В их плане не было брешей, У Юн в том не сомневался, но именно удача могла перевернуть ход игры, удача – и Цай Цзин, судя по всему, наткнулся на ее кладезь. Так что У Юн считал естественным порядком вещей, что следующий удачный ход будет за ними, все просто, так было правильно. Благородная госпожа Чай наткнулась на них до того, как они добрались до деревни, подстегнула их пришпорить коней; то была удача…

Сестрица Цзян, Волшебный Математик, иногда составляла У Юну компанию в играх с числами. Она все смеялась и поддразнивала У Юна за его веру в извечное равновесие.

– Природа презирает это твое хваленое равновесие, – сипловатым голосом подтрунивала она. – Будущему нет дела до прошлого, оно подчиняется лишь случайности. Ты потому-то и проиграл мне шесть раз – сама природа смеется над твоими размышлениями о равновесии.

У Юн почти наверняка был уверен, что сестрица Цзян жульничала. Разумеется, и сам У Юн был не без греха, а потому и стал единственным человеком во всем их стане, которому удалось победить сестрицу Цзян в ее числовых загадках. Еще больше ему льстило то, что, помимо прочего, ему каждый раз удавалось одерживать победу в стратегических играх.

Пусть даже в таких играх и не было места удаче, но тактика всегда позволяет продвинуться настолько далеко вперед, что никакая неудача просто не успеет вас настигнуть…

– Не может удача Цай Цзина обойти меня. Ни за что и никогда. Я этого не допущу.

У Юн наклонился ниже, побуждая лошадь скакать быстрее, словно они неслись по этой пустынной дороге, пытаясь обогнать самого советника. Впереди солнце уже опустилось за горизонт, окрашивая небо в приглушенно серые тона, показались первые звезды.

У Юну уже доводилось не один раз бывать в Дунцицунь, где он навещал Чао Гай, когда та была еще простой деревенской старостой. И нынешний вечер мало чем отличался от того, когда У Юн в беседе с ней впервые заикнулся о разбойниках Ляншаньбо; то была лишь неуклюжая попытка прощупать почву, но Чао Гай нетерпеливо ответила на нее. Они надолго засиделись, вновь и вновь наполняя чарки и разглагольствуя, как могли бы изменить мир. Примерно спустя неделю У Юн привел Чао Гай на гору.

Во время той их беседы в деревне в ворота постучался пьяный нищий, и Чао Гай, ни мгновения не раздумывая, отсыпала ему пять цзиней[28] риса. Таковым было благородство старосты Дунцицунь, и все жители прекрасно знали об этом.

Повезло. Сегодня нам повезло. Еще не поздно.

Сколько человек жило в Дунцицунь? Деревня была не маленькой, и жили там, по прикидкам У Юна, порядка двухсот человек. Где-то больше пятидесяти домохозяйств, семьи, дети… И большинство из них существовало за счет земледелия и скотоводства. Чао Гай стремилась защитить их от бесконечных налоговых посягательств военного наместника и произвола со стороны окружных и провинциальных судей, и на этом поприще она добилась значительных успехов. И даже более того – она способствовала тому, чтобы между жителями сложились хорошие, добрососедские отношения. Всегда подкрепляла это собственным примером, помогая всем, кто оказался в непростой ситуации, не ожидая ничего взамен и прощая с тем же великодушием. После долгих лет на посту старосты она привела деревню если не к полному процветанию, то точно к стабильности и безопасности.

У Юн не сомневался, что сестрица Чао знает имя каждого жителя этой чертовой деревни.

Сколько лет минуло с тех пор, как она оказалась там и стала старостой? Пятнадцать, двадцать лет, не меньше – целая вечность пролетела, а никто из них этого не заметил. В ту пору Чао Гай была молодой непокорной охотницей за нечистью, едва закончившей учебу в монастыре и жаждущей показать себя. Никакие призраки и прочая нечисть не страшили ее, а лишь разжигали азарт.

Об Дунцицунь доводилось спотыкаться и куда более опытным охотникам. Земля под деревней кишела духами, неупокоенными мертвецами, что раздирали ее изнутри. Люди продолжали бороться, доведенные до изнеможения, полные ненависти, пусть поутру они и обнаруживали изувеченную скотину или собственных детей, павших жертвами несчастных случаев. Кто-то пытался перебраться в другие края, но куда им было податься? Никому и даром не нужна была земля, на которой стояли их дома: бродячие торговцы – и те обходили стороной этот гнойный нарыв, коим была Дунцицунь, оставляя жителей прозябать в нищете.

Лишь сборщикам налогов было все нипочем, тех даже призраки не смогли отпугнуть.

Ни один добрый дух никогда не побывал в том гиблом месте. Со временем земля превратилась в выгребную яму, полную мерзких древних призраков, и каждый из них был так далек от человечности, что казался едва ли не чистым злом во плоти. И все они устроились у излучины реки, в месте, где угасала, но никак не могла умереть деревня под названием Дунцицунь.

Пока не объявилась Чао Гай.

У Юн не застал ту битву лично, но, по рассказам Чао Гай, зрелище было достойно легенд. Чао Гай заманила каждого из тех злобных духов в ловушку за пределами физического плана, заключив их в своего рода темницу и обратив против них их собственные имена и природу, пока каждый из них, яростный и брыкающийся в путах, не оказался заточен на веки вечные. Благодаря этому подвигу Чао Гай признали новым и неоспоримым героем. Жители пошли дальше и умоляли спасительницу стать их старостой.

И эта роль удалась ей даже лучше, чем путь странствующего заклинателя. Ее прозвали Небесным Владыкой.

Двести жизней. Дети и семьи.

Благородная госпожа Чай запросто предоставит им убежище в своем поместье. Да, без неудобств, причем серьезных, не обойдется, но они будут спасены. На обширных землях Маленького Вихря места и комнат с лихвой хватит, чтобы временно приютить их, а разбойники Ляншаньбо потом помогут с расширением места и размещением, построив им новые дома. Благородная госпожа Чай славилась тем, что земли ее семьи всегда могли предложить надежное убежище, а ее пожизненное помилование позволяло ей ходить по краю закона (и даже время от времени его преступать), и император не мог ни осудить, ни преследовать ее, не отрекшись от чести своих предков. Благородная госпожа Чай сумеет уберечь всех жителей, пока…

Пока У Юн не придумает следующий ход против Цай Цзина. Всегда должен быть следующий ход.

Конь У Юна учуял запах первым.

Мерин сбился с ритма и брыкался, и У Юн пытался удержаться в седле, сильно зажав бедрами тело животного, а руками и пятками сапог заставляя его идти ровно.

Вперед, вперед, не останавливайся, нам повезло, и мы не можем опоздать…

Запах дошел и до ноздрей У Юна.

Такой едкий запах можно было учуять в армейском лагере, когда там готовилась пища. Или когда в соседнем доме топилась печь.

Огонь.

Танцующий Лист упирался и артачился. У Юн, борясь с ним, гнал его быстрее и быстрее – они должны успеть, должны предупредить… Темнота уже начала опускаться, но ночь еще не вступила в свои права. И все же почему-то У Юну не особенно удалось разглядеть хоть что-то впереди, точно мир там был отгорожен завесой тумана.

Тумана, который горел и расплывался. И вскоре к нему присоединился свет, приглушенный и чудовищный.

У Юн отогнул перчатку, чтобы утереть слезы. Сущая ерунда, и он пришпорил лошадь, хоть все инстинкты коня и его наездника кричали о том, что нужно бежать отсюда. Клубящиеся испарения заволокли все перед ними, уходя в небеса.

Первые здания неожиданно показались из дыма чернеющими обугленными пиками зловонных обломков. Тлеющие угли помогли разглядеть их сквозь сумерки и пелену дыма. Были и другие фигуры, они двигались – бежали и кричали, – пока их не настигали всадники, точно посаженная на коней смерть, и заставляли кричащих навеки замолкнуть.

Нет.

В голове У Юна не было четкого плана. Лошадь и всадник ринулись к одной из этих смертоносных фигур, его медная цепь взметнулась в воздухе.

Раздался крик одного из имперских стражников – от удара он выпал из седла и свалился наземь, а его скакун встал на дыбы, закатил глаза и рванул прочь. Конь У Юна, понукаемый ударами твердых каблуков в бока, помчался вперед, топча раненого мужчину. Подкованные железом копыта зверя весом в тысячу цзиней оказались сами по себе отличным оружием, настоящими наковальнями, которые раздавили горло, грудину и пах, прежде чем У Юн поскакал за другим.

Цепь встретилась с черепом – пал еще один солдат. У Юн погнался за следующим; тот попытался уйти, но металл настиг копыта его лошади, та взбрыкнула и споткнулась. Всадник попытался удержаться, но это было так же бесполезно, как пытаться поймать ветер, его лошадь убежала прочь без седока.

Никакого плана в голове, лишь переть напролом и покончить с этим.

Солдат становилось все труднее разглядеть. Мешали темнота, дым и застилающие глаза слезы, на которые У Юн пытался не обращать внимания, даже когда откашливал смолу, заполнившую легкие.

Вновь раздались крики, приглушенные, поглощенные дымом. Откуда? Где?

По правую сторону полыхал, точно сама преисподняя, один из домов, и языки пламени касались ночного неба. Стоило У Юну подобраться поближе, как он разглядел девочку двенадцати-тринадцати лет, которая вывалилась из разрушенной стены. Она бежала, рыдая, ее ночное платье было охвачено пламенем, волосы обуглились.

Еще один солдат устремился к ней, и прежде чем У Юну удалось приблизиться, он рубанул прямо из седла девчушку так, как человек мог бы срубить мешающий куст.

Но У Юн все еще был далековато. Зато кое-кто другой подскакал ближе. Чао Гай мчалась галопом к солдату под прямым углом, издав крик чистой боли.

Ее меч сверкнул в воздухе. Голова мужчины слетела с плеч и покатилась по земле позади него. Его обезглавленное тело продержалось в седле еще несколько мгновений и свалилось на землю, нога запуталась в стремени. Запаниковавшая лошадь потащила труп прочь, брыкаясь от тяжести, которую не могла понять.

Чао Гай издала еще один ужасный, полный горя рев к небесам, которые плотно заволокла сажа, но внезапно из дыма выскочили еще двое всадников, которые тут же стремительно кинулись к ней. Свой конец они встретили так же стремительно. Посох и меч Чао Гай не знали жалости, безо всякого изящества они несли лишь смерть.

На сей раз У Юн подоспел на помощь. Спустя несколько мгновений солдаты пали замертво.

– Куда?.. – попытался спросить У Юн, но из горла вышел лишь отрывистый кашель.

Чао Гай все равно не ответила. Она опять закричала, без слов, закашлявшись, будучи сломленной, преисполненной злобы и ярости. Затем она прикрепила оружие к седлу и резко спрыгнула с лошади. У Юн подъехал ближе и едва успел подхватить уздечку – обе лошади вырывались, дергали поводьями и мотали мордами, словно желая стряхнуть этот ужас. Ловко управляясь с поводьями обоих скакунов, У Юн неуклюже выскочил из седла.

Чао Гай обняла мертвую девчушку, прижавшись к ее лбу своим; ее, казалось, совсем не волновало, что бедняжка почти развалилась пополам. Ее тельце было разрублено так глубоко, что вся кровь, кости и еще теплые внутренности вывалились наружу.

Позади полыхал дом ее семьи. Дом, из которого ей запретили выходить.

У Юн перекинул поводья лошадей через их головы, придержав их сзади одной рукой, и опустился на колено рядом с Чао Гай. Дым обжигал их лица и горло. Жар от охваченного пламенем дома проникал сквозь их одежды даже отсюда.

Глаза Чао Гай дико блестели не то от дыма, не то от пережитого, а быть может, и от того и от другого вместе, все ее лицо было в саже. Она оторвала полный муки взгляд от девчушки и рассеянно устремила его вдаль.

– Ни одного из них, – прохрипела она едва слышно. – Ни одного…

Пусть У Юн и не обладал сверхъестественными способностями Чао Гай, он уже увидел достаточно, чтобы понять, о чем она говорила. Жители деревни сгорели заживо, запертые в своих домах, а осмелившиеся бежать нашли смерть от меча.

– Запертые… – шептала Чао Гай. – Их мучили, а после заперли… умирать в одиночестве… Боль… я чувствую… так много боли… слишком поздно. Слишком поздно. Лишь умирающие…

Ее голос скрипел, точно ржавый металл. У Юн потянулся и схватил ее за руку.

Чао Гай… чувствовала, как убивали ее людей. Казалось, ее глаза окутала невообразимая тьма. Словно жидкие чернила заменили ее слезы, а глаза обратились в черные бриллианты на лице, вмиг переставшем напоминать человеческое.

Она резко повернулась к У Юну:

– Беги.

– Я останусь…

– Для них я могу сделать лишь одно. Я могу покончить с этим. Беги.

До У Юна дошло, ч ' то она имела в виду, но он замешкался буквально на мгновение. Выражение лица Чао Гай изменилось на что-то противоестественное. Потустороннее.

– Сейчас же, – прошипела она, и У Юн побежал.

В тот момент, когда его сапог уперся в стремя, а сам он тяжело сел в седло, земля задрожала.

Нет, не земля. Сам воздух. Колебания распространялись во все стороны, заглушая все чувства. Тело У Юна изнутри пробрала дрожь.

А после заржали лошади. Танцующий Лист встал на дыбы, а конь Чао Гай рванул прочь. Вторая пара поводьев вырвалась из рук У Юна, и все, что ему оставалось, это держаться в седле, держаться, держаться, держаться и бежать…

Чао Гай стояла на земле, вытянув перед собой руку раскрытой ладонью вверх. Она держалась прямо, не обращая более внимания ни на дым вокруг, ни на мертвую девочку у своих ног. Одежды ее потемнели от чужой крови.

У Юн не стал дожидаться, что за этим последует. Едва копыта Танцующего Листа вновь коснулись земли, они рванули сквозь колеблющийся воздух, точно арбалетный болт, и помчались, помчались прочь, куда угодно, лишь бы подальше отсюда, из этой деревни, которая вот-вот грозила обернуться адом на земле. Из-за дыма было непонятно, какое направление верное, но У Юн низко пригнулся и пустил коня прямо: без разницы, куда скакать, лишь бы выбраться отсюда…

Казалось, сам мир раскалывался на части. Не земля, но сама реальность повсюду содрогалась всем телом. С внезапной, пугающей уверенностью У Юн осознал, ч ' то задумала сделать староста этой деревни, чтобы спасти ее в последний раз.

Чао Гай освобождала призраков.

Из этого места. Из места, где она сама некогда их и заперла. Чао Гай крушила собственные непроходимые печати, освобождая каждого из них и призывая древнее зло в мир. И они были голодны.

Неясные тени вырывались из земли, воздуха, разверзнувшихся клочков небес. Обретшая очертания тьма, прорывающаяся в мир с одной единственной целью – пожирать.

У Юн сильнее дернул поводья, заставляя Танцующего Листа резко уйти в сторону и уклониться, совершая крутой поворот и наклоняясь так сильно, что они оба едва не свалились в грязь. Конь попытался взбрыкнуть, сбросить давящие на бока тиски, но У Юн с силой повернул его голову, уверенный в том, что речь идет о жизни и смерти, ведь именно этим и являлись эти тени – смертью…

Неподалеку от них проскакали несколько солдат, громко перекрикиваясь друг с другом и без толку разрубая мечами воздух. Внезапно позади них появилась одна из теней, в мгновение ока становясь выше, темнее и свирепее.

А потом бросилась на них со скоростью хищника. Хищника размером с целый дом.

Солдаты попытались убежать. Тень в ' резалась в них, прошла сквозь них, их кости разорвались, словно тела вывернуло наизнанку, от лиц остались лишь черепа, а после и вовсе ничего. Ошметки мяса и осколки костей разлетелись в стороны, точно брошенные кинжалы, и мазнули по щеке У Юна, несмотря на расстояние. Там, где всего мгновение назад скакали люди и лошади, теперь алел кровавый туман и раздавалось эхо агонии.

«Не останавливайся. Опусти голову, гони быстрее, прочь, прочь отсюда, не задень их, не приближайся к ним…»

Реальность вновь задрожала, еще сильнее, резонируя с самой собой на линиях разломов в ней, из которых в мир просачивалось зло.

Могла ли Чао Гай управлять этим? И хотела ли вообще?

Сейчас нельзя об этом думать. Бежать. Уворачиваться. Уходить от зияющих трещин, которые погружали мир во тьму, заставлять Танцующего Листа мчаться сквозь этот ужас, который он не понимал, уберечь их обоих, двигаться зигзагами, цепляться за любой клочок удачи, суливший спасение. Потому что если они нарвутся на одну из таких теней, безжалостно пожирающих людей и животных, или она на них – разницы нет, – то…

В таком случае все будет кончено.

У Юну неподвластно было ощущать умирающих и мертвых, как Чао Гай. Но каким-то непостижимым образом казалось, что все стало единым в этом раздробленном мире. Пожиратели, призванные Чао Гай из своих темниц на эту плодородную землю, приумножившиеся в числе в тысячу раз и зверски оголодавшие за годы своего заточения. Солдаты, в страхе молящие о пощаде, о прощении, взывающие к матерям и бабушкам, обращающиеся в ничто, не успев спастись.

А еще остальные – жители деревни, запертые в своих же домах, объятые пламенем и молящие о смерти…

И смерть, услышав их мольбы, пришла. Их крики тоже смолкли.

У Юн мчал и мчал вперед, не оглядываясь, даже когда мир перестал рассыпаться, а потусторонние тени встречались все реже и реже и затем остались далеко позади. Даже когда на небе засверкали звезды, воздух стал чистым, а земля неподвижной, и реальность вновь ощущалась цельной.

Танцующий Лист, споткнувшись, остановился. У Юн некоторое время сидел в седле. Время неумолимо тянулось, но он оставался так же неподвижен.

Они были на дороге, но не на той, по которой прибыли, а на узкой грунтовой тропе, которая терялась в высокой поросли травы. У Юн перекинул поводья набок и спешился, едва не падая. Казалось, каждая его косточка была раздроблена, каждый вздох отдавался острой болью.

Однако я все еще жив. Жив.

Мысли У Юна вновь вернулись к Цай Цзину, Чао Гай, тому, что выяснила госпожа Чай и из-за чего они ринулись в эту кровавую баню. Обнаружил ли Цай Цзин… Была ли сестрица Чао еще?.. Забудь об этом. Пока рано. Забудь!

Не без труда, но У Юну удалось отбросить этот ворох вопросов и настроиться на разработку стратегии и дальнейших действий. Он почувствовал, будто борется с самим собой.

Голова Танцующего Листа опустилась, он был явно измотан, глаза его закрылись, а бока мелко подрагивали. У Юн уселся на траву и, запрокинув голову, обратил взор на звезды, дав им обоим передышку.

Дышать было трудно, но возможно. Мир перед глазами У Юна то обретал ясность, то разлетался на осколки, что могли ранить.

Направление. Выбери направление, звезды помогут…

Не думай пока. Не думай о Чао Гай.

Вот. Полярная звезда, самая яркая на севере, спокойно взирала на происходящее внизу, точно это была самая обычная ночь. Значит, тропа вела на юго-запад. А пришли они с востока.

Когда У Юн вновь поднялся, разминая суставы от тупой боли, Танцующий Лист обеспокоенно задергался, избегая прикосновения. Тяжелыми, точно налитыми свинцом руками У Юн отстегнул от седла бурдюк с водой и принялся пить, чувствуя, как саднило горло от каждого глотка.

Он отпил лишь половину, остальное оставил коню. Тот шарахнулся в сторону, но У Юн придержал его под уздцы и повернул бурдюк так, чтобы вода попала ему на язык.

– Пей. Немного осталось, и мы оба отдохнем. Пей.

Лошадь все-таки позволила себя оседлать, пусть приподняться на стременах и казалось У Юну почти невозможным.

Сядь. Дыши. Не стесняйся рыгать, если нужно, здесь никого нет. Не думай о Чао Гай или о том, что известно Цай Цзину. Пока не до этого.

Верное направление. Сейчас это самое главное.

У Юну удалось растолкать коня и заставить того медленно идти вперед по траве, пусть тот и брыкался, скребя копытами неровную землю.

– Нет, по дороге нельзя. Этот путь ведет…

Куда? Запрет ли Чао Гай духов, когда все будет кончено? Или же позволит им бродить, навсегда стерев с карты мира Дунцицунь, по ничейным землям, куда не осмелится больше ступить ни один человек?

Смогла бы Чао Гай вновь заточить их, даже если бы захотела?

Собиралась ли она сама спастись?

У Юн направил лошадь подальше оттуда, где была деревня. Они отошли даже дальше, чем было нужно, медленно продираясь сквозь жесткую траву. Тогда они неслись галопом, не разбирая дороги, и теперь прикинуть расстояние было весьма трудно… Уж лучше проскакать чуть больше, но оказаться в безопасности, чем нарваться на окраины Дунцицунь.

У Юна передернуло.

Танцующий Лист волочил копыта, спотыкаясь о землю. У Юн позволил бедному животному самому задать темп, тем более что сейчас было достаточно и медленного шага – так он мог удержаться в седле. Дым начал отравлять его легкие еще до начала сражения, последующих ужасов и бешеной скачки, а потому сознание У Юна расплывалось маслянистыми кругами, к тому же его сильно подташнивало.

Пейзаж вокруг них менялся с каждым их изнуренным шагом. По большей части то была трава, изредка попадались лесные заросли, проселочные дороги или ручьи. У Юн дал коню напиться вдоволь и спешился ради того же, попутно сполоснувшись и сплюнув. Ему все еще чудился запах гари.

Миновала уже, должно быть, половина ночи, когда копыта Танцующего Листа коснулись широкой грунтовой дороги. У Юн посмотрел на звезды. На правильном ли они пути? Проезжали ли они здесь раньше? Сказать наверняка было невозможно, вокруг не наблюдалось ни постоялого двора, ни путевых указателей. Но вроде двигался он в правильном направлении…

На восток, дорога вела на восток, кажется. Значит, он ехал правильно.

Конь снова споткнулся и чуть не завалился набок. Слишком устал, слишком. У Юн высвободил одну ногу из стремени, тело едва подчинялось, и свалился с лошади с еще меньшим изяществом, чем прежде. Танцующий Лист вздернул морду в немом вопросе.

– На дорогу ты меня вывел. Поглядим, смогу ли я какое-то время идти сам. Но имей в виду, если сам идти не смогу, придется нести меня.

У Юн перехватил поводья одной рукой и двинулся на восток.

«Шаг за шагом, потихоньку. Если путь неверен, то… с первыми лучами солнца я, разумеется, разыщу постоялый двор. Или, на худой конец, какую-нибудь деревенскую лачужку. Расспрошу их, где нахожусь и в каком направлении находится Дунцицунь.

А также предупрежу их. Предупрежу, чтобы они никогда даже приближаться к Дунцицунь не смели».

У Юн не мог сказать наверняка, как долго они так шли, они с конем были в одинаковом состоянии, ноги их волочились, порой спотыкаясь, головы поникли, словно шеи больше не могли их держать.

– У Юн! Мудрец!

Крик повторился трижды.

«Повезло, что никакой негодяй не напал здесь на меня, – подумал У Юн. – Бдительность просто на высоте. Одно радует: дорога оказалась верной».

У Юн попытался повернуться на голос сестрицы Чай, но вместо этого рухнул на землю. Конь немного прошел дальше, а затем остановился, тяжело дыша и низко склонив голову.

Он почувствовал руки Маленького Вихря. Придерживая У Юна за голову, она вытирала с его лица сажу и пот, нисколько не заботясь о своих перепачканных шелковых рукавах.

– Мудрец, что произошло? Где сестрица Чао?

Но У Юн не смог ей ответить.

– Она в беде? Нужно поспешить к ней на подмогу?

– Нет! Нет. Нельзя ехать. Дунцицунь теперь…

– Что теперь?

Мертвая, зияющая яма, грозящая пожрать любую душу, что забредет в нее, пополняя тем самым свои призрачные ряды.

– Все кончено.

– Сестрица Чао… – осеклась благородная госпожа Чай, поджав губы.

– Я не знаю.

Маленький Вихрь плюхнулась рядом, соприкоснувшись с ним плечом. Они просидели так какое-то время, пока У Юн не пришел в себя и не попросил ее позаботиться о Танцующем Листе. Сестрица Чай подвела его к остальным лошадям, сняла седло и сбрую, тщательно обтерла и напоила из бурдюка водой.

У Юн слегка подивился, как ловко она с этим справилась. Наверняка в ее поместье не было недостатка в вышколенных слугах, но сестрица Чай была самостоятельной, да к тому же бойцом; быть может, она училась этому как раз на случай такой вот ситуации.

Она вновь вернулась к У Юну, присев рядом и передав ему еще один бурдюк с водой. По-видимому, она не успела сменить наряд перед этой безумной скачкой – на ней, как и всегда, была одежда из отменного шелка лавандового цвета, хорошо отстроченная, но теперь она запачкалась и местами изорвалась. Однако сестрица Чай не обращала на это никакого внимания.

Довольно много времени прошло, прежде чем к У Юну вернулась способность ясно мыслить, или просто мыслить, и он смог начать задавать важные очевидные вопросы.

– Как ты узнала? Постой, Ляншаньбо, они…

– Я отправила доверенного гонца на постоялый двор к Чжу Гуй. Послать второго гонца в Дунцицунь я не успевала, поэтому помчалась сама, так быстро, как только могла.

– Что известно Цай Цзину?

– Не думаю, что все. Но мне рассказали, что самая большая опасность нависла над Дунцицунь. Думаю, до горы пока дело не дойдет, но… вне всяких сомнений, это лишь вопрос времени.

У Юн кивнул. Чао Гай говорила, что жителей деревни мучили. Ну разумеется, солдаты выжали из них всю информацию, какую могли, прежде чем покончить с Дунцицунь.

– Он приказал раз за разом прочесывать окрестности в поисках хоть какой-нибудь зацепки. Мудрец… – поколебалась на миг сестрица Чай, но все же продолжила, – он нашел подругу сестрицы Чао, Бай Шэн.

– Она мертва?

– Так мне сказали.

«Я подвел ее, – дошло до У Юна. – Я мог, должен был предусмотреть подобный исход. И вернуть ее на гору даже при возникновении малейшей угрозы…»

Порой приходилось идти на жертвы, чтобы обеспечить будущую победу. Но ненужные, бессмысленные жертвы, которые случались из-за того, что У Юн не продумал все должным образом, оставил что-то на волю случая… жертвы, которые давали противнику преимущество…

Двести человек из Дунцицунь. И одна торговка вином, которая была для разбойников из Ляншаньбо сестрой. Цай Цзин убил одного из них.

А может, и двоих.

– Тебя шатает, – рука благородной госпожи Чай скользнула по спине У Юна, придерживая его. – У меня еще есть что рассказать, но, быть может, стоит подождать… пока мы не?.. Давай-ка отведем тебя на постоялый двор. Поблизости должен быть хотя бы один.

– Нет, – отказался У Юн.

Сестрица Чай кивнула. Они продолжили сидеть и ждать.

Вскоре раздался топот копыт, но приближался он не со стороны Дунцицунь, а с востока. Сестрица Чай схватилась за кинжал:

– Быстро, возвращаемся к лошадям.

Медная цепь болталась на руке Тактика, облаченной в перчатку, но эта ночь уже выжала из него все, что можно, не оставив ничего.

«Смогу я сейчас хоть что-то сделать? Неужели вновь потерплю поражение?»

Они отступили с дороги к вьюкам и стреноженным дремлющим лошадям. Благородная госпожа Чай схватила У Юна за руку.

Она первая разглядела всадников.

– Ох, хвала императору! – Она отпустила его руку и кинулась вперед, выкрикивая в ночь: – Сестрица Сун! Хаоцзе! Стой же!

Сестрица Сун? Сестрица Сун была… здесь?

Она направлялась в Дунцицунь. Топот копыт заглушил крик, они не услышали сестру Чай… У Юн, плохо осознавая, что делает, и спотыкаясь на ходу, бросился вниз к дороге и встал перед скачущими лошадьми, словно пьяница: «Им нельзя в Дунцицунь, нет, нет, нет…»

Один из коней громко заржал, задрав голову к небу, и передние копыта оторвались от земли и оказались так близко, что У Юн ощутил вызванное ими дуновение воздуха.

– Манда затраханная! – прорычал знакомый голос со стороны вставшей на дыбы лошади. – Что за смрадная чертова залупа…

– Мудрец! – из уст Сун Цзян это прозвучало так же грубо, как и одно из ругательств Ли Куй.

И тогда у У Юна… перехватило дух. Мир вокруг завертелся, сужаясь до одной точки.

«Руки к коленям. Старайся дышать. Не отключаться…»

Последнее у него не вышло. Когда к У Юну вернулось сознание, над головой у него сверкали звезды, а под ним была утоптанная грунтовая дорога.

«Дыши…»

– Мудрец, прошу, не молчи. Что с тобой такое? Где сестрица Чао? – Сун Цзян присела на корточки, закрыв небо, и сжала руку У Юна. Позади нее виднелись Ли Куй и Лу Да, их массивные силуэты темнели в ночи.

– Сестрица Чао, – начал было У Юн. – Она…

– Мы узнали, что вы в беде, вот и поспешили на подмогу, – объяснила Сун Цзян. Она указала за спину. – Ну… Сестрица Лу узнала. Что с тобой приключилось? Где Чао Гай?

– Нельзя тебе за ней, – У Юн уперся локтями в землю, пытаясь принять сидячее положение. – Нельзя за ней идти. Никому нельзя.

– Ничего не понимаю. Она до сих пор в Дунцицунь?

У Юн попытался собраться с мыслями и ответить, но безуспешно.

– Она… Нужно дождаться ее здесь. Нельзя за ней идти… Все кончено.

– Ой, ну теперь все ясно, как день, – с сарказмом заявила Ли Куй. – Вот поэтому мы и кличем тебя Мудрецом. Сестрица Сун, кажись, наш главный тактик совсем свихнулся. Давай-ка я отправлюсь в деревню. Сестрицу Чао я верну, даже если придется вырубить ее, связать да через седло перекинуть, вот увидите.

– Нет, – У Юн попытался ухватиться за нее, чтобы задержать, но поймал лишь воздух. – Нет, никому туда нельзя. Чао Гай отправила меня… прочь. Я говорил, что останусь, говорил… Но она отослала меня… Все кончено.

– Боюсь, Железный Вихрь права, Мудрец, – заключила Сун Цзян. – Ты несешь какой-то бред. Сам же знаешь, что мы сестрицу Чао не бросим. Что там случилось? Где она? Мудрец, соберись.

– Именно, соберись! – проревела Ли Куй и, потянувшись вперед, отвесила У Юну оплеуху. – Где сестрица Чао? Убил ее, что ли?

– Тише, – прошипела Сун Цзян через плечо, а после повернулась к У Юну и добавила: – Но ты должен нам сказать, причем быстро: где сестрица Чао?

– Здесь.

Все, кроме У Юна, резко подскочили и обернулись. Сам У Юн тоже обернулся, только значительно медленнее.

Чао Гай стояла к западу от дороги, на своих двоих. Ее одежда порвалась, почернела от дыма и крови, глаза перерезали алые всплохи, на лице выступили темные синяки.

– Сестрица Чао! – одновременно выкрикнули Лу Да и благородная госпожа Чай, поспешив к ней. Но Чао Гай лишь отмахнулась от них.

Сун Цзян шагнула вперед. Встретилась с ней взглядом.

– Дунцицунь?

– Уничтожена, – голос Чао Гай был лишен эмоций.

– Дело рук Цай Цзина?

– Да.

– Но как?

– Сестрица Чай сказала, что он убил Бай Шэн, – опираясь на локти, У Юн кое-как поднялся и встал рядом с остальными. – Вот как он узнал…

– Все ее муж, Хуан Вэньбин, – тихо добавила благородная госпожа Чай. – Мне доложили, что он все рассказал. Бай Шэн до конца тебя защищала.

Ли Куй выхватила один из своих боевых топоров и взревела, вонзив оружие в грязь на дороге с такой силой, что лезвие наполовину вошло в плотно утрамбованную глину.

– Он проболтался? Он сдохнет! Никто не смеет предавать Ляншаньбо!

– Она права, – сказала Чао Гай тихо, убийственным тоном. Она повернулась к благородной госпоже Чай. – Они его по-прежнему держат?

– Нет, – ответила та. – Как только он выдал все советнику, его сразу и помиловали.

– Значит, Бай Шэн будет отомщена. Сегодня же.

Повисла тишина, остальные закивали. Все понимали, чем закончится сегодняшняя ночь.

Разумеется, понимал это и У Юн. Эта уверенность все время поджидала, скрываясь за затуманенным рассудком и спирающим дыхание смрадом собственной неудачи. Придумать следующий ход, который приведет к гибели Цай Цзина и разрушит все, к чему тот приложил руку, можно было и позднее, прежде всего они должны были покончить с этим.

Так было правильно.

– Есть еще кое-что, – тихо добавила благородная госпожа Чай. – Слухи, по большей части, но мне кажется, что они весьма важные. Разговор предстоит долгий, нам лучше убраться с дороги.

Сун Цзян протянула руку и коснулась плеча У Юна.

– Ты нездоров, ты должен вернуться на гору. Сестрица Чай тебя проводит и будет нас ждать.

– Нет, – У Юн скинул ее руку. – Это лишь дым. Я поеду с вами.

– Сестрица Ань нам головы открутит, – мягко убеждала Сун Цзян. – Ты и до нынешнего вечера все еще был не в лучшей форме. Пусть Маленький Вихрь отведет тебя назад. Расскажи всем остальным о случившемся здесь и убедись, что они все будут в полной боевой готовности.

– Благодатный Дождь, – отчеканил У Юн ее прозвище так холодно, что Сун Цзян слегка отстранилась, – ты пытаешься проявить заботу, но так ты только навсегда лишишь меня всякого достоинства. Единственный способ, что сможет помешать мне пойти с вами, – так это переехать меня лошадью на этой дороге. Дерзай, если осмелишься.

Сун Цзян на мгновение застыла, а после беспомощно обратилась к Чао Гай:

– Сестрица Чао, убеди Мудреца прислушаться к гласу рассудка, как вождь Ляншаньбо…

– У нашего Тактика есть выбор – уйти или пойти с нами, – оборвала ее Чао Гай. Смотрела она не на Сун Цзян, а на У Юна, глаза ее были красными и опухшими. – Каждый герой Ляншаньбо имеет право идти на жертву во имя мести. И я это право уважаю.

У Юн кивнул ей.

Сун Цзян расстроенно вздохнула, но дальше спорить не стала.

– Исходя из практических соображений нужно как можно скорее предупредить обо всем остальных в Ляншаньбо, – сказала она вместо этого. – Если с нами что-то случится…

– Сестрица Чай, могу я попросить тебя отправиться на гору? – подала голос Чао Гай. – Мы оставим себе немного риса, а ты поедешь с двумя вьючными лошадьми – я не буду отнимать у Ляншаньбо эти богатства. Третью лошадь я возьму себе. Не торопись и не переутомляй лошадей, поезжай осторожно и к завтрашнему утру будешь на месте. Знаешь, как отсюда добраться?

– Да, Небесный Владыка.

– Спасибо, что проделала весь этот путь и предупредила нас. Я в большом долгу перед тобой.

Благородная госпожа Чай поклонилась, преисполненная сожаления:

– И все же я оказалась недостаточно быстрой.

«Чтобы их спасти – нет, – подумал У Юн. – Но достаточно быстрой, чтобы Чао Гай сумела отомстить за них».

Ни одно из преступлений, свершенных этой ночью, не останется безнаказанным. Гнев Ляншаньбо познает каждый. Цай Цзин превратил это в смертельную битву, и Ляншаньбо не будет знать пощады.

За кровь и смерть они отплатят той же монетой.

Лу Да не совсем понимала, что же случилось с деревней сестрицы Чао, но что-то плохое, что-то невообразимо ужасное, раз никто не говорил об этом в открытую.

В обычный день Лу Да потребовала бы, чтобы ей прямо все объяснили, но даже ее длинный язык будто сковало от напряжения. Хотя не столько от напряжения, сколько из-за лица сестрицы Чао, по которому словно козьими рогами прошлись или целое стадо коз пробежало копытами. Но самым ужасающим было ее выражение лица; это напомнило Лу Да, как настоятель Чжи застукал ее с мясом, только все было в тысячу раз хуже.

Лу Да никогда в жизни не видела Бай Шэн. Бай Шэн, Дневная Крыса, подруга Чао Гай, которой в том деле с подарками на день рождения была отведена ключевая роль. Но Чао Гай отзывалась о ней как о сестре, как об одной из них.

Она умерла за них.

Лу Да этого было достаточно. Они отомстят за Бай Шэн. Все было просто, как закон природы.

Мысль о том, что хаоцзе из Ляншаньбо поступили бы как-то иначе, могли бы поступить иначе, потрясла бы ее до глубины души.

Они распрощались с сестрицей Чай и двинулись прямо в деревню Бай Шэн, не быстро, но уверенно. Лу Да по-прежнему сжимала тяжелый железный посох. Никто не сказал ни слова, лишь от Ли Куй порой доносились проклятия, когда ее лошадь брыкалась или упрямилась.

В самый тихий час, когда было уже далеко за полночь, но задолго до того, как небо на востоке начало светлеть, Чао Гай повела их в сторону от главной дороги по тропинке к домику, который на вид ничем не отличался от остальных. Они молча спешились и привязали лошадей. А после Чао Гай кивнула Лу Да и Ли Куй.

Раздались удары боевых топоров и железного посоха, с грохотом дверь разлетелась на щепки. Разбойники зашагали внутрь по обломкам.

Мужчина, Хуан Вэньбин, от шума пробудился, его лицо было покрыто синяками и кровоподтеками, а во взгляде появился испуг еще до того, как он разглядел их.

«Ясное дело», – подумала Лу Да.

Он убил одну из их сестер. Он уничтожил деревню Чао Гай. Все, что должно последовать дальше, было вполне очевидным исходом.

Лу Да двинулась было в его сторону, но Чао Гай оказалась быстрее. Она бросилась вперед, прямо на него, кувыркнулась в воздухе, описав дугу хрупким телом, и вся сила удара пришлась на его горло.

Муж Бай Шэн вылетел из кровати. Его отшвырнуло в центр дома, прямо на стулья и стол.

Лу Да подбежала и схватила его за грудки. Он все еще дышал. Она впечатала его в стену, прижав посох к его груди и шее. Он тихо вскрикнул, словно умирающая птица.

И тогда, безо всякой спешки, его окружили остальные хаоцзе. Тени, чернеющие в ночи, они будто собирались свершить какой-то темный ритуал.

У Юн подошел к очагу и развел слабый огонь, отчего по стенам маленького домика заплясали тени.

– Бай Шэн не заслуживала быть связанной с таким червем, как ты, – раздался голос Чао Гай. Отблески огня превратили ее лицо, сплошь в синяках, в страшную кровавую маску. – Ты виновен в ее убийстве.

– Я… пытался… – хрипел мужчина, едва дыша из-за прижатого к шее посоха Лу Да. – Я пытался спасти ее. Я сделал все, что смог…

– Трус, – сплюнула Чао Гай.

– Ты права, – слезы покатились из-под его опухших век, грудь тяжело вздымалась под посохом Лу Да. – Полностью права, это моя вина. Скорее же убей меня, молю тебя…

Но его жалкий вид лишь разгневал Лу Да.

Как он только посмел? Как он посмел умолять. Ее посох сильнее надавил на горло, пока он не захрипел и не начал задыхаться.

– Полегче, – пробормотала Сун Цзян, и Лу Да нехотя ослабила нажим.

– Так просто ты не умрешь, – с той же мертвой яростью заявила Чао Гай. – Единственная милость, которую я дарую тебе сегодня, заключается в том, что я не сожгу твою деревню, как поступили с моей, и не вырежу каждого, на кого ты хоть раз взглянул. Страдать будешь только ты один, страдать за каждую загубленную жизнь в Дунцицунь. Лишь тогда тебе будет дарована смерть.

Ли Куй бросила боевые топоры на пол и достала кинжал, настолько острый, что его лезвие растворялось в пляшущем свете. Она перебросила его из руки в руку и рассмеялась.

– Я поняла, что нужно делать. Мудрец, разыщи-ка нам вина. Я буду отрезать от этой сволочи по кусочку ради мести, которую ты захочешь отведать, сестрица. Славная выйдет пирушка нынче ночью!

Лу Да резко обернулась, пытаясь взглянуть на сестрицу Чао. Убить человека – это одно, убить этого человека – вообще благое дело, но можно ли дойти до такого? Разве это было правильным?

– Сестрица… – пробормотала Сун Цзян, намереваясь подойти к Чао Гай, но У Юн рукой преградил ей путь.

– Не сегодня, – тихо сказал он.

Чао Гай молчала и только спустя долгое, растянувшееся до небес мгновение произнесла:

– Пусть будет так.

Позже Лу Да почувствует, что в ту ночь ее сознание разделилось на до и после, прямо как когда она впервые убила человека. Но на сей раз рядом с ней была ее семья, и она чувствовала, что после этого они станут еще ближе, словно единое целое, навеки.

В ту ночь Лу Да поняла несколько вещей…

Она поняла, что все ее представления о верности разбойников Ляншаньбо, об испытываемой ими ярости к тем, кто их предал, были совершенно ничтожными по сравнению с тем, как все обстояло на самом деле. Она поняла, что то же самое они бы сделали и ради нее, и что она, разумеется, сделала бы то же самое ради них, вновь и вновь, всегда, столько раз, сколько бы это от нее потребовалось.

Она поняла, что они и вправду были готовы отдать друг за друга жизни. Как оказалось, это совсем не сложно.

Она также поняла, что Ли Куй была права: человеческое мясо, поджаренное на огне и запиваемое вином, по вкусу очень напоминает свинину или собачатину. Только приправленные местью.

Еще она поняла, что человек может прожить ужасно долго, когда от него отрезают кусочек за кусочком, пока не дойдут до сердца, из которого У Юн сварил суп на рассвете.

Это придало им сил для обратного пути.

Они ехали навстречу восходящему солнцу, едва ли перебросившись парой слов. В глазах Чао Гай застыла мертвенность, но, по крайней мере, в них поутихла ярость, грозившая сжечь всех и каждого, оказавшегося на ее пути. У Лу Да все внутри сжималось от того, что она больше никак не могла развеять усталость Чао Гай или унять ее боль – ничего, чтобы исправить случившееся сегодня. Ничего, кроме того, что уже было сделано, и того, что они собираются сделать. Поскольку месть Ляншаньбо на этом не закончится – Лу Да в этом даже не сомневалась. Это было лишь начало.

Лу Да постоит за каждого члена ее семьи, каждого из Ляншаньбо, чего бы ей это ни стоило.

Глава 20

Цай Цзин водил кистью по тонкой бумаге для каллиграфии совсем не изящно, беспокойно. Мазки получались размашистыми и неровными, а меж иероглифов тонким черным туманом рассы ' пались чернильные пятнышки.

Недопустимо, совершенно недопустимо.

Полк, целый полк был уничтожен, и никто до сих пор не мог объяснить ему, почему. Бездарность, полнейшая бездарность.

Кем бы ни были эти негодяйки, они, вне всяких сомнений, навели невообразимый ужас на всю империю. Не знающие никаких границ, словно варвары, способные очернить любого, даже его самого, своими порочнейшими, жесточайшими варварскими злодеяниями. Быть может, они бы и против государя святотатство учинили, представься им шанс. Также эти разбойники не могли обойтись без поддержки значительного числа людей, достаточного, чтобы устранить около тысячи обученных стражников, причем сработали они так чисто, что никто не смог раздобыть для Цай Цзина хоть кроху информации.

С самого начала все это расследование попахивало сплошной бездарностью и беспорядком. Либо Цай Цзина окружали одни дураки, либо эти разбойники были куда хитрее и изворотливее лучших умов империи – он предпочитал, чтобы ни то ни другое не было правдой. Он ясно осознавал, что на торговку вином вывела его чистейшей воды случайность. И точно так же им потребовалось прочесать всю местность, допросить сотню путешественников, прежде чем найти того, кто видел синелицую женщину неподалеку от места, где проснулись солдаты. И благодаря большой удаче он смог запомнить татуировку на лице ее спутницы, что выдало бывшего наставника по боевым искусствам Линь Чун.

И она каким-то образом примкнула к стану людей, способных заманить целый полк в смертельную ловушку.

И все же чем дольше все длилось, тем больше становилось известно Цай Цзину. Больше о тех, кто собирался бросить ему вызов.

На счастье, охранник, стоявший перед ним, вроде бы обладал крупицей рассудка. Цай Цзин продолжал писать, заставляя руку расслабиться, а кисть двигаться ровнее. Он подавлял малейшие вспышки ярости, слушая доклад охранника о вестях из других районов – о тех, что были сейчас хоть немного значимы, по мнению самого докладчика. Даже малейшее проявление дееспособности его войском грозило стать приятной неожиданностью.

– Продолжайте.

– Куда бы мы ни заявлялись с расспросами, везде слышали, что эта кучка разбойников быстро завоевывает славу в округе, – говорил мужчина, согнувшись в низком поклоне, будто опасался реакции Цай Цзина. И, в общем-то, правильно делал. – И крестьяне, и чиновники – все как один трепещут при их упоминании. Лишь немногие из землевладельцев осмелились выступить против них, но потерпели неудачу.

– Твой доклад абсолютно бесполезен. С чего ты взял, что разбойники с Ляншаньбо и есть те, кого я разыскиваю? Горные тропы кишат бандитами всех мастей, настоящая напасть.

– С того, господин советник, что разбойники Ляншаньбо… Как говорят… Господин, я только передаю вам услышанное, но насчет преступников, которых вы ищете… Так вот, по словам местных, разбойники с Ляншаньбо – по большей части женщины.

Спокойно. Кисть должна оставаться спокойной. Всякую ярость следует обратить в абсолютное спокойствие. Ярость – это ничто, если ее нельзя выплеснуть наружу.

Линь Чун и та монахиня, которую ей вдогонку послала Лу Цзюньи. Командир Ян Чжи…

Даже так Цай Цзин полагал, что кто-то просто использовал их образ. Оказалось, он ошибся.

Он почувствовал, что вполне оправданно игнорировал перешептывания придворных, которые все гадали, не лишился ли императорский советник последних крупиц рассудка, стремясь разворотить всю округу в поисках таких вот мелких воришек. Нет, он не ошибся, настаивая на своем. Пусть за ним и закрепилась такая репутация, но это того стоило. Стоило того, чтобы согнать их с насиженных мест, сбить спесь с этих высокомерных клуш.

– Продолжай, – приказал он. – Что еще известно об этих разбойниках с Ляншаньбо?

– Они получили свое прозвище, потому что их логово находится на горе Ляншаньбо, среди речных заводей, – продолжал офицер. – Говорят, что к ним… э-э-э… невозможно подобраться. Но, думаю, с вашими возможностями это плевое дело, господин советник. Еще мы слышали, что в их ряды затесалась и известная поэтесса Сун Цзян после того, как избежала наказания за убийство. По слухам, она даже их главарем может быть.

– И при чем здесь эта деревня Дунцицунь?

– Мы полагаем, что и это выяснили. В Дунцицунь был довольно известный деревенский староста, чье имя также упоминается в связи с Ляншаньбо. По нашим предположениям, староста Чао Гай тоже в их рядах.

– Чао Гай.

– Верно, господин. Чао как «рассвет» и Гай из «Байцзясин»[29].

Смышленый парень. Он видел, что писал Цай Цзин.

Список. Наверняка его дóлжно было сопроводить портретами, но только после того, как найдется художник и наберется достаточное количество описаний для остальных. Цай Цзин дополнил список еще двумя строчками:

Линь Чун, бывший наставник по боевым искусствам, предатель присяги имперской страже

Ян Чжи, бывший командир, предатель присяги имперской страже

Лу Да, монахиня из монастыря Цинлян

Бай Шэн, торговка вином (схвачена, казнена)

Сун Цзян, поэтесса, убийца, Темная Дочь Империи

Чао Гай, староста деревни Дунцицунь

Разыскиваются за совершение тяжких преступлений против Великой Сун. Также разыскиваются все те, кто называет себя разбойниками с горы Ляншаньбо.

Часть третья. Империя

Глава 21

Когда Чао Гай вернулась из Дунцицунь, то в тот же день, будучи вся в ранах и синяках, она созвала совет главарей Ляншаньбо.

Линь Чун не смогла сомкнуть глаз всю ночь и весь день после того, как их главари покинули гору. Посланный благородной госпожой Чай человек появился на пороге постоялого двора Сухопутной Крокодилицы вскоре после отбытия Сун Цзян, чем привел всех обитателей лагеря в состояние повышенной боевой готовности. Он сообщил о гибели Бай Шэн и нависшей над Дунцицунь угрозе, а также о том, что императорский советник Цай Цзин твердо вознамерился обрушить кары небесные на их головы, как только узнал их имена и местонахождение.

Гонец также поделился гораздо более тревожными новостями. Ходили слухи – всего лишь слухи – об исследованиях, которыми советник занимался для того, чтобы обуздать некие извращенные силы. Слухи говорили о божьих зубах, селитре и доселе невиданном оружии.

На Линь Чун нахлынуло эгоистичное отчаяние, что для нее было весьма нехарактерно. Неужели эти богатые, могущественные и порочные люди вроде Цай Цзина и Гао Цю были абсолютно неуязвимы? Существовал ли какой-то вселенский закон, что если она все-таки осмелится дать им отпор, если обретет силу, им неподвластную, у них тут же возникнут возможности и желание раздавить ее, словно букашку?

Ян Чжи переварила поступившую информацию гораздо быстрее, чем Линь Чун. Для нее это был не более чем очередной доклад военной разведки о том, с чем им придется иметь дело, и если они погибнут, столкнувшись с этим, значит, такова судьба.

– Ты ведь будешь готова пойти против стражи, если они нападут на нас? – спросила ее Линь Чун.

Командир Ян издала звук, похожий на смешок.

– Поверь мне, моя барсоголовая[30] подруга. Я была предана имперской страже всем сердцем, как и ты, и именно поэтому у меня гораздо больше причин для ненависти к ним, чем у любого из присутствующих. Я решила, на какой я стороне, и точка.

Она произнесла это так легко, без малейших колебаний.

Вне зависимости от того, ' что их сюда привело, они вдвоем потратили ночь на то, чтобы укрепить оборону Ляншаньбо, распределить очередность дежурств среди разбойников, и проследили за тем, чтобы каждый знал, что ему делать, если они подвергнутся нападению. Все вели себя уважительно и послушно, рапортовали в ответ «Да, наставник» и «Да, командир» без видимого недовольства, даже бывшие товарищи Ван Лунь. Линь Чун была поражена тем, какой результат дали неполные два месяца хорошо организованных тренировок. Если бы только имперские власти прислушивались к ее советам насчет дисциплины в войске…

И, несмотря на это, она молча спрашивала саму себя, не окажутся ли все ее усилия, что уже начали давать плоды, напрасными. Естественные преграды хорошо защищали гору от конницы и пехотных атак, да и разбойники понастроили множество коварных оборонительных сооружений за те годы, что провели здесь, но что если Цай Цзин в самом деле разрабатывал некое новое оружие, способное достать их даже там, куда стрела не долетит? Их приготовления могли оказаться бесполезными. Соломинкой, которую Цай Цзин переломит без особых усилий.

Линь Чун настойчиво предлагала отправить больше хаоцзе в Дунцицунь, будучи не в состоянии выбросить из головы мрачные воспоминания о Чао Гай, застывшей в вечном крике. Теперь они получили подтвержденные сообщения об угрозе, но командир Ян указала на то, что они окажутся слишком далеко, чтобы прийти на помощь, потому лучше им пока заняться укреплением обороны горы и подготовиться к проведению спасательной вылазки. Они решили отправить разведчиков днем, но, прежде чем они успели это сделать, над болотом просвистела сигнальная стрела, как оказалось, возвестившая о прибытии благородной госпожи Чай.

Она принесла с собой шокирующие вести о резне в Дунцицунь.

У Линь Чун сжалось сердце. Целая деревня. Невинные люди. Люди Чао Гай.

Вдруг она задумалась, как бы она поступила, если бы получила подобный приказ, когда служила в страже. Ей были известны слухи о подобных действиях солдат, но…

Ей всегда было проще воспринимать те как исключения из правил. Приказы, которые, как она считала, не следовало отдавать, но случайные ошибки не должны были перечеркнуть репутацию стражи. Как бы там ни было, не ее ума дело было обсуждать приказы командования.

В Дунцицунь жили обычные землепашцы. Мужчины, женщины и дети, о которых Чао Гай всегда рассказывала с радостным блеском в глазах. Единственная вина этих людей заключалась в том, что они полюбили героиню, которая пришла к ним на помощь, когда государство этого не сделало.

Линь Чун и Ян Чжи держали лагерь в состоянии полной боевой готовности до тех пор, пока над болотами не прозвучали очередные сигналы, возвестившие о возвращении остального отряда. Они незамедлительно отправили паромы, которые должны были перевезти их товарищей, и Линь Чун забралась на сторожевую башню, чтобы лично увидеть, как те будут подниматься на гору.

Она почувствовала большое облегчение, когда разглядела скачущую на лошади Лу Да, живую и невредимую, но что-то защемило у нее в груди, как только она увидела Чао Гай. Даже на расстоянии было отлично видно, сколь ужасающий цвет приняло лицо охотницы на нечисть, и от этого зрелища перехватывало дыхание. Линь Чун не могла представить, какие травмы могли оставить такие следы. Она вспомнила, как сидела вместе с Лу Да, ту тень, что плясала между ними и которая, как они обе неведомым образом поняли, была Чао Гай, а также боль, душераздирающую боль…

Линь Чун не верила, что вновь увидит ее живой после всего, что она тогда ощутила.

Вернувшись в лагерь, Чао Гай созвала военный совет, в составе которого были Сун Цзян, У Юн и Ду Цянь, бывшая помощница Ван Лунь. Теперь в него также входили Линь Чун и Ян Чжи. Благородная госпожа Чай тоже решила составить им компанию, дабы ответить на любые вопросы, которые у них возникли из-за сведений, которые ей удалось добыть.

Сначала они почтили память Бай Шэн, Дневной Крысы, которая была одной из них и погибла, защищая гору.

– Настоящая хаоцзе, – проговорила Чао Гай, остальные закивали.

– Мы сполна отомстим за ее смерть, – сказал У Юн. – Обязательно отомстим. Благородная госпожа Чай, это новое оружие, которое Цай Цзин пытается подчинить своей воле, – что еще ты можешь рассказать нам о нем? Известно ли тебе, насколько далеко советнику удалось продвинуться в своих исследованиях?

– Не могу говорить с полной уверенностью, – ответила госпожа Чай. – Слухи, которые дошли до моих ушей, были приправлены щепоткой безумия, но причиной тому могли быть как связанная с ними опасность, так и методы, которые использует Цай Цзин. Если им верить, он задействовал в этом проекте осужденных мятежников, да еще и решил поиграть с очень опасными силами.

– Наша оборона способна отправить в могилу сотни или тысячи солдат, но эта невиданная сила может стать концом для всех нас, – тихо сказала Чао Гай, ее разбитое лицо было словно высечено из камня. – Я не собираюсь стоять и смотреть, как разрушают наш дом.

– Мы можем переместить наш лагерь куда-нибудь еще, туда, где нас будет сложнее найти, – предложила Сун Цзян.

– Неразумное решение, – незамедлительно прокомментировала Линь Чун; одновременно с ней У Юн сказал: «Нет», а Ян Чжи: «Плохая идея».

Ян Чжи махнула рукой в сторону У Юна, и тот принялся объяснять:

– Это место дает нам серьезные преимущества с военной точки зрения, и нам сложно будет добиться подобного где-нибудь еще, чтобы противостоять стандартно вооруженным войскам. Помимо этого, перемещение лагеря такого размера потребует огромных расходов. Мы строили это место без расчета на то, что нам придется куда-нибудь перекочевывать.

– Тогда нужно бить врага на его территории, – заявила Ду Цянь. – Цай Цзин получит свое прямо в сердце Бяньляня, и мы наглядно продемонстрируем всей стране, что с нами шутки плохи.

– Не смейте заводить подобные речи! – Сун Цзян подскочила, взгляд ее пылал. – Неужели вы позабыли, кто мы? Все, что мы делаем, мы делаем ради Великой Сун. Каждым вздохом мы служим государю, и служим лучше любого другого подданного, мы не ищем власти для себя!

Линь Чун решила промолчать. Она уже начинала понимать, сколько из обитателей горы разделяют идеализм Сун Цзян.

Однако, к ее немалому удивлению, Ду Цянь отступила, грубо и недовольно проворчав: «Разумеется, правда твоя», после чего откинулась на спинку стула. Сун Цзян чинно села на свое место.

– Было бы неплохо завести собственных ученых, – пробормотал У Юн. – Самим исследовать эту силу. Нам нужен кто-нибудь, кто обладает знаниями, которые помогут противостоять тому, что Цай Цзин собирается применить против нас.

Чао Гай тихо шлепнула себя по руке. Она поднялась с места и принялась ходить по комнате.

– Я знаю монаха – мы вместе учились в монастыре. Он настолько продвинулся в своем духовном развитии, что получил признание как среди даосских монахов, так и среди буддийских, и мне не доводилось видеть кого-либо, кроме него, кто имел бы столь глубокое понимание энергий, наполняющих этот мир, и обладал такой огромной силой, не будучи владельцем божьего зуба. К сожалению, последнее, что я о нем слышала, – это то, что Гунсунь Шэн удалился от мира, посвятив свое время буддийским трактатам.

– Нам некогда шататься по окрестностям в поисках какого-то монаха, – сказала командир Ян. – У тебя есть идеи, где нам его искать, Небесный Владыка?

Чао Гай притронулась к синякам на висках, будто пытаясь выдавить ответ из головы.

– Я не знаю. Если дадите мне несколько недель, у меня, быть может, получится определить его местонахождение… при помощи медитации и божьего зуба сестрицы Лу… Нет, ничего не выйдет.

Сознание Линь Чун зацепилось за слова, сказанные благородной госпожой Чай. Огромная сила… осужденные мятежники…

– Подождите, – обратилась она. – Что, если… нам уже известно, где стоит искать лучших специалистов в данной сфере? Ученых, которые хорошо разбираются не только в этих силах, но и в оружии, производством которого в настоящее время занят Цай Цзин.

У остальных ушло некоторое время, чтобы понять, о чем именно она говорит.

– Чего? Не мели чушь, – возразила командир Ян. – Люди, работающие на советника, не станут нам помогать.

– По словам благородной госпожи Чай, эти люди – мятежники, – отметила Линь Чун. – Едва ли они ему сильно преданы. Если хотя бы один из них согласится работать не на Цай Цзина, а против него…

У Юн сцепил свои длинные пальцы, погрузившись в раздумья.

– Возможно, это рабочий вариант. Небесный Владыка, у меня есть полезные связи в столице. Мы сможем вычислить, где их держат и кого из них будет проще перевербовать, после чего вызволим их с этой каторги.

– В столице полно людей вольных взглядов, – согласилась Сун Цзян, приняв задумчивый вид. – Я повидала довольно много людей, которые были ложно обвинены в подстрекательстве к мятежу, а это всегда заканчивается прогулкой до плахи. Мне сложно представить, чтобы кто-нибудь из них отказался присоединиться к нам.

– Моя старая подруга, госпожа Лу, постоянно твердила мне практически то же самое, – с усилием сказала Линь Чун. – Она столь сердито делилась со мной тем, как ученые, с которыми она была хорошо знакома, оказывались под подозрением властей. Если те, кого пристроил к работе Цай Цзин, слеплены из того же теста…

На миг ей вновь вспомнились громкие тирады Лу Цзюньи, раздававшиеся у нее над ухом. Она втайне размышляла о том, не заслужили ли знакомцы Лу Цзюньи аресты и наказания своими же действиями, какими-то опрометчиво высказанными запрещенными идеями и запретными знаниями…

Вспомнив об этом, она испытала чувство стыда.

– Ты имеешь в виду госпожу Лу Цзюньи? Вы с ней были друзьями? – озадаченно спросила Сун Цзян. – Я несколько раз лично посещала ее встречи умов, и то, что она печатала, всегда вызывало у публики потрясение и оживленный интерес. Меня не раз посещала мысль, что она отлично вписалась бы в наш коллектив.

– Нет, пусть это никогда не произойдет, – Линь Чун сказала это столь жестко, что у Сун Цзян брови от удивления подпрыгнули. – Лу Цзюньи не совершала никаких преступлений. У нее хорошая жизнь в столице, и я хочу, чтобы так это оставалось и впредь.

Сун Цзян быстро, но многозначительно посмотрела на госпожу Чай.

– Я сказала это без задней мысли, сестрица Линь.

У Юн склонил голову набок.

– Подождите-ка. Сестрица Линь, твоя подруга может себе позволить печатный станок?

– Ей принадлежит один такой, – пояснила Линь Чун. – Она использует его, чтобы… («Чтобы подрывать устои в своей энергичной манере».) Чтобы распространять идеи.

– Защита по двум фронтам, – проговорил У Юн. – Будет замечательно, если мы отберем у Цай Цзина его ученых, но в дальнейшем нам потребуется нечто большее. Не только военные средства, но и политические. Знания об этих новых исследованиях помогут укрепить наше положение в настоящий момент, но лучше объединить их с другой, не менее важной вещью: доброй славой Ляншаньбо.

– У нас грозная репутация, – прокомментировала Ду Цянь. – Слава Ляншаньбо растет с каждым днем.

– Страх перед Ляншаньбо растет с каждым днем, – поправил У Юн. – Конечно, мы хотим, чтобы никто не осмеливался пойти против нас. Но если мы завоюем любовь простого народа…

Сун Цзян согласно закивала.

– Власть людей, подобных Цай Цзину, зиждется исключительно на страхе. Простой люд уже давно жаждет появления героев и избавителей. Мы сможем нанести ему страшный политический удар, если проявим должную изобретательность.

– Это может не сработать, – предупредил У Юн. – Однако есть и другой путь. Мы можем вставлять ему палки в колеса при каждом удобном случае до тех пор, пока он не свалится в грязь. Наносить удары с разных сторон, чтобы его ослабить. Многие придворные считают его исследования глупой тратой денег, что делает его позицию уязвимой…

– Довольно, – Линь Чун испытала ужас, она прекрасно понимала, для чего именно их чертов Тактик вознамерился использовать ее подругу. – Мы не станем просить ее о подобном. Это сделает ее мятежницей.

– Тогда она в самом деле вступит в наши ряды, – усмехнулась Сун Цзян.

– Здесь нет ничего смешного, – Линь Чун не оценила ее шутку. – Я не собираюсь просить ее о таком. И участвовать в этом не буду.

– Участвовать в чем? – поинтересовалась командир Ян. – Кончайте говорить загадками. Ну же, Тактик, поясни, о чем идет речь, чтобы и остальные подключились к вашему спору.

– Думаю, наша сестрица Линь права, – сказал У Юн, хитро улыбнувшись. – Грандиознейшие победы одерживаются не на поле брани, а с помощью пропаганды. Это может помочь выиграть войну. Печатный станок – прекрасное изобретение, которое позволяет распространять информацию, охватывая при этом гораздо бóльшую аудиторию… Сделаем так, чтобы Цай Цзин лишний раз подумал, стоит ли ему связываться с героями Ляншаньбо, если это обернется для него огромным недовольством масс.

– Довольно! – прокричала Линь Чун. – Нельзя так использовать людей. Ты назвал нас героями, но сам готов использовать таланты других людей для собственных целей, разрушая при этом их жизни…

– Я читала циркуляры твоей подруги, – спокойно сообщила Сун Цзян. – Как я говорила ранее, мне доводилось посещать ее кружки. Согласно нашим замечательным имперским законам, она уже без пяти минут мятежница, просто пока что власти не обращают на нее внимание. Мы окажем ей огромную услугу, пригласив ее присоединиться к нам.

– Нет, мы не будем ее приглашать, и она к нам не присоединится, – настаивала на своем Линь Чун, начиная испытывать все возрастающее отчаяние, словно она пыталась загнать в стойло вырвавшихся на свободу лошадей. – То, что вы… что мы сделали с командиром Ян, было неправильно. Я не дам вам поступить так же со своей подругой…

– Да я не в обиде, – вставила Ян Чжи. – Уход со службы дает некоторую свободу, знаете ли. К тому же я стала куда богаче, чем когда была командиром стражи.

– Вот видишь? Быть может, твоя подруга сама этого захочет, – Сун Цзян говорила об этом так, словно все это в самом деле было весомой причиной.

Линь Чун открыла было рот, чтобы гневно возразить им, что она не переступит эту черту, не позволит им сделать это, и собиралась напомнить, что верность должна быть взаимной, но У Юн поднял обе руки, чтобы успокоить накал страстей:

– Дорогие хаоцзе, думаю, этот спор можно решить гораздо проще. Мы предложим госпоже Лу выбирать самой. Сдается мне, ее подруга не будет лишать ее этого права. Ведь госпожа Лу может никогда нас не простить, если мы не предоставим ей возможность стать частью истории, которую мы напишем.

Линь Чун и не пыталась скрывать, ' что обо всем этом думает.

– Сестрица Линь, только не подумай, что мне недостает скромности! – сказал У Юн. – Я говорю не только о себе, а о нас, о всех нас. Мы хотим оставить после себя великое наследие, пусть даже по отдельности мы не более чем крохотные песчинки. Давай же, позволь нам предоставить твоей подруге выбор. Либо ты можешь пойти к ней и сама сделать это.

Чутье твердило Линь Чун, что ей стоит ответить отказом. Предложение, исходящее лично от нее, от ее подруги, будет звучать гораздо убедительнее, но такой серьезный выбор человек должен делать без учета старых знакомств. У Юн это отлично понимал и играл ею, чтобы она сама об этом попросила.

Но если она откажется… нет. Она должна держать все под контролем, использовать всю власть, которой обладает в их разбойничьем стане, и проследить, что либо все будет сделано по ее правилам, либо вообще не будет сделано.

Она спокойно встретилась взглядом с У Юном:

– Никакого чрезмерного давления.

– И в мыслях не было, – их Тактик широко оскалился.

– Хорошо. Значит, решили, – заключила Чао Гай. – Сестрица Сун, не будет ли тебе в тягость написать своей кисточкой один текст?

– Никаких проблем. Я всегда утверждала, что чернила – это самое могущественное оружие на свете.

Чао Гай повернулась к остальным собравшимся:

– Мудрец, сестрица Линь, вы вдвоем отправитесь в столицу. Сегодня же. Разыщите среди тамошних ученых хотя бы одного человека с сердцем хаоцзе, обладающего глубокими познаниями, касающимися этих исследований, который изъявит желание присоединиться к нам, и передайте госпоже Лу наше предложение. У вас нет права на ошибку, понимаете? Скажите, кого еще вы хотели бы взять с собой на это дело.

– Мысли есть? – поинтересовался У Юн у Линь Чун. – Железный Вихрь, конечно, может попробовать прорубить нам путь через столицу своими топорами, но думаю, что в этом деле аккуратность исполнения будет поважнее.

Линь Чун с трудом отбросила свои дурные предчувствия.

– Соглашусь. Остальные останутся здесь. Вам понадобится каждый боец, если стража нас опередит. Мы с Тактиком сами придумаем, что делать.

Быть может, она не была под таким впечатлением от этого так называемого мудреца, как остальные разбойники, но она, как и они, знала, что У Юн был хорош в разработке планов.

Лу Цзюньи толкнула дверь и проскользнула во мрак своего дома.

Оказавшись в темноте, она натолкнулась на стену. В ее теле не оставалось сил, кожа потрескалась, как скорлупа, мир вокруг нее звучал словно какофония, от которой у нее в любой момент могла расколоться голова. На протяжении большей части последней пары дней Лин Чжэнь ненавязчиво пожимал ей руки и плечи, мрачно нашептывая, что ей следует держаться прямо, что они должны продолжить…

Она все еще ожидала, что советник подвергнет ее наказанию. Он отправил ее обратно в исследовательские комнаты, словно в темницу, и приказал вернуться к работе. Ее не побили, не убили, не понизили в должности… и не приковали цепями, чтобы пытать, а затем вонзить ей шип прямо в глаз. Сегодня ей разрешили отлучиться домой, чтобы вернуться к работе позднее… Это постоянное ожидание ощущалось как мучительная пытка.

Цай Цзин даже вполне спокойно выслушал ее доклад; доклад, который она зачитала дрожащим голосом, пытаясь объяснить ему всю опасность использования магнетита. По крайней мере, он не был недоволен этой информацией так же, как она напугана ею, но, похоже, его заботы вертелись вокруг чего-то другого, и он настаивал на том, чтобы ускорить работу, даже после того как она посоветовала принять все возможные меры предосторожности. Она заставляла саму себя поторапливать Лин Чжэня и ученых из своей команды, чтобы те провели столько небольших опытов, сколько смогут провести в короткий срок, при этом разум ее находился в беспорядке, она все ждала, что советник придет и скажет ей, что настало время для ее казни, или что все ее друзья убиты, или то и другое разом.

Цай Цзин почти небрежно сообщил ей, что ему известно, что той монахиней, о которой она говорила, была Лу Да. Она все еще чувствовала вину за то, что призналась в причастности монахини к тому делу. Как они могли, они же знали, как много известно советнику, ему известно все, а то, чего он не знает, запросто можно выведать обычными расспросами ее знакомых, учеников Линь Чун, случайных прохожих, которые видели их вместе. Он убьет их всех, и это будет на ее совести…

Она не могла взять в толк, почему ее все еще не подвергли наказанию. Мысли об этом вились у нее в голове, отвлекая ее от зазубривания алхимических принципов и свойств магнетита, способов его очистки, того, как им можно осторожно воздействовать на другие минералы, пока создаваемое им странное поле не изменит их свойства. Ей необходимо было разобраться во всем этом. Им надо было сделать еще столько испытаний, но у них было очень мало времени, и если Цай Цзин потребует от них прогресса до того, как они успеют подготовиться, никто из них не будет в безопасности.

Но она все еще никак не могла прекратить думать о том, почему она не понесла наказания.

Она заслуживала наказания за то, что подвергла опасности Лу Да и Линь Чун. Но прежде всего за то, что посмела скрывать хоть что-то от императорского советника. Как Цай Цзин мог об этом просто забыть? Он не мог, человек вроде него не мог так поступить, она должна была понести наказание, любое, которое он счел бы нужным. Он должен был приказать ей явиться в министерство правосудия и ползать на коленях, ведь и его доверие она тоже предала.

Свет лампы осветил переднюю комнату, когда Цзиньэр, одна из ее служанок, поспешила встретить ее. Тени беспорядочно плясали, и вся жизнь Лу Цзюньи пребывала в беспорядке.

– Прошу простить меня, госпожа Лу! Простите меня. Я не слышала, как вы вошли, и, так как госпожа Цзя…

Она осеклась.

– Что там насчет госпожи Цзя?

В доме царила такая тишина. Внезапно ею овладел страх. Что, если у Цай Цзина были какие-то…

– О чем ты говоришь? Где она?

– Госпожа Цзя оставила вам письмо, госпожа. Мне велели передать, что оно ждет вас в вашем кабинете… Простите, что не сказала вам сразу же, как вы вернулись, без нее в доме поднялся сущий переполох…

Она оставила письмо. Значит, ее не взяли под стражу из-за преступлений Лу Цзюньи.

Служанка приблизилась к ней и ненавязчиво предложила руку, чтобы помочь дойти. Лу Цзюньи остановилась перед входом в кабинет.

– Благодарю, Цзиньэр. Ступай отдыхать.

Цзиньэр передала ей лампу, поклонилась, пожелала хорошего вечера, а затем удалилась. Лу Цзюньи прислонилась к дверному проему.

Она представляла и одновременно понятия не имела о том, что ждало ее там. На миг она задумалась о том, чтобы уйти не оглядываясь. Она не была уверена, сколько еще она сможет выдержать, не сломавшись окончательно.

Все, что от нее останется, так это пыль на ветру.

Долгое время она не шевелилась, но затем отодвинула бамбуковую занавеску, что отделяла ее кабинет от остального дома, и оставила ту за спиной. Подняв лампу, она прошествовала к резному письменному столу, который был завален кипой бумаг с различными формулами и незаконченными научными записями. Слуги помнили, что здесь было запрещено наводить порядок.

На свободном месте посреди стола лежал одинокий лист с иероглифами в правой части, написанными аккуратным почерком ее дорогой Цзя.

Чжао Юаньну недавно произвела на свет пятого ребенка. Я помогаю ей после родов. Твоя Цзя.

Лу Цзюньи рухнула на стул, ее пальцы коснулись краев бумаги, она боялась, что, если выпустит ее из рук, письмо растворится в воздухе. Ей не было знакомо имя Чжао Юаньну. Наверное, это была одна из подруг по чаепитию ее дорогой Цзя.

У нее было не так уж и много близких друзей. В отличие от Лу Цзюньи, у которой таковых слишком много водилось.

Ее дорогая Цзя, такая застенчивая, она вечно опускала голову от стыда, постоянно подвергаясь осуждению своей семьи. Она не думала, что заслуживает чьего-либо одобрения, что служило причиной непрекращающихся вежливых споров между ними… и среди ее близких друзей не было тех, которых она пошла бы поддерживать после родов. Уж точно не в обычное время.

Между строк читались одиночество и упрек.

Мысли проносились в голове Лу Цзюньи, она пыталась вспомнить, как дошла до всего этого, как она работала, словно одержимая, до глубокой ночи, как проводила каждый день наедине с собственной паранойей и кошмарами до вчерашнего дня, когда она пришла домой, ощущая себя развалиной, и отказалась обсуждать с ней это; разумеется, разве могла она втягивать свою дорогую Цзя во все это, и когда та попыталась достучаться до нее и утешить…

Она сорвалась. И наорала на нее, сказала, что она недостойна быть частью этого, что ей лучше уйти, и что ей самой уже ничего не поможет. Она так разгорячилась, что, казалось, могла обжечь любого, кто до нее дотронется.

То, что ее дорогая Цзя покинула ее, быть может, было только к лучшему. Быть может, той не стоило к ней возвращаться. Она не должна была пострадать за грехи Лу Цзюньи.

Лу Цзюньи довольно долго неподвижно сидела над письмом. Лампа освещала лишь небольшой участок стола, в остальной комнате позади нее царил мрак. Мрак и тишина.

Но тишина не была полной.

Лу Цзюньи забыла, как дышать. Она услышала лишь тишайший скрип, отголосок движения, но это значило, что в комнате был кто-то еще. Кто-то за ее спиной. Во мраке.

Будь это стражник, она не смогла бы сопротивляться, но разве стал бы стражник поджидать ее, прячась во тьме, словно вор или вымогатель? У стражи были полномочия, чтобы выволочь ее из дома, избить, заковать в цепи и бросить в темницу, где ее ждал бы лишь палаческий меч. Зачем они поджидали ее?

Если только они не хотели таким образом еще больше ее помучить…

Отбросив все мысли, она смирилась с неизбежным.

«Это конец. Так я и умру. Что ж, это будет справедливо».

И все же ее рука поползла по столу и сомкнулась на изящном деревянном ноже для бумаги. Сердце в груди трепетало, душа ее воспарила.

Она резко встала и развернулась, левой рукой подняла лампу, освещая противоположную стену, а правой – маленький нож для бумаги, выставив его перед собой. Она встала в стойку, хотя и сомневалась, что от этого будет прок, ведь если за ней пришла стража…

Она замерла, пламя в лампе мерцало. От его неровного света на лице Линь Чун заиграли блики.

Какая-то часть Лу Цзюньи хотела кинуться к ней, в голове крутились слова «подруга» и «невредима», но ее ноги будто увязли в лакированном деревянном полу. Было что-то неправильное в выражении лица Линь Чун – жестком, беспощадном, нечеловеческом, и Лу Цзюньи каким-то образом позабыла о клейме преступницы, что было неаккуратно наколото на щеке ее подруги, столь сильно оно не вязалось с образом в ее памяти… На миг она задумалась, словно в дурмане, была ли та, кто стояла перед ней, той же женщиной, которую она когда-то знала.

К тому же рядом с сестрицей Линь стоял кто-то еще. Человек с тонким, пористым лицом и странными рыжевато-бурыми коротко остриженными волосами.

На их застывших лицах отражалось ожидание.

Линь Чун наконец-то отошла от стены и сделала пару шагов в ее сторону.

– Тихо, тихо, – прошептала она, подняв руку, словно перед ней не Лу Цзюньи стояла, а дикий олень, которого она боялась спугнуть. – Мы здесь одни?

– Я одна, совсем одна, – ее дорогая Цзя ушла от нее, а из слуг ее оставалась ждать только Цзиньэр. Остальные должны были быть в отведенном для них крыле и уже спать, пока она их не позовет. – Что… почему ты… ты в порядке?

Ее вопрос звучал как смесь обвинения и вздоха.

– Успокойся, – сказала Линь Чун и как-то умудрилась быстро преодолеть расстояние между ними, чтобы взять Лу Цзюньи под руку. – Присядь, не надо волноваться.

– Прошу прощения за то, что заставили понервничать, – заговорил второй незваный гость, который так и не сдвинулся с места. – Мы и не думали вас пугать. Уверен, вы понимаете, что по некоторым причинам сестрице Линь опасно светить лицом в городе.

– Да… разумеется…

– Ты хорошо себя чувствуешь? – лицо Линь Чун вблизи казалось еще более жестким и незнакомым, но на нем проступило беспокойство. – Ты вся трясешься.

Рука Лу Цзюньи нашла стол за спиной. Ее пальцы ухватились за край записки, оставленной ее дорогой Цзя, и перевернули пустой стороной вверх.

Глаза Линь Чун проследили за этим движением.

– Как погляжу, то, над чем ты работаешь в последнее время, находится за гранью моего понимания. Что ты сейчас изучаешь?

Вопрос прозвучал вполне дружелюбно, в нем чувствовались добрые намерения, однако Лу Цзюньи в панике окинула взглядом разбросанные формулы и числовые таблицы. Она аккуратно переставила лампу на перевернутое письмо, выиграв немного времени. До чего же неосторожной она была, раз оставила свидетельства о тайном проекте, над которым она трудилась для советника; она заслуживала любого наказания, любых страданий…

– Это… так, ничего особенного. Пустые мечты. Что ты… зачем ты пришла сюда? Если они тебя схватят…

– Мы в курсе. Мы не отнимем у тебя много времени. Мы пришли для того, чтобы попросить твоей помощи в одном деле, если ты не будешь против.

– Моей помощи? В каком деле?

– Я стала частью… – Линь Чун замешкалась с ответом и пожевала губами в нерешительности. – Гао Цю приказал убить меня по дороге на каторгу.

– Командующий Гао… сделал что? – Лу Цзюньи невольно перешла на нервный шепот. Ее глаза забегали по темному кабинету. – Что ты такое говоришь? Как?

– Он дал денег конвоирам, чтобы те избавились от меня. Но меня спасла Лу Да, – взгляд Линь Чун был мрачным и напряженным. – Она привела меня в одно место… где я присоединилась к группе героев, которые оберегают северо-восточные селения.

– Благодаря сестрице Линь мы стали гораздо богаче, – друг (коллега? спутник?) Линь Чун шагнул вперед. – Тем не менее в настоящий момент нам грозит страшная опасность со стороны наиболее порочных представителей государственной власти. Ваша помощь была бы бесценна для нас в нашей борьбе за справедливость и защите… мы наслышаны о ваших интеллектуальных подвигах. И надеемся, что вы поймете, что, присоединившись к нам в этом деле, вы послужите высшему предназначению.

Человек произнес это таким тоном, словно его речь могла вызвать у Лу Цзюньи лишь радость на сердце, но первое, о чем она подумала, было: «Чего? Да ни в жизнь…»

У Лу Цзюньи участилось дыхание, потому как она осознала, о чем они говорили, не называя вещи своими именами. Призраки в ночи, прибежище для каторжников и изгоев, ведущих борьбу с империей… а она трудилась под началом императорского советника. Но даже будь это не так, как они могли, как они только могли просить ее о…

Она в равной мере ощутила уже давно знакомые ей чувства стыда и вины, наряду с обидой и злостью на себя и на весь мир. Лу Цзюньи вновь с некоторым надрывом вспомнила, что новость о побеге Линь Чун не вызвала у нее никакого огорчения, лишь немалую долю опасений и скрытое удовлетворение, будто она была маленькой девочкой, которой удалось устроить шалость, пока учитель отвернулся… и она надеялась, что Линь Чун с Лу Да ускачут навстречу новой жизни среди озер и рек необъятных просторов имперской глубинки… В ее фантазиях это не представлялось ей как измена.

До чего же невозможно наивной она была.

– Сестрица Линь поведала, что в вашем распоряжении имеется печатный станок, – продолжил другой незваный посетитель, – и что вы умеете им пользоваться…

– Погоди пока, – Линь Чун сделала своему другу знак помолчать, глядя на Лу Цзюньи. – Сестрица, ты в порядке? Какие тревоги тебя одолевают?

Ее рука скользнула по шее и щеке Лу Цзюньи, обдав жаром кожу. Она слегка коснулась пластыря на ее лице, скрывавшего след от удара Цай Цзина, который не мог не вызвать вопросов.

У Лу Цзюньи это вылетело из головы. Она отодвинулась от нее, пряча лицо в тени.

– Ничего, я… это пустяки, – она тяжело вздохнула и подумала, что лучше бы они вообще к ней не приходили.

И все же она сама приложила к этому руку, разве нет? Она отправила Лу Да вслед за Линь Чун, но это лишь глупая отговорка, всему виной то, что она мнила себя такой просвещенной, умной… Она влезла в опасную игру, не осознавая, к каким последствиям та приведет.

«И, по-твоему, было бы лучше, если бы Гао Цю удалось убить ее? Тебе должно быть стыдно!»

Она будто оказалась в ловушке, зажатая между демоническим тигром с пылающими глазами и бездонной пропастью. Разве могла она помочь им преступить все законы страны? Разве могла она ответить им отказом?

Компаньон Линь Чун двинулся вперед, выходя на свет, и опустился на колено.

– Госпожа Лу, я наслышан о вашей проницательности и глубокой мудрости. Не только от сестрицы Линь, но и от поэтессы Сун Цзян по прозвищу Благодатный Дождь, которая вступила в наши ряды, чтобы бросить вызов тем, кто угнетает слабых. Я польщен встречей с той, кто вдохновила и просветила во многих вещах двух наших главарей.

Рука Линь Чун ненадолго сжала плечо Лу Цзюньи, успокаивая ее.

– Знакомься, это наш главный Тактик. Другие имена тебе вряд ли что-нибудь скажут, но Сун Цзян и в самом деле одна из нас, и, помимо этого, я попросила бы моего товарища придержать его красноречие при себе. Сестрица Лу, мы лишь хотим попросить тебя кое о чем. Ты можешь отказаться, если захочешь.

– О чем именно попросить? – еле слышно поинтересовалась Лу Цзюньи. Она вдохновила Сун Цзян? Но на что?

На то, чтобы перейти дорогу власть предержащим…

Она не желала ничего об этом знать.

Тактик выудил из внутреннего кармана сложенный бумажный лист.

– Нам нужно, чтобы по всей столице люди говорили об этом.

Лу Цзюньи машинально взяла протянутую бумажку. Поднесла ту к мерцающему свету лампы и прочитала ее содержимое. Затем перечитала его еще раз. Аккуратно написанные иероглифы были полны музыкального изящества, напоминая произведение искусства. Тем не менее их смысл противоречил самому себе, потому что это было невозможно, в такое нельзя было поверить… Она и в кошмарном сне не могла вообразить подобное. И при этом стояла подпись широко известной Сун Цзян… Бумага в ее руке задрожала, как осенний лист, что никак не хотел опадать.

– Я не могу… – она облизнула губы и сделала вторую попытку. – Это измена.

Ее утверждение прозвучало до смешного драматично и чересчур жалко. Разве могла она легко и непринужденно ответить на просьбу вроде этой? Каким образом у нее вообще получилось хоть что-то вымолвить?

– Измена? Или перемены? – задала вопрос Линь Чун низким и напряженным голосом, словно обвинение Лу Цзюньи задело что-то внутри нее. – То, что Гао Цю со мной сделал, не было единичным случаем. Ты постоянно говорила, что мне следует более четко понимать, в чем заключается справедливость.

– Я говорила о гипотетических спорах, а не… ты просишь меня вести пропаганду против государства. Никакие это не перемены, а самая настоящая измена, это…

– …будет обращено не против империи, – настаивала Линь Чун. – И не против государя. Империя – это не только коррупция, что разъедает ее изнутри. Нам необходимо верить в это, просто необходимо. Ты могла бы помочь обелить добрые имена хаоцзе, которые сражаются за простой народ.

Лу Цзюньи попыталась ответить, но не смогла исторгнуть ни единого звука.

– Кто есть империя, если не народ? – мягко процитировала Линь Чун. – Могу поклясться, что ты сказала мне это когда-то давно. Лишь государь и народ являются настоящей империей, а не власть имущие, своими действиями стремящиеся уничтожить всю нашу цивилизацию, которую строили целые поколения наших предков.

Лу Цзюньи частенько повторяла эти слова. Отвечала ими своим друзьям-интеллектуалам в ходе оживленной беседы, временами наименее храбрые из них шикали на нее, тут же краснели и начинали демонстративно оглядываться по сторонам, проверяя, не наблюдает ли за ними кто-нибудь.

Видя подобную реакцию, Лу Цзюньи частенько заявляла, что сам государь согласился бы с ней.

Идеализм не был хоть чем-нибудь реальным. Реальными же были советник, вонзающий шип в глаз женщины, Фань Жуй, беспрестанно бормочущая непонятно что, как одержимая, постоянный страх перед властями, которые запросто могли раздавить ее, как таракана, да и не только ее, но и всех, кто был ей дорог или с кем она вообще когда-либо заводила разговор, начиная с ее дорогой Цзя и заканчивая друзьями и посетителями ее глупых, наивных и ребяческих светских кружков.

– Я не могу. Я… я не стану, – ее рука смяла бумагу в непроизвольном отторжении, превратив в мусор, каковым та и являлась. «Сестрица Линь, кем же ты стала? И кем была я все это время?» – Прошу тебя, пожалуйста, уйди.

Линь Чун отошла от стола, выпрямив спину. В первый раз она почувствовала, что клеймо преступницы ей отлично подходит. Стало частью ее нового облика, того человека, в которого она превратилась.

– Если вас принудили бы работать со станком, то никто не смог бы обвинить вас в чем-либо, – сказал Тактик. – В наших силах снять с вас любую ответственность.

Лу Цзюньи легонько и бесшумно мотнула головой. Вина все равно была бы на ней, как они этого не понимали?

– Вы опасаетесь худших крайностей, на которые способна пойти империя, – елейно проговорил Тактик. – Людей, которые портят все хорошее, что могло бы в ней быть. Многие тоже их опасаются. Мы можем стать отличными друзьями…

– Заканчивай с этим, – раздался голос Линь Чун. Она сделала шаг назад, все еще пристально глядя на лицо Лу Цзюньи. – Ты дал согласие. Мы сделали предложение. Она отказалась.

– Да ладно тебе, – возразил Тактик. – Это всего лишь общественная дискуссия…

– В которой ты, без сомнения, сможешь заставить даже самый упрямый разум разделять твою точку зрения, – прохладно заметила Линь Чун. – Очевидно, что моя подруга сегодня себя неважно чувствует. Она любезно нас приняла и дала нам свой ответ. Забудь об этом.

Тактик переводил сомневающийся взгляд с одной из них на другую.

– Это не было нашей первостепенной задачей, – напомнила Линь Чун своему компаньону и потянула его в сторону. – Этим вечером нас ждут более срочные дела.

Лу Цзюньи уставилась в пустоту. И как она раньше не понимала, что перемены, к которым она всегда призывала, обернутся лишь кровопролитием? Она вела себя как дитя.

Вдруг на ее плечо опустилась ладонь.

– Мы радеем за справедливость, – сказала Линь Чун. – Клянусь тебе.

– Как ты можешь это знать? – охрипшим голосом тихо спросила Лу Цзюньи.

– Потому как это все, что у меня осталось, – на миг Линь Чун сжала ее плечо сильнее, а потом вместе с Тактиком шагнула к дверному проходу. Никто из них не оглянулся назад.

Лу Цзюньи еще долгое время сидела во мраке, пока лампа не начала потрескивать. Когда она встала с места, ее суставы оказались отвердевшими, словно глина, а кончики пальцев уже успели онеметь.

Она до сих пор держала в руке смятую бумагу, которую всучил ей Тактик. Она подняла лампу, прошлась по комнате, остановившись у очага, и опустилась на пол.

Некоторое время она держала бумагу в руках, уставившись на нее так, будто яд написанных на ней слов мог запятнать ее кожу. А потом поднесла ее к тусклому пламени лампы.

Край тут же загорелся. Лист опустился в блестящие остатки масла, и пламя чуть не коснулось пальцев Лу Цзюньи, прежде чем она обронила его и тот не свернулся, обращаясь пеплом на камне.

Она наблюдала за ним, пока лист окончательно не погас, потом подождала и, когда обугленные остатки достаточно остыли, смяла те ладонью. Она продолжала делать это до тех пор, пока ее рука не стала черной и все напоминания о просьбе Линь Чун не исчезли.

Глава 22

Линь Чун склонила голову, скрываясь под тенью соломенной шляпы доули, волосы упали ей на лицо. Время от времени она вертела в руках чарку с вином, стоявшую перед ней на столе, или же поднимала ее, чтобы пригубить напиток.

Не было ничего необычного в том, что молчаливый путник в одиночестве потягивает вино, пусть он и одет как последователь жэнься.

Такую маскировку выбрал для нее У Юн. Лишь практикующие жэнься носили волосы распущенными, и сейчас они наряду с широкими полями шляпы помогали скрыть лицо Линь Чун. Что Линь Чун, что У Юн в умении нанесения макияжа не могли сравниться с Ху Саньнян, и пусть они прицепили повязку на ее клейменую щеку, списав на рану, но расположение ее было уж чересчур подозрительным для любого, кто был осведомлен о хитростях, к которым прибегают осужденные, чтобы не вызывать нежелательных вопросов.

Линь Чун, разумеется, могла попытаться солгать, сказать, что она уже отбыла наказание, но чернила-то были все еще свежими и вполне четкими, а потому лишь самый зеленый юнец, едва надевший военную форму, купился бы на такую уловку. Да и к тому же многие стражники в Бяньляне знали ее в лицо. Если ее задержат хоть на несколько мгновений для досмотра, она тут же будет разоблачена.

У Юн, в отличие от нее, подобных проблем не испытывал.

Их Тактик в другом конце заведения выкрикнул пьяное приветствие, что-то похожее на тост, поднял чарку и небрежно запрокинул ее. Солдаты за тем же столом гаркнули то же самое и повторили за ним, смеясь и похлопывая У Юна по спине.

У Юн, несомненно, был тот еще мастер маскировки: он нацепил форму имперского стражника, немного расстегнул рубаху и заткнул за пояс пустые перевязи для меча, как делали стражники в свободное от службы время. В военной шапке из войлока У Юн в мгновение ока превратился в младшего офицера, готового кутить вместе с сослуживцами.

– Взгляни, как лучше? Я ничего не упустил? – спрашивал он, поворачиваясь, чтобы показать наряд Линь Чун.

– Нет, все отлично, – кивнула Линь Чун. Она ощутила укол странного негодования, которое напомнило, сколько лет она отдала имперской страже, но эту форму носить так и не удостоилась. А У Юн буквально в мгновение ока вжился в эту совершенно не заслуженную им роль.

«Это лишь маскировка», – твердила себе Линь Чун. И дело было не только в том, что у У Юна не было клейма и к тому же его никто не знал в лицо, что делало его превосходным кандидатом на роль стражника, находящегося в увольнении. Пусть Линь Чун и знала их жаргон и могла перечислить все, на что стражники жаловались друг другу во время ночных попоек, но даже когда она служила вместе с ними, ей приходилось хорошенько попотеть, чтобы ее допустили к их столу. Она понятия не имела, как вести себя при этом непринужденно, и неважно, во что она была одета.

У Юн же, напротив: чуток выпивки, пара-тройка грубых колкостей – и вся их компания тут же превратилась в давнишних, закадычных друзей.

Что за порочный талант!

Спустя какое-то время после того, как барабаны отбили полночь, У Юн пожелал всем спокойной ночи и нетвердой походкой поплелся к столику Линь Чун в стороне, но лишь после того, как его собутыльники расплатились и скрылись в ночи.

– Что узнал?.. Да аккуратнее ты! С тобой все в порядке?

У Юн натолкнулся на стену, зацепившись ногами за стул.

– Напился. Я – ик! – очнь пьяный. Здрствуй, сестрица Линь. Надо бы тебе прозвище придумать.

– Сядь уже! – Линь Чун подскочила, чтобы усадить У Юна на стул, и после непродолжительной борьбы с его руками и ногами ей это удалось. – Так ты не притворялся? Ты и вправду напился?

– Ну ясен пень, я нплся. Доствернсть првше всего, – невнятно пробормотал У Юн. – Ох, и горазды же эти мужики языками чесать. Крепче вино – длиннее язык.

– И ты что-то выведал.

– А как же иначе? – улыбнулся У Юн во весь рот. – По крайней мере, я узнал все, что этим парням самим известно. Трактирщик в Восточном квартале имел на это право. Именно там стражники, охранявшие темницы, любили промочить горло.

– Как я и думала, – сухо ответила Линь Чун. – Если только ты не решил, что мы здесь лишь веселья ради.

– Ох, сестрица Линь! За живое задеть пытаешься, но не тут-то было, – У Юн погрозил ей длинным пальцем. – Между прочим, не находишь изумительным, что в нашей распрекрасной империи притаилась одна секретная темница? Да за которой следят не просто тюремщики, надзиратели или судьи, а сама имперская стража. Что за дела там проворачивают, даже подумать страшно. Подобное, сестрица Линь, означает, что наверняка случалось так, что один-два министра попадали в Яму и заканчивали жизнь, глотая яд. Занимательно.

– Никакого секрета здесь нет, – сказала Линь Чун. – Про эту темницу всем известно.

– Известно о темнице, а не о том, ' что она собой представляет. Страшные истории о Яме, которые родители рассказывают детям, чтобы те их слушались, – вовсе не то же самое, что повстречаться с кем-нибудь, кто пережил заключение в ней.

– Потому что их всех казнят, – без обиняков парировала Линь Чун, – и в том нет никакой тайны. Яма предназначена только для самых худших отбросов империи.

– Ах да, и это слова наставника по боевым искусствам, осужденного за покушение на начальника имперской стражи. А не приходило ли тебе в голову, мой разыскиваемый друг, за какие заслуги империя бросает туда высококлассных ученых?

Линь Чун не нашлась с ответом. Она не прекращала думать об этом. Империя была… была правительством. Законом. И имела свои способы заставить этому закону подчиняться. Монахов и философов уже казнили раньше, очевидно, в этом и заключался этот способ.

– Быть может, настоящих бессмертных и не осталось больше, – промурлыкал У Юн, – но до меня доходили слухи о парочке-другой отшельников, которые больше двух веков прожили и любые раны исцелить могли. Чисто теоретически, дорогой наставник, как ты казнила бы такого человека? Быть может, голову отрубить будет достаточно, но разве можно сказать наверняка?

– Сомневаюсь, что среди могущественных философов много преступников, – сказала Линь Чун, заранее понимая, что спор проигран.

– К счастью, кое-кто есть, – усмехнулся У Юн. – Среди них – барабанная дробь! – заклинательница жэнься, обладающая выдающимися талантами в области алхимии, которая в последнее время удостоилась повышенного внимания со стороны императорского советника. Как мне кажется, она идеально нам подходит, что скажешь? Итак, мой дорогой наставник по боевым искусствам, ты сказала, что о Яме всем известно, но позволь-ка я поведаю тебе кое-что, о чем мало кто знает и чем так охотно поделились наши любезные друзья, которые только что ушли. Причина, по которой даже самые могущественные заклинатели и монахи не могут выбраться из недр той тюрьмы, заключается в том, что ее стены отделаны камнями гунши и неприступны впридачу. Создатели темницы постарались на славу.

– Отрадно слышать, что ты в восхищении, – сказала Линь Чун. – Полагаю, вызволять мы ее будем откуда угодно, но не из этой неприступной крепости. И как часто ее выводят из этой темницы, чтобы удовлетворить интерес советника к ее персоне?

– Регулярно, как мне сказали, но не завтра. И, честно говоря, завтра ожидается парочка новых распоряжений от нашего распрекрасного советника Цая в отношении этой заклинательницы… по крайней мере, так говорят.

– И ты решил, что ее намерены казнить.

У Юн взмахнул рукой, и этот его жест казался весьма надменным.

– Скажем так, было бы неплохо наведаться к ней завтрашним утром как можно раньше.

– Ясно, – под «наведаться» подразумевалось, что они должны были проникнуть в безупречно охраняемую неприступную темницу в самом сердце Внутреннего города столицы империи. – Я так понимаю, у тебя уже есть план.

– Разумеется, у меня есть план, – У Юн не без коварства оглядел фигуру Линь Чун. – Ох, наставник по боевым искусствам, как насчет еще парочки татуировок?

Едва взошло солнце и барабаны отбили первую стражу, Лу Цзюньи заставила свои руки подпоясать одежду и надеть домашние туфли, зачесала назад волосы и уложила их в привычном безупречном стиле, словно она могла нарядиться в другую кожу, и этого было достаточно, чтобы вырваться в иную реальность.

Ноги сами несли ее разодетое тело во Внутренний город, ее путь лежал через Южный район, затем через Центральный, прямиком к исследовательскому комплексу, который за эти долгие недели уже выпил из нее порядочно крови. Это место, что раньше казалось раем, ныне наводило ужас. Она прошла через ворота и машинально зашагала по дорожке, миновала рой вечно настороженных стражников, свернула направо и вошла в исследовательскую зону. Так же, как и в любой другой день.

Цай Цзин ждал ее там. И вот это случалось не каждый день.

«Пришел мой час, судя по всему», – подумала Лу Цзюньи. Слишком поздно ее посетила мысль о побеге из города.

Позади советника собралась целая свита слуг и стражников, точно он стоял в зале для аудиенций. Лин Чжэнь уже был там, он склонился над магнетитом, занимаясь испытаниями, которые они не завершили ранее, а за его спиной стояли вечно сопровождавшие его охранники.

Лу Цзюньи поспешила к нему, опустилась на колени и поклонилась, прижавшись лбом к полу.

– Господин советник, – голос звучал надтреснуто, точно иссушенная солнцем равнина. – Чем могу услужить…

– Все ваши наработки нужно упаковать для похода, – перебил он, глядя куда-то поверх ее головы. – Сегодня. Вы, эти мятежники и все ученые, которых вы отберете, отправитесь с армией завтра на рассвете и в пути продолжите свои исследования. Пока не прибудем на место назначения, вы должны создать для меня что-нибудь полезное. У вас есть четыре дня, не более.

Лу Цзюньи глубоко втянула воздух, оставаясь на каменном полу.

– Достопочтимый советник, нам необходимо провести еще множество испытаний, и лишь тогда мы сумеем понять, как безопасно…

– Значит, будем использовать эту силу небезопасно.

Противоречия спутали мысли Лу Цзюньи. Она ведь объясняла ему, что поспешные испытания в таких условиях грозят чудовищным переизбытком энергии. Столь безжалостный и безрассудный поступок на поле боя мог обратить в пепелище гораздо больше земель империи, чем они могли предугадать, и от этого пострадает множество невинных подданных. Ей хотелось вновь напомнить, что божий клык должен быть привязан к своему владельцу и без должного контроля может выжечь беднягу изнутри. Она хотела донести до него, что даже для использования обычного божьего зуба требуются годы тренировок, чтобы избежать сопутствующего ущерба, который мог тот устроить в силу неопытности владельца. Она хотела кричать, что нужно куда больше времени, куда больше данных, и какой-то противный голосок в голове шептал ей, что за четыре дня пешего марша они явно не доберутся до имперских границ.

Но ничего из этого не сорвалось с ее уст. Цай Цзин и так знал, ' что она могла сказать ему. Он видел каждый ее доклад, понимал всю суть исследований почти так же хорошо, как она сама.

И он знал, о чем просил. Знал, что божьи клыки способны расплавить землю, если что-то пойдет не так. Он все равно хотел использовать их.

Против кого-то внутри империи.

– Я уже распорядился, чтобы этих изменников заковали и приготовили к завтрашнему утру. Разумеется, по отдельности. Ни к чему нам терять рычаги влияния на них. Поднимайтесь, госпожа Лу. Я жду от вас подробный отчет, а после сообщите слугам, ' что вы намерены взять с собой и какие меры безопасности необходимо предпринять при перевозке материалов.

Лу Цзюньи оттолкнулась от пола и попыталась подняться. Ноги словно забыли, как держать тело, будто вместо ступней у нее остались одни культи. Покачиваясь, она поднялась, почтительно опустив взгляд:

– Да, господин советник.

– Вот и славно. Еще до начала растущей луны мы избавим прекрасное лицо нашей империи от этого гнойного нарыва, именуемого разбойниками Ляншаньбо.

Цепи натирали запястья Линь Чун, ее руки были скручены за спиной, из-за чего вновь дали о себе знать раны, полученные в битве с Ян Чжи. Разве прошло уже не достаточно времени, чтобы она перестала ощущать последствия того боя?

Куда большие неудобства доставляли новые узоры, извивающиеся вверх и вниз по ее телу под одеждой, – спирали, геометрические узоры, цветы и листья, от свежих чернил ощущения были такие, словно у нее под кожей ползали огненные муравьи. Без повязки на щеке обнажилось клеймо преступницы, но волосы частично скрывали его, пятна грязи и измятая одежда буквально кричали, как отчаянно, должно быть, она сопротивлялась, прежде чем ее схватили.

У Юн ударил ее сзади по голеням древком копья, вовсе не легонько. Линь Чун прикрыла глаза и глубоко вздохнула, стараясь игнорировать жгучую боль, что разлилась по всей ее настрадавшейся коже. Она припомнила буйный сад татуировок Лу Да:

«Ох, сестрица, ты, должно быть, любишь пожестче, раз пошла на это добровольно».

Планы У Юна, может, и были хорошими, но, по-видимому, не сулили особых удобств.

– Веду в Яму нового заключенного, – в говоре У Юна больше не было и следа свойственной ему ученой манеры, теперь он не отличался от речи обычного солдата. – Бывший наставник по боевым искусствам. Разыскивается за попытку покушения на жизнь командующего Гао Цю, побег из-под стражи и измену родине.

«Да ты же явно наслаждаешься этим, я смотрю», – пронеслось в голове Линь Чун. Она старалась держать запястья согнутыми, чтобы кандалы казались надежно закрепленными. У Юн намеренно не стал сильно их закреплять, чтобы она могла спокойно освободиться.

Стражники на сторожевых башнях прокричали У Юну, что от него требуется предоставить подтверждение приказа. Тот сунул руку за пояс своей поддельной формы и выудил свиток весьма солидного вида – лишь тогда массивные железные ворота отворились.

У Юн толкнул Линь Чун между лопаток, да так сильно, что она и в самом деле оступилась, и они вдвоем прошли на верхний ярус Ямы.

На них тут же со всех сторон нацелились острия однолезвийных мечей – первая шеренга солдат преградила им путь. Среди них Линь Чун заприметила одного из вчерашних выпивох, его выражение лица тут же изменилось, стоило ему признать У Юна. Недовольным он не казался, но даже близко не был таким же открытым и приветливым, как на постоялом дворе. Особенно когда он заметил Линь Чун.

Глаза его тотчас же расширились. Ей вдруг вспомнилось, что она тренировала его лет пять или шесть назад. Лицо его смутно всплыло в памяти, словно подернутое облаком мелкой пыли, и смешалось с лицами других новичков, которые проходили через ее тренировки на пути в стражники. Разумеется, он должен был ее узнать. Столь же явное потрясение застыло на лицах по меньшей мере половины окруживших их солдат, и острая боль пронзила сердце Линь Чун.

Все они тренировались под ее началом. Знали ее. И сейчас… сейчас они видели, как ее притащили сюда как осужденную изменницу.

Она могла напоминать себе сколько угодно раз, что этот арест не более чем уловка, но обвинения, которые озвучил У Юн, не были выдумкой, они числились в учетной книге судебных чиновников Бяньляня. Слухи о том, как низко она пала, наверняка распространились по всем уголкам столицы со скоростью речного потока, но ей не хотелось, чтобы кто-то из ее людей воочию увидел ее такой.

Клейменой и опозоренной.

Стражники слегка расступились, пропуская вперед седого солдата с одной кисточкой, указывающей на то, что перед ними командир подразделения. Тот поднялся к ним по уровням центрального спуска.

– Приказы, офицер, – рявкнул на У Юна командир. – Это Яма, и пленников можно доставлять только по высочайшему указанию.

– Вот они, – как ни в чем не бывало ответил У Юн и передал свиток, непринужденно поклонившись.

Командир тщательно изучал написанное. Линь Чун старалась выровнять дыхание. Он не увидел бы ничего, кроме знаменитой безупречной каллиграфии Цай Цзина да замысловатой печати советника в самом низу в качестве доказательства подлинности документа. Знакомые У Юна в Бяньляне предусмотрели все.

Линь Чун при этом не присутствовала, она не знала, на какие угрозы, взятки и уговоры пошел Тактик, чтобы получить желаемое. Безграничные связи и ресурсы для получения всего необходимого, от фальшивой формы и прочих военных атрибутов до подделки почерка самого известного каллиграфа Великой Сун – и это все удалось раздобыть У Юну за одну ночь. Линь Чун же провела эту ночь в компании пяти лекарей в капюшонах, терпя болезненные уколы их костяных и бамбуковых игл. Те хранили зловещее молчание, и она не стала спрашивать их имена, лишь глубоко дышала, отсчитывая время, пока те скрупулезно выполняли распоряжения У Юна.

У Тактика имелся весьма чудной и исчерпывающий список сообщников.

Командир закончил изучать поддельный приказ, выпрямился и кивнул У Юну в ответ:

– Все в порядке. Сам понимаешь мои подозрения, советник всем нам наказал держаться настороже.

– Разумеется, – согласился У Юн.

Командиру вовсе не нужно было отчитываться перед простым младшим офицером.

«Ты просто не хочешь проявить неуважение к Цай Цзину», – решила про себя Линь Чун.

Командир, судя по всему, и сам осознал, как прозвучали его слова, резко прочистил горло и отложил свиток.

– Передай пленницу моим ребятам.

– Ах! – У Юн поднял руку, достаточно радушно проявляя почтительность к предполагаемому начальнику. – Тысяча извинений, командир. Как же я доложу советнику, если своими глазами не увижу, как эту изменницу посадят в камеру? Она ведь уже сбежала однажды, отправив на тот свет нескольких весьма достойных стражников. Как орешки тех раздавила.

«Никого я не убивала», – мысленно поправила его Линь Чун. Впрочем… так бы она и поступила. С теми конвоирами она сражалась, не жалея сил, какие у нее на тот момент были.

Но все же ей было понятно, чего добивается У Юн, и она немного подивилась, что вообще стала свидетелем этого. Линь Чун заметила, как командир нервничает при упоминании советника, но она бы не догадалась воспользоваться этим так.

Командир подозрительно сощурил глаза и бросил на У Юна взгляд, полный недоверия. Но тот лишь склонился и добавил, не слишком деликатно, так, чтобы услышали остальные собравшиеся:

– Командир, сжальтесь вы над моей шкурой. Доложи я советнику, что не видел, как осужденную в камеру упекли, что он, по-вашему, со мной велит сделать? Разве могу я ему лгать? Меня же тогда под палки отдадут. Уверен, он будет весьма доволен, что вы так рьяно стережете темницу, и вам, и вашим людям это только льстит, но пожалейте вы меня…

– А ты не докладывай ему об этом, – рявкнул командир, который прекрасно знал, что ему действительно достанется, если Цай Цзин и вправду отдал такой приказ. – Советник свой доклад получит. Офицеры, проводите их вниз и заприте изменницу.

Подоспели несколько стражников и, подхватив Линь Чун под руки, толкнули ее вперед, остальные последовали за ними. Ее кожа, по которой недавно прошлись иглы, отозвалась болью на их прикосновения, отчего она резко вздохнула, надеясь, что это осталось незамеченным, и продолжила попытки шагать в такт нетерпеливым конвоирам.

Они спускались все ниже, и ниже, и ниже, минуя уровень за уровнем, и на каждом из них их встречал новый ряд дюжих стражников. Когда они достигли самого дна, перед ними выросла темница, уродливая темная громада, что казалась на вид больше, чем была на самом деле. Отбрасываемые ею тени давили на разум. Или, быть может, то был покоившийся в ее недрах камень гунши.

– Обыскать ее здесь, на свету, – скомандовал один из офицеров. Линь Чун почувствовала, как ее дернули в сторону. Множество мужских рук начали рыскать по ее телу, причиняя боль ее незажившей коже; они шарили под мышками, под грудью, водили по животу, прошлись по ногам и похлопали по бедрам.

И пусть то были лишь безликие стражники, Линь Чун стиснула зубы от воспоминаний о домогательстве, лапавших ее руках пьяного Гао Цю… о кандалах, сжимавших ей запястья, когда ее жизнь катилась под откос. О том, как канга давила ей на шею и плечи. Как нещадно били ее дубинками конвоиры в лесу Ечжу, которые намеревались принести ее лицо этому самодуру…

Она сжала кулаки, и на краткий миг сердце ее пропустило удар – она перестала ощущать тяжесть кандалов на своих запястьях.

Она практически тут же согнулась, прижав металл к тыльной стороне ладоней с такой силой, что тот впился в кожу. Если стража поймет, сколь слабо закреплены кандалы… ни один офицер не допустил бы такой оплошности… Ее сердце колотилось так, словно она провалилась в озеро под лед. Как только она позволила себе так отвлечься…

Один из стражников схватил ее за плечо и грубо развернул, и она уже приготовилась сбросить кандалы, подумав, что ее все-таки раскрыли, но он лишь выдал:

– Ведите ее, – и равнодушно отвернулся.

Острия мечей уперлись ей в спину, подталкивая к черной пасти, служившей входом в темницу. От липкого пота все тело охватил зуд, который смешивался с жжением от чернил.

Вход в темницу скорее напоминал дыру, нежели дверь, – то были черные каменные стены толщиной более шести чи[31]. Линь Чун повели по узкому проходу. Тьма окутывала их, оставляя позади маленький кусочек дневного света. Коридор заканчивался дверью из кованого железа, которая была инкрустирована еще большим количеством камней гунши.

Проход был слишком тесен, и большинство охранников остались снаружи, так что сопровождал их лишь один молодой стражник, который был так приветлив с У Юном прошлым вечером. От его первоначального удивления не осталось и следа – вдали от своего начальника он вновь казался дружелюбным.

– Бывал здесь раньше? – вальяжно поинтересовался он у У Юна. Он повернулся к грубоватым подставкам неподалеку от двери, в них располагались обмотанные тряпками факелы, от которых пахло темным медом. Он вытащил серный фитиль из держателя рядом.

У Юн поднял брови в немом вопросе.

– Ни разу. Держу пари, уж ты точно покажешь мне, что тут да как, верно?

Стражник усмехнулся:

– Поначалу кажется, что это большая удача, раз тебе доверили побывать в самом сердце этого места, но спустя три дня тебя уже одолевает скука, точно в объятиях певички со скудным репертуаром. Мы по очереди присматриваем за внутренними помещениями, и это место грозится свести с ума не только заключенных, но и нас. У нас, разумеется, есть факелы, но, честное слово, порой кажется, что сама тьма этих коридоров тянет к нам щупальца, чтобы убить.

Он поднял один из пропитанных медом факелов выверенным движением, но вместо того чтобы чиркнуть серным фитилем по стене перед собой, он провел им по чешуйкам своих доспехов. Вспыхнула маленькая искра, стражник поднес фитиль к тряпкам, отойдя подальше от стены, темноту прорезал тусклый золотистый свет.

– Ни в коем случае нельзя, чтобы загорелся камень ученого, – услужливо пояснил он У Юну. – Эти факелы нам присылают, их именно для этой темницы делают. Горят они медленно и почти без дыма, как нам говорят, но воздух здесь до того спертый, что диву даюсь, как же они все же не тухнут. Полагаю, они просто не успевают сами потухнуть. Слышь, ты копье-то наготове держи – дедушки любят рассказывать байки о всяких бессовестных тварях, которые не прочь сгореть, прихватив с собой на тот свет парочку стражников.

Он злобно покосился на Линь Чун. У Юн, ухмыляясь, услужливо отошел назад и ткнул Линь Чун копьем в спину намного сильнее, чем требовалось.

– Не волнуйся, она и двигаться толком не может. На раз уложу.

– Вот и славно. А теперь ' на вот, возьми, только подальше от стен старайся держать, а то помрем быстрее, чем успеешь хоть слово вымолвить…

И с этими словами стражник передал У Юну факел, а затем выудил внушительную связку ключей. Дверь, ведущая в Яму, со скрипом отворилась, толщиной она была с две ладони Линь Чун и так тяжело поддавалась, что стражнику пришлось толкнуть ту плечом, чтобы сдвинуть ее.

Они вошли во тьму.

Тьма была почти кромешной, лишь одинокое пламя, которому массивные стены крайне неохотно уступали место, жутковатым сиянием освещало удушающее пространство. У Юн поднял факел, разглядывая замысловатую планировку многоугольной камеры: ее шероховатые каменные стены переходили в пирамидальную вершину над ними.

Вот здесь план Тактика и начал давать трещину.

«Мы не узнаем, как лучше будет атаковать, пока не поглядим, что там да как внутри. Сестрица Линь, кончай переживать. Импровизация полезна для мозга».

Линь Чун оглядела помещение из-под прикрытых век и принялась потихоньку освобождаться от кандалов на запястьях. Им очень повезло, что с ними был всего один стражник, У Юн мог в любой момент подать знак…

– Тут всего шестнадцать камер, – рассказывал молодой солдат, перебирая ключи, – и только половина из них не пустует. Да и заключенные надолго здесь не задерживаются. Предатели эти строго по одному сидят.

– У вас там настоящие звери, верно? – спросил У Юн чарующим заговорщическим голосом. – Ты сам вчера о какой-то заклинательнице жэнься говорил?

– Ох, верно, да прям там она, – легко выдал их сопровождающий, кивнув через плечо. – Дай-ка я тебе расскажу, как мы ее сюда притащили…

Улыбка резко исчезла с лица Тактика. Копье вылетело из-за спины Линь Чун, быстро, стремительно пронеслось над ее головой, сверкнув деревом и металлом, и полоснуло прямо по горлу паренька. На его лице застыло потрясение, он прижал руку к горлу, стараясь остановить бьющую фонтаном кровь, а после его конечности обмякли, и он рухнул, издавая придушенное бульканье.

Все было кончено еще до того, как кандалы Линь Чун ударились о камень, до того, как она ринулась на помощь. Она замерла. Она не знала, что У Юн намеревался сделать это. Однако она так же не знала, что тот не намеревался сделать это. Ради этого они сюда и пришли. На войне не обойтись без жертв.

Глаза парнишки невидящим взглядом смотрели перед собой в тусклом свете факела, а кровь струйками текла на грубоватый пол, заполняя трещины того же черного раствора и камня, из которого были сделаны стены.

– У нас совсем немного времени, прежде чем они кинутся на поиски, – торопливо сказал У Юн. – Но я могу задержать их на входе столько, сколько нужно. Держи факел!

Кожа на тыльной стороне ладоней Линь Чун содралась, но ей не было дела до болезненной влажности; она рванула к У Юну, забрала факел – не урони его и о стену не стукай – и протянула руку, чтобы выхватить связку ключей из мертвых пальцев парнишки-солдата. Дверь, на которую он указывал, ничем не отличалась от остальных: такое же кованое железо, что и на входе, те же камни. Она была почти цельной, никакого зарешеченного оконца, чтобы пропускать свет, воздух или звук.

Линь Чун поспешила к ней, на ходу перебирая ключи. Большим и тяжелым стражник открыл входную дверь, после звякнули ключи поменьше – каждый из них явно подходил к конкретной двери.

Наверняка они расположены по порядку. Так, нужно посчитать – раз, два, три, четыре, пять… попробуем пятый ключ…

Тот вошел в замочную скважину, но не поворачивался. Линь Чун попробовала вновь, руки стали скользкими от крови, что натекла из раны от кандалов. Пятый не подошел. Быть может, пятый в другом порядке…

Но и этот тоже не повернулся.

Делать нечего, пришлось пробовать каждый из них. Замок оказался большим и разболтанным, а потому сложно было определить, подошел ключ или же нет. Она старалась действовать быстро и точно.

Со стороны входа послышался шум, а после вскрик.

Линь Чун даже не оглянулась. Следующий ключ, еще один. Послышались мычание, глухие удары и смачные шлепки, с которыми острие копья У Юна вонзалось в плоть.

«Тактик сам разберется. Не отвлекайся. Соберись».

Поддался седьмой ключ.

От внезапного движения Линь Чун едва не споткнулась, но удержалась и потянула на себя скрипящую тяжелую дверь. Шум позади нее стал громче – раздавались лязг оружия и доспехов, крики и вопли стражников, затем влажные удары, заставившие их смолкнуть.

Осторожно поднеся факел к себе ближе, Линь Чун скользнула в кромешную тьму камеры.

Удушающий смрад затхлого воздуха и человеческих экскрементов накрыл ее. Факел едва освещал узкое пространство, открывая взору высокие скошенные стены, сходившиеся где-то над ее головой. По центру неподвижно стояла тонкая женщина, чьи руки безвольно повисли по бокам. Она не произнесла ни слова и даже не шелохнулась в ее сторону.

– Ты Фань Жуй? – напряглась Линь Чун. – Заклинательница жэнься?

– Я есть она, – раздался в ответ хриплый голос.

– Мы с другом проникли сюда, чтобы найти тебя. Идем с нами подальше от этого места.

Фань Жуй подняла голову, ее блестящие черные глаза встретились с глазами Линь Чун.

– Вдвоем? – в вопросе слышалась насмешка. – Проникнуть сюда проще легкого, но ты, считай, покойница. Если надеялась на помощь заклинательницы-алхимика, то, как видишь, я теперь не более чем немощный червяк. Червяк, со всех сторон окруженный паутиной. А пусть и было бы иначе – у меня все равно силенок не хватит изничтожить весь рой тараканов у ворот. Ты сделала неудачную ставку. Ты труп.

– Все двери открыты. Камни гунши не будут преградой, и мы сможем выбраться наружу, – возразила Линь Чун. – А что до солдат… – она дернула завязки на своей одежде, ослабляя воротник. – Что, если бы у тебя в распоряжении оказалось самое мощное из алхимических веществ?

Фань Жуй вскинула голову. Она двинулась вперед, точно ведомая какой-то невидимой силой, протянула руки и прикоснулась к открытой коже Линь Чун – к татуировкам на ней.

– Тут по рисунку можно распознать, – начала Линь Чун, подняв факел и стараясь не отпрянуть от чужих рук. – Золото, киноварь, арсенолит, устричные раковины – и еще двадцать два есть, я сейчас расскажу…

– Без надобности. Я и сама их чувствую, как музыку. Вот же они поют, – и она рассмеялась.

– Тогда быстр…

– Да, – Фань Жуй резко вздохнула, губы ее изогнулись, что можно было принять за улыбку, будь на ее месте кто-нибудь другой. – Имей в виду, будет больно.

Она отпрянула внезапно и резко и опустила сжатые в кулаки ладони.

Линь Чун закричала.

Глава 23

Мир Линь Чун взорвался раскаленным добела огнем, содравшим ее кожу, когда золото и киноварь, реальгар, яшма, семена кротона и прочие материалы, которые лекари старательно впечатали в ее плоть вместе с чернилами, теперь вырвались по зову заклинательницы. Линь Чун знала, что она кричала, что ее горло разрывалось, что ее тело дергалось, она махала руками, но боль и марево перед глазами поглотили все чувства.

На какой-то миг, когда она начала падать, сознание охватила паника – факел, нельзя дать ему коснуться камня гунши! – но тут ветер устремился к Фань Жуй, поднимая в воздух металлы, соли, лекарства, и пламя факела погасло прежде, чем тот успел коснуться пола рядом с Линь Чун.

Над ней стояла Фань Жуй, она медленно поднимала руки все выше и выше – один в один памятник вернувшейся к жизни женщине. Хоть пламя и погасло, но все вокруг озаряло какое-то приглушенное сияние, исходившее прямо из воздуха, даже когда усиливающийся алхимический вихрь породил внутри себя свирепую тьму.

Облако силы, опасности и свободы кружилось перед ней, окутало ее, а Фань Жуй переступила через ее распростертое тело и вышла из камеры. Вихрь следовал за ней, не коснувшись ни стен, ни двери, ни пола темницы.

«Вставай. Поднимайся…»

Мысли Линь Чун устремились к тому опасному месту внутри ее разума, энергии между мирами. Нет, нет… не здесь, не в этом капкане из камня гунши, где она ничего не сможет контролировать… Если ее сознание коснется камня, тот наверняка без остатка поглотит ее. Она резко вернулась назад, содрогаясь из-за того, что одна только простая мысль способна вызвать подобное.

Нужно было двигаться. У Юн не бросит ее, но жрице ничего не стоило бросить обоих…

«Поднимайся. Она – твой единственный шанс. Не встанешь – тут и умрешь, ну же!»

Такого удовольствия Гао Цю она не доставит.

Линь Чун скрючившимися руками цеплялась за шероховатую известняковую поверхность пола, шатаясь туда-сюда, прежде чем ей удалось подсунуть их под себя и оттолкнуться. Ее промокшая, должно быть, от собственной крови, одежда терлась о тело, и каждое прикосновение отдавалось новой вспышкой боли.

Стена была очень близко. Она потянулась и вцепилась в нее кончиками пальцев, поднимая себя. Тело ее дрожало, а голова едва соображала после пережитого, но она хотя бы вновь могла контролировать мышцы. Она насилу пробралась через открытую дверь камеры.

Тусклый, неясный свет, крики и звуки битвы подсказывали верное направление.

Она двигалась даже быстрее, чем рассчитывала. Фань Жуй пока оставалась внутри, но теперь она находилась посреди входной камеры, а вокруг нее вздымался и кружился вихрь мелких частичек, образуя огромное смертоносное кольцо. На входе сражался У Юн, подсвеченный манящим дневным светом, свежие трупы взлетали все выше, забивая узкое пространство камеры. Один из стражников бросился было к двери, намереваясь запереть их в этой ловушке, но ему помешали трупы товарищей. У Юн легко метнул копье, будто маленький дротик, а после ловко выхватил меч и продолжил сражаться.

За спиной убитого стражника появилось еще больше солдат.

Фань Жуй, повернувшись лицом ко входу, прижала руки к груди и скрючила пальцы, точно собиралась пустить в ход кулаки. Воздух наполнился шумом, словно перед громовыми раскатами. Ураган охватил ее, а шум перешел в гул, который ноющей болью отзывался в каждой косточке Линь Чун.

У Юн с боевым кличем вскрыл горло еще одного солдата, он совсем не замечал стоявшую позади Фань Жуй, вокруг которой стремительно разрасталась ошеломительная сила…

Линь Чун по-прежнему стояла, облокотившись на стену неподалеку от пятой двери. Она ни за что не успела бы, не успела бы помочь. Она набрала в легкие побольше воздуха и закричала, слова пронеслись сквозь потрескивающий воздух и шум кровопролития:

– Мудрец! Ложись!

И тут Фань Жуй вытянула перед собой руки.

А У Юн – хвала небесам, всем богам и демонам, кто бы ни услышал ее мольбу! – У Юн услышал, и вовремя. Он упал не раздумывая и не оборачиваясь. Падение было лишено изящества, он просто рухнул, причем сильно, и покатился по полу. Солдат на входе с победным кличем поднял меч, намереваясь обрушить его на поверженного соперника.

И Фань Жуй атаковала.

Какой бы неизвестный алхимический вихрь она ни создала, он с нечеловеческой скоростью обрушился на вход огромным серым столбом, похожим на дым. Он разрывал людей на части: их тела ударялись об одну стену, а оторванные конечности и скальпы – о другую. Фань Жуй двигалась все дальше, между ее напряженными раскрытыми ладонями по-прежнему клубился длинный стержень зловещей тьмы.

У Юн на животе отполз в сторону, подскочил и встал рядом с ней. К ним, хромая, подоспела и Линь Чун.

– Последуем за заклинательницей, – закричал Тактик. Кричать пришлось, потому что зловещая сила Фань Жуй заглушала все звуки. – Драться можешь?

– Если придется, – крикнула в ответ Линь Чун.

Фань Жуй почти изящно скользила между сваленными в кучу телами, ставя стопы на одном уровне. Ее атака, как подметила Линь Чун, ни разу не задела ни один камень.

Она была превосходна. И так же ужасающа.

Линь Чун с У Юном продирались следом через учиненное ею побоище. У Юн подхватил копье и бросил его Линь Чун. Та поймала его, пусть и морщилась от каждого движения.

«Небеса, даруйте мне еще немного сил», – она покрепче сжала древко копья, готовая пустить его в ход.

Но беспокоиться ей не было нужды.

Фань Жуй добралась до конца туннеля, во внешний двор, окруженный высокими толстенными стенами. Этот многоуровневый двор немного раньше был полон вышколенных войск. Теперь лица солдат были обращены к ним, мечи их были обнажены, а в каждом взгляде, каждом намерении отчетливо ощущалось желание убить их.

Фань Жуй запрокинула голову и закричала, словно разъяренный хищник. Она вскинула руки в разные стороны.

И после этого поднялся ураган.

Кто-то из солдат попытался броситься в бой, кто-то решил сбежать. Но никто из них не успел сделать и пары шагов, как чудовищный вихрь настиг их, разорвав доспехи и плоть, и вопли даже не успели слететь с их губ. На сторожевых башнях раздались крики, кто-то даже в отчаянии выпустил один арбалетный болт, прежде чем шипы зловещей металлической тьмы вылетели из вихря Фань Жуй и устремились вверх. И лучники, и часовые вмиг пали замертво, пронзенные насквозь.

Ясное небо над их головами затрещало в ответ, молнии разрезали синеву, окрасив ее в потусторонние цвета, которые мерцали и переливались над этим побоищем. Смертоносный, кровавый ветер Фань Жуй крутился между небом и землей недовольными вихрями над резней, которую он учинил. Кроме него, никто и ничто не двигалось.

Линь Чун покрепче сжала позаимствованное копье, глядя на поле битвы, только что превратившееся в свалку кусков плоти.

Фань Жуй, взмахнув руками, притянула бурлящее облако смерти к себе. Теперь оно казалось немного меньше. Она укутала себя его остатками, словно роскошным изящным покровом, и поглядела через плечо.

– За мной, – сказала она и помчалась вперед.

Для той, которая едва вырвалась из заточения в кромешной тьме каменного гроба, да и для любой женщины ее возраста, пусть даже она днями напролет не вылезала с тренировочной площадки, залитой солнцем, заклинательница двигалась удивительно быстро. Уверенными шагами она мчалась вверх по многоярусным кольцам, возвышавшимся над тюрьмой, прямиком к выпуклым стенам, которые держали это место в упрямой хватке; ее огромное черное облако силы поддерживало ее сзади, а ноги едва касались земли. Быть может, и не касались вовсе.

Линь Чун и У Юн карабкались следом, перепрыгивая через тела, преграждавшие им путь, подошвы их ботинок хлюпали от крови и сочащихся внутренностей. Зловещая сила в небе немного поутихла, но само оно все еще переливалось странными серо-золотыми и угрожающе зелеными цветами, которые так и шептали о приближающейся непогоде, тайфуне или ледяном граде размером с человеческий кулак.

Они быстро добрались до стены, ее чернильный мрак приближался так, словно вознамерился оставить их в своей ловушке, а железные ворота стремительно наглухо затворились. От бешеного подъема Линь Чун едва могла сделать вдох. Отголоски недавней битвы и стремительного побега пронеслись сквозь нее, позволив энергии наполнить ее израненное тело и держать его готовым к новой схватке…

Они были почти у ворот.

Фань Жуй подняла руки и прокричала:

– Прыгай! – и ударила ладонями о землю.

Все вмиг стало очевидным – чувство было совершенно дикое, немыслимое, невообразимое, но предельно ясное.

Ни секунды не раздумывая, Линь Чун собрала все оставшиеся силы. Вместе с У Юном они вцепились друг в друга и прыгнули.

Последний вихрь рукотворного «урагана» Фань Жуй пронесся под ними.

Вместе с заклинательницей они взметнулись высоко в воздух, точно кто-то выпустил их из арбалета. Проносящиеся порывы ветра трепали одежду, волосы, затрудняли дыхание, ноги их бесполезно болтались снизу. Линь Чун и У Юн повалились друг на друга в воздухе, лишенные всякого равновесия, поднятые в эти зловещие небеса стремительной колючей бурей, которая могла занести их куда угодно.

Паря высоко в воздухе, они обогнули стены и пролетели над лесной полосой, окружавшей эту темницу. Под ними в захватывающей дух миниатюре раскинулся город Бяньлянь: здания, деревья и улицы переплетались и были такими крошечными, выползали наружу из-под затянувших небеса туч обратно к ясному свету. Какие-то призрачные мгновения они были не более чем песчинками, парившими высоко в небесах, совершенно свободными от земных законов.

А затем они начали падать.

Вихрь, поднявший их, постепенно ослабевал, превращаясь в слабые завитки. Земля стремительно приближалась к ним, а поддерживающие их алхимические заклинания Фань Жуй начали разрушаться, не оставляя после себя ни следов, ни остатков.

Слишком быстро дорога приближалась прямо к ним, ее покрытие грозилось обрушиться на них огромной булавой.

Инстинктивно, отчаянно Линь Чун задействовала все свои обширные навыки борьбы и падения, всю свою подготовку, которая позволяла ей без последствий столкнуться с землей, пусть она и знала, что это было бесполезно и столкновение неизбежно. Она могла правильно падать с лошади, чтобы остаться невредимой, но не с неба.

Однако в это мгновение ее разум вновь погрузился в пространство между мирами. В переплетение энергий нигде и везде. Во врата, открытые божьим зубом.

В прошлые разы у нее не получалось это контролировать, но сейчас не было времени для сомнений.

Когда до столкновения с землей оставались считанные секунды, Линь Чун потянулась к силе.

Она отчетливо ощущала У Юна и Фань Жуй, кувыркающихся в воздухе рядом, небо, землю, деревья, ветер и воздух, город внизу, в котором кипела жизнь, и сельские угодья, зелень которых простиралась во всех направлениях.

«Сделай же что-нибудь. Защити их…»

Линь Чун не тратила время на раздумья, ее давно укоренившиеся боевые рефлексы сработали быстрее. Без причуд, без прикрас. Она просто видела, как они приземляются столь же легко, как после прыжков и ударов в пылу битвы.

И это ее ' видение должно было изменить реальность. Позволить приземлиться с полным контролем над падением, с грацией бабочки и ловкостью горного козла.

Они упали. Сильнее, гораздо сильнее, чем она ожидала.

Их приземление должно было быть не тяжелее птичьего пера, но вместо этого сила удара пробрала Линь Чун до самых коленей, щелкнув по каждому ее сухожилию и суставу, она даже испугалась, что сломала их. Она завалилась вперед, выпустив из хватки У Юна. Ее локоть, плечо, бедро стукнулись об дорогу, она ударилась головой, но не отключилась, а отделалась лишь головокружением. Копье выпало из ее руки, ударившись о дорожную кладку.

Какое-то время она не шевелилась. Двигаться сейчас было не самым мудрым решением.

– Сестрица, ты как? – Лицо У Юна возникло перед ее глазами, шапки на нем не было, из раны на голове сочилась кровь. Пыль, синяки и драная форма вторили боли Линь Чун.

У Юн протянул ей руку. Линь Чун схватилась за нее и поднялась.

На ее собственной одежде проступили багровые пятна. А там, где кожа была содрана и виднелись ссадины, прилипла грязь.

Несмотря на все это, ее охватила легкость, хрупкое чувство выполненного долга. Я сделала это. Сделала ведь?.. Пусть не красиво и совсем не изящно, но она спасла их…

Она вновь было погрузилась в состояние медитации, но оно уступило место боевой концентрации. Она повисла на руке У Юна.

Фань Жуй неподалеку от нее вскочила на ноги, точно ребенок, свалившийся во время игры.

– Моя вина! – сказала она Линь Чун и рассмеялась. Смех ее был чересчур долгим и весьма заразительным. Однако Линь Чун и У Юн ее веселья не разделяли.

Хромая, Линь Чун подошла к своему оружию. Она слабо сжала его – пальцы отказывались слушаться.

– Стражники скоро будут здесь, – напомнил У Юн. – Нужно сматываться. Идем с нами, заклинательница.

Фань Жуй кивнула и вдруг неожиданно повернулась, но не к городским стенам или воротам, ведущим во Внешний город; вместо этого она побежала обратно вглубь города, прямиком в сторону Центрального района.

– Постой! – закричал У Юн, замешкавшись на миг, прежде чем броситься в погоню. По-видимому, даже их предусмотрительный Тактик был поражен. – Не туда!

Линь Чун отстала на мгновение, боль отдавалась в ее ступнях и коленях при каждом резком шаге. Они справились с самой трудной частью – вызволили одного из мятежников Цай Цзина. И если что-то пойдет не так…

Благодаря своим длинным ногам У Юн сумел нагнать заклинательницу и, спотыкаясь, преградил ей дорогу.

– Постой же! Эта дорога ведет обратно в Центральный район. Ты же не хочешь…

– Без тебя разберусь, чего и когда я хочу. Дороги ведут туда, куда мне надо. Дай пройти!

У Юн исхитрился и оказался прямо перед ней:

– Заклинательница! В конце этой дороги лишь повторный арест и смерть. А мы можем вывести тебя из города. Мы к тебе с предложением пришли – отвага, богатства и месть Цай Цзину, которую ты так жаждешь…

– Отстань! – рявкнула Фань Жуй. – Месть, ха! Моя месть свершится сегодня. Пусти меня!

– Месть будет напрасной, если ты потерпишь неудачу! Вернешься сейчас, и стража схватит тебя! А если пойдешь с нами в Ляншаньбо, то клянусь, мы вместе выступим против Цай Цзина, твоя месть станет лишь слаще благодаря победе…

– Этому не бывать, пока я не убью его! Теперь я свободна, и мы оба сможем это сделать. Пусти меня!

У Юн перехватил ее запястья, пытаясь удержать.

– Тише, спокойно! Ты ведь сейчас не про Цай Цзина, верно? О ком речь? Ну же, заклинательница, прошу тебя.

О чем бы там ни догадывался У Юн, Линь Чун понятия не имела, о чем шла речь. Но их Тактик не просто так носил свое прозвище.

– Мой ненаглядный… – Фань Жуй внезапно остановилась, лицо ее исказилось печалью. – В нем всегда было больше радости, чем во мне. Разве могла бы я его убить? Советник сказал, что если кто-то из нас… С нами все будет хорошо, мы сговорились, что, словно бабочки-влюбленные[32], сможем быть вместе в следующей жизни…

– Ты про мужа? – спросил У Юн, судя по всему, распознав в ее словах отсылку к знаменитой легенде. – Ты с мужем… вы собирались покончить с собой…

– Чтобы уничтожить оружие Цай Цзина, – догадалась Линь Чун. – Уничтожить его до того, как тот сумеет пустить его в ход.

– И его самого прикончить! – захохотала Фань Жуй. – Он… он ведь так много знает, советник этот!

Саботаж и убийство.

– Прекрасная смерть, мы договорились, договорились, через рабочие записи друг с другом общались. Я сказала ему, что так верно будет, спрятать, скрывать это, продолжать стараться ради нас обоих, пока все не закончится. Смерть – это хорошо, а жизнь куда лучше. Все произойдет сегодня, сейчас. Мне нужно торопиться…

Она стала вырываться из хватки У Юна, на сей раз с яростью дикой кошки.

– Подожди! Да стой же ты, заклинательница! – начал было У Юн, захрипев, когда его настиг один из слепых ударов Фань Жуй. – У нас та же цель. Этого мы и добиваемся! Позволь нам помочь.

Фань Жуй остановилась. Она впервые встретилась взглядом с У Юном.

– Помочь, говоришь? – спросила она. – Вот как… Вы героями заделались?

– Некоторые так и считают, – пробурчала Линь Чун. – Тактик, на пару слов…

Стоило Фань Жуй успокоиться, У Юн позволил Линь Чун оттащить его в сторону от заклинательницы.

– Что такое, сестрица Линь?

– У нас не выйдет, – правда была горькой на вкус, но на войне необходимо трезво оценивать свои шансы. – Вся стража сейчас на ушах стоит. Мы и так много времени потеряли. Потерпим поражение в Бяньляне, и у Ляншаньбо не будет никаких шансов…

– А что если мы сумеем выкрасть или уничтожить оружие Цай Цзина? – глаза У Юна сузились. – Тогда мы защитим Ляншаньбо не только от предстоящей битвы, но и от любой другой.

– Идти в Центральный район равносильно самоубийству, – парировала Линь Чун. – Нужно скорее вернуться во Внешний город, причем прямо сейчас…

– Учись рисковать, сестрица Линь, – небрежно ответил У Юн и повернулся к Фань Жуй. – Заклинательница, мы поможем тебе уничтожить оружие, а после тебя с мужем заберем с собой. Показывай дорогу… Ой-ой, быстрее!

Линь Чун тоже услышала крики и топот целой толпы солдат в доспехах. Они заполонят весь Внутренний город в считанные минуты.

У Юн с Фань Жуй величественно развернулись, прежде чем броситься в самое сердце врага.

Линь Чун не оставалось ничего иного, кроме как отправиться вслед за ними.

Цай Цзин сидел во главе длинного стола в Зале Белого Тигра, сцепив перед собой пальцы, никоим образом не выдавая глубокого раздражения. Своего глубокого личного раздражения.

Император, пусть сияет его слава на века, нынче отсутствовал, поручив дела советникам. Это значило, что Цай Цзин был вынужден терпеть присутствие двух остальных советников. Второй советник обожал демонстрировать свой политический вес, просто чтобы показать, ч ' то он может… особенно когда выступал против Цай Цзина. К сожалению, имперская стража формально находилась в его подчинении.

Он также привел военного министра, который всем демонстрировал свой божий зуб, висевший, как медальон, на шее, – как есть чучело, впрочем, коим тот и являлся. К несчастью, глупцом министра Дуаня назвать было нельзя – увы, тогда было бы куда проще, но он проявил дерзость, отказавшись в прошлом примкнуть к Цай Цзину. Кроме того, он обладал своеобразным эгоистичным представлением о собственной правоте, а потому частенько вставал на пути у других людей. Словно ребенок, обожающий ябедничать на других.

Рядом с военным министром держались три его генерала, что, как показалось Цай Цзину, было откровенной демонстрацией власти. Генералы будут делать то, что им велят, будут исполнять приказы своих начальников. Ни один генерал, преданный государю, не станет противиться приказу выступить против разбойников.

Их собрание завершалось ползучей тварью по имени командующий Гао Цю, который, как и всегда, склонен был перегибать палку. Его присутствие еще больше раздражало, поскольку он решительно и во всеуслышание поддерживал Цай Цзина в этом вопросе. Пусть Гао Цю и представлял пользу как фаворит императора, но вот здесь, перед другими советниками…

Не только Цай Цзин относился к нему с отвращением. Разумеется, признать этого вслух никто не смел. Только не перед Гао Цю, любимцем императора, долгих лет жизни ему.

Нет, остальные советники действовали куда более тонко. В данный момент они отказывались предоставить Цай Цзину войска.

– Чепуха, – выплюнул второй советник, даже не потрудившись сдержать свой норов. Его жиденькая черная бородка дергалась в такт его словам. – Вы собрались взять десять тысяч солдат и погнать их по сельским болотам? И ради чего? Разбойники точно блохи – раздавишь одного, набежит еще сотня. Чума, не спорю, но не стоит того, чтобы истощать ресурсы.

Он вел себя так лишь потому, что Цай Цзин действовал в обход него. Просчет с его стороны, если подумать.

– Верно, чума, – спокойно ответил Цай Цзин. – Преклоняюсь перед вашей дальновидностью, вы дали им меткое определение. Если мы не выбьем почву у них из-под ног и не вырежем их под корень, то эта чума распространится по всей империи, разлагая ее изнутри.

– Вы все твердите о северных вторженцах, – третий советник выбрал деликатную и сомнительную тактику, потирая массивную челюсть. – Ваше рвение впечатляет, господин советник, но вынужден признать, что не все из нас так охочи до конфликтов, советник Цай. Когда над севером нависла такая тень, такая угроза, я сказал бы, что вы предлагаете послать тьму войск решать внутригосударственные дела.

Цай Цзин насилу сдержался от скрежетания зубами:

– Ах, разумеется, дело внутригосударственное – я уже неоднократно сообщал об этом вашим превосходительствам, – поэтому и находится исключительно в моей компетенции, господа.

– Ха! – второй советник стукнул рукой по столу. – Прошу прощения, достопочтимый советник, но все, что касается имперской стражи, не может входить исключительно в вашу компетенцию. Могу выделить вам пять сотен солдат, и то считайте это щедрым одолжением.

– Пять… сотен, – мрачно ответил Цай Цзин. – Вы значительно недооцениваете местность, в которой расположен их оплот. При удачном стечении обстоятельств и один человек сумеет сдержать пятьсот воинов на болотах. И десяти тысяч может оказаться недостаточно.

– Против горстки разбойников с речных заводей? – усмехнулся второй советник. – Ваши слова оскорбляют нашу военную мощь, советник.

– Мои люди прекрасно обучены, – встрял в разговор военный министр с невозмутимостью, которая раздражала Цай Цзина посильнее несдержанности его начальника. – Они преодолеют любую местность и принесут победу. Вот только стоит ли подобная победа таких затрат?

– Человек, обучавший ваших людей, нынче воспитывает войска на горе Ляншаньбо, – съязвил в ответ Цай Цзин. – На пару с одним из ваших командиров. Осмелюсь напомнить вам, уважаемые, что тысяча солдат были полностью уничтожены этими разбойниками в деревушке Дунцицунь в провинции Цзи. Предсказатели подтвердили, что нынче в тех краях царит зло. Какими бы темными силами они ни владели, ходят слухи, что знать и судьи, которые противостоят Ляншаньбо на свой страх и риск, содрогаются от одного их имени…

– Всего лишь раздутые слухи, – засмеялся второй советник. – Половину империи держит в страхе кучка женщин? Что за нелепость?

Цай Цзин прекрасно умел себя контролировать, и тот факт, что он не кинулся душить коллегу прямо посреди собрания, отлично это подтверждал.

Разумеется, Гао Цю, как всегда, подлил масла в огонь.

– Господа, господа, – вкрадчиво начал командующий. – Речь не только о благе империи – вы вспомните, как эти шлюшки оскорбили меня и лично нашего достопочтенного советника. Разве можно оставлять такое безнаказанным, ведь подобное сочтут за слабость, не так ли?

Цай Цзин пожелал, чтобы земля поглотила его вместе с этим позором. Остальные лишь отвели глаза, воздерживаясь от ответа. Разумеется, они были в курсе, насколько был оскорблен Цай Цзин, и, не спеша отомстить, нарушили правила приличия; размахивать же этим, точно флагом, было верхом дурного тона, о чем командующему Гао полагалось бы знать.

– В спорах нет нужды, – продолжал любимый командующий императора с грубой рассеянностью человека, которому ничего не стоит закинуть ноги на обеденный стол. – Если мы доложим об этом государю, то получим его окончательное решение. Он точно захочет избавиться от этих тварей, и лучше всего будет сделать это одним стремительным ударом.

Он стукнул кулаком по ладони.

Все остальные молчали.

Император уже поручил этот вопрос своим советникам, чтобы его не беспокоили более по этому поводу. Если Гао Цю решит доложить об этом Сыну Неба, то испытывать на себе все политические последствия будет вовсе не Гао Цю. К счастью, остальные советники хотели этого не больше Цай Цзина, что оставляло ему еще одну лазейку.

И прежде чем он сумел уцепиться за нее, из передней части зала послышались шум и крики.

Цай Цзин раздраженно оглянулся. Гонец вошел внутрь и отвесил глубокий поклон, почти сложившись пополам, словно зная, что его слова могут стоить ему жизни.

– Кто посмел? – рявкнул второй советник, и гонец вздрогнул. – Это собрание нельзя прерывать.

– В чем дело? – спросил Цай Цзин. – Говори.

– Прошу простить меня, ваши превосходительства, – мужчина докладывал, склонившись в бесконечном почтении. – В Яме произошел инцидент: сбежал заключенный…

Министр Дуань, к его чести, отреагировал быстрее всех, он вскочил с места и бросился к дверям.

– Командующий! За мной, живо!

Томное выражение лица Гао Цю сменилось чистым потрясением от того, что его призвали к реальным действиям, и он кинулся вдогонку. Цай Цзин и остальные тоже начали подниматься, правда, большинство из них были парализованы известием и в замешательстве не смогли сдвинуться с места. Включая самого Цай Цзина.

Яма… Яма…

«Не может этого быть. Невозможно».

Он потратил драгоценные секунды, отказываясь поверить в то, в правдивости чего не сомневался. А после, коря себя за задержку, и сам поспешил в переднюю часть зала, не обращая внимания на коллег, что по-рыбьи поразевали рты.

Двери были распахнуты настежь, когда министр Дуань выбегал, и было видно, как они с Гао Цю выхватывают оружие и мчатся вниз по ступенькам на улицы, где развернулся настоящий хаос. Генералы, которые формально не входили в командный состав Бяньляньского гарнизона и поначалу замешкались в раздумьях, стоит ли им встревать, пронеслись мимо Цай Цзина, оставив в зале только двух советников, колебавшихся и дрожащих от страха. Цай Цзин потянулся и схватил гонца за многослойный воротник его формы.

– Который узник? – «Сам же знаешь, кто это…» – Который сбежал? Отвечай, от этого жизнь твоя зависит!

У мужчины зубы стучали от страха.

– Я не-не-не… Простите меня, господин советник, не могу знать. Все охранники Ямы убиты, все до единого. Никто не может ответить, что случилось.

– Это женщина?

– Не знаю, клянусь вам! Прошу вас, господин советник… Я могу тотчас же все выяснить…

Цай Цзин оттолкнул его. Гонец съежился, упал на колени и распластался перед каменной лестницей, но Цай Цзин уже и думать забыл о нем. Он быстро вышел и направился прямиком вниз по улице, ускоряя шаг из-за срочности дела.

Он даже не потрудился забрать у стражников свои кинжалы. А флаконы с ядом в рукавах он никогда не считал за оружие, потому что они всегда находились при нем.

Ему хотелось как можно скорее добраться до здания, которое он выделил под исследования, до сердца проекта, за который он столь упрямо боролся и который, как он верил, однажды спасет их Великую Сун. Если заклинательница сбежала… точнее, он лишь предполагал, что она сбежала. Наименьшим ущербом было бы, если бы ее убил один из стражников, что маловероятно. Чуть большим ущербом стал бы ее побег из города.

Но вот если бы она прорвалась обратно в поисках своего мужа…

Если бы они вдвоем воспользовались этим шансом, чтобы безжалостно уничтожить исследование, которое Цай Цзин так скрупулезно, так превосходно курировал…

Такого исхода он допустить не мог.

Заклинательницу нужно было остановить.

У Юн утянул Линь Чун и Фань Жуй в щель между зданиями, когда мимо пронесся целый взвод солдат, полностью обмундированных и с мечами наперевес.

Линь Чун глубоко вдохнула и попыталась сосредоточиться, чтобы понять, сумеет ли она почувствовать стражников, как ей все чаще удавалось во время тренировок с Чао Гай. Но она на ногах едва держалась, цепляясь за копье… так что ни о каком применении особых навыков не могло быть и речи.

По крайней мере, она все еще могла сражаться. Пока она могла стоять, она могла сражаться… Не то чтобы это их спасло…

– Ничего у нас не выйдет, – она всем весом прислонилась к стене, разглядывая щели на каменной кладке. На перекрестке, с которого они только что сбежали, появилось еще больше стражников. – Нужно возвращаться. Быть может, мы уже в ловушке.

У Юн положил руку ей на плечо:

– Сестрица Линь, если ты совсем выдохлась, то можешь идти назад, уверяю. Ничего постыдного в том не будет…

Линь Чун отмахнулась от него. Разумеется, будет.

Они втроем, объединив усилия, мчались к почти неизбежному забвению, которое без нее грозило стать абсолютным. Разве могла она вернуться на гору и сообщить остальным, что потеряла не только главного стратега Ляншаньбо, но и их единственную надежду защититься от Цай Цзина, упустила главную цель их задачи в Бяньляне? Это было немыслимо, и У Юн об этом знал.

– Мои возражения ты знаешь, – холодно отрезала Линь Чун. – Нужно план составить.

План, позволяющий избежать гибели из-за численного превосходства противника. Три человека, ворвавшиеся во Внутренний город, против стражи в полной боевой готовности. Это безрассудство, а не стратегия.

– Насколько хороши твои навыки совершенствующегося? – спросил У Юн.

– Не особо пока. Они… то приходят, то уходят, – стыдно было в этом признаваться. Какой прок от таких талантов, если ими нельзя воспользоваться?

У Юн обратился к Фань Жуй:

– Насколько хорошо ты сможешь нас упрятать?

– Упрятать легко, – хихикнула жрица. – Здесь пыль кругом.

– Найди мы аптекаря, чтобы у тебя было нечто большее, чем пыль… – посетовал Тактик. – Вместе с тем, что сумеешь найти на улицах, насколько ты хороша в обращении с материалами?

Фань Жуй сжала кулаки.

– Я кричу – пыль слушается. Она меня слышит.

У Юн подхватил Линь Чун за локоть.

– Раз дальность действия ее навыков ограничена расстоянием, на котором слышен крик, надолго такое укрытие не сгодится. Любое облако, что скроет нас, лишь привлечет стражу, и те окружат его. Нам пришлось бы упрятать весь Внутренний город, чтобы вырваться.

И бросаться в бой тоже не выход: мечи и копья проткнут через считанные мгновения. Пусть бы они и прихватили с собой на тот свет в десять раз больше стражников, едва ли это можно будет назвать победой.

– Ты наверняка разделиться предложишь. Неплохо, отвлечем их. Я займусь этим.

У Юн взметнул брови вверх:

– А тебе, я смотрю, не терпится на меч броситься, сестрица Линь? Предпочитаю обходиться без мучеников.

– И что ты предлагаешь?

Тактик перевел взгляд с одной на другую, а после глянул через плечо Линь Чун на улицу.

– Верно, отвлечем их. Но обойдемся без приманки.

Спустя мгновение пыль из трещинок на камнях начала кружиться тонкими вихрями. Поначалу этого и вовсе никто не заметил – гражданские старались не попадаться на глаза все прибывающим стражникам, прячась за стенами и дверями, а солдаты сапогами и так поднимали порядочно пыли, потому и не почуяли неладное. Но лишь поначалу.

До тех пор, пока это не стало явным.

Пыль поднималась, достигла уровня колен, устремляясь все выше. Некоторые из стражников начали спотыкаться, другие отмахивались от разрастающегося облака, точно могли отогнать его от себя. Испуганные крики раздались, как только они попытались выяснить, что происходит.

Либо не все из них знали, что среди беглецов была заклинательница жэнься, либо им требовалось больше времени, чтобы увязать одно с другим. Больше, чем Линь Чун ожидала. Пыль поднималась все выше, становилась все гуще, пока солдаты не начали задыхаться и впадать в панику, и лишь когда она поглотила их с головой, и они, запинаясь, побежали, крики стали громче:

– Это заклинательница! Найти ее!

– Ладно, – пробормотал У Юн, из переулка наблюдая за происходящим. – Теперь отправь их прочь.

Фань Жуй что-то забормотала и покрутила руками перед собой. Ее пальцы так сильно вытянулись прямо, что чуть не подогнулись сами по себе. Огромная пылевая буря пронеслась по улице, набирая все бóльшую скорость. Когда она настигла стражников и пронеслась сквозь них, те, будучи дезориентированными, начали метаться в разные стороны.

И вновь им потребовалось больше времени, чем ожидала Линь Чун, чтобы прийти к очевидному выводу. Наконец раздался боевой клич:

– Она где-то в этой пыли скрывается! Найти ее! Живо! – приказы разносились по улицам, и стражники перегруппировались и сосредоточили все внимание на облаке.

В самом деле, дисциплины им недоставало.

– Идем, – скомандовал У Юн. – Только осторожно. Сейчас.

Они выскользнули из укрытия и помчались вниз по улице, оставляя рыщущих стражников позади.

– Куда теперь? – прошептала Линь Чун.

– Его сердце в здании, – бормотала Фань Жуй. – Мой ненаглядный, Потрясающий Небеса, он там будет. Дорогой мой…

Она повернулась и побежала вперед, не убедившись, идут ли ее спутники следом. Линь Чун с У Юном не отставали ни на шаг, с оружием наготове, высматривая опасность.

Они миновали три улицы Центрального района, прежде чем свернули за очередной угол и столкнулись с целым взводом стражников.

Солдаты слегка оступились, прекратив стремительное шествие, но их потрясение продлилось недолго. Они кинулись окружать Линь Чун и ее соратников, заключая их в смертельную клетку из мечей и копий и отрезая пути к отступлению. Во главе их находился военный министр собственной персоной, плащ развевался за его спиной, а в руке он сжимал божий зуб, висевший на шее.

Линь Чун едва ли обратила на него внимание, поскольку подле него с обнаженным клинком наперевес, сверкающим сталью, вприпрыжку шагал разодетый в расшитый мундир Гао Цю.

Глава 24

Поначалу У Юн и предположить не мог, что они могут проиграть.

При них было два отличных бойца, пусть сестрицу Линь и малость потрепали, да еще и заклинательница жэнься впридачу, которая только что погубила куда больше солдат, чем требовалось, учинив достойное поклонения кровопролитие. У Юн был приятно впечатлен. Пусть Фань Жуй и израсходовала все летучие вещества, которые они прихватили с собой, но у них все еще должен быть шанс… Пока У Юн не узнал человека, стоявшего во главе выступивших против них стражников.

Военный министр.

Он не знал его достаточно хорошо, чтобы признать с первого взгляда, но почти сразу понял, ' кто перед ними стоит и ' что он сжимает в левой руке. Сановник славился тем, что в его распоряжении имелся такой артефакт. Он был куда слабее «собратьев», но даже слабейший божий зуб уподоблялся наименее кровожадному тигру…

И тому и другому ничего не стоило сожрать обычного человека.

Оставалось два выхода – бежать или сражаться. Если бы они побежали, то получили бы копья в спины.

Прежде чем У Юн успел пошевелиться, Фань Жуй запрокинула голову и завизжала в небо, а после выставила вперед руки. Со всех сторон поднялась пыльная буря и устремилась прямиком на солдат.

Министр Дуань не выпускал из левой руки божий зуб. В другой он сжимал меч. Он выставил вперед и кулак, и клинок, словно пытаясь отогнать демона. Позади него поднялся ветер, трепля рукава и полы его формы и развевая волосы вокруг сурового лица. Ветер столкнулся с пылью, и атака Фань Жуй разлетелась во все стороны, не увенчавшись успехом.

Прежде чем он пришел в себя, У Юн бросился вперед с мечом, чтобы застать его врасплох… Его затея провалилась, причем с треском, когда У Юн был еще на полпути.

Министр Дуань развернулся и, оседлав ветер, полетел навстречу атаке; меч идеально повторял его движения, а плащ, точно крылья, колыхался за спиной. У Юн попытался развернуться и нанести удар цепью под углом, но меч министра отразил его попытку, как детскую цепочку. У Юн изогнулся, чтобы вернуть себе преимущество, но слишком медленно. Нога министра взметнулась вверх с такой скоростью, что это движение напомнило выстрелившую в воздух струю воды, видимую, но неудержимую.

От удара перед глазами У Юна возникли красочные вспышки. Он перевернулся в воздухе, после чего столкнулся с землей, получив чувствительные ушибы.

Вокруг лежали пыль да камни. Держать меч в руке было трудно. У Юн попробовал подняться, но закашлялся, и его вырвало кровью на каменную кладку дороги.

Над головой мелькнула тень, и У Юн перекатился и замахнулся, намереваясь отразить смертельный удар. Его меч встретился с воздухом, плащ прошелестел сбоку. У Юн собрал все силы, что у него остались, и подпрыгнул, развернув ноги в нужном направлении, лишь слегка запнувшись… чтобы поглядеть, куда делся министр…

Но другие солдаты не дали ему этого сделать, приблизившись к нему, сталь их клинков ощерилась множеством смертоносных шипов. У Юн отразил одну атаку как раз вовремя, но сзади последовали другие, не оставляя путей для отступления… Клинок за клинком, они все наступали и наступали, загоняя его в угол, чтобы придавить и убить.

У Юн оттолкнулся от земли и подпрыгнул высоко, так высоко, что на мгновение перелетел через мелькающие внизу лезвия мечей; он отбил ногой древко копья, что взметнулось в воздух в опасной близости от него. И этого краткого мига невесомости на вершине прыжка было достаточно, чтобы взглянуть поверх их голов…

Волосы и окровавленная одежда сестрицы Линь растрепались, она повалила командующего на землю, меч его полетел в сторону. В глазах его застыл ужас, когда она отвела копье назад, точно стрелу, которая должна была положить конец его жизни.

Военный министр врезался в нее сбоку, закрутив их обоих в круговороте тел и оружия и впечатав в стену ближайшего здания. От удара дерево треснуло, и несколько черепичных плиток рухнуло с крыши.

Увидеть больше у У Юна не хватило времени. Он вернулся в пыл сражения, которое перешло в сплошной яростный шторм, последовали удары, слишком жесткие и быстрые, чтобы думать о чем-то другом. У Юн отбил восемь ударов, двенадцать, шестнадцать…

Очередная атака удалась – удар пришелся сначала по спине, а затем в плечо. К нему подошли сзади и взяли в захват при помощи древка копья, дернув его самого назад с такой силой, что ему выбило воздух из легких. У Юн попытался вывернуться из ловушки, но потерял опору под ногами. Его схватили, противников было слишком много, они заломили руки У Юну сзади, а лезвия клинков в мгновение ока оказались близко и задели нежную кожу на шее и подбородке.

У Юн запрокинул голову, пальцы его разжались на рукояти меча, клинок с лязгом упал на камни.

Шум боя стих, и послышался голос министра Дуаня, перекрывающий все остальные крики:

– Не убивать! Взять их живыми! Они должны предстать перед государем!

Государем?

«Думай, ну же, соображай быстрее… надо вернуться на гору… я не допущу провала… Неужели это и был провал? Нет, нельзя так думать. Выход есть всегда. Ты всю жизнь прожил, не допуская иного варианта».

Стражники грубо потащили У Юна к краю улицы. Его прижали к стене здания, зафиксировав руки и ноги, но все же У Юн сумел изогнуться, чтобы оценить обстановку. Еще несколько стражников крепко держали оглушенную Фань Жуй, один, стоя у нее за спиной, зажимал ей рот рукой в перчатке, она бешено вращала глазами. А справа от У Юна…

Куда больше солдат окружили Линь Чун. Бывший наставник по боевым искусствам все еще сражалась, теперь уже без оружия, по лицу ее текла кровь, волосы липли к шее. Каждый раз, стоило солдатам схватить ее ногу или руку, как она вырывала другую и наносила жестокие удары по черепу, паху или руке противника, смотря что оказывалось ближе.

Но все было кончено. Бранящимся на чем свет стоит стражникам все же удалось пленить ее и прижать к стене неподалеку от У Юна.

Мужчина в мундире командующего неторопливо прошествовал к ним, тонким платком утирая кровь с лица и шеи. Он повернулся и сплюнул кровавую слюну на дорогу. Как минимум один зуб вылетел вместе со сгустком.

У Юн скривился.

Острый профиль командующего оказался рядом с лицом Линь Чун, тот вперился в ее безумные глаза. Линь Чун рывком предприняла еще одну попытку освободиться, почти удачную, у нее получилось вырубить одного стражника, прежде чем ее вновь скрутили.

– Бывший наставник по боевым искусствам Линь Чун, – промурлыкал командующий. – Изменница родины, скрывающаяся от правосудия. Я с превеликим удовольствием понаблюдаю за твоей казнью, быть может, даже лично ее проведу. Меча или топора будет вполне достаточно для твоей собачьей башки. Ты всего-навсего выскочка из крестьян, как никак.

Он протянул руку и практически с нежностью провел пальцами по ее шее.

И тут Линь Чун резко дернулась, ударив лбом командующего прямо в лицо. Тот отшатнулся, страшно бранясь, немедленно развернулся и неистово ударил ее по лицу. А после выхватил меч одного из своих людей и ударил рукоятью по ее голове, и снова, а потом снова.

– Как посмела! – визжал он, брызжа слюной на солдат, каждое слово сопровождалось все новым и новым ударом. – Как посмела, как посмела! Сопливая тварь!

У Юн боролся со стражниками, пинаясь и крича, но как ни пытался, не сумел прорваться сквозь них. Остановил командующего министр Дуань, схватив того за руку:

– Спокойно, командующий Гао, изменники свое получат. Спокойнее.

Голову Линь Чун прижали к стене, лицо ее превратилось в сплошное кровавое месиво.

Значит, вот кем был этот командующий. Гао Цю. Тот самый командующий, который так запросто уничтожил жизни Линь Чун и Ян Чжи. Поистине превосходное олицетворение всей гнили, какая только может быть в человеке и империи.

У Юн мысленно внес его в список людей, от которых нужно избавиться. Во благо государства и его народа.

Военный министр отпустил Гао Цю, и тот больше не подходил к Линь Чун, лишь насмехался над ней на расстоянии, утирая кровь с лица рукавом. Свой платок он, похоже, умудрился потерять. Линь Чун повисла в руках стражников, не способная более его спровоцировать.

Взгляд министра Дуаня прошелся по остальным.

– Это ты заклинательница, верно? – спросил он Фань Жуй. – Та, что работает на достопочтенного императорского советника Цай Цзина над его, э-э-э, небольшим проектом. Руки и лицо держите покрепче, – приказал он подчиненным.

– Бросить их в Яму, – прошипел Гао Цю. – Всех их в Яму! Завтра же их публично казним!

У Юн быстро смекнул, что скрывается за задумчивой позой министра, и выкрикнул:

– Ну, так вперед! Чего ждете?

Министр Дуань повернулся и принялся изучать У Юна с вниманием человека, который трижды подумает, прежде чем приступит к действиям.

– Смотрю, тебе не терпится за решеткой оказаться, солдат. Командующий Гао, думаю, не помешало бы выяснить, как эти преступники сумели так тщательно организовать побег, а уж потом и запереть их можно, что скажете? – Он не стал ждать ответа, а обратился к мужчине справа от себя. – Принесите мне последние вести из Ямы. Разузнайте, что им известно об этом опрометчивом побеге из темницы.

Тот с почтением поклонился и побежал выполнять приказ. Министр Дуань все еще внимательно их изучал, а Гао Цю принялся активнее оттирать лицо от крови, изрыгая проклятия. Исход предстоящих событий, каким бы он ни был, явно зависел от министра, а не от командующего.

Если бы У Юну удалось чуть-чуть поправить положение дел… Он давно умел читать людей, и этот министр представился ему рассудительным, умным, с ясной головой и незыблемой преданностью долгу. Он был одним из той редкой породы чиновников, которыми Великая Сун могла гордиться, и его ум можно было бы использовать в их интересах.

– Что угодно делайте, – подначивал У Юн, нарочно возвращая себе акцент, характерный для более привилегированного сословия, – мы лишь станем мучениками. Вам ни за что не остановить это!

Министр нахмурил сильнее брови и шагнул вперед:

– Что не остановить, солдат?

Но У Юн деланно замолчал, поджал губы и надменно вздернул нос.

«Не переигрывай. Он должен думать, что сам догадался…»

Его спектакль висел на волоске.

– Вы сбежали непонятно как, а после вернулись обратно в Центральный район, – медленно чеканил министр, собирая воедино факты и складывая их, точно кусочки головоломки, на которые другие, судя по всему, не обратили внимания. О, да. Его ум оправдал надежды У Юна. – Нам также неизвестно, были ли у вас сообщники, которые использовали вас как отвлекающий маневр… Как знать, быть может, вы покушались на жизнь самого государя, долгих лет жизни ему.

Гао Цю возмущенно уставился на своего начальника. Тот еще профан, явно не привык к тому, что ему отказывают в немедленном удовлетворении. Но министр Дуань вперил взгляд в У Юна, не выпуская из руки божий зуб. У Юн спокойно ответил на его взгляд.

«Он хочет задержать нас, угрожая силой божьего зуба… что ж, прекрасно. Видимо, решил, что у нас еще какие-то карты в рукаве…»

– В данном деле важно исключить ошибки, – заключил сановник. – Этих заключенных я из виду не выпущу, пока мое начальство не решит, как с ними поступить. Мне нужно обсудить это с советниками.

Он повернулся к подчиненным.

– Связать пленников и быть начеку. Тут и другие могут прятаться.

Стражники толкнули У Юна вперед и затянули веревки так туго, что они впились в кожу, жгучей болью отдаваясь в каждом суставе. У Юн подавил все эмоции: «Хорошо, отлично… теперь остался последний ход…»

– Я и так могу сказать, чего захочет государь, – Гао Цю снова сплюнул кровь на дорогу, на сей раз в его словах не было и тени насмешки. – Казнить изменников на месте.

– Так и поступим. Но прежде нам, быть может, следует выведать дополнительную информацию, – повысил голос министр. – Следуйте за мной. Я знаю, где находится советник Цай Цзин.

Да! Хвала небесам! Эта лазейка была совсем узкой, но ее вполне хватило, чтобы заполучить немного удачи.

Разумеется, божий зуб военного министра никуда не делся, Линь Чун все еще была практически без сознания, а новые стражники все прибывали. Проблемы не из легких, но У Юн вполне мог их решить… Ведь этот весьма ответственный министр собирался направить их именно туда, куда они так стремились.

И игра еще не окончена.

Ляншаньбо. Так Цай Цзин задумал использовать божьи клыки против Ляншаньбо! До прошлого вечера это название мало что значило для Лу Цзюньи. Быть может, до нее доходили отрывистые слухи о том, что на горе и в прилегающих к ней болотах завелась шайка разбойников, снискавших дурную славу, но таких гор и болот по всей империи насчитывалось великое множество.

Прочитав страницу, которую принесла Линь Чун, приводящую в ужас, обжигающую душу, она узнала гораздо больше о том, что такое Ляншаньбо. Или кем они себя считали.

И что они думали об империи.

Кроме того, она знала, что среди них теперь была и Линь Чун. Про Лу Да ей давно было известно. А стихотворные описания, такие смелые и бесстрашные, принадлежали кисти поэтессы Сун Цзян.

Погибель империи, – говорил о них Цай Цзин, и это было лишь одним из бесчисленных красноречивых эпитетов.

Лу Цзюньи с трудом отдавала поручения, язык не слушался, словно она наглоталась острого перца. Слуги и ученые тут же принялись выполнять, что им велели. Она даже не была уверена, ' что именно приказала.

На мгновение она прислонилась к одной из длинных каменных столешниц, ладонями ощущая ее прохладу.

«Что я делаю? Как должна поступить?»

Все это напоминало бесконечный лабиринт сна, из которого не было выхода.

Снаружи поднялись крики, и несколько следящих за порядком стражников бросились прочь. Но Лу Цзюньи не обратила на это внимания, словно это было чем-то незначительным, вроде легкого морского ветерка. Ее разум и душу терзали другие думы.

Она насилу выпрямилась и вернулась к работе. Нужно сосредоточиться на своей задаче – вот правильное решение. Не стоит думать ни о чем, кроме того, что необходимо выполнить сегодня. Она нащупала кисть и чернила. Списки. Ей нужно составить списки. Убедиться, что она ничего не упустила, не совершила никаких ошибок, которые могли бы погубить ее, Линь Чжэня, Фань Жуй или любого из ученых и солдат, которые могли стать очередными подопытными Цай Цзина. У нее тряслись руки, отчего она неравномерно растирала сажу, рассыпая ее по чернильному камню.

Слуги подошли, поклонившись в ожидании указаний. Лу Цзюньи раздала распоряжения. На душе у нее было неспокойно, разум отказывался что-либо воспринимать.

Лин Чжэнь был погружен в работу, укрывшись в углу с магнетитом и двумя последними божьими клыками, которые у них имелись. Цай Цзин дал им небольшой срок, из-за чего приходилось работать непосредственно с артефактами – так безрассудно; это все равно как, едва научившись ходить, пытаться перепрыгнуть пропасть. Четыре дня, которые дал им Цай Цзин, отделяли их от того момента, когда божьи клыки пустят в ход, чтобы уничтожить друзей Лу Цзюньи…

Она забрала обе оставшиеся части для Лин Чжэня, поскольку тот утверждал, что ему необходимо посмотреть реакцию измененных клыков друг на друга. С помощью щипцов он вновь и вновь обрабатывал очищенную руду на одном из божьих клыков, аккуратно отделяя их с таким неистовым рвением, словно им руководили сами демоны. Стражники, как обычно, стояли рядом, но в этот раз куда более настороженные, поскольку сегодня он работал с самыми ценными материалами.

Лу Цзюньи следовало поговорить с ним. Отвлечь его на минутку, чтобы посоветоваться и убедиться, что она не забыла ничего из того, что может пригодиться ему в пути. Попросить его прерваться и наметить план. Изменчивость перевозимых материалов, цель, которую им навязывал Цай Цзин, – заставить это оружие работать и рискнуть сотнями невинных жизней, вдобавок к Линь Чун, Лу Да, Сун Цзян и многим другим, на кого нацелился советник…

Ей в голову пришла ошеломляющая, невероятная мысль, что, если в дороге с ними произойдет несчастный случай и они так и не доберутся до горы… Если она устроит этот несчастный случай, то они так и не доберутся до Ляншаньбо.

Лишь от того, что ей вообще пришла в голову такая мысль, перехватило дыхание.

Нет. Даже если бы она вознамерилась, даже если ей удалось бы, камни гунши и божьи клыки были слишком переменчивы, чтобы избавиться от них намеренно, не рискуя положить при этом невообразимое количество невинных жизней.

«Я Линь Чун за сестрицу почитала, но реальность такова, что она подалась в разбойники, верно? Это был ее выбор, и она знала, чем рискует».

Разве можно было позволить гневу империи обрушиться не только на гору и гнездящихся на ней разбойников, но и на ни в чем не повинные селения?

Ей также претила эта мысль.

Уже не в первый раз она задумывалась, что самым благородным выходом было пойти домой, выпить какого-нибудь ароматного чая с ядом, лечь и заснуть вечным сном. Но в таком случае результат был бы таким же, что и ее провал, – убитыми оказались бы еще больше граждан, и все это было бы на ее совести.

Оставалось лишь выполнять свой долг.

Лу Цзюньи скользнула через ряды стражников прямиком к Лин Чжэню. Потрясающий Небеса даже не заметил ее. Она подошла к чашам, которые все еще хранили ее жалкие алхимические потуги. Они были совершенно бесполезными, но вместе с тем опасными, и от них нельзя было просто так избавиться, ведь среди них затесались ртуть и арсеник, черепашьи панцири, киноварь, сера и еще много чего.

Она прижала тыльную сторону ладони ко лбу. Фань Жуй вообще не занималась подобным, что было вполне объяснимо. Всем им было известно, что именно ее знания направляли их работу; Лу Цзюньи оставалось лишь возглавлять и управлять. Ее подкованности в вопросе вполне хватало, чтобы понять работу, но не чтобы изобрести что-то самостоятельно.

Пока что…

Странное ощущение бередило ее разум. Ощущение, которое исчезало, стоило ей попытаться ухватиться за него, но от которого она не могла избавиться.

«Неужели я что-то упустила? Но что?..»

Все, что говорила жрица о том, что они сочли первостепенным, казалось, коррелировалось с тем, что знала Лу Цзюньи. Фань Жуй первой упомянула об этих эликсирах, но после столь же быстро отказалась от этой затеи, найдя ее бесполезной… Даже когда ей было приказано, она продолжала инструктировать Лу Цзюньи, рассказывая о своих тяжелых металлах, молниях и магнетите. Она убеждала, что простые эликсиры далеко не такие многообещающие, как куда более опасные методы; судя по всему, так оно и было, все же свое чутье заклинательница оттачивала годами…

Лу Цзюньи сделала это сама, полагаясь на принципы рационального изыскания, и первое же испытание с камнем гунши подтвердило догадку Фань Жуй. Но почему же Лу Цзюньи терзало ощущение, что она оступилась и угодила в зыбучие пески?

Она отогнала прочь неуместные мысли и занялась учетом магнетита, разбросанного по рабочему пространству Лин Чжэня, делая пометки кистью.

– Я велю им упаковать это в последнюю очередь, – пробормотала ему Лу Цзюньи. – Можем продолжать до последнего. Ученый Лин, у вас все в порядке?

Тот поднял голову. В его черных глазах плескался чистый ужас.

Лу Цзюньи едва не споткнулась. Она протянула руку, чтобы остановить его лихорадочные манипуляции с магнетитом.

– Ученый Лин…

В тот миг она поняла, что второй божий клык, с которым он работал, был слишком близко, в пределах действия магнетита, так же, как и его напарник.

Она замерла. Ее ладонь осталась там, на руке этого маленького старика ученого.

Ошибка. Должно быть, он допустил ошибку. Но она никогда не замечала за ним небрежности, ни разу, и теперь выражение его лица сделалось столь открытым и надломленным, стоило ему понять, что она заметила, и он знал, знал… но что было его целью? Пытался ли он превратить божьи клыки в поглотители энергии? Или, быть может, то было способом обезвредить один из артефактов, сделать его пригодным для использования со вторым для того, чтобы… чтобы… для чего?

Это едва ли имело смысл. У Цай Цзина имелись в запасе еще божьи клыки, пусть и в ограниченном количестве, но все же вряд ли можно было бы провести успешную диверсию. Диверсия…

Если Лин Чжэнь подразумевал именно это…

Разум Лу Цзюньи застыл, неистово отрицая это. Лишь одна вероятность имела смысл. Нет, наверняка должно быть что-то еще… она явно что-то упустила…

Потому что единственная вероятность, которая пришла ей в голову, была… была ужасающей и невообразимой… Единственная вероятность, имевшая смысл, заключалась в том, что магнетит не работал полностью и никогда не сработал бы, и Фань Жуй с Лин Чжэнем знали об этом.

Знали, и все это было одним сплошным обманом, они давали ей ровно столько информации, сколько требовалось, чтобы отвлечь ее, пока супруги занимались своей истинной целью. Целью, которая не ограничивалась диверсией исследования.

Если магнетит не сработает, то прямо сейчас на рабочем столе Лин Чжэня находилось то, что способно уничтожить их всех.

– Ученый Лин… – ей следовало немедленно позвать стражников, стоявших рядом. Но это никак не укладывалось у нее в голове, слишком долго все внутри нее кричало об опасности. Ей было трудно облечь мысли в слова. – Ученый Лин, почему вы…

Некоторые из солдат, должно быть, уловили что-то в ее тоне и обернулись, понимая, что что-то не так.

Но в этот миг крики снаружи стали громче. Ворвались стражники, с ними был и советник Цай Цзин, который прошел в центр комнаты и начал отдавать приказы:

– Окружить здание в десять рядов! И поставить еще один отряд за воротами внутреннего двора! А ты! Схватить и связать его!

Ни секунды не колеблясь, стражники мгновенно кинулись к Лин Чжэню. Они оттащили его и заломили руки за спину. Лу Цзюньи споткнулась о стол, испытав нечто похожее на облегчение, но которое таковым не являлось.

– Нет! – Обычно послушный, Лин Чжэнь сейчас яростно вырывался из их рук. – Не сейчас… Отпустите!

– Ни за что, изменник, – отчеканил Цай Цзин и обратился к стражникам. – Если его жена-преступница объявится, нужно быть наготове. Держите меч у его горла!

Один из солдат схватил Лин Чжэня за волосы и приставил меч к его шее. Старичок выгнулся дугой, обливаясь потом и учащенно дыша, и Лу Цзюньи ощутила себя пойманной в сети ночного кошмара.

Его жена… значило ли это, что Фань Жуй пыталась сбежать?

Они оба с самого начала планировали это?

Лу Цзюньи не могла оторвать взгляда от двух божьих клыков. В горле скопилась желчь. Цай Цзин пока ничего не заметил, и если бы Лу Цзюньи заговорила, то вынесла бы Лин Чжэню смертный приговор; с таким же успехом она могла сама перерезать ему горло.

Что он, возможно, и собирался сделать с ней…

Шум вокруг здания не стихал. Стражники толкались туда-сюда, блокируя выходы, которые и так уже выглядели неприступными. Но никто из них не смотрел в сторону Лу Цзюньи и Лин Чжэня. Никто и не подозревал, что среди них есть угроза.

Лин Чжэнь и Фань Жуй… а что, если ее побег являлся частью их более масштабного плана, с помощью которого они оба собирались вырваться на свободу? Если магнетит все же сработал бы, как они твердили, и Лин Чжэнь убедился бы, что их измененный божий клык готов, то все, что ему оставалось, – это схватить один из них и обрести силу, что позволит ему прорваться через стражу и сбежать вместе со своей женой, когда она окажется здесь…

Однако он действовал чересчур небрежно. Он не использовал метод, который, как предполагалось, должен был заставить камень заработать. Должен был заставить все это заработать. И когда он встретился взглядом с Лу Цзюньи, то застыл, как кролик при встрече с охотником.

Он знал, прекрасно знал, что делает.

Она вновь взглянула на Лин Чжэня, которому приставили клинок к горлу; его глаза бешено вращались, как у зверька в ловушке, пока не наткнулись на ее взгляд. Он посмотрел на свое рабочее место, а после вновь на нее и словно взмолился.

Переполох снаружи усилился. Вбежал один из стражников и быстро поклонился Цай Цзину:

– Господин советник, министр Дуань схватил их!

Кого схватил?

После доклада солдаты у одной из дверей расступились, и у Лу Цзюньи подкосились ноги.

Вошедшие стражники вели Фань Жуй, Линь Чун и так называемого Тактика, который побывал в гостях у Лу Цзюньи только вчера вечером. Он, единственный среди них, держался на своих двоих и мог идти, пусть и был связан и окружен солдатами, как и остальные. Фань Жуй держали крепче всех, руки и рот ей плотно зажали, и по меньшей мере дюжина клинков образовали вокруг нее плотное кольцо, а военный министр, сам военный министр, шагал за ее спиной. Командующий Гао топал рядом, куда более потрепанный, чем его начальник, с сердитым выражением лица.

Двое других стражников тащили Линь Чун. Казалось, она была без сознания, все ее лицо сплошь покрывали синяки и запекшаяся кровь, а волосы и одежда были в полном беспорядке.

«Почему? Сестрица Линь, зачем же ты вернулась да совершила подобное?»

Линь Чун была свободна… полностью свободна, находилась далеко и не была виновна в каком-либо преступлении, но все же она вернулась нанести удар в сердце империи, стать той самой преступницей, которой ее заклеймили… Ради чего?

Судя по всему, это и оказалось их «более срочными делами», которыми она со своим другом планировала заняться и о которых они уклончиво упоминали, пока пытались склонить Лу Цзюньи к государственной измене. Она не могла взять в толк, откуда им известно о Фань Жуй, и не понимала, зачем им вообще понадобилось вызволять ее из заточения.

– Господин советник, – поприветствовал Цай Цзина военный министр, прошагал вперед и поклонился ему. – Мы по-прежнему собираем информацию, поэтому расследование продолжается. Поимку этих троих едва ли можно счесть большим вкладом, но я подумал, что лучше всего будет немедленно доставить их к вам и к другим моим начальникам, поскольку их преступные намерения лучше будет разгадывать тем, кто куда прозорливее меня в делах государственных. Я отправил гонцов, чтобы остальные советники прибыли сюда.

Происходило что-то, что выходило за рамки понимания Лу Цзюньи, – министр говорил льстиво и со всем почтением, явно снимая с себя любую ответственность, по каким-то скрытым причинам, но лицо Цай Цзина посерело от ярости. И вызвана она была не побегом Фань Жуй, а словами министра.

– Командующий Гао, – обратился Цай Цзин, не отрывая взгляда от военного министра. – Будьте так любезны встретить наших глубокоуважаемых советников и проводить их в Зал Белого Тигра. Передайте им, что мы проведем собрание там.

Командующий Гао смотрел то на одного начальника, то на другого. Мудро смекнув, что лучше не ввязываться в противостояние между ними, он выскользнул из комнаты без каких-либо возражений.

– А теперь, министр Дуань, – начал Цай Цзин елейным тоном, в котором сквозил яд. – Вы были столь мудры, что оставили этих изменников под надзором своего божьего зуба. Но куда разумнее осуществлять этот надзор в стенах темницы.

Глаза министра сузились. Цай Цзин, быть может, и был его начальником, но между ними ощущалась какая-то борьба за власть – или, возможно, между Цай Цзином и человеком, который стоял за министром, коллегой Цай Цзина… Военный министр доставил опасных заключенных сюда, в охраняемый исследовательский комплекс Цай Цзина, что уже можно было принять как вызов…

– Это ведь ваши дела, советник, – ответил министр деланно вежливым, не больше и не меньше, тоном. – Я лишь хотел передать вам вашу собственность. Ведь лишь вам надлежит решать, как распоряжаться своим имуществом.

Напряжение между ними росло. Цай Цзин, казалось, сделался еще больше и выше, на лице его застыла агрессивно нейтральная гримаса, что выглядело куда страшнее, чем если бы он гневался. Во взгляде министра мелькнула неуверенность.

В этот миг, когда чиновники сосредоточили все внимание друг на друге, товарищ Линь Чун, Тактик, громко завопил и с силой пнул скамью, стоявшую у одной из столешниц.

Та прокатилась по полу так быстро, словно на ней выросли крылья, и сбила с ног стражников, удерживавших Лин Чжэня. Те свалились друг на друга, закричав от боли.

Лин Чжэнь не стал мешкать.

Он вырвался из их хватки и помчался вперед. Меч, которым ему угрожали, полоснул его по воротнику и плечу, но тот рванул прямиком к божьим клыкам.

Лу Цзюньи стояла ближе всех. Она дернулась в его сторону, чтобы… остановить его? Она и сама не знала. И была недостаточно быстра.

Он схватил оба артефакта со своего рабочего стола голыми руками.

Отражение. Недостаточно измененные магнетитом, они отражались бы друг от друга вновь и вновь, и так до бесконечности…

Его целью являлось не бегство, вовсе нет.

Энергия вырвалась из маленького старика ученого, отбросив Лу Цзюньи на пол и повалив солдат друг на друга. Лин Чжэнь медленно выпрямился, в каждом его кулаке было по одному божьему клыку, между ними в воздухе вспыхнуло пульсирующее белое сияние.

– Нет! Стой! – Лу Цзюньи закрыла глаза рукой, когда сияние стало обжигающим. Она попыталась подобраться к нему и вновь упала, хотя все, что она могла сделать сейчас… что стоило сделать любому из них, даже Лин Чжэню, это… Бежать! Всем убегать!

Но у них не вышло бы уйти достаточно далеко. Ни у кого не вышло бы.

Солдаты запаниковали и начали суетиться, одновременно пытаясь защитить советника и министра, тащить пленников и спасать собственные жизни… Но они двигались словно одурманенные, барахтались в безуспешных движениях, их руки и ноги сражались лишь с воздухом. Даже если бы им удалось сбежать… расчеты, составленные ее командой в рамках более мелких исследований, прошедших успешно… все цифры пронеслись в памяти Лу Цзюньи, и она поняла. Никто не сумел бы двигаться достаточно быстро. Никто не сумел бы убежать.

Лин Чжэнь планировал уничтожить их всех, их и исследования Цай Цзина, и его самого впридачу… это должно было положить конец императорскому советнику Великой Сун…

Взрыв мог затронуть даже сам императорский дворец. И государя.

И действовал Лин Чжэнь не в одиночку. Лу Цзюньи внезапно осознала – записки, которые оставляла Фань Жуй. Те, которые Лу Цзюньи сочла чепухой… С детства я изучала классическую литературу и историю…

Это была первая строка из стихотворения Сун Цзян.

Лу Цзюньи не признала его. Это стихотворение Сун Цзян никогда не исполняла, лишь передавала друзьям, которые ахали и хихикали над его дерзостью, его бунтарством.

Фань Жуй говорила о красной реке. В стихотворении река обагрилась кровью.

Лин Чжэнь и Фань Жуй вместе спланировали это. Им не разрешалось даже разговаривать друг с другом. Они лишь выжидали подходящий момент.

Лин Чжэнь знал, что Цай Цзин возвращался сегодня.

Свет и звук колебались между божьими клыками, все быстрее, ярче, выше; гул оставался за пределами слуха, пока сам воздух не завибрировал от него. Когда эта сила вырвется на свободу… когда божьи клыки больше не смогут ее сдерживать? Тело Лин Чжэня задергалось, затряслось от волн напряжения, его кожа стала яркой и тут же потемнела, цвета вспыхивали на ней слишком быстро, так, что не успеть разглядеть. Казалось, внутри него копошились черви. Божьи клыки пожирали его изнутри, точно так же, как пожрали и людей в Аньфэне… Вопрос заключался только в том, сколько разрушений он учинит, прежде чем они это сделают…

Тогда он умрет, умрет как мученик. Фань Жуй умрет. Линь Чун и ее друг тоже умрут. Умрет и Лу Цзюньи…

Императорский советник Цай Цзин тоже умрет, вне всяких сомнений, как и было задумано.

Все чувства Лу Цзюньи вырвались в пронзительном крике. Энергия словно пропитала воздух, заполняя глаза и уши, зубы и рты, ощущалась каждым открытым участком кожи. Едкий запах сильно обжигал ноздри. Еще несколько стражников попытались пробиться к Лин Чжэню, но лишь сползли на пол, а стоило Лу Цзюньи попытаться пошевелиться, как ее руки прошли сквозь воздух, словно через густой сироп.

Она по-прежнему находилась к нему ближе всех. В безумном отчаянии она поднялась и бросилась вперед.

Несмотря на все ее многолетние тренировки, она двигалась неуклюже. Слишком медленно, словно сама реальность стала тяжелее.

Она не кинулась к Лин Чжэню. Вместо этого она бросилась к полкам позади него, ухватилась за одну из чашек, в которой осталось ее печальное подобие алхимического раствора. Слишком тяжелый воздух сковывал ее движения, руки приходилось напрягать сильнее, чем следовало бы, чтобы сдвинуть маленький горшок.

Она быстро развернулась и обрушилась на Лин Чжэня в этой отчаянной атаке, выплеснув содержимое горшка на божьи клыки и надеясь на хоть какой-нибудь эффект.

Б ' ольшая часть жидкости попала на Лин Чжэня. И, кроме того, на него упала Лу Цзюньи. Этот миг показался ей одновременно и невероятно медленным, и столь же быстрым. Она столкнулась с Лин Чжэнем, они сильно ударились друг об друга локтями и коленями, а затем вместе рухнули на пол. Горшок разбился вдребезги, его осколки попали на них обоих, вместе с остатками эликсира, который до этого впитался в Лин Чжэня.

Божьи клыки упали в это месиво.

Оглушенный Лин Чжэнь попытался нащупать их. Он двигался не быстрее, чем кто-либо другой в этой комнате. Лу Цзюньи двинула ногой, и это заторможенное движение отправило оба крошечных артефакта под одну из тяжелых стоек, за пределы его досягаемости.

Болезненные вибрации в воздухе внезапно ослабли. Но ненадолго – спустя миг накатила новая волна, а после вновь пошла на спад – процесс каким-то образом прервался, Лу Цзюньи почувствовала это. Энергия все еще пропитывала воздух, но больше не нарастала…

Разум Лу Цзюньи работал слишком медленно. Чтобы воспользоваться божьими зубами, необходим был контакт с кожей… Лин Чжэнь не смог бы продолжать наращивать их силу… Но сила по-прежнему колыхалась, оторванная от него. Прекращение контакта не разорвало бы их связь полностью; люди из Аньфэньского монастыря доказали это, когда отбросили божьи клыки и все равно еще горели…

Только вот Лин Чжэнь вовсе не горел.

На коже его появились красные пятна обнажившегося мяса, местами она почернела, но спазмы прекратились, и он, с трудом дыша, свалился на пол исследовательского помещения, от боли, но не от смерти. Внезапное открытие поразило Лу Цзюньи так, словно она нырнула в ледяное озеро. Каждая их попытка воздействовать на божий клык, чтобы сделать его более устойчивым, заканчивалась провалом. Они не подумали о том, что, как и божий зуб, клык тоже должен быть связан с человеком.

Человек всегда будет другой стороной его силы.

Они не пробовали воздействовать на человека! Вот в чем секрет контроля над ним!

Или… частичного контроля. Два божьих клыка все еще усиливали друг друга без возможности их стабилизировать. Лин Чжэнь уже не мог этого остановить, даже если хотел бы. Она спасла его на мгновение, но не остальных.

Законы, законы божьих зубов все как один твердили, что их сила никогда не рассеивается, а энергия должна куда-то уходить. Быть может, она остановила его цепную реакцию раньше, предотвратив катастрофу, которая сровняет город с землей… возможно. Быть может, так они выиграли бы несколько мгновений до того, как вся эта мощь вырвется на свободу. Но не более.

– Бегите, – вновь пыталась предупредить Лу Цзюньи, но ее легкие сжались. – Бегите…

Она попыталась претворить свои слова в действия и оттолкнулась от Лин Чжэня. Двигаться стало немного легче, по крайней мере, воспользовавшись короткой передышкой, она смогла подняться на ноги и вновь попытаться неуклюже шагать. Потрясающий Небеса свернулся калачиком на полу, не последовав за ней. Стражники тоже пытались убраться из этого места, но они натыкались на стены, углы и друг на друга, несмотря на всепроникающий пронзительный вой, возвещавший о скорой гибели… Это вновь начало нарастать, божьи клыки отражали энергию друг от друга в кошмарном разрушении, только теперь беспорядочно и безо всякой цели, и эта сила была готова прорваться в реальность. Лу Цзюньи почувствовала это, все почувствовали это…

На другом конце комнаты, где держали остальных пленников, раздался крик, а вслед за ним еще один, но у Лу Цзюньи перед глазами все плыло, и она не могла разобрать, что случилось. Фань Жуй… Быть может, ей по силам было это остановить. Она единственная, кто имел такую возможность.

Если она захотела бы.

Военный министр сжимал рукой свой кулон, и Лу Цзюньи поняла… у него точно был божий зуб. Другую руку он вытянул вперед, словно собирался бороться с этой мощью, словно мог защитить их. До этого у него не было бы ни единого шанса, но сейчас, как знать, вдруг он сможет остановить эту ослабевшую волну, если вложит в атаку все силы и если его божий зуб окажется достаточно мощным для этого. Им все равно нужно было убегать отсюда – так у них, по крайней мере, появился бы шанс… если бы они побежали…

Цай Цзин навис над ней, расталкивая солдат, которые упали, пытаясь его защитить. Он пробовал прорычать ей свои вопросы, но вновь стало сложно расслышать хоть что-то. Вибрации достигли пульсирующего зенита – слишком болезненные и ошеломляющие, они свидетельствовали о приближении выплеска рвущейся наружу силы, который обратит их в ничто. Лу Цзюньи, не думая, бросилась на Цай Цзина, императорского советника Великой Сун, толкая его перед собой к ближайшей двери, после из здания, по камням внутреннего двора и прочь, дальше, подальше отсюда.

Из комнаты, которую они только что покинули, донесся громкий рокот. Лу Цзюньи рывком дернула их обоих вниз, за те самые постаменты, которые она использовала для защиты, когда неоднократно проводила здесь опасные испытания. Они очень сильно ударились о неплотную каменную кладку дороги, впечатавшись лицами в гравий и землю, которые забили их рты и ноздри.

В это мгновение исследовательские помещения Цай Цзина сотряс громовой раскат, он пронесся над ними, вокруг них, сквозь них оглушительной какофонией чистейшего разрушения.

Глава 25

Линь Чун вовсе не была без сознания, когда их всех притащили к Цай Цзину. По крайней мере, не полностью. Да и передвигалась она по большей части самостоятельно, пусть и спотыкалась через каждый шаг и солдатам приходилось поддерживать ее, чтобы она не упала. Голова гудела, глаза заволокло красным туманом, зрение частично пропало.

Куда сильнее она ощущала ярость, до того острую и жгучую, что обжигала ее изнутри.

Гао Цю обошел ее. Снова.

Она и представить не могла, что ей вновь доведется с ним встретиться. У нее почти получилось убить его. В следующий раз ей это удастся, уж она постарается.

С императорским советником она уже виделась ранее и вполне могла узнать его сквозь марево крови, боли и шума. И она поняла, что ей на него плевать. Когда-то давно Цай Цзин казался ей весьма важной особой, ведь правая рука государя, считай, бог среди обычных смертных.

Но не теперь.

Он оказался всего лишь человеком. Человеком, который вознамерился воспользоваться властью, чтобы избавиться от них.

Она выбросила его из головы как нечто совершенно не важное сейчас. Кое-что поважнее не давало покоя ее полуясному сознанию, и поначалу ей было невдомек, что именно. Ею овладело странное чувство, подобное сопряжению разных миров, неровной мозаике жизни, силы и необъятного неизвестного, что так и манили прикоснуться к ним… Она уже испытывала подобное, когда разделила силу божьего зуба с Лу Да.

Она подумала, что это, должно быть, божий зуб военного министра, но ей уже довелось почувствовать его силу на улице; в отличие от артефакта сестрицы Лу, тот был гораздо слабее и… будто с трудом проявлял себя. Но неожиданно у нее возникла мысль: не могла ли она как-то противостоять ему?.. Ее так занимала месть Гао Цю, глаза застилало от злости, и она даже не попыталась…

А попытаться стоило.

Так или иначе, но силу его божьего зуба она все еще чувствовала, та вилась вокруг министра, который не сводил ястребиного взгляда с пленников. Однако в этот миг Линь Чун ощутила что-то иное, нечто более масштабное; оно не было сконцентрировано в конкретной точке, а расползалось по всей зале, зданию, близлежащим улочкам…

Линь Чун не успела осознать, что это, как вдруг странное ощущение резко сменилось оглушительным ураганом, сбившим ее и остальных с ног. Ей даже почудилось, что она слышит голос Лу Цзюньи, но то наверняка было лишь наваждение. Ее захлестнул всплеск ошеломляющих чувств, что странно переливались, обжигая и подавляя…

«Давай же, попробуй, на этот раз ты должна попытаться…»

Эти навыки совершенствующегося – ей стоило не бояться их использовать. Перестать быть беспомощной, защитить себя, своих друзей, гору Ляншаньбо.

Она сделала глубокий вдох, потянувшись к внутреннему центру, как учила ее Чао Гай. Эта попытка была слабой, даже смехотворной, но все же, неизвестно каким образом, мир вокруг нее опять обрел равновесие, пусть и совсем чуть-чуть. Линь Чун стало легче различать пересекающиеся потоки энергии, вот только стоило ей попробовать сопротивляться им, как ее сознание словно соскользнуло, как засаленные пальцы с древка копья.

Она привела мысли в порядок. Реальность вокруг нее содрогалась и вздымалась. Линь Чун решила не бороться с этим, а позволила хаосу течь мимо нее, словно бурный речной поток, огибающий камень. Будто пребывая в дреме, она нашла в себе силы подняться на ноги и огляделась по сторонам.

Лу Цзюньи, к ее потрясению, все же оказалась здесь и, такого Линь Чун точно не могла бы себе представить, бросилась на какого-то невысокого седобородого ученого, застывшего в безумном исступлении. Он и был источником этого вихря. Именно через него – из него – вырывалось нечто безудержное, то, что не должно было оказаться на свободе.

В тот момент Линь Чун не только увидела, но и осознала, что это.

Эта уродливая, прерывистая, нестабильная сила была оружием, столь похожая на божий зуб, но все же иная. Она распалялась все больше и больше, но без всякой цели и направления.

Лу Цзюньи с криком бросилась на этого мужчину, но тут же отлетела от него. Бушующий вихрь ослаб, словно развязавшаяся на ветру веревка, но не утих.

Мир вокруг снова ускорился, напоминая теперь разномастные, беспорядочные куски, хотя и походил на сбивающий с толку, беспорядочный калейдоскоп. Линь Чун оставалась на ногах, но противиться этой силе не могла – на это не было времени.

«Не пытайся сопротивляться. Воспользуйся ею!»

Большинство стражников все еще корчились от боли, распластавшись на полу или привалившись к стене. Линь Чун собралась с силами и погрузилась в то ментальное пространство, борясь с желанием отпрянуть от рвущейся, ревущей мощи, разливавшейся вокруг. Эта мощь ударила по ней и закружила ее так, что Линь Чун едва не потеряла равновесие… она вдохнула ее, потянулась ей навстречу без всякого сопротивления. Это укрепило ее силы, хотя и угрожало сбить с ног и раздавить.

Долго она этого не выдержит.

Ей нужно было совсем немного – успеть спасти их.

Линь Чун, оседлав позаимствованную волну, позволила телу совершать отточенные годами тренировок движения. Она развернулась и почти полностью упала на шпагат. Руки ее, пусть и связанные за спиной, но опустились точно на эфес кинжала, покоившегося на поясе одного из стражников. Она выхватила его и избавилась от пут. У Юн, воспользовавшись царящим хаосом, попытался уйти от стражников, выпрямившись на нетвердых ногах. Линь Чун тут же рванула к нему и освободила его.

Линь Чун непроизвольно окружила их обоих защитным пузырем – тот был слабым, несовершенным, но его вполне хватало, чтобы они могли прийти в чувство и вернуть себе равновесие.

Солдаты кричали и копошились, паре-тройке удалось отбиться от мощного потока энергии. Некоторые пришли в себя и, пошатываясь и спотыкаясь, обратились в бегство, помчавшись наружу. Другие, вспомнив о долге, попытались задержать бегущих пленников.

Завязался бой: чьи-то лица тесно знакомились с их локтями, недавно добытые кинжалы вспарывали горла, и вскоре У Юн с Линь Чун оказались на свободе, пока мир кружился вокруг них.

– Нам нужно выбираться! – прокричала Линь Чун. Ей пришлось кричать. Она не знала наверняка, услышала ли ее Фан Жуй.

– Помоги заклинательнице! – крикнул У Юн, но, хотя он и стоял рядом, слова его прозвучали тихо, словно издалека.

Однако в помощи Фань Жуй не нуждалась, она сама оторвалась от стражников – по крайней мере, ей хватило времени, чтобы применить свои алхимические навыки.

Неизвестные минералы полетели с полок залы, и обрывки пут, удерживающих заклинательницу, полностью рассеялись. У Юн пытался зацепить ее, привлечь внимание женщины, которая выкрикивала что-то неразборчивое, пока не отошел слишком далеко от Линь Чун и не потерял равновесие, упав на колено.

Но Фань Жуй не обращала внимания ни на кого, кроме лежавшего на полу в центре залы мужчины, корчившегося от боли или стыда. Она накрыла все помещение ярко-алой вуалью смертоносной силы и бросилась к нему.

У Юн все еще пытался помчаться вслед, чтобы оттащить ее назад. Линь Чун схватила его за руку:

– Не выйдет! Надо бежать, сейчас же!

У Юн упрямо противился, беспрестанно бормоча: «Она нужна нам».

– Мы умрем! – закричала Линь Чун. Ее душевное равновесие сильно колебалось. Им нужно было бежать отсюда, и как можно дальше. Линь Чун могла защитить их, по крайней мере, она надеялась на это, но с каждым мгновением ей становилось все труднее бороться с этим водоворотом.

Фань Жуй была куда могущественнее Линь Чун, помощь ей не требовалась. То был ее собственный выбор.

– Мудрец! – позвала Линь Чун, насильно разворачивая к себе У Юна. – Верь мне!

У Юн все же молча согласился и, опираясь на Линь Чун, бросился к выходу. Мир перед глазами казался хаотичным и расплывчатым, они двигались слишком медленно и неуверенно. Дверь то казалась невероятно близкой, то будто бы удалялась от них, пока они не преодолели этот кошмарный мираж. Краем сознания Линь Чун уловила, что Лу Цзюньи оттаскивает советника через другой выход, что военный министр храбро, отважно, но совершенно напрасно стоит со своим божьим зубом в руках и, к сожалению, не осознает, что у него не хватит силы, чтобы противостоять этому.

Она заметила и Фань Жуй: та обнимала мужчину, который, по всей вероятности, был ее мужем, соединив свою силу с его, прежде чем эта объединенная мощь достигла пика и выплеснулась наружу в полыхающем сиянии. Словно две яркие обреченные бабочки, решившие остаться и умереть, желая уйти на своих условиях.

Глава 26

Позади них прогремел взрыв такой силы, что казалось, будто сама земля разверзлась. Ударная волна обрушилась на спины Линь Чун и У Юна. То был не одиночный взрыв, а целая череда ужасных громовых раскатов, распространяющихся по цепи, словно рушащиеся по принципу домино дома. Линь Чун задействовала все внутренние резервы, чтобы отразить ударную волну. В отчаянии, на инстинктах она укрыла обоих неуклюжей защитой.

Ей удалось частично погасить удар, достаточно, чтобы их кости не расплющило, но все же она повалилась вперед, от падения ее спасло лишь предплечье У Юна, в которое она вцепилась железной хваткой. Вокруг них смертоносным градом рассыпались осколки. Линь Чун восстановила равновесие и потащила их обоих прочь со двора, к дороге.

Бежать, бежать как можно быстрее, как можно дальше…

Пусть оставшиеся в живых стражники в смятении разбежались кто куда, но им все равно нужно было как можно скорее миновать городские стены…

– Подожди! – У Юн с такой силой вырвался из хватки Линь Чун, что оба остановились, чуть не упав. Они укрылись в одном из переулков Внутреннего города, между цивилизацией и городскими стенами, в пустынном уголке этого захолустного района неподалеку от дворца. Они пробежали вдоль низкой кривой стены, ограждавшей участок сада с каменным святилищем.

Вокруг не было ни души. Пока что.

– Нужно вернуться, – пытаясь отдышаться, выдавил У Юн. – Мы провалили дело…

– Ну разумеется, провалили! – Горло Линь Чун саднило, в ушах стоял звон. Навряд ли она сейчас кричала, хотя, может, так и было. – У нас ни шанса не было! Чудо, что самим удалось уйти!

– Мы обещали привести заклинательницу, – прорычал У Юн. – Обещали, что защитим Ляншаньбо. Нужно вернуться. Хочешь – убегай. С тобой или без тебя, но я…

– Она мертва!

Линь Чун знала это наверняка, нутром чувствовала, что так оно и было. Не то чтобы она буквально ощутила ее смерть, вовсе нет, но каким-то образом… она поняла это. Поняла, что произошло, что они планировали и что сделали. Равно как понимала и то, что увидела и ощутила. Она ясно осознавала, над чем Цай Цзин втайне трудился, всю запредельную порочность его исследований.

Искусственный божий зуб. Та сила, от которой у нее перехватило дыхание. Сила, которую обретет его создатель и сможет ею пользоваться, сколько захочет. Словно армия богов и демонов в руках человека.

У Юн с исказившимся от боли лицом прислонился к стене. Линь Чун сразу смекнула, что это не от полученных ран, а из-за их провала.

– Ты уверена?

– Они пожертвовали собой, хотели уничтожить свое творение, – ответила Линь Чун. Фань Жуй говорила, что они так поступят.

У Юн провел рукой по лицу.

– То ведь было оружие, верно? Им удалось? Получилось его уничтожить?

– Нет, – все оказалось куда хуже. Линь Чун все еще пыталась сложить все воспоминания в единый пазл, но если одни из них были ясными, то другие покрывал мрак. – Мне кажется… Скорее, произошедшее, чем бы оно ни было, лишь подлило воды на мельницу Цай Цзина.

Он все еще был жив. Пусть у Линь Чун и не было какой-то сверхъестественной уверенности в этом, иного исхода она не допускала.

Такого же мнения, судя по всему, придерживался и У Юн.

– Он придет по наши души. Нужно что-то придумать… Если вернемся, я попробую подобраться ближе к Цай Цзину. Мне… всего-то и мгновения хватит…

– Подобраться ближе к Цай Цзину? Сам-то понимаешь, что несешь? – Линь Чун даже не пыталась скрыть ярость в голосе. – Весь город стоит на ушах! Ты на Ляншаньбо главный стратег. Сделай милость, поведай-ка, как ты собирался это провернуть?!

– Нам нужно защитить гору…

– Именно поэтому мы должны вернуться и рассказать о том, что увидели!

У Юн вперился взглядом в Линь Чун:

– У мужа Фань Жуй все могло получиться, он мог нас спасти, спасти каждую живую душу с горы Ляншаньбо. Но его остановили, и кто? Твоя подружка, твоя ненаглядная госпожа Лу! Он потерпел поражение из-за нее – она помешала ему! Она с ними заодно! Ты сама все видела, не смей отрицать!

Линь Чун и не думала отрицать:

– Она также спасла наши жизни…

– И на кой черт? Кто ее просил? Мы должны были там погибнуть! Защитить своих близких и умереть славной смертью! Но мы спаслись! И теперь должны вернуться обратно к тем, за кого должны были сражаться, убивать и принять смерть, чтобы сказать, что из-за нас их всех теперь перебьют, а мы не только не предотвратили это, так еще и масла в огонь подлили! – У Юн прервался, переводя дыхание. – Да для нас было бы честью отдать свои жизни за них. И Лу Цзюньи твоя должна была это понимать.

Линь Чун собралась было возразить, но слова застряли в горле, прежде чем она смогла их произнести. У Юн был прав: Лу Цзюньи наверняка все понимала.

Как она оказалась вовлечена в это? Зачем, по ее мнению, Цай Цзин решил сотворить такое оружие?

«Лу Цзюньи, а знала ли я тебя когда-нибудь по-настоящему?..»

У Юн повел плечами и развернулся:

– Должно же быть что-то еще. Нужно что-нибудь придумать…

Линь Чун, чтобы не свалиться, облокотилась рукой о низкую каменную стену и прикрыла глаза. Она задумалась, что ей становится все легче испытывать это состояние, когда расширяются границы восприятия. Или, быть может, это потому, что всякий раз, стоило ей оказаться рядом с божественным зубом или чем-то сопоставимым, ее разум становился более открытым.

Внутренний город кипел и напоминал разворошенное осиное гнездо. Стражники и чиновники роились группками в поисках начальников, от которых могли бы получить распоряжения, и беглецов, которых необходимо было схватить.

«Взрыв, сильный взрыв прогремел прямо рядом с дворцом…» – «Из подземной темницы сбежали пленники…» – «Сам государь мог быть в опасности…» – паника и страх вызвали разброд и шатание вкупе с массовым помешательством.

Не пройдет и половины стражи, как весь Внутренний город из-за этого закроют. А быть может, и весь Бяньлянь.

– Нужно уходить, – бросила Линь Чун, мысленно прикидывая расстояние до городских стен. У Юн на дороге, ведущей из города, припрятал одеяния стражников для всех троих, но то место находилось на другом конце Бяньляня, добраться туда не представлялось возможным. Можно было бы попробовать выбраться через ворота во Внешний город и смешаться с толпой, но они наверняка уже были наглухо затворены и надежно охранялись.

– Огонь, – глухо изрек У Юн. – Надо пожар устроить. Так мы отвлечем внимание, собьем с толку стражников у ворот. Я уже проворачивал подобное раньше.

«Да я в тебе и не сомневалась», – подумала Линь Чун.

– Тебе следует вернуться и рассказать обо всем. Я… я подвел наших товарищей. Я доложусь Небесному Владыке и упаду на свой меч.

Едва ли Чао Гай согласилась бы на это, но Линь Чун решила промолчать. Она вовсе не собиралась притворяться, что ошибка У Юна не была колоссальной.

Им следовало силой утащить Фань Жуй с собой на гору. Нужно было убедить ее, приказать ей, даже угрожать, если уж на то пошло. Но вместо этого У Юн уступил ее роковым требованиям, да еще и с радостью.

Линь Чун ощупала рану на голове, кончиками пальцев провела по распухшей плоти, едва начавшей покрываться коркой. Ее воспоминания были неполными. Перед глазами стояло лишь искаженное злобой лицо Гао Цю, который поднял кулак и бросился на нее.

У Юн принял неверное решение. Трагически неверное.

Открывшаяся картина выглядела крайне противоречивой, напоминая разбитую вазу, осколки которой не стыковались друг с другом. Трупы на полу смотрелись естественно и неестественно одновременно. Тело Лин Чжэня было наполовину обуглено и погребено, на нем лежала Фань Жуй, неподвижная, с умиротворенным лицом, их окружал сияющий багрянцем ореол.

«Это все нереально!» – взмолилась Лу Цзюньи. Она обращалась к самой себе, всему миру, любой потусторонней силе в надежде, что той будет подвластно обратить вспять этот день, неделю, все эти месяцы: «Пусть это все будет нереально…»

Ее замешательство лишь усилилось при взгляде на остальную часть здания. Вся дальняя стена была обезображена и искажена, камни и кирпичи образовывали уходящую в небо спираль, словно застыли в таком неустойчивом положении. Повсюду валялись кучи обломков каменных глыб, стеновых плит и крыши, настолько огромных и тяжелых, что едва ли обычному человеку удалось бы сломать их или же поднять в одиночку – количество энергии, которое потребовалось для подобного, было чудовищным. Лу Цзюньи закрыла горящие глаза, отворачиваясь от торчащих из грязи сапог стражников, от рук несчастных солдат, что валялись отдельно от тел.

Дальнее крыло здания, где размещались ее помощники, рухнуло, подобно домику из песка. Хранилище с камнями ученых, которые собрал Цай Цзин, находилось в одной из комнат, примыкающих к этому крылу, и Лу Цзюньи показалось, что она почувствовала, как под воздействием божьих клыков они наполнились еще большей разрушительной силой, грозящей поглотить все вокруг.

Она не знала наверняка, кто находился внутри. Некоторые ученые были заняты какими-то поручениями, получив приказ лишь о том, что требовалось для лихорадочных утренних приготовлений. Сколько же здесь все еще осталось?

Во всяком случае, Линь Чун с другом удалось выбраться. Это было хорошо, верно же? Верно? Лу Цзюньи вовремя успела остановить Лин Чжэня, пока тот не учинил еще более чудовищных разрушений, и обеспечила им время, чем, по крайней мере, дала им шанс сбежать. Ей удалось; она помогла им спастись. Она спасла их.

«Ты точно так же думала, что спасала Лин Чжэня и Фань Жуй, когда вербовала их для этой работы. Это никогда не было правдой, даже близко. Мы все это время были игрушками, которыми можно воспользоваться, поиграться и выкинуть».

Крики и топот множества ног послышались где-то за пределами разрушенного двора, к которому сбегалась вся стража Бяньляня…

Внезапно позади Лу Цзюньи, куда более близко, раздались шаги.

Она обернулась. Со стороны разрушенного двора показался Цай Цзин.

По его виду не было похоже, что он только что очнулся за каменным постаментом. Каждую ресничку и волосок на бороде покрывал слой пыли, а по щеке тонкой струйкой стекала кровь. Но он держался так, словно восседал на могущественном троне в огромной зале и обладал полной властью над жизнью и смертью, распространявшейся на многие земли.

Как и всегда.

Лу Цзюньи в оцепенении опустилась на колени среди обломков.

Она машинально подумала, что тот будет зол на нее. Не нужно было ей так поступать, ведь он же советник, и он явно разозлился, что она посмела схватить его и оттолкнуть. Он имел право злиться. А кроме того, ведь именно она предложила Лин Чжэню и Фань Жуй присоединиться к их исследованиям – и ее репутация, ее жизнь были связаны с ними… Цай Цзин с самого начала был прав насчет них…

Они пытались убить его.

Попытка покушения на императорского советника, человека, стоящего лишь на ступень ниже государя, – государя! – это было гораздо больше, чем измена или убийство, это было сопоставимо с государственным переворотом. В любом здравомыслящем обществе такое преступление каралось смертной казнью, по-другому и быть не могло. Разве могла Лу Цзюньи сказать, что они заслуживали иного, нежели то, что получили…

– Госпожа Лу, к чему это? – промолвил Цай Цзин с нотками удивления. И легкого удовлетворения. – Вы проявили себя как верный подданный Великой Сун, вы спасли жизнь императорскому советнику. Что за потрясающее достижение!

Лу Цзюньи так и сидела, сгорбившись посреди руин, окидывая пустым взглядом торчащие конечности хладных трупов. Он вовсе не злился… Как он может быть спокоен?

– Думается мне, что день выдался на редкость удачным, – продолжил Цай Цзин. – Поистине счастливое стечение обстоятельств. Не попытайся этот бездарный мятежник совершить злополучное предательство, мы никогда воочию не увидели бы, что божий клык весьма успешно можно использовать и по-другому.

Использовать по-другому?..

– Прошу прощения, советник… – слова застряли у Лу Цзюньи в горле. Она засомневалась, правильно ли расслышала его. Ей было сложно уловить смысл его слов: ведь именно этого они и пытались избежать. Они проводили все эти испытания, тщательно разрабатывали систему ограничений и меры безопасности – все для того, чтобы сделать силу божьих клыков более управляемой…

– Я не могу винить вас в том, что вы не обратили на это внимания, – ответил Цай Цзин, – вам ведь не доводилось бывать на поле боя. И все же я настоятельно прошу вас еще поработать над вариантом с направленным действием. Хотя и то, что мы сегодня лицезрели, является прекрасной альтернативой на случай, когда необходимо грубое разрушение и с врагом нет нужды церемониться. Всего-то нужно отправить офицера в горы, вооружив его этой мощью, и ни одному разбойнику не удастся скрыться. Довольно комплексное решение.

Лу Цзюньи пришла в смятение. Так он намеренно стремился к этому… намеренно…

Быть может, он не осознает… Да, наверняка он сам не понимает, что говорит… Не может же он…

Она решилась вновь попытаться:

– Прошу прощения, советник, но… То, что мы видели… было прервано. Если позволить этой мощи дальше нарастать, то рассчитывать на какое-либо точечное применение будет чистой воды безумием. Приношу свои извинения, советник, но думаю, что в таком случае потери среди невинных людей… возможно, будут неисчислимыми.

Она опасалась, что в случае ее неудачи обширные сельские районы могли сгореть в пламени.

Ей и в голову не могло прийти, что государство способно пойти на подобное намеренно.

– Господин советник, молю вас, позвольте мне закончить нашу работу. Когда я пыталась остановить Лин Чжэня, то поняла, что алхимические эликсиры… мы никогда не брали в расчет возможность изменить самого человека. Если мы улучшим будущего обладателя божьего клыка до того, как между ним и артефактом образуется связь, а это вполне возможно, то я смогу дать вам то, что вы хотите…

Из-за пыли, покрывавшей ее рот и нос, слова застыли на губах. Она умоляла, молила позволить ей создать оружие, которое потом используют против ее друзей, просто потому, что альтернатива этому была немыслима.

Она спрашивала себя, понимала ли это Фань Жуй с самого начала. Если она знала, что использование эликсира на человеке позволит взять под контроль силу божьих клыков, то не потому ли отказалась от этой идеи и заранее ее забраковала, пока не привела их всех к катастрофе. Когда Лу Цзюньи настояла, что сама этим займется, Фань Жуй рассказала лишь о воздействии на сам артефакт, ни словом не обмолвившись о его обладателе… Неужели она водила их за нос? Но ведь на клочке бумаги, который она оставила Лин Чжэню, было сказано…

Люди тонут в красной реке.

Это было возможно. И она наверняка знала об этом с самого начала. Она сговорилась с мужем, и они отодвинули всех от исследований, чтобы им никто не помешал.

Цай Цзин приподнял полы своих одежд и стал пробираться по развалинам, осторожно маневрируя между телами и обломками. Он подошел к Лу Цзюньи и поглядел на нее сверху вниз. Пыль и грязь, покрывавшие его лицо до самых бровей, каким-то образом придавали ему более свирепый вид.

– Алхимический способ контроля божьего клыка посредством его обладателя, – рассуждал он вслух. – Еще одно весьма удачное открытие. Аккуратность в нашем деле все-таки в приоритете. Ведь, несмотря на столь впечатляющую демонстрацию, в долгосрочной перспективе для защиты государства от врагов потребуется управляемое оружие, которое можно будет воспроизводить.

Лу Цзюньи едва успела вздохнуть с облегчением, когда он продолжил:

– Так или иначе, но гора Ляншаньбо прекрасно подойдет в качестве испытательного полигона. Жду от вас лучшего решения, госпожа Лу. И в наших руках окажется либо работающий божий клык, либо созданное нашим государством блестящее воспроизведение того, что пытались сотворить здесь эти изменники. После этого никто больше не осмелится бунтовать.

Лу Цзюньи не нашлась, что ответить. Слова застряли у нее в горле вместе с пылью.

Цай Цзин все прекрасно осознавал. Он отлично знал, ' что будет представлять собой последний вариант, предвидел все возражения, которые она могла выдвинуть, весь возможный сопутствующий ущерб, который будет нанесен подданным государства.

Он все понимал и все равно решил пойти на это.

Он безумец.

Нет, безумцем он не был. Фань Жуй была безумна, но в каком-то смысле ею двигало благоразумие и чувство справедливости, даже когда она предавала свою страну и государя. Действиями же Цай Цзина руководил лишь холодный расчет.

Не безумец, он – тиран.

Он вновь принялся расхаживать среди руин, словно находился на музейной прогулке. Во двор за разрушенными стенами ворвались стражники, перекликаясь друг с другом, тут же посыпались команды отыскать советника и министра.

Цай Цзин остановился и поглядел на мертвого военного министра. Его неподвижная рука все еще сжимала божий зуб, вот только пальцы и ладонь обуглились и почернели. А сам же божий зуб… У Лу Цзюньи перехватило дух, крик застрял в горле: артефакт обратился пеплом.

Какая сила сумела сотворить такое?

Она вновь взглянула на Цай Цзина. Она готова была поклясться, что на губах советника заиграла мерзкая улыбка.

– В самом деле, благословенный день, – произнес он тихо, едва слышно. – Удар, подобный этому, точно развеет все возражения. У государя не будет иного выхода, кроме как предоставить мне войска.

Глава 27

Цай Цзин прошел мимо свиты служанок и евнухов, поднялся по ступеням императорской лестницы и остановился у дверей зала для аудиенций, который посещал тысячи раз до этого.

Он принял ванну и сменил испорченное облачение на новое, прежде чем прийти сюда. Теперь на нем красовался дорогой стеганый халат из серо-голубого шелка, подвязанный расшитым поясом; дополняли образ тщательно уложенные волосы и борода – внешний вид безупречный, как обычно, когда он представал перед Сыном Неба.

Его одежда была под стать его уверенности. Государь, разумеется, уже получил прямой подробный доклад о событиях минувшего дня, он наверняка признал правоту Цай Цзина. А Цай Цзин оказался прав, впрочем, как и всегда. И теперь он вызвал его, чтобы составить указы, которых так жаждал советник. Тогда все те придворные, смеющиеся над ним за его спиной, подавятся собственным высокомерием.

Цай Цзин подождал, пока трижды не ударят серебряные жезлы и все собравшиеся, гражданские и военные чиновники, не займут свои места. Глашатай провозгласил:

– Долгих лет жизни государю! Да здравствует Великая Сун! – Он повторил это еще два раза, и все чиновники в зале опустились на колени.

Лишь после того как государь прошествовал к трону и занял свое место, глашатай вызвал Цай Цзина.

Тот шагнул вперед, почтительно склонив голову, прошел по блестящим полам длинного зала для аудиенций, пока не оказался в самом его центре. Он изящно откинул полы халата, пал на колени и прижался лбом к ладоням, бормоча приличествующие слова:

– Этот слуга недостоин находиться в присутствии вашего императорского величества.

Обычно государь тут же приказывал ему подняться.

Время шло, а государь хранил молчание.

Отчего же Сын Неба ничего не говорит?

В голове Цай Цзина роились сотни разных мыслей. Неужели государь, его величество, его императорское величество винил его… Нет, быть такого не может. Цай Цзин никогда не пребывал в немилости.

Он усердно работал ради этого.

Его язык дергался у него во рту, он жаждал все исправить, обернуть все вспять, но и слова не мог сказать до тех пор, пока его сиятельное величество не позволит ему этого…

– Ответь-ка мне, – раздался, наконец, голос сверху. – Ответь мне, советник мой. Как ты поступил бы с чиновником, который упустил двух государственных изменников, отдал им опасное изобретение, а после в стороне наблюдал, как они подвергают опасности столицу и дворец? Как ты с ним поступил бы, а, советник?

Хваленая невозмутимость Цай Цзина дала трещину. Бесчисленные взгляды собравшихся на сегодняшнем заседании словно пробирались под кожу и видели насквозь его стыд.

Нет, это невыносимо.

Это то, ради чего ты боролся, – напомнил ему шепот. – Убеди государя и защити империю. Это всего лишь очередное испытание, не более.

Император не будет долго ждать его ответа…

Цай Цзин с опущенной головой уставился в полированный камень, его борода сливалась с его белоснежной поверхностью.

– Я убил бы его, мой государь, – ответил он.

Мгновение спустя Цай Цзин услышал, как государь зашевелился. Со всех сторон тут же, разумеется, раздалось приглушенное шарканье, но издать какие-либо иные звуки никто не осмеливался. Цай Цзин выждал, пока напряженность в зале ослабнет, а после продолжил:

– Милосердие государя не знает себе равных, я не достоин его снисхождения. Если ваше величество пощадит меня сегодня, я смиренно буду стремиться постичь всю мудрость вашего великодушия. Если буду наказан за ошибки, то молю лишь об одном – чтобы меня запомнили как верного слугу империи.

Он замолчал, выжидая. Ему казалось, что его слова правильные: государь всегда желал любви своих подданных, всегда хотел быть великодушным и милостивым. Хотел выглядеть таковым.

Цай Цзин служил ему столько лет…

И он не мог принять мысль, что все это может плохо для него закончиться.

И наконец… Наконец! Государь заговорил:

– Встань.

Напряженность испарилась, и Цай Цзин понял, что его решение было верным.

Он поднялся. Полы его халата плавно опустились, сцепленные руки выражали умиротворение, он был спокоен.

Император восседал на троне, его роскошные красно-золотые одежды струились по телу, на голове возвышался величественный головной убор. Глубокие морщины испещряли его царственный лик.

Сын Неба несет непосильную ношу, – напомнил себе Цай Цзин.

Цай Цзин редко сомневался в собственной правоте, но на его плечах не лежало все их праведное государство. Он ждал.

– Так ты хочешь, чтобы я послал армию за этими разбойниками с Ляншаньбо, – сказал император.

– Все верно, мой государь.

– И меня уведомили, что тебе для этого нужно десять тысяч человек.

– Поговаривают, их оплот укреплен крайне хорошо, государь, и мы не знаем наверняка, какие дурные силы находятся в их распоряжении. Согласно моим отчетам, они держат в страхе всю сельскую округу, а кроме того, уничтожили целый полк в деревне Дунцицунь в провинции Цзи. Уверен, что напавшие сегодня на Бяньлянь мятежники как раз из их шайки, а это нападение являлось кульминацией их заговора. Они глубоко пустили корни, и их необходимо уничтожить.

Император опустил подбородок на сложенные домиком руки.

– Будут тебе войска. Возьмешь с собой генерала Гуаня.

Цай Цзин старался не показывать этого, но его сердце заплясало от радости.

Слава генерала Гуань Шэна прогремела по всей стране. Он был подобен богу войны, с красивым румяным лицом и необычайной бородой, его излюбленным оружием служила изогнутая сабля с длинной, словно древко копья, рукоятью.

– Также я принес счастливые вести, касающиеся сегодняшнего нападения, – осмелев, выдал Цай Цзин. – Изменники потерпели неудачу и тем самым раскрыли тайны исследований, которые я проводил для вашего величества. Полагаю, то, что мы выяснили, может дать империи новое сокрушительное преимущество над врагами. Вдобавок своим бесконтрольным использованием наших ресурсов этот ученый Лин продемонстрировал могущественное оружие. Это также может стать величайшим благом для империи и будет вечно служить защите интересов державы.

Император изучал кончики своих сложенных пальцев, а после ответил:

– Нет.

Ответ поразил Цай Цзина в самое сердце, причинив тому почти физическую боль.

– Государь, если позволите мне объяснить все более подробно… – начал он.

– Нет, – император поднял взор, а после опустил, задержав его на советнике. – Ты получил высочайший ответ. Немедленно прекрати все эти исследования. Людям не ' должно вмешиваться в такие дела.

«Но как же Цзинь?!» – хотелось закричать Цай Цзину.

Северные захватчики уже готовы к вторжению. Все предсказания на крови и костях… Неужто государь забыл, ради чего они все это затеяли?

Такой потрясающий прогресс с божьими клыками стал бы великим шансом для империи. Они смогли бы защитить всю страну и укрепить ее границы, даже вернуть территории, принадлежащие им по праву. Использование их против этих бандитов с Ляншаньбо как еще одно хитроумное преимущество сулило лишь вторичную выгоду – истинные возможности были куда больше, куда шире и перспективнее…

Цай Цзин крепко сжал руки, спрятанные в рукава. Государь никогда не стремился к абсолютной власти. Он хотел мира.

И отказывался понимать, что одно невозможно без другого.

– Больше эту тему поднимать не будем, – объявил он Цай Цзину. – Мой указ ты получил.

Отвергнутый, тот поклонился и вышел, его отточенные движения едва ли были исполнены надлежащего почтения. Он вернулся в свои покои и застыл, живот скрутило так, будто в него нож воткнули.

Ему следовало беспокоиться не о собственной судьбе. Над империей нависла настоящая угроза, и Цай Цзин готов был тысячу раз умереть, чтобы защитить ее. Он никогда об этом не забывал.

У него оставался последний шанс. Государь запретил использовать божьи клыки, но ведь о его указе известно не всем пока что. Совсем скоро армия отойдет на приличное расстояние от Бяньляня, и пока новости из столицы ее не достигнут, абсолютная власть над ней будет сосредоточена в руках Цай Цзина.

Единственный способ убедить государя – это продемонстрировать успех и после вымолить прощение за ослушание. Стабильно работающие божьи клыки. Не чудо-оружие, которое так напугало его величество, а спокойная, жестокая, управляемая сила, которую Цай Цзин лично вложит в руки императору.

Они так близки к этому. Госпоже Лу не свойственно преувеличивать или искажать факты. Кроме того, она достаточно напугана последствиями бесконтрольного использования божьих клыков, что гарантировало ее сговорчивость. Ей не следовало знать об указе государя, равно как не следовало знать и о том, что это была последняя, отчаянная попытка, которая в случае провала сулила Цай Цзину смерть.

Но это ничего не значило. Империя – все, что имело значение.

Гао Цю станет ключом к этому. Командующий Гао, настолько жаждущий власти, что Цай Цзин сможет легко манипулировать им, чтобы тот сам испытал новый артефакт, даже не поинтересовавшись, проводили ли они до этого испытания. Если они добьются успеха, а они непременно его добьются, обязаны добиться, то Гао Цю защитит Цай Цзина от гнева государя.

Гао Цю и слава, которую он завоюет.

Если они потерпят неудачу, Гао Цю, скорее всего, умрет, а Цай Цзина будет ждать казнь.

Он отнесся к этому с присущим ему спокойствием. Он и раньше ставил на кон все, данный случай не исключение.

Гао Цю, разумеется, не обладал должной военной смекалкой. Цай Цзин отправит генерала Гуаня истребить разбойников, а этот эксперимент отложит до окончательной впечатляющей победы. Главный императорский советник одним ударом искоренит эту заразу и докажет, что есть способ возвысить человека до бога.

Империя обретет невероятную мощь, коей никто и никогда не обладал прежде, наступит эра богов, сотворенных из обычных людей. Их страна будет навеки защищена и сумеет жестоко расправиться со всеми, кто проявит неповиновение, как внутри государственных границ, так и за их пределами. Империя сможет завоевать любые ресурсы, заявить права на любую землю и будет процветать как никогда прежде.

Золотой век стабильности, которой никто не смог бы угрожать. Эпоха процветания и безопасности, которая станет наследием Цай Цзина.

И гора Ляншаньбо прекрасно подойдет на роль испытательного полигона.

Впервые за долгие дни Лу Цзюньи вернулась домой до темноты. Ее рабочее место и все исследования во Внутреннем городе обратились в ничто, поэтому присматривать ей было больше не за чем. Тех своих людей, кто остался в живых и не был ранен, она распустила по домам. Если Цай Цзин спросил бы об этом, она сослалась бы на то, что им недостает компетенции, чтобы принимать самостоятельные решения в отсутствие начальников.

И это не было бы ложью. Те, чья помощь была бы неоценима больше всего, оказались в числе тех, кто все и разрушил.

Она могла бы попробовать обратиться за помощью к одному из алхимиков, поскольку сама едва ли что-то в этом понимала, но тех было лишь двое, и оба погребены под обломками. Теперь ей придется самой делать опасные предположения и надеяться на лучшее. Неосуществимая задача нависла над ней, точно накренившаяся скрипящая башня, грозящая рухнуть и раздавить ее.

Если он будет недоволен ее результатами, то… какую часть империи Цай Цзин готов уничтожить ради своей мести?

Онемевшими пальцами она составила еще несколько списков руд, порошков и вытяжек из животных и растений, а также собрала все возможные алхимические свитки и трактаты и все потрепанные инструкции Фань Жуй, которые только смогла разыскать в руинах. Она могла это сделать. Она должна это сделать, и сделать без чьей-либо помощи. Она чувствовала себя неуклюжей, считала, что ей недостает знаний и чутья, однако она старалась внушить себе, что долгие годы изучала теорию алхимии… Но ведь то было лишь игрой в науку! Какой же наивной дилетанткой она тогда была!

Но все же, пусть она не была подкована в практической части вопроса, а Фань Жуй скрывала свои подлинные мотивы, однако была мастером своего дела, и Лу Цзюньи успела многому у нее научиться. Ее познания резко возросли. Она вполне могла добиться успеха.

Ведь иного выхода у нее не оставалось.

Она нашла в себе силы раздать дополнительные распоряжения, делая вид, что обладает властью, которую совершенно не ощущала. А после вернулась в свой пустой дом, чтобы собрать вещи в дорогу.

Не совсем пустой – слуги кинулись встречать ее, вернувшуюся в столь непривычное время. Но без ее дорогой Цзя их почтительные приветствия были все равно что тихое эхо, гулявшее по склепу, где не имелось места ничему живому.

«Моя дорогая Цзя, я поступила с тобой плохо. Не уверена, как, когда и что я могла бы сделать, чтобы все пошло иначе, но ты точно знала бы, что делать. Ты могла бы сказать мне, позволь я тебе это. Я была такой дурой, думая, что у меня все под контролем.

Думая, что у меня все под контролем».

Она оттолкнула свою дорогую Цзя, и теперь та ушла. Быть может, насовсем. Даже если она решит вернуться, то высока вероятность того, что сама Лу Цзюньи никогда больше не переступит порог этого дома. Армии и войны, отчаянные битвы и божьи клыки, которые сотрут все с лица земли, только если она это не остановит, но даже если ей это удастся, единственным, чего она добьется, будут лишь чуть меньший масштаб разрушений и смерть ее друзей вместо гибели ни в чем не повинных крестьян.

Ее губы зашевелились, чтобы с мертвенным спокойствием отдать указание слугам подготовить все к недельному путешествию. Одна из служанок, та, что постарше, осторожно спросила, нужно ли подготовить для нее ванну, и только тогда Лу Цзюньи осознала, что она, должно быть, выглядит точно призрак – в порванной одежде, с волосами и кожей, покрытыми коркой грязи.

Вода и свежая одежда не помогли избавиться от чувства вины, которое терзало ее изнутри.

Делать ей было нечего, и ноги сами потащили в кабинет. Вчерашнее письмо от ее дорогой Цзя все еще лежало на столе пустой стороной вверх.

Если она не вернется, то… нужно самой ей написать.

Она отбросила полы одеяния и присела. Взяла брусок чернил и принялась растирать его тщательными, выверенными движениями. Смешала их с водой, подняла тонкую кисточку. Мягкий кончик из шерсти животного завис над чернильным камнем.

Она замерла. Она, которая прежде писала так много слов так много раз. Наконец она обмакнула кончик кисти и вывела лишь:

– Прости меня.

Она откинулась назад, ее кожа покрылась потом, как после изнурительной пробежки. Этого, конечно, недостаточно, но это все, на что она сейчас способна.

Она сидела неподвижно, глядя на написанные слова, от всей души надеясь, что те сумеют сказать ее дорогой Цзя гораздо больше, смогут передать все мысли, что она не сформулировала. Она сидела в таком положении, пока взгляд ее не остановился на очаге в кабинете, на обвиняющем мазке пепла и сажи – еще одном доказательстве того, что она кого-то подвела, подвела свою подругу, и сегодня тоже, ведь она помогла им спастись лишь для того, чтобы вскоре их убить. Она изо всех сил старалась не предавать никого и ничего: ни своих друзей, ни собственные идеалы, ни империю, ни советника, но в итоге все равно предала всех и каждого.

Слова с сожженного листка вновь вспыли в памяти, рассказывая сказки о свободе. О великом походе во имя справедливости и доблести. Об освобождении от жестких ограничений, навязанных людям в зависимости от их пола и общественного положения; от таких же навязанных браков, которые были ни чем иным, как темницей; от властей, что выступали тюремщиками; от заимодавцев, только и ждущих случая, чтобы вонзиться зубами в людское отчаяние.

О диком и прекрасном месте, полном богатств и совершенства, где царила истинная справедливость, где людям не приходилось выбирать между нескончаемыми предательствами и изменами, но они всегда могли быть уверены, что правда восторжествует.

Рождаемые образы были достойны кисти поэта, но Лу Цзюньи запомнила достаточно.

Она прижала ладони к столу, биение сердца грохотом отдавалось у нее в голове. А после она бережно отложила в сторону записку для своей Цзя и достала новый, чистый лист. Она вновь растерла чернила, размеренно, словно исполняя таинство ритуала, потом добавила воды. Опустила в них кисть точным и выверенным движением, и затем ее рука замерла над пустым листом.

Долгое время она оставалась неподвижной, точно резная статуя. Она убеждала себя, что первый мазок кисти не станет чем-то неотвратимым и она еще тысячу раз сможет передумать. Но в глубине души осознавала, что в тот момент, как чернила лягут на бумагу, решение ее будет окончательно принято.

Стоило ей начать, как слова стали медленно, но уверенно появляться, точно кто-то невидимый вел ее руку до самого последнего решительного мазка.

Она сидела, уставившись на то, что написала. Молча, не двигаясь, словно погружалась в безмятежный пруд, позволяя его водам поглотить себя без остатка.

Потом она припудрила влажный лист, аккуратно сложила его между несколькими другими и отпустила слуг. И только когда осталась в полном одиночестве, она взяла бумагу и понесла ее в дальние комнаты. Лист жег ей руку.

Ее печатный станок уже несколько недель пылился без дела. Лу Цзюньи зажгла лампы и расположилась между огромными шкафами круглой формы, крутанула их, чтобы достать из их недр и перебрать резные деревянные блоки, которые ей были нужны. В этом деле сноровки у нее было достаточно, потому едва наступил вечер, как она уже закончила составлять печатную форму.

Она подготовила пресс к работе. Перевернутые иероглифы взирали на нее из стройных рядов, точно резные солдатики, вытянувшиеся по стойке смирно.

Она намеренно не стала вновь вникать в значение этих строк. Обращала внимание лишь на то, чтобы символы располагались в той же последовательности, что и на бумаге.

Она так часто работала с печатным станком, что у нее была целая кладовая, забитая аккуратными стопками уже нарезанной бумаги. Тысячи готовых листов. Широкая кисть, обмакнутая во влажные чернила, закрашивала заготовленные блоки, пока они не засияли черным. Она уложила бумагу, а затем аккуратно оттиснула на ней иероглифы.

Первый лист был готов.

Она вытерла чернила с рук и уже предвкушала увидеть, сколько сможет напечатать к утру.

Тихий предрассветный час застал ее в дальних комнатах одного из постоялых дворов, где она передавала слитки серебра и толстые пачки печатных листовок женщине в залатанном переднике. А после она оказалась в переулке в компании ухмыляющегося беззубого мужчины, который толкал телегу с кашей. Затем в пропитанной благовониями монастырской кумирне, в прокуренной игорной зале, потом в борделе перед его хозяйкой, облаченной в шелка и драгоценности. Эти листовки будут распространяться через каждого трактирщика, каждого ребенка на улице, передаваться с нарочито невинным видом, пока стражники не обнаружат гноящийся нарыв измены прямо у себя под носом и не начнут избавляться от них; тогда эти листовки, как и все прочее запрещенное, будут распространяться более ревностно, тайно, вызывая заядлое любопытство.

Или будут переписываться кистью, скорее всего, поскольку оригиналы будут изъяты и сожжены.

Цай Цзин узнает, что это ее рук дело. Если армия уйдет слишком рано и он не успеет получить отчет, он узнает, когда они вернутся с Ляншаньбо.

К тому времени все обитатели горы наверняка будут мертвы, а от их лагеря останется лишь пепелище. Тогда ее последнее деяние станет бессмысленным. Создать легенду о хаоцзе, которых уже нет, и запятнать себя виной.

Цай Цзин в любом случае казнит ее, в этом не было никаких сомнений. Вот только останется ли кто-нибудь с Ляншаньбо в живых, чтобы извлечь пользу из ее жертвы?

Глава 28

– Лодки. Ему явно понадобятся лодки, – У Юн оторвался от созерцания звезд и обратился к Чао Гай, Сун Цзян и командиру Ян – трем самым опытным главарям их стана, которые собрались в Зале Верности. – Лодки его задержат.

Остальные хаоцзе постепенно стекались сюда, но Чао Гай хотела прежде послушать доклад о случившемся в Бяньляне в частном порядке. У Юн и Линь Чун вернулись на гору и в наступающих сумерках провели своих лошадей через болота.

Постоялый двор Чжу Гуй был закрыт, а сама хозяйка скрылась на горе, но Жуань Седьмой незаметно пробрался в сумерках, стоило им выпустить свистящую стрелу. Когда они возвращались обратно в горы, У Юн подумал, что никогда прежде не испытывал такого позора. Он мертвым грузом отягощал каждое движение, каждый шаг, каждое слово, напоминая о постигшем их провале, – даже когда Чао Гай отказала ему в просьбе расплатиться за ошибку собственной жизнью, пояснив, что в предстоящей битве им не обойтись без их главного стратега.

У Юн намеревался вновь поднять этот вопрос, но после, если они оба останутся в живых.

Поскольку, если сестры Линь и Лу ничего не придумают, у них не будет никакой защиты от нового оружия Цай Цзина – усовершенствованного божьего зуба, Чао Гай решила предоставить всем хаоцзе право покинуть гору до начала сражения. У Юн не думал, что кто-нибудь последует ее предложению. Кто-то из-за того, что идти им просто некуда, а большинство – из чувства верности, пусть даже они обречены на смерть.

Они стояли друг за друга горой, как хаоцзе. Их отвага была продиктована не глупым порывом или желанием выгоды, не стремлением снискать славу поэта, а справедливостью, честью и верностью избранному пути. Они будут сражаться вместе с боевыми товарищами до конца, даже против всего мира. Даже если никто об этом не узнает.

Гора Ляншаньбо была их домом, за который они готовы сражаться, не жалея жизней, как и У Юн.

«Раз уж тебе не дали отдать свою жизнь, ты должен предложить товарищам все, что у тебя есть, свой ум и свой меч, пока они еще при тебе».

Армия на марше передвигается куда медленнее, чем обычные путники, хоть пешие, хоть конные. Прибавить к этому время на мобилизацию и оснащение войск, а также время на изъятие каждого рыболовного судна по пути. Быть может, империя и располагает мощным флотом, но его явно не перетащить сюда волоком, и он наверняка не приспособлен к укромным уголкам и узким водным путям топей Ляншаньбо.

Изъятие лодок задержит их. В таком случае, у них есть по меньшей мере два дня, прежде чем армия явится к их порогу. А может быть, и все четыре или шесть. По крайней мере, этого хватит, чтобы выработать стратегию против любой традиционной атаки…

– Расставим дозоры на сторожевых вышках, – предложила командир Ян.

– Я хочу, чтобы наша подготовка не ограничивалась лишь этим, – рассуждал вслух У Юн. – Наши ловушки смогут потопить и уничтожить тысячу солдат еще до того, как они высадятся, но стоит им сойти на твердую землю, нам придется сразиться с ними на суше. Нужно встретить их как можно дальше от наших берегов.

– Сколько всего путей через топи? – спросила Чао Гай, и это был резонный вопрос.

– Безопасных – порядка дюжины. Уточню у Жуань Второй. Думаю, они все должны пересекаться в одних и тех же местах.

– Дюжина… Тогда мы могли бы выставить дюжину лодок, – рассуждала Сун Цзян.

Разумеется, они могли бы.

– Три линии обороны.

Опыт подсказывали верно. Если по какому-то невероятному стечению обстоятельств Цай Цзин натравит на них лишь армию, а не эту новую силу, то… у них появится небольшой шанс.

– Первой линией выступят топи, мы заманим солдат в ловушку и перестреляем их, прежде чем они пересекут воду. Наши самые физически сильные бойцы будут наготове, чтобы разрушить запруду и обрушить на головы врагов бревна и булыжники в тот момент, когда они начнут высаживаться на наши берега. Задачей остальных будет перебить тех, кто сумеет преодолеть все наши ловушки.

Чао Гай кивнула:

– Отлично. Тогда мы с тобой возглавим оборону на суше и будем координировать действия остальных со сторожевых вышек. Командир Ян проследит, чтобы наши ловушки сработали как надо. А нашему наставнику по боевым искусствам Линь Чун мы доверим лодки. Уверена, у нее имеется особый навык, делающий ее идеальным кандидатом для того, чтобы возглавить сражение на воде. Это надежный план.

На самом деле, не самый надежный, но другого у них не было.

– Где сестрица Линь? – спросила Сун Цзян. – Разве ей не нужно тоже здесь быть?

У Юн ухмыльнулся:

– Она с Волшебным Лекарем.

– А сражаться-то она сможет? – обеспокоилась командир Ян.

В этом У Юн не сомневался: сестрица Линь уже стала одной из них. Выживут ли они или все вместе погибнут, теперь решит лишь судьба.

– Да это просто царапины, – возразила Линь Чун, но Ань Даоцюань пресекла ее протесты весьма красноречивыми жестами. Линь Чун все еще едва могла разобрать смысл даже десятой части ее жестикуляций, потому поглядела в сторону, на Лу Да, которая сейчас стояла на страже, как верный пес. – Что она сказала?

– Сказала, что у тебя все тело в царапинах, от задницы до пяток, – ответила Лу Да, и это явно не было дословным переводом. – Сестрица Ань предупредила, что если ты оставишь раны открытыми для воздуха, грязи и прочего, то эта дрянь заползет через них внутрь и ты начнешь гнить изнутри. Дай ей сделать свое дело, сестрица.

Линь Чун оставила свои возражения при себе, наблюдая за тем, как сестрица Ань выверенными движениями накладывает ей на кожу пропитанные лекарствами повязки и туго затягивает их. Во всяком случае, они пойдут в бой с перевязанными ранами, ведь война вот-вот нагрянет к ним, сюда, в их последнее прибежище.

Линь Чун следовало бы хоть немного поспать – за последние пару дней ей не удалось вздремнуть. Быть может, смысла в этом и не было. Раз уж Цай Цзин собирается явиться по их души, вполне возможно, что вскоре она уснет вечным сном.

Волшебный Лекарь покончила с ее перевязками, закрыв места, где остались кровавые следы татуировок. Она повернулась и сделала знак Лу Да.

– Сказала, чтоб ты не волновалась, без шрамов обойдется. Если только ты не жаждешь их оставить, тогда смысл переживать есть. Я думаю, это же ужасно – набить столько красоты и потерять все! – Лу Да ударила себя по груди, где под ее одеждами расцветали причудливые цветочные узоры. Ань Даоцюань вновь что-то показала пальцами. – Ой, еще она сказала, что если выживем, то, раз лицо твое зажило и если хочешь, она может соскоблить твое клеймо старой доброй примочкой из золота и яшмы. Сезон придется походить с красным лицом, зато потом как новенькая будешь. Ты далеко не первая, с кем она такое проделывает, ты не думай.

Но Линь Чун не могла не думать. За прошедшие дни она потратила много времени, свыкаясь с этим клеймом на своей щеке, этими безыскусными каракулями, навсегда заклеймившими ее преступницей. А теперь выясняется, что… их можно стереть? Вот так просто?..

Казалось, даже чересчур просто. Или, быть может, она начала считать эту татуировку частью самой себя. Этой странной новой себя, героини с горы.

– Я подумаю об этом.

– Сильно и гордо, я считаю, – сказала Лу Да. – Однако, думается мне, я свое уже отмотала, поэтому меня это особо не заботит. Но если кто посмеет пасть раззявить, на кулак напросится.

Ань Даоцюань начала осматривать и ощупывать более серьезные порезы и отеки на виске и под глазом Линь Чун. Она прервалась и вновь что-то сказала Лу Да, а та в ответ хмыкнула и расхохоталась.

Линь Чун смотрела то на одну, то на другую.

– Сколько же времени уйдет, прежде чем я научусь понимать тебя так же, как они? – спросила она Волшебного Лекаря.

– Не так уж и много, если будешь так часто получать раны, – перевела Лу Да, в очередной раз отрывисто засмеявшись. – Быстро научишься, не переживай. У меня где-то несколько месяцев ушло, чтобы начать понимать почти все, что она говорит. А тебе-то куда проще – читать-писать ведь умеешь, и, если что-то упустишь, она тебе это пальцем вычертит. Она так иногда делает, если ее не понимают.

Линь Чун подумала, что Лу Да, вероятнее всего, либо недооценивает себя, либо переоценивает ее, ведь та провела уже много недель среди разбойников.

Сестрица Ань вроде как была с ней согласна. Перед тем как начать следующую перевязку, она подняла взгляд и сделала несколько веселых, почти заговорщицких жестов, от которых Лу Да выпятила грудь:

– Сказала, что я на редкость смышленая. Мол, наша сестрица Волшебный Математик по-прежнему просит ее быть помедленнее, да и потом приходится все записывать на бумаге. Но, держу пари, ты совсем скоро уже научишься.

Скоро. Это слово врезалось в уродливую стену неизбежного, и ужас тяжелым грузом осел в мыслях Линь Чун. Она старалась не вздрагивать от прикосновений Волшебного Лекаря, пыталась успокоить глухой гул в голове, который на сей раз был уже подарком Гао Цю.

Скоро. Забавная фантазия – притвориться, что у всех них есть общее будущее.

Занавеска на двери отодвинулась, и внутрь проскользнула Сун Цзян:

– Можно к вам?

Линь Чун жестом пригласила ее зайти. Это движение не вызвало острой боли, как она ожидала. Хвала небесам, ее кожа приходила в норму.

– Мы обсудили подготовку нашей обороны, – сказала Сун Цзян. – Сестрица Чао хотела поговорить с тобой, когда ты закончишь здесь. Мы не знаем, какова вероятность того, что Цай Цзин пустит в ход свои новые божьи зубы. У Юн сказал, что они по-прежнему кажутся нестабильными?

У Линь Чун перед глазами возникла колеблющаяся, необузданная, непомерная энергия.

– Да, так все и выглядело.

– Если он все-таки использует их против нас, то… Вы единственные, кто сможет противостоять такого рода противнику, – она повернулась к Лу Да, подчеркивая этим, что имеет в виду их обеих. – Сестрица Чао сказала, что если вы почувствуете их приближение, то не ждите. Сделайте все, что в ваших силах.

– Поняла, – сказала Линь Чун.

– Да я по земле размажу и самого Цай Цзина, и этот его фальшивый божий зуб, – выразила готовность Лу Да. – Не смогу я, так сестрица Линь сумеет. Она у нас скоро станет всемогущим мастером.

От ее уверенности на лице Линь Чун заиграла грустная улыбка. Она ощутила силу новых божьих зубов Цай Цзина и знала, насколько они превосходили ее собственные возможности. Насколько они превосходили даже силу божьего зуба Лу Да. Она уже говорила об этом Татуированной Монахине, причем со всей серьезностью, но Лу Да лишь стукнула кулаком по ладони и сказала, что их дело правое, это их и защитит. А после назвала Линь Чун богиней войны.

Линь Чун знала правду. Она ощущала ее. С ее зарождающимися навыками у нее не было ни шанса на победу, тем более против такого врага. Но все же сестринская вера Лу Да в нее…

Заставляла ее верить. Это пробудило в ней желание подняться, с надеждой пойти сражаться и верить, что они могут победить.

– Все, что у нас есть, все для Ляншаньбо, – сказала Линь Чун Сун Цзян.

Со странным чувством умиротворения она поймала себя на мысли, что, пусть ее и может ждать смерть, она встретит ее с гордостью.

Лу Цзюньи осторожно несла завернутый в ткань котелок. От него все еще исходил жар, который согревал руки. Клубы пара вырывались из-под крепко прилегающей крышки, они доносили до ее носа металлический, землистый запах.

Не самый приятный запах, напоминает о сгоревших углях и ядовитых, горьких кореньях.

У шатра советника один из солдат, охранявших вход, поприветствовал ее и зашел внутрь доложить о ней. Она заморгала, пытаясь прогнать из глаз мрачное изнеможение, поселившееся в них после долгих дней пути, посвященных штудированию целой алхимической библиотеки, и ночей, когда она корпела над котелками… Вот только работала в одиночестве. Она была почти наверняка уверена, что Цай Цзин воспользуется своей властью и разыщет новых алхимиков, привлечет более опытных мастеров для этого смертельного похода или даже отменит ее решение распустить команду ученых по домам. Но ничего из этого не последовало.

Она не стала оспаривать это решение. Уж лучше, если ответственность за все это будет лежать лишь на одном человеке.

Она переминалась с ноги на ногу, оглядывая лагерь в ожидании аудиенции. Никогда прежде ей не доводилось путешествовать вместе с армией, один ее вид внушал уважение. И подавлял, ошеломлял. Солдаты, которые маршировали нога в ногу, грозная конница на свирепых скакунах, украшенных плюмажами и колокольчиками, разноцветные знамена и флажки над разными подразделениями этого беспокойного моря людей. Она не могла сказать, что понимает, как те были организованы, но их ряды тянулись вдаль бескрайним сияющим океаном, которому не было видно конца и края. В начищенных доспехах, с украшенными яркими кисточками копьем, мечом или алебардой наперевес даже самый мелкий и неуклюжий солдат казался грозным, под стать сотоварищам. Одновременно маршируя, они напоминали пчелиный рой: каждый из них был хорошо экипирован, и вместе они превращались в непобедимого колосса, с которым никто не осмелился бы встретиться лицом к лицу.

Отсюда ей было видно, где передний край лагеря примыкал к линии берега. Солдаты двигались строем, чтобы закрепить лодки на воде, по большей части то были реквизированные по дороге рыболовецкие суда, которые перетащили сюда по суше. Рабочие возводили высокий помост, их крики сливались в один, когда они поднимали очередную деталь. Над его деревянным каркасом уже развевались красочные знамена.

Линь Чун упоминала, как недовольна была дисциплиной в имперской страже. Пусть и не часто, но было удивительно хотя бы один раз услышать подобное от женщины, привыкшей держать при себе мнение о правительстве и офицерстве… По крайней мере, на тот момент. И все же Лу Цзюньи своим неопытным взглядом не смогла уловить никаких недостатков, видела лишь слаженный механизм хорошо подготовленных воинов.

Какой бы ни была ее роль в этом деле, она не думала, что сумеет что-то изменить. Даже без учета божьих клыков разбойникам с Ляншаньбо ни за что не выиграть эту войну.

Солдат, что отправился доложить о ней, вернулся и приподнял полог, пропустив ее внутрь. Она вошла в командирский шатер советника, колоссальное сооружение из тяжелого полотна, размером с целое здание. Внутри дорогие ковры устилали пол, а обстановка не уступала залу для аудиенций в Бяньляне. Цай Цзин восседал в огромном резном кресле, рядом с ним стоял один из его генералов. Командующий Гао Цю со скучающим видом находился неподалеку.

Лу Цзюньи на миг замялась. Не считая краткого появления окровавленного лика командующего во время того хаоса, что предшествовал устроенной Лин Чжэнем диверсии, их пути с Лу Цзюньи не пересекались с того рокового вечернего визита Линь Чун.

«Он заплатил конвоирам, чтобы те убили меня», – сказала она тогда. Совершенно спокойно, просто констатируя факт.

Лу Цзюньи вдруг осознала, что так и не удосужилась спросить, с чего началась эта ужасная смертельная вражда между ее подругой и командующим в тот день в Зале Белого Тигра, ведь тогда Лу Цзюньи ушла, но Линь Чун приказали остаться. Линь Чун, которая немногим ранее защищала командующего от малейшей критики. Логично было бы предположить, что это все надуманные, нелепые обвинения капризного чинуши, что, безусловно, таковыми и являлись, но посылать за ней убийц? Что же такого могла сказать или совершить Линь Чун, что ее сделали изгоем, да еще и вознамерились убить после этого?

– На вашем месте я бы дождался рассвета, – предложил генерал. Его звали Гуань Шэн, то был огромный свирепый мужчина, походивший на льва. Поговаривали, что он был потомком бога войны. Слава его была столь громкой, что знали о нем даже гражданские вроде Лу Цзюньи. Сильный, верный, преданный и любимый народом, как она слышала.

– Топи эти весьма коварны, – продолжил он. – Поглотят наших солдат еще до того, как им удастся до другого берега добраться, а если разбойники заметят, что мы приближаемся, то учинят нам дополнительные неприятности. Нам и при свете дня не избежать небольших потерь, но такой расклад куда выгоднее для нас.

Гао Цю фыркнул:

– Что за трусливые речи! Думаешь, советнику это невдомек? Это же земли разбойников. Хочешь, чтобы они заметили нас? Уж лучше перебить их в их постелях.

– Вы, несомненно, правы, – вежливо ответил генерал Гуань со всем терпением, присущим человеку, объясняющему что-то недалекому начальнику. – Будь мы уверены, что сможем застать их врасплох, я тысячу раз согласился бы. Но, советник, судя по всему, эти разбойники хорошо разбираются в тактике, поэтому я и предложил такой план. Не думаю, что стоит рассчитывать на недостаток бдительности с их стороны.

Цай Цзин сложил руки перед собой, буравя взглядом генерала и игнорируя Гао Цю. Очевидно, что последнее слово будет за ним.

– Я принял к сведению ваш совет, – после долгих раздумий тихо и неторопливо ответил он генералу Гуаню. – И мое мнение полностью совпадало бы с вашим, знай мы наверняка, ч ' то за темные силы имеются в распоряжении этих разбойников. Сами вспомните, как они полностью уничтожили целый полк солдат, ворвались в самую защищенную темницу во всей империи, убили вашего начальника, военного министра, а после попытались нанести удар в самое сердце Бяньляня и покуситься на жизнь государя. И подобных людей вы, генерал, намереваетесь атаковать при свете дня, подарив им преимущество?

Его седые брови приподнялись так мягко.

Генерал Гуань слегка дернулся, уловив укор в его тоне.

– Мудрая оценка с вашей стороны, советник, – ответил он.

Лу Цзюньи задумалась, всерьез ли советник считает разбойников с Ляншаньбо демонами, вылезшими из ночных кошмаров. И Линь Чун, и Лу Да, и даже тот странный Тактик были всего лишь людьми. Да, это способные бойцы, но вряд ли они превосходили имперских генералов.

Это Цай Цзин своими исследованиями и вызвал ту катастрофу в Бяньляне, он не мог не знать этого. Он хотел создать видимость сокрушительной победы по собственным соображениям, и он стыдил генерала, вынуждая того одержать ее для него.

– Госпожа Лу.

Лу Цзюньи подпрыгнула, испугавшись на миг, что он по лицу прочитал все ее подозрения.

– Я здесь, господин советник.

– Вы принесли эликсир?

– Принесла, досточтимый советник, но… – она глянула на остальных, облизнув губы. – Господин, вам известно, что я предпочла бы подольше поработать с эликсиром.

– Без божьего клыка пытаешься меня оставить?! Вот же ленивая ведьма!

Слова принадлежали не Цай Цзину, а Гао Цю. Он шагнул вперед, навис над Лу Цзюньи и занес кулак для удара. Лицо его по-прежнему покрывали пурпурно-черные пятна заживающих синяков.

Лу Цзюньи не знала, как поступить. Она отошла назад и обратила взгляд на Цай Цзина, надеясь на его помощь.

– Полно, будет вам, командующий. Госпожа Лу не имела в виду ничего подобного, – Цай Цзин повернулся к своему генералу. – Генерал Гуань, ступайте и отберите командный состав для предстоящей переправы. Как определитесь с безопасным путем, возглавите авангард. Надеюсь, что к полуночи ваши бойцы будут готовы.

Гуань Шэн поклонился и покинул шатер.

Цай Цзин неторопливо повернулся к Лу Цзюньи:

– Госпожа Лу, вы наверняка уже догадались, что командующий Гао полон решимости проверить ваш эликсир на себе. Он осведомлен, какое великое открытие вы совершили.

Уж не померещилось ли ей: на губах советника в самом деле расцвела легкая улыбка? Он-то должен был знать, как это опасно и ненадежно. И он отобрал в качестве подопытного высокопоставленного военного офицера…

Лу Цзюньи уже знала, что допустить промаха она просто не может – причин для этого набиралось множество. Если эликсир окажется недостаточно эффективен, чтобы уберечь владельца божьего клыка от его разрушительной силы… да еще и владельца в лице человека уровня Гао Цю…

Если он умрет, кому-то придется за это ответить. За его убийство ее немедленно казнят, в этом не приходилось сомневаться.

И это вместо того, чтобы быть казненной за свой провал, или за подстрекательство к мятежу, или за то, что позволила Фань Жуй и Лин Чжэню совершить государственную измену? Так нелепо, но ей хотелось смеяться. Сколько еще раз они смогут ее осудить?

В некотором смысле это была свобода.

Она поклонилась командующему так низко, как только смогла, и спокойно выдала:

– Приношу извинения, господин командующий. Я лишь желаю, чтобы вы одержали победу без лишних затруднений. Сами видите, советник журит меня за излишнюю осторожность – то моя собственная слабость, которая никоим образом не бросает тень на вашу доблесть.

Гао Цю пробурчал что-то, подозрительно напоминающее «женщины».

Лу Цзюньи изумилась, насколько же это нелепо, как он мог сказать нечто подобное здесь, стоя на берегу с десятитысячным войском за спиной, но указывать на это не стала.

– Могу я дать вам совет насчет эликсира?

Гао Цю пренебрежительно махнул рукой, отвернувшись. Лу Цзюньи хотела спросить, уж не ищет ли он смерти, но вновь удержалась.

– Прошу вас, продолжайте, госпожа Лу, – попросил Цай Цзин. – Некоторые из этих вопросов и мне доводилось изучать. Командующий, я скажу вам, если посчитаю ее суждения верными.

Он улыбнулся ей, словно она была его напарницей в каком-то розыгрыше и должна сказать Гао Цю то, что он хотел услышать из ее уст. Она крепче сжала теплый котелок. Цай Цзин ей никакой не благодушный друг и никогда им не был, как бы она ни пыталась обмануть саму себя, чтобы забыть об этом.

В ней зародилась жестокая, крамольная надежда на то, что разбойники сумеют победить.

Пусть она и не знала, как им это удалось бы, пусть такая победа наверняка будет стоить ей жизни, но она считала, что такая цена вполне оправдана.

Она откашлялась и заговорила. Ее слова звучали невозмутимо, она излагала то, что знала теперь наизусть:

– Командующий, я полагаю, что наиболее действенным способом защитить себя будет прием эликсира внутрь, – одолевавшие ее чувства пропали, словно выгорели, она ощутила свободу и уверенность. – Этот эликсир призван вытягивать горячие энергии из тела, он же поможет вам войти в равновесие с божьим клыком и не позволит ему поглотить вас. Но должна предупредить: учитывая все, что нам известно об этих силах, поддерживать равновесие будет нелегко. Эликсир не сумеет успокоить божий клык до такой степени, что им будет комфортно пользоваться, скорее, они будут постоянно бороться друг с другом. И эффект от эликсира, на мой взгляд, не сродни прогулке в тихой долине; вероятнее всего, это будет похоже на то, словно вы пытаетесь изо всех сил удержаться на вершине крутого холма, сопротивляясь напирающей на вас со всех сторон стихии. Процесс будет вас выматывать, а возможности освободиться от этого воздействия не представится, пока вы не передадите артефакт другому человеку, который добровольно согласится его принять.

Вопреки самому себе, Гао Цю, похоже, внимательно ее слушал. Как и Цай Цзин, который пребывал в крайнем замешательстве.

– Если командующему будет сложно с этим справиться, то можем ли мы изменить дозу? – спросил он.

– В целом, так и нужно поступить, – ответила Лу Цзюньи. – Действие этого эликсира иссякает со временем, поэтому принимать его нужно небольшими порциями. Думаю, потребуется не одна попытка, чтобы рассчитать интервал приема и дозировку для того, чтобы все прошло гладко. И в зависимости от того, как вы отреагируете на божий клык, командующий, его мощь можно отрегулировать.

– Полдня же хватит, чтобы раскрыть все его возможности? – не унимался Цай Цзин.

– Да, но тогда вы сразу же ощутите на себе всю его мощь. Я настоятельно рекомендую внести в ваши планы небольшую задержку.

– Превосходно, – заключил советник. – Сейчас позаботьтесь о командующем Гао, а на рассвете возвращайтесь, чтобы проследить за процессом привязки артефакта. Командующий, время идеальное – наш авангард расчистит для нас дорогу от любых мелких неприятностей. К рассвету путь через топи будет открыт, и вы поведете нас к славной победе.

Лу Цзюньи хотела поправить, что предлагала она не задержку, но если таково желание советника, стоило ли его оспаривать? Кроме того, она поняла, что его слова расходились с тем, что он говорил генералу Гуаню о чистой и сокрушительной победе при ночной атаке… не учитывая, что новоиспеченный владелец, тем более с нравом, как у Гао Цю, едва ли будет способен взять артефакт под четкий контроль, даже если все их приготовления сработают как надо…

Судя по всему, у Цай Цзина имелись собственные причины, чтобы нанести главный удар на рассвете.

И она не хотела знать эти причины. Она уже едва стояла на ногах от усталости.

Командующий с явным нетерпением приказал ей приступить к делу. Она хотела снова предупредить, что никто никогда не пробовал ничего подобного. Что у нее нет ни необходимого опыта работы с эликсирами, которого ожидал от нее командующий, ни уверенности в хоть каком-то результате. И что они стремительно неслись навстречу неизвестности, соблазнившись силой, но не замечая при этом таящуюся за ней опасность.

Они знали. Она высказала свои предостережения. Цай Цзин вынашивал какие-то свои планы, а Гао Цю жаждал любой ценой обрести божественность. Они знали все, что она могла им заявить, но все равно требовали этого.

Со странной безмятежностью Лу Цзюньи поставила котелок на стол и отмерила в маленькую чашку его содержимое.

Она старалась не позволить злорадству проявиться на ее лице в тот момент, когда Гао Цю, брызжа слюной, начал выплевывать жидкость, прежде чем смог ее проглотить.

Этой ночью он или обретет безграничную силу, или умрет. Несмотря на все возможные последствия, Лу Цзюньи не была до конца уверена, какой из этих вариантов для нее предпочтительнее.

Глава 29

Одним неожиданно прохладным летним вечером десятитысячное войско Цай Цзина собралось у границы болот Ляншаньбо.

Лу Да наблюдала за происходящим с высокого выступа вместе с тремя дюжинами сотоварищей, которые расположились на разных наблюдательных пунктах и сторожевых вышках. Далеко за кромкой воды раскинулся военный лагерь, точно рой мелких букашек, но легкая рябь от их движений тревожно напоминала о мощи, которую тот представлял.

– Так много народу собралось, и все ради нашей маленькой разбойничьей кучки, – усмехнулась Железный Вихрь Ли Куй.

– Наверняка очень нас испугались, – глаза Ху Саньнян сузились, а рука по привычке закрутила одну из сабель.

– Да я разве ж против, – хмыкнула Ли Куй. – Просто больше людей убить придется. Восхитительно, достойно кисти поэта.

В кои-то веки Лу Да была с ней согласна. Она сжала железный посох.

– Тише, – призвала командир Ян. – Будьте наготове. Наставник Линь, что думаешь?

– Пойдут по болотам в темноте – потеряют десятую часть войска, – хмуро ответила Линь Чун. – Наиболее вероятный ход – выступить на рассвете. Они явно должны знать, что у нас есть преимущество за счет местности.

– Нет, – У Юн шагнул вперед и выступил между ними, глядя на армейский лагерь Цай Цзина так пронзительно, словно хотел испепелить его дотла одним лишь взглядом. – Они пойдут в атаку этой ночью. Цай Цзин готов пойти на любой риск ради победы. Его не волнует, скольких людей пожрет болото, если представится возможность перерезать нам глотки, пока мы спим.

Все обернулись к главному стратегу, тишина накрыла всех собравшихся на этом выступе. Трепетное волнение охватило все тело Лу Да.

То, что раньше было лишь вероятностью, теперь обернулось реальностью.

Они пойдут на битву.

«Интересно, на что это будет похоже, – задумалась Лу Да. – Думаю, не сильно от набегов будет отличаться».

Волнение усиливалось. Она подумала, что уж в этом она наверняка будет очень хороша.

У Юн кивнул сестрице Линь и командиру Ян:

– Ведите своих людей. Когда они придут, мы будем их поджидать.

Линь Чун собрала хаоцзе, которые были под ее командованием, у берега, где гора встречалась с топями. Ни дать ни взять флотоводцы Ляншаньбо. Большинство из них целыми семьями переселились на гору. Разумеется, в первых рядах были братья Жуань, не отставали сестры Тун, промышлявшие контрабандой соли, и семейство Чжан, которые убивали путников на переправе, чтобы отнять их ценности… Здесь же были Не Знающая Преград Му Хун и ее сестра Младшая Неудержимая Му Чунь, а впридачу несколько преступников-одиночек вроде Ли Цзюнь по прозвищу Дракон, Будоражащий Реки, которая водила дружбу с сестрами Тун… Разномастная, однако, компания собралась.

И Линь Чун за то недолгое время, проведенное здесь, познакомилась с каждым из них. Воры, убийцы и герои смешались в этом всеобщем беспорядке, который, казалось, перестал казаться таким уж разношерстным.

За те дни, которые им остались на подготовку – короткую, но бесценную отсрочку до прибытия армии, – все эти хаоцзе проявили себя пытливыми учениками и умелыми воинами. И Линь Чун гордилась, что вела их за собой.

Гордилась тем, что была одной из них.

– Запомните, – наказывала Линь Чун своему неожиданному флоту. – Если можете избежать прямого столкновения, избегайте его. Топи сделают все за нас. О сигнальных звуках вы знаете. Свист сестрицы Чао с горы вы услышите, но за главную остаюсь я. Слушаться нужно моих сигналов.

Разбойники-герои кивнули и похлопали друг друга по плечу на удачу. Тело Линь Чун под одеждой покрывали повязки, но и она не осталась в стороне.

У Юн снабдил трех командиров деревянными свистками, все-таки находиться они должны были на приличном расстоянии друг от друга. Несмотря на то, что подготовка проходила в спешке, они каким-то совершенно естественным образом согласовали свои планы и действия, словно стали единым целым. И сейчас, когда над тростниками и кувшинками вдоль берега сгустились сумерки, все хаоцзе под командованием Линь Чун охотно сели в маленькие рыбацкие лодчонки, на которых могли беспрепятственно сновать по водным путям Ляншаньбо.

Каждый из разбойников знал эти лазейки как свои пять пальцев. Знал, откуда нужно двинуться в путь, где будут припрятаны запасные лодки, где скрываются заготовленные ими воспламеняющиеся ловушки, а также где находятся подводные тропы, которыми хаоцзе могли воспользоваться даже в темноте.

Они будут защищать Ляншаньбо от угрозы до самого последнего вздоха.

Линь Чун вовсе не ощущала себя рыбой в воде и решила разместиться в лодке Жуаня Седьмого и командовать оттуда, отчего молодой парень засиял от гордости. Доски качнулись под ее ногами, и Жуань Седьмой с нетерпением оттолкнул лодку, точно взволнованный мальчишка, впервые в жизни собирающийся на Праздник Фонарей. Босоногий и раздетый по пояс, он уверенно стоял на досках, такое облачение позволяло ему свободно нырять в воду и выныривать из нее со скоростью саламандры. Так же было одето и большинство других лодочников. На Линь Чун красовалось легкое боевое облачение, она вооружилась коротким кинжалом и арбалетом – то был наилучший выбор оружия для боя, который, вероятнее всего, ожидает их здесь, хотя стало бы невероятной удачей, если им удалось бы избежать прямого столкновения. Куда важнее было то, чтобы ничего не отягощало ее, если ей не посчастливится оказаться в воде.

– Наставник, а плавать-то вы вообще умеете? – поддразнил ее Жуань Седьмой во время тренировки.

– Не особо, – призналась она.

– Не переживайте. Если перевернемся, я вас вытащу!

Линь Чун позволила себе легкую улыбку. Она не думала, что если и умрет нынешним вечером, то это случится от утопления. В конце концов, ее отправили командовать на воде вовсе не из-за ее способностей к плаванию.

– Верь себе, – призывала ее Чао Гай. – Не бойся своих способностей.

Лодка в умелых руках Жуаня Седьмого достигла извилистого голодного болота, которое надежно защищало разбойничье гнездо. После захода солнца ' воды окрасились в черно-синий цвет, вечернее стрекотание насекомых сменилось на ночное жужжание. Луны не было видно, и на черном небе сверкала лишь алмазная россыпь звезд. Лодки под ними погрузились в почти кромешную тьму.

Они ждали в лодке, медленно покачиваясь на водах, оставаясь тихими и неподвижными, даже когда перевалило за полночь. И тут с горы раздался долгожданный свист – поначалу высокий и короткий, а затем долгий и низкий.

Армия Цай Цзина приближалась.

Кто бы ни командовал солдатами, с чутьем у него все было прекрасно. Линь Чун не заметила ни сверкающих в ночи факелов, ни шумного шарканья от приближения войск с противоположного берега. Если армия решила выступить в кромешной тьме и поставить все на кон ради сомнительного преимущества, то малейший лучик света или звук пустил бы весь план насмарку.

Разумеется, и бандиты на горе не сидели сложа руки, и кто-то, наверняка У Юн, все равно их заприметил.

Линь Чун начала считать, медленно, с каждым ударом сердца.

Вчера они рассчитывали, сколько потребуется лодке, в спешке или с осторожностью, пересечь болото.

– Они здесь, – прошептал Жуань Седьмой, заслышав тот же тихий всплеск и проклятие, что и Линь Чун. Она осторожно издала воркование, напоминающее крик дикого голубя и обозначающее команду «ждать».

Теперь ближе. Еще ближе.

Пусть действовать под водой она и не могла, но за время их тренировок она научилась кое-чему не менее важному, к чему ее настойчиво призывала Чао Гай… Она закрыла глаза, отгораживаясь от ночи, и вдохнула болотный воздух. Холодная сырость вмиг заполнила легкие. Она ощущала крепкое присутствие Жуаня Седьмого рядом с собой, слышала его сердце, которое радостно трепетало оттого, что он защищал свой дом. Слышала, как хор насекомых издавал брачный зов, пока мелкие рыбешки мельтешили под водной гладью, а более крупные рыбины прятались в глубинах ила. Змеи, черепахи, лягушки и мелкие птицы в своих гнездах – все затаились среди плотных болотных зарослей, которые были рассеяны по всей поверхности топей, а корни их путались в илистой грязи. Некоторые из этих крошечных звериных сердечек трепетали от страха во сне, ожидая нападения хищников, а другие резвились в веселой ночной игре.

И неподвижные среди дикой природы двенадцать лодок, на каждой из которых билось сердце хаоцзе.

Чувства Линь Чун обострились, она заметила приближающуюся стену людей. Они неукротимо шли вперед, а мелкие твари тут же смолкали и ныряли поглубже, чтобы спрятаться от этой непонятной чудовищной волны. Весла опускались и поднимались, их плеск поспешно заглушался. Горячий пот стекал под доспехами. Солдаты покрылись мурашками от страха – они оказались в незнакомых местах, где им постоянно приходилось маневрировать, избегая тупиков и заграждений, и где было так легко лишиться командиров и товарищей. Две лодки, идущие бок о бок, в любой момент могли быть разделены илистой косой или зарослями тростника, которые приходилось огибать, и после совсем потерять из вида друг друга…

Несколько лодок уже крутились в темноте, разделенные, засасываемые грязной трясиной. Линь Чун издалека чувствовала панику и отчаяние их гребцов, когда они поворачивали снова и снова, но все равно двигались в неверном направлении и еще сильнее терялись в этой огромной заболоченной пустоши.

Болота простирались вдаль и вширь на многие ли. Один берег невозможно было разглядеть с другого даже при дневном свете, и лодка, застрявшая в этих лабиринтах, обречена была вечно петлять от одного тупика к другому, и даже звуки битвы не подсказали бы правильный путь.

Потеря каждой десятой лодки не делала болотам особой чести, по крайней мере, не в ходе этого первого наступления. Но если бы солдатам удалось разыскать тропу…

Хаоцзе были здесь как раз для того, чтобы сделать эту вероятность как можно более невозможной.

Ближе. Еще ближе.

Сейчас.

Линь Чун набрала в легкие побольше воздуха и, стараясь изо всех сил, издала звук, имитирующий крик зеленой лягушки. На ближайшей к надвигающейся армии лодке Жуань Вторая подскочила и закричала.

Солдаты вмиг смекнули, что их обнаружили, и перестали прятаться. Поднялись крики, зазвенели тетивы луков, стрелы полетели и вонзились в деревянную лодку Жуань Второй.

Но она уже спрыгнула с борта, скрылась в глубоких водах и поплыла по знакомым туннелям тростников и корней на свою следующую позицию. Несколько солдатских лодок тут же ринулись в погоню, клюнув на приманку.

Чуть дальше Ли Цзюнь, Дракон, Будоражащий Реки, провернула то же самое. Послышался крик, плеск воды и свист стрел. Часть армии на правом фланге сгинула без посторонней помощи, потерявшись в глубоких водных лабиринтах этой части топей, но на левом Му Чунь вместе с сестрой заманили еще несколько лодок в большое озеро. Они должны были плыть и присоединиться к лодке Жуаня Пятого, пока солдаты кричали и били по воде, тщетно пытаясь достать невидимого противника…

На сей раз сигнал походил на кряканье дикой утки: два свиста, резкий и длинный. Поджечь!

Перед авангардом вражеской армии Чжан Шунь, лучший пловец во всем Ляншаньбо, кинулась к соломенным плотам, которые они установили днем ранее. Линь Чун подала знак Жуаню Седьмому, и тот начал осторожно поворачивать лодку поперек на случай, если их обнаружат.

И вдруг справа, аккурат перед солдатами, темноту разорвали внезапные, пугающие языки пламени, взметнувшиеся к небесам. Те закричали, поначалу от потрясения, а после от паники.

Линь Чун опять засвистела.

Сестрам Тун поручили левый фланг, где заманенные в ловушку солдаты нарезали круги по огромной зеркальной глади озера, силясь найти выход. Они также повернулись и обнаружили, что окружены со всех сторон стеной огня.

Прочесть их мысли Линь Чун не могла, но видела их эмоции, страх и жар, которые те ощущали, и потому ясно представляла, какая картина предстала перед их глазами. Всюду вокруг них бушевал огонь – золотисто-алые языки пламени на маслянисто-черной водной глади ночных топей, в лица бил жар, а после огонь уже не только окружал их, но начал подступать к ним: то были ненасытные плавучие костры, которые толкали под водой разбойники, способные плавать, точно угри.

Люди закричали. Всплески воды приглушали треск пламени, когда солдаты выпрыгивали из обреченных лодок, вопили, пытаясь сперва стянуть с себя доспехи, но не успевали. Раздавались новые всплески, отчаянные мольбы о помощи – те, кто совсем не умел плавать, хватались за все подряд в попытке спастись, но их руки не находили ничего, кроме огня. Даже те, кто умел плавать, надышавшись горячим воздухом, дымом и самим пламенем, начинали уставать, из последних сил срывали с себя шлемы, ботинки и одежду, пока топи не поглощали их усталость вместе с ними.

Каждый кусочек болот был полон боли, мертвых тел, огня и воды, а еще людей, умирающих в ночи. Трупы безмолвно распухали и опускались на дно, где их уже поджидали на пиршество глубинные обитатели.

К несчастью, вслед за первой волной подоспела вторая, непрерывная и неотвратимая. Бесконечный поток людей на бесчисленных лодках, они гребли и пробирались через любой зазор, который смогли разыскать, спасались от пламени в попытках найти другие пути и выпускали шквал стрел, стоило им заприметить разбойника, стремительно исчезающего под водой.

Линь Чун дала команду отступать на второстепенные позиции. Теперь их недругам было сложнее пробираться через павших сотоварищей, оставленных лодок и горящих обломков. Их единственный шанс перебраться сузился до нескольких безопасных лазеек, которые им еще предстояло найти. И где их в засаде будет поджидать Линь Чун со своими хаоцзе.

Первую лодку, которая приблизилась к оборонительной линии, встретила Ли Цзюнь, выскочившая из воды, словно истинный дракон. Она кувыркнулась среди солдат, ее кинжал засверкал, разрезая горла, а после она спрыгнула с другой стороны лодки.

Подошедший на лодке из задних рядов командир подразделения велел своим людям прыгать за борт, чтобы схватить и прикончить ее. Поднялась суматоха – те, кто умел плавать, разделись, но после заколебались, со страхом взирая на темные воды, готовые поглотить их без остатка. Командир вновь закричал, осыпая бойцов проклятьями.

– Быстро в воду! Убейте разбойника с болота или не смейте возвращаться!

Линь Чун подобралась достаточно близко, чтобы увидеть и услышать сквозь тростники лодки, подсвеченные огнями, от которых те спаслись. Солдаты все еще медлили, босыми ногами шаркая по лодочным доскам, пока один из них не спрыгнул, а за ним последовал второй.

Там их ждала Чжан Шунь.

Когда первые из солдат так и не вынырнули на поверхность, остальные начали испуганно голосить. Их командир разразился бранью, размахнулся посохом и сбросил с лодки еще пару своих солдат.

Их постигла та же участь.

Линь Чун не было нужды использовать шестое чувство, чтобы понять, что Чжан Шунь орудовала кинжалом в темноте с плавностью создания из подводных пучин. Кровь заливала все вокруг, пока не наполнила воды Ляншаньбо.

Когда прорвались следующие лодки, двое старших Жуаней бросились в атаку; как до этого Ли Цзюнь, они вырвались из тьмы, словно болотные чудища из легенд. Командир, стыдивший прежде подчиненных, тоже лишился жизни, его труп с разрезанным горлом теперь лежал в воде. У следующего прохода семейства Тун и Му вели за собой другую половину разбойников в подобной схватке.

Но так не могло продолжаться вечно. Через топи прорывалось все больше и больше лодок. Спустя какое-то время они нахлынут на них волной, задавив числом.

Линь Чун поняла, что в битве наступает перелом, что скоро неприятель прорвется. Задержись они здесь еще на чуток – и будут сметены.

Время возвращаться на гору.

Она поднесла деревянный свисток к губам и издала пронзительные звуки, означающие сингал к отступлению. Со склонов в ответ послышалось подтверждение от Чао Гай и У Юна.

– Веди нас к ручью, – приказала она Жуаню Седьмому, подхватив арбалет с днища лодки. Там они должны были собраться с остальными разбойниками и, петляя, вернуться к месту, где можно было высадиться, а после подняться по боковой тропе, чтобы выйти на берег с другой стороны. Двигаться им нужно было достаточно резво, чтобы успеть к битве на суше.

Жуань Седьмой сильно накренил лодку, ловко маневрируя в темноте среди опасностей, которые теперь пополнились плавающими веслами, ботинками и трупами. Линь Чун напрягла все свои чувства. Шестеро ее людей оставались на дальней лодке – они уже вырвались из тисков неприятеля и пробирались назад тайными тропами. Старшие Жуани подошли поближе, чтобы подобрать Ли Цзюнь, и также рванули прочь. Чжан Хэн оставалась на третьей лодке, но куда же подевалась Чжан Шунь?

Линь Чун, воодушевленная тем, насколько естественными начинают ощущаться ее недавно приобретенные навыки совершенствующегося, пустила их в ход, погрузив свои чувства под воду.

Чжан Шунь все еще оставалась там. Скользила между лодками, переворачивала одни из них и стаскивала солдат с других.

Они уже проверяли, будет ли слышен свист под водой, но тогда не было шума и суматохи битвы, как и неистовой жажды крови…

– Не выдавай нас, – предупредила Линь Чун Жуаня Седьмого и снова подала сигнал. Но Чжан Шунь была либо слишком далеко за лодками недруга, чтобы расслышать его, либо просто не обращала на него внимания.

– Кто потерялся? Кого там оставили? – напряженно прошептал Жуань Седьмой.

– Только Чжан Шунь. Мы сможем незаметно подкрасться?

– Без проблем, наставник, – ответил Жуань Седьмой. Он развернулся, и маленькая лодка со скоростью рыбки устремилась сквозь тростники и корни.

Линь Чун стояла, низко пригнувшись, с арбалетом наготове. Враги теперь окружали с трех сторон – спереди, сзади и сбоку. Ободренные успешным прорывом сквозь разбойничий заслон, они теперь громко перекрикивались, преодолевая середину болот.

– Будь готов действовать быстро, – скомандовала Линь Чун и вновь поднесла свисток к губам.

Теперь свит прозвучал куда ближе, он разнесся над водой, словно каменный наконечник стрелы.

Линь Чун ощутила, как все солдаты тут же обернулись в их сторону, как их враждебная энергия переключилась на них.

Но куда более важно было то, что она ощутила, как Чжан Шунь ее услышала, как она плыла под водой, кружась и размахивая руками, завертела головой и осознала, что окружена противниками со всех сторон…

Жуань Седьмой начал маневр еще до того, как Линь Чун отдала приказ. Стрелы вошли в темную воду там, где только что была их лодка.

– Туда, прямо к ним, – скомандовала Линь Чун. Их лодка оказалась единственной, до которой Чжан Шунь могла бы добраться.

Впереди послышались крики, кто-то отдал приказ уничтожить их. Жуань Седьмой ловко сменил курс, заставляя лодку двигаться непредсказуемыми и головокружительными зигзагами. Большинство стрел пролетело мимо, но уже следующему залпу удалось их задеть, две стрелы вонзились в доски прямо у ног Линь Чун. Жуань Седьмой пригнулся и заработал шестом быстрее.

Впереди, где-то посреди этой неразберихи, мелькнула под поверхностью воды белая полоса, бледная, точно подбрюшье рыбы, – то Чжан Шунь плыла к ним с ошеломительной скоростью. Чуть ближе, еще немного…

Еще несколько имперских лодок подступали к ним, на этот раз сзади и сбоку. Одна из них запуталась в зарослях тростника, а другой удалось прорваться к ним, ее гребцы работали веслами ловко, дисциплинированно и быстро. Слишком быстро. Чжан Шунь не успела бы добраться до них, враг настиг бы прежде.

– Беру их на себя, наставник! – крикнул Жуань Седьмой.

Прежде чем Линь Чун успела окликнуть его, он уже перебросил шест через борт лодки и скрылся под водной гладью, да так плавно, что едва замелькала рябь.

Человек, судя по всему, командовавший лодкой, выкрикнул приказ лучникам. Линь Чун бросилась плашмя, но стрела все же чуть не угодила ей в бедро, однако какое-то невероятное чутье подсказало ей откатиться в сторону. Крошечная лодка под ней закачалась. Она оперлась на колено, схватила арбалет и выпустила три болта, которые поразили трех гребцов.

В этот раз она подобралась достаточно близко, а пламя по-прежнему светило ярко, так что ей удалось в мельчайших подробностях разглядеть зрелищное представление Жуаня Седьмого.

Он с кинжалом в зубах вцепился руками в борт лодки, выскочил из воды, кувыркнувшись, и оказался там, где солдаты совсем не ждали его увидеть. Лучники потянулись за мечами, гребцы за всем, что можно обратить в оружие, но они были недостаточно быстрыми, и на них тяжким грузом свалились трупы их сослуживцев. Жуань Седьмой кружился, словно демон, порхая между солдатами с той же ловкостью, с какой плыл по волнам.

Линь Чун выпустила еще два болта, прикрывая его.

Как раз к этому времени Чжан Шунь уже добралась до лодки. Линь Чун протянула руку, помогая ей забраться на борт, пока Жуань Седьмой любовался учиненной им кровавой бойней.

– Скорее назад! – закричала Линь Чун, ее руки скользнули по мокрым предплечьям Чжан Шунь, и вода пропитала ее одежду.

Жуань Седьмой так же изящно нырнул в воду.

За лодкой, с которой он только что спрыгнул, показалась еще одна.

– Ложись! – закричала Линь Чун Чжан Шунь, отталкивая ее в сторону до того, как полетели стрелы. – Отведи нас к Жуаню Седьмому!

Чжан Шунь ухватилась за шест, но необходимость в том отпала – Жуань Седьмой уже вернулся к ним. Чжан Шунь держала шест опущенным, готовая в любой момент им воспользоваться, в то время как запыхавшийся Жуань Седьмой мускулистой рукой ухватился за лодку, а Линь Чун выстрелила из арбалета. На сей раз противники пригнулись и прикрылись щитами, ни один из них не упал.

Линь Чун услышала следующую команду слишком поздно.

Она повернулась к Чжан Шунь и Жуаню Седьмому. Стрелы вонзились в деревянный корпус лодки, одна в нос, другая возле кормы. Одна просвистела мимо лица Линь Чун так близко, что оперение задело ее.

И еще две вонзились в спину Жуаня Седьмого, когда он успел уже наполовину забраться в лодку.

– Братец! – вскрикнула Чжан Шунь.

– Затаскивай его! – приказала Линь Чун. Ярость забурлила в ней, и она выпустила еще несколько болтов, но другая лодка стремительно приближалась. В руках солдат блеснула сталь, они приготовились сразиться с ними. Линь Чун выудила свой длинный нож. Сейчас она думала лишь о наконечниках стрел, вонзившихся в спину Жуаня Седьмого, о самом Жуане Седьмом, который стал частью ее семьи здесь, в Ляншаньбо, о нем и Чжан Шунь, которые были в ее лодке и которых она должна защитить…

Нож взметнулся, и она побежала.

Не задумываясь. Не задаваясь вопросами. Не сомневаясь, сможет ли бежать по воде. Не падая. Не уходя под воду.

Подошвы ее ботинок едва касались водной глади. На другой лодке солдаты заметили ее приближение, но почти все тут же в потрясении застыли, и прежде чем они успели прийти в себя, Линь Чун добралась до них. Ее клинок пустился в пляс. Упал один солдат, а за ним второй, третий. Она пригнулась и развернулась, оттолкнулась от качающегося корпуса лодки и ударила пяткой гребца, а после сбросила в воду подоспевшего офицера. Сила ее ударов достигала цели прежде, чем она успевала коснуться солдата, черепа и ребра ломались, люди падали за борт. Первородная энергия и праведный гнев наполняли каждое ее движение.

Крутанувшись в последний раз, она вскинула нож, уперлась одной ногой в край качающейся лодки в широкой стойке и вонзила клинок прямо в глотку командира.

Кровь захлестала и потекла ручьем по доспехам. Она вырвала лезвие, и его тело упало, свалилось за борт лодки, растворяясь во тьме.

Линь Чун обернулась. По ту сторону воды на нее смотрела побледневшая Чжан Шунь, Жуань Седьмой расслабленно лежал на ее руках.

Линь Чун не мешкала. Она легко спрыгнула с лодки и, проскользив обратно по воде, очутилась рядом с Чжан Шунь. Их лодка даже не покачнулась, когда она забралась обратно.

– Доставь нас к месту встречи, – скомандовала она все еще глазевшей на нее Чжан Шунь и присела, чтобы забрать Жуаня Седьмого.

Тело Жуаня Седьмого.

Его душа уже покинула этот мир, Линь Чун знала, ей даже проверять не нужно было. Она все же поднесла пальцы к его носу и рту, но не почувствовала дыхания.

Она позволила его крови пропитать свое боевое облачение и держала его, пока Чжан Шунь с необычайной точностью направляла их лодку через узкие лазейки, которые имперской армии было не под силу отыскать.

Глава 30

«Так вот на что похожа битва», – подумала Лу Да.

Пока что все шло не слишком-то захватывающе, да еще и очень утомительно. А еще скучно. Лу Да уже вся извелась, постоянно ерзая, куст под ней развалился, образовав небольшой круг.

– Хорош вертеться, – зашипела Ши Цянь, одна из Трех Блох, у которой была особая тяга к воровскому промыслу. Ши Цянь, несомненно, было в привычку висеть на балках под крышей какого-нибудь дома вниз головой, дожидаясь, пока все его обитатели уснут, а после умыкнуть все их ценности. Она и в кустах полночи просидела бы на корточках не моргнув глазом.

– Что-то мне не кажется, что они заметят нас оттуда, – усмехнулась Лу Да. – Вот и зачем, спрашивается, скрываться тут?

– Когда мы уже начнем?! – проворчала Ли Куй. – Я хочу поскорее спуститься туда, чтобы улучшить свой рекорд по убийствам. Не хочу, чтобы эти неженки обошли меня только потому, что раньше начали.

Хихикнула еще одна из Трех Блох, кажется, Ян Сюн.

– Можешь засчитать лишнюю тысячу, когда мы отправим приветствие армии Цай Цзина.

– Нет, так не годится. Хочу почувствовать, как мой топор вонзается в их плоть, – возразила Ли Куй.

– Тихо! – рявкнула командир Ян, уже в который раз. Те мигом притихли.

Они затаились на высоком горном склоне, аккурат на краю глубокой щели, которая вела прямо к береговой линии, где, по их расчетам, и должна была высадиться армия. Задолго до того как Цай Цзин затеял эту битву, они уже воздвигли грамотный комплекс оборонительных сооружений, способных защитить гору от любого неприятеля, у которого хватило бы смелости пересечь болота. Барьеры сдерживали необъятные груды бревен и каменных глыб, и если их убрать, те с грохотом обрушатся вниз, погребя под собой всякого, кто ступит на берег. А еще выше был водопад – именно благодаря ему и образовался этот глубокий овраг, – который они не один сезон планомерно перекрывали плотиной, и все его воды теперь скапливались в огромном кратере почти на самой вершине горы.

Ее высвобождение явно не сулило ничего хорошего тому, кто оказался бы снизу.

Лу Да сочла бы, что этого вполне должно хватить, но сестрица Линь, командир Ян, Тактик и остальные, куда лучше понимающие в этом, сказали, что это может уничтожить изрядную толпу людей, но вслед за ними придут другие, они будут ползти по трупам, точно тараканы. Поэтому они и подготовили третью линию обороны под руководством Чао Гай.

Там неприятеля должны были поджидать сестрицы Ху, Сун и Сунь вместе с остальными. Они выкопали кучу ям и заготовили много других ловушек и будут защищать гору от тех, кому удастся прорваться через них. Лу Да вместе с остальными людьми командира Ян должны будут поспешить вниз и присоединиться к ним, так же, как и отряд сестрицы Линь, покинув воду, подоспеет на подмогу.

Лу Да ждала, что именно там-то она и почувствует вкус настоящей битвы.

Резкий свист эхом разнесся по горе. Командир Ян быстро пригнулась, устремив взор в направлении отряда Чао Гай.

– Начинается, – сказала она. – Все по местам!

Когда дело принимало серьезный оборот, командир Ян не разменивалась на слова.

Порадовавшись тому, что ей опять можно двигаться, Лу Да подскочила на дрожащих от долгого сидения ногах и заняла позицию, которую делила с Ши Цянь, мастерицей воровского промысла. Чуть выше занимали свой пост близнецы Се, в темноте их и без того высокие силуэты казались еще выше из-за тигриных шкур, которые они носили вместо плащей, и отблеска их железных рогатин. Больше Лу Да никого рассмотреть не могла, но следом должны были стоять Ли Куй и Ян Сюн, вместе с Ду Цянь и Сун Вань напротив них, а за ними и другие, и так вплоть до самой плотины. Здесь они еще не закончили; как только они начнут обвал, то, по словам командира Ян, у них будет время, чтобы вернуться к плотине и обрушить воду на следующую волну противников.

Весьма впечатляюще, на взгляд Лу Да.

Она вытянула шею, силясь разглядеть хоть что-нибудь на воде. Уж не показалось ли ей, что она заприметила языки пламени? Или же они были слишком далеко? Но вскоре прозвучали новые сигналы, и командир Ян выкрикнула им:

– Приготовиться, немного осталось, будьте бдительны!

Лу Да убрала посох и схватилась за тяжелые деревянные штыри, удерживающие барьер на месте. Сидевшая напротив нее Ши Цянь сделала то же самое. Ши Цянь была жилистой и проворной, при этом сильной, какой, вероятно, и должны быть воры, часами висящие на балках. Но даже если ей не удастся разобраться со своим фронтом работы, то рядом стояла Лу Да, которая как-то раз голыми руками вырвала с корнем ивовое дерево, так что уж как-нибудь они управятся вдвоем.

Весь склон горы словно затаил дыхание.

Затем внезапно, что казалось едва ли реальным, командир Ян выкрикнула:

– Сбрасывай!

Лу Да выдернула первые тяжелые штыри. Барьер рушился с пугающим скрипом. Ши Цянь сработала лишь на мгновение медленнее, но вскоре они вышибли опорные стойки, одну, затем вторую и третью, и чудовищный груз навалился на них, грозясь вырваться на свободу. Лу Да потянулась к последней, но она треснула, точно взорвавшаяся ракета.

Первый крупный камень чуть не угодил Лу Да прямо в голову. Она успела отпрыгнуть, однако он задел ее плечо. Груз с угрожающим ревом вырывался из своей темницы: гигантские бревна, слишком огромные, чтобы их можно было обхватить руками, булыжники и каменные глыбы, что были в разы больше Лу Да, завертелись в хаотичном вихре, словно растревоженный дракон, покинувший свое логово.

И Ши Цянь все еще оставалась у него на пути. Она была слишком далеко, и Лу Да не смогла бы подоспеть вовремя.

Лу Да попыталась потянуться к силе своего божьего зуба, зная, что наверняка опоздает, но тут воровка с громким «Ай!» подпрыгнула, оттолкнулась от одного из падающих булыжников и зацепилась за нижнюю ветвь огромной сосны, раскинувшейся на склоне над ними. Она болталась там, пока поток камней и дерева волной пронесся буквально рядом с ней, сошел в расщелину и покатился вниз по склону.

Лу Да ухмыльнулась. А ведь эта мелкая воровка хоть на что-то годится, а!

Но кому-то из разбойников выше по склону не повезло.

Из-за суматохи и шума Лу Да плохо слышала приказы командира Яна вроде «Ну-ка, напряглись, неженки!» или «Докажите, что хоть что-то можете!» тем хаоцзе, которые все еще не освободили свои ловушки. Гора сотрясалась, их рукотворный обвал обратился настоящей лавиной, и Лу Да каким-то образом удалось расслышать крик одного из близнецов Се.

Крик, возвещавший, что что-то пошло не так. Крик, полный страдания.

Все еще сжимая свой божий зуб, Лу Да резко подняла глаза. Близнецы Се, выпрямившись, танцевали на выступе скалы над потоком, протягивая тяжелые вилы, чтобы дотянуться до…

Ян Сюн. Угодив в лавину, она ухватилась за огромное бревно, которое рухнуло в центре этого схода, что грозился раздавить ее в любой момент.

Лу Да ни за что не могла допустить, чтобы такое случилось с ее сестрицей из Ляншаньбо. Ни за что в жизни.

Даже несмотря на приличный опыт, сила божьего зуба в ее руках все равно была скорее молотом, нежели изящной иглой. Но она схватила этот молот, готовая ударить им, куда только сможет. Она подбежала к краю расщелины, которая обратилась дьявольским водопадом, и спрыгнула туда.

Лу Да очутилась в лавине и неслась вместе вместе с ней. Окруженная защитой своего божьего зуба, она пробивала путь себе через все, что летело в ее сторону; то была рукопашная схватка, в которой Татуированная Монахиня Лу Да сражалась с восьмьюстами несущимися на нее бревнами и валунами, но не людьми. Она старалась пробиться к Ян Сюн, но все вокруг неслось чрезвычайно быстро, и ей удалось лишь вонзиться ногтями в край гигантского бревна, за которое цеплялась другая женщина.

Не раздумывая, Лу Да ухватилась за него и потянула, пустив в ход всю мощь своего божьего зуба.

Ее ноги отталкивались от падающих камней, которые вряд ли могли дать прочную основу, но все же ей удалось прыгнуть, она развернула огромное дерево, за которое Ян Сюн все еще цеплялась, словно жук, вертикально, дико крутанула и отправила в полет.

Волна мощи божьего зуба завибрировала в ее сознании. Ее контроль начал слабеть, она знала это, отлично понимала. Эта сила стала ускользать из ее рук, точно пропитанная маслом рыба. С тяжелым последним рывком Лу Да собрала все оставшиеся силы и сделала так, как приказала командир Ян.

Она напряглась.

Она вырвалась из-под лавины, описав высокую дугу над склоном. Сосновые ветки хлестали ее по лицу, оставляя кровавые следы. Она не была готова встретиться лицом к лицу с землей.

Когда изрядно потрепанная Лу Да, наконец, перестала вращаться и приземлилась неподалеку от места, откуда она спрыгнула, то заметила, как Ян Сюн вся израненная, но живая, силится подняться на ноги.

Лу Да откинулась назад и довольно ухмыльнулась. У нее получилось!

Сверху раздался звук шагов спешивших к ним людей. То были командир Ян вместе с близнецами Се и Ши Цянь, которая, судя по всему, спрыгнула с ветки, когда весь поток пронесся вниз. Ши Цянь подбежала и подхватила свою подругу Ян Сюн под руку, поддерживая ее.

– У нас проблема, – громко сказала командир Ян. Пусть грохот, который они вызвали, и начал стихать на склоне, но его гул все еще стоял в воздухе, и его необходимо было перекрикивать. – Один из высоких столбов упал неправильно, преградил путь. Нам не добраться до плотины.

Лу Да тут же подскочила:

– Да мы просто снесем его!

Ее зашатало, пришлось резко сесть на бревно, за которое цеплялась Ян Сюн.

– Ну, снесем, но через мгновение-другое, – поправила она, явно смутившись.

– Железный Вихрь пытается. Я попросила остальных поискать обходные пути, но там сплошь и рядом камни, а ждать нельзя, иначе опоздаем и хаоцзе внизу окажутся в лапах врага. Достопочтенная монахиня, сколько времени тебе понадобится, чтобы вновь показать нам мощь божьего зуба?

Лу Да хотелось вскочить и крикнуть: «Да хоть сейчас!», но она сомневалась, что ей удастся хотя бы подняться, не говоря уже об остальном.

– Дайте мне только чуток отдышаться, командир, и я буду готова горы свернуть.

Она внутренне поежилась от собственных слов. А что если сейчас нагрянет Цай Цзин со своими новыми непонятными божьими зубами, созданными неестественным путем? Нужно было трижды все обдумать. Вот же нетерпеливая, безбашенная Татуированная Монахиня… как всегда, действуешь сгоряча…

Ян Сюн подняла опущенную голову и переглянулась с Ши Цянь, на губах ее заиграла хитрая улыбка, словно она собиралась пырнуть кого-то ножом:

– Сколько нужно людей, чтобы выпустить воду из плотины?

– Ха! – воскликнула Ши Цянь. – А ты права, там и одной из нас, стерв, хватит, чуток только постараться. Командир, разбить камни мне ничего не стоит, так же легко, как для вас по улице гарцевать.

– Даже тебе, маленькая блошка, понадобится больше времени, чем мы располагаем, – ответила командир Ян. – Тебе придется ползти в обход…

– Так пусть наша добрая монахиня подбросит меня! – Ши Цянь так широко взмахнула рукой, что державшаяся за нее Ян Сюн вздрогнула и едва не упала. – Сестрица Лу, тебе наверняка будет проще подкинуть наверх маленькую легкую блошку, нежели разбивать эти валуны, что скажешь?

– Не вопрос, хоть сейчас могу, – усмехнулась Лу Да, – но ты точно в лепешку о камни расшибешься. Такой уж мой божий зуб, мне под стать, мы черепа крушим, а не рис по зернышку перебираем.

– Да тебе ни в жизнь не удастся, хоть расстарайся, – ответила Ши Цянь. – Если я хоть когда-нибудь не приземлюсь на ноги, то предпочту умереть на месте! Подбрось меня вверх, Татуированная Монахиня, прямо сейчас!

– Но… – Лу Да посмотрела на командира Ян, потому что… потому что своей жизнью Лу Да рискнула бы с радостью, но вот нести ответственность за то, что покалечит одну из своих сестер, она не хотела.

Только командир Ян вмиг посерьезнела и сказала:

– Небесный Владыка и остальные нуждаются в нас.

И она решилась.

Лу Да, пошатываясь, поднялась на ноги и неуверенно призвала силу божьего зуба. Ши Цянь помогла Ян Сюн присесть, а после побежала вперед. Лу Да вновь глянула на командира Ян.

А затем сделала так, как было велено.

Толчок вышел сильнее, чем она рассчитывала; ну разумеется, так и случилось, так всегда случалось, она же их предупреждала! Маленькая жилистая воровка вспорхнула ввысь, высоко над их головами, и полетела к горному плато, где их последняя и самая главная ловушка дожидалась своего часа.

Ну… по крайней мере, она так думала. Пусть Лу Да и сморщила лицо, сосредоточенно тужась подбросить ее в нужном направлении, так что все тело от макушки до пят напряглось, она не была до конца уверена, не перемахнула ли та через гору. Кто знает, вдруг она перестаралась, и Ши Цянь будет вечно парить среди звезд.

Она опустилась на бревно, перед глазами потемнело, она была выжата и сильно истощена.

– Поднимайтесь, лентяйки, – подгоняла их командир Ян. – Если Ши Цянь взяла на себя плотину, то нам пора выдвигаться на подмогу к остальным на берегу. Если она не успеет провернуть все быстро, то им понадобится любая помощь.

Лу Да откатилась назад и, пошатываясь, принялась оглядываться, пытаясь понять, где же она обронила посох.

– Они задерживаются! – одна рука У Юна взмахнула цепью, другая – мечом. Пало еще двое вражеских солдат. – Наверняка что-то случилось. Нужно отступать!

Чао Гай отправила к праотцам еще одного неприятеля, а после подбежала к У Юну, воспользовавшись временной передышкой.

– Подождем еще немного. Мы сумеем их задержать!

У Юн не разделял ее мнения. Как только части имперской армии стали пробиваться к берегу, следующая оборонная линия Ляншаньбо сработала блестяще – стремительная лавина погребла под собой по меньшей мере целый батальон или около того. Когда солдаты осознали, что угодили в ловушку, то взвыли в ужасе, да так громко, что их было слышно даже несмотря на грохот камней.

Не сказать, что их вой продлился долго. Совсем недолго.

Следующая группа солдат была более осторожной, они перебирались через трупы, освещая дорогу факелами; факелами, коих было предостаточно, точно в аду, ведь их скрытность в темноте лишила многих из них жизней. Хлынувший сверху поток воды должен был похоронить их в одной могиле с их предшественниками, но ничего не произошло, и они разрастающейся ордой устремились вверх по склону, туда, где их поджидали хаоцзе. Местность все еще сдерживала их наступление – некоторые увязали в грязи, кто-то был вынужден продираться сквозь густые заросли или карабкаться по неровным каменным глыбам, но они неотвратимо приближались к первой возвышенности, где хаоцзе возвели линию обороны.

И тут с горы стал доноситься свист Ян Чжи, один и тот же:

– Работаем… работаем… работаем…

Что-то пошло не так.

Имперские солдаты забирались на гору сначала маленькими кучками, потом стаями и затем целыми толпами, их глаза были полны ярости, а руки жаждали крови. Чао Гай подала знак, и хаоцзе повыскакивали из кустов на защиту своего дома. Разгорелась битва – круговорот скорости, крови и мелькающих в ночи силуэтов. У Юн и остальные, кто не был на воде или высоко на склоне, рубили, кололи и резали; главное – не подпустить, не подпустить, не подпустить, отбросить их вниз, выиграть немного времени, чтобы те, кто наверху, успели удержать их там, где смерть обрушится на них сверху, но что-то пошло не так.

Сун Цзян оказалась рядом с У Юном и Чао Гай с обоюдоострым мечом наперевес, по одной стороне лица струилась кровь, но ей, казалось, было не до этого.

– Осталась еще одна яма, – сообщила она, пытаясь отдышаться. – Сестрица Ху берет ее на себя.

У Юн обернулся как раз вовремя, чтобы заметить проносящиеся факелы, услышать крики и высмотреть промелькнувшую тень; должно быть, то была сестрица Ху, которая, грациозно петляя по лесу, заманивала за собой солдат. И предвкушающие крики тех, кто пытался ее преследовать, сменились ужасом и потрясением, когда земля ушла у них из-под ног и поглотила их.

Это была их последняя подготовленная засада, теперь все решат их руки и сталь клинков… И если они позволят армии прорваться…

Если они уступят, то все будет кончено. Если уступят, то у хаоцзе под командованием Ян Чжи, находящихся на горе, не останется шансов сдержать эту волну вторженцев, даже разрушив плотину. Разбойников заставят отступить, а их лагерь будет атакован и сожжен. Тогда герои Ляншаньбо превратятся в мелкие повстанческие отряды, способные лишь быстро нападать и тут же прятаться в лесных схронах, пока их полностью не разобьют или же они не разбегутся, что было маловероятно.

Еще одна группа солдат пыталась забраться на вершину. У Юн, Чао Гай и Сун Цзян двигались как единое целое, словно краб с тремя парами рук и ног, ощетинившийся мечом, цепью, еще одним мечом, кулаками и ногами, не знающий пощады.

Сун Цзян была самым слабым бойцом из них, но и она прикончила семерых. Она кое-чему научилась за то время, что провела в Ляншаньбо.

– Нужно продержаться, – заклинала Чао Гай. В темноте ее глаза сверкали темными алмазами на испещренном синяками непроницаемом лице. – Мы должны устоять. Командир Ян точно справится.

А что дальше? Но У Юн не озвучил свой вопрос. Цай Цзин ведь мог и дальше посылать войска, пока их тела не заполнили бы болото, создав прочный мост для новых вторженцев. Была ли разница, потеряют они гору сейчас или при следующем штурме?

Разумеется, была.

И была весьма важной для людей вроде них. Ведь если они разбили бы здесь тысячу-другую солдат, когда их самих едва ли набиралось сорок, то о них слагали бы песни. Это перевернуло бы историю, доказало бы все, что доказать было необходимо, им самим, народу, империи, что угнетает простых граждан сверх всякой меры…

Это было важно для того наследия, которое они оставят после себя.

У Юн натянул медную цепь и сжал меч, костяшки пальцев были разбиты, кровь на них текла не только его собственная. Снизу донеслась суматоха, выкрики приказов, которые спешно заглушались.

– Идут, – сказала Сун Цзян.

Чао Гай стояла спиной к У Юну. Небесный Владыка держалась прямо, точно клинок, незыблемо, как все ее нравственные идеалы, которые поразили бы сердца этих имперских червей, пусть этого было бы и недостаточно, чтобы кого-нибудь спасти.

– А под Ляншаньбо, случаем, призраки не водятся? – пробормотал У Юн.

Чао Гай отвернулась, скрывая выражение лица во тьме:

– Если бы и были, ты не захотел бы с ними встретиться.

Быть может, сегодня они пополнят их ряды. У Юн считал весьма привлекательной идею навсегда поселиться в Ляншаньбо. Тогда даже после смерти империи не удастся выжить их отсюда.

Послышались бряцание доспехов, слаженный топот ног, шлепанье по болотной грязи и треск растений, раздавливаемых множеством ботинок. У Юн поднял оружие, готовый встретить смерть.

Вдруг кто-то с громким неземным воплем выскочил из-за их спин и понесся прямо на приближающуюся массу солдат.

У Юн слегка замешкался. Со всех сторон приближались новые фигуры. У Юн услышал:

– Вот тебе! Получи! Железный Вихрь пришла за вашими головами! – а вслед появились близнецы Се, мчащиеся с массивными рогатинами наперевес, Лу Да с железным посохом и командир Ян Чжи со сверкающим легендарным мечом…

– Держать оборону, – прикрикнула командир Черномордый Зверь. – Вода будет скоро! Задержать их!

– Задержать! Задержать! – остальные хаоцзе подхватили ее крик, голоса раздавались эхом, и когда У Юн обернулся, то Линь Чун, Жуань Вторая и Чжан Шунь уже мчались к ним вместе со своими людьми, которые сражались на воде. – Задержим! Задержим их!

С новыми силами хаоцзе бросились в бой все вместе, терять им было нечего.

Спустя какое-то время, достаточное для того, чтобы Ли Куй успела снести голов двадцать-пятьдесят, чтобы боевое облачение У Юна пропиталось кровью, чтобы несколько рядов неприятеля начали ломаться и сыпаться, гора вновь задрожала.

Чао Гай поднесла к губам резной деревянный свисток и дунула.

Все как один разбойники кинулись отступать, прорезая себе путь назад. Их обескураженному врагу потребовалось мгновение, чтобы среагировать, но они не сумели воспользоваться очевидным преимуществом. И лишь Ли Куй, увлекшуюся кровопролитием и обезглавливанием, нужно было позвать еще раз.

Они бежали вместе, карабкались обратно на хребты, каждый подавал руку другому, вытаскивая наверх любого, кто отставал или спотыкался, чтобы никто из хаоцзе не остался позади. Ботинок последнего разбойника едва успел коснуться вершины хребта, как хлынула вода.

И это было даже более ошеломляющим, чем лавина из камней и бревен, – родниковая вода и растаявшие снега, которые древняя гора копила долгие годы, хлынули вниз мощным потоком, сокрушающим все на своем пути. Солдаты имперской армии махали руками, их швыряло, словно игрушки, прежде чем ненасытный поток полностью поглощал их, без остатка. Войска плотно стояли на берегу, словно рой насекомых, и, как подобает насекомым, были сметены водной стихией.

На хребте разбойники ликовали, смакуя победу.

Брызги летели в их лица, смывая вражескую кровь. Ху Саньнян и Се Бао несколько раз вскинули оружие в воздух. Сухопутная Крокодилица Чжу Гуй сгребла Людоедку Сунь Эрнян в сумасшедшие объятия. Младшая сестрица Му подобрала с земли камни и швырнула их в водоворот, крича:

– Вот что вы получили, имперские шавки! Только рискните выступить против хаоцзе Ляншаньбо!

На лице У Юна расцвела широкая ухмылка, безмятежное удовлетворение от их маленького успеха.

Быть может, завтра им не видать победы. Но сегодня их враги проиграли.

Внезапно откуда-то со стороны все еще бурлящей воды, пронзив ночную тьму, вылетел арбалетный болт, будто ведомый чьей-то демонической рукой; летел он прямо и точно в цель, словно подгоняемый каким-то злым ветром.

У Юн заметил его слишком поздно. В ужасе он попытался развернуться, чтобы отразить удар или предпринять что-нибудь еще. Линь Чун двигалась с нечеловеческой скоростью, но и этого оказалось недостаточно.

Она едва успела подхватить падающую Чао Гай, когда арбалетный болт вонзился в ее левую щеку и раздробил ее.

Глава 31

Линь Чун вместе с У Юном мчались к лагерю, то и дело спотыкаясь из-за тяжелой ноши, которую они тащили вдвоем.

То была Чао Гай.

Линь Чун отказывалась думать, что они несли лишь ее тело. Ведь она еще была жива, несмотря ни на что, несмотря на арбалетный болт, торчавший прямо под ее глазом и вошедший так глубоко, что наверняка должен был выйти на затылке. Половина ее лица превратилась в кровавое месиво, сделав его совершенно неузнаваемым.

«Не думай об этом… Волшебный Лекарь справится со всем, за что бы ни взялась, разве ты можешь об этом судить… И она все еще жива…».

Сестрица Ань поспешила им навстречу, стоило им доковылять до постройки, которую она использовала как лазарет. Кто-то более резвый наверняка уже успел сообщить ей о них, потому как несколько разбойниц уже вышли им навстречу с факелами, осветившими все вокруг.

В этот раз Линь Чун без труда смогла понять, ' что сказала Волшебный Лекарь. Они проследовали за ней к удобному тюфяку у стены и осторожно опустили на него Чао Гай, и сестрица Ань захлопотала над ее разбитыми головой и лицом.

Само время, казалось, замедлилось в тот момент. Уже позже Линь Чун вспомнила, как спешно совещалась с Ян Чжи, как та быстро приказала одним разбойницам сменить караулы на вышках на время этой короткой передышки, а другим – подкрепиться и отдохнуть. Черномордый Зверь окинула взглядом У Юна с Линь Чун и взяла командование на себя.

После этого она, должно быть, ушла проконтролировать остальных, но это ускользнуло из памяти Линь Чун. Она помнила лишь, как спустя какое-то время оцепенело сидела в углу рядом с телом Жуаня Седьмого. Жуань Вторая и Жуань Пятый тихо плакали неподалеку в объятиях друг друга. Но среди хаоцзе погиб не только Жуань Седьмой… Ду Цянь, самая старшая и верная помощница Ван Лунь, до последнего вздоха сражалась бок о бок с ними. Ныне Ду Цянь и Жуань Седьмой лежали рядом, с лицами сдержанными и серьезными, какими никогда не были при жизни.

Несколько других хаоцзе перевязывали друг другу раны, пока сестрица Ань сосредоточила внимание на главаре. Ян Сюн получила несколько переломов. Благородная госпожа Чай, с азартом сражавшаяся с ними в одном строю, вышла из боя с глубокой резаной раной на ребрах. А Сун Цзян пришлось оттаскивать от Чао Гай, чтобы обработать ей рану на голове.

Сестрица Ань все еще хлопотала над Чао Гай, а это что-то да должно было значить.

Линь Чун еще никогда не доводилось видеть, чтобы кто-то сумел выжить после подобного ранения.

Раздался приглушенный крик. Линь Чун подняла голову. Время снова пошло быстрее. Теперь внутри почти никого не было. Кроме У Юна, неподвижно сидевшего у постели Чао Гай с опущенной головой, и Сун Цзян, прислонившейся к стене перебинтованным лбом. Это она закричала, услышав, что сообщила Волшебный Лекарь.

Сестрица Ань отошла от постели Чао Гай, и по выражению лица Сун Цзян было понятно, почему.

Линь Чун насилу поднялась и проковыляла к ним:

– Она…

Сун Цзян бросила взгляд на Волшебного Лекаря:

– Сестрица Ань говорит… она говорит, что…

Закончить она не смогла.

Ань Даоцюань вновь замахала руками. Движения ее были осторожными и нерезкими.

– Она говорит, что сестрица Чао может говорить… и что мы можем… мы можем услышать ее последние слова. Мы можем попрощаться с ней и поблагодарить ее…

Сун Цзян вскочила, хотела подойти к постели Чао Гай, но без помощи Ань Даоцюань не обошлась. Линь Чун последовала за ними.

Чао Гай… Трудно было поверить, что она еще дышала. Стрелу удалили, о мастерстве Ань Даоцюань свидетельствовали сильно пахнущие припарки, вытягивавшие яд из раны, изобретательные повязки, призванные поддерживать раздробленные кости, а также ошеломляющее количество крохотных швов, наложенных в попытке восстановить ее лицо. Но несмотря на все это, доброжелательный лик Небесного Владыки был похож на разбитую вазу – одни рваные лоскуты да кровоподтеки.

Здесь даже чудесные навыки Волшебного Лекаря оказались бессильными.

Сун Цзян подошла к постели главаря, встав рядом с У Юном, и взяла ослабшую руку Чао Гай в свою.

– Небесный Владыка, это Сун Цзян. Мы здесь.

– Сестрица… – слова Чао Гай потонули в потоке свежей крови, хлынувшей из ее рта. Сун Цзян быстро схватила кусок ткани и робко приложила к губам, словно боясь причинить боль. Линь Чун, оставшаяся позади них, огляделась в поисках Ань Даоцюань, но той уже не было.

Она вышла сообщить остальным хаоцзе, что их главарь умирает.

– Ты указала нам путь, – пробормотала Сун Цзян. Слезы капали из ее глаз, пропитывая тюфяк, подобно благодатному дождю. – Ты дала цель всем обитателям Ляншаньбо. Мы вечно будем следовать по твоим стопам, Небесный Владыка, мы не отступимся, я клянусь тебе…

– Цай Цзин… – Чао Гай изрекла звуки, которые сложились в едва различимые слова. – Его рук дело…

– Мы отомстим за тебя, – с непоколебимой уверенностью откликнулась Сун Цзян.

– Кто-нибудь должен… должен позаботиться… – ее тело содрогнулось от мелкого кашля, так дрожит человек, когда его покидают последние силы. Но внезапно она потянулась и крепко сжала руку Сун Цзян, единственный ее глаз, что не опух и не кровоточил, казалось, обрел ясность. – Та хаоцзе, которая возьмет это на себя, приведет всех с Ляншаньбо к будущему.

Эта речь лишила ее последних сил. Тело Чао Гай рухнуло обратно на тюфяк, а лицо расслабилось, придав ее облику пугающую отрешенность.

– Сестрица! – закричала Сун Цзян, которая все еще держала ее руку в своих ладонях. – Сестрица, прошу тебя, ты не можешь бросить нас… Ты нужна нам… Прошу…

Разбойницы начали заполнять помещение лазарета, мрачные от осознания, что пришли слишком поздно. Стоило им увидеть плачущую и сокрушающуюся Сун Цзян, головы их поникли, некоторые даже попадали на колени. Люди продолжали стекаться к месту, пока не собрался весь разбойничий стан. Собрался, чтобы почтить память своего Небесного Владыки.

К ним присоединилась и Линь Чун, встав на одно колено. Внутри все изнывало от боли. Ей было больно, когда погиб Жуань Седьмой, но смерть Чао Гай ранила ее сильнее, до самой глубины души, разрушив все, что она познала. Их долгие беседы, непринужденные рассуждения Чао Гай, ее поддержка… То, как она открыла глаза Линь Чун на то, что может быть, и то, кем она может стать сама.

Они вместе тренировались, танцуя подобно богам. В те моменты Линь Чун чувствовала себя свободной как никогда. Словно пара фениксов, взмывших высоко ввысь, оставив все сомнения позади.

«Ты так много дала нам, Небесный Владыка, так много…»

Возле дверей раздался вопль, полный неверия, в комнаты ввалилась Лу Да, тяжело хромая не то из-за усталости, не то из-за ран, а может, из-за того и другого вместе. Пошатываясь, она протолкнулась к постели Чао Гай и опустилась на колени между Линь Чун и Сун Цзян.

– Сестрица Чао, – всхлипывала она. – Сестрица Чао, Небесный Владыка, прости меня за все, что я когда-либо говорила не так, за все, что я сделала плохого, прости, прости, ты только не бросай нас…

Линь Чун протянула руку и сжала плечо Лу Да, пусть и сомневалась, что ей удастся утешить ее.

– Как же нам теперь быть? – рыдала Лу Да, обращаясь к неподвижно лежавшей Чао Гай. – Как же мы теперь без тебя? Как мы дальше будем…

Мысли Лу Да были более здравыми, чем она думала. Потерять командира в разгар битвы… это было не просто эмоциональное восклицание, но вполне логичный вопрос. К тому же безотлагательный.

И на вопрос этот был один-единственный ответ.

Глава 32

– Теперь ты должна возглавить их, – заключил У Юн.

Тактик стоял с опущенной головой, не желая встречаться взглядом с другими. Но все-таки именно У Юн оттащил Сун Цзян от тела Чао Гай и привел ее сюда. Они были здесь только втроем: Линь Чун, У Юн и Сун Цзян.

Сун Цзян, которая должна была теперь возглавить разбойничий стан Ляншаньбо.

– Что? Нет! – закричала поэтесса. Она отшатнулась, в ее расширившихся полных горя глазах читалась паника. Она нашла взглядом Линь Чун:

– Сестра Линь, мы посреди войны. Ты или командир Ян…

– На этой горе мы новички, – Линь Чун казалось, что эти слова произносил кто-то другой ее устами. – Хаоцзе не нужен боец. Им нужен главарь, за которым они смогут следовать. Им нужна ты.

Нервная дрожь Сун Цзян прекратилась сама собой, она скользнула взглядом по лицу Линь Чун:

– Но ведь раньше ты не хотела, чтобы я…

– Теперь все по-другому, – Линь Чун сглотнула. – Именно ты нужна им. Ты сможешь сохранить наследие Чао Гай.

«И поведешь на последний славный смертный бой».

– Сестрица Чао говорила, что… – Сун Цзян прервалась, тяжело вздохнув, после чего продолжила, – кто отомстит за нее, тому и вести нас за собой. Ее воля. И мы должны уважать ее.

«У разбойников Ляншаньбо не будет следующего главаря, будет только последний».

Линь Чун не решилась произнести это вслух. Сун Цзян неопытна в военных и тактических вопросах, но это должна понимать.

У Юн оставался таким же неподвижным с тех пор, как в ужасной, безумной спешке вместе с Линь Чун доставил в лагерь Чао Гай, с ног до головы перепачкавшись в ее крови. Когда он сидел у постели покойной, не двигаясь, не плача и не произнося ни слова, то больше напоминал каменную статую. А теперь он стоял так, словно принял на свои плечи всю тяжесть веков.

– Ты знаешь, что хотела сестрица Чао, – настойчиво убеждал У Юн. – Ты сможешь продолжить ее дело… Только ты, Благодатный Дождь.

У Юн, судя по всему, намеренно обратился к ней по прозвищу. Благодатный Дождь всегда была рядом, когда это было нужно так или иначе; щедра до такой степени, что оторопь брала; исцеление и процветание шли за ней по пятам.

У Юн был прав. Разбойники последовали бы за Благодатным Дождем.

Сун Цзян закрыла лицо руками:

– Нет! Я не смогу, пусть это и последняя воля сестрицы Чао… Если я и займу ее место, то лишь временно, ты же понимаешь? Ты знаешь, что я всегда готова помочь. И я сделаю все, что вы посчитаете необходимым, но когда объявится наш новый вождь, то я…

– До тех пор, – подтвердил У Юн с непроницаемым выражением лица.

Сун Цзян прислонилась к стене, не отнимая ладоней от глаз, словно она изо всех сил старалась не рассыпаться на части.

– Они, может, и согласятся за мной следовать, но я не знаю, как быть, – призналась она им. – Я не знаю, как нам быть… По ту сторону речных заводей у Цай Цзина многотысячное войско. У нас же нет ничего, кроме наших жизней…

– И своим новым божьим зубом он еще не воспользовался, – мрачно добавила Линь Чун. – Теперь мы его разозлили. Если раньше он и колебался, то теперь будет полон решительности.

– Стало быть, теперь у нас будет два пути в могилу вместо одного? – отчаяние Сун Цзян было очевидным. – Друзья, я поведу хаоцзе куда вы скажете, если это будет необходимо, но…

– У нас есть шанс, – сказал У Юн.

Линь Чун резко обернулась.

На лице У Юна серели глубокие морщины, плечи ссутулились. Казалось, что за ночь он постарел на восемь веков.

– В миру есть поговорка, – пояснил он. – Отсеки змее голову, и тело умрет. Какой солдат осмелится пройти там, где полегла половина его сотоварищей? Только тот, который получил приказ.

– Ты хочешь послать нас к Цай Цзину, – поняла его замысел Линь Чун.

– Змею надо обезглавить, а значит, придется либо отнять его новое оружие, либо уничтожить его. Вспомни, говорили, что даже имперский двор не поддержал его эксперименты с силой божьих зубов. Пусть мы и умрем, но эту его новую подавляющую силу заберем с собой на тот свет, а вместе с ней и одного из самых коррумпированных людей государства. Мы обязаны попытаться.

– И как же? – недоумевала Линь Чун. Будь все так просто, они с самого начала так и поступили бы и ни за что не потеряли бы ни Жуаня Седьмого, ни Ду Цянь, ни Чао Гай. – Ты и без меня знаешь: вздумай мы пересечь болота, лодка даже берега достичь не успеет, как нас уже перебьют.

– Да, до вчерашнего вечера так бы оно и было, – У Юн наконец поднял голову, встречаясь с Линь Чун взглядами. – И вот что я тебе на это скажу: на лодке мы не поплывем. Я слышал от Чжан Шунь, ' что ты сотворила на воде.

Ч ' то она сотворила на воде…

– Мы обойдемся без лодки, – заявил У Юн. – Мы отправим тебя.

Когда умер Жуань Седьмой, она, ни секунды не колеблясь, бросилась бежать прямо по воде. Она даже не задумывалась, как это у нее получилось.

У Юн потянулся и сильно, почти до боли сжал руку Линь Чун:

– Ты должна защитить Ляншаньбо, сестрица Линь.

– Каковы потери?

Генерал Гуань стоял на коленях перед Цай Цзином, склонившись почти до земли; покорной позы он не сменил, но и не вздрогнул от вопроса.

– Господин, подсчеты еще ведутся, но, по предварительным данным, не вернулось около двух тысяч человек.

Две тысячи человек.

Две тысячи человек!

«Ты должен чувствовать себя правым, – твердил себе Цай Цзин, но мысли отдавали горечью. – Ты говорил другим советникам, что именно столько человек для этого потребуется. Они тебя высмеяли, хотя правда оказалась на твоей стороне».

Но он и сам в это не верил.

Он рассчитывал, что это будет потрясающая победа. Имперские чинуши только рады были бы позабыть, кто прав, кто нет насчет масштабов развертывания армии, если бы командующий этими отрядами вернулся триумфатором. В противном случае все забыли бы предупреждения Цай Цзина, помнили бы лишь то, что он проиграл.

– Достопочтимый советник, я принес благие вести, – доложил генерал Гуань.

Никакие благие вести не могли развеять тучи над его головой. Разбойники нанесли ему поражение. А что еще хуже – они унизили его.

Дважды.

– Так говори же, не мешкай, – скомандовал Цай Цзин.

– Мы нашли и обозначили путь через топи, – ответил генерал. – Если разбойники вновь решат напасть на нас с воды, то мы сможем их захватить, особенно при свете солнца. Оборона их берега, согласно докладам, зиждется не на каких-то темных силах, это все особенности местности, и они не смогут повторно ими воспользоваться. Скоро у них не останется в запасе подобных трюков, и тогда мы легко их возьмем.

– Поверю вам на слово, генерал. С первыми лучами солнца двинетесь в атаку.

– Я лично возглавлю авангард, господин советник.

Замечательно. Если дело увенчается победой…

Победа оправдает что угодно, победа все спишет.

– На этот раз в вашем распоряжении будут не только солдаты, – пообещал Цай Цзин.

Пришло время задействовать все оружие, что имелось в их арсенале, и Гао Цю наконец сумеет показать силу божьего клыка в действии.

А если это не сработает или Гао Цю потерпит неудачу…

В таком случае Цай Цзин потеряет все. Он будет окружен со всех сторон, и тогда единственное, что ему останется, – прогулка до плахи в Бяньляне. Это вполне заслуженный исход для того, кто пошел против воли государя и, что еще хуже, провалил затею. Цай Цзин встретит свой конец, и, если все предсказания верны – а Цай Цзин нутром чуял, что без него и его усилий этому противодействовать они точно сбудутся, – то не пройдет и пары-тройки лет, как государство падет.

У него отняли все – будущее, за которое он так отчаянно боролся и до которого теперь наверняка не доживет. И все же перед смертью он сумеет сделать одну вещь для своего государя-императора.

Он уничтожит этих разбойников, разрушивших все, к чему успели прикоснуться, до чего успели дотянуться.

Этот старикашка-проныра Лин Чжэнь подсказал ему способ. Если их последняя попытка с эликсиром госпожи Лу потерпит крах, а Гао Цю умрет или потеряет контроль, Цай Цзин завладеет двумя божьими клыками.

Он завладеет ими и докажет чистоту собственных помыслов и преданность будущему Великой Сун. Гнев от учиненного позора он обрушит на этих болотных разбойников, виновников случившегося, на эти кровоточащие язвы на теле государства, которые разлагают его изнутри.

Если госпожа Лу права, он сможет с корнем вырвать эту гниль вместе с их оплотом, горой и топями, за которыми они прятались. Они будут стерты с лица империи.

Как и большинство граждан в близлежащих районах. Но знай они правду, то наверняка возгордились бы, что отдали жизни за свою империю. Как был бы горд и сам Цай Цзин.

Все вместе они взмыли бы ввысь, навстречу новой жизни, преисполненные высшей добродетели, как верные, почтительные слуги, отдавшие все и вся, дабы защитить страну от развала.

Лу Да спустилась к берегу. Силы ее уже почти полностью восстановились, но на сердце было тягостно и больно, как никогда прежде.

Рассветные лучи еще не коснулись поверхности воды. Небо посветлело достаточно, чтобы спрятать звезды, но вот топи по-прежнему были укрыты тенями. В них мелькали силуэты – здесь плавал чей-то сапог, там чей-то труп, а чуть поодаль одиноко дрейфовала брошенная перевернутая лодка.

Они заслужили это, каждый из них. Они убили сестрицу Чао.

На берегу ждала Линь Чун, она внимательно глядела на воду, словно примеривалась.

– Сюда, – позвала она. – Готова?

Лу Да, несомненно, была совершенно не готова к тому, что нужно будет перейти несколько ли смертельно опасного болота, готового засосать тех, кому не посчастливилось упасть в него. У нее чуть душа в пятки не ушла, когда У Юн отправил ее к Линь Чун и рассказал, что они задумали и что Лу Да тоже должна участвовать, ибо на этом настаивала сестрица Линь. Их целью являлась западная сторона топей, там плотные заросли заболоченных деревьев и илистые островки превращались в дремучие дебри, через которые не смогла бы пройти ни одна лодка… У Юн сказал, что враги не станут ожидать их там, а густые заросли скроют их от посторонних глаз почти до самого берега.

Но бежать по воде?! Лу Да могла запросто отправиться на лодке, особенно если ею управлял кто-нибудь из семейства Жуань или Тун. Но на лодке-то ее задницу от утопления защищал внушительный слой дерева. Нет, к такому она совсем не готова.

Но и сестрица Чао не была готова умереть.

Как не были готовы сестрица Ду или Жуань Седьмой.

Лу Да не готова, но она сделает это. Ради них.

Она поравнялась с названой старшей сестрицей, спустилась по илистому берегу и ухватилась за тяжелый посох. Лу Да засомневалась, стоит ли брать его с собой. Он ведь не будет мешать им, верно?

– Я не знаю, как это сделать, – призналась она сестрице Линь.

Та повернулась к Лу Да:

– Ты просто следуй за мной. Я верю в тебя.

Она сказала это так ясно и искренне, ни секунды не сомневаясь и не колеблясь, что у Лу Да потеплело в груди.

– Нам следует поторапливаться, – напомнила сестрица Линь. – Возьми меня за руку и открой силу своего божьего зуба.

И Лу Да сделала в точности так, как она попросила.

Так же, как и в прошлый раз, Лу Да ощутила не только знакомую мощь артефакта, но и другую силу; они переплетались и проникали друг в друга, вместе становясь гораздо сильнее, чем поодиночке. Эта сила Линь Чун пришла извне, ее она обрела без помощи божьего зуба. Но на сей раз в сердце Лу Да не было зависти, а только легкое благоговение.

– Ты уверена, что это сработает и у нас все получится? – засомневалась она. Но голос ее казался таким чуждым и далеким, что ей пришлось говорить громче, дабы быть услышанной наверняка.

– Понятия не имею, – ответила Линь Чун, – но ждать больше нельзя. Теперь бежим!

И они вместе ринулись вперед. Лу Да сжимала руку Линь Чун, их души переплетались, становясь одним целым. Они не прекращали бежать, даже когда оторвались от берега, от их обуви по водной глади пошли красивые круги, как от брошенного камня.

В тот же предрассветный час Сун Цзян собрала оставшихся в живых хаоцзе на последнюю битву.

Ей помог У Юн, он распределил всех бойцов по тактически выгодным позициям для обеспечения наилучшей обороны. Пусть это не дало бы особых преимуществ, но ни один из них не смирился бы, если не сумел бы отдать все силы на защиту горы Ляншаньбо.

Что ж, У Юн оказался прав, остальные без вопросов и возражений последовали приказу Сун Цзян. Быть может, некоторые уже признали ее как преемницу Чао Гай, решив, что так оно и будет. Другим же главенство Благодатного Дождя показалось вполне естественным порядком вещей. Ли Куй, Ху Саньнян и близнецы Се, скорбящее семейство Жуань и сестры Тун, Три Блохи, даже мрачная Сунь Эрнян и Сун Вань, верная помощница Ван Лунь – все они смотрели на Сун Цзян как на нового вождя Ляншаньбо, который только что занял свое место…

И надо сказать, что лучшего варианта было не сыскать. Сун Цзян была уравновешенной, собранной, всегда демонстрировала уверенность, даже если сама того не ощущала. Вдохновляла своим примером.

– Нужно им что-то сказать, – шепнула она У Юну, когда они разошлись по своим местам. – Что-то, что придаст всем храбрости. Заставит их почувствовать себя частью чего-то большего, чем они сами: семьей, участниками великой миссии. И я не…

– И что же? – спросил У Юн.

– Я всегда могла подобрать слова. Всегда, – она провела рукой по лицу и подняла голову, чтобы полюбоваться предрассветным небом. – Но сегодня, дорогой братец, на ум не приходят никакие слова. И подходящего стиха для наших близких у меня тоже нет.

– Они примут все, что бы ты ни сказала, – ласково успокоил ее У Юн.

Так оно и оказалось.

Сун Цзян взошла на поросший травой каменистый склон, который они решили оборонять ценой собственных жизней. Она стояла гордо и прямо, точно богиня из сказок, и в последний раз обратилась ко всем хаоцзе:

– Сегодня мы сражаемся за Чао Гай. Мы боремся за то, какими она хотела нас видеть; за то, какими, по ее мнению, мы могли бы стать; за то, чтобы сделать нашу страну лучше. Мы сражаемся за сестрицу Ду и Жуаня Седьмого. Мы отомстим за них! Наше дело правое! Души наши чисты! За нашего Небесного Владыку!

Она подняла меч в воздух, но вовсе не для того, чтобы пустить его в ход, цель была иная. По всему склону другие хаоцзе тоже подняли оружие – мечи, копья, посохи и трезубцы, в один голос восклицая:

– За Небесного Владыку!

Глава 33

Лу Цзюньи вызвали в шатер командующего аккурат перед рассветом.

Она сварила новую порцию эликсира. Командующий Гао должен был выпить его, чтобы повысить свои шансы, пусть он и принял максимальную дозу минувшим вечером.

Она задалась вопросом, прислушаются ли они к ее советам. И поймала себя на мысли, что ее это не заботит.

Пока она шла через лагерь, солдаты грузились на лодки для очередного ошеломительного штурма. До нее дошли гулявшие по лагерю слухи о том, что первая атака не увенчалась успехом. Грудь пронзил легкий укол вины, но это чувство быстро притупилось. В конце концов, Цай Цзин все еще имел под рукой бóльшую часть армии – более чем достаточно ресурсов, которые можно бросать на разбойников вновь и вновь.

К тому же скоро в ход пойдет и божий клык. Если получится.

В шатре Цай Цзин уже ждал ее. Неподалеку от него стоял деревянный ларец с искусной резьбой. Лу Цзюньи не сомневалась, что там хранились запасные божьи клыки, которые он прихватил для похода. Она опустилась на колени, поклонилась и проговорила подобающее приветствие, толком не слыша собственных слов.

В шатер протопал Гао Цю.

Он уже облачился для битвы, сверкая великолепием, точно генерал, отправляющийся на войну. Вспоминая слухи, ходившие о нем, Лу Цзюньи задумалась, а участвовал ли Гао Цю в прошлом хоть в каких-нибудь боях или же только бахвалился этим. Доспехи он носил с таким важным видом, словно они могли придать ему больше мужественности.

– Ну и? – рявкнул он. – Где он?

– Прошу, командующий, – сказал советник и степенно наклонился, чтобы открыть ларец. В нем оказался один из божьих клыков, который крепился к цепочке, чтобы его можно было носить на шее, как делал покойный военный министр.

– Я советую принять прежде еще одну порцию эликсира, – заговорила Лу Цзюньи. – Если только вам будет угодно, господин командующий.

– Ну, так давай.

Она отмерила необходимое количество и протянула ему чашку. Она чувствовала, как дрожала ее рука, хотя и сомневалась, что кто-либо это заметит. Минувшей ночью она стояла над котлом в своей палатке и, размышляя о Линь Чун, развернула сверток с пурпурными и зелеными перьями птицы чжэнь-няо[33], долгое время хранившимися во тьме, ядовитыми и смертоносными.

Но в итоге мужество оставило ее.

Гао Цю выпил настоящий, ничем не разбавленный эликсир и швырнул ей чашку. Несмотря на напускную браваду, он выглядел взволнованным. Пожалуй, не таким взволнованным, каким должен быть, если он в самом деле понимал, чем рискует. Лу Цзюньи вновь вспомнился беззвучный вой командира Вэня, навечно запертого в бессмертной темнице, а также Линь Чжэнь, который сжег себя изнутри, призвав силу божьих клыков; то пламя было столь ярким, что опалило даже ее память.

– Поступайте по своему усмотрению, командующий, – бросил Цай Цзин. – В ваших руках находится сила богов. Люди ждут, чтобы поприветствовать вас, когда вы выйдете поддержать их.

– Когда я выйду, чтобы возглавить их, – с важным видом поправил его Гао Цю. Он подошел и вытянул руку, но заколебался.

На его щеках дернулись желваки, на лице появилась кислая мина, внутри него явно шла борьба. Его рука зависла прямо над резным ларцом, пальцы дрогнули.

Время шло, но он все никак не решался взять божий клык и принять его мощь.

Лу Цзюньи почему-то совсем не удивилась. Гао Цю всегда был трусом. С чего бы ему измениться сейчас, пусть ему и предложили немыслимую мощь? С чего бы ему не быть напуганным? Он наверняка найдет отговорку, лишь бы отказаться от этого.

Она точно не знала, что последует дальше.

Суровые седые брови Цай Цзина начали хмуриться. Его глаза сузились, губы поджались, показывая, что он сдерживает нарастающий гнев.

В тот же миг снаружи раздался крик, сопровождаемый звоном стали, а после на стенку шатра приземлилось что-то тяжелое.

Гао Цю и Цай Цзин одновременно обернулись на звук. Кроме них троих, внутри никого не было – ради столь щекотливого дела Цай Цзин распустил всех стражников. И, прежде чем кто-нибудь из них сумел что-нибудь предпринять, полог палатки оторвался.

Его унесло легким утренним ветерком.

Личная гвардия Цай Цзина беспорядочно валялась на земле, их трупы являли собой не более чем набор конечностей и доспехов. Лучи восходящего солнца проникли в шатер, освещая две фигуры; на них была украденная военная форма, позволившая им беспрепятственно пройти через лагерь, а сами они ярко светились. Одна из них ростом и шириной плеч могла поспорить с дверью шатра, руки ее казались такими мощными, что могли сокрушить дерево, она размахивала тяжелым железным посохом. В руках же другой был тонкий меч, но каким-то образом она источала едва ли меньшую силу.

Лу Да и Линь Чун.

Когда полог шатра оторвался и взору Линь Чун предстал Гао Цю, она позабыла обо всем. Об их задании, Цай Цзине, искусственных божьих зубах, хаоцзе, оставшихся на горе и надеющихся на них, – обо всем.

Ей и в голову не могло прийти, что она столкнется с ним здесь, да еще и так скоро. За все годы своей службы он и носу не показывал на поле боя, хотя и носил высокое звание. Она прибыла сюда в поисках Цай Цзина и его генералов и обнаружила, что один из них – Гао Цю. Тот будто нарочно стремился вклиниться в каждую частичку ее жизни…

Перед глазами возникло его узкое сморщенное лицо, и все, что он когда-то отнял у нее, скопившись внутри, превратилось в силу, которая могла бы сотрясти саму землю.

Она оттолкнулась ногами и рванула к нему.

За то мгновение, которое у нее ушло, чтобы преодолеть разделявшее их пространство, Гао Цю успел увернуться от ее стремительного удара, запустил руку в открытый ларец и что-то выудил оттуда. Линь Чун не разглядела, что он достал, да ее это и не заботило. Она позволила силе прорваться сквозь нее, обратилась ко всем известным ей навыкам совершенствующегося с одной-единственной целью – отправить его к праотцам.

Стоило ей только подойти ближе, чтобы покончить с ним, как Гао Цю бросился на нее, выставив вперед руку.

Удар, точно громовой раскат, эхом отозвался в каждой клеточке тела Линь Чун, словно она ударила в гонг голой рукой со всей силы, на какую была способна. Эта мощь отбросила ее от него, вжимая в стену шатра, ее кости болезненно затрещали.

Как же это… Гао Цю не мог…

Он не мог победить ее, он никогда не был способен на такое, она дважды доказала это, ведь только благодаря чужому вмешательству и своему положению он сумел отнять у нее все…

Теперь он нависал над ней. Его лицо озаряла мерзкая улыбка, и Линь Чун могла разглядеть все его зубы. Она попыталась подняться и не смогла. Попытка сделать вздох также не увенчалась успехом, ее грудная клетка отказывалась работать.

Гао Цю глазел на нее сверху вниз, затем удовлетворенно глянул на что-то у себя в руке и сказал:

– Все, как я и заслуживаю. Ну, попробуй теперь приблизиться ко мне, наставник по боевым искусствам.

Она и подумать не могла, что ее звание может звучать как издевка.

Линь Чун взглянула на его руку, потом на него самого, и куски мозаики в ее голове медленно сложились в единую картину.

Божьи зубы. Цай Цзин создавал божьи зубы. А Гао Цю…

Теперь он стал богом.

Она почувствовала артефакт, его безудержную пульсирующую силу, стократ превосходящую ту, которую Лу Да могла извлечь из собственного божьего зуба. Ошеломительную. Безмерную. Разрушительную. И вся она была сосредоточена в руках Гао Цю.

Он мог прикончить ее прямо сейчас, раздавить, словно букашку. Но он предпочел не пользоваться божьим зубом. Вместо этого он взглянул на нее, ухмыльнулся и занес ногу, чтобы ударить ее по ребрам.

Все попытки восстановить дыхание были прерваны. Ее концентрация нарушилась, а навыки совершенствующегося оказались ничтожными перед силой, которая теперь была подвластна Гао Цю.

В центре шатра что-то громыхнуло. Гао Цю оступился, будто его ударили со спины.

– Командующий! – яростно прокричал кто-то приказным тоном.

Гао Цю виновато вздрогнул и оглянулся.

В центре шатра Лу Да раскрутила свой посох, из ее божьего зуба вырвалось больше силы, чем Линь Чун доводилось видеть прежде, – разрушительная мощь, грозившая снести ее с ног. Она яростно взмахнула посохом, и на стены шатра обрушился страшный вихрь, вырвав из них куски полотнища и открыв вид на голубое небо. Цай Цзин нырнул за стул, прячась от поднятого ею вихря, что уже успел потрепать его бороду и наряд; именно он издал тот крик. В другом углу Линь Чун приметила Лу Цзюньи, та каким-то образом вновь оказалась рядом с ними и сейчас тоже пыталась спрятаться от гнева Лу Да, прикрыв голову руками.

Несмотря ни на что, Лу Да продвигалась вперед, она явно боролась с собственной силой, но ее глаза и руки нацелились на ларец в центре шатра.

На ларец, из которого Гао Цю выудил божий зуб.

Линь Чун внезапно вспомнила о задании. Ее личная месть затмила все, ради чего они пришли сюда, то, что они должны были сделать.

Ей удалось чуть приподняться, чтобы прерывисто вздохнуть. Ее меч потерялся, когда она упала, но она не стала тратить время на его поиски. Гао Цю кинулся к Лу Да, которая героически в одиночку пыталась выполнить задание.

Он убьет ее.

Линь Чун молила свое искалеченное тело о последнем приливе сил, любых внутренних резервах, до каких она могла дотянуться. Она оттолкнулась от земли и встала между ними.

На один миг ей показалось, что она не успеет, что у нее ничего не получится и Гао Цю убьет Лу Да.

Затем его атака достигла цели.

Но вместо того чтобы отбиться от нее, Линь Чун прикрыла собой Лу Да и создала вокруг них защитный пузырь, как тогда в Бяньляне с У Юном. На этот раз у нее это вышло более гладко. Удар Гао Цю отбросил их назад – они стукнулись друг о друга и свалились на землю, потеряв равновесие, но все же большая часть энергии атаки прошла мимо них. От шатра оторвалось еще больше кусков, а мебель Цай Цзина разлетелась в щепки.

«Он не может это контролировать, – догадалась Линь Чун. – Гао Цю не может это контролировать…»

Хотя в каком-то особом контроле он, пожалуй, и не нуждался. Ему нужно было лишь ударить их с нужной силой нужное количество раз.

Лу Да ухватилась за Линь Чун, помогая подняться им обеим, мужественно встала на ноги, приняв устойчивое положение. То же самое сделала и находившаяся рядом Линь Чун. Они встали плечом к плечу, поддерживая друг друга.

Гао Цю рассмеялся, громко и протяжно. Он торжествующе задрал к небу руку с зажатым в кулаке божьим зубом и обрушил его мощь на них.

Лу Цзюньи присела возле стены шатра, ярость битвы бушевала вокруг нее, в ее голову, плечи и ноги то и дело прилетали шальные удары, вынуждая ее падать и кричать от боли. Развернувшийся хаос заглушал все звуки.

Она никогда не думала, что ей доведется воочию узреть битву богов.

Впервые в жизни она столкнулась с такой силой, как у Гао Цю. Это все из-за божьих клыков, и это ее рук дело – она создала их, создала его. Вопреки всем ее сомнениям, эликсир подействовал.

Во всяком случае, он действовал дольше, чем предыдущие образцы. Он работал.

Ей трудно было в это поверить.

Гао Цю вновь атаковал друзей Лу Цзюньи, и тем вновь каким-то чудом удалось избежать основной силы удара. Она не смогла бы сказать, как они это сделали. Половину шатра снесло в ходе битвы. Должно быть, к ним бежали другие стражники, но их наверняка отбросило в стороны.

Цай Цзин корчился на земле неподалеку от нее. Лу Цзюньи поначалу и не заметила, что он ползет к ней, постепенно подбираясь ближе, пока его рука не вцепилась в ее предплечье, словно коготь, грозивший оторвать плоть от костей. Он дернул ее на себя и закричал ей в ухо:

– Вы же говорили, что он сможет его контролировать!

Лу Цзюньи повернулась к нему, совершенно потрясенная его словами.

Как мог он говорить так, словно никогда не видел божьих зубов? Они этого и добились! Даже в случае с самыми слабыми из артефактов требовались годы тренировок, чтобы получить хоть какой-то контроль над ними. То, что она сделала, чего добилась, было именно тем, о чем он просил. Это был успех. Она сотворила именно то, о чем он ее просил. То была чистая победа.

Но ему это было невдомек.

– Это и есть контроль! – закричала она в ответ. – Просто его мощь слишком велика!

Цай Цзин оттолкнул ее, пробурчав что-то вроде:

– Государь будет недоволен…

Пусть это было и нелепо, но Лу Цзюньи могла поклясться, что голос Цай Цзина звучал жалко, растерянно, как у проигравшего.

Она не понимала, почему: он же получил свое оружие. Гао Цю убьет Линь Чун и Лу Да, а затем и их друзей, станет богом во плоти, а Цай Цзин же…

Цай Цзин пополз к ларцу с божьими клыками. Тот опрокинулся набок, а выпавшие бесценные кусочки теперь блестели на земле. Он что-то пробормотал себе под нос, но ей не удалось разобрать, что именно, а после снова, и на этот раз она его расслышала:

– Я все исправлю. Все будет исполнено. Государство все запомнит.

Он собирается исправить…

Цай Цзин полз к божьим клыкам.

Озарение обрушилось на Лу Цзюньи, причинив ей боль. Цай Цзин не пил эликсир, а значит, не мог завладеть божьим клыком – тот вмиг поглотил бы его без остатка. Артефакты могли понадобиться ему лишь для одного.

Того, чем он угрожал Лу Цзюньи в случае ее неудачи. Объединить силу двух клыков, как это провернул Лин Чжэнь, и устроить великий пожар, который сотрет с лица земли все вокруг. Его армию, болота, гору Ляншаньбо и ее обитателей, а заодно, в качестве сопутствующего ущерба, и приличный кусок окрестных земель.

В другой части шатра бушевал ураган битвы, ее участники не обращали внимания ни на Лу Цзюньи, ни на Цай Цзина, человека, который задумал убить их всех.

Лу Цзюньи неосознанно двинулась в его сторону. Давно выработанная сдержанность замедляла ее; вспомнив о верности, положении и власти государства, она испытала внутреннюю борьбу. Она не была уверена, что у нее хватит духу на это.

Вот только… Цай Цзин отныне не имел над ней власти.

Она была уже мертва. А он был никем.

В памяти вновь пронеслись слова, сказанные Линь Чун на последнем занятии по рукопашному бою. Это было так давно.

«Контроль, который вы обретете над собой, несомненно, поможет вам выйти победителем из любой трудности, с которой вы столкнетесь».

Ее руки-ноги отозвались, и она приготовилась выполнять давно отработанные приемы, плавные и выверенные, – мышцы все еще помнили учебные бои и упражнения. Движения, доведенные до совершенства на тренировочной площадке, но которые почти никогда не применялись против реальной угрозы.

Вплоть до сегодняшнего дня.

Цай Цзин по-прежнему находился близко. Лу Цзюньи, оперевшись руками о землю, перевернулась и замахнулась ногой. Удар был исполнен идеально, с отточенной техникой, такой снискал бы похвалу любого наставника по боевым искусствам.

Она развернула ступню и заехала каблуком прямо по лицу императорскому советнику, человеку, выше которого стоял лишь император.

Цай Цзин отлетел, точно тряпичная кукла, болтая конечностями, после чего рухнул наземь, затормозив о землю. Его руки дернулись, он попытался подняться, сплюнув кровь из разбитых губ.

Лу Цзюньи поглядела на результат своих действий. Все ее тело оцепенело от шока.

Но не успел Цай Цзин хоть как-то отреагировать на это, как битва позади них достигла нечеловеческих масштабов, Лу Цзюньи лишилась чувств и перестала видеть что-либо.

– Нужно атаковать его в ответ! – прокричала Лу Да. – Сестрица, ты так долго не продержишься!

Линь Чун и сама прекрасно это понимала. Усталость уже брала свое, она чувствовала, как тело перестает ее слушаться, пока Гао Цю обрушивал на них удары. Они с Лу Да вновь объединили силы, так слаженно, как только могли, но и этого оказалось недостаточно, чтобы противостоять ему на равных.

– Ты что, думаешь, что я этого не хочу? – выпалила Линь Чун, отбивая очередной смертоносный удар. – Это же Гао Цю! Он ведь… ты и сама помнишь…

– Ты не можешь думать об этом сейчас! – крикнула Лу Да.

Линь Чун мысленно возмутилась, ведь как та могла ожидать от нее иного, но затем до нее дошли слова Лу Да.

Месть, ее месть по-прежнему пожирала ее изнутри, но сейчас она должна была отпустить ее. Пока что. На сегодняшний день. Чтобы защитить их гору.

Мощная аура артефакта Гао Цю вспыхивала и мерцала, то нарастая, то стихая. Не так, как в случае с обычным божьим зубом, – она была гораздо чувствительнее…

Лу Да вытянула руку, схватила ее за плечо и, встряхнув, выкрикнула что-то вроде «Ляншаньбо».

В голове Линь Чун вдруг вспыхнули воспоминания о разрушительном, смертоносном выбросе энергии, который устроил муж Фань Жуй тогда в Бяньляне перед тем, как его прервали. Вот только то, что учинил сейчас Гао Цю, казалось совершенно иным – не таким сильным и бесконтрольным.

Но что если… если бы она могла сделать это еще более неконтролируемым?

В тот же миг она поняла, что должна сделать.

Ей нужно было не только отпустить свою месть.

Ей нужно было отпустить Гао Цю. Позволить ему свободно уйти невредимым, не посчитавшись с ним за все, что он сделал. Она не должна была сражаться с ним.

Это было одновременно и самым трудным, и самым легким, что ей когда-либо доводилось делать, ведь как бы ни жаждала Линь Чун заявить о своих правах, Лу Да была права – ее месть ничто по сравнению с защитой Ляншаньбо.

Она отбила очередной удар Гао Цю, а после повысила голос и вложила в него столько язвительности, сколько только могла из себя выдавить.

– Ты не можешь убить нас, командующий! – она прокричала его звание с такой же издевкой, с которой он произнес ее титул, и даже больше. – Такую силу к рукам прибрал, а совладать с ней не можешь. Даже с этим божьим зубом ты лишь жалкий трус. Трусливый слабак!

Гао Цю заревел от гнева и вновь бросился в атаку. В этот раз Линь Чун едва удалось отбиться.

– Сестрица, какого черта ты творишь? – зашипела Лу Да.

– Верь мне, – сказала ей Линь Чун, а затем вновь повысила голос, ее сердце забилось быстрее. – Господин командующий, который даже сражаться не научился! Даже божий зуб пришлось раздобыть, чтобы против меня пойти, а все равно победить не можешь! Ничтожество!

Она не была до конца уверена, что это сработает, но божий зуб Гао Цю вроде как и вправду запульсировал в унисон с его яростью, поскольку он втягивал все больше и больше силы: больше, чем был способен вместить в себя, больше, чем мог контролировать…

Еще тогда, при первой встрече с Лу Да, Линь Чун учила ее, что один лишь божий зуб – ничто против дисциплинированного рассудка. Разумеется, тогда она не имела в виду столь мощный божий зуб, как этот. Ей оставалось лишь надеяться, что ее утверждение окажется справедливым и по отношению к нему.

– Трус! – вновь закричала она, слова все быстрее вылетали из ее уст. – Гао Цю, ты трус! Слабак, кастрат, посмешище! Да весь двор смеется над тобой за твоей спиной! И даже твои солдаты – каждый мелкий офицеришка уверен, что в одном его мизинце больше храбрости и военных знаний, чем в тебе целиком! Да над тобой все потешаются! Гао Цю, ты лентяй, невежда, деревенский увалень, с которым все нянчатся и не допускают до важных дел!

Гао Цю открыл рот и взвыл. Линь Чун могла почувствовать всю неуверенность и негодование, что сейчас нарастали в нем, словно разбушевавшиеся внутренние демоны. Она ощутила, как он потянулся к границам силы, желая их сломать, как он открывает проколы в самой реальности, намереваясь с помощью необузданной ярости призвать силы мириад миров и обратить Линь Чун в ничто.

Она пригнулась и схватила Лу Да.

Чтобы защитить.

Это было единственное, что от нее требовалось. Только защитить.

Она потянулась разумом назад, через лагерь и болота, туда, где хаоцзе, ее новая семья, собрались на склоне горы в лучах утреннего солнца и отражали атаки бесконечных вражеских орд с отчаянной яростью. Она увидела, как Жуань Вторая издала боевой клич и обезглавила одного из солдат одним движением, а Се Бао напрыгнула на другого и вонзила тому в горло свой массивный железный посох. Словно в замедленном видении, перед ней предстала Ху Саньнян, которая поднялась с арканом лишь для того, чтобы поймать плечом стрелу, что сбила ее с ног. Она увидела, как У Юн замахнулся бронзовой цепью и как меч рассек ему шею и щеку. Как Сун Цзян разразилась призывным кличем, оказавшись в полном окружении, а Ли Куй впереди нее с диким ревом размахивала топорами в бескрайнем кровавом тумане, в битве, которой не было конца и которая уже была проиграна.

Линь Чун разыскала всех их – эти души, ставшие для нее родными за те недели, что они вместе жили, тренировались и постоянно поддерживали друг друга. Она мысленно ухватилась за них, за Лу Да, за саму себя и в последний момент заметила Лу Цзюньи, свою подругу, которая, возможно, уже таковой и не являлась, но которую нельзя было оставлять на произвол судьбы.

Защитить. Защитить их всех.

Это было гораздо проще, чем драться, убивать или сойтись в схватке с Гао Цю, чего так жаждала каждая частичка ее естества. Она сделала это тогда в Бяньляне, сделала это сегодня, значит, она сможет сделать это еще один раз.

Защитит их.

Нестабильная сила божьего зуба Гао Цю обратилась чудовищным, необузданным ураганом. Эта мощь сотрясала защитное поле Линь Чун, энергия потрескивала вокруг них. Перед их глазами худое тело Гао Цю задергалось, спина выгнулась дугой, все его суставы и кости напряглись от внезапно возросшей нагрузки. Жилы вздулись на его шее и руках, на коже полопались мелкие кровеносные сосуды.

Он терял контроль над этой силой. Терял даже всякую видимость контроля и самообладания.

Линь Чун была уверена в этом столь же твердо и глубоко, как и в законах мироздания. Его божий зуб слишком нестабилен, а Гао Цю впитал слишком много силы, безрассудно пытаясь покончить с Линь Чун. Нарастающий вихрь энергии был не таким мощным, каким мог бы стать тот, что случился в Бяньляне, не останови его тогда Лу Цзюньи, вовсе нет, но этого было вполне достаточно.

Более чем достаточно.

Линь Чун ухватилась за людей, дорогих ее сердцу, так крепко, как только могла, и приготовилась.

Дикая, ошеломляющая мощь вырвалась из Гао Цю подобно извержению древнего вулкана. Она пролетела быстрее, чем мог бы пробежать человек, пронеслась быстрее звука, мысли и без разбора и пощады сметала все на своем пути.

Линь Чун изо всех сил вцепилась руками в Лу Да и разумом и душой во всех остальных.

Громадная волна прокатилась по всему военному лагерю громовым раскатом, распространяясь дальше и расширяясь, прошлась по болоту, обрушилась на солдат, выходивших на берег, – те попадали на землю, словно под натиском армии демонов. Энергия устремилась вверх по склону, пожирая наступающие войска, круша деревья и сбивая птиц в небесах, а после ринулась прямо туда, где хаоцзе, не жалея своих жизней в яростной битве, сражались и умирали за свой дом.

Чтобы защитить…

И вот тогда Линь Чун потеряла всяческий контроль над происходившим вокруг.

Она едва понимала, что происходит. Она больше не была в лагере, вокруг нее все кружилось в ужасающем вихре, словно ураган уносил их прямо навстречу грозовым небесам. Она пыталась удержать Лу Да, но ее сестрицу утащило от нее прочь, и они, оторванные друг от друга закружившим их вихрем, полетели в неведомую тьму.

Глава 34

– Просыпайся.

Но Линь Чун совсем не хотела просыпаться. В кои-то веки ей было хорошо, безмятежно.

И пробуждение лишит ее этого.

– Поднимайся, сестрица Линь. Пора домой.

Линь Чун с неохотой разлепила веки. Она лежала на мягкой зеленой подстилке – с виду трава, только стебельки были не длинными и острыми, а маленькими и круглыми, они легко приминались, так что ее голове было комфортно. Над головой переплетались ветви деревьев, тонкий ручеек протекал возле левой ноги, отчего ее ботинок намок.

В полушаге от нее на камне, заросшем мягким зеленым мхом, безмятежно восседала Чао Гай.

Линь Чун приняла сидячее положение, огляделась по сторонам. Кроме них, вокруг не было ни души.

– Я… ты ведь… – начала она, пытаясь собрать воедино обрывки мыслей, витавших в воздухе. Сложно было понять, реальность это или ночной кошмар. – Это сон?

– Что есть сон, как не реальность, созданная разумом? – непринужденно улыбаясь, вопросом ответила Чао Гай.

– Где я?

– Около двух дюжин ли к северо-западу от горы, – Чао Гай улыбнулась с легкой гордостью, словно радовалась успехам своей ученицы. – Сестрица, а ты делаешь успехи. Смотри-ка, целехонькой приземлилась.

В памяти всплыл божий зуб Гао Цю. Та волна… Теперь Линь Чун вспомнила. Она спровоцировала его, причем намеренно, а после та неизмеримая сила…

– А Лу Да? И что с остальными хаоцзе? – в нетерпении спросила она.

– Сестрица Лу тоже цела, она опустилась всего в нескольких ли от тебя. Уверена, ты найдешь ее, если пойдешь на юг. Вы держались друг друга до самого последнего момента.

Линь Чун попыталась унять разбушевавшееся сердце:

– А с остальными что?

– Ты молодец, защитила их, – губы Чао Гай тронула блаженная улыбка. – Их также разбросало кого куда, но большей частью не так далеко, и они не пострадали от той волны. Раны у них имеются, но только те, что они получили в бою. Сейчас они перегруппировываются на горе.

– А что же ты? – со страхом пролепетала Линь Чун.

– О, недолго мне здесь быть.

Волнение сдавило Линь Чун горло:

– Я… мы… ты так много сделала для нас. Для всех нас. Не знаю, как нам дальше быть…

Чао Гай подалась вперед и дотронулась до ее плеча. Линь Чун перевела взгляд на руку. Хватка ощущалась реальной. Крепкой.

– Помоги им, – сказала Чао Гай. – Помоги им следовать избранному пути. Вас очень многое ждет впереди. Величие, которое вы принесете этому миру.

Линь Чун собралась было возразить, ведь она никто, всего лишь наставник по боевым искусствам, которая начинала с малого, и вовсе никакая не героиня.

Ну, разве что гора Ляншаньбо и ее обитатели стали для нее важнее собственной жизни…

Она перевела взгляд обратно, намереваясь сказать все это Чао Гай, но в то же мгновение видение рассеялось.

Безмерная печаль разлилась по телу Линь Чун от макушки до кончиков пальцев, она обхватила руками колени в немой скорби.

Окружающая благодать не торопила ее. Пчелы оживленно жужжали вокруг, ручеек неподалеку не унимал успокаивающего журчания. Ветерок колыхал листья над головой. В Великой Сун выдался удивительно погожий летний денек.

В конце концов ноги стало сводить судорогой, и Линь Чун перевернулась и поднялась. По всему телу ощущалась боль – ныли раны от татуировок, которые она нанесла себе сама, поверх них расцветало множество глубоких кровоподтеков – часть из них она заработала в схватке с Гао Цю, другие же были последствием взрывной волны, отправившей ее сюда.

Защитила, что ж. Она защитила их всех. До поры до времени.

Гао Цю был жив, в этом она не сомневалась. Он находился в самом центре учиненного им взрыва – он наверняка уцелел, не сгорел в пламени, как тот несчастный в Бяньляне. Каким-то образом она была в этом уверена.

Он все еще был жив, и в его руках скрывалась божественная мощь, пусть он и не мог как следует ею владеть. От этого он становился еще опаснее. И, вне всяких сомнений, он вновь выступит против хаоцзе горы Ляншаньбо. Придет за ними, за ней.

А может, он уже собирает силы.

Им нужно будет встретить его во всеоружии. Быть может, эта битва была лишь началом. Линь Чун вернется на Ляншаньбо, разыщет остальных, и уже вместе они решат, как им дальше быть.

Она встала и попыталась размять затекшие мышцы. От глубокого вздоха ее грудь пронзила острая боль, напомнив об ударе, который нанес Гао Цю.

Она двинулась на юг, чтобы разыскать Лу Да и вернуться домой.

Лу Цзюньи пришла в себя в окружении трупов.

Она была на окраине лагеря. Достаточно было немного оглядеться по сторонам, чтобы понять это. Шатры расплющились и поломались, аккуратно выстроенный военный лагерь обратился в кладбище. Солдаты, которые оказались здесь во время атаки, ныне валялись с согнутыми под странными углами конечностями, точно переспелые сливы, теперь обреченные гнить на земле.

Лу Цзюньи, шатаясь, поднялась на ноги. Каким-то чудом ей удалось остаться невредимой. Она вспомнила то чувство… словно чья-то рука схватила ее и потянула вниз. А после – ничего.

Ничего, кроме силы божьего клыка Гао Цю.

Она знала, сколь мощными могут быть божьи клыки, но чтобы так… Ее разум отчаянно пытался отгородиться от того, свидетельницей чего она стала.

Никто не должен обладать такой силой.

Но теперь она принадлежала Гао Цю, и благодаря эликсиру она не поглотит его, как его предшественников. Он стал неуязвимым.

И все это ее вина.

В оцепенении она шла по лагерю. Не все солдаты погибли. Некоторые из них еще шевелились, бились в предсмертных судорогах, раздавались стоны и мольбы. Но невредимых здесь не наблюдалось.

Никого, кроме нее.

Ноги сами понесли ее в центр лагеря – неподалеку от берега раньше располагался шатер командующего. Водная гладь сверкала на солнце, ее поверхность была усеяна последствиями битвы. Несколько трупов наполовину скрылись в воде, с ними было покончено еще до того, как они успели спустить лодки. Другие тела проплывали в отдалении, топь забирала их себе.

Лу Цзюньи нашла останки командирского шатра.

Гао Цю исчез. На том месте, где, по всей видимости, он стоял, чернело выжженное кольцо. Какое-то время Лу Цзюньи смотрела на него, сама не понимая, что же она ожидала увидеть. Он определенно не был мертв, хотя, окажись здесь его тело, она вздохнула бы с облегчением. Наверняка он сбежал обратно в Бяньлянь или еще куда, едва осознав, что натворил.

Не было здесь и Линь Чун с Лу Да, ни мертвых, ни живых.

Неужели это они… их рук дело? Они спасли ее? Лу Цзюньи не понимала, как такое могло случиться. Разумеется, ей также было непонятно, как им удалось так долго противостоять ему. По всей видимости, Лу Да продвинулась в использовании божьего зуба с момента их последней встречи.

Какой-то шум вынудил Лу Цзюньи оглянуться.

Позади нее на земле дергался Цай Цзин.

Живой. Пока что. Своими когтистыми лапами он хватался за воздух в попытке ползти. Руки и ноги его неестественно вывернулись, а тело превратилось в развалину. Балка от шатра пронзила нижнюю часть его грудины, по дорогим одеждам расползалось огромное красное пятно.

На его лице засохла кровь от ее удара. Казалось, это произошло вечность назад.

– Помогите… своему советнику… – выдохнул он. Струйка крови вытекла из уголка его рта. Длинная белая борода перепачкалась кровью и грязью, спутавшись в клубок. – Я расскажу все императору, и тогда разбойники… Ваш долг, госпожа Лу…

Лу Цзюньи внезапно осознала, что ей стало совершенно безразлично, какую очередную интригу, призванную пустить пыль в глаза государю, он задумал.

Он был причиной этого. Он был за все это в ответе.

Она подошла ближе и взглянула на него сверху вниз, не чувствуя совершенно ничего. А после ухватилась за пронзившую его балку и дернула ее в сторону, разрывая плоть, так сильно, насколько была способна.

В груди у него что-то хрустнуло, раздался неприятный, омерзительный звук. Насаженный на балку, он корчился и мучительно кашлял, захлебываясь собственной кровью, но вместо боли на его лице читалось лишь потрясение от предательства.

Он не думал, что она осмелится на такое.

Она пронзала его балкой снова и снова, действуя, как механизм, расширяя его рану, пока его плоть не начала превращаться в месиво, а кровь не хлынула изо рта, из носа и из углубляющейся дыры в теле, заливая его облачения, землю вокруг и рукава и подолы одежд самой Лу Цзюньи. Он дергался и бился в конвульсиях, но бороться с ней был не в силах, его тело разбилось при ударе о землю.

Балка застряла глубоко в его теле, он довольно долго не мог умереть. Лу Цзюньи, вероятно, следовало раздобыть клинок и прирезать его, чтобы избавить от мучений.

К тому времени, когда он прекратил дергаться, когда она осознала, что из его рта больше не вырывается бульканье, а его глаза остекленели, балка стала липкой от крови. Она выпустила ее из рук. Ее кожа и одежды тоже стали липкими.

Она отошла назад, присев на пятки, и уставилась вдаль.

К тому времени, как она пришла в себя, солнце уже поднялось над горизонтом.

Ей нужно удостовериться, что не осталось других божьих клыков. Нельзя допустить, чтобы они попали не в те руки – к кому-нибудь, кто мог бы воспользоваться ими так же, как пытался Цай Цзин. Так, по крайней мере, Лу Цзюньи не даст случиться еще большей трагедии в будущем.

Она заставила себя подняться на затекшие ноги и принялась осматривать руины, оставшиеся от лагеря. Кровь императорского советника на ней запеклась и липла к телу. Среди остатков рухнувших палаток она заметила перевернутый резной ларец Цай Цзина, но божьих клыков в нем не было. Она осмотрела каждый обломок, прочесала все вокруг и, в конце концов, вся вспотела и обгорела на солнце, после чего ей пришлось признать затею с поисками провальной.

Быть может, все остальные божьи клыки поглотил тот мощный взрыв, устроенный Гао Цю. Лишившись своих сил, артефакты обратились в пыль. Кто знает…

Навряд ли ей когда-нибудь удастся это выяснить.

Она оглядела лагерь в последний раз. Лишь трупы, лежавшие неподалеку, были свидетелями того, что она здесь натворила.

Лу Цзюньи развернулась к юго-западу и по своим кровавым следам направилась в долгий путь обратно к Бяньляню.

Она не оглядывалась.

Пять дней ушло у Линь Чун и Лу Да на то, чтобы добраться до горы.

Раны Линь Чун оказались куда серьезнее, чем она предполагала, Лу Да же была сильно истощена. Они шли, держась друг за друга, и проходили всего несколько ли в день. Они продали доспехи и оружие, которые украли, чтобы пробраться в лагерь, а вырученными деньгами платили за ночлег на постоялых дворах.

Почти целый день потратила Линь Чун на то, чтобы убедить Лу Да перестать звать ее богиней и громко хвастать тем, что ей удалось одержать верх над империей, особенно когда вокруг так много ушей.

Странное дело, но не только Лу Да вносила лепту в распространение слухов о них. Постоялые дворы полнились сплетнями… При первом же упоминании Ляншаньбо Линь Чун вздрогнула, но поспешила напомнить себе, что такая битва наверняка окажется у всех на слуху. Стоило ожидать, что рассказы о случившемся начнут обрастать небывалыми подробностями. Услышав об их стане, она постаралась сохранить внешнее спокойствие, делая вид, что ее это не касается.

Но после это повторилось. И опять. Доходило даже до того, что она слышала это по шесть раз на дню, хотя Лу Да и слова нигде не молвила, откуда они.

И Линь Чун попыталась подслушивать эти досужие беседы, стараясь ничем себя не выдавать. В этих шепотках звучало благоговение, но, казалось, главной темой разговоров было вовсе не сражение. Линь Чун даже сначала подумалось, что известия вызовут у людей страх перед разбойниками, но тут кто-то внезапно упомянул о «героях».

– Слыхала, что и Сун Цзян среди них, – шушукалась женщина за соседним столиком. Впрочем, она и ее спутник тут же зарделись и поспешили отвернуться, поймав на себе взгляд Линь Чун.

От этого сердце Линь Чун встревожилось, но ее одолевали заботы поважнее. Гао Цю наверняка собирал силы, чтобы вернуться и закончить начатое. И без Линь Чун и Лу Да гора подвергалась большой опасности. Конечно, сейчас они обе были не в лучшей форме, чтобы сражаться, но Линь Чун все равно не оставляли беспокойные мысли – она должна быть там.

По крайней мере, людская молва не сообщала ничего о новых сражениях. Они с Лу Да медитировали по три раза на дню, и у них не было таких мрачных видений, как в тот раз перед резней в Дунцицунь. Но Линь Чун не была уверена, давало ли отсутствие подобных знаков хоть какие-то гарантии.

Она старались идти как можно быстрее, насколько позволяло ее текущее состояние.

Когда им, наконец, удалось добраться до окраин болот, местность все еще хранила следы битвы: обломки и кучи трупов. Разве что…

– Сестрица, вот уж не думала, что цветы растут так быстро, – озадаченно протянула Лу Да.

– Неужто прошло столько времени? – подивилась Линь Чун. Она-то считала, что очнулась в роще в то же самое утро, когда все случилось. Но поле битвы перед ними уже поросло мхом и травой, а из трупов прорывались стебельки полевых цветов.

Картина выглядела поистине безмятежной, даже почти прекрасной.

Несколько долгих мгновений они стояли и смотрели друг на друга. Линь Чун чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Сколько же их не было? Ее раны еще даже не успели зажить…

Происходящее оставалось за гранью ее понимания.

Наверняка это все божий зуб. Он вполне мог ускорить рост растений, даже после того как был уничтожен. Ей очень хотелось бы расспросить об этом Чао Гай…

Чао Гай больше никогда не навещала ее, даже в грезах. И Линь Чун начала задаваться вопросом, не померещилась ли ей встреча с ней.

– Сестрица, давай же, лучше бы нам подняться на гору, – поторопила Лу Да. Оказывается, она все время держалась за свой железный посох, и теперь, покрутив его в руках, вонзила в рыхлую землю, словно желая таким образом поставить точку. – Если мы проспали сотню лет, то лучше будет сразу в этом убедиться, верно?

Если и в самом деле минул век, то было весьма нечестно, что ребра Линь Чун до сих пор болят.

Они подошли к постоялому двору Чжу Гуй, но ворота были наглухо затворены, а самой хозяйки нигде не наблюдалось. Лу Да пробралась в помещение, где хранились свистящие стрелы, и выпустила одну из них в воздух. У Линь Чун закралась мысль, что они могли вновь пройти по воде, но она чувствовала себя разбитой, поэтому сомневалась, что они обе готовы так рисковать.

Как выяснилось, сотню лет они не спали. Вскоре показалась лодка, управляемая Жуань Второй, а из нее навстречу им вышли перевязанная Сун Цзян и благородная госпожа Чай.

– Мы были уверены, что вы не погибли, – тепло приветствовала госпожа Чай, отвечая на их рукопожатия.

– Что стало с Гао Цю? – настойчиво спросила Линь Чун, в ее голосе слышалась грубость. Она внезапно подумала, что другим, должно быть, неизвестно о произошедшем, о том, что они с Лу Да совершили. – Теперь у него в руках один из божьих зубов Цай Цзина, и он все еще жив. Если его артефакту подвластно такое…

– Сейчас тебе не нужно об этом беспокоиться, – успокоила ее Сун Цзян. – Гао Цю и пальцем не пошевелит без команды от государя.

– Так и государь не прочь увидеть наши головы, – заметила Лу Да.

– Нет, уже нет, – в голосе благородной госпожи Чай прозвучали странные нотки. – Идемте. Думаю, будет проще, если вы сами все увидите.

Они взошли на лодку, и Жуань Вторая перевезла их на другой берег. Линь Чун поглядела, как та ловко орудовала веслом, продираясь сквозь заросли тростника, направляя лодку мимо уходящих ко дну напоминаний о битве. Казалось, что с Жуань Второй все было в порядке, но лицо ее будто постарело и осунулось, а сама она почти все время молчала.

Линь Чун пожалела, что не приберегла подходящих слов в память о младшем Жуане, который героически погиб.

Они добрались до берега, и Жуань Вторая пришвартовала лодку, а после они все вместе поднялись на гору. Разбойники тщательно приводили все в порядок: хорошо протоптанная дорога к лагерю, сторожевые башни – все выглядело так, как помнила Линь Чун, лишь некоторые детали изменились в ходе перестановок.

– Я попросила их собраться для встречи с нами, – сказала Сун Цзян.

– Кого «их»? – не поняла Лу Да, но Сун Цзян таинственно промолчала.

Они поднялись в лагерь. Линь Чун осознала, что Чао Гай оказалась права – она действительно чувствовала себя так, словно вернулась домой. Она сделала глубокий вдох, ее легкие наполнились влажной свежестью и сосновым ароматом горы. Боль в ребрах почти отступила.

– Они ждут в Зале Верности, – известила благородная госпожа Чай. Она вместе с Сун Цзян направилась туда впереди них.

Стоило Линь Чун и Лу Да переступить порог, прячась от солнца, как они обе замерли на входе.

Замерли, уставившись перед собой.

Зал кишел людьми.

Помещение до краев заполнили люди – не было ни единого свободного клочка. Основную часть из них Линь Чун видела впервые в жизни, хотя и приметила среди них Ху Саньнян с перевязанной рукой, прислонившуюся к стене Ши Цянь, которая тихонько хихикала, а также других хаоцзе; они все находились там, просто затерялись среди множества незнакомцев. Большинство новичков составляли женщины. На некоторых красовалась военная форма, другие пришли целыми семьями – с маленькими детьми и грудными младенцами. Линь Чун даже заметила сидящую в сторонке беременную женщину, она прижимала руки к отяжелевшему животу.

Оглушительная тишина накрыла комнату с их появлением. Стоявшая рядом с Линь Чун Лу Да растерянно завертелась на месте в недоумении:

– Что вообще происходит? Сестрица Сун, кто они все такие?

– Матери и жены, – стала перечислять Сун Цзян. – Офицеры, охотники, монахи, есть даже лучший лучник всей Поднебесной.

Она направилась к передней части зала, Линь Чун и Лу Да двинулись за ней, толпа расступалась перед ними.

На них обратились все взгляды, но собравшиеся по-прежнему хранили неестественное молчание, если не считать редких младенческих криков.

Они прошли к низкому помосту, на котором расположился У Юн. На его губах играла язвительная ухмылка, несмотря на количество наложенных ему повязок. Жуань Вторая присоединилась к толпе, оставив их на помосте вместе с Сун Цзян, благородной госпожой Чай и У Юном.

Сун Цзян повернулась к собравшимся и подняла руку в уверенном и величественном жесте.

– Сестрица Линь, сестрица Лу, – объявила она. – Познакомьтесь с новыми героями Ляншаньбо.

– Что же это… – пробормотала Линь Чун. Она ухватила Сун Цзян за локоть и, склонившись к ней, тихонько пробормотала: – Гао Цю в любой момент может нагрянуть. Разве можно так рисковать, принимая еще больше людей, да еще и с детьми. Нам следовало бы распустить даже тех, кто находился здесь изначально.

– Гао Цю больше сюда не заявится, – таким же шепотом заверила ее Сун Цзян.

Улыбка на лице их Тактика стала шире, и Линь Чун протянули лист бумаги.

– А что это? – спросила Лу Да и протиснулась поближе, чтобы взглянуть. – Ой, так я такие иероглифы знаю. Тут же «Ляншаньбо» написано! Там что-то про нас!

Не только про них. Там была написанная Сун Цзян история, которую они должны были распространять в Бяньляне и его окрестностях. Один из таких листов Лу Цзюньи тогда скомкала и выбросила.

Лу Цзюньи. Это ее работа, наверняка ее. Ошибки быть не могло – иероглифы на листе были печатными, а на бумаге виднелись контуры печатных блоков.

– Эта бумага говорит, что мы герои, – пояснила Линь Чун Лу Да, голос ее оставался таким же тихим. – И… все эти люди пришли, потому что… поверили этому?

– Не только они, – ответила Сун Цзян. – Легенда о Ляншаньбо распространилась по всей округе. О таком мы и мечтать не смели. Народ восхищается нами, боготворит нас. Наши имена произносят с радостью и ликованием.

– Теперь даже сам государь не сможет пойти против нас, – добавила благородная госпожа Чай. – Все произошло с пугающей скоростью. Даже при дворе некоторые отзываются о нас с благоговением, правда, тут же и отнекиваются. Если империя снова пойдет на нас войной, народ поднимет бунт.

– Теперь все они – часть горы Ляншаньбо, – рассмеялся У Юн. – В Бяньляне поговаривают, что Цай Цзин своим походом против нас прогневил богов. Остальные чинуши заявляют, что изначально были против его планов. А что же случилось с нашим дорогим императорским советником, никому не известно, ну, или они так говорят. Тот либо мертв, либо сбежал, поджав хвост. На наше счастье, после долгих уговоров нам удалось убедить сестрицу Сун пока занять место лидера Ляншаньбо.

Линь Чун сглотнула:

– А что с Гао Цю?

– Слухи о нем разнятся, – поведала благородная госпожа Чай. – Одни считают, что с ним приключился нервный срыв, так сказать, душевная хворь, другие поговаривают, что он вкусил силы, с которой не сумел совладать. Он приполз обратно к государю в поисках защиты. Гао Цю теперь и шага в нашу сторону не сделает без соответствующего указа, который никогда не последует.

– Надеюсь, он там от злости разрывается, – встрял У Юн.

– Так… все эти люди, они… – начала Линь Чун.

– Пришли, чтобы присоединиться к нам, – подхватила Сун Цзян. – И с каждым днем их становится все больше.

Линь Чун почувствовала, как ее лицо исказил шок. Ее разум отказывался принимать это.

Сун Цзян улыбнулась им. Затем она повернулась к людям и повысила голос, чтобы все слышали.

– Хаоцзе, старые друзья и все, кто только прибыл! Мы с вами собрались, чтобы поприветствовать Линь Чун, нашего драгоценного наставника по боевым искусствам, и Лу Да, знаменитую Татуированную Монахиню. Пять дней назад они героически сражались и защитили Ляншаньбо, помогли остановить неправедный поход против нас и выступили против продажного угнетателя ради нас. Этим вечером мы празднуем. Давайте все вместе приготовимся к первому торжеству нашей новой эры!

Раздалось всеобщее ликование, сотрясающее стены и балки зала и наполняющее его радушием и теплотой. Каждый взгляд, с которым пересекались глаза Линь Чун, был наполнен любовным благоговением. В этом шуме смешались восторг, свобода и надежда.

– Сколько их всего? – спросила Линь Чун у Сун Цзян. Радостные крики вокруг ни на мгновение не смолкали.

– Вместе с теми, кто уже был здесь, сто восемь. Пока что.

Сто восемь.

Сто восемь.

Поразительно. Невероятно.

«Помоги им следовать по избранному пути», – прозвучал в голове голос Чао Гай.

– Их так много… Это великая ответственность, – сказала она так, чтобы ее услышала только Сун Цзян, пока вокруг раздавались радостные возгласы.

Благодатный Дождь повернулась и встретила ее взгляд. Впервые выражение ее лица казалось совершенно искренним, без следа скрытых мотивов:

– Клянусь тебе, сестрица Линь, пока я возглавляю наш стан, я отдам все силы, чтобы его обитатели жили и поступали только по справедливости.

– Позаботься об этом, – тихо попросила Линь Чун.

А после медленно повернулась к своей новой семье.

Сто восемь человек. Сто восемь тел и душ, которые нашли в себе силы, чтобы изменить страну к лучшему. Среди них были лидеры и идеалисты, бунтари и изгои, жертвы и преступники… Все они прибыли на гору Ляншаньбо, чтобы получить второй шанс или дотянуться до звезд. А может, и за тем, и за другим.

Сто восемь человек, которые услышали их историю и отбросили все, чем жили, ради лучшей доли и лучшего мира.

Впервые с того дня в Зале Белого тигра Линь Чун ощутила непозволительный, волнительный трепет от осознания власти, подобной которой обладали правительственные структуры, что так легко разрушили ее прежнюю жизнь. Ее мир теперь был полон опасностей и возможностей.

Сто восемь человек, не побоявшихся бросить вызов империи, заставивших отступить самого государя.

Сто восемь героев. И Линь Чун была одной из них.

Эпилог

Четыре месяца спустя

По утрам, едва рассветало, Линь Чун устраивала ежедневные тренировочные бои для сотен разбойников на горе Ляншаньбо.

И их число продолжало расти.

Нынче те, кого она обучала ранее, сами стали наставниками: она доверила часть своих обязанностей верным помощникам. Так, Ху Саньнян учила робких жен и матерей основам работы ног, Лу Да задорно выкрикивала наставления по упражнениям на силу, а Ян Чжи дисциплинированно и педантично проводила занятия по строевой подготовке. Были и другие, каждый передавал свой опыт тем, кому такового недоставало, все они стали частью отлично организованной школы боевых искусств Линь Чун. Семейства Чжан и Жуань учили их плавать и драться, стоя на лодке, Ши Цянь из Трех Блох делилась секретами акробатики и поддержания равновесия, а некоторые из новобранцев продемонстрировали собственные выдающиеся умения: к примеру, лучница Хуа Жун, одной стрелой пронзившая трех орлов прямо у них на глазах. Линь Чун тут же нашла применение ее способностям, поручив ей обучать хаоцзе обращению с дальнобойным оружием.

Некоторые из новоприбывших в жизни не держали в руках ни клинка, ни лука, но теперь это не имело значения. Здесь никто не осуждал ни за прошлые ошибки, ни за неопытность. Чтобы преуспеть в организованном Линь Чун обучении, новичкам требовалось лишь проявлять уважение и стремление учиться.

Уважение, стремление и вера в их дело.

Каждый день Линь Чун просыпалась с первым лучом солнца и спешила на тренировочное поле, за исключением тех дней, когда ее не было на горе. В такие дни она передоверяла проведение тренировок нескольким своим особо способным помощникам и вместе с товарищами ехала навстречу скалистым пейзажам провинции Цзи. Она спускалась с горы, чтобы сделать то, что было необходимо.

Тогда, как и более полудюжины раз до этого, вечерняя тишина удаленных горных хребтов и долин была нарушена. На тошнотворную роскошь усадьбы окружного судьи, расположившейся среди осеннего леса, обрушились лязг оружия, ржание лошадей и праведный гнев. Толстые забаррикадированные двери были вырваны из рам, выбиты копытами вставших на дыбы коней или уничтожены яростной мощью божьего зуба Татуированной Монахини. Внутрь ворвался отряд налетчиков, состоящий из двух дюжин лучших бойцов стана Ляншаньбо, за ними шли столько же местных жителей, они обыскивали каждую галерею и комнату.

Некоторые из домочадцев пытались сопротивляться, но тщетно. Плоть податливо расходилась под лезвиями алебард, топоров и сабель. Изнеженные незаслуженным богатством телеса тесно знакомились со стенами и полом, отброшенные туда цепью, арканом или навыками совершенствующегося, которыми обладала бывший наставник по боевым искусствам.

Некоторые пытались бежать, но смерть настигла и их, ведь меч, посох или трезубец оказались быстрее, а стрелы били точно в цель, пронзая любого беглеца.

Лишь те, кто сдался на милость Ляншаньбо, удостаивались пощады.

Сегодня среди них оказался и сам окружной судья, дрожащий от страха на начищенных полах там, что некогда называлось залом для заседаний. Он стоял на коленях, покачиваясь и нервно перебирая руками, его роскошные одежды помялись, а головной убор съехал набок.

Вот ничтожество. Всего лишь один человечишка, мелкий червяк, а сколько страданий множеству людей доставил! Разрушал семьи, отрывая близких друг от друга из-за надуманных обид. Конфисковывал товары, доводя крестьян и купцов до нищеты. Принудил не одну молодую девицу к отвратительному браку со своим дружком или приятелем… И разбойники с горы Ляншаньбо узнали о его проступках, о деяниях, написанных кровью местных жителей.

И они позволили этой крови наполнить счетные книги, и на сей раз лично вынесли приговор.

Это не единичный случай; люди, которых поколениями присылали сюда, были чересчур ленивы, доставляли слишком много беспокойства и при этом обладали наследственной властью, из-за чего их нельзя было игнорировать, – наихудшее сочетание из возможных. Здесь, как и во многих уездах Северной Цзи, должность окружного судьи считалась почти наказанием, хотя и давала обладателю некоторые привилегии: это была сельская глушь вдалеке от столицы, где невозможно продвинуться по службе или заработать славу и почет. В это место государство ссылало тех, кого признало недостойными и ходячим позором, и позволяло им измываться над теми, кого и за людей не считало. Здесь продажные чинуши упивались крохотной властью, а имперский двор спокойно снимал с себя всякую ответственность.

И среди таких вот отдаленных окружных судов это являлось обычным делом. Теперь Линь Чун осознавала это.

Присматривать за их новыми заключенными она поручила Лу Да, Хуа Жун, Се Бао, а также четырем местным, а сама направилась к темнице усадьбы, одновременно потянувшись к ней чувствами, осматривая место, настраивая чувства на ментальный просмотр, что теперь давалось ей так же просто, как дышать. Она была довольна – все обитатели горы прислушивались к ее указаниям и оставались в форме, они придерживались режима тренировок, которые она организовала в Ляншаньбо, и соблюдали дисциплину. И даже Ли Куй, Железный Вихрь, на сей раз направилась туда, куда ей велели, что можно было считать очевидным прогрессом. Отмечая про себя удачность выбранных ими позиций, Линь Чун испытывала немалое удовлетворение.

Местные жители, обучающиеся под руководством У Юна, отличались меньшей дисциплинированностью, они мчались вперед, охваченные буйным порывом, правда, с порученными задачами справлялись великолепно, а потому Линь Чун было грех жаловаться.

Теперь же им наконец-то воздастся за их страдания. Именно это и хотела увидеть Линь Чун.

Она проскользнула в дальнюю постройку, темницу, забитую близко расположенными друг к другу камерами, и отошла в угол, предоставив жителям свободу действий. Ей не хотелось лишать их этой радости. Местные уже толпились между решетчатыми дверями, орудуя молотками, топорами, камнями, всем орудием, которое они смогли разыскать, чтобы разбить старые замки, которые успели проржаветь до основания. Прогнивший металл легко поддавался, и заключенные со слезами и смехом падали в объятия родных и близких.

Эту долгоиграющую схему по разбору жалоб местного населения на окружных судей разработали У Юн и Сун Цзян. По очереди они отправлялись в путь в поисках недовольных, обремененных чрезмерными налогами крестьян, отважных жен, чьи мужья оказались за решеткой под мнимым предлогом… или же родителей, тревожащихся за дочерей, детей, боявшихся за самих себя. Эти первые уезды отбирались тщательным образом. Они находились слишком далеко от угодий каких-нибудь знатных землевладельцев, потому военное сословие не имело здесь полного господства; ими не интересовались местные военные наместники, а слабые провинциальные власти едва ли признавали. В здешних местах законом служило слово окружного судьи, и другим до этого не было дела.

А разбойники с горы Ляншаньбо пришли и согласились выслушать их. А после предложили им средства и помощь, обучили горстку местных жителей, которых после подготовки отправили назад в их городки и деревеньки.

Отправили назад, но не забывали регулярно наблюдать за ними, а те присматривали за своими односельчанами, поддерживали и направляли их. Уважаемые члены этих сельских общин теперь и сами стали спасителями, взяв в руки бразды правления, и остальные приняли это без малейших возражений.

Слава о Ляншаньбо засияла ярче ослепительного солнца. Они стали народными героями, которые, подобно благодетельным небожителям, снизошли, чтобы свергнуть угнетателей и вернуть местным жителям власть над собственной землей…

И такое поклонение было совершенно заслуженным. Подобными вылазками У Юн и Сун Цзян не столько возвращали земли людям, сколько приумножали число союзников, назначая на руководящие должности своих ставленников. И новыми начальниками на местах становились люди, обязанные горе всем. Те, кто жизнями поклялись бы в верности Сун Цзян, если бы их о том попросили.

Разбойники поддерживали легенду о свободе, которую они несли угнетенным, но на деле создавали свои заставы по всей провинции.

Линь Чун не высказывала протестов. Все же это было не самым худшим, что когда-либо доводилось проделывать разбойникам Ляншаньбо, да и то добро, что они давали жителям деревень, не было ложью. Их жизнь протекала бы куда лучше под руководством их земляка, обученного У Юном, чем под гнетом местных трусливых чинуш, грызущихся за власть. А кроме того, когда империя в самом деле придет по их души…

Им потребуются все силы, какие они смогут собрать.

Уже совсем скоро им не придется так тщательно выбирать цели. Когда союзники Ляншаньбо только начали окружать дворянские угодья со всех сторон, их хозяева не решались бросить им вызов, пусть и видели, как разбойники посягают на то, что им не принадлежит. Приближающаяся снежная зима может несколько замедлить их продвижение, но Линь Чун была практически уверена, что следующими по плану У Юна могут оказаться сами дворяне.

Если только они не решат сдаться и стать союзниками.

И разбойники Ляншаньбо согласятся, если те попросят о подобном. В конце концов, на горе прощались былые прегрешения.

Со временем это может посеять страх даже среди военных наместников и местных властей. И тогда…

Будущее сулило заманчивые возможности.

Бросить вызов знати и наместникам. Еще год назад даже мысль об этом показалась бы Линь Чун чем-то нелепым и невообразимым, но теперь все эти титулы перестали вызывать у нее инстинктивное благоговение. Без своих титулов эти люди были лишь простыми смертными, такими же, как все остальные.

На губах ее заиграла улыбка, когда она наблюдала за плачущими, обнимающимися жителями уезда, который они выбрали в этот раз. И это тепло заставляло ее чувствовать себя целой, чего она вовсе не ожидала после того случая, произошедшего много месяцев назад в Зале Белого Тигра. Она тихонько выскользнула из помещения, пока никто из жителей деревни не успел ее заметить и подойти со словами благодарности.

Как бы там ни было, разбойники Ляншаньбо совершили здесь благое дело.

Когда они впервые провернули подобное, Линь Чун думала, что испытает величайшее удовлетворение от правосудия, которое они свершат над продажным аморальным судьей, в голове глухо звучали отголоски ее собственного вынужденного признания в суде. Но внезапно она поняла, что ей совершенно нет дела до них. То было могучее, дарующее свободу безразличие от осознания того, что все эти жалкие душонки более не властны над ее мыслями, и даже их смерть ее не слишком волновала.

Это была странная победа, но все же победа.

Она вышла из темницы, намереваясь вернуться в переднюю часть имения, но неожиданно столкнулась с Лу Да и Хуа Жун, которые вели бывших надзирателей, чтобы заточить их в тех же камерах, которые еще недавно эти люди не стыдились использовать как инструмент собственной власти. Монахиня и лучница быстро сдружились и были просто ходячим примером притянувшихся противоположностей. Впереди шла Хуа Жун, такая же невысокая, как Ху Саньнян, и смуглая, как Ли Куй, копна черных жестких волос ореолом обрамляла ее голову, в руках она держала легкий лук почти с саму ростом. Вслед за ней с ухмылкой на лице топала Лу Да, что-то насвистывая на ходу и подгоняя посохом идущих впереди нее пленников. Хоть это и было преувеличением, но порой казалось, что Лу Да раза в два выше и шире Хуа Жун.

– Сестрица! – окликнула Лу Да. – Ты же почувствовала, как я использовала свой божий зуб? Верно же? Видела?

– Видела, видела, – заверила ее Линь Чун.

– Прошло гладко, как по маслу, что скажешь? – улыбалась Лу Да, выжидающе глядя на наставника по боевым искусствам. – Разницу ощутила, да? Ну же, скажи, что ощутила, а?

Линь Чун сжалилась над ней:

– Ты отлично потрудилась.

– Так и было! У меня получилось, правда же? – Татуированная Монахиня убрала посох от заключенных и ткнула им Хуа Жун, совсем легонько, но это чуть не сбило лучницу с ног. – Слыхала, сестрица Хуа?

– Смотри, куда своей штуковиной тычешь!

Линь Чун на это лишь покачала головой. Судя по всему, работа над дисциплиной еще предстояла. Она сжала рукоять меча на случай, если кто-нибудь из заключенных воспользуется случаем и попытается вырваться, но все они оказались слишком запуганными для этого.

– Постойте-ка, – сказала Линь Чун, пробежавшись взглядом по связанным мужчинам. – А где судья?

– Ах, этот, – голос Лу Да отдавал весельем. – Да сестрица Ли его прикончила. Я ей говорила, что ты будешь зла, но чуток опоздала – его голова уже слетела с плеч.

– Но он и вправду заслужил это, – добавила Хуа Жун. – Подкупить нас пытался, хотел, чтобы мы его отпустили.

– Ты сердишься, да? – спросила Лу Да у Линь Чун. – Ну вот, говорила же, что рассердишься…

Линь Чун вздохнула. Над дисциплиной точно придется поработать.

Она вернулась в зал для аудиенций и увидела, что он почти опустел, там сидели разве что парочка местных да Ли Куй, которая, нацепив широкий головной убор судьи и его расшитый халат, самовольно заняла его кресло. По полу размазалась лужа крови.

– Вот и придумайте что-нибудь! – затребовала она от местных в тот момент, когда Линь Чун вошла. Вычурные и заляпанные кровью одежды с каждым движением цеплялись за ее топоры и рвались. – Бейтесь друг с другом, а я рассужу поединок. Один из вас получит свободу, а другой будет казнен.

– Госпожа? – пропищал один из них.

– Не слушайте ее, – вмешалась Линь Чун. – Сестрица Ли, прошу тебя, слезь оттуда, пожалуйста, и оставь в покое чужую одежду. А вы двое свободны, – скомандовала она мужчинам. Те выскочили из комнаты, едва эти слова сорвались с ее губ.

– Сестрица Ли, – уже более серьезным тоном обратилась Линь Чун, стоило мужчинам покинуть комнату. – Поговорим о судье. Что тебе было сказано? Сколько раз можно повторять.

– Но эта шавка безродная пыталась…

– Я знаю. Но тебе следует прекратить убивать тех, кто сдался. Я непременно расскажу об этом сестрице Сун.

Казалось, это было единственным наказанием, способным обратить в ужас Железного Вихря. Она лишь фыркнула и спустилась с кресла, а затем, ссутулившись, вышла из комнаты, на ходу сорвав с себя головной убор, который полетел на пол.

Линь Чун гораздо степеннее проследовала за ней, выходя навстречу прохладе вечернего леса. Стеганое одеяние не давало ей замерзнуть, но отголоски поздней осени с каждым вдохом врывались в ее легкие приятным холодком. Ночь они проведут здесь, а утром двинутся в путь вместе с удобно притаившимися в безопасном месте воспитанниками У Юна. Пока что из Бяньляня никого не прислали на замену в эти глухие уездные суды, которые стали целью разбойников с горы Ляншаньбо. Ни новых судей, ни отряды стражников, чтобы устранить с постов компетентных местных жителей и поставить вместо них новых лиходеев, назначенных имперскими министрами.

Либо они посчитали эти посты недостойными внимания, либо их всерьез пугали возможные ответные действия Ляншаньбо. А может, и то и другое.

– Восемь уже.

Линь Чун повернулась.

К ней незаметно подошел У Юн, на губах его играла неизменная хищная ухмылка, в руке он держал цепь. Он прислонился к стене рядом с Линь Чун:

– Восемь уездов, а впереди и того больше. Удачный денек.

– В конце концов властям Бяньляня придется выступить против нас, – рассуждала Линь Чун. – Они ведь должны понимать, чем рискуют, оставляя наши действия без ответа. Однажды это зайдет слишком далеко, и у них больше не получится бездействовать и делать вид, что они не замечают того, что творится в этой сельской глуши.

Пусть ее слова были более чем правдивы, произнося их, она ощущала лишь спокойствие. Рано или поздно империя придет.

И они будут готовы к этому.

– О-о-о, ну, пусть только сунутся! – Хуа Жун, услыхав слова Линь Чун, подскочила к ним. Она была окрылена одержанной ими победой. – Эти трусы еще все зубы об нас сломают. Все вокруг станет частью Ляншаньбо!

Она радостно вскрикнула и кинулась догонять Ли Куй, которая рвала халат судьи на кусочки и разбрасывала их по дороге; те разлетались, словно птичьи перья. Они обменялись шутками и вместе засмеялись. К ним трусцой подбежала Лу Да, а следом за ней подтянулись Ши Цзинь, Девятидраконовая, вместе с Чжан Цином, Стрелой Без Оперения, которые влились в их стан одновременно с Хуа Жун.

Лучи заходящего солнца и охваченная пламенем осенних красок листва подсвечивали их фигуры, отчего они казались настоящей семьей – обнимали друг друга, подбадривали и подначивали. Чжан Цин и Хуа Жун чуть погодя затеяли дружеское состязание: Стрела Без Оперения ловко метал камень за камнем из пращи, которой и был обязан своим прозвищем, а Хуа Жун сбивала их на лету. Она не пропустила ни одного из них, и с каждым попаданием радостные возгласы остальных становились громче.

В итоге к ним подошли и Ху Саньнян вместе с двумя боевыми товарищами – бывшими стражниками по имени Чжу и Лэй, которые, услыхав о Ляншаньбо, оставили свои посты и отправились искать справедливости на горе. С ними также были двое местных, и Линь Чун признала одну из них: то была госпожа Гу Дасао, ее длинная палица, которой она еще недавно умело орудовала, теперь мирно покоилась на плече. Рядом с ней стоял худощавый мужчина, судя по всему, ее муж, которого она только что вызволила из темницы.

Дородная, жизнерадостная и румяная, эта свирепая госпожа Гу, некогда бывшая хозяйкой местного постоялого двора, теперь по решению У Юна должна была занять место окружного судьи, который встретил бесславный конец от топора Ли Куй.

Это было отличное решение. Госпожа Гу непременно многого добьется на новом посту.

У Юна действительно был глаз наметан на таланты.

Пятеро новоприбывших присоединились к растущей толпе, и их голоса вливались в общий рев, раздававшийся всякий раз, когда Чжан Цин метал камень быстрее и выше, или вращал пращу за спиной, или же одним броском посылал в воздух два снаряда – и всякий раз, когда наконечники стрел Хуа Жун летели навстречу этим снарядам, металл и камень врезались друг в друга в полете на полной скорости и падали наземь, чем-то эта картина напоминала брачный танец фениксов. Тетива маленькой лучницы ни на мгновение не ослаблялась, так быстро она натягивала ее раз за разом, безостановочно.

Не так много времени прошло с тех пор, как Гао Цю потерпел от них поражение на болотах Ляншаньбо и как Хуа Жун и многие другие впервые оказались среди них. Казалось, что минула целая эпоха. Хуа Жун, Чжан Цин, Ши Цзинь и все, кто вступил в их ряды тогда, так быстро и столь глубоко вошли в саму душу Ляншаньбо, что трудно стало припомнить, какой была гора до них.

Линь Чун думала, что раньше она не осознавала в полной мере, ч ' то же это значит – быть хаоцзе. Верность, честь, отвага, готовность предпочесть смерть предательству – все это были лишь слова. Истинный героизм заключался в другом: здесь в их стан влилась молодая кровь дерзких идеалистов – с горячим нравом, преступным прошлым, полных изъянов… но взявшихся за оружие ради защиты слабых, без посулов славы, награды или возможности заработать себе имя. Пусть это и делало из них преступников. Пусть даже они нарушали законы и бросали вызов самой империи, которая, только заприметив их своим тяжелым взором, вмиг раздавила бы их.

Сегодня к ним примкнули еще больше героев – впрочем, это стало обыденностью, и их число продолжит расти, как на горе, так и по всей стране. Теперь среди них будут и те, кто планировал остаться здесь, к примеру, Гу Дасао с мужем – они будут поддерживать связь с ними, отправлять донесения, получать советы и в случае необходимости смогут попросить о помощи. А главари Ляншаньбо, в свою очередь, будут лично спускаться с горы, чтобы раздать этим деревням продовольствие, деньги, одежду – все, в чем возникнет нужда. И если Ляншаньбо когда-нибудь призовет их на защиту других, то они, не мешкая ни секунды, возьмутся за оружие. Как благородная госпожа Чай в своей усадьбе, как Чжу Гуй с постоялым двором, как жители в семи сельских уездах… Как многие другие союзники по всей стране, которых день ото дня только прибавлялось…

Хуа Жун сказала правду. Постепенно вся сельская округа становилась частью Ляншаньбо.

Нынче даже те, кто никогда не встречался с ними лично, шептали их имена в ночи и клялись в верности их делу.

– И что же за благородное бремя легло на наши плечи, – пробормотал У Юн, стоявший рядом с Линь Чун, окидывая взором земляков. – Достойное благословения небес. Как думаешь, империя согласилась бы, а, наставник?

В вопросе звучало озорство, словно он был шуткой, которой хотели поделиться. Но Линь Чун на него заготовила серьезный ответ.

Ибо в некотором смысле уже не имело значения, придет ли империя по их души завтра или навеки забудет про них. Гора Ляншаньбо стала чем-то бóльшим, нежели пара десятков задиристых разбойников. Куда бóльшим, чем все разрастающаяся паутина власти, союзников, застав, военной силы, и куда более значимым, чем легенда или идея.

Гора Ляншаньбо принесла перемены. Стала будущим.

Будущим меняющейся империи.

И на что бы государство ни решилось сегодня или завтра, как бы ни вознамерилось с ними бороться – все это стало бы не более чем попыткой задавить часть себя. Задавить опору своего будущего.

– Тактик, а ты разве не понял? – тихо промолвила Линь Чун. – Мы и есть империя.

У Юн лишь рассмеялся. Они стояли там вместе, пока лучи солнца не поцеловали горные вершины и не скрылись за горами, и наблюдали за разбойниками, которым судьбой было уготовано изменить мир.

Благодарности

Со стороны может показаться, что писательское дело – труд сугубо индивидуальный, хотя в реальности дело обстоит иначе. В создание книги, которую вы сейчас держите в руках, внесло вклад огромное количество людей.

Прежде всего я хочу выразить огромную благодарность своему редактору «Речных разбойников» Чэнь Жоси. Начиная с широкомасштабного описания сюжетной линии и заканчивая обсуждениями названий провинций до мельчайших деталей, Жоси не только подготовила эту книгу к изданию, но и стала ее самым искренним поклонником. Она привнесла в этот проект так много любви и более глубокое понимание культуры, и для меня было радостью насладиться этим путешествием вместе с ней. Также на первой строчке списка тех, кого я хочу поблагодарить, находятся мой агент Рассел Гален и мой киноагент Анджела Чэн Каплан; благодаря их непоколебимой поддержке моя карьера продолжается такой, какая она есть. Писательский труд – вовсе не легкое занятие, особенно в последние непростые годы пандемии, и без моих агентов я не смогла бы писать книги и поделиться ими с вами.

К тому, чтобы «Речные разбойники» стали реальностью, приложили руку немало других талантливых профессионалов. Иллюстратор Жуань Фэйфэй создала сногсшибательную обложку, и, я надеюсь, она знает, что читатели высоко оценили ее работу. Консультант по культуре Ивонн Е вычитывала книгу на предмет аутентичности, правильности языка и соответствия истории и оставила столь блестящие научные комментарии, что, получив письмо от редакции, я оказалась на седьмом небе от счастья. (И вы поняли мою игру слов на китайском!) Я также благодарна издательству «Тор» за их неимоверные усилия при поиске консультанта по аутентичности, чтобы мы смогли оказать культурному вдохновению и исходному материалу для данной книги то уважение, какое они заслуживают; все оставшиеся огрехи останутся на моей совести.

В «Торе» мне также доставило огромное удовольствие работать непосредственно с помощником редактора Оливером Догерти, моим публицистом Жизель Гонсалес (которая до этого помогала мне в работе над другими книгами!) и ранее – с помощником редактора Санаа Али-Вирани. «Скрытые в речных заводях» также в долгу перед профессионализмом следующих людей, которые на всех бесчисленных этапах подготовки помогли книге выйти в свет: менеджер по производству Стивен Буксок; маркетолог Иса Кабан; дизайнер Грег Коллинз; дизайнер макетов Кристин Фольцер; ассистент по маркетингу Саманта Фридлендер; издатель Ирен Галло; выпускающий редактор Дакота Гриффин; редактор Аманда Хун; главный редактор Лорен Хоуген; корректор Нана Штельцле; корректор Кэсси Гиткин; и мастера своего дела Мишель Фойтек, Ребекка Наймон и Эрин Робинсон.

Что касается Великобритании, то я чрезвычайно благодарна главному редактору Майклу Роули из «Соляриса» за проявленный энтузиазм, а теперь и моей совершенно потрясающей команде в составе редактора Аманды Раттер, ассистента редактора Кьяры Местьери и менеджера по связям с общественностью и маркетингу Джесс Гофтон – благодаря вашему коллективному интересу к этой книге британское издание вышло волшебным!

Наконец, я хочу поблагодарить Диану Гилл, моего предыдущего редактора в «Торе», за то, что она дала толчок всему этому путешествию.

Помимо агентства и издателей, мне несказанно повезло, что моя сестра находилась рядом со мной на протяжении всей работы над этой книгой, от чтения каждой главы по мере написания до проявления восторга по поводу У Юна и решительного участия в качестве слушателя при вычитке текста. Мэддокс Хан и Эмма Мари Эркхарт сделали мне ценные замечания о проекте и начальных главах и помогли более четко определить собственное ' видение сюжета и персонажей. Джесси Сутанто прочитала раннюю версию рукописи и стала бесценным кладезем советов. Федерика Федели оказала мне услугу, вычитав мои итальянские вставки в последнюю минуту. (Большое спасибо!) Также многие другие мои друзья и коллеги по писательскому цеху и куда больше людей из моих писательских сообществ столько раз предлагали мне руку помощи, что всех и не перечислишь, включая, но не ограничиваясь ими, членов группы писателей Codex, Dream Foundry (и книжного клуба R3K!), а также участников моих различных замечательных писательских чатов (ну, вы понимаете, о ком я!), которые ответили на мои исследовательские вопросы, прислали мне материалы, дали мне перспективу и помогли мне тщательно все обмозговать, от схемы с заглавными буквами до выбора местоимений и формулировок в заголовке журнала («неукротимый гендер»!). Я хочу особо отметить членов моего сообщества BIPOC и квир-сообществ за их чрезвычайно вдумчивую поддержку, независимо от того, давали ли они мне советы о том, как бороться с колоризмом, и о Ли Куй, обсуждали ли со мной современные китайские подходы к небинарным обращениям к родственникам или протягивали мне руку, когда речь заходила о вопросах идентичности, издательском деле, маркетинге и читательских ожиданиях. Хотелось бы мне, чтобы у меня была возможность перечислить все их имена; я только надеюсь, что смогу отплатить за эту поддержку в будущем.

Не имеет значения, оказали они мне прямую помощь при написании книги или нет, мои друзья и семья – как писатели, так и не писатели – все они для меня бесценны, и я не смогла бы писать или публиковаться, не будь их в моей жизни. Вы знаете, что вы все для меня сделали. Без вас всех я бы пропала.

И последнее, но не менее важное: было бы оплошностью с моей стороны не воздать должное нескольким общественным деятелям, заложившим давнюю традицию, к каковой примыкает эта книга. Оригинальный роман, великолепная классическая история XIV века «Речные заводи», которая послужила исходным материалом, переосмысленным в этой книге, приписывается Ши Найаню. При написании «Скрытых в речных заводях» я также опиралась на переводы Дж. Х. Джексона (с дополнениями Эдвина Лоу), Сидни Шапиро, а также Джона и Алекса Дент-Янгов. Хотя в основном я пыталась по-своему передавать на английском различные моменты работы Ши Найаня, переводы прозвищ Му – Неудержимая и Слегка Сдержанная – являются моими любимыми находками Шапиро и использованы как дань уважения за вклад его перевода в историю «Речных заводей». Также я в долгу перед Джоном Чжу из Chinese Lore Podcasts за его аудиопересказ книги «Речные заводи» и обширные культурно-исторические заметки, а также за то, что он в прямом эфире ответил на мой исследовательский вопрос, ответ на который я сама искала бы лет сто! (Извините, я не воспользовалась ответом: У Юн с его цепью в качестве оружия – это слишком круто! Но мне было приятно об этом узнать!) Если кто-нибудь захочет ознакомиться с оригинальной версией «Речных заводей» на английском, я могу рекомендовать для этого подкаст Чжу, его можно найти по адресу outlawsofthemarsh.com.

И пусть нас от них отделяет туман веков, я думаю, будет справедливо упомянуть о реальных исторических личностях, имена которых Ши Найань использовал в романе «Речные заводи» и с которыми я в этой книге обращалась еще более вольно. Сун Цзян, император Хуэйцзун, Цай Цзин, Гао Цю, Чжоу Тун и Хуа То существовали на самом деле. (Пусть и некоторых из них, пожалуй, не обрадовало бы быть увековеченными подобным образом…) Я также беззастенчиво позаимствовала имена, биографии и работы нескольких других реальных людей – генерала Хань Шичжуна, который был мужем самой известной женщины-генерала династии Сун (генерал Лян Хунъюй); Цзэна Гунляна, ученого династии Сун, который записал самые ранние известные формулы пороха в «Уцзин Цзунъяо»; Шэня Ко, ученого-эрудита династии Сун; и Цюя Юаня, поэта и автора произведения «Вопросы к небу». Я хотела бы надеяться, что они получили бы удовольствие от того, что появились здесь в эпизодической роли одно-два тысячелетия спустя!

Примечания

1

Одна из основополагающих категорий конфуцианской философии, по значению наиболее близкая к человеколюбию.

2

Китайская традиционная мера веса, приблизительно равная половине килограмма.

3

Историческое название Кайфэна. Переименовал его в Кайфэн император династии Мин Чжу Юаньчжан в 1368 году.

4

Сутки в Древнем Китае делились на двенадцать частей, по-другому страж. Каждая длилась по два часа.

5

Традиционная китайская мера длины, равная приблизительно половине километра.

6

Мера веса, а также денежная единица (западный аналог – таэль).

7

Государственное учреждение в феодальном Китае.

8

Сказочный зверь, напоминает покрытого чешуей оленя с одним рогом, по легендам, отличается добротой и является предвестником счастливых событий.

9

Древняя китайская игра с мячом, одна из предшественниц современного футбола. Именно благодаря своему мастерству в этой игре Гао Цю обратил на себя внимание императора.

10

Желтое вино. Китайский традиционный алкогольный напиток из зерен риса, проса или пшеницы.

11

Хань Шичжун (1089–1151) – выдающийся генерал, политик и поэт Поздней Северной Сун и Ранней Южной Сун. Отличился в сражениях против чжурчжэней.

12

Шейная колодка из двух половин с отверстием для шеи, которая замыкается при надевании на шею.

13

Хаоцзе (豪杰) в переводе с кит. «выдающаяся личность, герой». Именно так назывались благородные разбойники из оригинального романа «Речные заводи».

14

Цзинь – чжурчжэньское государство, существовавшее на территории Северного Китая в 1115–1234 годах.

15

Камни гунши (камни для созерцания) – декоративные камни, как правило, причудливых абстрактных форм, сформированные в результате эрозии или обточенные человеком. Поначалу украшали сады, после стали атрибутом интерьера ученых кабинетов, отсюда их другое название – камни ученых.

16

В Китае под «жэнься» (任侠) подразумевали «народных рыцарей», бесстрашных защитников угнетенных. Немного напоминает «благородных разбойников» в европейской литературе.

17

Один из составителей военного трактата «Собрание наиболее важных военных методов» («Уцзин цзунъяо»), изданного в 1044 году.

18

Хуа То – выдающийся лекарь Древнего Китая, живший во II – нач. III веков. Первым начал применять методы анестезии в своей практике.

19

От кит. 书院 шуюань, «академия». Академии во времена династии Сун были частными академическими исследовательскими и образовательными учреждениями.

20

Герои играют в сянци – логическую настольную игру, имеющую сходство с европейскими шахматами и японскими сёги. Часто ее называют китайскими шахматами. В сянци играют на прямоугольной доске, расчерченной линиями по вертикали и горизонтали. Оба игрока получают одинаковый набор фигур шашечной формы, представляющие собой деревянные фишки с китайскими символами.

21

От кит. 芜菁 wújīng (уцзин) – репа.

22

Цилинь – сказочный зверь, напоминает покрытого чешуей оленя с одним рогом; по легендам, отличается добротой и является предвестником счастливых событий.

23

Лян – китайская денежная единица. Европейское название – таэль.

24

Хаочжоу – историческая область, располагавшаяся на территории современной провинции Аньхой.

25

Цюй Юань – выдающийся китайский политический деятель и поэт эпохи Сражающихся царств (V век до н. э. – 221 год до н. э.). «Вопросы к небу» – его произведение, созданное на основе мифов и легенд, в котором делается акцент на изложении научных воззрений поэта, его взглядов на природу и на историю.

26

Одно из старых названий Нанкина.

27

Китайский щипковый инструмент типа лютни.

28

Цзинь – традиционная китайская мера веса, примерно равная 500 грамм.

29

«Байцзясин», или «Сто фамилий», – это рифмованный список китайских фамилий, служивший также учебным текстом для заучивания иероглифов.

30

Прозвище Линь Чуна из оригинального романа Ши Найаня.

31

Чи – китайская мера длины, равная примерно 33,33 см.

32

Бабочки-влюбленные – отсылка к легенде об обреченных влюбленных Лян Шаньбо и Чжу Интай, своего рода китайских Ромео и Джульетте.

33

Ядовитая птица в китайской мифологии. Упоминается во многих мифах, летописях и поэзии. Местом ее обитания считаются южные районы Китая.

Content

Ши Лянь Хуанг
Речные разбойники

Часть первая Линь Чун

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть вторая Гора Ляншаньбо

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть третья. Империя

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Четыре месяца спустя

Благодарности

Примечания