Джони, о-е! Или назад в СССР-4!

Глава 1

Фестиваль в Черноголовке мы выиграли. Да и как могло быть иначе, когда никто кроме моих двух групп настоящий рок не играл? Имелось жалкое подобие. Самых лучших: «Машину Времени» и «Високосное Лето», я сышал и даже кое-кого записал в своей студии, а больше, кроме свердловских ребят, изображавших симфо-рок, почитай и не было никого. А по Союзу к этому времени много расплодилось интересых коллективов. Но их, или не пригласили, или денег на дорогу не дали.

Ещё оказалось, что проект «Машина Времени», курировал некий майор из комитета ГБ «Шурик», подвизавшийся в коллективе в качестве радио-оператора. И сей проект был действительно какое-то время был согласован на самом верху. Но тут появился я. Свой парень не только по духу, но и по службе. Да ещё и с деньгами. Вот, родная, с некоторых пор, «контора» и переключилась на меня. Сделала, как говорится, ставку на «своего в доску».

Глава 2

Ни двадцатого, ни двадцать первого, ни двадцать восьмого, мои музыканты первого состава не появились, и я понял, что меня собираются подставить. Такое же мнение высказал и генерал, заявив, что вокруг нашего проекта имеется сильнейшее бурление. Инициатором «бурления» как оказалось, выступал первый заместитель Юрия Владимировича Андропова — Цинёв, считавшийся в комитете доверенным лицом Леонида Ильича Брежнева. Как и Щёлоков, он противостоял председателю КГБ СССР, играя свою игру и докладывая генеральному секретарю о всех «инициативах» комитета.

Но сейчас Щёлоков, напуганный перспективой отравления генска, был в какой-то степени заодно с Адроповым. Юрий Владимирович «слил» главному милиционеру информацию о том, что его сотрудники линейного отдела милиции на железной дороге по ночам грабят советских граждан. И даже предоставил «железобетонную» оперативную информацию, подкреплённую видеофиксацией нескольких преступных деяний.

Эту информацию, конечно же, предоставил ему я, вспомнив про то, что сотрудники пятого отдела милиции метрополитена станции «Ждановская» обирают подвыпивших пассажиров, отбирая у них праздничные продуктовые наборы, которыми «одаривали» работников на предприятиях. В восьмидесятом году там «случайно» ограбили подвыпившего майора КГБ Афанасьева и потом пытались убить.

Юрий Владимирович не стал ждать восьмидесятого года, а ещё в семьдесят шестом провёл несколько оперативных комбинаций с фиксацией грабежей на видео и аудио носители и передал материалы министру МВД Щёлокову, как жест доброй воли. Передали Щёлокову и инфомацию об убийстве гражданина из Армавира отличником службы Николаем Лобановым. Который к моменту задержания грабежами уже накопил на двухкомнатную кооперативную квартиру. Изобличили Лобанова, найдя у него в квартире туфли и перчатки, которые опознали родственники убитого. Убитого Лобанов расчленил и постепенно вывез из своей квартиры по частям.

Поэтому сейчас Щёлоков сообщил Андропову о том, что Брежнев сказал ему, что Цинёв откуда-то догадался, что «Фонд Деловаля» — проект Андропова, а как человек склонный к интригам, решил проекту навредить, испросив на это разрешение генсека.

Цинёв в должности начальника второго главного (контрразведывательного) управления КГБ СССР, умыщленно покрывал шпиона Полякова, работавшего на разведку соединённых штатов с шестьдесят первого года. Он не только игнорировал объективую информацию, поступавшую с середины шестидесятых, но и запретил сотрудникам «копать» под Полякова. В моём мире Полякова разоблачили в восемьдесят шестом году, а в этом — в семьдесят восьмом.

Генсек, которому Андропов раскрыл глаза на подрывную деятельность отнёсся к словам своего бывшего «друга» настороженно и лично попросил Щёлокова сообщить об интриге Андропову, а тот уведомил о ней моего куратора.

Не долго думая, я переключил ребят и девчонок из «второй лиги» на разучивание «новогодних» композиций, а для этого мне самону нужно было начать с ними играть. Только после нескольких совместных исполнений, у них «включался» эффект переноса части моей матрицы в их созниние. Может быть там в мозге ребят что-то происходило иное, но по факту, они начинали играть так же, как и я, когдда я сыграю их партию. Когда я покажу, как говорится, на пальцах. Даже барабанщикам я уже не стеснялся показывать правильную работу ног и рук.

Ребята и девочки, окрылённые своими победами на фестивале, заглядывали мне в рот, слушали все советы с утроенным вниманием, работали уверенно и воодушевлённо. Им предстояло сначала выступить в зале «Россия», а потом гастроли по Европе. Контракты с Госконцертом и музыкантами я расторг по причине неявки музыкантов на репетиции.

С девушками и двумя ударными установками мой коллектив выглядел солиднее, да и женский бэквокал зазвучал «мясистее». Рита сама подобрала движения для бэквокалисток, а я срочно заказал всей моей новой «банде» концертные костюмы. Я по памяти набросал эскизы более менее гламурных нарядов и передал их по компьютерной сети Джону Сомерсету. Готовые изделия прилетели самолётом ровно через две недели после заказа.

Когда мы с ребятами вскрыли контейнер у них и у девушек отпали челюсти. Там были костюмы и «космические» и классические, и состоящие из нескольких блескучих тряпочек, и кожаные комбинезоны.

— А зачем нам столько? — спросила Рита. — Когда мы сможем переодеться? Только в перерыве? Это значит два костюма.

— Потому я и готовлю вас всех, что вы будете меняться практически после каждой песни. Сыграли, спели, ушли, пришли другие в других костюмах, а вы переодеваться. На каждую песню свой костюм. Так и вам легче будет, и зрителям интереснее.

— А ты? Ты ведь тоже петь будешь?

— И я буду переодеваться. Успею.

Диверсанты, как я мысленно прозвал свой первый состав, на который потратил столько времени и собственных сил и эмоций, так и не появились, вероятно узнав в Москонцерте, что я о них думаю. Но на самом деле, я их не осуждал. Когда включаются в противостояние высшие силы в виде верхушки КГБ, лучше на их пути не становиться, а прокручиваться вместе с жерновами, глядишь и проскорчишь. Я им был даже благодарен, так как с ними я научился лучше передавать ментальную энергию и воодушевлять тех, кто идёт за мной, со мной и впереди меня.

Выступать на сцене государственно центрального концертного зала «Россия» нам предстояло второго декабря и считай за неделю мы сделали программу. Хорошо, что у меня были качественные «минусовки», которые мы могли в любой момент использовать. Да, честно говоря, я и собирался их использовать. Главное, ребята научились правильно двигаться на сцене под эту музыку. Распутина нам играть всё-таки запретили. Да и другие песни мы из представления в ГЦКЗ «Россия» поубирали. Слишком уж там собиралась номенклатурная публика. Не по коням корм, так сказать.

Начали мы с лирической «From Russia with Love»[1], потом исполнили «Russians»[2], «Monnlight and vodka»[3], «Go west»[4], «Back in the USSR»[5], «Stranger In Moscow»[6], где я выдал свою «лунную походку», «Discoin Moscow»[7], «Чингисхан»[8] «Wind Of Change»[9]. Когда мы ушли на перерыв, ко мне в гримёрку зашёл генерал и показал большой палец.

— Нормально всё идёт пока. Правильно, что убрал свой «тяжёлый рок». На западе будете разлагать публику, а тут не место. Второе отделение — как решили?

— Да, товарищ генерал. Всё по плану.

По плану во втором отделении мы спели «Поворот»[10], «Напои меня водой»[11], «Дыханье»[12], «Позови меня тихо по имени»[13], «Под Небом Голубым»[14], «Что такое осень»[15], «Не валяй дурака, Америка»[16], «Ребята с нашего двора»[17], «Улочки московские»[18], «Ты неси меня река»[19].

Номенклатурный зритель после перерыва рассаживался на места настороженно, но после первых же русских песен, расслабился, стал раскачивать головами и даже в такт хлопать.

Провожали нас со сцены не на бис, но аплодисментами не обидели.

«Отстрелявшись», ребята упаковали оборудование и повезли его в Театр, а меня встретил и задержал генерал. Он был одет «по-гражданке» и выглядел, как обычный гражданин, подошедщий поблагодарить за концерт.

— Леонид Ильич просил передать, что ему концерт понравился, особенно вторая его часть.

— А первая? — спросил я напрягшись.

— В первой он ничего не понял. Он лишь сказал: 'Вот, товарищи! И мы тоже можем! Не хуже западных коллективов исполнено. Не понятно, но качественно. Кхм-кхм…

Генерал очень похоже спародиловал генсека. Я рассмеялся.

— Молодец, Женя. Доказал, что можешь справиться с поставленными задачами даже в экстримальных ситуациях. Как у тебя так получается? Ведь они же дети. И времени у тебя было критически мало — всего неделя. Ты всё-таки, наверное, колдун, а? Признайся! И на заводах у тебя люди работают, как роботы.

— Не знаю. Я, если показываю, то люди начинают повторять один в один. Может быть это гипноз?

— Кхэ! Тебе бы по заводам нашим пройтись и научить работать некоторых. Тунеядцев едва ли не сорок процентов от всех трудящихся. А другие сидят в НИИ и хером груши околачивают. И ещё на зарплату жалуются, мать их! А третьи пьянствуют, брак выпускают и в профсоюз жалуются, если их премии за это лишают. А какая им премия, если они и на зарплату не наработали? Что делать, Женя? Гнать таких с работы надо, но ведь в СССР безработицы нет…

— Мало другой работы? Перевести на лесоповал, или на рудники.

— Да и там рук дохрена. Знаешь сколько зеков у нас? Столько рукавиц, сколько шьют в колониях, стране не нужно. Или телогреек…

— Ну, я не знаю… Зэки не мой профиль… Но, всё-таки, думаю, трудовой ресурс расходуется не эффективно. Но, не моё это дело, товарищ генерал. А вот радио-электронную промышленность нашу я бы посмотрел.

— Нечего там смотреть. Вся твоя бытовая радио-электронная промышленность в Прибалтике. А та, что у нас, вся под военными, а это значит… Сам понимаешь, что это значит. Не дергайся, Женя. С электроникой разбираются очень глубоко в таких местах, что там даже птицы пролетают по стойке смирно. Занимайся университетами.

— Во Владивосток бы съездить? — вопрошающе посмотрев на генерала спросил я.

— Ты про мать? — нахмурился генерал. — Понимаю. Но… Не надо тебе туда ездить. Ты помнишь, что ты сейчас не очень-то похож на себя прежнего? Не очень, но похож. А это может вызвать вопросы у знакомых и бывших соседей. Сюда привезём маму твою.

— Куда⁈ — удивился я. — В двухэтажный особняк? Да она совсем с ума сойдёт.

— Да нет. Не переживай. Что, у нас мало конспиративных квартир? Там поживёте недолго. Поводишь маму по театрам, по музеям. Билеты мы достанем.

— А на «Бони — М» можете достать? — спросил я, мало надеясь на положительный ответ.

Генерал усмехнулся и достал из внутреннего кармана пиджака целую пачку билетов.

— На балкон, правда, но вам и не зачем среди партноменклатуры сидеть. Видел же, какие они все деревянные? А на балконе вам хлопали гораздо охотнее. Вот и вы похлопаете. Тут на всю вашу банду.

— Ничего себе! — восхитился я. — Мы и не мечтали. Можно было бы и по сто рублей купить, но если один, а двадцать штук, это уже две тысячи. Ну, куда это годится. Меня просто не поймут мои же ребята.

— А эти как объяснишь? — усмехнулся генерал.

— Так они же подряд идут? Значит — в кассе купил. Перекупы так не продают. ОБХСС сразу спекуляцию «в особо крупном размере» пришьёт, а это до десяти лет с конфискацией. Поэтому, они по одному, по два билетика продают. Мои ребята рассказывали. Почему милиция не работает?

— Милиция много по чему не работает, — поморщился генерал. — Ладно, потом это обсудим. Спасибо за хороший концерт. Честно говоря, мне даже иностранщина в вашем исполнении понравилась. А русского такого, надо бы побольше.

— Делаем, товарищ генерал. Приходите на наш новогодний концерт.

— Да, приду, куда я денусь, — проворчал генерал. — Надо же. Раньше шпионов ловил, а сейчас с вами вожусь. Всё. Пока.

— До свидания, товарищ генерал.

Генерал сел в свои «Жигули», а я в «свою» «Волгу» с персональным водителем. Скоро должна прилететь моя ласточка — «Mercedes-Benz W114». Дали мне наконец-то разрешение на ввоз автомашины. Водительское удостоверение на право управления транспортными средствами категории «А», «В», «С», «Е» мне выдали вместе с остальными документами Евгения Семёнова, повзрослевшего по документам на семь лет.

Я ехал в «Театр», где ребята должны были разгружать аппаратуру, и думал, что так и не спросил про «брата» Сашку. Нашёлся он или нет? Надо же! Как отрезало тогда, когда он пытался меня сначала обокрасть, а потом убить. Я словно вычеркнул его сразу из списка живых. Честно говоря, мне и мать Женькина была безразлична, но о ней я помнил постоянно. И постоянно думал о том, что переживает эта женщина, лишившись и меня — её второго сына.

Однако, судя по письмам, которые она писала мне, и которые я прочитал, как только приехал в Москву, она не сильно переживала за меня, только чувствовалось, что сильно скучала. Но про Сашку она ничего не писала. Значит, брательник пропал окончательно.

После двадцатого ноября, когда я встретился в рабочем порядке сначала с «Високослым Летом», а потом с Константином Никольским, у меня на «даче» побывали кое-какие музыканты. Никольский, кстати, после нашего пития с ним, Кавагое и Маргулисом, приехал через день с другими ребятами, представлявшимися, как группа «Фестиваль»: Максимом Дунаевским, Дмитрием Атовьяном, Олегом Шеременко, Николаем Явиром, Николаем Лепским, Дмитрием Даниным, Александр Сиренко, Валентином Приходько, Леонидом Сорокиным.

Когда я увидел эту банду, мне едва не поплохело. Частично — от радости, а частично от… Во-первых, я был рад познакомиться с Максимом Дунаевским, написавшим много хорошей музыки и с которым в той моей жизни мы не пересекались, хотя я знал, что он руководил Московской филармонией. Во-вторых, я снова удивился количественному составу рок-группы. Когда ребята представлялись я недоумевал, зачем коллективу: три композитора, два аранжировщика, три гитариста, три музыкальных руководителя? И, плюнув на такт, спросил их об этом напрямую. Максим Дунаевский улыбнулся и пояснил, что состав «плавающий».

Группу «Фестиваль» я помнил хорошо. Они много приличных (по этим временам) песен написали, записали и потом, в восемьдесят девятом году, благополучно распались, просуществовав более десяти лет. Они могли похвастаться самой объемной фильмографией, так как озвучили около двадцати фильмов. В гастрольных турах с ансамблем участвовали: Михаил Боярский, Николай Караченцов, Павел Смеян, Оля и Жанна Рождественские, Людмила Ларина, Ирина Понаровская.

Максим Дунаевский — единственный, кто не просил меня поддержать его материально, видимо, третьей части наследства Исаака Дунаевского Максиму хватало на различные творческие проекты, поэтому мы славно провели время и поговорили о перспективах развития в СССР рока. Он точно понял, чей я проект и пришёл ко мне убедиться лично, что это не миф.

* * *

[1] «From Russia with Love» https://rutube.ru/video/d4aeffa134ebc245687299b94bd54c16/?r=plwd

[2] «Russians» — https://rutube.ru/video/8f4112a5978ea1571d9b41e59b0b3e8a/?r=plwd

[3] «Monnlight and vodka» — https://rutube.ru/video/7ce222dfd3dd89de6bf900e764dc0173/?r=plwd

[4] «Go west» — https://rutube.ru/video/144a30130ff590cd45099c9b0c932013/?r=plwd

[5] «Back in the USSR» — https://rutube.ru/video/4e018b5c526467511728c2e898f62f50/?r=plwd

[6] «Stranger In Moscow» — https://rutube.ru/video/89e9ff803ffb8942e087ea5837eb2d56/?r=plwd

[7] «Disco in Moscow» — https://rutube.ru/video/10e4aed84f8063ca9fe57a0cc2d3c005/?r=plwd

[8] «Чингисхан» — https://rutube.ru/video/cd943619c87cfae3ba1d2cc603eb08ce/?r=plwd

[9] «Wind Of Change» — https://rutube.ru/video/9b14581cf1ffc4f9dfaf1cfeb474ea08/?r=plwd

[10] Поворот — https://youtu.be/6cw-vz7vS-8

[11] Напои меня водой — https://youtu.be/GmpMZozMLb4

[12] Дыханье — https://youtu.be/joPrHoNQI7M

[13] «Позови меня тихо по имени» — https://youtu.be/Eqe6cmZsbt0

[14] Под Небом Голубым Есть город Золотой — https://youtu.be/aubC1rCb6Bo

[15] Что такое осень — https://youtu.be/5KC-iscJtsI

[16] «Не валяй дурака, Америка» — https://rutube.ru/video/bfefe0df99aab267f41205ae4793cdf5/?r=plwd

[17] «Ребята с нашего двора» — https://rutube.ru/video/929858c331899c52120e3acf14bbe652/?r=plwd

[18] Любэ «Улочки московские» — https://rutube.ru/video/a682bf2d1a27f355fc431b894f4769a8/?r=plwd

[19] «Ты неси меня река» — https://rutube.ru/video/4c9fe8b82fed563caab84d791789b02f/?r=plwd

Глава 3

Честно говоря, я был рад познакомиться с Максимом Дунаевским. Вот он, действительно много сделал, не только для настоящего русского рока, но и для музыке в целом. Максим Дунаевский мог стать композитором, пишущим академическую музыку, но его пригласила в студию «Наш дом» при студенческом театре МГУ музыкальным руководителем, где он и проработал с августа 1964 года до закрытия театра в 1969 году.

Студия выпустила за пять лет существования не только интереснейшие спекта7кли, но и воспитала будущих режиссёров, актёров, музыкантов, ставших известными на советской эстраде, а некоторые — знаменитыми. В том числе и Максим Дунаевский, многие песни, которого, к кинофильмам заслуживают, на мой взгляд, пьедестала почёта. Никольскому Максим Дунаевский помог записать его песни. Правда сейчас это уже случилось по моему хотению. А песни Никольского я очень любил. Да и не только я любил. Мы долго считали, что эти песни написали и исполнили музыканты «Машины Времени». Когда-то давно мы встречались с ним у моих друзей и он сказал мне, что я пою его песни тоскливее, чем он сам. И я долго гордился таким признанием. Не всех исполнителей своих песен Никольский приветствовал.

Это было на одном «сэйшене», где знающие ребята попросили меня попеть песни Никольского. Если бы я знал, что на маленький домашний «фестиваль» приглашён и Никольский, то точно не рискнул бы, а так, я вполне уверенно себя вёл до того момента, когда вдруг услышал: «Тут парень твои песни поёт, Костя. Даже лучше тебя». Подняв глаза, я увидел Никольского, который дослушал в моём исполнении: «Когда поймёшь умом…», подошёл ко мне, пожал руку и сказал эту фразу, которую я потом пронёс через всю мою жизнь. Ага… Остаток моей жизни. Он сказал: «Да, парень, ты поёшь мои песни тоскливее, чем я, но, продолжай-продолжай. Хорошо получается. Как раз настроение у меня мерзопакостно». Это было в девяносто восьмом году на какой-то даче в Подмосковье.

— Ты неплохо записал Никольского. И музыка… Костя сказал, что это ты управляешься со всеми инструментами. Мне всё очень понравилось. И запись, и само исполнение. Очень чистое и аккуратное звукоизвлечение. И ещё… Мне понравился твой синтезатор. Покажешь?

— Почему нет? Покажу. Только он в студии. Э-э-э… В театре.

— Кстати, про студию. У тебя можно время забить на запись?

— Конечно! Нет ещё никого в очереди. Что писать хочешь?

— Свои композиции. На семьдесят девятый год у меня в планах написать музыку к песням для нескольких художественных фильмов. Но, понимаешь, одно дело — ноты, а другое дело — готовая запись. Отдал кассету, и пусть слушают. Можно, конечно, и на домашний магнитофон записать, но ведь есть ещё и другие инструменты в звукоряде. А если ты мультиинструменталист, то может ты бы и наиграл.

— Не понимаю, о чём ты говоришь? Ты хочешь, чтобы я для тебя играл твою музыку и записывал?

— Э-э-э… Вроде того.

— Так, у тебя вон сколько музыкантов, — сказал я.

— Они по гастролям ездят, а иногда срочно нужно. Да и не постоянно играть, а так… По мере критической необходимости. А так-то, ребята, конечно, будут озвучивать. Но… «Водевиль» будет сниматься здесь, на «Мосфильме», а «Иподром» в Одесе. «Летучий корабль», это мультфильм, — здесь на «Союзмультфильме». Придётся мотаться туда-сюда. Представляешь, сколько на перелёты бабок уйдёт, если всю банду возить?

— Так, студии платят. Или нет?

— Ой, я тебя умоляю! Какие там деньги. Жмутся они. Вон, снимали «Мушкетёров» — так Жорик сам из бижутерии, на базаре купленной, «алмазные подвески» для королевы делал. И эфес для шпаги Дартаньяна из бабушкиной старой лампы. Скажут, вы чеки собирайте, потом оплатим. Ага…

Песни из «Водевиля» и «Летучео корабля» мне нравились. Особенно из мультфильма. Очень там крутые были песни. «Бабки ёжки», «Водяной»… И вот, Дунаевский предлагает мне принять участие в их записи? Или нет?

— Так ты у меня хочешь писать конечный вариант или промежуточные? У меня тариф студии почасовой. И не важно, что и как писать. Хоть шум дождя, хоть контату си бемоль. Да! И я обязательно проюсирую звук.

— Э-э-э… О конечной записи я как-то не думал. Там же звук с видеорядом совмещать надо. Поэтому — нет. Только предварительный.

— Хорошо! Но даже предварительная запись должна быть суперовой. Я не пишу говно, Максим Исакович. Мою запись потом можно будет сразу на пластинку накладывать. Понял, да? Давай делать так. Как там на студиях станут писать — их дело. И ещё… Можно будет потом даже те песни, что не понравятся киношникам, выпустить вторым альбомом и назвать «Невошедшее».

— Интересная мысль. Много остаётся невостребованного материала.

— Вот-вот… У меня есть фонограф. На нём можно диски нарезать. Это будут эксклюзивные диски, Максим Исакович.

— А конверты? Лэйбл на пласт?

— В университетском издательстве.

— На Хохлова одиннадцать?

— Я не был ещё там. Не знаю, где это.

— Там оно. Старый двухэтажный корпус. Там и оборудование старое.

— Скоро придёт новое литографическое оборудование. Будем издавать полезную литературу. Ну и конверты печатать.

— Что за литературу? — заинтересовался Дунаевский.

— Да, любую. Но в основном сейчас займусь печатью общеобразовательных дайджестов по современной науке. Для учителей и преподавателей. Можем твои песни издать с гитарными аккордами. Из «Мушкетёров», например. Потом из «Летучего корабля». Костины песни издать можно в виде песенника, да Костя?

Я обратился к Никольскому, который напряжённо вслушивался в наш разговор.

— Нормально будет, если твои песни издать песенником? Маленькой книжонкой.

— Мой песенник⁈ Да ты гонишь! — у меня и денег нет на издательство.

— О чём ты, Костя? Ещё издательство тебе заплатит, если ты передашь нам свои черновики. Вернее, мой фонд заплатит. Потому, что все деньги от издания пойдут в фонд на благие дела. А мы тебя просто поддержим. И другие песни можно издавать. И не только песни. Самоучители, допустим. Э-э-э… Игры на бас-гитаре, на электро гитаре, с приложением табулатуры и аппликатуры популярных зарубежных песен, например: «Дип Пёпл», «Битлз».

— Удивил ты меня, Пьер, — покачал головой Дунаевский. — У тебя точно, э-э-э, не наш подход, а комерческий. Ты сразу чувствуешь выгоду.

— Я знаю, что надо вашим людям. Например — музыкантам. У вас тут Клондайк для предпринимателя. Можно электро-гитары делать…

— Ты знаешь, как сделать «Фендеры»? — спросил Никольский скептически.

— Я сделал за свою жизнь двадцать «фендеров», — улыбнулся я. — Не веришь?

Никольский пожал плечами.

— Странно, но верю, — сказал он. — А с изданием песенника не шутишь?

— Что я сумасшедший, в твоём лице врага наживать? Ни сколько не шучу. Только это не скоро получится. Ты успеешь ещё несколько песен написать.

— И когда, примерно?

Видно было, что Никольского зацепило моё предложение.

— Думаю, в середине следующего года.

Мне надо было сделать на компьютер программу для редактирования текстов. Не «Пэйдж Мэйкер» конечно, но что-то подобное и значительно проще. Причём нотный редактор я сделал давно. Для синтезатора требовался. У меня и клавиатура особая была. И ноты можно было распечатывать уже сейчас. А вот с текстовым редактором пока были проблемы. Можно было бы и на печатной машинке напечатать, сфотографировать и в таком виде напечатать, но мне хотелось добиться от принтера шрифта качества высокой печати.

— Для издательства песен, наверное, нужно разрешение авторов. Я-то не против, а вот Юра Ряшенцев сейчас судится с Хилькевичем. Не понравилось ему, что одну песню написал не он, а Смехов. Стихи у неё, де, говно, и пусть, де она идёт под авторством Смехова в титрах. Да и сценарист Марк Розовскиий судится с Хилькевичем. Тот ему денег не хочет платить за сценарий. Потому фильм сейчас и лёг на полку и когда выёдет в прокат, не известно. А до этого выпускать песенник не имеет смысла.

— Ну да, ну да… С автором текстов надо договариваться. Это с композитором не надо, а с поэтом — однозначно надо. Ещё и гонорар платить придётся. Как он, Рашенцев? Нормальный мужик?

Не знал я про такие заморочки с «Мушкетёрами».

— Нормальный.

Я знал Рашенцева, как главного поэта песенника, основу российского музыкального кино. Как никто другой он написал огромное количество хороших песен к хорошим кинофильмам. Но я не знал его лично.

— Познакомишь нас? — попросил я.

— Не вопрос.

— Хотел бы организовать новогодний концерт в Театре. Может выступят твои ребята? — я мотнул головой на резвящихся, как дети на полянке перед домом музыкантов.

— Они хотели немного подзаработать: подарки детям, то, сё… У ребят спросить надо.

— Платить будем по средним ставкам. Обговорим их при согласии участия в концерте. И ещё… Как ты, Максим Исаакович, отнесёшься к тому, что я у тебя Константина украду?

— В смысле, украдёшь? — вскинул на меня брови Максим и перевёл взгляд на Никольского, который тоже округлил от удивления глаза.

— Хочу попросить его помочь мне по музыкальной части. Сам понимаешь, не смогу я заниматься всеми проектами одноверменно.

— А он сам в курсе? — улыбнулся Дунаевский.

— Уже да, — улыбнулся я.

— По музыкальной части? — нахмурившись, спросил Никольский. — Это что надо делать?

— Помогать ребятам. Ты же хороший гитарист и музыкант! И главное — у тебя есть чувство вкуса. У Стаса Намина много твоих аранжировок. Один «Старый Рояль» многого стоит. Оклад нормальный положу. Учиться в музыкальном училище сможешь.

— Нормальный оклад — это какой?

— Э-э-э… А тебе сколько хватит?

— Э-э-э…

Никольский почесал затылок.

— Э-э-э… Рублей двести, хотя бы.

— Преемлимая сумма, — кивнул я.

— Хороший оклад, — подтвердил Дунаевский. — Такие деньги в филармонии получить, это надо попахать.

— На себя поработаешь! — продолжил я искушать. — Всё, что придумаешь, сыграем и запишем. У меня кое что есть сыграть. Тут поиграем концерты. И в своё удовольствие. И на радость людям.

— Твой «Поворот» — сильная вещь! — сказал Никольский.

— Подтверждаю, — кивнул головой Дунаевский.

— Что у тебя за песни? Если похожие на «Поворот», то я согласен на совместное творчество.

— А, вот, кстати… Сейчас покажу.

Я сходил в дом и вынес гитару. Было относительно тепло, а гитара всё это время стояла в прохладном «предбаннике», так что я не опасался, что её поведёт и она расстроится.

— Сыграю одну песенку.

— Не опасаешься голос на холоде посадить? — спросил Дунаевский, качая головой.

— А! Потихоньку, — сказал я и показал на бросающийся языками пламени костёр с которого уже были сняты все шашлыки. — Навеяло, кхе-кхе… Всё отболит, и мудрый говорит: каждый костёр когда-то догорит. Ветер золу развеет без следа[1]…

Отыграв и отпев, сказал:

— Есть ещё такая… Бывают дни, когда опустишь руки, и нет ни слов ни музыки, ни сил… [2]

— Хорошие стихи, — одобрил Дунаевский. — И мелодия неплохая. Музыки я не услышал, но это ничего. Обработать если…

— Хорошие стихи. С ними можно выступать. Но… Я не люблю, когда мной руководят. Деньги мне нужны, конечно. И мне нужно закончить наконец-то музыкалку. Но… Когда мной начинают командовать, я не люблю. Вот Иссакыч — душа, а не руководитель.

— Да, попробуй, Костя. Вдруг получится? А понадобишься, и у меня сможешь подработать. Пьер не зажлобится, отпустит. Правда, Пьер? Отпустишь же, мне Костю, если надо будет песню записать?

— Приходите и записывайте. Какой вопрос. Любой каприз за ваши деньги.

— Хе-хе… Молодец. С него точно будет толк, Костя. Он точно знает, чего хочет.

— Подумать можно? — спросил Никольский.

— Думай, но не долго. Мне нужно, чтобы с моими ребятами кто-то занимался. Им нужен лидер. Они сейчас на подъёме и их нельзя бросать. И если откажешься, на наши отношения это не повлияет, так и знай. Но у меня остаётся предложение по совместной группе. Кстати ещё скажу, что позову и Романова Алексея. Ему тоже коллектив подбирать будем.

— А Маргулис с Кавагое? — удивился Никольский. — Они же Романова зовут в группу и ты им, вроде, обещал с аппаратурой помочь.

— Помогу, однозначно. Но и ты, и Романов музыканты-лидеры и отличные сочинители песен. Вам не нужны такие сильные лидеры, как Кавагое или Маргулис. Женя — тот просто по своей натуре… Ну ты понял… Распадутся они и года не пройдёт. Попользуются песнями Романовскими и уйдут дальше. Кавагое — амбициозен. Маргулис всё в джазо-блюз скатывается и всех туда тянет. Оно вам надо? Набирайте коллективы под себя и творите. Аппаратуру я вам дам.

— Он дело говорит, — закивал одобрительно головой Дунаевский. — Если есть желание творить и играть своё, прислушайся к совету Пьера.

— Можете даже вместе с Романовым начать. У него есть песни, у тебя есть песни. Вот и играйте. Концертами я вас обеспечу. Хоть завтра заходите в Театр. Ребята уже ваши песни играют.

— Ты их натаскиваешь? — спросил Никольский. — Зачем?

— Хорошие песни, почему их не играть?

— Если ты их натаскиваешь, как сам играл, то мне и делать нечего.

— Ну, не скажи. Работать там ещё много, но ты прав. Уже сейчас можно с ними выступать. На новый год мы точно будем играть твои песни. Ты с нами? Денег заработаешь.

Никольский оглянулся на Дунаевского.

— Душит в дружеских объятиях как удав.

— Капиталист, — уважительно кивнул мэтр.

— Я буду у тебя через неделю. Съездить кое куда надо. А ребята пусть готовятся. Когда у вас новогодний концерт?

— Тридцатого в субботу.

— Тридцать первого в воскресенье. Почти целый день с двенадцати часов и до часа ночи семьдесят девятого года. Рок-марафон. С ёлкой и курантами в полночь. С фейерверком у памятника Ломоносову. И танцами на улице.

— Что играть будете?

— А хрен его знает⁈ — рассмеялся я. — Если честно, то пофиг. Есть всякого… Хоть двумя ложками ешь. И фирмы полно и русских песен. Плюс вы ещё придёте, другие группы. Это будет даже не капустник, а солянка. Записывайтесь.

— Интересная идея. И вам это всё разрешат? — изумлению Дунаевского не было границ.

— Уже согласовано всё на уровне горкома партии и КГБ. Ночью на улицу трансляция пойдёт. К этому времени, что-нибудь чисто новогоднее подберём.

— А у тебя есть «чисто новогоднее»?

— Конечно есть, — уверенно сказал я. — Я же говорю, хоть двумя ложками черпай. Уже сейчас у меня репетируют десять полноценных коллективов с разными репертуарами.

— Можно посмотреть? — попросил Дунаевский.

Я покрутил головой.

— Приходы, увидищь, — с грузинским акцентом сказал я. — Всему своё время, дарагой.

— Чувствую, это будет бомба, — сказал Максим Иосифович.

— Посмотрим, — пожал плечами я.

— Мы — точно будем, — сказал Дунаевский. — Запиши нас часов на девятнадцать, окей?

— Замётано. Спас Намин тоже грозился придти, Кузьмин с какими-то ребятами.

— С Самоцветами, что ли? — удивился Никольский.

— Не-не, — засмеялся я. — Это не наш формат. Приходил намедне. Тоже сговорились ему музыкантов подобрать.

— Это какой Кузьмин? Володя? Из Самоцветов? А он разве поёт сольно?

— Поёт, — кивнул я. — У него интересная манера, кстати. И тембр похож на вокалиста из Santa Esmeralda. Я его в свой номер вставлю. Будет петь «House Of The Rising Sun», как тот же Сантана.

— И он согласится? — удивился Никольский.

— У меня такие девчонки, любой нормальный мужик согласится, — хмыкнул я.

— Да-а-а… Студентки МГУ — это… Да-а-а…

Дунаевский мечтательно прикрыл глаза, а я снова хмыкнул, но уже про себя, вспоминая, что у него только официальных было восемь жён. И детей на стороне, ха-ха, достаточно…

* * *

[1] Костёр — https://rutube.ru/video/5824df3c1dbb850b480eb48094e05f1d/?r=plwd

[2] Пока горит свеча — https://rutube.ru/video/55775765cdc4f8ec8919615b07e6f63b/?r=plwd

Глава 4

Платить много за выступления я решил не зря. Кроме, почти не известного Владимира Кузьмина, мои приглашения выступить на новогоднем шоу приняли: Александр Градский с «Русскими песнями», исполненными в «рок-обработке», Михаил Боярский (по какой-то причине задержавшийся в Москве) и группа «Фестиваль» с песнями из кинофильма «Дартаньян и три мушкетёра», Олег Анофриев с песней «Есть только миг»[1], Андрей Миронов с песней «Остров невезения»[2] и Юрий Никулин с песней «Про зайцев»[3].

Все именитые артисты выступали в первой части «рок-марафона» и открывал его Александр Градский. Александр попросил двести рублей за песню и исполнил четыре: «Ничто в полюшке…», «Таня белая», «На Ивана Купала», «Не одна во поле дороженька».

Следом выступил Михаил Боярский и немного поднял своим выступлением настроение зрителей. Боярский рассказал о съемках фильма и спел: «Балладу о дружбе», «Перед грозой», «Песню мушкетёров» и «Пуркуа па».

Группа «Фестиваль» продолжила выступления без главного Дартаньяна СССР и усечённым составом и спела остальные песни из «Мушкетёров».

Далее отработали номера Анофриев, Миронов и Никулин, которым фонд заплатил по триста рублей за выход на сцену. Потом пели свои песни Константин Никольский и Алексей Романов с моими ребятами, потом я с одним из своих коллективов спел «Поворот», «Костёр», «За тех кто в море», «Вагонные споры», «Пока горит свеча», и несколько песен Высоцкого: «Парус»[4], «Диалог у телевизора»[5], «Кони привередливые»[6].

Следом мои ребята спели песни ещё не родившегося «Любэ», а ближе к полуночи я самолично под минусовки отыграл и отпел свой старый «зимний школьный репертуар»: «Вдруг как в сказке скрипнула дверь»[7], «Синий иней»[8], «Такого снегопада»[9], «Эх зимушка зима, зима снежная была»[10], «Эх снег снежок»[11], «Москва златоглавая»[12], «Тихо по веткам шуршит снегопад»[13], «Тающий снег»[14], «Глупые снежинки»[15], «Розовый вечер»[16], «Белые розы»[17], «Вечер холодной зимы»[18], «На белом покрывале января»[19]. Потом били куранты и был небольшой перерыв. Заранее было объявлено, что у памятника Ломоносову будет иметь место фейерверк, и куранты многие слушали уже на улице.

Фейерверк удался на славу. Сколько было с ним мороки, мама дорогая! Согласование с горкомом и исполкомом, доставка пиротехники через границу и таможню, её хранение под вооружённым караулом сначала на территории специальной части, потом во дворе университета… Организовывали пиротехническое шоу, конечно же, военные специалисты. Зато дали, так дали! Ракеты взлетали, свистели,распускались цветами минуты три.

В это время из акустических колонок по скопившейся на улице молодёжи и даже не молодёжи «ударили» барабанные ритмы «бони эмовского» «Полёта на Венеру», потом мы исполнили запрещённого «Распутина», «С новым годом» (АББА), и дальше, как говорится, по списку лучших мелодий и ритмов зарубежной эстрады. Кстати, Владимир Кузьмин выступил с песней «House Of The Rising Sun» так, как её исполняла группа «Santa Esmeralda»[20]. Мы даже на задник сцены картинку соответствующую вывели и девушки из бальной студии пригласили.

Вообще, девушки из бальной студии зажигали так, что мало кто мог усидеть или устоять на месте. Короче, было шумно, весело и необычно. И надо сказать, что многие артисты, что приехали «на час», как «Бременские музыканты», задержались до утра. Те же Дунаевский, Боярский, Миронов и Анофриев, дождались нового года и встретили его у меня в кабинете с коньяком, водочкой, вискарём и хорошей закуской, которую приготовили по моему спецзаказу и носили гостям прямо из университетской столовой, персоналу которой мне тоже пришлось' накрыть стол французским вином, шоколадом и иноземными фруктами.

И артисты тоже, кроме гонорара, получили новогодние подарки, под которые пришлось занять звукозаписывающую студию. Кажется, все были очень довольны. А, как говорил герой фильма «Мимино»: «Если тебе будет хорошо, то мне будет так хорошо, что я тебя куда хочешь отвезу!» Да-а-а… Короче, мы все вместе весело-весело встретили новый год… И мне показалось, что в эту ночь весь город был с нами, вся Москва.

Часа в четыре утра мы закончили «рок-марафон» традиционным: «До новых встреч, друзья!», и, проводив гостей, разошлись по койкоместам. Однако мне и ещё трём ребятам пришлось заночевать прямо на сцене большого зала, так как мы разошлись даже не убрав со сцены аппаратуру и инструменты. Оттого и уснули мы здесь. Очень не хотелось разочаровываться в завтрашнем дне. Слишком много на сцене осталось лежать сокровищ.

И, слава Богу, пробуждение было хоть и болезненным, но не печальным. Аппаратура осталась сохранной. Да-а-а… Лучше перебдеть, как говорится. Кхе-кхе…

Часам к двенадцати дня мы проснулись, часам к трём дня прибрались. Примерно с этого же времени стали названивать вчерашние гости-артисты. Многие просто благодарили за отлично проведённый новогодний вечер, в котором моя роль сводилась в общем-то только к музыкальному сопровождению, остальное сделали сами студенты и преподавательский актив университета. Тлели, тлели остатки студенческого театра, вспыхнувшие в новогоднюю ночь особым радостным пламенем.

Пришла часам к четырём Игумнова Зоя Петровна, с которой мы стали общаться ещё ранее. Она, похоже, что искренне, поблагодарила меня за то, что «её ребята» смогли показать себя на сцене. А что, нормально они себя показали и на сцене, и на улице, водя хороводы и обеспечивая, между прочим, охрану правопорядка!

Сразу после того, как мне об Игумновой сообщил куратор, я пошёл к ней и предложил вместе подготовить новогодний праздничный «марафон», обещая самостоятельно покрыть все финансоввые расходы. Игумнова сначала напряглась, задумалась, а потом, когда я сказал волшебную фразу: «…да и театр надо возрождать…», она разулыбалась. Славным человеком оказалась Зоя Петровна. И практически всё, что вчера тут пело и плясало, — организовала она.

А мне она первого января просто сказала «Спасибо, вы — настоящий коммунист, Пьер. И теперь я верю, что вы искренне любите СССР» и пожала руку. Кхе-кхе… Про СССР — согласен, на где она во мне увидела коммуниста?

Во вторник меня вызвали в Горком КПСС, вручили грамоту и долго водили по кабинетам.Товарищ Гришин, лично поблагодарив, сказал: «Мы не ошиблись в вас», и пожал руку. «Желаем продолжать в том же духе!» — сказал он на прощание. Поблагодарив и «товарищей» за содействие, я отправился прокатиться по практически пустынной Москве на своём мерседесе.

Сегодня, вторник второго января, был обычным рабочим днём. С него у всех трудящихся начиналась рабочая неделя и поэтому вчера все ещё восстанавливали здоровье и готовились к трудовым будням, а сегодня все просто работали. А поэтому машин, развозивших жаждущих продолжения праздника не было. Да, некоторые люди спешили с подарками, вероятно, чтобы поздравить друзей или родственников, но позавчерашнего и вчерашнего ажиотажа уже не было. Город работал и отдыхал от праздника, и этому очень к месту способствовал небольшой снежок.

Дорога была скользкой, но я, ещё готовя машину к поездке в горную Ниццу, снабдил колёса шипами, а потому чувствовал себя на дороге уверенно. Да и не гнал я сильно свой «W-114», получая удовольствие и отдыхая от созерцания нарядной Москвы, чем если бы от мелькания людей и зданий. На Москву опускались зимние ранние сумерки, загорались огни фонарей и витрин магазинов с подсвеченными манекенами и пирамидами советских консервов.

С проспекта Калинина, который в моём времени превратился в Новый Арбат, я выскочил на Кутузовский проспект и не выезжая на Рублёвское шоссе развернулся обратно, выехав на параллельно идущий проспект Багратиона. Мне взбрело в голову подъехать к дому Владимира Высоцкого на Малую Грузинскую улицу. Почему? Зачем? Не знаю. Может потому, что я почти постоянно думал о нём, переживая неблагоприятные рассказы куратора о том, что принудительное лечение не принесло желаемого результата.

В этом доме сейчас жил у знакомых один, знакомый мне ещё по Парижу, французский художник, котророго пригласили в Москву его советские коллеги. Вот я и нашёл повод, чтобы посетить двор дома на Малой Грузинской. В багажнике Мерседеса ещё оставалось несколько «фирменных» бумажных пакетов с подарками, настроение у меня было приподнятое, а мне давно хотелось посмотреть на дом художников, и даже не на дом, а посидеть в его дворе вечером, дабы посмотреть, как возвращаются домой известные всей стране художники и артисты.

Во дворе дома на Малой Грузинской мне, конечно же, бывать приходилось, но это уже в будущем, когда многие оттуда уехали, или, кхе-кхе, перебрались из этого двора в иной мир. А здесь и сейчас мне куратор даже предложил как-то самому наладить доверительные отношения с Владимиром Семёновичем. Даже квартиру выкупить предлагал. Оставались, оказывается, в кооперативе две выкупленные государством квартиры, закреплённые формально за известными изобретателями, работавшими пока в каком-то «ящике».

Высоцкому, кстати, эту кооперативную квартиру дало государство по какой-то там «квоте». Видимо, чтобы было где жить с французской актрисой Мариной Влади, ведь после замужества Высоцкий с Влади с семьдесят первого по семьдесят пятый год проживали в съёмной квартире каких-то советских дипломатов, работавших за рубежом. Отказавшись тогда, не понятно по какой причине, от покупки квартиры, я, честно говоря, теперь жалел и, наверное из-за этого поехал сейчас на Малую Грузинскую.

Попетляв по проспектам и улицам (третье транспортное кольцо ещё было только в проекте), мне удалось довольно быстро — минут за тридцать — добраться до искомого адреса и даже въехать во двор. Честно говоря, как-то вылетело из головы, что я на мерседесе. Только выйдя из машины, «пикнув» пультом сигналки, и увидев оглянувшиеся на машину, забелевшие в сумерках лица прохожих, я понял свой прокол. Сюда надо было ехать или на другой машине, или вообще на городском транспорте.

Оглядев дворик и, увидев недалеко пару скамеек, я прошёл к одной из них и, стряхнув перчатками снег, сел, подстелив полы пальто. Дом имел три подъезда. В первом подъезде, я знал, в тридцатой квартире жил Высоцкий. Рядом с подъездом стоял его Мерседес представительского класса «W-116»[21]. Мне хотелось себе взять такой же, но форма кузова сто шестнадцатого мне тогда показалась проще, чем «сто четырнадцатого», «кушал» он своим восьмицилиндровым двигателем больше, а салон мне поставили «суперовый». Хотя сейчас, глядя на серо-голубой мерседес Высоцкого меня куснула «жаба».

А, с другой стороны, может быть этот мерседес и стал причиной репрессий, обрушившихся на Высоцкого и его административную команду буквально накануне его смерти. Может быть эти репрессии и стали причиной его преждевременного ухода из жизни. Ведь все музыканты скрывали доход от «левых» билетов, а покарали немногих. Ведь имелась «Брежневская» установка «не трогать некоторых» по особому списку. Почему в этот список не вошёл Высоцкий, не из-за такого же мерседеса ли, как у Леонида Ильича? Известно ведь, что Брежнев очень любил свой Мерседес «W-116». А так, получалось, что генеральный секретарь ЦК КПСС делил свою любовь к Мерседесу с каким-то бардом-наркоманом.

Так что, посмотрев на стоявший у первого подъезда Мерседес, я только грустно вздохнул, и тут же увидел вышедшую из подъезда женщину с плетёной корзинкой на левой руке, в дублёнке и песцовой шапке. Она спустилась со ступенек и несколько раз пнув белым сапожком снег, грустно побрела по тротуару вдоль дома.

— Марина! — крикнула женщина, прогуливавшая собаку, — С новым годом, Марина! Как Володя?

— С новым годом, Ольга! С новым счастьем! — прокричала Влади, не отвечая на вопрос, и двинулась по тротуару дальше, мазнув заинтересованным взглядом сначала по моему мерседесу, а потом по мне.

Остановившись, она некоторое время смотрела в мою сторону, а потом развернулась и уверенным шагом пошла прямо ко мне. Я был благодушен и не стал напрягаться.

— Вы кто? — спросила Марина.

— Француз.

— Что вы тут делаете? Это ваша машина? Вы из посольства? Я же говорила, что во Францию пока не собираюсь.

— Из посольства? — удивился я. — Вас тревожат из французского посольства?

— Да! — с вызовом бросила Влади.

— Я не из посольства. Я частное лицо. Художник. Президент фонда Пьера Делаваля. Пьер Делаваль! Моё почтение, госпожа Влади.

Эту фразу я произнёс по-французски.

— Мы знакомы? — спросила она. — Откуда вы меня знаете?

— Догадался по двум именам: Марина и Володя.

— Что вы тут делаете? — спросила она грубо.

— Зачем вы так возбуждены? Я приехал посмотреть дом, где мне предложили купить квартиру.

— Квартиру? В этом доме? Тут нет квартир на продажу.

— Пятьдесят четвёртая, что на четырнадцатом этаже. Как ходят лифты? Не ломаются?

— Нормально ходят, — сбавила напор Влади и с недоумением на лице спросила. — А почему это иностранцу дают купить квартиру в Москве?

— Да,э-э-э, я, вроде, как уже, и не иностранец. Принял Советское гражданство. Сейчас меня зовут Евгений Семёнов.

— Семёнов? Пьер Делаваль? Ха! А я слышала про вас! Олег Даль вчера звонил Володе и жаловался, что его не пригласили выступать на новоднее шоу в Московском университете, что на Ленинских горах. Олега Анофриева пригласили, а его нет… Так и было?

Марина смотрела прищурившись и грустно, словно морщилась, улыбалась.

— Так и было, но как с ним можно было договориться, если он постоянно пьян? Я и Владимиру Семёновичу присылал приглашение…

— Да? Я не читаю его почту, он не любит, а сам он, э-э-э, не мог и не хотел читать. Мы недавно приехали из клиники. Володя болеет в последнее время.

— Знаю, чем он болеет, ваш Володя. — скривился и я. — Однако я не нарколог. Могутолько посочувствовать.

Марина ещё больше сощурила глаза и лицо её напряглось. Но я смотрел на неё спокойно и молчал. Она опустила руки и взгляд скользнул мимо меня на землю, припорошенную снегом.

— Он словно не хочет спастись. Однажды я случайно заметила, как он слушал свою песню, звучащую из какого-то окна. Он сидел в автомашине, ждал меня и слушал: «Вдоль обрыва, по-над пропастью…»[1]

— Кстати, в своём приглашении, наша студия приглашала Владимира Семёновича записать его песни.

— Песни? Да их уже столько раз записывали! И во Франции записывали. Там у него даже песни на французском языке вышли.

— Я слышал. Так себе получилось, — остановил её я. — Я предлагаю Владимиру Семёновичу другой формат.

— Какой?

— Песни Высоцкого будут хорошо звучать в рок-обработке. Мы записали несколько и даже позавчера на празднике исполняли. Я потому и приглашал вас с ним на праздник. Хотел продемонстрировать.

— А знаете, что? Пойдёмте к нам! — вдруг сказала Влади и даже приблизилась ко мне поближе.

— Куда это к вам? — опешил я.

— К нам. Там Володя и Говорухин с Никитой Михалковым. Они только пришли. Коньяк выставили, но Володя отказался от спиртного и решили чай пить, вот я и выскочила за сладким, пока они курят.

Я подумал немного и решился.

— У меня в багажнике есть «Мильфей», — сказал я.

— О! Наполеон! Это отлично! Тогда вы — в любом случае желанный гость. Пошлите скорее, а то они откроют коньяк.

* * *

[1] «Есть только миг» — https://rutube.ru/video/166562d40998fc7ca94d013b98c9ebea/?r=plwd

[2] «Остров невезения» — https://rutube.ru/video/4e498d33704b4ac6f9795d342179e803/?r=plwd

[3] «Про зайцев» — https://rutube.ru/video/28054eabca5b13a0a9b18c246aacda80/?r=plwd

[4] «Парус» — https://rutube.ru/video/dd123ccece44f1c5ab1ab50760b56c0f/?r=plwd

[5] «Диалог у телевизора» — https://rutube.ru/video/b90b8c5f57dc1780881301f43ed84be1/?r=plwd

[6] «Кони привередливые» — https://rutube.ru/video/0c4041086dc66578b1ca5dacba26b676/?r=plwd

[7] «Вдруг как в сказке скрипнула дверь» — https://rutube.ru/video/766b8e139397231b7b4b03923700086d/?r=plwd

[8] «Синий иней» — https://rutube.ru/video/90cc7b08bf51aed6133813ed77b4c510/?r=plwd

[9] «Такого снегопада» — https://rutube.ru/video/148ba80ca78864fccaeee8bf720b207c/?r=plwd

[10] «Эх зимушка зима» — https://rutube.ru/video/b9ed058b3f9cfa4d6a7642a1da94dc85/?r=plwd

[11] «Эх снег снежок» — https://rutube.ru/video/64a4a7bf7d7c7032f2244c6f32ed5622/?r=plwd

[12] «Москва златоглавая» — https://rutube.ru/video/c9de3e29e09e45a4231372f205b37fab/?r=plwd

[13] «Тихо по веткам шуршит снегопад» — https://my.mail.ru//mail/accordion-63/video/8/161672.html

[14] «Тающий снег» — https://rutube.ru/video/6ca9cc3ea3e9fc2566e366e8a8e66714/?r=plwd

[15] «Глупые снежинки» — https://rutube.ru/video/8311ec5ee4bf5883b327ef5d7db4c963/?r=plwd

[16] «Розовый вечер» — https://rutube.ru/video/95f356b3a211e71f88914928b0c15275/?r=plwd

[17] «Белые розы» — https://rutube.ru/video/8b53ffa87b56d6a7227b067fbc49efca/?r=plwd

[18] «Вечер холодной зимы» — https://rutube.ru/video/bdaf9e3df65093007df6ea46624667fe/?r=plwd

[19] «На белом покрывале января» — https://rutube.ru/video/df0e3478dbe1d5d86e2bb1b707a873cb/?r=plwd

[20] «House Of The Rising Sun» — https://rutube.ru/video/bf30ceb1049768cf439205b5b0b6f63e/?r=plwd

[21] https://fishki.net/auto/3303761-istorija-legendarnogo-mersedesa-vladimira-vysockogo.html

Глава 5

Мы не успели. Коньяк стоял откупоренный, правда Владимир, увидев Марину, тут же замахал перед собой руками.

— Ни глоточка, Мариночка! Ни глоточка! Хочешь дыхну?

Марина стояла подбоченясь и корзинка торчала в её правой руке угрожающе.

— И кого это ты к нам привела? Что это за симпатичный молодой человек? Тебя нельзя одну отпускать за покупками, — тараторил Высоцкий, одновременно прячась за спину выступившего вперёд Говорухина.

— Мариночка, это мы злоупотребляем. Володя — ни капли себе не позволил. Сидит ждёт чай. И мы ждём чай. А коньяк так, для проформы. Праздник, всё-таки…

— Праздник был вчера, — резко бросила Влади и обернулась ко мне. — Раздевайтесь.

Однако я обошёл хозяйку и шагнул навстречу Говорухину.

— Меня зовут Пьер Делаваль. Мы с Мариной встретились совершенно случайно. Квартиру пришёл смотреть, которую собираюсь покупать.

Я показал ключ.

— Что за квартира? — заинтересовался Высоцкий и вышел из-за спины Говорухина.

— Да, прямо над вами, на четырнадцатом этаже, — сказал и показал пальцем вверх я.

— Над нами⁈ На четырнадцатом⁈ — удивился Высоцкий. — Ха! Гэбэшная блатхата!

— Володя, — обернулся к нему Говорухин. — Выражайся корректнее.

— Да, пустое! — отмахнулся Владимир. — Они меня оттуда слушают постоянно. Нас слушают.

— И пусть слушают. Такая у них работа. Они слушают, а мы и не говорим ничего крамольного. А если кого-то и обсуждаем, то только по существу. Помогаем, можно сказать, нашим органам ориентироваться в криминогенной обстановке.

— Постойте, друзья! Так вы тот Делаваль, что устроил светопреставление на Ленинских горах? — спросил Михалков. — Там такой шум стоял, братцы! И твои, Володя, песни звучали, только в чуждом для нас роковом звучании.

— Что значит в роковом? — спросил Высоцкий, делая ударение на последней гласной. — Что за светопреставление?

— Да-да… Юра Никулин звонил, рассказывал, что было очень весело на Воробьёвых. Э-э-э… Ленинских, да, горах. Так это вы всё устроили, молодой человек?

— Не всё. Только музыку и фейерверк.

— Ха! Не всё! — Говорухин оглянулся на Михалкова, тот развёл руки.

— Скромен, — сказал он, улыбаясь в пышные усы.

— От какого-то Делаваля у меня письмо лежит уже недели три. Я думал, это из французского посольства…

На лице Высоцкого появилось извиняющееся выражение.

— Это я вас приглашал выступить.

— Да-да… Олежка Даль вчера звонил, плакался, что было хорошо, а его не пригласили.

— Его тоже приглашали. Он, видимо, не помнит.

— А может и помнит, но вредничает, — усмехнулся Говорухин. — Такое с ним бывает.

— Неудобно как получилось, — нахмурился Высоцкий. — Вы уж извините.

— Ничего страшного. Мы сами исполнили ваши песни.

— Да? Ну, вы проходите, проходите.

Я быстро сбросил куртку, повесил её, снял туфли и шагнул в комнату.

— О! Он такой как мы, — проговорил Михалков. — Обувь снимает…

— Так по-нашему как шпарит! — восхитился Высоцкий. — А кто у вас пел мои песни?

— Я пел.

— Да? Вы музыкант?

— Он художник, — крикнула Марина из кухни.

— И художник, и поэт, и меценат.

— Меценат? — вопросил Михалков с улыбкой. — Кого меценируете?

— Университеты, в основном. Компьютеры, оборудование… Студенческие творческие коллективы продюсирую.

— Продюсируете? — удивился Михалков. — Поясните пожалуйста.

— У нас в МГУ студия звукозаписи есть, и несколько музыкальных коллективов. Вот ими и занимаюсь. Записали уже несколько концертов. Группу Максима Дунаевского «Фестиваль», например.

— М-м-м? — удивлённо промычал Михалков. — Это те, кто «Дартаньяна» озвучивал.

— Да, погоди ты, Никита! — остановил жестом Михалкова Высоцкий. — Дался тебе этот Максим! Ты сказал, что исполняешь мои песни. Хотелось бы послушать. Ни разу не слышал, чтобы кто-то… Кхе-ухе… Решился…

— Да-а-а, — хохотнул Говорухин. — Это вы, э-э-э, Пьер, хе-хе, сильно рискуете. Володя не даёт разрешение на перепевку.

— Да, подожди ты! — повысил голос Высоцкий. — Где-то можно послушать? Ты говоришь, у тебя есть записывающая студия, значит, наверное, и запись есть?

— Есть, — сказал я. — Как раз в машине слушал наш новогодний концерт. Аж три кассеты получилось.

— В машине? Слушал? — удивился Высоцкий. — В что у тебя за машина?

— У него мерседес! Почти, как у тебя, — сказала вошедшая с чаем и тортом Марина.

— Мерседес⁈ Как у меня⁈ — удивился Высоцкий.

— Пчти, — сказал я. — У меня сто четырнадцатый. Но внутри полный «фарш».

— Что внутри? Фарш⁈ — рассмеялся Владимир. — Как это?

— То есть нафаршированный? — догадался Говорухин.

— Ага. Всем, чем надо. Даже холодильник для напитков есть за задним сиденьем, — улыбнулся я. — Ну, и магнитола конечно же. Принести кассету?

— Неси, — приказал Высоцкий, тут же посуровев.

Вообще, его лицо часто меняло выражение, очень быстро переходя от благодушного и растерянного, до гневного и напряжённого.

— Все неси, — сказал Михалков.

Я с интересом посмотрел на него, не понимая, ему-то зачем?

Снова одевшись, я довольно быстро обернулся туда и обратно, и, грешным делом, подумал: «стоит ли раздеваться». Судя по состоянию Высоцкого, я пришёл в его дом в период кризиса бросившего пить алкоголика. Может быть и Говорухин с Михалковым пришли, поддержать Высоцкого в его неустойчивом психическом состоянии. А тут я нарисовался с его песнями. Как бы не «огрести» от знаменитого барда. Мужик он, как известно, сильный и резкий… Да-а-а…

Высоцкий выхватил у меня кассету, когда я ещё не разделся, и вставил её в свой «грюндиг».

— Проходите-проходите, — пригласила Марина.

— Может я пойду? — с нарочитой неуверенностью произнёс я.

— Заходите-заходите, — разулыбался Михалков во все свои пышные усы. — Мы спасём вас.

В машине я успел перемотать кассету на начало и песня «Парус» ворвалась в жилище Владимира Высоцкого резким ураганом и криком моей встревоженной за Высоцкого души. После прослушивания «Паруса» Высоцкий сразу выключил магнитолу и остался сидеть, молча уставившись на неё.

Михалков что-то пытался сказать, но Говорухин остановил его жестом руки.

— Ты мне сердце вынул, — прошептал Высоцкий.

Михалков снова сделал движение навстречу Высоцкому, но Говорухин снова приподнял кисть руки, требуя внимание.

— Так я никогда не спою, чёрт побери! — он стукнул правым кулаком в свою левую ладонь. Сильно так стукнул, между прочим.

— Но это очень сильно! Очень! Спасибо тебе! Чёрт! — Он потряс левой рукой, сбрасывая боль.

— Вы, Пьер, пейте чай, пейте, — проговорила Марина.

Я молча показал пальцем на бутылку армянского «Арарата». Михалков сделал странное движение губами, расширив их, и показав мне большой палец, плеснул янтарную жидкость в чайную чашку. Тоже самое он сделал себе и Говорухину, долив коньяк к чаю. Я выпил резко, единым махом и подхватив вилкой ломтик лимона, сунул его в рот. Михалков показал два больших пальца и отхлебнул свой чай. ТО же самое сделал Говорухин.

Высоцкий снова ткнул пальцем в кнопку «Play» и из «кассетника» послышалось вступление в «Разговор у телевизора». Владимир прослушал его молча без комментариев, а вот «Коней» дослушать до конца он не смог.

— Ты мне душу на изнанку вывернул, чертяка, — сказал он, обернувшись ко мне.

В его глазах стояли слёзы.

— Это просто невозможно слушать! — сказал он, обращаясь к Говорухину и Михалкову, словно прося у них защиты. — Невозможно!

— Сильно спето! — кивнул головой Говорухин. — И это звучало на Ленинских горах?

Я кивнул.

— Обалдеть! — сказал и покрутил головой Михалков. — Тебя же порвут в горкоме партии.

— Грамоту дали, — сказал я. — Сегодня. В машине лежит.

Михалков раскрыл рот, набрав воздуха…

— Не пойду, — сказал я. — Не веришь, выйдем, покажу.

— Да, верю, верю… — округлил глаза и приподняв руки, Никита Сергеевич и показав взглядом на бутылку прошептал. — Просто у нас заканчивается, а у тебя в машине, наверное, есть.

— Есть, но не хочется выходить.

— Так, дай ключи от машины, я сам схожу.

— Я отсюда открою, — сказал я.

— Это как это? — спросил Михалков.

— Да так, — сказал я и пройдя в прихожую, достал брелок от сигнализации и подошёл к окну, выходившему во двор. Все тоже приблизились к стеклу.

Я поднял брелок и нажал на кнопку. Машина пикнула два раза и мигнула фарами.

— Открыто, — сказал я и нажал другую кнопку.

Пикнуло один раз и снова мигнули фары.

— Закрыто, — сказал я.

— Ничего себе, — восхитился Высоцкий. — Переплюнул! Как есть переплюнул!

Он хлопнул меня по плечу.

— Вот французы! — качая головой, сказал Говорухин.

— Это фашисты. Мерседес же! — сказал Михалков.

— Ни хрена! Мне не предлагали, а у меня представительский класс. А у него обычный бизнесовый. Или это и есть «полный фарш».

— Не-е-е… Это я сам себе установил охранную сигнализацию, — вздохнул я, поняв, что «попал» и надо открывать фирму по установке автосигнализаций. Пришла беда — открывай ворота. Да-а-а…

— Охранная сигнализация? Мне сделаешь? — спросил Высоцкий.

Я вздохнул.

— А это только на мерседесы можно ставить, или и на жигули тоже? — задал вопрос, коварно улыбаясь, Михалков.

— Пока возможности нет, — сказал я. — Но к середине года, думаю, появятся.

— Отлично, — сказал, потирая ладони Михалков. — Так я пойду? Где у тебя? Э-э-э…

— Коньяк в термосе. Между сиденьями стоит ящик с двумя отделениями. В одном — тёплый коньяк, в другом холодная водка.

— О как! — удивился Михалков. — И смотри, говорит, кхе-кхе, не перепутай! А может и то и другое взять?

— Так,, ребята, а не пошли бы вы? — спросил зловеще Марина. — Я же просила!

— Да, мужики. Вы, это, я ж не пью.

— А пошли тогда ко мне? — спросил Михалков.

Я поморщился.

— Так нас и оттуда выгонят. Тогда уж ко мне на четырнадцатый, — сказал я.

— Вот это по нашему! — вскрикнул Михалков. — Ты как, Слава?

— Да, нормально. Меня вообще из дома выгнали. Хотел к Володе напроситься ночевать.

— У меня переночуешь, — сказал я переходя с Говорухиным на «ты», уже точно понимая, что эту квартиру придётся брать.

— А есть на чём?

— Есть, — заверил я, так как квартира, действительно, была укомплектована хоть и простенькой, но всей, необходимой для проживания, мебелью. Мне показывали фотографии.

Мы оделись.

— Кассету не подаришь? — спросил Высоцкий и протянул мне руку.

— Да, ради Бога! — пожал его руку я. — У меня много твоих песен аранжировано. Приходи в студию запишем.

— Когда можно?

— Да, хоть завтра. В театр МГУ.

— Завтра буду. И… Это… Спасибо тебе. Не пойму, как это у тебя получилось?

— Всё просто! Мне нравятся твои песни, Владимир Семёнович!

Он скривился.

— Давай по имени?

— Давай.

— Поехали-поехали, — крикнул из дверей лифта Михалков.

Мы вышли на улицу втроём. Михалков несколько раз нажал на кнопку отключения и включения сигнализации. Полёргал дверь. Сирена заверещала. Он испугался. Пришлось забрать пульт.

— Предлагаю пить только коньяк, — сказал я, открывая багажник, где стоял ящик с шестью бутылками «Курвуазье» и закусками к нему: сервелаты, оливки, сыры.

— Забирай и седьмую, — посоветовал Михалков. — Столько закуски!

— Это резерв. Кому не хватит и он рискнёт спуститься на улицу, значит, и в правду к него внутри «пожар».

— Логично, — согласился Говорухин. — Пусть постоит. Стыдно будет, если и эти не осилим. А так, отмазка есть.

Коньяк я и в том мире любил и, главное, пить умел. Это вам не водка, которая шибает в голову сразу. Коньяк подкрадывается, как хищник и набрасывается на тебя неожиданно, если не осторожничать. Он, как музыкальный инструмент, требует к себе мягких и точных прикосновений и чувства.

Говорухин с Михалковым тоже пили здорово, я бы сказал, залихвацки, но мы всё-таки шесть бутылок коньяка по ноль семь выпить не смогли. Я не напрягался, а получал удовольствие от того, что слушал около киношные сплетни. Меня мэтры поспрашивали совсем чуть-чуть. Наверное, ради приличия, а потом окунулись в свои кино-проекты. Уже на третьей бутылке я задремал в мягком кресле, а гости всё продолжали перетирать кому-то косточки.

Проснулся я уже на кровати от холода, куда, помнил, что перебирался сам. Выйдя в зал, квартира была точно такой же трёхкомнатной, как и у Высоцкого, я увидел спящих на диване, укрывшихся одним покрывалом, гостей.

— Что же тут так холодно-то? — спросил сам себя я и потрогал батареи. — Чуть тёплые. А за окном минус двадцать пять, мать их!

Пожалев гостей, я прошёл в прихожую и сняв с вешалки шубы, укрыл их поверх покрывала. Сам же вернувшись из туалета, нырнул, так же не раздеваясь, в чужую, но явно чистую и холодную, постель.

* * *

Утром пить продолжили. Причём, Михалков с Говорухиным на минут тридцать удалились, и принесли: сетку с кортошкой, луком и морковью, солёную капусту, огурцы, шмат буженины, мой фирменный бумажный пакет полный мороженных пельменей и кусок сырого мяса, которое Михалков сразу положил в кастрюлю вариться. Другую кастрюлю с водой он поставил для пельменей. Говорухин сел чистить картошку.

Но у нас ещё было чем закусить коньяк. Да и из машины я вчера не всё изъял.

— Можно я поживу тут у тебя? — спросил Говорухин.

Я улыбнулся, вспомнив, как почти так же сказал Жеглов Шарапову в фильме место встречи изменить нельзя'.

— Да, живи, сколько хочешь! — у меня ещё есть где жить. — Э-э-э… В общаге комната люкс. Да и в Театре кабинет с диваном.

— О! Отлично! Тогда мы тут с Володей порепетируем.

— Да, сколько угодно… Тут так холодно, что я до лета точно здесь жить не буду. Не грелку же ставить электрическую?

— Весь дом ставит. Вышибает постоянно подстанцию, — сказал Михалков. — У тебя маслины ещё в машине есть?

Глава 6

— Вы до какого отдыхаете? — спросил я Говорухина и тут вспомнил, что предлагал Высоцкому приехать сегодня в Театр.

— До старого нового года я распустил всех, кроме монтажёров. Те продолжат работу завтра.

— А я обещал Высоцкому сегодня показать студию.

— Ха! Так, сейчас похмелимся и поедем. Мы Марину встретили в дворе. Только ты много не пей. Тебя-то вряд ли остановят. А если остановят, отмажем, не боись. У меня милицейский «вездеход».

— У меня тоже, — подумал я. — Но пить я больше не буду.

Однако под пельмешки с капусточкой, пару рюмок французского коньяка я всё-таки «пропустил».

— Наш парень! — снова, как и вчера, одобрил Михалков и хитро улыбнулся, шевельнув усами. — Тебя где пить учили? Не в конторе глубокого бурения?

— А что это? — наивно спросил я.

— Ха! Молодец! Вот кого тебе снимать надо, Слава. Хороший типаж. Получше твоего Конкина будет.

— Не-е-е. У Пьера на лице выбито вот такими буквами «КАПИТАЛИСТ». Не наше у него лицо. Не советское. Вот соберусь когда-нибудь снять что-нибудь иностранное. Тогда, добро пожаловать.

— Ага. Разрешат тебе!

— Почему нет⁈ — удивился Говорухин. — Лица у наших артистов не те… Наряжай, не наряжай их, а!

Говорухин махнул рукой. Даже прибалты… Пойдёте ко мне сниматься, Пьер?

— Однозначно нет, Станислав, — покрутил головой я. — Это не моё призвание.

— А какое ваше?

— Я художник и музыкант.

— И поэт?

— Ну-у-у… И, немного, поэт, — усмехнулся я.

— И радиотехник? — улыбнулся Станислав Говорухин.

— Немного.

— Ага. И геолог? — усмехнулся Михалков.

— В смысле? — спросил я. — Почему — геолог?

— Ну, как говорят, «расходимся по одному, если что, мы — геологи…»

— А-а-а… Нет, не геолог — это точно. Хотя бардовские песни люблю. Одну мы даже исполнили позавчера. Александра Городницкого вашего… Э-э-э… «Тихо по веткам шуршит снегопад».

Мы ехали на моём мерседесе по заснеженной Москве. Ночью обильно выпал снег и на улицах, то тут, то там на обочинах стояли снегоуборочные машины с медленно двигавшимися за ними самосвалами, наполняющимися снегом.

— Так и эта песня у тебя такая же? — спросил Михалков.

— Какая? — спросил я.

— Ну… Хиповая?

— Фиг знает, что ты под этим словом понимаешь! Нормально так получилась.

— Не скромен, не скромен, — хохотнул Михалков.

— А кому нужна моя скромность? — спросил я, пожав плечами. — Кокетничать я не привык. Называю вещи своими именами. И, опять же, это моё субъективное мнение. У других может быть иное. Мне нравится то, что я делаю. Если я это показываю людям, значит уверен в качестве. У вас не так?

— Уе-е-е-е-л… Уел, он тебя, — рассмеялся Говорухиин. — Наш человек. Хе-хе!

— Да-а-а, уж, хе-хе! — согласился Михалков.

* * *

— Обалдеть! — воскликнул Михалков, войдя в студию. — Так тут настоящая студия звукозаписи, Слава! И инструменты, и пульт, и звукопоглощающие экраны. Тут окно было когда-то. Замуровал?

— Щитами закрыли, пеной, — успокоил я. — Хотя, хотел… Резонировало, пока не укрепил.

— Да-а-а… Хорошая студия, — пророкотал Высоцкий. — А ну, давай прямо сейчас. Получится?

— Всё настроено.

— Даже настроено? — удивился Высоцкий

Он спустился в зал и расчехлил гитару, которую оставил там, видимо ехал с прямым умыслом.

— А ну, вот эту давай. Её ещё не писали. Включено? — спросил он в микрофон.

Я, показал пальцами букву «о».

— А нам куда? — спросил удивлённо Михалков.

Я закрыл дверь аппаратной в которую уже превратил бывшую сцену, показал на кресла, включил запись и сказал в микрофон: «Начали!».

— Шёл я, брёл я[1], наступал то с пятки, то с носка. Чувствую — дышу и хорошею… Вдруг тоска змеиная, зелёная тоска, изловчась, мне прыгнула на шею. Я её и знать не знал, меняя города, —

А она мне шепчет: «Так ждала я!..» Как теперь? Куда теперь? Зачем да и когда? Сам связался с нею, не желая.

Одному идти — куда ни шло, ещё могу, сам себе судья, хозяин-барин. Впрягся сам я вместо коренного под дугу, с виду прост, а изнутри — коварен.

Я не клевещу, подобно вредному клещу, впился сам в себя, трясу за плечи. Сам себя бичую я и сам себя хлещу, так что — никаких противоречий.

Одари, судьба, или за деньги отоварь! Буду дань платить тебе до гроба. Грусть моя, тоска моя — чахоточная тварь! До чего ж живучая хвороба!

Поутру не пикнет — как бичами ни бичуй. Ночью — бац! — со мной на боковую. С кем-нибудь другим хотя бы ночь переночуй! Гадом буду, я не приревную!

Высоцкий зажал гитарные струны.

— Записал?

Я кивнул.

— Включи пожалуйста. Давай послушаем.

Отмотал на начало, включил, послушали от начала до конца. Владимир внимательно вслушивался в свой голос.

— Хороший звук, — одобрил Говорухин. — Очень плотный и объёмный.

— Там ещё четыре микрофона включены, — я показал пальцем, а потом включил микрофон и сказал:

— Могу включить ударную установку. Есть желание послушать, как с ней звучать будет?

— Э-э-э… Давай ещё одну и потом послушаем с ударными?

— Давай. Готов?

— Готов.

Я включил запись и сказал:

— Начали!

— Ах, время — как махорочка: всё тянешь, тянешь, Жорочка![2] А помнишь — кепка, чёлочка, да кабаки до трёх?.. А чёренькая Норочка с подъезда пять — айсорочка, глядишь — всего пятёрочка, а — вдоль и поперёк…

А вся братва одесская… Два тридцать — время детское. Куда, ребята, деться, а? К цыганам в «поплавок»! Пойдёмте с нами, Верочка!.. Цыганская венгерочка! Пригладь виски, Валерочка, Да чуть примни сапог!..

А помнишь вечериночки у Солиной Мариночки — Две бывших балериночки в гостях у пацанов?.. Сплошная безотцовщина: война да и ежовщина, а значит — поножовщина и годы до обнов…

На всех клифты казённые — и флотские, и зонные, и братья заблатнённые имеются у всех. Потом отцы появятся, да очень не понравятся, кой с кем, конечно, справятся, и то — от сих до сех… Дворы полны — ну надо же! Танго хватает за души, хоть этому, да рады же, да вот ещё — нагул. С Малюшенки — богатые, там «шпанцири» подснятые, там и червонцы мятые, там Клещ меня пырнул…

А у Толяна Рваного братан пришёл с Желанного, и жить задумал наново, а был хитёр и смел. Да хоть и в этом возрасте — а были позанозистей, помыкался он в гордости — и снова «загремел»…

А всё же брали «соточку» и бацали чечёточку, а ночью взял обмоточку и чтой-то завернул… У матери бессонница. Все сутки книзу клонится. Спи! Вдруг чего обломится, небось не в Барнаул…

Гитара и голос смолкли. Высоцкий немного постоял, опустив голову, а потом тряхнул её, словно сбрасывая морок и поднял взгляд на нас, смотрящих на него сверху.

— Послушаем, что получилось? — прохрипел Высоцкий.

— Послушаем, — сказал я и, перемотав до отметки, включил воспроизведение.

— Хорошо гитара звучит, — сказал Владимир. — Сочно.

— Через модулятор добавляет немного нужных тембров. А в компьютерной обработке как звучит музыка хочешь послушать?

— В компьютерной? Это через куда? — усмехнулся Высоцкий.

— А это через вот эту машину, — показал я пальцем на башню системного блока моего музыкального компьютера. — Я сейчас писал одновременно и на плёнку и на него. Вот иди сюда, посмотри.

Высоцкий поднялся в «аппаратную», я показал ему на плоский жидкокристаллический семнадцати-дюймовый монитор, собранный из шести кремниевых пластин.

— Вот твоя музыка, разложенная по нотам, — показал я на табулатуру. — Её можно распечатать на бумагу. Нет желания издать песенник? У меня есть разрешение на печать учебно-просветительской литературы. Скоро придёт полиграфическое и книгосшивное оборудование, которое мы установим в местное издательство. Примерно в июне начнём печать песенников. Дунаевский уже в плане.

— Песенник? С моими песнями? — удивился Высоцкий и сокрушённо вздохнул. — Не разрешат.

— Разрешат. Я уже согласовал и утвердил списки авторов. От тебя, Владимир Семёнович, нужны только оригинальные записи музыки. Я, конечно, могу и сам наиграть, но хотелось бы в архиве иметь тобой сыгранную музыку. Для потомков, так сказать.

— Для потомков? — удивился Высоцкий и криво улыбнулся. — Думаешь им нужны будут мои песни?

— Конечно нужны. А поэтому мне хотелось бы записать все-все. Даже те, которые ты, Владимир, не поёшь на концертах. Типа той, что ты спел только что. Про «чёрненькую Норочку с подъезда пять». Кхе-кхе! За пять рублей…

Я улыбнулся.

— Кхе-кхе! — посмеялся Высоцкий. — Ну, да. Просёк смысл?

Я пожал плечами.

— Записать сейчас времени не будет. С фильмом работаем. Съёмки напряжённые. Но иногда хочется душу отвести, — он оглянулся на Марину. — А Мариночка не разрешает.

— Так ты сюда приходи, Владимир Семёнович. Песня, она ведь тоже душу чистит и сердце лечит.

— Душу чистит и сердце лечит? Это ты здорово сказал… Так я могу и в два часа ночи завалиться. Ночью меня часто корёжит. Чувствую, что не написано ещё столько… Мысли путаются.

— Да я тебе покажу, как что включается и приезжай когда хочешь. Я и инструмент тебе приготовлю. Тут просто всё. Плёнка всегда стоит чистая и готовая к записи. Тут включил, тут нажал, и пошла поехала писать шарманка.

— Даже так? Ты мне на столько доверяешь? — удивился Высоцкий.

— Владимир Семёнович, — сказал я тоном милиционера из «Брильянтовой руки», который обращался к Горбункову.

Высоцкий понял мою интонацию и рассмеялся.

— Что ещё твой компьютер может? — спросил Говорухин.

— Я сейчас могу воспроизвести эту табулатуру, через синтезатор, как фортепиано, как… Ну, скажем так, любым инструментом. И в разном темпе, хоть ускоренном, хоть замедленном. Показать?

Кивнули все.

Я нажал на клавиатуре нужные кнопки и голос Высоцкого зазвучал под аккомпонимент рояля.

— Могу добавить другие инструменты, но они сейчас будут звучать в унисон с основной темой. Чтобы стало красиво, надо измсенить табулатуру для каждого инструмента.

— А ну давай ударные, ты обещал, и гитару оставь, — попросил Высоцкий.

Я включил ритм ударных, немного подправив акценты и поубирав лишние звуки.

— Хорошо, а, ребята? — обернулся к Говорухину и Михалкову Высоцкий.

— Звучит, — кивнул головой Станислав.

— А вот — с басовой гитарой, — сказал я и добавил инструмент и немного ускорил темп.

— Ор-р-р-игинально, — произнёс Михалков.

— А вот соло гитару надо играть самолично. И тогда получится эстрадная музыка. Можно много чего сюда навставлять.

Высоцкий слушал свою песню с закрытыми глазами.

— Это всё наскоро. На живую, так сказать. Но ведь это всё можно поправить. Что-то убрать, что-то добавить.

— Э-э-э… — вдруг «ожил» Высоцкий. — А этому научиться долго?

Он ткнул пальцем в экран.

— Компьютеру твоему?

Я покрутил головой.

— Всё понятно визуально. Посидишь денёк, потыкаешь в клавиши. И всё. Дело в том, что синтезатор такой я тебе сейчас сделать не смогу. Это эксклюзивная вещь, исполненная в единственном экземпляре. Могк=у дать сильно попроще, но и его хватит, чтобы поколдовать с музыкой.

— Поколдовать с музыкой, — проговорил Высоцкий, пробуя на вкус мои слова. — Ты, точно, поэт Пьер!

— Но тут нужен чистый разум, — улыбнулся я. — А то можно такого наколдовать. Ха-ха!

Все разулыбались.

— Понятно, — отсмеявшись, посмурнел Высоцкий. — Попытка не пытка, как говорил товарищ Сталин. Только у нас дома на помузицируешь с барабанами и целым оркестром, как у тебя.

— Так вы переезжате ко мне на Воробьёвское шоссе. У меня там особнячок двухэтажный напротив бывшей дачи Хрущёва. Мне там скучно одному, а студия там почти такая же.

— Особнячок на Воробьёвском шоссе шестьдесят семь⁈ — спросил, утвердительно, Михалков и раскрыл от удивления рот. — Ни фига себе квартирка!

— Так это же рядом с «Мосфильмом»! — воскликнул Высоцкий и обратился к Говорухину. — Мы же так и будем оттуда выезжать?

— База там в этом году будет, да, — согласился Станислав и вытащил трубку. — А тут у тебя курят?

— Курят, — я кивнул. — Тут хорошая вентиляция. Правда отремонтировать пришлось.

— Примем приглашение? — обратился Высоцкий к Влади. — Мне, и впрямь, захотелось немного проколдовать с музыкой.

— Да, я с удовольствием. Если у нас дома будет такой же холод, как в прошлом году, я просто умру. Только будет ли это удобно? Мы же не бесприютные какие…

— Не думайте ни о чём. Я поживу пока на Малой Грузинской. Мне так будет удобнее. Оттуда к МФТИ ближе. У меня там сейчас новый проект развернётся. С пятнадцатого числа я вообще перееду к ним в общежитие в Долгопрудный дней на пять, чтобы не мотаться. Потом в Ленинской библиотеке сеть тянуть будут… Сюда на Воробьёвы горы буду заскакивать изредка.

— А кто тут будет в студии? — спросил Высоцкий.

— Константин Никольский и Алексей Романов.

— Э-э-э… Хотел спросить… Так может быть и мне лучше будет в особнячок перебраться? — спросил Говорухин часто-часто прикладываясь, распаляя табак, к трубке. Может мы там все и расположимся?

Я улыбнулся.

— Не думаю, что это будет правильно, там располагаться всем. А вы, Спанислав, конечно живите, где вам удобно.

— Молодец, кхе-кхе! — засмеялся Михалков. — Как он тебя, а⁈

— Отши-и-и-л… Молоде-е-е-ц…

— Правильно сделал, — сказала Марина Влади. — К вам по-человечески, а вы сразу готовы на голову сесть.

— Москва, Мариночка! Это — Москва. Тут палец в рот никому не клади, откусят, — нравоучительно сказал Михалков.

— Хамы вы! — сказала она. — И это не оскорбление, заметьте, а констатация фактов.

— А вдруг бы согласился? — спросил Говорухин спокойно. — Грех не узнать. А он — молодец. Может сказать нет. Это не каждому дано. Значит — сильная личность. Уважаю!

Говорухин подал мне для рукопожатия ладонь. Я, пожал ладонь и пожал плечами. Мне от них ничего не было нужно. Об этом и сказала Влади.

— Да ему просто ничего от вас не нужно. Он и сам может дать такое, что у вас нет и никогда не будет! — запальчиво сказала она.

— Ну, ладно тебе, Мариночка. Я Понимаю, что ты злишься на меня, что я Володю сблатовал на роль Жеглова, но без него этот сериал был бы просто детектив, а сейчас получается характерный фильм. Мы с Володей полностью переделали сценарий Вайнеров. Полностью, понимаешь.

— Да, болен он! — крикнула Влади. — Как вы не понимаете⁈ Что ты, что Любимов! Вам бы только выжать его, как тряпку и выбросить потом! Он умирает, а вам всё равно! Вы так и приходите к нему пьянствовать!

Она уже кричала. Слёзы лились из глаз Влади, и она их даже не вытирала.

— Тихо, тихо, Мариночка, — проговорил Высоцкий и подойдя, прижал её к себе. — Слава и так мне бархатные условия создал.

— Ага, бархатные! По десять дублей. Все пашут, а он ходит, как барин, и трубку свою сосет.

— Ну, тут ты не права, Марина, — спокойно проговорил Говорухин. — Володя, когда в июне за меня оставался, так замучил актёров порядком и организацией, что они потом еле дышали. И жаловались потом на него. Кхе-кхе! Так что, у меня они и Володя отдыхают, а не работают.

— Тихо, моя хорошая. Успокойся, — просил, гладя Марину по голове, Владимир. — Мы точно не перенапрягаемся. Там, вообще-то, нет трудных сцен. Топ-топ, топ-топ. Думаю, за год закончим, да, Слава?

— К дню милиции должны уложиться. Там-то осталось… — Он затянулся и выпустил дым. — Э-э-э… Совсем немного осталось.

Влади уже почти успокоилась. Плечи её вздрагивали всё реже и реже. Михалков посмотрел на меня, скрчил какую-то рожу и развёл руки, дескать: «Хрен его знает, что с ней?» и показал пальцем на шею. Я показал пальцем на холодильник. Высоцкий увидел наши жесты и обратился к жене:

— Поехали, родная, домой?

— Поехали, — глухо раздался её голос и она шмыгнула носом. — У тебя есть платок?

— Конечно, моя голубушка.

Высоцкий достал из заднего кармана джинсов носовой платок и аккуратно промокнул жене глаза.

— И всё равно, я сказала всё правильно, — сказала она.

— Конечно правильно, — спокойно согласился Говорухин. — По своему правильно. И я тебя прекрасно понимаю и поверь, также осторожно отношусь к здоровью Володи. Про Любимова не скажу, а про себя — да. Ему бы по концертам ездить поменьше надо.

— Я тут полностью согласен со Станиславом, — влез в разговор я. — Мы вам, Владимир Семёнович, и тут, в Москве обеспечим аншлаги. И оплату соразмерную и без всяких махинаций. Слышал я, ваш ОБХСС собирается гайки закручивать. Сейчас фактуру собирают. А я вам вполне официально из фонда платить могу так же, как вы зарабатываете на «левых» концертах.

— Я в денежные дела не влажу. У меня администратор занимается, Виталик, этим.

— Вот и возьмут за жопу твоего Виталика и тебя притянут, — сказал Михалков. — Если можно законно бабки зарабатывать, послушай Пьера.

— Ладно! Потом поговорим, — недовольно нахмурившись и скривившись, как от зубной боли, — произнёс Высоцкий и спросил меня. — Когда переезжать будем?

* * *

[1] Шел я, брел я — https://vk.com/video-50031359_164605221?ref_domain=yastatic.net

[2] «Ах время как махорочка» — https://rutube.ru/video/ce8fee46613773dcf302e6c2f38a8481/?r=plwd

Глава 7

— Можете сегодня. Я думаю, мы сейчас переместимся туда, да, друзья? — спросил я Говорухина.

— Правильное решение! — улыбнулся во всё лицо Михалков.

— О, Володя! Ты тогда и Галину мою захвати. Она у…

— Я знаю, Слава! Конечно захвачу!

— О, как, — подумал я. — Говорухин ещё и с женой.

Видимо что-то в моих глазах Станислав увидел, что сказал усмехаясь:

— Да-да, моя Галина всегда со мной. Я её дома в Одессе не оставляю, когда уезжаю. Первую жену так оставил и потерял, теперь учёный. Хе-хе! Не против, если с женой перееду к тебе в особнячок?

— Абсолютно. Устраивайтесь. Мне «особнячок» великоват.

— А мы тебе грелку нашу электрическую отдадим.

— Спасибо! У меня автомобильный электро-вентилятор для домов на колёсах. Так дует, что ого-го! И потребляет электричества через адаптер двенадцати-вольтовый совсем ерунду.

— Ты ценнейший кадр, Пьер! Нам такая штука очень для съёмок нужна. Может привезёшь ещё? — попросил Говорухин. — Сейчас холодно будет в вагончиках.

— Хорошо. Чем расплачиваться будешь? — спросил я Говорухина.

— Хе-хе… Подумаем! Хе-хе…

— А что тут думать? — пожал плечами я. — Разрешение на коммерческий прокат.

— Ну… Это уже не наша прерогатива. Это тебе в Гостелерадио надо обращаться. Мы — Одесская киностудия. Только снимаем. Прокатывают другие.

— Тогда, с вас и взять, получается, не чего? — усмехнулся я.

— Получается, что так, — улыбнулся, затягиваясь дымом, Говорухин. — Мы, киношники, народ бедный и бесправный.

— Ладно-ладно тебе прибедняться, — подмигнул мне, почему-то, Михалков. — Зато двери в любой кабинет открываешь легко. Не с ноги, правда, как Гайдай, но тоже. Тебе в Москву перебираться надо, Слава.

— Мне и в Одессе хорошо. Там море, а я море люблю.

— Ха, море! Тогда езжай во Владивосток! Вот где настоящее море!

— Ага… Там такие туманы, что бельё постельное промокает. Был я там. Правильно Володя поёт: Открыт закрытый порт Владивосток, но мне туда не надо. В Одессе хорошо… Там особый колорит. Там мен все знают, а здесь?

Мы уже вышли, сели в мою машину и отъехали от южного входа МГУ, когда у меня звякнул телефон.

— Э-э-э… Это что? — спросил Михалков.

— Радио-телефон, — сказал я, доставая из «бардачка» коробку с кнопками. — Слушаю, товарищ генерал… Еду в особняк… Да, с Говорухиным и Михалковым… Поговорить? Мне подъехать? Вы сами приедете? Коньяк? Конечно есть! Мясо? Да, легко! Не наелись в Новый год? А… Понятно! Хорошо.

Я положил трубку. Пассажиры молчали метров пятьсот. Молчал и я.

— Что за генерал? — не выдержал Михалков.

— Куратор из КГБ, — спокойно произнёс я, зная, что этим словом удивить творческую интеллигенцию — особенно московскую — было невозможно. Кураторы были у всех. Пятое управление работало активно.

— Мы не помешаем? — спросил Говорухин, не выпуская потухшую трубку из зубов.

— Не думаю. Особых указаний кроме коньяка и шашлыка не поступило, значит всё нормально.

— Шашлык — это хорошо, но мясо мариновать надо…

— Мясо всегда стоит маринованное. Мне его по моему рецепту маринует Самвел с рынка в Лужниках и сам привозит.

— Интер-е-е-сно, — протянул Михалков. — Наверное, дорого стоит?

— Не-е-е… Я ему посоветовал готовые наборы для шашлыка продавать и пластиковую пищевую тару поставляю: контейнера, ведёрки, вот он и рад стараться.

— Пластиковую пищевую тару? Интере-е-е-сно, — снова протянул Михалков, а Говорухин лишь дёрнул бровями.

На улице было зябко и шашлык я делал в камине гостиной. Генерал всё рассчитал верно и когда он часа через полтора приехал, мои гости уже дремали в разных спальнях. На Малой Грузинской было и вправду холодно, а когда холодно спиться плохо. Мы с генералом сели возле тлеющего камина и пообедали хорошо промаринованным и обжаренным мясом.

— Нравится мне, как ты, Женя, шашлык жаришь. И коньяк у тебя вкусный. Но почему ты, я заметил, предпочитаешь его малой выдержки?

— Не знаю. Мне он кажется мягче чем старый. Если виноградный спирт качественный, а не шмурдяк, то его аромат и прятать не надо. Пил когда-нибудь хороший виноградный спирт, товарищ генерал?

— Конечно пил. Но он всегда разный. Это же как самогон. Его же не просто перегнал и всё, а температуру выдержать надо, хвосты и головы отбросить… Там сложный процесс… Ну, тебе ли не знать? Сам мне рассказывал. Кхе-кхе! Как у тебя настроение?

— Настроение? Нормальное настроение. Пока всё идёт по плану. Никто рогатки не расставляет. Оборудование поступает без задержек. Таможня даёт добро. Что ещё нужно для того чтобы встретить старость. С землёй что?

— Проект твоей фабрики грампластинок утверждён, решаем вопрос с землеотводом. Тут недалеко воинскую часть расформировали, а земли Минобороны не отдавало. Появился повод на них надавить. В любом случае, можешь уже вызывать своих французских подрядчиков.

— Автосервис ещё поставлю.

— Что за автосервис? — напрягся генерал.

— По установке автосигнализации.

Генерал сначала нахмурился, а потом лицо его просветлело.

— Так это потом можно будет любую машину вскрыть без ковыряния замков? Нормально!

— И заблокировать её дистанционно, между прочим, — добавил я.

— Хорошо! — потёр руки генерал. — Считай, что одобрено.

— Ну и автосервис иностранных автомашин: масло поменять, резину, ходовую часть подшаманить, тормозные колодки. Импортных машин всё больше и больше, а с запчастями всё сложнее и сложнее.

— Тоже верно. Ставь. Там территория большая. Я пришлю тебе документы.

— Слушай, товарищ генерал, мне бы аэродром, где можно было бы строительную технику выгрузить…

— Это не проблема. Даёшь данные транспондера, идентификатор самолёта, далее не твоё дело. Технику тебе погрузят на трейлеры и подгонят на территорию. Охрану мы тебе обеспечим из кадрового резерва. Возьмёшь на баланс?

— Конечно возьму! — искренне обрадовался я. — Мне бы ещё начальника службы безопасности…

— Будет. Из девятки подберём.

— Но не выше майора, пожалуйста, — попросил я.

— Соображаешь, — одобрительно хмыкнул генерал.

— Тогда, может и строители у вас среди ветеранов есть и радиомеханики с автослесарями?

— У нас, как в Греции, всё есть.

— Так может поможете с кадрами. А я их на стажировку отправлю на зарубежные автозаводы…

— Хм! Интересное предложение. Надо с руководством обсудить. Но, думаю, Юрий Владимирович одобрит. Он к тебе, почему-то, особо расположен.

Ещё бы ему не быть ко мне расположенным, когда я ему дал полностью расклад по его судьбе. И предостерёг от складывания полномочий руководителя КГБ. В моём мире Юрий Владимирович «повёлся» на посулы Леонида Ильича и перешёл на партийную работу. Однако потом «переиграл» своё решение и приемником сделал Шербицкого, оставив Андропова вообще без властных рычагов. Щербицкого, как одного из лидеров так называемой «Днепропетровской мафии» пришлось убирать… Да-а-а… А следовало больше думать о своём здоровье, о теневом правительстве и о здоровье Леонида Ильича, основательно подсевшего на снотворное.

А сейчас Юрий Владимирович волевым решением приказал сделать себе пересадку сначала одной почки, а через пол года и второй. И сразу почувствовал себя значительно лучше. Даже подагра, куда-то делась, которая, что оказалось неожиданным для лечащих врачей, была не причиной заболевания почек, а наоборот. Честно говоря, у меня к Чазову и всей «околопрестольной» медицинской братии было очень много вопросов ещё в той моей жизни. Просто не понятно было, на кого они работали? Судя по результатам, хе-хе, на масонские организации, ха-ха… Да-а-а…

— С тобой хочет пообщаться Леонид Ильич, — вдруг сказал генерал.

Задумавшись, я не сразу понял, о чём генерал сказал, и ответил:

— Да-да, конечно!

Потом выпучил глаза, и спросил:

— Кто-кто? Леонид Ильич — это Брежнев, в смысле⁈

— Да! Генеральный секретарь ЦК КПСС. И скорее всего сегодня в пятнадцать ноль-ноль.

— Скорее всего⁈ — ещё больше округлил я глаза. — Ха-ха! Скорее всего!

Я посмотрел на часы.

— Так уже почти три! — почти крикнул я, вскакивая со стула, на которых мы сидели за круглым столом, пили коньяк и ели мясо.

— Да, сиди ты. Он сказал, что сюда приедет, — махнул рукой генерал. — Они втроём приедут.

— Кто, втроём? — опешил я.

— Э-э-э… Брежнев, Андропов, Цвигун. Хотел Цинёв, его не взяли. В тихой опале Георгий Карпович, пока, но выкрутится, чертяка… Хе-хе… Выкрутится…

— Х*я себе! — вырвалось у меня. — Так у меня же эти спят… И Высоцкий с минуты на минуту может приехать.

— Может, но не приедет, пока тут всё не разблокируют. О! А вот и ребята из девятки. Значит приехали уже.

В гостиную вошли двое в чёрных пальто.

* * *

— Ты, кхе-кхе, Пьер, так и не сказал, почему решил помогать нам, а не своему французскому правительству, англичанам, или американцам? Чем мы лучше? Или ты, кхе-кхе, не патриот своей Франции? — спросил Леонид Ильич, отрезая ножом кусочек хорошо прожаренной баранины, удерживаемый вилкой.

— Скурвятся они все к двадцатым годам третьего тысячелетия. Станут работать не на свои государства, а на Англичан и Американцев, во вред своему народу. Доведут до военного кризиса на Украине, а потом и до ядерного противостояния с Россией. СССРа тогда уже не будет.

— Кхе-кхе… Юрий Владимирович докладывал мне, о том, что Совеский Союз развалится в девяносто первом году, а в четырнадцатом начнётся война России с Украиной. Но, как же так? Ведь мы же всё делаем для этих, чёртовых, советских республик! Я сам столько лет проработал в Молдавии и сам из Днепропетровска. У нас в правительстве много моих бывших, кхе-кхе, соратников. Там настоящая кузница кадров. Все — производственники, инженеры. Как же так?

— Не знаю, Леонид Ильич. Я не вижу причин. Вижу только последствия. Не знаю, кто виноват, а кто прав. Вижу только результат.

— Говоришь, Польша в девяностом году станет капиталистической?

— Вроде, как да. Там же работает группа ученых, разрабатывающая альтернативный проект экономических реформ в Польше, под руководством экономиста Бальцеровича? С этого года и работает. Я докладывал. Вот они и разработали «новый путь». Не зря же он ездил учиться в семьдесят втором году в универстет в Нью Йорке.

— И тоже самое грозит нам? — Леонид Ильич посмотрел на меня не отрывая взгляд.

— Если ничего не изменить, то да. Ваши экономисты же тоже ищут новый путь. Хрущёвский, Косыгинский, какой ещё вы надумаете путь? Ленинский вас уже не устраивает?

— Кхе-кхе. Да-а-а… Сбил Никитка с пути истинного. Хоз-расчёт, мать его… План по валу… Нда-а-а… Чита… Читал я твои записки аж с семьдесят шестого года. Твои предсказания ждал. Поначалу даже ставки делали против Юры. Столько коньяка ему проиграли… Ой-йой-йой… Потом просто следили… Да-а-а…сейчас вот решил повстречаться с тобой. Ты ещё и денги привёз большие. Оборудование… Технологии… Не пойму, зачем?

— Всё просто, Леонид Ильич. Мир подойдёт к ядерной войне в 2024 году и дальше того года я больше ничего не вижу. А это значит что?

Я посмотрел прямо в глаза Леониду Ильичу.

— Что? — спргосил он.

— Я так думаю, что всё. Мару «всё». Раз я до этого года вижу будущее, а после — нет, то, как-то само собой напрашивается простой логичный вывод.

— Ядерная война? — спросил Брежнев сощурив глаза и онемев лицом.

Я пожал плечами.

— И кто победил?

Я снова пожал плечами.

— Полагаю, весь мир в труху, — просто сказал я. — Хотя… Может быть меня просто не станет? Не знаю, Леонид Ильич.

— Вы по мне никаких предсказаний не давали, специально? Или не знаете обо мне ничего?

— По людям трудно давать прогнозы если им о них говорить. Раньше я видел вашу смерть в восемьдесят втором, но вам перестали давать вредные препараты…

— Да-да… Юрий Владимирович, выявил одного, кхе-кхе, доброжелателя. Собака! Из ближнего круга был, сволоч!

— Вот и я о том. Сейчас, наверное, кризис власти состоится чуть позже. Так же и с Юрием Владимировичем. Он предан вам и четко следует правилам аппаратной игры, потому я и ему сказал о причинах его смерти. Он изменил сценарий своей жизни. Что будет дальше — не знаю. Я не виху изменённое будущее.

— А моё окружение видишь?

Вижу, Леонид Ильич и сочувствую вам. Понятно, что вы, чтобы уберечь себя от «москвичей», заполнили аппарат «иногородними», но, честно говоря, они уже давно ведут свою, а не вашу игру. И защищают не вас, а себя и свой ближний круг.

— Да-а-а… Все обросли шерстью.

— И многие метят на ваше место. И даже подталкивают вас к кончине. Ну, вы сами сказали. Там много желающх. Но самое главное — троцкисты и масоны. Первые во благо коммунизма хотят развалить СССР, а вторые просто кушать не могут когда кто-то имеет суверенитет и торгует так как сам хочет, защищая свои рынки сбыта.

— Да-да… Ты прав. Рынки сбыта… Масоны… Мало мы по ним работаем. Мало. Да и троцкисты — Суть та же.

— Масоны сами себе выбирают религию, но идут к одной цели — мировому правительству.

— Да-а-а… Не боишься?

— Масонов? Конечно боюсь. Потому и тороплюсь как можно больше сделать.

— Кхе-кхе… Спасибо тебе, Пьер… Или как там тебя? Торопись. Сделай как можно больше. Я тоже постараюсь. Мы все стараемся. Юру, значит, оставить в КГБ?

Я дёрнул плечами.

— Мне кажется, вы сейчас в одной лодке в бушующем море на разных вёслах.

— Правильное, кхм-кхм, сравнение. Насыпай. Хороший у тебя коньячок.

* * *

— Так, это кто у тебя был? — спросил, спускаясь в гостиную, Михалков. — Заперли нас как Бобиков. Еле поссать выйти выпросил. Так ещё и сопроводили, как на прогоне.

— Ты, Никитка, по фене ботаешь? — спросил раскуривая трубку Говорухин. — Прого-он…

— В Крестах на экскурсии были вместе. Забыл, что ли? Дубак рассказывал, как что называется.

— Не дубак, Никита, а товарищ милиционер нас водил. Аж целый полковник — начальник УВД города Москвы. Дубаки — это надзератели.

— Да, насрать! Кто был-то⁈

— Он сейчас скажет, и нас придётся убить, хе-хе. Оно тебе надо, такое любопытство. Масо ещё осталось?

— Осталось, но надо жарить. Я уже замаялся жарить. Сами, хорошо.

— Бр-р-р… — Михалкова передёрнуло. — Не хочу мяса. Икра есть?

— Икры во Франции нет, — усмехнулся я.

— Надо Володе звякнуть, пусть захватит.

— Володя, — прорычал бас, — тоже, как Бобик целый час стоял перед пикетом в ста метрах от ворот. А потом видел, как из оных выехал кортеж с синими ведёрками на крышах и удалился, крича сиренами. Кто это у тебя был, любезный Пьер?

Голос в конце спича Высоцкого звучал бархатными раскатами.

— Кхе-кхе… Брежнев, Андропов, Цвигун…

— Занавес, — сказал Михалков и рухнул в кресло.

Глава 8

— Слушай, Юра, не пойму, всё же, кхе-кхе, кто он? Неужели — ясновидец?

— Он, Леонид Ильич, не только ясновидец, но и в других планах очень необычный человек. Да и то, что он человек у меня лично имеются большие сомнения.

— Не, кхм-кхм, человек? А кто он? Инопланетянин, что ли? Хе-хе…

— Помните, я на пересадку почки лёг?

— Помню, конечно. Рисковый ты человек. Чазов, я знаю, тебя сильно отговаривал. Не приживётся боялся. Сосуды у тебя совсем плохие, говорил.

— Так и было, но этот парень сказал, чтобы мне накануне операции перелили его кровь.

— А у него такая же группа крови?

— У него первая. Она всем подходит.

— И что?

— Чазову я даже не говорил, а попросил нашего медика сделать переливание. Он отбивался,как мог. Пришлось приказать письменно. Да-а-а… Так вот, после операции, первая почка полноценно заработала уже через день, а на второй кровь из мочи ушла.

— Ну да, ну да… Что-то мне Цинёв, паразит, докладывал такое.

— Во-о-т… Так и второй раз произошло. Вторая почка прижилась так же хорошо и быстро. Зажило, как на собаке. Правда, наш врач переливание делал, уже не опасаясь.

— И что ты хочешь сказать? Что его кровь — живительна?

— Я вам больше скажу. Если хотите проверить, посмотрите, как раны заживают на нём. Максимум сутки, и пореза как не бывало. Даже шрамы рассасываются.

— Рассказывали мне про одного такого экстрасенса, который заряжает крем. Если его втирать в шрам, то шрам рассасывается. Крем втирать, кхе-кхе, не экстрасенса…

Леонид Ильич тихо посмеялся. Андропов помолчал.

— И ты предлагаешь мне перелить его кровь? — спросил Брежнев, искоса посмотрев на Андропова.

Они сидели на заднем сиденье «брежневского» лимузина вдвоём. Пасажирское пространство было отделено от водительского толстым стеклом.

— Почему не попробовать? — пожал плечами Андропов. — Вы нужны стране, Леонид Ильич.

— Да-да… Таких делов наворотил, что страна развалится через десять лет, и «нужен»?

— Не совершает ошибок тот, кто не работает. Да и советников у вас слишком «грамотных».

— Да-а-а… Алексей Николаевич, Алексей Николаевич… Рентабельность, млять. Зятёк его на контроле у вас?

Андропов кивнул.

— Юра, я хочу, чтобы в Римский клуб ни что не протекало. Институты эти международные… Это политически правильный ход, но ведь перерождаются наши учёные в общении с западными. Масоны, мать их… Могуть они елей лить. Правильно Пьер сказал. Вы, кхм-кхм, оберегайте его. Особенно если и кровь его ценнейший ресурс государства. Ты правильно делаешь, что не афишируешь его сверх-способности, Юра. Если кто узнает, выкрадут, или уничтожат. Хотя я, честно сказать, не верю, уж ты прости, Юра. Это, кхм-кхм, не научно. Ты просто сам внушил себе… Это называется, мне Чазов говорил, э-э-э, да, — метод плацебо. Самовнушение.

— Даже если это и так, Леонид Ильич, давайте сделаем вам переливание крови? Хуже-то не будет?

— Я, кхм-кхм, подумаю. А перестраиваться надо. Надо… Надо возвращать частные артели, что Никитка ликвидировал. В лёгкой промышленности, пищевой… Ты поговори с этим Пьером. Возьмётся ли он их субсидировать? Пусть открывает свои авто-сервисы, фабрики грамзаписи. Нет страха. Пусть поют, что угодно, только надо и церковь тогда, хе-хе, активнее реанимировать. От Никиткиных репрессий мы, кхе-кхе, слава Богу, отошли, но этого мало, Юра. Жаль мы годовщиу крещения Руси прозевали. В том году ведь девятьсот девяностолетие было. Ну да ладно. Надо будет в итогах года по телевидению об этом сказать. Хорошо?

— Я понял, Леонид Ильич.

Брежнев повернул к Андропову голову.

— А ведь ты и впрямь хорошо себя чувствуешь! И на больничный с момента пересадки ни разу не ходил. Удивительно.

Он с задумчивым видом покачал головой.

— Прямо завидно.

— Так, и я говорю… Сам всё ещё удивляюсь. Каждый день просыпаюсь с ощущением, что уже умер.

— То есть? — приподнял сросшиеся в одну линию брови.

— Ну, так, не болит же ничего, — улыбнулся Андропов.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Брежнев. — Рассмешил, кхе-кхе…

— Хотел спросить, Леонид Ильич.

— Спрашивай, Юра.

— Пьер предлагает создать сотовую сеть мобильной радио-телефонной связи. С условием, что он станет её собственником.

— Хм! Собственником! Не торопимся ли мы, Юра, перейти на комерческие рельсы? Ну, там, одежду шить, или обувь, продукты производить… Это понятно, но радио-телефонную связь в частные руки? Кхм-кхм…

— Ну, почему в частные. Это же формально оно в частных руках будет, а на самом деле… Наших бывших сотрудников пристроим… Зато контролировать народ будет проще.

— Радио-телефонная, это как вот этот телефон? — Брежнев показал на трубку телефонного аппарата.

— Да, Леонид Ильич, только на других принципах. Мы к олимпиаде готовимся запустить двести новых абонентских станций. Вместе с имеющимися ста всего будем иметь триста. А он предлагает поставить несколько новых базовых станций, построенных на ином принципе, разместив их, как пчелинные соты.

— А нам зачем это? Как я понимаю, сейчас любой, кхм, радист, может подключится к этому, кхм, ретранслятору и звонить по телефону. Мне докладывали, что количество радио-хулиганов в Москве увеличилось в разы, после того, как мы пошли на эксперимент и поставили на высотку ретранслятор.

— Так в том то и дело, — улыбнулся Андропов. — Мы сейчас ни контролировать хулиганов не можем, ни абонентскую плату ввести. А он предлагает во-первых — коммерческий проект, а во-вторых — полностью подконтрольный. Даже с телефонными номерами. И возможности каждого его ретранслятора в тысячи раз, э-э-э, больше, чем наши.

— В тысячи? — удивился генсек. — Что же это за оборудование такое? Мы, как я помню, собираемся конструкторов «Алтая» поощрять, а тут приходит какой-то паренёк и предлагает построить не избушку на курьих ножках, а небоскрёб… Что это такое, Юра? Опять какие-то сверхчеловеческие фокусы?

— Так я о том и говорю, Леонид Ильич… Он не только будущее видит, но и некоторые технологии этого, м-м-м, будущего.

— Ты не докладывал, Юра об этом.

Брежнев с интересом посмотрел на Андропова.

— Или это и есть тот твой источник информации, что представляет нам технологии из Британии?

— Тот, Леонид Ильич, каюсь, — подтвердил Андропов.

— Значит ты его оттуда вывел? Молодец! Вот это ты молодец, Юра. А-а-а… Так вот откуда в его фонде такие деньги⁉ Ну, молодцы!

— Это креатура генерала…

— Да-да, я понял. Ты в отчётах указывал. Он ведёт его с семьдесят пятого года?

— Да, — соврал Андропов, даже не изменившись в лице.

— Надо дать ему «героя».

— Мы уже присвоили ему звание генерал-лейтенанта.

— И звезду героя! Обязательно звезду героя. Это же надо! Так он же вроде британцем был? — заинтересованным тоном спросил генсек.

— Это длинная история, Леонид Ильич. Разрешите потом доложить? Про мобильную сеть хотел узнать.

— Конечно внедряйте. Давайте ему все, какие надо разрешения. Пусть делает.

— Есть, внедрять! — по-военному отреагировал Андропов.

— Кхэ-кхэ… Это… Не помнишь, Юра, кто в этом году, из наших партийцев, умрёт? Кхэ-кхэ… По списку этого, э-э-э, Пьера…

— У меня с собой список, — сказал Андропов и вынул из нагрудного кармана свёрнутый в четверо лист писчей бумаги. — Ношу постоянно.

— Не страшно? Такая ноша…

— Страшно, Леонид Ильич, но что поделать? Контролируем, так сказать…

— И сколько в этом году уже, кхм-кхм, того? Знаю, первого января герой Союза Камагин умер. Знал его лично. Доложили… И Карась Андрей Георгиевич — начальник Центрального управления космических средств ушёл

— Да… Много уже с начала этого года ушло. А из «партийцев», как вы сказали…

Андропов «погрузился» в список.

— В мае — бывший первый секретарь Ленинградского горкома Замчевский уйдёт.

— Да-да, помню такого. В издательстве «Прогресс» руководил. Пенсионер. Не-е-е. Долго ждать. Надо кого-то ближайшего выбрать для, кхм-кхм, эксперимента.

— Какого эксперимента, Леонид Ильич?

— Кровь ему перелить и посмотреть, что получится. В январе есть ещё. Я смотрел недавно. У меня этот список на столе лежит.

— Режессёр кино «Живые и мёртвые» Стопер Александр Борисович двенадцатого января…

— Вот! Ему и помогите. Хорошее кино.

— Кхм-кхм. Ему семьдесят два… Получится ли?

— Ха! И мне семьдесят два! Давайте-давайте. Пробуйте. А там посмотрим.

— Хорошо, Леонид Ильич. Попробуем.

* * *

Мы с Высоцким позанимались компьютером всего лишь два дня. Я уехал в Долгопрудный, куда к моему приезду звезли двенадцать рабочих станций, сервер, комуникаторы и сетевой кабель. Передав по акту проректору по хозяйственной работе оборудование и согласовав с «подрядчиками» план работ по прокладке витых пар я в тот же день выступил перед студентческо-преподавательской аудиторией.

Доложив о перспективах, ожидающих МФТИ в плане компьютеризации и подключении к глобальной компьютерной сети, я развил тему спутниковой радиосвязи и передачи информации через спутниковые ретрансляторы.

В семьдесят первом году была основана международная организация «Интерспутник». Цель организации содействовать укреплению и развиию всесторонних отношений посредством осуществления связи, радио- и телевизионного вещания через искусственные спутники Земли (ИСЗ), а также обеспечение сотрудничества и координации усилий между членами организации по проектированию, созданию, эксплуатации и развитию международной системы спутниковой связи. В организациювошли Советский союз и восемь социалистических государств: Польша, Чехословакия, ГДР, Венгрия, Румыния, Болгария, Монголия и Куба. «Интерспутник» был создан как ответ стран Варшавского договора на основание западной организации Intelsat.

Рассказал про оптоволоконную связь, которая должна появиться в конце восьмидесятых, когда в США впервые внедрили подобные техноологии в семидесятых. Акцентировал внимание слушателей на волоконно-оптических лазерах, а потом и на собственно лазерной связи в космосе.

— Лазерная космическая связь — это технология для передачи и приёма сигналов, которая использует инфракрасный свет вместо радиоволн. Благодаря высокой концентрации энергии позволяет передавать данные на большие расстояния и на большой скорости, например между спутниками, а также с Землёй.

Преимущества лазерной связи перед радиосвязью очевидны: Это и более высокая пропускная способность и огромная по современным меркам возможность передачи данных со скоростью до 1,2 гигабит в секунду, что в десятки раз больше, чем у радиосвязи. Это — более низкая задержка. Лазерная связь имеет более короткое время передачи сигнала, так как лазерный луч более прямолинеен, чем радиоволна. Это — более высокая безопасность. Лазерная связь более устойчива к помехам и перехвату, так как лазерный луч более узконаправленный, чем радиоволна. Наш фонд, товарищи, готов выделить грант в размере миллиона долларов на разработку средств генерации и коммуникации лазерной связи.

— Разрешите вопрос? — поднял руку явно не студент.

— Пожалуйста, — разрешил я.

— Известно ведь, что распространение лазерного луча в атмосфере, особенно если его мощность высока, довольно ограничено из-за взаимодействия с ней. Лазер нагревает газ, через который проходит, из-за чего меняется плотность, а значит и коэффициент преломления воздуха на пути луча. Атмосфера начинает работать, как линза, рассеивающая луч. Как преодолеть негативные последствия этого эффекта?

— Да, эффект известный и для передачи информации с помощью лазера вредный, и именно это решение найти надо, — сказал я.

Однако решение мне было известно, но здесь его я озвучивать не хотел. Это был такой прорыв, что если о нём узнают американцы, они снова нас «обскачут».

Для этого надо использовать несколько дополнительных лазеров, расположенных вокруг основного. Вспомогательные лазеры дают короткую фемтосекундную вспышку перед тем как включается основной лазер. Эта вспышка прогревает воздух вокруг пути, по которому пойдёт основной луч, формируя воздушный световод с зоной повышенного давления внутри и пониженного — по периметру. Благодаря этому основной луч рассеивается гораздо меньше.

Похожий принцип используется в оптоволокне — его внешние и внутренние слои имеют разный коэффициент преломления, из-за чего свет распространяется с минимальными потерями, никогда не касаясь стенок световода.

Эффект воздушного световода позволит на несколько порядков улучшить соотношение сигнал-шум везде, где луч лазера распространяется в атмосфере на значительные расстояния — в лидарх, системах связи и лазерных спектроскопах, подобных тому, что будут установлены на марсоходе Curiosity. Кроме того, возможно и военное применение подобных лазеров. Как мне было известно, в две тысячи тринадцатом году прошли успешные испытания лазерной пушки, которая способна уничтожать дроны и небольшие лодки противника.

В мире самой известной компанией, работающей в этой области, в моём мире являелась американская SpaceX, чьи спутники Starlink стали оснащать терминалами лазерной связи с 2021 года.

Эффект воздушного лазерного световода разработали только в двухтысячных годах, а я хотел,чтобы СССР сделал это намного раньше. В принципе можно было уже сейчас оснащать спутники лазерными терминалами, но существовала проблема наводки и ориентации спутников в безвоздушном пространстве.

Юрий Владимирович сообщил мне о решении Леонида Ильича по поводу организации сотовой радио-связи и сейчас я его озвучил.

— Тут еще, товарищи, имеется задача, поставленная партией и правительством СССР перед наукой и промышленностью. Вы наверняка знаете, что в Москве и некоторых городах работает радио-телефонная связь «Альтаир». Так вот нужна учебно-производственная группа по реализации программы запуска радио-телефонной связи на несколько иных, чем «Альтаир», принципах. На этот проект тоже выделена кругленькая сумма. Сколько — озвучивать не стану. Нужны, естественно, этузиасты-внедренцы. Энтузиазм будет хорошо оплачен, товарищи, по результатам.

— А можно ещё вопрос? — спросил молодой, на вид, человек.

— Конечно.

— А если я на первом курсе, но хочу участвовать в проекте?

— Дело в том, — начал я, — что придётся много работать голыми руками и паяльником. Паять платы, в основном и собирать оборудование. То, что мы будем делать, нигде в мире не существует даже в прототипах или экспериментальных образцах. К восьмидесятому году — году Олимпиады — мы должны обеспечить работу сорока тысяч абонентов мобильной сотовой радиосвязи, покрывающей Москву и Подмосковье, а для этого надо всего-то собрать пятьдесят ретрансляторов, с десяток радио-передающих устройств и коммутатор выхода в городскую сеть. Если в считаете, что справитесь с работой, — добро пожаловать в команду.

— А у кого можно записаться?

— В деканате. Ваши преподаватели отберут среди студентов наиболее достойных. Но вот мой номер телефона кабинета в МГУ. На всякий, как говорится, случай.

Поднял руку другой студент.

— Говорите! — предложил я.

— По лазерной связи… Э-э-э… Как будет организован научный поиск? У нас в институте нет лаборатории лазеров. А без экспериментов такую задачу не решить.

— Вы совершенно правы. Думаю с этим вопросом разберётся Николай Геннадиевич Басов, — я указал на сидевшего в первых рядах преподавателя. — Лаборатория оснастится оборудованием в ближайшее время.

Николай Геннадиевич дёрнулся, как от удара током и встал.

— Давно мы просим компоненты для газовых лазеров, но воз и ныне там.

— В течение месяца вам завезут необходимое, но мы уже сегодня с вами обсудим проект, его финансирование и всё, что нужно для исследований. Полагаю, у вас будет не один, а девять лазеров.

— Да, ну, — неверяще расплылся в улыбке Басов. — Такого не может быть, чтобы три года в пустую и вдруг, манна небесная!

— Бывает-бывает, Николай Геннадиевич, — заверил я.

Глава 9

Мы с институтом подписали контракт на научно-практические изыскания в области лазерной связи ограничив к нему допуск по первой форме секретности и я им сразу дал четкие направления поиска и обязался обеспечить необходимым оборудованием. Басов, читая задание, сначала «завис» минуты на две, а потом спросил, явно недоумевая:

— Э-э-э— … А мы-то вам зачем, если у вас и решение есть? Такие деньжищи вы на что тратите?

— Вот тут шестым пунктом стоит разработка миниатюрых лазерных терминалов, годных к установке на космические спутники. Это важно сделать к концу сего года. Так как в следующем году мы должны запустить гигабитный обмен данными со штабом Тихоокеанского флота во Владивостоке.

А сразу после олимпиады испытать космическое лазерное оружие.

— Да что вы! — изумился Басов. — Сможем ли мы…

— Сможете, Николай Геннадиевич. Это очень важно. Американцы уже работают в этом направлении и скоро заявят, что они готовы сбивать наши ракеты прямо из космоса. Так вот, мы, чтобы соблюсти паритет, должны обладать таким же оружием. Понимаете?

Мне было известно, что заявленная президентом США Рейганом программа «СОИ», так и останется нереализованной до двухтысячных годов, но наши правительства поведутся на беспочвенные запугивания, начнут разоружение, а потом и перестройку.

— Понимаю. А вы уполномочены, Пьер, рассуждать на эти темы?

— А я, Николай Геннадиевич, именно, что только рассуждаю на эту тему. Про оружие вам скажут совсем в другом месте. Меня интересует лазерная космическая связь и только связь. Причём, связь максимально надёжная и защищённая от помех. И ещё… Прошу вас помочь отобрать надёжных, а не приблатнённых студентов. Их труд мы будем оплачивать по фактически выполненным работам, поэтому проследите пожалуйста и за этим фронтом работ.

— Да я, как-то, далёк от этой тематики…

— Вы, Николай Геннадиевич, видите, что я лично буду контролировать изготовление, сборку, монтаж и установку оборудования. А вам предстоит испытать ваши лазерные приёмо-передатчики на открытом воздухе. Представляете себе гигабитную компьютерную сеть⁈

— Ха! Я и мегабитную не представляю! А вы, прямо как сказочник или Остап Бэндер с Нью-Васюками. Меж-галактический шахматный турнир не намечается?

— О! А это идея! Мы устроим видео-конференцсвязь с Камчаткой, и в прямом эфире покажем старт баллистических ракет из подводного положения и их сбитие лазерной пушкой над территорией СССР.

— Вы так уверенно об этом говорите, словно знаете будущее!

Басов смотрел на меня изумлённо.

— Мы сами творим будущее, Николай Геннадиевич.

— Это-то, да, но вы точно уверены, что оно заработает так, как вы говорите?

— Точно уверен во всём только Господь Бог. И правда, не будем забегать вперёд. Дождёмся моего оборудования…

Оборудования, пришедшего из Британии, через Индию, пришлось ждать неделю. А пока я читал обучающие лекции по работе на персональных компьютерах с таблицами и «Авто-Кадом». Инфракрасные лазеры собирали в британской лаборатории, официально занимающейся созданием излучателей для микроэлектронного литографического оборудования, «советские» специалисты — то есть нелегально переброшенные за кордон хорошо подготовленные технически разведчики. Я подумал, что так будет проще сохранить секретность, хотя от перебежчиков никто не застрахован. И никто из них не знал, что в лаборатории не только он «нелегал». Так же никто из них не знал, куда уходит то оборудование, которое разрабатывается и собирается в данной лаборатории, думая, что лаборатория работает на Британский ВПК.

Главная задача лаборатории, поставленная мной, была выполнена уже в семьдесят восьмом году, когда из неё вышли лазерные диоды на тонкой подложке нескольких типов, в том числе и диод с квантовыми ямами, одно-модовые и много-модовые, используемые для лазерной накачки. Именно использование диодных лазеров позволить создать лазерный терминал размером с две пачки сигарет.

По причине отсутствия в космосе атмосферы конвективное охлаждение воздухом использовать невозможно. Иного способа, кроме водяного, я придумать не смог, а потому объёмы терминала увеличивались в два раза. Британская лаборатория разработала и поставила на «поток» изготовление лаеров полутора тысячного нанометрового диапазона, что позволяло достичь высокоскоростной оптической связи до десяти гигабит в секунду. Но я об этом никому в Союзе не говорил.

Пришедшие из Британии «компоненты», оставалось только собрать, как конструктор, отладить и испытать. На тонкие пластины диодов, Басов смотрел долго и морщился так, будто съел лимон.

— Это не наши технологии, — наконец сказал он, вздыхая.

— Почему вы так думаете?

— Я такого не то что никогда не видел, а даже и не слышал о таком. А уж я-то общаюсь не только с нашими разработчиками, но и с зарубежными.

— Врт, кстати, о н их я и хотел предупредить. Не общайтесь пока ни с кем. Даже с нашими. Тем более, что это разработка не ваша, а значит поделитесь вы чужой тайной. И скажу по секрету, это именно, что наша разработка. Но очень-очень секретная. Поэтому, собирать терминалы должны как можно меньше человек. Понимаете, почему мы стольких кандидатов отсеяли?

— То есть, фактически, вам нужны не разработчики, а сборщики, которых вы и отобрали. Так зачем весь этот цирк с конями?

Басов был явно растерян и недоволен.

— Затем, Николай Геннадиевич, что нам нужна, э-э-э, как говорят разведчики, легализация данных изобретений. А выделенные фондом в виде гранта деньги вы можете использовать для иных благородных целей.

— И кто же разработчик данных технологий? Уж не вы-ли?

— Мы ли, мы ли… — засмеялся я. — А мне никак нельзя позиционироваться в контексте этих технологий.

— Но ведь это, если не нобелевская премия, так государственная это точно. Это признание в научных кругах…

— И что? Вас интересуют премии и признание в научных кругах?

— Ну-у-у… — смутился учёный. — Не без этого.

— Ха-ха… Гордыня — тяжкий грех, Николай Геннадиевич.

— Да, ну вас Пьер. Вы словно инопланетянин. Я так понимаю, что и сотовая связь, это ваша идея?

— Моя, Николай Геннадиевич. Но должна стать вашей.

— Моей⁈ Что вы! Что вы! — замахал руками Басов. — Не нужны мне чужие заслуги.

— Вы, Николай Геннадиевич, не понимаете. Дело не в заслугах, а в том, что страна нуждается в этих технологиях и дорабатывать их будете вы. Мы же с вами подписали контракт. И не думайте, что о Вашем имени будут кричать газеты. Сказано будет, что коллективом вашего института было разработано и внедрено то-то и то-то. Вы ж понимаете, что если разработки секретные, то и разработчики широкой публике не называются.

— У меня уже три такие разработки, — буркнул Басов. — И я прекрасно понимаю, что такое государственная тайна. И осуждаю, между прочим, товарища Сахарова.

— Ну, тогда вы тем более должны меня понять…

— Я понимаю.

— Вот и отлично. Мы с вами, Николай Геннадиевич, таких делов наделаем, мама дорогая. Америкосы раком встанут.

— Зачем, — удивился учёный.

— А хрен его знает, — пожал плечами я.

Мы рассмеялись.

* * *

— Слушай, ты что там перепугал Басова, что он своего куратора замучил, тот достал своё научно-техническое руководство, а руководство задолбало рапортами Юрия Владимировича. Что там за гиперболоид инженера Гарина ты устанавливаешь на высотке на Котельнической набережной?

— Это они про мои космическиетвои лазеры так. Их же где-то испытывать надо! Вот я и подумал совместить…

— Подумал он! До самого Леонида Ильича дошёл шум. Цинёв такую бучу поднял. Покушение на теракт! Лучи лазера нацелены на Кремль!

— Ну… Как бы, да. Нацелены! Но для чего? И какие лучи? Лазеры связи! Мы же согласовали с вами. Оборудование прошло сертификацию и без вашей пломбы мы его не устанавливаем. И то… Установлена сейчас одна пара: высотка — дом правительства. Там ваши ставили. Согласовано всё.

— Одни согласовали, другие саботируют, свою значимость доказывают. Всё остальное получается у вас?

Антенны наконец-то начали завозить, вышки устанавливаем. Раньше графика идём. Ещё толькоиюнь, а у нас уже пятьдесят передающе-принимающих станций собрано, двадцать их них установлено. Десять лазерных терминалов собраны, опробированы и готовы к установке на спутники. В пасмурнодождливую погоду скорость передачи данных устойчиво держится на восьми гитабитах.

— Это же, как я помню, больше расчётной в восемь раз! — удивился куратор. — Для меня все эти цифры — тёмный лес, но всё-таки…

— Да. Мы уже сейчас готовы провести видео-конференцию в высоком качестве хоть с Владивостоком, при условии установки терминала на спутник связи.

— Готовят спутники. Ты же такие поставил условия. Навигаторы за голову взялись. Думаю, к концу года разродятся. Я не вникаю туда. Не допущен.

— Нормально. Мы пока накачку наращиваем. Из Британии мощные лазеры пришли. На нашем полигоне наметили испытания на двадцать второе июня.

— Кхм! Может какое другое число выбрать?

— Суеверия, товарищ генерал лейтенант? Ну, хорошо! Давайте на двадцать пятое? Не проблема. Кстати, хороший полигон. Аж целых пять километров. И техника побитая стоит. Не мы первые по ней стрелять станем.

— Боевой лазер кто собирал?

— Сам и собирал, — вздохнул я. — Чуть больше расчётного получился. Времени потратил уйму. Даже граммофонную фабрику не смог запустить.

— Руководство страны приглашать? — осторожно спросил куратор.

— Э-э-э… Руководство? — озадачился и задумался я. — В результате я уверен, ибо уже проверил. Хе-хе… Но вот не совсем уверен, что кроме Леонида Ильича ЭТО надо кому-то показывать.

— Мы ему доложим твои пожелания, а он пусть как хочет решает, — сказал куратор.

— Тоже верно, — согласился я.

* * *

С января по июнь время пролетело моментально. Почти весь январь я проторчал в МФТИ. Когда там наладил, отвёз в Ленинград своё оборудование и занялся организаций рабочего пространства на отведённой мне территории, ранее принадлежавшей дивизии «Дзержинского». Ушлые вояки хотели перевести её в категорию «жилищное строительство» и забацать себе коттеджный городок, но «контора» наложила лапу и в этот раз вышла победителем, и даже довольно быстро, в течение двух лет вывела из собственности Министерства обороны. Когда я узнал, то понял, что меня здесь ждали давно.

Всё случилось, как обещал куратор. «Добрые дяди» встретили технику и сами перегнали на отведённую для меня территорию. Перегнали и сразу начали строительство. Кусок земли был огромный, примерно десять на десять километров, периметр которого был огорожен колючей проволокой и контрольно-следовой полосой. Пограничники так и остались стоять, ибо подведомство осталось тем же. Просто земля раньше была в аренде у вояк. Они думали выжить гэбэшников, ибо стрелять в черте города на полигоне было запрещено горисполкомом, но обоснование не представили, и военное начальство было взято гэбэшниками за «жабры».

Кроме казармы для пограничников, в военном городке имелось два трёх-этажных здания для проживания комсостава, столовая, баня, три склада с хрен знает чем.

Жить в старых помещениях я не хотел, а потому завёз сборно-щитовой конструкт, устанавливаемый на свайном фундаменте, насверлил в земле дырок и за месяц установил три жилых домика, собственную баню, лабораторию и мастерские. Лаборатория и мастерская были зданиями барачного типа длиной эдак метров пятьдесят со множеством комнат. Отопление в домах было электрическим, ибо имелась своя подстанция. Самое интересное, что находилась эта территория буквально в паре километрах от МГУ.

Там же ещё в январе начали устанавливать — тоже из сэндвич-панелей — цеха граммофонной фабрики, однако сначала был отрыт котлован, на месте которого залили бетонный фундамент. К июню фундамент высох и были возведены стены, крыша, завезено и установлено оборудование. Но обкатать его у меня никак не получалось и я попросил этим заняться Никольского и Романова, тем более, что первый выпуск пластинок мы решили сделать из их песен. Группы они себе собрали хорошие. Никаких споров, скандалов или перетягиваний «одеяла» на себя. Лидер, как я им тогда в январе сказал, должен быть один.

Рок клуб я полностью переложил на плечи Никольского и Романова. Они собирали рок-актив, устраивали концерты, записывали вместе с Сашей Кутиковым музыку, озвучивали спектакли, которые проводил студенческий театр. Кстати, мой кабинет в большом зале худруку театра не понадобился, так как у них на одиннадцатом этаже, оказывается, имелись помещения. Так что, символ власти над Большим залом остался за мной. Да и ректор специально интересовался, не обижают ли меня студенты?

Передав все заботы и хлопоты Рок-клуба энтузиастам рок-музыки, причём Максим Дунаевский тоже принимал активное участие в работе клуба, я полностью отдал себя работам над боевым. лазеру с диодной накачкой. Дело в том, что изменяя толщину среднего слоя подложки и комбинации напыляемых металлов можно было достигать разные эффекты диода.

Британская литографическая лаборатория изготовляла лазерные диоды, не зная, что это лазеры. Они просто формально исполняли заказ по нужным мне параметрам и отсылали диоды мне. А я уже колдовал над ними, раскачивая и фокусируя по-разному. Наконец я сначала добился прожигания пятимиллиметрового стального листа, а потом и десятисантиметрового. Причём любые боеприпасы взрывались и при максимальной накачке лазеров связи, хе-хе…

Дело в том, что я знал, что и в других странах, и в СССР давно идет гонка по изготовлению боевого лазера. Ещё в семьдесят втором году в ЦКБ «Алмаз» конструктором Сухаревым был создан комплекс ПВО «Омега» с лазерной локацией аэро-динамической цели, с довольно точным наведением имитатора мощного излучения. Однако работы были свёрнуты из-за невозможности решить проблему влияния атмосферы. Сейчас, я знал конструкторы Захарьев и Коняев были готовы создать лазерную систему ПВО, могущую сбивать воздушные цели, но я точно знал, что и их путь тупиковый. Поэтому и не хотел показывать свой лазер специалистам. Запинали бы, не дав взлететь.

Почему я и удрал за кордон, потому что понимал, что в Союзе мне не дадут пробиться со своими идеями решений многих, стоящих перед наукой и производством, задач. Не дадут ни фондов, ни лабораторий, ни производственных мощностей. Кто я такой? Тут вона какие дяди умные сидят и мозг морщат, а я кто? Самозванец! Сумасшедший! Не нормально развитый ребёнок.

Тут надо было показывать уже готовый к употреблению продукт. Вот я и показывал, хе-хе… И показывал не показывая, хе-хе…

Когда все зрители собрались на лабораторной веранде и всмотрелись в первую мишень, отстоящую на расстоянии ста метров — а это был старенький, избитый болванками танк Т-34 — я просто отдал в рацию команду и все увидели, как сквозь стекло окна блеснул красный сантиметровой толщины луч. Луч тронул танк и в танке взорвался боекомплект. Бедняга танк сбросил башню, вздрогнул, но остался стоять.

— Что это за фокусы? — спросил Леонид Ильич. — Его, что, подорвали?

— Нет, — сказал я, — сдетонировал боеприпас. Мы положили туда пару зарядов от Т-64.

— Да там и пробоины то нет, — сказал Цинёв, снова, как и прежде допущенный к оздоровлённому моей кровью телу генсека.

— Вон тот снаряд, что стоит в двухстах метрах — можете глянуть в эту стереотрубу — Просто снаряд. Он сейчас взорвётся от теплового воздействия. Мощность луча будет снижена в тысячу раз.

Я снова скомандовал в рацию. Луч вырвался из лаборатории сквозь стекло и снаряд тут же взорвался.

— Лазер очень быстро, почти мгновенно, разогревает тротил до температуры две тысячи градусов и тротил, как и любое другое взрывчатое вещество, детонирует, — ответил на недоумевающие взгляды я.

Глава 10

— Кхм! Это если попасть в зарядный отсек, но ударного и взрывного действия луч не имеет?

— Не имеет, Леонид Ильич. Просто прожигает дыру в танке, но получается кумулятивный эффект. Расплавленная сталь струёй влетает во внутрь танка. На «Т-64» — толщина бортовой брони шестнадцать миллиметров. Наш лазер может прожечь пока только сталь толщиной двадцать сантиметров, но это не предел. Мы продолжаем экспериментировать с элементами напыления кристалла.

— Мы, это кто? — озабочено спросил генсек.

— Мы, Леонид Ильич, это — ваш покорный слуга, — вздохнул я. — Всё сам, всё сам…

А про себя добавил: «Аки пчела».

— Понятно. Значит, есть резервы? — заинтересовался Устинов.

— Боюсь прогнозировать, но по расчётам — резервы есть. Не удаётся добиться абсолютной чистоты при изготовлении кристаллов. Надо строить специальные цеха, но у нас для них нет такого оборудования. Не производят. На западе можно сделать, но не привезти, слишком громоздкое.

— Так пусть у нас сделают, — напрягся Брежнев. — Или не смогут наши?

— Может быть и смогут, — с сомнением в голосе сказал я, — но все заводы озадачены выполнением плана.

— А вам, что, надо очень срочно?

— Да, нет, — пожал плечами я. — Можно в течение следующего года.

— Тогда до конца этого года составляйте план, а в ноябре на политбюро мы наших производственников озадачим.

— Двадцать сантиметров пробоя, это не так много? — спросил Брежнев у министра обороны. Дмитрий Фёдорович Устинов откашлялся в кулак.

— Да как сказать, Леонид Ильич. У западно-германского Леопарда бортовая броня всего семь сантиметров. Лоб, конечно, этот лазер не пробьёт, но если под башню попасть… Ведь скорость луча приближена к скорости света? Я правильно понимаю?

Это министр обороны обратился ко мне.

— Правильно понимаете, Дмитрий Фёдорович, — подтвердил я.

— Ну вот! Достижение цели почти мгновенное, а это значит, что даже в лоб поражение современных видов бронетехники вполне возможно. Дальность выстрела как я понимаю свыше пяти километров, раз вы установили танк-мишень на таком расстоянии?

— Потерь мощности излучения лазера на этом расстоянии не наблюдается. Максимальное расчётное — тысяча километров, но испытаний не проводили. Даже не знает никто, что у нас в этой лаборатории.

— Так и стреляли, кхе-кхе, через стекло? — вопросил, усмехаясь, Брежнев.

— Так и стреляли, — кивнул я. — Продолжим демонстрацию?

— Продолжайте.

— Продолжайте, — сказал я в рацию, и из окна сверкнуло красным импульсом.

Вдалеке я увидел вспышку взрыва и через пятнадцать секунд негромко громыхнуло. Брежнев с Устиновым переглянулись.

— А как в дождь, туман? — спросил маршал Советского Союза.

— Потеря мощности не более одного процента, рассеивания нет.

— Гхм-гхм… У нас есть где эту штуку применить, да, Дима?

— Да, Леонид Ильич. Вовремя, товарищ, э-э-э, Пьер, показал свою разработку, и хорошо, что мы не стали запускать в производство, кхм-кхм, нашу.

— Это я тебе сказал, подожди подписывать, помнишь?

— Помню, Леонид Ильич. Вы-то знали.

— Ничего я не знал про боевой лазер. Я знал про его, как их… Станки эти, что печатают микросхемы… Лазерную литографию. Вот я и думал, что он не остановится на мирных, хе-хе, целях. А эти паразиты молчали.

Генсек ткнул пальцем в Андропова и моего куратора.

— Пошли покажешь чудо машину, — сказал Брежнев и толкнул меня в плечо. — Молодец!

Прошли в «грязную» лабораторию, где терминал стоял закреплённым на станине, взятой от фрезерного станка. Лазер представлял собой коробку, меньшие рёбра которой составляли сорок сантиметров, большие — два метра. В коробку с одной меньшей грани уходил пучок проводов, соединявшийся с распределительным электрическим щитом, в другой грани имелась линза.

— Хм! И это всё? — спросил Устинов и посмотрел в окно в сторону полигона и расположенных на нём мишеней. Хорошо просматривался дым от взрыва дальнего танка.

— Нет слов, — сказал он и с недоверием посмотрел на меня. — Если оно стреляет в туман и при плотной облачности, то цены такому оружию нет.

— Стреляет, Дмитрий Фёдорович. В густом тумане стреляет. Специально делали плотную водяную взвесь. Правда на расстоянии ста метров. А при простом тумане, даже не замечает. Но… Надо пробовать стрелять сквозь облака. Знаю, у вас есть лазерные радары… Можно попробовать наводиться ими. Но… Я не хотел бы этим заниматься. Полагаю, у вас есть кому это по профилю, Так сказать. А мне бы хотелось продолжить эксперименты по наращиванию мощности лазера.

— Есть резервы? — заинтересовался Устинов.

— Боюсь прогнозировать, но по расчётам — есть резервы. Не удаётся добиться абсолютной чистоты при изготовлении кристаллов. Надо строить специальные цеха, но у нас для них такого оборудования. Не производят. На западе можно сделать, но не привезти, слишком громоздкое.

— Так пусть у нас сделают, — напрягся Брежнев. — Или не смогут наши?

— Может быть и смогут, — с сомнением в голосе сказал я, — но все заводы озадачены выполнением плана.

— А вам, что, надо очень срочно?

— Да, нет, — пожал плечами я. — Можно в течение следующего года.

— Тогда до конца этого года составляйте план, а в ноябре на политбюро мы наших производственников озадачим.

— Да, — сказал я, вроде, как что-то вспомнив. — Я рассчитываю на установку лазера на космическом спутнике. Вес аппарата всего двести килограмм. Может выпускать импульсы с частотой в две секунды от стационарной сети или от генератора мощностью двадцать киловатт, от блока литиевых батарей такого же размера — десять выстрелов.

Брежнев посмотрел на министра обороны.

— Да не вопрос. Спутник из группировки радио-космической связи «Радуга», которые мы в этом году поставили на вооружение, весят две тысячи килограмм. Запас веса ракетоносителя ещё тонна. Вполне могут довесить двести килограмм.

— Не потянет энергоустановка «Радуги», — покрутил головой я. — Предлагаю в спутник «Космос» вдобавок к радио-локатору довесить эту коробку. Тем более, что она может работать и как лазерный целеуказатель и для этой задачи использует всего десять ватт электроэнергии. А антенны послужат для наведения луча в случае ракетной атаки. Его ядерной установки как раз хватит для зарядки батарей на сто выстрелов.

Устинов нахмурился.

— Не понимаю, откуда он знает про «Космос»? — удивился маршал и посмотрел сначала на Андропова, потом на Брежнева.

— Пьер, это тот, кто рассчитал падение спутника «Космос-954» на территорию Канады, — сказал Андропов.

— Да? — министр обороны нервно дёрнул из стороны в сторону головой. — Помню-помню, как возмущались и орали «яйцеголовые», что никто не может рассчитать траекторию падения спутника, пока он не начал падать. Они же его хотели вывести на орбиту «захоронения» после выработки ресурса ядерной установки, а он — спутник — не стал на ней оставаться, а начал сваливаться с орбиты. И если бы наши умные головы начали спуск в запланированную дату, то точно радиоактивные остатки упали бы на Канаду. А так попали точно в Тихий океан. Вот за это большое вам спасибо, что не обделались на весь земной шар.

— Да, пожалуйста, — пожал плечами я.

В моём мире спутник «Космос» с ядерной энергоустановкой упал таки на территорию Канады в семьдесят восьмом году, и нам пришлось дать всему миру слово, что «Мы больше не будем». А эти спутники вели разведку и наведение на подвижные морские цели наших баллистических ракет, в том числе и ядерных. Хоть спутник и сгорел в атмосфере, радиоактивность обломков была минимальной и упали они на пустующие территории, вой стоял громкий.

— И ещё… Пусть попробуют сделать двух-модульные управляемые станции. Тысяча часов для работы ядерной установки — это очень мало. Пусть хотя бы отработанный ТВЭЛ отстреливается газом. Надо, для установки нового реактора, предусматривать стыковочный модуль. Тогда не надо будет топить дорогостоящее оборудование.

— Мне кажется, есть такие решения, — сказал Устинов задумчиво поглядывая то на меня, то на Брежнева. — Вообще, ему бы с Челомеем и другими конструкторами поговорить.

— Не надо, кхм, ни с кем ему говорить, — пробасил Брежнев и ткнул пальцем мне в грудь. — Ты готовь техническое задание, мы его обсудим, утвердим и отдадим в работу. И всё!

Брежнев повысил голос.

— А то, млять, спутники у них падают.

* * *

Вообще-то я с удовольствием передал бы все работы по лазерам в какой-нибудь институт, но, сука, знал по собственному опыту, что без, как говорили, толкача, никакая работа в СССР не двигалась. То фондов не хватает, то загружают не той фигнёй, по которой хотелось бы работать.

Ведь я сам работал в нескольких крупных НИИ. Правда больше по подводной роботехнике и ориентации балистических ракет в водной среде, но и космос немного задел, проведя девять месяцев в ОКБ-52[1] во время проработки ими проекта «Алмаза», когда подготовленная к старту в 1981 году автоматическая станция ОПС-4[2] пролежала в одном из цехов монтажно-испытательного корпуса космодрома Байконур несколько лет ввиду задержек, не связанных с работами по ОПС и к восемьдесят седьмому году, когда к ней прикоснулся я, уже морально устарела. 29 ноября 1986 года была предпринята попытка запуска этой станции под названием «Алмаз-Т», оказавшаяся неудачной из-за отказа системы управления РН «Протон».

25 июля 1987 года состоялся удачный запуск автоматического варианта ОПС «Алмаз», который получил обозначение 11Ф668 «Космос-1870». Высококачественные радиолокационные изображения земной поверхности, полученные со спутника, были использованы в интересах обороны и экономики СССР. В наладке новой автоматики ОПС участвовал и я.

Интересно, что для защиты от спутников-инспекторов и перехватчиков потенциального противника, а также ввиду потенциального использования космических челноков для похищения с орбиты Земли советских ДОС (долговременных обитаемых станций) «Салют» и ОПС (орбитальных пилотируемых станций) «Алмаз» разрабатывались меры по противодействию враждебной деятельности. Так, «Алмаз» оснащался модифицированной 14,5-мм автоматической пушкой конструкции Нудельмана — Рихтера (система активной обороны «Щит-1») созданной на базе пушки Р-23, на смену которой должна была прийти система активной обороны «Щит-2», состоящая из двух самонаводящихся реактивных снарядов класса «космос-космос»[3]. Предположение о «похищениях» основывалось исключительно на открыто объявленных американскими разработчиками челноков габаритах грузового отсека и массе возвращаемой полезной нагрузки Шаттлов, близких к габаритам и массе «Алмазов».

Я надеялся, что использование моего лазера, в качестве оборонительно-наступательного оружия покажется разработчикам предпочтительным.

Дело в том, что в том же восемьдесят седьмом году должны были запустить на орбиту боевую лазерную орбитальную платформу «Скиф», в работе над которой наша группа тоже принимала участие. Задач правительство ставило много, а «рук не хватало», вот и привлекали сторонних специалистов вроде меня.

Однако президент СССР Горбачёв громогласно заявил, что космос не должен стать полем боя', или что-то в этом роде, и поэтому запустили «Скиф-ДМ». Литера «Д» означала, что модуль демонстрационный.

Все работы после восемьдесят седьмого года по космическим лазерам прекратили и только в двадцать первом году программу «Скиф» возобновили, но в режиме спутников связи с суммарным трафиком ста шестидесяти гигабит. Думается, что над боевыми лазерами тоже начали работу, но о том история пока умалчивает.

Так вот сейчас, в принципе, можно было бы мне от лазерной темы отойти, переключившись на строительство завода по производству нанометровых чипов и на базе его лаборатории работать над уменьшением площади переноса архитектуры полупроводникового объекта. Путь по которому следовало двигаться, я знал, но сам ни разу его не проходил. И это для меня было особенно интересно. Надоедало уже идти проторенными путями.

Оно-то, конечно, для СССР мои разработки были манной небесной, как выразился профессор Басов из МФТИ. Мы уже многого сделали, чтобы СССР не казалась ущербной. Мы, это я и команда советских специалистов в Британии, прошедшая практику на заводах и в лабораториях компании «Рейнбоу» и продолжающих эксперименты с изготовлением микропроцессоров и других полупроводников. Только благодаря им у меня получилось собрать по-настоящему боевую лазерную установку и, кстати, литиевые батареи повышенной мощности и энергоёмкости. Мне и в моём мире нравились батарейки на паре: литий и ди-сульфид-железа. Вот и здесь наши специалисты в Британии собрали такие аккумуляторы. На продажу сии батареи не выставляли, а гнали только в СССР под простейшим европейским брендом, через Индию, естественно. Ха-ха… Емкость такие батареи держали при минусовых температурах бесконечно долго, а это нам в космосе «самое оно».

Под именем Джона Сомерсета я ещё в семьдесят шестом году запатентовал в США сначала литий-ионный аккумулятор, то есть в паре с графитом, а потом и в паре с двойным сульфидом железа. Джон Сомерсет позже продал патент Пьеру Делавалю и теперь пора продавать его Евгению Семёнову. Хе-хе… Или не продавать? Но теперь надо налаживать производство батареек здесь, в СССР, только как?

С другой стороны, это дело Пьера Делаваля следить за своими правами, а не кого-то ещё. Можно ведь продать лицензию. Кстати, точно! Пора завозить оборудование. Но где взять трудящихся? Корейцев что ли завезти?

Так я размышлял, пытаясь уснуть, лёжа на двуспальной одинокой кровати в своём щитовом домике после весьма результативных испытаний боевого лазера. В СССР уже были готовы системы обнаружения динамических целей и системы на них наведения. Кстати, как радио, так и лазерные, которые, если доработать по моим технологиям и с моими диодами, будут невосприимчивы к любым помехам, связанным с погодными условиями.

Думал-думал, а потом меня словно ударило. И не понятно, то ли по голове, толи в «душу», но заболело одновременно и где-то внутри в районе сердца, и в голове. Да так заболело, что я даже поднялся в постели и сел, свесив ноги с кровати. Голова кружилась и я словно плыл в глубинах моря-океана и кислорода мне не хватало. Постарался глубоко и размеренно подышать головокружение и «пузыри» перед глазами пропали, однако сердце билось, словно у пойманной птицы.

— Что за блять⁈ — спросил я мысленно непонятно у кого и вспомнил, что такие же «пузыри» видел, когда приходил в сознание в этом теле после его утопления.

— Ты что, Женька? — спросил я своё тело, но тело не отвечало не только на мой вопрос, но и не совсем слушалось приказаний. По крайней мере встать с кровати я не смог. И мне показалось, что кто –то удерживает меня за плечи.

— Что за на*уй⁈ — снова возмутился я мысленно и хотел сказать: «Кто тут хулиганит?», но сказать ничего не смог.

Тогда я подумал, что нужно попытаться хотя бы лечь… И лёг. Но голова продолжала кружиться и «пузыриться». Потом в голове пузыри стали собираться в один, Этот один пузырь стал расширяться и заполнил всю голову. Теперь мой разум находился снаружи пузыря, а другой разум находился внутри этого, раздувшегося во всю голову пузыря. И голова болела как, что казалось разум мой выскочит из черепной коробки и останется только другой разум, находящийся в этом пузыре.

Я терпел головную боль долго. Стонал, закрывал и открывал глаза, не смея даже пошевелиться, но потом вдруг потерял сознание.

* * *

[1] ОКБ-52 — одно из ведущих ракетно-космических предприятий СССР и России, один из двух (наряду с РКК Энергия/ОКБ-1) разработчиков полного спектра ракетной и космической техники — ракет-носителей, спутников, пилотируемых космических кораблей, пилотируемых орбитальных станций и их модулей, военных баллистических, крылатых и прочих ракет.

[2] ОПС — Орбитальная пилотируемая станция.

Глава 11

Интересно, что в своём «потерянном» сознании я тоже существовал, как некая единица. Или, скорее, как, Э-э-э… некая субстанция, которая пыталась вырваться из тела по причине тесноты, но это у неё никак не получалось. Зато другому разуму в теле нравилось. Ха! Конечно! Мне бы тоже нравилось, если бы я занимал столько пространства. Самое смешное, что второй разум вроде как не имел ничего против присутствия в голове Женьки и моего разума, но сквозь его пузыристую оболочку я проникнуть не мог.

А тот разум старался, да… И чувствовал, что мне не комфортно быть зажатым между его «раздувшимся самомнением» и ментальной оболочкой Женьки. Он даже немного сдулся, освобождая мне пространство и я перестал ощущать боль.

— О! — воскликнул я мысленно. — Я назвал его — «он». Почему я думаю, что это разум, а не какая-нибудь опухоль мозга? И как я вообще могу что-то видеть внутри черепной коробки? Или это не коробка?

Я «задумался» и понял, что это точно не черепная коробка, а что-то немного большее.

— Ха! Интересно! Значит разум находится не в теле, а… Где? Если считать разумом мыслительный процесс, то он происходит в так называемых «извилинах». Ха-ха! В виде электрических импульсов, ха-ха… А значит разум — субстанция электро-магнитная. Так что-ли? Наверное так.

Размышления о физической сущности разума немного отвлекли меня от произошедшей интервенции Женькиной ментальной оболочки и успокоили. Я попробовал напрячься и отодвинуть «пузырь» с чужим разумом и, к моему изумлению, частично преуспел. Мне, словно стало легче дышать.

— Что это за хрень? — спросил я сам себя, но понял, что этот вопрос понял и разум, так как тот «задёргался» в своём «пузыре» и даже хотел что-то ответить. Однако, как я не «морщил ум», но не то чтобы понять его не смог, я его даже не услышал. А он ведь точно что-то пытался мне сообщить, говорил что-то.

Как не странно, но даже в беспамятстве я чувствовал Женькино тело. Чувствовал, что лежу в своей постели и глубоко дышу грудью. И ещё чувствовал, что могу очнуться в любой момент… Или проснуться… Так это я что, не потерял сознание, а просто уснул. А что такое вообще, это «потерял сознание»? Вроде, как кратковременная остановка сердца?

Тут я понял, что это была не потеря сознания, а попытка отключить меня от управления этим телом.

— Ни хрена себе! — выругался, а потом спросил сам себя я. — Это «нечто» пыталось захватить над телом власть? И что? Какой результат? Похоже никакой. Как «оно» сидело в своём пузыре, так и сидит, а я вроде как себя чувствую. Э-э-э… Не себя, конечно, а тело Женьки. Но за эти годы я уже сросся с ним, свыкся. Да и не видел я себя изнутри никогда, как бы не медитировал. А сейчас, гляди ка, вот тебе сердце, вот тебе печень, селезёнка, почки. Всё работает, как часы, кстати благодаря мне, а не какому-то второму разуму, сидевшему, оказывается, в той же самой, что и у меня, оболочке. Тихо сидевшему, между прочим, до поры до времени. Что сейчас-то случилось? Что не так? Что разбудило его? И вообще, кто это?

«Это» запульсировало пузырём, вроде как пытаясь мне что-то сигнализировать.

— Не понимаю тебя, — сказал мысленно я, покрутив головой.

И голова спящего Женьки послушно повторила движения.

— О, как! Ха-ха! Шевелится! — обрадовался я и проснулся.

Однако, даже лёжа в своей постели и видя окружающий мир Женькиными, то есть, — моими глазами, у меня не проходило ощущение заполненности «моей» головы некоей чужеродной субстанцией.

— Может быть, это сон? — подумалось мне. — Может быть, у меня в голове растёт опухоль и это всего лишь ощущения от неё? Надо бы провериться. Но где?

Только в Британии в клинике Джона Сомерсета я мог чувствовать себя уверенным за своё здоровье и в принципе за свою безопасность. Юридически мной были так оформлены документы на бизнес, что без меня в нескольких ипостасях, то есть как Пьера Делаваля или — если он де юре исчезнет — другим моим «личинам» сей бизнес переходит в благотворительный фонд. Причём, в фонд не известно для всех, кроме моего нотариуса, какой. Завещание было окончательным и не подвергалось изменениям или аннулированию.

И поэтому, никому из моих партнёров не было выгодно убивать меня, ни Сомерсету, ни «гэбэшникам», ни молдовано-цыганскому «барону» Роману Григорьевичу.

Тревога наполнила мою душу. То есть, я, вдруг почувствовав себя плохо, пытался встатьс постели и тут у меня произошёл сердечный сбой, приостановилось сердце. Из-за этого я потерял сознание. А во время потери сознание что только не привидится. Было в моей прошлой жизни такое несколько раз, когда видишь себя во время потери сознания, чуть ли не со стороны. Ага… Так и тут?

В Британию давно хотелось. Делавалю, как президенту аффелированного фонда, гостевой доступ на производственные объекты компании был разрешён в любое время, а мне очень хотелось посмотреть на творение моего разума и моих рук. На «детище», так сказать… Да-а-а… Правы криминальные психологи — тянет преступника на место преступления. Ха-ха! Да и заключить надо было контракты на использование интернет ресурсов Лондонского дата-центра. Бесплатный доступ у меня через сервер компании «Рэйнбоу» имелся, но если использовать в коммерческих, как собирался я, то нужны соответствующие разрешения от собственников.

Лондонский дата-центр оказывал услуги цифровизации и хранения не только Большой Британской библиотеки, но и маленьких университетских библиотек Англии, Уэльса, и Шотландии. Ирландцы пока не вняли разуму, ибо у них имелись противоречия с Британским правительством. Но в особенности меня интересовали научные учреждения Великобритании: Институт Бабрахама, Институт исследований лугов и окружающей среды, Центр Джона Иннеса, Институт исследования Ротамстеда, Редингский университет.

Сон куда-то улетучился. Я лежал на спине, впялившись в потолок. На полигоне и у меня в доме стояла абсолютная тишина. И дом, и фабрику грампластинок, и лаборатории мы отнесли несколько дальше в лес от старых военных построек, а поэтому казалось, что здесь совершенно другой, сказочный мир тишины и покоя. И всего-то в трёх километрах от шоссе.

Вообще-то этот танковый полигон в наше время назывался «Алабино», но сейчас о нём, практически никто не знал. Официально полигон был создан в 1952 году и сейчас представлял собой огромную территорию, на которой находятся множество специализированных учебных комплексов и полигонов. Один из них был арендован «Дзержинцами». Только в две тысячи тринадцатом году здесь прошли соревнования по танковому биатлону, а в четырнадцатом заложили первый камень «Парка Патриот».

Танки для тренировки сюда всегда завозили железнодорожными платформами через станцию «Кубинка». И, наверное, и сейчас где-то далеко проходили танковые тренировки, мы ездили смотреть, но территория раскинулась на пять тысяч гектаров, а поэтому до моих ушей не долетало ни звука.

Я, прихватив плед и вступив в тапки, вышел на улицу, сел на лавочку и, вдохнув прохладу ночи, снова задумался.

— Что дальше, Дава? — спрашивал один из персонажей сериала «Ликвидация» главного героя.

— Что дальше? — спрашивал я себя, чувствуя, что накатывается тоска.

К сожалению, я так и не свыкся ни с Женькиным телом, ни с «советской» жизнью. А больше всего я не привык находиться под постоянным надзором и быть постоянно кому-то должным. При СССР — да, нас пытались заставить принять факт того, что каждый гражданин обязан строить коммунизм, а уж пионер, комсомолец или, не бай Бог, коммунист, должны идти в первых рядах строителей… Да… И, честно говоря, я, крутясь, как белка в колесе на благо Родины, несколько подустал. А поговорить то мне и не с кем. Не создалось у меня ближнего круга лиц. Как у ребёнка, постоянно переезжающего с родителями из города в город.

Где мы заводим друзей? В школе, институте, на работе. А у меня? Даже института нормального не было. Остались в Британии несколько ребят из колледжа, хорошо ко мне относившиеся. Сьюзи, опять же… Но, ведь это когда я был Джоном… Правда, пластику на моём лице можно объяснить улучшением внешности. Не такая уж она критическая. Тем более, что Пьер получился красивее, Джона. А перекрасить волосы и отпустить бородку… Ха! Делов-то!

— Рвануть, что ли, по бездорожью? — мысленно спросил я себя. — Отдал долг Родине, положил кирпич в общественную стройку, — пора отскочить в сторону, чтобы строители коммунизма не затоптали.

Роковые дела, как-то сами собой покатились. Никольский с Романовым лихо взялись всё организовывать. Саша Кутиков тоже себе рок-группу собрал, но, в основном, звукозаписью занимается. Макаревич звал его к себе, но тот сказал буквально: «Мне и тут хорошо…». Зарплату я им плачу приличную. Концерты чуть ли не каждую неделю при полном, пока, аншлаге… Записи продаются неплохо. Сейчас пластинки выпускать начнут…

Причём, и госбезопасность, вроде как, «довольна». Снизился, говорят, протестный настрой молодёжи. Во как! Всего полгода работы клуба, а пар выпустили. Теперь, глядя на наш «Театр», дозволили «свою музыку» играть и на других концертных площадках Москвы. Правда, не обошлось без «черезвычайщины», и, прямо сказать, сатанизма. Всплыли такие коллективы, что никогда бы и не подумали, что есть такие в социалистическом обществе, движущемуся к коммунизму и «светлому будущему».

Во многих моих проектах хорошо себя показали студенты. С опережающими темпами шло возведение вышек и установка оборудования сотовой связи. Басов увлечён лазером и это благодаря и ему, в СССР появилось лазерное оружие. И он готов работать и дальше по алгоритму, выработанному мной с ним совместно.

Размышляя и щурясь на звёзды, я всё больше склонялся к тому, что из Союза надо уезжать. И не только потому, что я вроде как «всё сделал». Нет, не по этому, а потому, что я, не указывая на «виновников» распада СССР, в принципе знал многих. Это кроме Яковлева, Лигачёва и ещё некоторых, коих я сдал. Но ведь я не назвал многих, кто может быть, и хотел, как лучше, а получил «как всегда». Многие потом быстро поняли свою ошибку, не удержав вожжи пятнадцати республик и позволив «сверзиться» птице-тройке с кручи, разорвав удила. Да-а-а…

Просто я видел, что организаторам польской перестройки в лице Папы Римского и Польских ксёндзев гэбэшникам противопоставить нечего. Упустили они сей процесс. А если от стран СЭВ отвалится Польша, то распадётся и весь Варшавский договор. Тем более, что Польша уже практически интегрировалась экономикой в Западную Европу. Да и выплачивать кредиты, как я понимал, никто за неё не собирался. Фактически, руководство Польши преднамеренно обанкротило свою страну, вложив кредитные средства в сырьевые отрасли, которые вскоре станут не востребованы. И от этого никуда не деться.

Шансы, что Союз не развалится, конечно же, оставались. Своими технологиями я выбивал аргументы у тех «всёпропальщиков», которые пугали санкциями и звёздными войнами, но процесс развала уже пошёл изнутри. Раскручивалось в Узбекистане хлопковое дело, которое не надо было «раскручивать». Не могло народное хозяйство СССР выполнять «нереальные планы» без приписок. Ну и раз уж план всё равно не выполняется, то почему бы ещё от него чуть-чуть не отщипнуть? Вот и щипали для малых хозрасчётных предприятий и артелей, оставшихся в национальных республиках.

Чёрт! Но больше всего меня испугало это нечто, поселившееся в моей голове. Отдаваться здешним эскулапам я не хотел. Боялся, что меня закроют. Я-то и сейчас оставался выездным, так как имел потребность периодического подтверждения банковских транзакций, заверяемых личным присутствием. Да-а-а… Только так и не иначе. Дурак я что ли переводить все свои деньги в СССР. До конца года надо дать письменные указания банку о графике перевода денежных средств в восьмидесятом году. Пытался куратор надавить на меня, но я аккуратно отбился.

Спустившись к речушке, протекавшей мимо моей избушки, я уселся на скамейку и, под журчание текущей воды, продолжил размышлять.

С Женькиной матерью, приезжавшей в январе, вообще получилась неприятность. Да что там неприятность? Истерика с матерью случилась. Даже вспоминать сейчас страшно. Она так ине прияла меня с изменённой внешностью и возмужавшим телом. И фотографии я ей высылал, и принимала она их нормально. А вот представляла меня себе она совсем другим. А уезжала через два дня, так и сказала: «Не мой ты сын». Да-а-а… Почти как в кинокартине «Ширли-мырли»: «Не мой ты сын, Васятка». Эх! Беда-а-а… Сейчас и во Владивосток не поедешь. Тоже ведь никто не признает. Паспорт паспортом, но бьют-то не по паспорту… А хочется во Владивосток. Вообще, к морю хочется. Но не к южному, а к настоящему, где млять, купаться можно, не опасаясь акул всяких или иглохвостов. У нас в Приморье, кроме ежей морских, опасаться не чего и не кого, а там на юге… Ну его нафиг.

Незаметно я успокоился и стал подрёмывать. Потеплело и я, свернув плед и убрав его под голову, разложился на широкой скамейке, собранной из подогнанных одна к другой досок и уснул.

До сентября мне пришлось полностью погрузиться в строительство граммофонной фабрики, так как на ней работали французские специалисты. Головные боли и ощущения чужеродной субстанции у меня в голове не беспокоили, и я, в суете, позабыл о них, когда как-то утром на пробежке мне снова не «ударило в голову», так, что потерял сознание прямо на бегу и «зарюхался» в кусты.

Я лежал в «отрубе» словно в нокауте и снова видел себя со стороны, и снова пребывая в состоянии прижатости к границе ментальной оболочки. Дальше, я понимал, имелись ещё другие оболочки, но понимал и то, что если мой разум перескочит дальше, то вернуться обратно и обладать телом уже никогда не сможет. А пузыристое нечто точно хотело выпихнуть меня за пределы разума. Так старалось, что разозлило меня до невозможности. Я, больше от боли, конечно, сам надулся и заорал так, что чужая оболочка дрогнула. А я, поняв, что в силах противостоять чужому напору, напрягся ещё сильнее. Я орал мысленно, но почти с такими же ощущениями, как я кричал «хиа», выполняя низом живота дыхательные упражнения «ибуки», при котором должна выделяться внутренняя энергия.

Не знаю, энергия мне помогла или просто «нечто» испугалось моего внутреннего «рыка», но пузырь снова сдулся до приемлемого для меня размера. Однако я, ещё раз набрав воздуха в Женькины лёгкие, сделал напряжённый выдох и пузырь пискнул, прижатый уже моим раздувшимся самолюбием.

Глава 12

— Ага, — подумал я, — значит это всё-таки не опухоль! Чего бы это она так реагировала на мои внутренние напряжения? Опухоль — или есть, или нет. С ней всё просто, хоть и страшно. А эта фигня живая, мать её! Не червяк же поселился в голове. Читал я про такие страшилки. Бр-р-р!

Поняв, что надо срочно лететь в Лондон, я отряхнул колени и исцарапанные руки, осторожно, мысленно контролируя «нечто», побежал в свою избушку.

— Товарищ генерал-лейтенант, мне надо в Париж по делу. Срочно!

— Что за дело? — спросил куратор, не выдавая сразу же возникшее у него напряжение.

— Подписать план транзакций на следующий год. Да и на этот, я уже из лимита вышел. На вклады же денежка капает, если их не трогать. А нам приходится нарушать условия договора с банком. Не хватило денег. И сильно не хватило, между прочим. Встречаться с руководством банка надо, объяснять, оправдываться.

— Выдумал ты эту суету. Перекинул бы все средства в советские банки, тебе бы и здесь процент капал.

— В рублях? — «удивлённо» вскинул брови я. — Да, бога ради! Мне проще! Только валюты у вас будет вполовину меньше.

— Ой… Ладно-ладно, хорош запугивать. Когда хочешь улететь?

— Пока ваши «яйцеголовые», как говорил товарищ Устинов, ковыряют мои лазеры, я бы смотался на недельку. Заодно в Лондон заскочу, подпишу контракты на перепечатку научных работ в публикациях моих публикациях. Пора уже запускать типографию, да и вашим учёным дать возможность ссылаться на источники.

— Нашим учёным, Женя! Нашим учёным! — генерал разделил два слова.

— Ну, нашим, нашим, — махнул рукой я. — Но они, всё же, ваши! Потому что не мои, это — точно. Наши учёные в Лондоне работают и двигают нашу, советскую, науку. А ваши, друг у друга идеи воруют и доносы пишут.

— Те тоже доносы пишут, — вздохнул куратор. — Вообще… Интересную ты схему придумал, что никто из них не знает, что и остальные работники лабораторий — наши штатные сотрудники. Очень получается объективно, если сложить все отчёты. Правда, контрразведка британская рядом ходит, но твои почтовые, э-э-э, электронные ящики пока не взломаны ведь? Ты сам мне говорил.

— Их никому не взломать, — покрутил головой я. — То, что они читают научную литературу в Лондонском дата-центре, это нормально. А то, что в том документе прописывается сообщение, которое кто-то тут же считывает и затирает, никому не заметно.

— Да, ты мне объяснял, но я так ничего и не понимаю в этой вашей переписке, — вздохнул генерал. — Сегодня доложу Юрию Владимировичу и сообщу о его решении.

— Ага. А я пока съезжу в Москву, чемоданы соберу. Так и не перевёз сюда вещи.

Генерал молча сопел в телефонную трубку.

— Что-то не так? — спросил я.

— Э-э-э… А ты не сбежишь? — спросил генерал.

Я задумался. Реально задумался!

— Ты чего молчишь? — с тревогой в голосе спросил меня куратор.

— Хм, — хмыкнул я. — Трудно односложно ответить на такой вопрос. Сказать «нет»? Или вы ожидали ответ «сбегу»? Хе-хе!

Я захихикал, но потом мне стало противно, и я тяжело вздохнул.

— Сложно с вами, товарищ генерал.

— А с кем легко? — пробурчал он. — На полиграф согласишься?

— Вы же знаете ответ, товарищ генерал. Или вы доверяете мне, или я с вами не работаю.

— А с кем работаешь? — буркнул в трубку генерал.

— Ни с кем не работаю. Ухожу в нирвану, как буддийский монах, и делайте со мной, что хотите. Свою я миссию почти выполнил. Не хотите по-хорошему — пусть будет никак.

— И ты так просто расстанешься с жизнью? — хмыкнув, спросил генерал, психологически уже «сдавая назад».

— У меня такое ощущение, что я живу двести лет. У меня воспаление мозга от мыслей. И я бы с удовольствием столько же лет просидел в позе дзэн.

— Оттуда может не быть возврата. Тело того монаха, всё не могу запомнить его имя, глупые ученики пересыпали солью и ему сейчас не вернуть свой дух в своё тело.

— В своё не вернуть, так можно в другое, — небрежно бросил я.

Куратор напрягся и замолчал.

— Ты что-то об этом знаешь?

— Хм! — хмыкнул я. — Конечно, знаю. Вы же видели мой дзэн…

— Хм! — хмыкнул он. — В последнее время ты, и вправду, впадаешь в такое состояние, что мне страшно становится, что ты не вернёшься. Зачем тебе это?

— А на всякий случай, — ответил я. — Захотите вы меня прижучить, а я — «прыг в дзэн», а из дзэна в другое тело.

— Ну, ты дал! Ха-ха! — рассмеялся куратор. — Думаешь, у тебя получится?

— Уверен! — сказал я таким серьёзным тоном, что куратор резко прервал смех.

— Значит, ты точно знаешь что-то такое, о чём не говоришь, — наконец сказал он.

Я вздохнул.

— Това-а-а-рищ генерал! К чему эта «ромашка»? Знаешь, не знаешь? Любит, не любит? Мы тратим драгоценное здоровье. Кстати, как здоровье Леонида Ильича? Юрия Владимировича?

— Нормальное здоровье, — буркнул куратор. — Ромашка, говоришь? Ну-ну… Джентльмен удачи… Всё, отбой связи. Жди команды!

Куратор повесил трубку. Я вздохнул.

— Млять! «Жди команды»! Могут эти долбоящеры испортить настроение! — подумал я и сконцентрировал внимание на «опухоль».

Самое интересное, что она, «опухоль», теперь ощущалась не в голове, а во всём теле. Я уже давно заметил, что разум не «сидит» в голове, а распределён по всему телу и даже немного за его пределы. Как некое электромагнитное поле… Хотя… Не так.

Сам разум сидел, естественно, в голове. В процессоре, так сказать, но БИОС, то есть — предустановки системы, находился в позвоночнике. Но и по всему телу располагались узлы «связи», напоминавшие управлявшие различными функциями организма терминалы.

Я и в той жизни, как уже говорил раньше, годам к пятидесяти достиг состояния дзэн. В этом мире, поначалу я стремился его достичь, но был так погружён в «гонку технологий», что, по понятным причинам, попытки впасть в состояние дзэн, я оставил. Хотя и простые медитации меня сильно успокаивали.

Сейчас же, по мере достижения намеченных технологических высот, я успокаивался и в конце концов, где-то в феврале, достиг-таки желаемого состояния успокоения сердца и разума. Этому способствовало, наверное, ощущение того, что моя работа положительно оценивалась советским руководством. Ну… Э-э-э… Хотя бы получала поддержку. Не было препятствий ни в культурном, хе-хе, развитии общества, ни в технологическом.

Было завезено оборудование для университетской типографии и выпущены пробные тиражи студенческих методичек и песенников Владимира Высоцкого с гитарными аккордами над словами. Распродались сто тысяч экземпляров, при цене пятьдесят копеек, мгновенно. Практически не выходя за пределы нашего театра.

Сейчас готовились к выходу другие песенники. Скоро начнём выпуск пластинок… Спросите, где я взял сотрудников? Да просто привлёк к работе студентов университета. Это оказался такой сумасшедший ресурс, что мне оставалось только собрать из них команду «эффективных менеджеров». Дело, как мне было известно по прежнему опыту, это сложное, но за долгие годы и попытки создать систему управления моим бизнесом в виде спортивных секций и клубов, я кое-что знал и умел.

Расписав подробно каждому структуру мотивации и определив «Кипиай»[1] я почти полностью переложил на них управленческие функции. Однако контролировать и требовать отчёты продолжал регулярно. Ещё когда я сказал Максиму Дунаевскому, что «мне предложили открыть граммофонную фабрику» и спросил, «где набрать трудящихся», он сказал, мечтательно прищурившись и улыбнувшись:

— Студенты… Тут есть из кого выбирать.

Я, честно говоря, поначалу сильно сомневался. Это же производство, а производство — это кадры и управление ими. Финансы, опять же… Но потом, «тупо» развесил объявления и набрал столько желающих подработать в свободном графике, что пришлось перед многими извиняться, отказывая, и обещая: «как только, так сразу».

Правда, по рекомендации «товарищей» на ключевые должности: бухгалтеров, инженеров-строителей, автомехаников, энергетиков я взял бывших, а может быть и настоящих, сотрудников «комитета». Мне посоветовали, я согласился. Пусть работают. Правда, компетенции кандидатов проверял самолично. Такие горе-специалисты, как звукорежиссёр в «Машине времени» тоже попадались, но от них мне удалось «отбиться».

Почему я спокойно отнёсся к специалистам из «гэбэшного» кадрового резерва? А какая разница, штатный это сотрудник или не штатный? Всё равно стучать будут и куратор сразу меня предупредил об этом. А утаивать было нечего. Все мои ходы были прописаны заранее в плане с датами исполнения, ответственными и суммами затрат. Бухгалтерии всех структур, организованных «Фондом» в Советском Союзе, были чисты и прозрачны.

Все, кто получал «зарплату» в Фонде, а это было всего несколько человек штатных, а в основном, музыкальные коллективы, «стимулировались» разумно, без излишеств. По крайней мере, Никольский, Романов, Кутиков и Высоцкий, который стал режиссёром, худруком, и артистом нашего студенческого театра, зарплатой были удовлетворены и «Фонд» самолично перечислял за них все, полагающиеся налоги.

Музыкальные коллективы за концерты получали не по тарифам министерства культуры, а весь кассовый сбор, если выступление имело место на сцене театра МГУ. В иных случаях, вычиталась сумма аренды. Но таких коллективов, которым Фонд устраивал концерты на других площадках, были единицы. Зачем, когда у нас имелась своя сцена и приличный зал, который использовался для «раскрутки» коллективов?

К Макаревичу вернулись и Маргулис, и Кавагое, у которых ничего не получилось с созданием группы «Воскресение». Не было у них своих песен, а Никольский с Романовым неплохо себя чувствовали со своими «студенческими» коллективами, укомплектованными инструментами и аппаратурой, как говорится, «от души». О чём им ещё было мечтать, если я лично «натаскивал» музыкантов, как правильно играть мои любимые песни?

Оставлять хозяйство на «эффективных менеджеров» мне было не страшно, тем более, что это были не совсем «чужие руки», а почти что мои коллеги. Хе-хе… Комитетские кадры работали усердно, распоряжения выполняли беспрекословно и не «светили» передо мной своими полковничьими, в основном, погонами.

Многих «менеджеров» удивила система оплаты труда, основанная на мотивации за счет премиальных, рассчитанных из выполнения плановых показателей, а не перевыполнения. Управленцы сначала удивлённо хмурились и снисходительно улыбались. Выполнить план? Да не вопрос! Тем более, что план реальный. Пока мы планировали не выпуск продукции, строительство, монтаж оборудования, подключение оного к коммуникациям, сдача надзирающим и контролирующим структурам. Тем более, что планы составляли они же — менеджеры и причём я ещё и расширил временные рамки.

Однако план «поплыл» уже в первый месяц. Естественно, из-за смежников. Кто б сомневался? Потребовали скорректировать план, однако пересматривать его я не стал и полную зарплату менеджеры не получили.

Зато во в следующий месяц ответственные сотрудники подключили не только свои личные связи в министерствах и ведомствах, но и вышли на руководство КГБ. Даже мой куратор удивился.

— Чем это ты их достал, что они вынесли мозг своим кураторам? Даже Юрий Владимирович озадачился.

— Не хотят потерять семьдесят процентов зарплаты, — усмехнулся я.

— Ах, да! У тебя же какая-то хитроумная система оплаты труда. Ты объяснял. Там не то, что не выполнять нельзя, но и перевыполнять. Штрафуется и за то, и за другое… Хе-хе… Ну-ну… Не для русского человека такой режим. Мы же привыкли весь месяц ничего не делать, а потом за неделю…

— Да, какой там — месяц? Ха-ха! — рассмеялся я. — Год привыкли балду пинать, а потом за неделю, кое как смастрячить…

Это мы разговаривали с ним в феврале. Потом в марте снова немного посмеялись потугам и возмущениям моих управленцев, а в апреле «воз», вроде как, сдвинулся с места и потихоньку покатился. Первой поставили и запустили автомастерскую. К тому времени автомеханики прошли стажировку на заводах «Мерседеса», «Вольцвагена», «Рено», «Форда» и «Фиата». Куда ж без него? Иномарок в Москве было не так много, а в сервисы «Жигули-Лада» автовладельцы стояли в очереди по несколько месяцев.

Уже в июне установили автосигнализацию на «Мерседес» Владимира Высоцкого, «Жигули» Никиты Михалкова, и «Волгу» Максима Дунаевского. После этого электрики автосервиса работали полноценные восемь часов с двумя выходными. Перерабатывать, или, тем более, «сбивать шару» я им запретил под угрозой увольнения и востребования с них средств, потраченных на их обучение.

Автосигнализация была запатентована в Соединённых Штатах Америки в тысяча девятьсот тринадцатом году, а иммобилайзер в девятьсот девятнадцатом. Я не стал покупать лицензию, а добавил в иммобилайзер автоматическую смену настройки системы, скользящие коды, продвинутую криптографию и получил свой патент. Принципиальным новаторством в «моей» сигнализации было использование микросхем внутри ключа, которая активировалась небольшим электромагнитным полем, которое вызывает протекание тока внутри корпуса ключа, который, в свою очередь, передает уникальный двоичный код, считываемый блоком управления автомобилем. Когда блок управления двигателем определяет, что кодированный ключ является текущим и действительным, он активирует последовательность впрыска топлива и машина едет.

Если запустят хотя бы пять спутников связи, повесив их над территорией СССР, мои иммобилайзеры можно будет подключить к услуге слежения. Что весьма полезно не только в качестве средства розыска угнанной автомашины, но и для специальных, хе-хе, мероприятий.

Обдумав все за и против моей поездки в «Париж по делу срочно», я склонился к тому, что ехать надо. Хотя мне уже было понятно, что никакая аппаратура никакой опухоли в моей голове не покажет. С Джоном Сомерсетом у нас сложились весьма доверительные отношения, потому что я его взял на солидный такой финансовый крючок.

После моего исчезновения в Альпах и небольшой, вокруг этого, шумихи, я проявился в Индии, где в аффилированном компании «Рэйнбоу» банке установили мою, Джона Сомерсета младшего, личность, после чего я снова «благополучно» исчез из поля видимости «папарацци». Своё исчезновение после спуска с горы я объяснил усталостью от публичности и желанием попутешествовать. Сам же по другому паспорту снова вернулся в Париж, а потом в СССР. Так что для всего мира я, как Джон Сомерсет, остался живым и невредимым, но чудаковатым миллионером, чурающимся публичности.

Передав Сомерсету старшему полномочия по управлению заводами, фабриками и лабораториями, я оставил за собой право формирования бюджета, контроля и стратегического распределения финансов. Сомерсет о моём «финте ушами» сначала не знал. Потом мы с ним и с моим куратором обо всём переговорили и пришли к консенсусу. Исчезновение с их поля зрения мне и было нужно для подписания определённых документов, гарантировавших мне безопасность. Не доверял я, почему-то, никому к концу той и в этой жизнях. Вот и путал следы, как заяц. Хе-хе…

В Москве я быстро собрал необходимые для перелёта вещи в небольшую дорожную сумку, пообщался с Сашей Кутиковым и Владимиром Семёновичем. Сообщил им, что уезжаю по делам Фонда в Париж, выслушал охи и ахи Кутикова, и шутливые напутствия с дружескими похлопываниями по плечу Владимира Семёновича. Его сейчас выпускали вместе с Мариной Влади свободно, и Париж ему (как он сказал) надоел.

— Слушай, Пьер, у меня столько идей. И ребята такие толковые в труппе… Ставим Васю Шукшина, представляешь⁈ Получил разрешение у Любы на театральную инсценировку «Воли». Ну… «Я пришёл вам дать волю», помнишь у Шукшина? Или не читал?

Высоцкий подозрительно на меня посмотрел. Я улыбнулся.

— Да, нет! Читал! Я по глазам вижу! Ты же наш, хоть и французишка! Кхе-кхе!

Высоцкий простуженно закхекал.

— Слушай, Владимир Семёнович, поехали со мной? Я сначала в Париж, а потом в Лондон в одном медицинскую клинику. У моего отца там знакомый врач. Ты кашляешь как-то нехорошо.

— Заболел, что ли? — спросил Высоцкий, слегка напрягшись.

— Я? Нет! Он меня прокапывает разными витаминами, плазмами. Хрен знает чем, но я потом себя намного лучше чувствую и готов горы своротить.

— Хе-хе! Чем это он тебя прокапывает, что ты горы сворачиваешь?

— Совсем не тем, о чём ты подумал, — улыбнулся я. — Поехали? Хуже не будет, а у тебя вон сколько дел. Силы нужны, да и здоровье. Поехали?

— Кто ж меня выпустит? — усмехнулся Высоцкий. — Так вот, ни с того, ни с сего…

— Паспорт есть? Есть! Виза не нужна! Выпишем командировку. Вон, Сашку Кутикова возьмём. Я вам свой дом покажу…

— Млять! Как у него всё просто! — Высоцкий обратился к вставшему в стойку, как сеттер, Кутикову. — Хотел бы я так жить.

Высоцкий вздохнул.

— Так и живи. Марину бери и полетели.

* * *

[1] KPI (Key Performance Indicators) — это ключевые показатели эффективности или деятельности. Они в числовом выражении отражают качество и результат действий работника за определённый период времени.

Глава 13

— И тебе не жалко денег⁈ — спросил Высоцкий тоном Жеглова. — Ведь и поездка, и клиника, они же денег стоят. А мы тебе никто… Как это понимать?

— Понимай, как мою заботу о перспективном бизнес-партнёре. Некоторые фирмы за границей оплачивают сотрудникам медицинскую страховку, а высшему управленческому персоналу помимо медицины даже спа, другие косметологические процедуры и санатории. В СССР этим профсоюзы занимаются, а там — сами хозяева компаний. Вот и я озаботился.

Я сказал это так серьёзно, что Высоцкий нахмурился.

— А я думал, ты по дружески…

Я улыбнулся.

— И это тоже. Но, что это я тебе буду в дружбе признаваться, — сказал я тоже тоном Жеглова, только «жёсткого». — Ещё подумаешь, что «французишка» скабрезные цели преследует.

Высоцкий растянул губы в улыбке и восхищённо вскинул брови.

— Да ты артист, Пьер! Совсем меня скопировал, когда я Груздева допрашивал в «Месте встречи». Тебе сниматься надо. На сцене не потянешь, а вот эпизод сыграть ты сможешь.

— Кстати, про сцену и съёмки… Может быть кино про «Степана Разина» снимешь? То, что Шукшину не дали снимать. Не видел твой спектакль, но Разин, — это твой типаж.

— Нет ещё спектакля, Пьер, — скривился и потупил взгляд Высоцкий. — Пробуем только, с художниками работаем. Кстати… Нам бы денег…

— Пиши план и формируй бюджет, — пожал плечами я. — Как раз еду и за тем, чтобы денег добавить на наши проекты. Мне конкретная цифра нужна.

— Нарисуем! — снова «расцвёл» Высоцкий.

Я мысленно усмехнулся.

— А что это ты про съёмку кино сказал? Это, друг мой, не спектакль. Кино — это оборудование, павильоны…

Он встретился своим взглядом с моими глазами и остановился на полуслове. Яулыбался.

— Слушай, Саша! — Высоцкий снова оглянулся на Кутикова. — Ну, это просто невозможно! Я сейчас просто заплачу! Он говорит о съемке кино, как о простом концерте.

— Ты, Владимир Семёнович, видел, как мы снимаем кино? Тфу, млять! Как мы снимаем концерты? Какие у нас видеокамеры? И как мы потом монтируем видеоряд?

— Это не то кино. Другой жанр. Могу не справиться. Я попробовал, когда Слава Говорухин уезжал, поснимать «Место встречи». Эпизод когда «Векшина» убили… Ну, ты знаешь… Так артисты чуть не разбежались. Ха-ха…

Высоцкий говорил, вроде смеясь, но лицо его было напряжено и на лбу собрались глубокие складки.

— Вот ведь озадачил меня, паршивец, — дёрнул головой Высоцкий. — Это ведь! Снять если такой фильм, так и, считай, жизнь не зря прожил.

— Ты, Владимир Семёнович, и так жизнь не зря прожил, — хмыкнув, сказал я. — И хотелось бы, чтобы ты и «Разина» снял и ещё что-нибудь, такое же стоящее. А когда ты будешь снимать кино про Разина, мы будем снимать кино, как ты снимаешь кино про Разина. И наше кино, я тебя уверяю, будет котироваться не хуже твоего. Хе-хе!

Высоцкий взглянул на меня несколько снизу вверх и, вроде как, исподлобья и искоса с прищуром. Колоритно так взглянул…

— Вот такой взгляд должен быть у Разина, — подумал я. — С недоверием и надеждой.

— Кхэм! — кашлянул он. — Не могу отказаться от такого предложения. Тогда там и оборудование присмотрим. Кхе-кхе… В Париже.

А я подумал, что место на бывшем танковом полигоне как раз на киностудию. Да и места для батальных сцен предостаточно. Наши с Высоцким взгляды снова встретились и я понял, что и он подумал про те земли, но опередил его я.

— Там, где фабрику грамзаписи ставим, там и киностудию построим, и снимать будем. Там какую хочешь площадку для съёмок можно найти. И речка тебе, и лес, и чисто поле. Крепость построить можно.

Высоцкий всё больше и больше расплывался в мечтательной улыбке.

— И снимать надо полноценный западный формат, — задумчиво сказал я. — И диалоги адаптировать сразу под английский язык. Можно, кстати, и кого-нибудь из зарубежных артистов пригласить. Керка Дугласа, например. Он всё равно уже не снимается.

— Хм! А оно нам надо? Ведь он, наверное, дорого стоит⁈ Слышал, что за Спартака Керку заплатили полмиллиона долларов.

Я пожал плечами.

— Наверное, вы правы, Владимир Семёнович. Вам решать.

— Да, как же мне-то? Если ты говоришь — под западный стандарт… А я не знаю, как это, «под западный стандарт».

— Ничего, — махнул я рукой. — Марина ваша знает. Я подскажу.

— Ты что-то знаешь про то, как за рубежом снимают кино?

— Знаю немного, — поморщился я и почти не соврал. — Ходил на курсы. Летом, когда студенты уходят на каникулы, некоторые творческие вузы Франции организуют школы и резиденции. Это интенсивные курсы, где участники со всего света в течение одного-двух месяцев слушают лекции и отрабатывают практические навыки, встречаются с мэтрами своего дела и с нуля создают собственные проекты. Эти программы поддерживает министерство Европы и иностранных дел Франции: вуз организует учебный процесс, а министерство предоставляет стипендии, которые покрывают стоимость обучения, дороги и аренды жилья.

— Мне Марина что-то рассказывала про эти школы. Она говорила, что такие программы организуют для режиссеров, художников, саунд-артистов и представителей других творческих профессий — в зависимости от того, какие вузы участвуют в конкретном сезоне.

Я, действительно, посещал эти курсы в Высшей национальной школе аудиовизуальных искусств «La Femis», когда погрузился в живопись, но это было в том мире. И они мне не понравились, так как сильно отличались от того, чему меня учили в Японии. А поэтому я перевёлся на писательский курс, где и получил представление о том, как правильно, по меркам запада, писать сценарии. Тогда я, на старости лет, тоже пытался писать книжки. Да-а-а… Как давно это было…

— Так, ты, вроде не иностранец, для Парижу-то, — удивился Высоцкий.

— Так, мне и стипендия была не нужна и место нашлось. Туда ограниченное количество желающих принимают. Ограниченный бюджет.

— Понятно. И какие ты курсы посетил?

— Художественные, сценарные и режиссёрские. Я тогда хотел научиться снимать концерты, — немного приврал я.

— И ты считаешь, хм, что у нас сценарии пишут и фильмы снимают неправильно? — спросил, криво ухмыляясь, Высоцкий.

— Ну, почему? Для России — очень даже хорошо. А для того, чтобы смотрели за рубежом, формат надо изменить. И, если коротко, то — да. Считаю. По крайней мере, те сценарии, которые я читал, мне кажутся не сценариями, а обычными художественными произведениями. Краткими переложениями романов.

— А какие сценарии ты читал? — удивился Высоцкий.

Я дёрнул плечами.

— Да, хотя бы, того же Разина. Он же публиковался.

— А-а-а… Так это литературный сценарий, — рассмеялся. — Кинематографический — он совсем другой. Эх ты, Пьерушка. А ещё курсы оканчивал… В самом городе Парижу… Хе-хе-хе…

Высоцкий расслабился, и на его лице проявилось снисхождение. Он не терпел, когда ему перечили, доминировали в чём-то или пытались поучать. Вот потому я и «подставился».

— И всё равно. Слишком много в том сценарии пустых фраз, размытых образов, не передающих окружающую историческую атмосферу. Хотя… Давно читал, может чего и не понял.

— Какая же там атмосфера была? — снисходительно, но как-то сразу подобравшись, спросил Высоцкий.

Я посмотрел на него и снова дёрнул плечами.

— Польская аристократия в Руси в семнадцатом веке включала в себя представителей различных крупных дворянских семей, например Чарторыйских, Сангушко, Сапег, Вишневецких, Заславских, Збараских и семьи Острожских. Они потребовали царя закабалить всех крестьян, прикрепив их к земле, и отменить «Юрьев день», когда крестьянам можно было переходить с места на место. Вольных крестьян не стало. Вот эту волю хотел дать народу Разин, а не свергнуть царя. Крестьян тогда ещё не продавали, как скот за деньги, но уже меняли на другие полезные вещи. Нет в сценарии о Разине этого. Нет сути конфликта с властью. Вроде как у него одни бояре и воеводы-взяточники виноваты, а царь-душка. И другого царя Алексея-Алексеевича ставить на трон шёл. Так чем другой царь лучше первого? Не сказано.

— Ну, ты задвинул! — Высоцкий почесал в затылке. — Конфликт с властью, говоришь? Кхе-кхе… От того и не разрешили Шукшину снимать кино, что побоялись разбудить народный бунт. Конфликт с властью, кхе-кхе…

— С ханской дочкой тоже… Штамп же! — хмыкнул я. — Свалено всё в кучу, честное слово, а подноготная казачества не раскрыта. Да там ничего не раскрыто. Грабитель, разбойник и пират Степан Разин. И не он один. И до него были разбойники, и после него. Ведь власти на него ополчились, когда Разин ограбил струги царские и митрополичьи. И до него на Москву ходили пограбить города и веси. И не жалели ведь никого. Ни крестьян, ни горожан, ни жён, ни детей. А до этого смута на Руси была. Смута! Потом Поляки Москву захватили. В шестьсот тринадцатом году поляков «выгнали» из Москвы, но на самом деле, допустили шляхту до кормушки. И продолжился грабёж России. Оттого народ стал то там, то сям бунтовать. С семнадцатого года по Столбовскому договору выплачивали шведам двадцать тысяч рублей и снабжали хлебом. В связи с чем подняли налоги и иные поборы. От того возникли первые бунты. В сорок шестом — соляной бунт, сожгли Москву, в шестьсот сорок девятом году соборным уложением закрепостили крестьян, и началось их бегство на юг. Вот эти-то крестьяне и стали основной силой армии Степана Разина. Крестьяне и на Дону оставались голытьбой. Им просто не куда было податься. И они считали, что царь их продал полякам. Вот такое было времечко, Владимир Семёнович, о котором ты кино снимать хочешь.

Высоцкий долго смотрел на меня ошалелыми глазами, потом потряс головой, словно сбрасывая морок, и провёл руками по лицу, словно умываясь.

— Ничего себе ты картину нарисовал, — прохрипел Высоцкий. — Тогда всё понятно. А то я, честно говоря, никогда не понимал причину народного бунта.

— Хуже всего то, что царь отменил правило: «с Дона выдачи нет». Крестьянам просто не куда было бежать, вот они и влились в ватагу Разина.

— Но как же теперь снимать-то? Мне уже не по нраву тот сценарий. Да и образ Разина распался. Как теперь Разина играть, если он бандит и разбойник, а не народный герой?

— А он же не дурак был, Разин. Он с детства видел тех крестьян, что приходили на Дон. Его отец пришёл из Воронежа, примкнул к казакам и был такой же голытьбой, пока пару раз не сходил на разбой на Волгу, да в Персию. И Степан сызмальства ходил с отцом и братьями в набеги. Оттого Разины и «поднялись» по финансам, но не стали казакам своими. Оттого и предали его оседлые казаки, схватив в плен. С самого детства Разина надо снимать картину, а не последний год. В его детстве формировался характер, ненависть к царизму и желание свободы и воли.

Высоцкий некоторое время смотрел в пол и хмурился, плотно сжав губы.

— Теперь понимаю я тебя, Пьер, почему тебе не нравится сценарий Васи Шукшина. Всем он хорош, но, действительно, прост, как азбука Буратино. Хе-хе! Скартинками, хе-хе.

Высоцкий разулыбался.

— Спасибо, Пьерушка! — он хитро прищурился. — Ты же мне напишешь новый сценарий?

— Если перестанешь так меня называть, напишу.

— Но это получится большой сценарий, — проговорил Высоцкий вкрадчиво. — И с большим бюджетом.

— На самом деле, в имеющийся сценарий надо добавить сцены Разинских воспоминаний и некоторое количество дворцовых сцен с «новыми русскими» в шляхетских, британских и голландских камзолах. Из них зрителю станет многое понятно, кому на Руси жить хорошо.

— Поляки — понятно, а откуда британцы и голландцы взялись в московском дворце? — удивился Высоцкий.

— А ты думаешь, у кого цари Михаил Фёдорович и Алексей Михайлович деньги на выплату шведам взяли? Это английские и голландские кредиты, за которые ещё долго Русь расплачивалась.

— Здорово ты в нашей истории разбираешься. Это в каких таких университетах её так учат? Не у нас — точно.

— Зря ты так думаешь. Это вполне известные не только зарубежными, но и советскими историками факты. Просто никто этим глубоко не интересуется. Это же надо специальную литературу читать в архивы погружаться. Я имею ввиду — обычный народ. А вот если ты тему разжуёшь, расскажешь и покажешь, народ тебе в ножки поклонится и спасибо скажет. Вона как «Вечный зов» и «Тени исчезают в полдень» идут. Сколько уже лет? С семьдесят шестого? И края ещё не видать.

— Так, то телефильмы. Совсем другой формат, — вздохнул Высоцкий.

— Да, про формат… Надо снимать на широкую плёнку. На широкий формат и стереозвук ставить.

— Но это другое оборудование, кинокамеры. Я не знаю их.

Высоцкий разволновался.

— Ничего страшного. Подберём толковых операторов, а киносъемочные аппараты уже заказаны в НИКФИ: четыре «Берёзка» 1СШН, и три «Маска-70» — аппараты для комбинированных съёмок 70КСК.

— Как «уже заказаны»? — остолбенело посмотрел на меня Высоцкий. — Когда заказаны?

— Э-э-э… Ещё в январе.

— Кхм! — кашлянул Высоцкий. — Может и киностудия уже готова?

Я рассмеялся.

— Нет! Киностудия ещё не готова, но щитов из которых её можно начать собирать, предостаточно. И коммуникации разведены по участку. Ставь свайные опоры и собирай конструктор.

Пока мы рассуждали о кино, Кутиков отвлёкся на сведение какой-то записи нашего очередного концерта. Кажется, приезжали две рок-группы из Свердловска и одна из Иркутска. Мы приглашали всех, оплачивая проезд, проживание и гонорар со сборов. Тут уж сколько соберём с билетов. Но ребята на малую мзду не обижались. Они были рады и качественной звукозаписи. Я прослушивал каждую рок-группу и, если они хотели записаться, давал советы. Записаться хотели все, а потому, кхе-кхе, прислушивались и потом удивлялись, как «клёво звучит».

Увидев, что Саша морщится, я потянул Высоцкого за рукав, показав глазами на звукооператора. Мы вышли из студии.

— Едешь в Париж? — спросил я.

Высоцкий рассмеялся.

— Из твоих уст это вопрос звучит банально, Пьер. Конечно еду. Пойду, позвоню Марине, чтобы собиралась. А ты утрясай нашу поездку, чтобы не было мучительно больно на границе. Кхе-кхе…

— Не нравится мне твой кашель, Владимир Семёнович, — крутнул головой я. — Хорошо. Пошёл утрясать. Пошли ко мне в кабинет.

Высоцкий уехал за Влади, когда услышал от меня, что вопрос с поездкой решён. Он радостно стукнул меня по плечу и убежал. Я вернулся в студию звукозаписи и сообщил о том же Кутикову.

— Собираться поедешь? — спросил я.

— А что мне собираться. Сменка у меня здесь. Чистая сорочка, штаны запасные… Денег местных ты мне там выдашь, куплю себе что-нибудь: трусов, футболок, штаны, рубашку… Выдашь ведь валюту? — настороженно спросил Кутиков.

— Конечно, Саша. Там у тебя прилично скопилось.

Глава 14

В Париже мы с Александром разместились на вилле. Владимир с Мариной уехали к себе, и на четыре дня «пропали» из моего поля зрения. Мне тоже было чем заняться: оценил, как работает моя выставка «Московских зарисовок», сделал сверку в банках, где подписал план платежей на следующий год и «выдернул» деньги с резервного счёта на сверхплановые расходы этого года.

Александр тоже не скучал, а бродил ежедневно с обеда и допоздна по Парижу, высматривая, где что продаётся и по каким ценам. И просто дышал, как он выражался, воздухом свободы'.

— Ага. Видел бы ты, до чего доведёт «свобода» Париж в двухтысячных, — мысленно саркастически реагировал я на его тоскливые «вздохи» и «ахи».

На третью ночь, проснувшись в три часа от громкой музыки, я узнал «английский», как мы его назвали, концерт. В концерт входили «бывшие» композиции Стинга[1]. Саша в нём играл партии бас-гитары, клавиш и исполнял несколько песен: «Very breath You Take», «Roxanne» и ещё некоторые. Он их пел в своей, очень далёкой от Стинга, манере и песни получились очень здорово. В исполнении Стинга эти песни мне никогда не нравились, а вот в Кутиков их просто преобразил. Но то, что эти песни когда-то звучали иначе, знал только я.

Поняв, после пятого прослушивания его композиций, что мой «постоялец» скорее-всего не угомонится, я спустился в студию звукозаписи и застал там Александра в компании с тремя молоденькими девчушками. Двоих он обнимал, сидя на диване, и что-то говоря им склоняясь то к одной, то к другой. Третья сидела перед диваном на ворсистом половом покрытии с закрытыми глазами и бокалом вина.

— О! Гёрлз! Зис из Пьер! — прокричал Александр по-английски. — Зис из хиз хаус… Э-э-э… Мать его! Совсем не знаю английский. Хи хэз зис хаус, короче. Пьер, помоги мне с ними справиться. Я в одном баре поиграл на гитаре. Они привязались так, что я отвязаться никак не смог.

К моему удивлению, Александр не выглядел слишком пьяным, как, впрочем, и девчонки.

— Вы кто, девушки? — спросил я по-английски, почему-то догадываясь, что они не француженки.

— Я Элис, это — Мэри и Клара, — отреагировала на мой вопрос сидевшая по правую, от Александра, руку девушка. — Твой друг пригласил нас к тебе в гости. Это и вправду твой дом? Шикарный дом. Ты тоже музыкант, да?

— Они давай тут везде лезть и всё лапать, — растеряно сказал Саша. — Пришлось усадить на диван и включить музыку, а стояла то эта плёнка… А они раскумарились и сейчас кайфуют.

В студии, действительно, чувствовался сладковатый запах конопельного дыма.

— Я специально погромче включил, чтобы ты проснулся. Мне одному с ними было не справиться. Вот и вина им дал, чтобы сбить приход.

Александр говорил на русском, поэтому девчонки на его грубость не отреагировали.

— Ты тоже русский? — удивилась сидевшая на полу Клара, не открывая глаза.

— Я француз, девочки. А вы, я понял, американки? Студентки, что ли?

— Как догадался? — удивилась Клара, открыв глаза. — О! А он красавчик! Чур он мой!

— Ага! Раскатала губу! — пролаяла по-немецки та, которую назвали Мэри. — И не Мэри я, а Марта.

— Ух ты! — удивился я по-русски. — Интернационал.

— Какой интернационал? — спросила Клара, поняв единственное слово. — Вы коммунисты?

Я понял, что эту компанию оставлять одних никак нельзя и «вписался в коллектив», взяв из навесного шкафа себе бокал, налив вина и, сменив бобину, расположился в кресле. Завязалась «светская» беседа из которой мне стало понятно, что девчонки — студентки Гарварда.

— Нихрена себе, — подумал я и тут входная дверь подала сигнал тревоги. В смысле, э-э-э, в неё позвонили.

— Полиция наверное, — сказал я и все подобрались. — У нас тут шуметь особо нельзя, особенно в три часа ночи.

— Я не знал, — вскинулся Александр.

— Оштрафуют, — махнул я рукой и пошёл открывать. — Первый раз, что ли? А может и предупредят…

За дверью, как оказалось, стоял Джонни Холлидей с «моими» пловчихами: Жаннет и Соней.

— Хай, Пьер! — радостно воскликнул Джонни. — Сначала не понял, что это за шум. Привык, что у тебя тихо. А потом понял, что это ты шумишь. Пройдём?

— Проходите, конечно! — искренне обрадовался я.

— Холлидей сейчас всё расставит на места, оттянув внимание американок и немки на себя, коварно подумал я. Он любил новеньких девчонок, особенно тех кто про него ничего не знал. Можно было поговорить с ними о себе любимом.

— Привет красотки! — поздоровался я с бывшими пловчихами. — Как вы?

— Привет, Пьер. Всё отлично! Вчера приехали из Соединённых Штатов. Только проснулись и тебя услышали. Твой голос. Мы помним эти песни, Пьер.

Девчонки приблизились и сообщая новости тискали меня до тех пор, пока не увидели вышедших в холл моих ночных посетителей.

— О! Ты не один! Ха-ха! — рассмеялась Соня. — Хотя… Разве могло быть иначе.

— Это Александр и его подружки. Американки, кстати.

— А ты чего в халате? — спросил Холлидей.

— Спал. Только поднялся, когда гости расшумелись. Они тут сами…

— Не узнаю тебя, Пьер, — перебил меня Джонни. — Такие красавицы у тебя в доме, а ты дрыхнешь⁈ Непорядок. Привет, девочки! Я Джонни Холлидей, сосед этого сухаря. О! У вас вкусно пахнет марихуаной! Есть ещё?

— Ну, вот, — развёл я руками, глядя на Жаннет и Соню. — Сами-то не скурились?

Девушки потупились.

— Понятно. Спорт побоку?

— Пошли, поплаваем? — хитро глянув на меня сменила тему Жаннет.

Я оглянулся на Холлидея и Александра, явно расслабившегося, и улыбнулся девушкам.

— Только я голый под халатом, а подниматься наверх влом.

— Что, мы тебя голым не видели? — захихикала Соня. — Пошли. Он теперь тут надолго залип. Пусть они… Нам уже хватит.

Ещё раз оглянувшись на Холлидея, окутанного дымом, я понял, что ему уже не до нас.

В Париже стояли жаркие ночи, бассейн чист и прохладен, вино молодо, фрукты спелые и сочные, девчонки словно родные.

— Только сейчас понял, что я по вам соскучился, — сказал я, обнимая обеих пловчих.

Мы сидели на двух сомкнутых шезлонгах. Соня и Жаннет поили меня вином и давали закусывать виноградом.

— Этот дом без вас опустел.

— И ты потому уехал в Москву? — засмеялась Соня.

— Нет. Там у меня бизнес. И рисую я там. Красивый город.

— Никогда не была в Москве, — сказала Жаннет.

— Я вам достану билеты на Олимпиаду. Хотите?

— Конечно! — воскликнули обе.

— Покажу вам свой московский дом.

— Он такой же большой?

— Нет, поменьше немного. Мне не нравятся большие дома.

— А там есть бассейн?

— Там есть речка, — сказал я, одновременно подумав, что если мы там станем постоянно купаться голышом, съедется пол Москвы.

— Не-е-е… В речке грязно. Не люблю речки, — брезгливо кривясь, проговорила Соня.

— Речки бывают чистые, — рассудительно сказала Жаннет.

— Где это ты видела чистые речки? В Сене видела, что плавает? А в наших речках?

— В России есть чистые речки. Вот съездим в Москву, я вам покажу.

Мне было хорошо с этими девчонками. В Союзе у меня как-то особенно не клеилось с противоположным полом. Все тамошние девчонки сразу начинали говорить о любви. С первой, чёрт побери, встречи. А какая мне любовь в мои-то годы? Не верил я уже в неё. Вернее, верил, что она есть, так как перенёс сию болезнь в своё время, но таких чувств, как тогда, сейчас не испытывал, а потому и не верил, что она сможет со мной по новой случиться.

Странно. Некоторые мужики, например такие, как Максим Дунаевский, влюблялись едва ли не ежегодно в новый объект вожделения, а я так не мог. Наверное, потому что, уже испытал когда-то «большие» чувства и был, так называемым, «однолюбом».

Причём, я говорю не о первой, юношеской, любви и даже не о второй, а об обычных «высоких» чувствах к противоположному полу. Не было у меня их, чёрт побери. Растерял я высокие чувства к «сраке лет» и никакие юношеские гормоны не могли сломать сложившееся с годами понимание, что первая юношеская любовь, чаще всего это — «вирусное заболевание», которое, в конце концов, проходит, как любая болезнь. Не даром родители на безответную первую любовь говорят своим детям: «переживёшь». Те не верят, но, в конце концов, действительно, переживают.

Я не был циником, но и не пылал страстями. Мой дзэн, мать его, научился успешно бороть гормональные всплески. Девчонки вокруг меня одна за другой «вспыхивали», как мотыльки, а меня их вирус влюблённости не поражал. Так как я не был циником, то чувствовал себя при этом не очень комфортно, но, в конце концов, мораль засунул куда подальше. Мало ли вокруг людей, не умеющих любить, утешал себя я, а потому остающихся неженатыми. Да, сколько угодно. Особенно людей творческих. Хе-хе…

С этими американскими девушками у нас сразу как-то сразу пошло легко, и сейчас я чувствовал себя иначе, чем с русскими. Там тоже хватало «понятливых», но общественные отношения ещё следили за моралью, хотя представители верхних правящих эшелонов упорно подрывали нравственные устои социалистического общества банными «вечеринками» и узко-корпоративными междусобойчиками во время партийных и комсомольских праздников. Да-а-а…

Утром, не очень рано, приехали Владимир Высоцкий с Мариной Влади и застали нашу компанию в состоянии «драйва». Мы — мужики — музицировали, девушки — танцевали.

— Вот какие песни надо сочинять, — здороваясь со мной и смеясь, сказала Влади, обращаясь к мужу. — Чтобы под них танцевать хотелось, а не повеситься.

— А-а-а! Так вот как ты относишься к творчеству супруга! — шутливо хмуря брови, отвечал Высоцкий. — Отличная у вас компания, Пьер. А мы мяса привезли. Думали шашлыки у тебя сделать.

Мы, отставив гитары, прервались на перерыв, и я показал Владимиру своё «дачное» хозяйство, где под навесом имелся и кирпичный мангал, и обычная круглая «барбекюшница», где, к слову сказать, прикрытые плотной крышкой, ещё не остыли угли от нашей попытки пожарить мясо. Мясом пытались заняться наши американки, пока мы музицировали, а потому, мы его пока так и не поели.

— Что за музыка? — спросила Марина. — Очень приятная.

Оказалось, что они знакомы с Джонни Холлидеем. Не очень близко, но знакомы.

— Пьер радовал нас новыми песнями, а мы ему аккомпанировали и подпевали, как могли.

— Хорошо аккомпанировали, — похвалил я. — Девушки попросили сыграть что-нибудь танцевальное. Вот мы и поиграли чуть-чуть.

— Готов купить у тебя все, — сказал Холлидей. — Или ты сам их будешь записывать?

— Не буду, — сказал и вздохнул я. — Дел много. Забирай. Условия прежние, но писать ты его будешь у меня в студии в Москве и под моим чутким руководством.

— В Москве? — удивился Холлидей. — Договорились!

— А мы тебе поможем его записать, да Саша?

— Конечно, поможем, — закивал головой Кутиков.

— И нас укажешь на диске по всей форме.

— Ты меня сильно удивил! Отличное предложение! Когда ехать? — явно обрадовался Холлидей

— Я тебе пришлю приглашение.

Влади была искренне расстроена.

— Эх, жалко мы пришли поздно. Вы уже всё сыграли?

— Да, мы ещё раз сможем, да, Пьер? Заодно я послушаю интонации. Классный у тебя тембр!

— Если девушки не против?

— Не против, не против, — обрадовались и захлопали в ладоши пловчихи. — А бэквокал в них есть?

— Конечно! Володя, займёшься мясом?

— Конечно, займусь. То, что вы тут сделали со своим барбекю…

— Угли вон там, — показал я рукой и вернулся на сцену к инструментам.

— Серьёзно тут у тебя, — одобрительно покивал головой Высоцкий. — Всё для отдыха есть.

Я переключил драм машину на начало и дал отсчёт. Мне нравился Крис де Бург. И, естественно, любимейшей его песней была «Леди в красном», но её я не хотел отдавать никому. Поэтому переложил на ноты его концерт восемьдесят восьмого года, который мы сейчас и исполнили. Я так и оставил концерту название «Flying Colours»[2].

— Володя, брось ты это мясо пока! Давай потанцуем!

— Сейчас, родная. Разожгу угли.

Владимир с Мариной танцевали, а я смотрел на них с грустью. Получится ли то, что я задумал? Поможет ли ему моё «лекарство»? Мне очень хотелось, чтобы помогло и Владимир Высоцкий жил дальше.

— Ах, какая прелесть, эти песни! — сияла Марина, и её улыбка на уставшем от переживаний за мужа лице, терзала мою душу сильнее личных переживаний.

* * *

В Лондон мы поехали втроём, оставив Кутикова «охранять», как он выразился, усадьбу.

— Не разгромите её, — попросил я, нанял обслугу с постоянным проживанием и попросил Холлидея почаще «захаживать» и разучить с Александром к моему возвращению ноты новых песен «от сих, до сих». Хе-хе…

В Лондоне нас встретил Джон Сомерсет. Ни у меня, ни у Высоцкого с Влади не было другого багажа, кроме ручной клади, и мы из пассажирского терминала аэропорта сразу прошли к припаркованному на стоянке автомобилю «Mercedes-Benz G-класса». Моему гелендвагену, вышедшему в этом семьдесят девятом году и купленному Джоном Сомерсетом по моей просьбе прямо с завода, и не практически не изменившему свой облик до двадцатых годов третьего тысячелетия.

У меня и в том мире был такой. Я к нему очень привык и всё это время ждал, когда наконец военную версию этого внедорожника адаптируют к гражданской эксплуатации. G-класс был разработан в качестве военного транспортного средства по предложению иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, в то время являвшегося акционером компании Mercedes-Benz. Гражданская версия автомобиля была представлена в 1979 году. Автомобиль планировалось поставлять в Иран для пограничных патрулей и в качестве внедорожника для охоты.

Джон Сомерсет передал мне ключи от машины и показал пример, забравшись на заднее седенье.

— Вот это зверь! — восхитился Высоцкий, открыв водительскую дверь и засунув в салон голову, втянул в себя воздух.

— Удивительный запах у новых машин, — сказал задумчиво Высоцкий. — Даже наши пахнут приятно, а этот… Кожаный салон…

— Садись вперёд, Володя, — предусмотрительно предложила Марина, — а я сяду с мистером Сомерсетом.

— Спасибо, родная, — сказал Высоцкий и, открыв перед ней заднюю дверь, помог подняться по высокой ступеньке.

Я сам был на «седьмом небе» от радости. На меня, когда я забрался на водительское сиденье и положил руки на руль, пахнуло моим миром и даже закружилась голова.

— Ты бы видел сейчас себя, — засмеявшись, сказал Высоцкий. — Словно кот перед огромной миской сметаны.

— Очень мечтал, — кивнул головой я подтверждая слова Высоцкого. — Теперь можно и на охоту ехать.

— Любишь охоту? — удивился Владимир. — Ты не выглядишь кровожадным.

— Люблю природу. А на этой машине можно забраться в такие еб… Э-э-э… В глухомань, короче.

— Любишь глухомань? — снова удивился Высоцкий.

— Иногда, — кивнул я, аккуратно выезжая с территории парковочного терминала.

* * *

— Ты полагаешь, поможет? — спросил Сомерсет.

— Надо пробовать, — дёрнул плечами я. — Брежнева с наркотической иглы сняли… Другого нету нас пути. В руках у нас винтовка… Как он себя ведёт?

— Он на постоянной ежедневной дозе. Мы пока колем ему заменитель, но он не даёт полного эффекта и твой друг начинает впадать в тревожную фазу.

— Делайте переливание, — вздохнул я.

— Хорошо. Но с тобой что не так? Ты плохо выглядишь.

— Я почти не сплю. Но со мной потом будем разбираться. Надо будет сделать мозговую томограмму. Вы закупили оборудование?

— Закупили, Джонни. Сделаем.

* * *

[1] Лучшие композиции Стинга — https://rutube.ru/video/d10f0873ae7279f40601e3a5792f0cc9/?r=plwd

[2] «Flying Colours» — https://my.mail.ru//mail/alex-enm/video/38058/645012.html

Глава 15

Оставив Высоцкого с Мариной в клинике, я уехал. Медицинский центр «Сомерсета» для «сложных случаев» располагался в пригороде Лондона и имел небольшую гостиницу, где пациенты адаптировались перед операциями или реабилитировались после оных. Тут же имелся небольшой корпус для проживания родственников, ожидавших больных.

Дело в том, что Сомерсет по моему совету расширил функционал своей клиники и кроме пластической хирургии занимался и другими видами медицинской деятельности. Благодаря моему фонду «Центр» имел неплохое финансирование, а в связи с этим — высококвалифицированный персонал, новейшее оборудование и очень солидную клиентуру. Богатые люди следили за своей внешностью и готовы были тратить огромные деньги, чтобы убрать «излишества».

Плазма, выделенная из моей крови, творила чудеса омоложения и оздоровления и в последнее время в клинику попасть было весьма проблематично. В принципе, в работе врачей ничего не изменилось. Они, точно так же, как и обычно, делали операции, хирургически выправляя конечности детям и взрослым, оперировали позвоночник, делали подтяжки и липосакции, но перед операциями вкалывали пациентам пятьдесят миллилитров моей плазмы. А после операции ещё пятьдесят. И результаты были ошеломляющи.

Никто, конечно, не вылечивался от цирроза печени мгновенно, но на лицо имелись иные положительные эффекты: быстрое, по сравнению с обычным, заживление операционных ран и, главное, стопроцентное приживание донорских органов.

Сначала клиника специализировалась на трансплантации элементов опорно-двигательного аппарата, такие как: кости и сухожилия. Но потом освоила и другие операции. В том числе и пересадку почек, печени, сердца. Именно в этой клинике Юрию Владимировичу сделали пересадку, когда я сказал ему, чья это клиника. И именно потому, что её делали в этой клинике, пересадка прошла успешна. Честно говоря, как оказалось после вскрытия, хе-хе, главный гэбэшник СССР находился в критической стадии. И жить ему, действительно, оставалось очень даже не долго.

Как вывозили Юрия Владимировича в Британию, это особая история, но она прошла абсолютно не замеченной английскими спецслужбами. Леонид Ильич на удивление легко согласился отпустить Андропова на хирургическую операцию, но не как официальное лицо, а по документам прикрытия.

Если хирургические операции проходили вполне успешно, то с наркозависимыми пациентами клиника не работала. Тратить драгоценную плазму крови на людей с измененным сознанием Сомерсету даже в голову не приходило. Ведь зависимость, хоть наркотическая, хоть алкогольная, это психическое состояние. А изменить психику простым переливанием даже, допустим, волшебной жидкости, Сомерсет считал невозможным. Так, в общем-то, думал и я, но попробовать мы были обязаны. Для такого человека и литра крови не жалко. Хе-хе…

Посетив микро-чиповые лаборатории, где делали диодные лазеры, я лично поблагодарил всех главных участников процесса, которые так и не знали, для чего в, конце-концов, нужны эти лазеры. Ведь только в пучке и подпитанные определённым электрическим напряжением и энергетической мощностью, они становились мощнейшим оружием, а не только средством передачи радиоволн, патент чего на моё имя был зарегистрирован ещё в семьдесят восьмом году в Соединённых Штатах Америки.

Сейчас я вынужден был приехать в Лондон ещё и потому, что правительство потребовало моего личного присутствия при подписании контракта на изготовление спутников связи и создания телефонной мобильной сотовой сети в Лондоне.

Лорд Райдер, когда я ему позвонил по телефону, названному его, э-э-э, секретарём, был со мной чрезвычайно сух.

— Вы исчезли, Джон, почти на целый год, — сказал он капризным тоном. — Где вы всё это время находились?

— В основном, катался по северам.

— Под чужими документами, верно?

Я промолчал, не давая ему повода для уголовного преследования.

— Это, вы должны знать, уголовно наказуемое деяние. Мы можем вас арестовать за шпионаж, Джон.

— Я, мистер Райдер, как выехал из Великобритании по своему паспорту, так и въехал. Вы же должны это знать. Так что я никакие наши законы не нарушил. Я чту уголовный кодекс. И ещё… Разве я всей своей деятельностью не доказал свою лояльность империи? Вот и сейчас я готов приехать, чтобы подписать контракт с правительством, за который оно, я имею в виду правительство, должно мне английское пэрство. Так было обещано вами, мистер Райдер.

— Это было обещано не мной, а королевой, — буркнул Райдер. — И если вы построите то, о чём заявил Джон Сомерсет, титул вам гарантирован. Как и запрашиваемый вами кредит.

— Мне нужны не только деньги, мистер Райдер. Мне нужны пять спутников связи, на которые я установлю свои терминалы. Тоже самое мне нужно от американцев.

— Это, при всём уважении к вашей системе безопасности и шифрования, не телефонный разговор. Приезжайте комне на Стрэнд стрит пятьдесят три.

— Там негде припарковаться.

— За вами уже вышла машина. Скорее всего она уже стоит у вашего подъезда.

— Ну, да… Тут совсем рядом, — пробормотал я, представив, что школу Сомерсета, откуда я соизволил звонить Райдеру, окружают автоматчики.

— Приезжайте, Джон. У меня есть для вас сюрприз, — подобревшим голосом сообщил английский граф.

За мной заехала неприметная чёрная машинка с шашечками такси и отвезла меня на Стрэнд стрит к дому пятьдесят один тире три, где я спросил у консьержа мистера Райдера и поднялся на второй этаж в офис номер двенадцать.

Предложив сигару, которую я взял, понюхал и прикурил, и лично налив мне кофе, мистер Райдер сам прикурил сигару и выпустив клубы ароматного дыма, сказал:

— Ты, честно говоря, Джон, словно свалился с луны. За четыре года ты перевернул наш мир. Весь мир, Джон. Не было тебя и не было микрокомпьютеров, жидкокристаллических экранов, микровидеокамер, скоростной информационной компьютерной сети. Только за это королева наградила тебя, Джон, орденом подвязки. Что ты думаешь об этом, Джон Сомерсет?

— О чём? О награждении думаю с благодарностью, а о компьютерах и компьютерной сети…

Я пожал плечами.

— Я только собрал то, что лежало на земле, поднял и собрал из всего этого то, что хотел. Это мог бы сделать любой. Просто я оказался первым, кто сообразил объединить, э-э-э, разные изобретения. Я не учёный. Хе-хе… Даже колледж бросил ради бизнеса. Многие стояли рядом с финишем, но я оказался первым. Видимо, у меня такой ловкий мозг.

— Кстати, колледж, ты закончил с отличием и можешь приехать на вечеринку о его окончании. Ты приехал, как нельзя, вовремя.

Я знал от Джона Сомерсета, что мне зачли в колледже мои патенты, как выпускные курсовые работы, и именно к дате выпускного бала я и подгадал приезд в Лондон. Хотя ещё не знал, пойду ли на него.

— Вы, мистер Райдер, как-то скучно сказали про сюрприз, — хмыкнул я.

— Какой сюрприз? Я ещё не озвучивал его, — улыбнувшись, сказал граф. — Орден подвязки, это просто награда. Сюрприз в другом. Тебя ждёт у себя королева.

На моём лице не дрогнул ни один мускул. Да и чего им дрожать? Подумаешь, королева! Не было у меня к ней пиетета. Как и к её отпрыскам: детям и внукам.

— Ты весьма выдержан, Джон Сомерсет. Это похвально. Когда ты будешь готов к встрече?

— Что для этого надо? Сюртук? Галстук-бабочка?

— Встреча рабочая. Ничего необычного не надо.

— Тогда, хоть сейчас. На сегодня я могу отменить все планы. Они не критичны. Просто обхожу и объезжаю своё хозяйство.

— Ты привёз в клинику какого-то русского? — резко переключил разговор на другую тему Райдер. — Кто это?

— Это, некто, э-э-э, Владимир Высоцкий. Он русский шансонье. Наркоман в третьей стадии. За него попросил Пьер Делаваль, держатель фонда, который помогает клинике Джона Сомерсета проводить благотворительные операции детям-инвалидам. Он знаком с его женой — Мариной Влади.

— Пьер Делаваль тоже приехал? Интересный малый. Он сейчас крутится со своим фондом в Москве. Не особенно контактируй с ним. Он, похоже, скрытый коммунист.

Я мысленно улыбнулся. Пьер Делаваль прилетел в Лондон и исчез после того, как Джон Сомерсет вынул из моего лица импланты и перекрасил мне волосы. Мой Британский паспорт перевёз через границу похожий на меня человек, который тоже растворился уже в аэропорту. А паспорт Делаваля сейчас находился в тайнике Гелендвагена.

— Он нормальный парень. Просто делает свой бизнес. Он рассказывал, что у него в Москве своя студия звукозаписи.

— Он находится под контролем комитета государственной безопасности.

— Ха! Какой иностранец в Москве не под контролем кагэбэ? — рассмеялся я.

— Ладно, — махнул рукой Райдер. — Поехали во дворец сейчас.

От неожиданности я едва не пролил на себя кофе.

— Вдруг она занята? — спросил я, резко сдрейфив.

— Я знаю расписание королевы на три дня. Она сейчас свободна. Поехали. Там тебя угостят кофе. Или чаем. Королева, кстати, предпочитает чаю кофе, так что, имей ввиду.

Я оглядел себя. На мне был надет джинсовый костюм, состоявший из штанов, рубашки и куртки. Сентябрь вЛондоне слякотный ипрохладный.

— Вот так? — спросил я, разведя руки в сторону, как стоявший в ботинках, трусах и майке Крамаров в «Джентьменах удачи».

— Приличный вид обычного бизнесмена, обходящего своё хозяйство, — хмыкнув, сказал Райдер. — У неё младшие сыновья так же ходят. Ты не будешь выделяться на ихфоне.

— Какие сы-сыновья? — чуть застопорившись, спросил я.

— Эндрю и Эдвард. Да и Анна от них не отстаёт, хоть и старше Эндрю на десять лет.

— Эндрю — это который герцог Йорский?

— Да! Готов! Поехали!

— Поехали, — пожал плечами я. — Куда?

— В Виндзор, — коротко бросил мистер Райдер водителю «такси».

Мы нашли королеву и её семейство в одном из садов нижнего двора, где королева рассматривала клумбы с цветами, а Эндрю и Эдвард о чём-то спорили. Замок из светлого камня розовел на закате. Солнце наконец-то пробилось сквозь туман и облака.

Мистер Райдер, с прямой, как струна спиной, представил меня королеве.

— Мистер Джон Сомерсет младший, ваше величество, — сказал он.

— Спасибо, лорд Райдер. Можете быть свободны. Очень приятно, молодой человек, познакомиться. Вот, мальчики, тот человек, который подарил вам персональный компьютер и доступ в Британскую библиотеку прямо из ваших кабинетов.

— Ух ты! — искренне восхитился принц Эндрю. — Ты совсем молодой! Я думал какой-то старпёр придумал настольный компьютер, а оказалось, что… Тебе сколько лет?

— Э-э-э…

Я стал вспоминать, что у меня написано в паспорте Джона Сомерсета.

— Двадцать два.

— Так ты с пятьдесят седьмого? А я с шестидесятого! Мы ведь ровесники! Обалдеть! Мам, он такой же, как и я, а уже придумал персональный компьютер и глобальную компьютерную сеть.

— Ну… Сеть придумал не я. Я только реализовал чужое решение на новых принципах. Это всего лишь добавило скорости в обмене данными.

— Ага! Хватит скромничать. Не было до тебя нормальных настольных компьютеров.

— Сейчас мы ещё мобильные радиотелефоны размером с ладонь выпускаем, — сообщил я скромно. — Правда связь пока очень дорогая, но если мне позволят поставить специальные вышки и запустят спутники связи, можно будет разговаривать прямо отсюда с любой частью света, если там будет висеть спутник по весьма доступной цене.

Лица обоих принцев вытянулись. Потом они оба посмотрели на мать.

— Это очень удобно, — сказала она. — Есть проблемы?

— Нет проблем. Ваше величество. Нужны разрешения установить по Лондону вышки. Пока по Лондону, а потом и по всей Британии. Обещали сделать.

— Обещали — сделают. Это дело полезное для государства, а значит всё, что тебе будет нужно, сделают. Слышала ты с лазером экспериментируешь? Что получается?

Я чуть «в осадок не выпал» от такой заинтересованности «простой» британской королевы.

— Настоящее оружие пока не получается, а скорость связи по лазерному лучу позволяет передать мгновенную информацию на расстояние тридцать тысяч километров.

— Мгновенно? Без задержек? — переспросила королева и я снова удивился.

— Мгновенно, ваше величество.

— То есть, имеется возможность управлять спутниками в режиме реального времени?

— Да, ваше величество.

— Я лично проконтролирую, чтобы тебе не мешали работать.

— Но мне не мешают, — удивился я.

— Это тебе так кажется, — усмехнулась королева и обратила внимание на своего старшего сына. — Спрашивай, Эндрю.

— Ты не мог бы научить нас работать на компьютере. Нас обучают, но… Может быть у тебя получится лучше.

— Вы приезжайте ко мне в лабораторию. Я покажу много интересных и полезных программ. И игр…

— Твой тетрис — это бомба, — сказал Эдвард.

— У меня много интересного, — улыбнулся я. — Есть программы, с помощью которых можно писать музыку.

— Ах да! — вспомнила королева мою анкету. — Ты же ещё и музыкант. Он, кстати, Эдвард, был музыкантом и любовником Сьюзи Кватро.

Эдвард покраснел и насупился.

— Это правда? — спросил он.

— Что играл и пел с ней — да, а на счёт любовников… Вас, ваше королевское величество, вводят в заблуждения. У Сьюзи Кватро имеется давнишний бой-френд,играющий вместе с ней долгие годы. Они и сейчас вместе. И вообще… Сьюзи очень морально устойчивая девушка.

Краем глаза, я смотрел на Елизавету, увидев, что Эдвард улыбнулся, я мысленно расслабился и выдохнул.

— Хорошая реакция, Джон Сомерсет, — сказала, улыбнувшись, королева. — Спасибо, что пришёл. Тебя отвезут туда, куда ты скажешь. До встречи на официальном награждении орденом подвязки. И с пэрством мы не станем тянуть. Ты знаешь, что считаешься прямым наследником герцогского титула?

— Какого титула? — удивился я и усмехнувшись спросил. — Разве в Британии есть свободные титулы? Особенно герцогские?

— Нет, — улыбнулась королева. — Свободных титулов в Британии нет. И за несвободными очередь до горизонта. Ха-ха… Перси Сеймур, теперешний носитель герцогства, носит свой титул, пока и если наследники рода Сомерсетов, отказываются от титула. Так ведётся с семнадцатого века. Это долгая история. В свой день совершеннолетия все потомки Сомерсетов отрекаются от этого титула в пользу наследников по линии Сеймуров. Предвосхищая твой вопрос скажу, что герцог Сомерсет — второй более старший герцог, не являющийся членом королевской семьи после герцога Норфолк. То есть, понятно почему этот титул, так важен.

— А мой отец? Дед?

— Они в своё время отреклись.

— А мне почему не предложили?

Королева улыбнулась.

— За тобой наблюдали. Слишком уж ты оказался, м-м-м, неординарным представителем Сомерсетов. Мы дали себе время подумать и теперь не жалеем об этом.

— Но ведь я не прямой наследник Моэма Сомерсета. Да и сам он, на сколько мне известно, не наследник Сомерсетов.

— С чего это ты взял, что он не наследник Сомерсетов? — удивилась королева. — Он именно, что наследник Сомерсетов, в отличие от своих старших братьев. Потому он и носил эту фамилию по праву вместе с фамилией Моэм, сделав последнюю своим «псевдонимом». Так что ты думаешь о герцогском титуле?

— Я⁈ — излишне экспрессивно спросил я. — Да, никак! Какой из меня герцог? И что это мне даёт, кроме суеты?

— Суеты? Ха-ха! Слышали, мальчики? Он называет суетой управление миром.

«Мальчики» сдержано, с интересом поглядывая на меня, посмеялись.

— Ты отказываешься от титула герцога Сомерсет? — серьёзным тоном спросила меня королева.

Я стоял и думал некоторое время. Мысли в голове сбились в какой-то немыслимый клубок, в котором я никак не мог отыскать конец или начало. И вдруг моё сознание обожгла чужая мысль. Я не по своей воле раскрыл рот и выдавил:

— Нет, ваше величество.

Глава 16

После этого у меня закружилась голова и только приложенное мной усилие, уберегло меня от потери сознания.

— Вот, сука, — подумал я, и напряг волю, представив, что сжимаю тот пузырь, что её подавил. — Ослабил, млять, контроль…

— Ты чего такой красный? — спросила королева. — Плохо, что ли? Эй, кто-нибудь, помогите, э-э-э, герцогу Сомерсету.

От её слов меня словно ударило током, и я всё-таки отключился.

Снова я видел себя на задворках сознания, прижатым к ментальной оболочке. Ну, как себя? Свой разум, мать его! Однако, в отличие от предыдущего случая, я видел, что какая-то часть постороннего разума проникла в мою оболочку.

— Проковырял, таки дырочку, сука, — подумал я. — То есть, выдавить меня он не смог, так пытается подчинить не только это тело, но и мою личность?

Я напрягся и «залатал» тончайшую дырочку в своей ментальной оболочке, но некая субстанция, путающая мои мысли так и осталась в моей личности.

— Кто ты, погань? — спросил я, пытаясь «стереть» чужой интеллект, но он, падла просто растворился во мне.

— Сука! — выругался я, потеряв его «визуально» и попробовал надавить на чужой пузырь.

К моему удивлению, пузырь поддался намного легче, чем предыдущий раз, и быстро освободил примерно половину ментального объёма. После чего сознание ко мне вернулось.

— Экий ты, герцог, чувствительный, — проговорила королева с неодобрительной интонацией в голосе. — Он не болен, случаем?

Вопрос Елизаветы был обращён медику, замеряющему мне давление.

— Температура в норме, давление в норме, — сообщил эскулап.

— Извините, ваше величество. Не знаю, что на меня нашло, — бодрым тоном проговорил я и осторожным боковым перекатом с локтя на колено поднялся с газона.

— Ловко! — вырвалось у Эдварда. — Как моя механическая игрушка.

— Эдвард! — укоризненно произнесла королева.

— А что я сказал?

— Как ваше самочувствие, герцог Сомерсета?

Она добавила к «моей» фамилии приставку «оф».

— Джон Сомерсет герцог Сомерсета. Это звучит правильно. Хоть в тебе и нет королевской крови. Главное — традиции. Этот титул должен принадлежать этой фамилии. Хотя… Сеймурам это сильно не понравится. Ха-ха… Осталось тебя правильно женить. Я уже нашла тебе несколько кандидатур.

Э-э-э… Ваше величество, а передумать можно?

Мне совсем не хотелось становиться герцогом и жениться на каких-нибудь королевских кандидатках. Интересно, старшая и единственная дочь королевы принцесса Анна замужем? Не за неё ли меня уже сватают?

— Передумать нельзя, — по-прежнему улыбаясь, сказала королева. — Или ты думаешь, что королеве можно то давать слово, то отбирать?

— Вот это сюрприз! — подумал я и спросил. — А если бы я отказался?

— Но ведь ты не отказался. И правильно сделал!

Млять! Не мог же я ей сообщить, что слова: «нет, ваше величество» сказал не я. Тогда — мне прямой путь в дурку. И накрылись тогда все мои проекты. Млять! Сука! Что же делать? Жениться хрен знает на ком, совсем не хотелось. Хотя… Вон, сынок её жениться же на Диане, а потом вообще на не весть ком. И ничего. По любви, а не по выгоде. И мне, что или кто помешает выбирать максимально долго, и жениться на ком захочу. А нет, так, кхе-кхе, исполню супружеский долг и свинчу в туман. На Суматру. Бабочек изучать. В конце концов, я же здесь ненадолго…

Однако, скорее всего, «в оборот» они меня возьмут на вручении ордена «Подвязки».

— Дозвольте вопрос, Ваше величество?

— Дозволяю.

Королева продолжала улыбаться, словно приклеенной улыбкой.

— Прилагаются ли к герцогству земли и иная недвижимость.

— Разумеется, нет, — спокойно «обрадовала» королева. — Земли и недвижимость — сугубо материальная составляющая, а герцогство — высший титул власти. У тебя появится право заседать в палате лордов, ну и… куча обязанностей.

— Вот как?

— Но иметь приличную недвижимость ты теперь обязан. Во-первых — твоя жена и, дай Бог, дети, должны жить достойно, а во-вторых — герцог обязан устраивать приёмы у себя в родовом поместье. Но не переживай. Правильная женитьба сделает тебя и графом, и бароном с прилагающейся к титулу недвижимостью. А без этого, да… Герцог из тебя, такой же, как и Римский Папа без Ватикана, хе-хе…

— Всё это так неожиданно, — пробормотал я. — У меня так много дел, что мне, э-э-э, не до заседаний в палате лордов. Да и что я могу там сказать? И, ваше величество, жениться из-за приданного в виде недвижимости, — это, как-то, позорно…

— Не несите вздор, герцог!

От слова «герцог» меня внутренне передёргивало, и я едва держал лицо.

— Не хотите жениться на приданном, покупайте Бадминтон-хаус — основную резиденцию английских герцогов Бофортов, когда семейство Сомерсетов перебралось сюда из средневекового замка Раглан. Генри Хью Артур Фицрой Сомерсет, носящий титул герцога Бофорта, не имеет детей, а ему уже семьдесят девять. Ему всё равно придётся передавать свой титул какому-нибудь далёкому родственнику. Я могу поговорить с ним.

— Бадминтон-хаус⁈ — изумился я. Это был известнейший замок во всей Великобритании. Я читал, что герцог Бофорт собирал в нём по восемьсот гостей и сказал об этом.

— Генри Сомерсет, герцог Бофорта, очень болен и ему сейчас точно не до гостей. А своих родственников он недолюбливает. Когда-то он был светским львом, общепризнанным авторитетом в вопросах, связанных со скачками и охотой на лис. Он сорок два года, дольше, чем кто-либо, занимал должность обер-шталмейстера Великобритании[1], из-за чего его повсеместно прозвали Мастером. Кстати, его титул учтивости[2] «маркиз Вустер», из-за отсутствия наследников, остаётся невостребованным. Поговори с ним. Вполне возможно, Генри проникнется к тебе нежностью и сделает наследником.

— С чего бы это ему проникаться ко мне нежностью? — спросил я.

Королева посмотрела на меня и, так же улыбаясь (не понимаю, как это у неё получалось), сказала:

— Ты дерзок, Джон Сомерсет, но я отнесу твою дерзость на состояние шока.

— Извините, ваше королевское величество, — сказал я, потупив глаза.

— Извиняю, но смотри мне, — Елизавета погрозила пальцем.

Не хотелось мне ни с кем разговаривать и просить сделать наследником титула, но выкупить Бадминтон-хаус у меня вряд-ли получится. Это очень дорогой «дом».

— Чёрт! — мысленно выругался я и задумался. — Они специально выбивают у меня из под ног материальную базу?

Сейчас у меня имелось всего миллионов сто пятьдесят, а такой «домик» тянул на все сто. Однако деньги мне были нужны совсем не для «излишеств».

— Такая недвижимость, как «Бадминтон-хаус» мне не по карману, ваше величество.

— Я могу дать тебе эти деньги в долг, — проговорила королева.

— Кредит? — вырвалось у меня.

— Ха-ха! За кого ты меня принимаешь, Джон Сомерсет? За банкиршу? Какой кредит? Я, королева Елизавета, дам тебе взаймы. Если вы не договоритесь с Генри Сомерсетом.

— Прошу прощения, ваше величество. Я не смел подумать, что так можно.

— А ты не думай. Ты делай то, что я тебе говорю. Или тебе мало моих слов?

— Много, ваше величество. Так много, что прямо и не знаю, что с ними делать.

— С чем? — удивилась королева.

— Со словами, ваше величество. Честно говоря, я сейчас плохо соображаю. Разрешите я пойду?

Елизавета сделала паузу, разглядывая меня.

— Ступай, но смотри, чтобы мне не пришлось в тебе разочароваться, Джон Сомерсет.

— Пи*дец! — я позволил себе мысленно выругаться лишь отойдя на приличное расстояние от королевской семьи.

— О! А где муженёк Елизаветинский? Или они специально со мной разговор составили, чтобы я не разрывался сознанием между двух самых высогородных особ Великобритании?

Я, подумав про разрыв сознания, вспомнил, что и так мой мозг напряжён присутствием второго «нечто», проникнувшего, сука, в мою ментальную сущность.

— Ну, как тебе сюрприз? — спросил лорд Райдер.

— Ох*еть! — выругался я по-русски.

— Непонял! Это ты по-русски? Ругательство?

— Именно, — вздохнул я. — Русские ругательства бессмысленны, но очень эмоциональны.

— Это тебя твой русский шансонье научил? Наркоман?

Я промолчал. В голове у меня имелось и старалось сорваться с языка много ненормативной лексики, но, думаю, Райдер бы не понял моего «русского».

— Не нравится предложение королевы?

— Предложение? — удивился я, подумал и согласился. — Ну, да, предложение… От которого, млять, невозможно отказаться.

Посмотрев немного в боковое стекло «такси», катившего нас по автотрассе, связывающей Винздор с Лондоном, я спросил.

— Но, почему я? Ведь мой дед даже не незаконнорождённый представитель фамилии, а усыновлённый Моэмом.

— Ты, Джонни, не совсем хорошо знаешь историю своего родства с семейством Сомерсет. Там всё гораздо сложнее и запутаннее, но скажу тебе, что твой дед — один из настоящих и прямейших потомков Джона Гонта — английского принца, графа Ричмонда, герцога Ланкастерского, графа Ланкастера, Дерби, Лестера и Линкольна, сеньора де Бофор и де Ножан, герцога Аквитании, третьего выжившего сына короля Англии Эдуарда III и Филиппы Геннегау.

— Млять! — вырвалось снова у меня. — Но ведь у деда куча сыновей и, естественно, куча внуков и внучек. На мне, что, свет клином сошёлся?

Райдер хмыкнул.

— Очень правильная метафора, Джонни. Именно, что сошёлся свет клином. Дело в том, что все остальные отпрыски фамилии, поступили опрометчиво, женившись или выйдя замуж за простых людей. Остался ты один.

— Пи*дец! — снова выматерился я.

Вот, оно мне было надо, это герцогство⁈ Да ещё такое крутое? Я сидел, тихо забившись под веник, и старался не «высвечивать» и от какого-нибудь баронства не отказался бы. И то, только ради «прикола». А тут, стоило мне заговорить с лордом Райдером о пэрстве, как он понял мой посыл совершенно по-другому, нежели хотел я. Потомок, млять, короля Англии Эдуарда — Плантагенета, млять!

Мысленно я так «разбушевался», что «зашевелившийся» вдруг пузырь своего ментального сожителя я так «шуганул», что тот почти совсем сдулся. С удивлением заметив, что могу ощущать свой ментальный контур, не впадая в трансцедентное состояние[1], продолжил думать о последствиях своего появления в Англии.

С Джоном Сомерсетом мы встретились на ужине в ближайшем и примыкающим к школе кафе, где у Сомерсета имелся свой отдельный кабинет и личный вход прямо из школы. Кафе находилось в том же самом здании, только фасадом выходило на параллельную улицу. В Лондоне было много таких строений, пристройками объединявшимися в огромный единый комплекс. Поэтому и нумерация домов у них была, например — «51− 59». Ха-ха…

— Надо было мне тебе сказать, — морщась, как от зубной боли, проговорил Сомерсет, услышав о королевском предложении. — Но я, честно говоря, совсем забыл о давней традиции. Да и давно это было. Ещё Моэм отрёкся от титула. Откровенно говоря, он терпеть не мог Англию, и заседать в палате пэров было для него чересчур невыносимое испытание. Я и мои дети тоже не страдаем патриотизмом и любвеобилием к Британским традициям и Британской аристократии. И королева, кстати, знает об этом. Вот они и поймали тебя в силки её обаяния. Чёрт побери! Вот я болван!

— Но зачем им это⁈ — удивился я, горячась. — Кто я такой, чтобы быть герцогом⁈

— Ты? Причём тут ты? Им нужны аристократы первого круга. Они женят тебя на какой-нибудь маркизе из потомков какого-нибудь короля, она нарожает от тебя, э-э-э, или не от тебя, детей и они пополнят ряды истинных правителей Великой Британии. Мельчает аристократия, Джонни. Растворяется.

— Чёрт! Хреново ощущать себя этаким, млять, жеребцом, или быком производителем. Хе-хе! — рассмеялся я. — Да и Бог с ними! С детьми!

Джон Сомерсет нахмурился и посмотрел на меня осуждающе.

— Но ведь это твои дети, Джон. Тебе всё равно, кем они станут?

— Мне? Мне-то не всё равно, конечно, но станут они тем, кем станут и отец в этом процессе, практически не участвует. Особенно в формировании сыновей. Дети становятся теми, кем рождаются. Это моя глубокая убеждённость. Даже близнецы, млять, совершенно разные, хотя рождаются от одного отца и одной матери. В них, словно, сразу встраивается поведенческая матрица. И повлиять на них можно только собственным примером и то в очень малой степени.

Джон Сомерсет с удивлением посмотрел на меня.

— И британцы… Вернее — британская аристократия… Они давно поняли, что личность формируют не родители, а окружающие. И потому создали эту, млять, людоедскую систему воспитания в колледжах, где сильные «съедают» слабых и становятся ещё сильнее. Скажете, я не прав?

— Да, нет… Скорее всего, ты прав, просто я не думал об этом с такого ракурса.

— Ха-ха… Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил, и лучше выдумать не мог. Его пример другим наука; Но, боже мой, какая скука с больным сидеть и день и ночь, не отходя ни шагу прочь! Какое низкое коварство полуживого забавлять, ему подушки поправлять, печально подносить лекарство, вздыхать и думать про себя: «Когда же черт возьмет тебя!» Вот этот дядя — эталон действий человека в жизни. Заставить общество заботиться о себе, когда ты немощен — вот к чему должен стремиться человек.

— Ты о материальном? — удивился Сомерсет.

— Не только, но в основном — да. Не нужны никому мои научные или творческие сентенции, кроме узкого круга почитателей творчества или научных теорий. И эти почитатели бросят меня, лишь только я перестану творить. А материальное останется. И за него можно выторговать немного внимания. Хе-хе…

* * *

[1] Обер-шталмейстер Великобритании — это должность, на которой находятся в подчинении королевские конюшни. Во время торжественной прогулки верхом он едет за королём очень близко и имеет право использовать в своих целях одного придворного кучера и двенадцать других конюшенных служителей.

[2] Титул учтивости, титул по — у аристократии некоторых стран личный титул, используемый как основной способ именования наследников титулованных дворян (старших сыновей и внуков). В отличие от титулованной аристократии в ряде других стран (Россия, Германия, Польша), во Франции, Великобритании и Испании носителем титула является не любой представитель рода, а только его глава. Поскольку предполагается, что впоследствии титул унаследуют его сыновья (внуки), они неформально также используют титул, но, как правило, «младшего» ранга.

[3] Трансцендентное состояние сознания — это четвёртое состояние сознания, расширенное осознавание всего, которого можно достичь самоисследованием. В мистических традициях трансценденция — это состояние сознания, при котором человек преодолевает ограничения физического существования и, согласно некоторым подходам, становится даже независимым от физического мира. Достичь такого состояния иногда пытаются с помощью молитвы, психоделиков, медитации, дыхательных психотехник. Следует отметить, что понятие трансцендентного состояния не имеет научного обоснования. Оно относится к философским и мистическим концепциям и не имеет подтверждения в официальных научных источниках

Глава 17

— Наверное, Пушкин прав, — вздохнул Сомерсет.

— А вы, действительно, настоящий потомок Британских королей?

Сомерсет хмыкнул.

— Грешен. Но не я один такой. Тут в Британии этих потомков…

— Но, я-то тут причём? — пробурчал я.

— Хм. Назвался груздем, полезай в корзину, — тоже хмыкнул «дедушка».

— Да-а-а… С волками жить — по волчьи выть.

* * *

Буквально через два дня состоялся бал выпускников Королевского колледжа, на котором первокурсники вручали нам галстуки с вышитыми королевским гербами. Мы же были одеты в чёрные костюмы тройки и мантии. На мне была мантия с подкладкой кораллового цвета, что означало, что я окончил факультет естественных, математических и инженерных наук.

К моему удивлению, не смотря на то, что я больше года отсутствовал, и однокашники, и преподаватели с кураторами проявили ко мне внимание. Эндрю Данлоп, с которым мне интересно было познакомиться, потому, что я в той жизни предпочитал шины этого бренда, подошёл и, пожав мне руку, сказал:

— Слышал о том, что тебя представили к ордену подвязки и пэрству? Это так, Джон?

Выдержав покер-фэйс и немного помолчав, разглядывая на лице Эндрю каверзу, я просто кивнул.

— Понятно. Но, ты не задавайся, герцог Сомерсета. На самом деле, это тяжкое бремя быть пожизненным пэром. У нас в роду все главы семейств заседают в палате с семнадцатого века. Ты на каких скамьях будешь сидеть?

— Я — консерватор.

— О! Значит вместе! Рад за тебя! Учиться дальше продолжишь?

— У меня другие цели. Подмётки горят, так кручусь.

— Ты — крут, Джонни Сомерсет. Но ведь мы останемся друзьями?

Эндрю Данлоп заглянул мне в глаза.

— Безусловно, Эндрю. Можешь быть во мне уверенным.

Потом подходили: Салли Морган, баронесса Морган из Хайтона с какими-то подружками, которых я не знал, Мэри Джейн Уоткинс, баронесса Уоткинс из Тавистока, закончившая медицинский факультет, Джон Грейди с Ником Дэйкином.

Ник Дэйкин удивил меня, заявив:

— Я ставил на тебя, Джонни Сомерсет, и выиграл кучу фунтов. Спасибо тебе, дружище, что не подвёл. Я, почему-то, был уверен в тебе.

Я хмыкнул, сделав вид, что знал о тотализаторе, а на самом деле «прифигел». Вокруг меня бурлили страсти, а я ни сном, ни духом.

— Не-е-е… Надо рвать когти из Британии, и как можно быстрее, — подумал я и оглядел девушек. — Может это и есть представление кандидаток в невесты? Мэри Джейн была ничего так себе и мы с ней даже прогуливались как-то по парку колледжа.

— Ты что делаешь после бала? — спросил я.

— Ха! Так, э-э-э, бал будет длиться до самого утра. Спать буду, наверное. Натанцуюсь до упада.

— Понятно, — вздохнул я. — Не люблю танцевать.

Тут у девушки в глазах возникло понимание, что я её «клею» и она, чуть прищурив глаза, спросила:

— Ты хочешь меня украсть с бала?

Вопрос прозвучал так откровенно, что она покраснела.

— Чёрт! — выругался я мысленно, но дороги назад уже не было. Пока мне не «втюхали» что-то незнакомое, я решил сделать «ход конём» по голове. Мэри Джейн мне нравилась из-за своего характера. У неё совершенно отсутствовало британское жеманство и снобизм.

— Я бы сказал больше, Джейн, но это не то место и не то время.

Девушка с удивлением разглядывала меня.

— Ты уверен? — спросила она, ещё больше прищурив глаза.

— Да! Предлагаю тебе мою руку, э-э-э, для первого вальса.

— Но-о-о… Меня уже пригласили…

— Кто посмел?

— Ты думаешь, что таких мало, кто посмел, пока ты занимался своими компьютерами?

Я нахмурился. Она рассмеялась и толкнула меня кулачком в плечо.

— Брось! Я ещё не выбрала себе, э-э-э… Так в каком качестве ты хочешь предложить мне себя, Джон Сомерсет?

Я улыбнулся и повлёк её в гущу танцующих пар, не обращая внимания на какого-то парня, стоявшего рядом с Мэри Джейн. Уже во время четвёртого такта, раскрутив партнёршу так, что от нас отстранились танцующие и освободили пустоту, я, в наступившей тишине, остановился и встал перед Мэри на колено. Потом, сняв с мизинца свой «фамильный» перстенёк с брилиантом, громко, на весь зал, спросил, глядя ей в глаза:

— Согласна ли ты, Мэри Джейн, стать моей женой?

Мэри смотрела на меня прищуренными глазами, и лицо её было совершенно серьёзным, я бы сказал — каменным. Чувствовалось, как задрожали её руки. В зале вдруг возникла тишина, двигавшаяся от центра к стенам. И потом я услышал шуршание мантий и дыхание запыхавшихся парней и девушек.

Тишина, признаться, несколько затянулась, и я уже подумывал встать и уйти, но моя избранница вдруг выдохнула: «Да. Я согласна».

Я встал с колена и, надев обручальное кольцо ей на палец, приобнял её за плечи и поцеловал в губы. Зал взорвался криками: «Браво!» и аплодисментами.

Тут вдруг, откуда не возьмись, появился лорд Райдер. Он проскользнул мимо стремящихся к нам с Мэри выпускников и схватил нас с моей избранницей за руки.

— Так-так, друзья мои! Что это вы тут затеяли без дядюшки Франклина?

— О, дядя Франклин! — удивилась Мэри и покраснела.

— Не говори ничего. Дай угадаю. Этот негодник сделал тебе предложение, от которого трудно было отказаться?

— Он сделал мне предложение руки и сердца, — сказала Мэри, залитая пунцовой краской с головы до кончиков ног. Так, по крайней мере, мне показалось, потому что и её шея, и кисти рук стали розовыми.

— Ах ты негодник! — улыбаясь и очень тихо произнёс лорд. — Никак не ожидал такой прыти. Что теперь скажет королева?

— А что она скажет? — спросила Мэри, удивлённо раскрыв глаза.

— Ничего-ничего, дорогая. Просто твоего дядюшку могут обвинить в протекционизме.

Лорд Райдер вздохнул и он свёл наши руки, вложив одну ладонь в другую.

— Хулиган! — сказал он.

— Хе-хе! — мысленно рассмеялся я. — От кого-то это я уже слышал когда-то. Хе-хе…

— Теперь я могу украсть тебя с бала? — спросил я Мэри.

— Нет, дружок. Теперь я вас украду с бала. Иначе твой папа будет расстроен, если до него дойдут слухи. Ты же понимаешь, милая? Маркиз Тависток не тот человек, чтобы узнавать о помолвке дочери последним.

— Ну, да, — девушка потупила глаза. — И дедушку нельзя расстраивать. Поехали.

Мэри сокрушённо вздохнула.

— А дедушка, извиняюсь, кто? — спросил я.

— Дедушка, мой дорогой друг, это — Джон Йен Роберт Рассел — восемнадцатый барон Рассел, тринадцатый барон Хоуланд, семнадцатый граф Бедфорд, тринадцатый маркиз Тависток, тринадцатый герцог Бедфорд. Член платы лордов с пятьдесят третьего года.

Я не раскрыл рот, только потому, что хоть и с трудом, но упорно контролировал своё лицо.

— Это я удачно зашёл, — вспомнилась фраза из известного кинофильма.

— Папа и дедушка в Лондоне? — спросил я, зная, что Бедфордшир находится значительно севернее Лондона.

— Мэри ждёт самолёт, — как о чём-вполне естественном, сказал лорд Райдер. — Пошли-пошли, пока им не сообщили по телефону.

Дальше всё происходило, словно во сне. Мы мчались сначала на автомобиле, потом на небольшом, но реактивном самолёте, потом снова на автомобиле. Уже из самолёта лорд Райдер связался с отцом Мэри и всё ему рассказал. После разговора со своим, как оказалось, двоюродным братом, Райдер вернулся из рулевой рубки угрюмым.

— Что, подставил я вас, мистер Райдер? — спросил я. — Верите? Никак не думал, что вы, как-то рядом с этим семейством.

— В приличных домах сначала спрашивают согласие родителей, а потом уже согласие избранницы.

— Я боялся не успеть, если честно сказать, — проговорил я ему на ухо. — Слишком много крутилось вокруг Мэри трутней.

— Э-э-э… Трутней? Это кто?

— Пчёлы такие. Самцы, кхе-кхе…

— Самцы? Ха-ха! — лорд Райдер разулыбался. — Да и чёрт с ними! Всё получилось даже лучше, чем хотела королева.

Настроение лорда Райдера ещё больше улучшилось, когда он плеснул себе и мне виски, и мы выпили.

Меня мало интересовало, почему у Мэри и её отца разные фамилии. У этих аристократов, чёрт ногу сломит, разбираясь в генеалогии. Однако, для себя я понял, что носи она фамилию Рассел, предложение руки и сердца я бы ей вряд ли сделал. Да-а-а…

Маркиз Робин Йен Рассел встретил нас во фраке. Джон Йен Роберт Рассел позволил быть в серо-голубом костюме-тройке. Но у них обоих были такие торжественные лица и прямые спины, что меня пробила дрожь.

— Прошу прощения, сэры, что так получилось, но предложить свои руку и сердце вашей дочери, я не смел, по понятным, я надеюсь, вам причинам. Сейчас же, иного случая, сделать это могло бы и не представиться. Я знал о сделанных иными претендентами, э-э-э, предварительных шагах, а потому шагнул первым.

— Вы правильно сделали, — сказал лорд Роберт Рассел, и шагнул мне на встречу. — Смелость города берёт. И это доказывает, что вы — достойный претендент на сердце моей внучки. Ха! Уже и не претендент даже, да сын? Какое у тебя положительное мнение по этому поводу?

— Кхм-кхм! — откашлялся маркиз. — Куда теперь деваться? Нам уже позвонила королева и поздравила с обручением. Но от себя скажу, что хоть Джон Сомерсет и поставил нас в неловкое положение, но кто это знает? По мне — он достойный, э-э-э, жених. Идите ко мне, дети мои и вставайте на колени.

Он обернулся на дверь и крикнул: «Салли!» и обернулся ко мне.

— Надеюсь, вы англиканин?

— Конечно, — кивнул головой я.

— Ну и слава Богу. Это, — маркиз показал на вошедшую с иконой в руках женщину, — моя жена Салли. Она не мать Мэри, а потому в процедуре венчания участвует опосредованно.

Он взял в руки икону с изображением «Божьей матери» и, посмотрев на нас с Мэри, вздохнул.

— Давайте, уже. Вставайте на колени.

— Ух ты! — подумал я, опускаясь на оба колена. — Тут тоже так?

— Благословляю вас, дети мои. Живите дружно, счастливо и рожайте детей. Амен!

Я искоса глянул на Мэри, снова залившуюся румянцем, перекрестился и мысленно усмехнулся.

— Вот я устроил танцы с бубнами!

Внесли шампанское и фужеры.

— Твои родители-то в курсе? — спросил лорд Роберт Рассел.

Я покрутил головой.

— Они где-то, то ли в Индии, то ли где в другом месте Юго-Восточной Азии. У них интересная жизнь. Они не станут противиться. Да и мне уже больше двадцати одного.

— На сколько больше? — спросил будущий тесть.

— Мне двадцать два.

— Мэри немного больше. Ей двадцать четыре. Но это ничего. Твои успехи в бизнесе говорят о том, что ты вполне сформировавшаяся личность.

— Хотя раньше, такие девушки выходили за тридцатилетних.

— Ой, дедушка, не начинай, — повернула к лорду озабоченное лицо Мэри. — Оттого большинство браков были тайными.

— И заканчивались разводами, — дед посмотрел на сына. Тот, к моему удивлению, покраснел, но сказал, чуть насмехаясь:

— Не заводитесь, лорд. Присутствуют чужие.

— Где это ты тут видишь чужих, Робин? Герцог уже почти член нашей семьи.

— Скорее, это мы, члены его семьи, — хмыкнул маркиз с именем известнейшего разбойника по прозвищу «Хороший». Это он оказал мне честь называть моих внуков Сомерсетами.

— Это та. Да, — согласился лорд и спросил меня. — Ты подписал хартию?

— Подписал, — вздохнул я. — Разве ж я посмел обесчестить ваш дом? Мы и с герцогом Бофортом ведём переговоры о наследовании его титулов.

— Двойное герцогство вряд ли одобрит королева, — покрутил головой Роберт Рассел. — Такое позволительно только членам королевской фамилии.

— Мне не нужно его герцогство. Он продаёт мне Бадминтон-хаус и отдаёт баронский титул.

— Бадминтон-хаус, это — слишком обременительная ноша. Я понимаю его, — покивал головой лорд. — Извини за бесцеремонный вопрос, но… У тебя есть деньги, чтобы содержать такой дворец?

Я улыбнулся и не ответил. На бесцеремонные вопросы можно и не отвечать.

Всё это время я пытался контролировать свою ментальную матрицу, но «нечто» в пузыре вело себя тише воды и ниже травы, словно понимая ответственность момента. В конце концов, это «оно» разверзло мои уста и сказало слово «нет» королеве. А потому сейчас должно быть, сука, довольным.

Думая так, контролируя ментальное пространство, ведя светскую беседу и размышляя, что делать дальше, я почти сходил с ума. Шампанское было выпито, и возникла пауза.

— Думаю, что детям нужно побыть вдвоём, — сказал лорд Рассел. — А мы пока позвоним Джону Сомерсету. Как ты думаешь, Джонни, он сейчас где?

— Он сейчас в загородной клинике, — сказал я уверенным голосом. — Телефон сказать?

— У меня записан, — кивнул «дед» Мэри. — Пошли, Робин, выпьем чего-нибудь покрепче шампанского. Вот и выросла наша девочка. Кхе-кхе…

Они все вышли из зала, где проходила «встреча сторон», и мы с Мэри остались наедине.

— Ну вот, — сказал я, чтобы что-то сказать. — Как тебе всё это?

— Да-а-а… Как-то не очень, — ответила, нахмурившись, моя невеста. — И что сейчас делать?

— Можно поцеловаться, — сказал я.

— Ах, ну тебя! — махнула на меня рукой Мэри. — Это какой-то фарс! Мы ведь совсем не знаем друг друга.

— Ну… На самом деле помолвка, это как раз такое время, чтобы ближе узнать друг друга. Ведь раньше девушкам было запрещено общаться с чужими мужчинами. Мы хоть в колледже общались.

— В бадминтон играли? Тоже мне общение. Ты меня даже ни разу в кафе не пригласил.

— А ты бы, разве, пошла? Ведь не пошла бы!

— Наверное, не пошла, — согласилась Мэри. — Но ты мне нравился. Ты классно играешь на гитаре. Никто так не играет. И твои диски с Сьюзи Кватро улётные. И ты ей точно кучу песен написал? Вы, правда, были любовниками?

Мэри забросала меня вопросами, и я не знал, с какого начать отвечать.

— Нет, любовниками мы не были, но кучу песен я ей подарил, да. Мы с ней и её ребятами хорошие приятели.

— Она классная! Все парни в неё влюблены. Ты тоже?

— Ага. Когда мне было четырнадцать, у меня на стене висел её постер.

— А я играю на скрипке.

— Чудесно. Значит, я научу тебя играть на гитаре.

— На басовой гитаре, как Сьюз?

— Это сложнее. Там струны толще.

— Знаешь, какие сильные пальцы у скрипачек?

Она показала мне свои пальцы. Я взял и поцеловал её руку. Надо же было с чего-то начинать. После этого я поцеловал ей вторую руку и она зажмурилась. Тогда я просто поцеловал её в губы.

Мы целовались долго и с удовольствием. Сначала подойдя к окну, потом перейдя на диван, потому что, то мне, то ей светило в глаза закатное солнце. У её деда тоже была неплохая усадьба. Не Бадминтон-хаус, конечно, но и не халупа какая. Уоберн-Эбби — один из девяти домов-сокровищниц Англии, построенный в середине XVIII века герцогами Бедфорд из семейства Расселов в графстве Бедфордшир на месте средневекового цистерцианского аббатства Уоберн, был трёх этажным особняком.

По его огромному сафари-парку бродили жирафы, слоны и носороги, привлекая туристов. Тринадцатый Герцог Бедворд первым открыл свою резиденцию для всеобщего обозрения и семья чаще всего жила в усадьбе в Лондоне. Тут они завтра собирались отметить окончание Мэри колледжа, а получилось, что будут отмечать помолвку. Ну, э-э-э, правильно. У меня-то ещё нет «моего» Бадминтон-хауса.

Пока мы целовались, «нечто» сидело тихо, но контроля я не ослабевал. Не хватало мне ещё тут грохнуться в обморок! Тогда, точно, посчитают больным и гудбай женитьба. А Мэри мне нравилась всё больше и больше. Она была вкусной и приятной наощупь. Хотя пиджак, жилетка и юбка очень мешали. Мы постепенно распалились, но осторожный стук в дверь нас пробудил.

— Мистер Сомерсет, — позвал девичий голос. — Вас зовут к телефону.

— Кхм-кхм, — откашлялся я пересохшим горлом, — Сейчас иду.

Поправив на себе слегка помятый костюм и пригладив причёску, я вышел из залы и прошёл за девушкой в переднике в кабинет, то ли одного, то ли другого Рассела. Они сидели в нём оба, держа бокалы с янтарным напитком. Лорд держал в другой руке телефонную трубку.

— Да, Джонни, вот и он. Твой, э-э-э, высоко титулованный внук. Ага… Передаю… Держи.

Лорд уже явно был навеселе.

— Да дедушка, — сказал я.

Глава 18

— Я ожидал от тебя чего-нибудь такого, — сказал трубка голосом Джона Сомерсета. — Ты готов к свадьбе?

— Деньги у меня есть. Сделку купли-продажи по Бадминтон-хаусу завершим, думаю, за неделю. Нужно разрешение королевского дома и заключение комиссии паров.

— Я поручу кому-нибудь заняться организацией, э-э-э, свадебных, э-э-э…

— Не стоит, дед. Этим займутся представители со стороны невесты и праздничная команда Бадминтон-хауса. Мне сказали, что они знают, как это делать. Не думай ни о чём.

— Ну, хорошо. Ты ужесовсем взрослый. Кхе! Такой взрослый, что мне иногда кажется, что ты старше меня.

— Это иллюзия, дед. И я сильно устал. Когда ты готов заглянуть в мой мозг?

— Вот пойму, что творится с твоим русским, и займусь тобой.

— А что с ним? — насторожился я.

— Он уже вторые сутки беспробудно спит.

— Кома? — испугался я.

— Нет, это не кома. Была бы кома, я бы тебе сразу сообщил. Просто спит. И, кажется, ему снятся хорошие сны. Он иногда улыбается.

— Так, может, я приеду? Мне очень надо, чтобы ты глянул меня.

— Давай завтра?

— Давай, — вздохнул я и положил телефонную трубку на аппарат.

— Вы больны? — встревоженно спросил меня Роберт Рассел.

— Думаю, ничего сложного. Стал плохо спать. Устал очень.

— Это понятно, — хмыкнул Лорд. — Столько событий. Говорят, вы даже в обморок грохнулись?

— Было дело, — тоже хмыкнул я. — Вот и хочу полностью обследоваться.

— Ну, ладно, Джонни. Поговорили с Мэри?

— Поговорили.

— Вижу, всё в порядке? Выпьешь с нами?

— Откажусь, лорд Рассел. Отправлюсь в Лондон.

— Хорошо, — с одобрением на лице и киванием головы сказал старик. — Тебя отвезут. И… Ты сделал правильный выбор, мой мальчик.

Мы пожали друг другу руки, и я вернулся в Лондон, думая, что надо бы и себе, если вдруг останусь в Британии, прикупить самолёт.

* * *

Свадьбу «сыграли» в октябре, пригласив на неё кучу родственников, коих у Сомерсетов вдруг оказалось очень много. А до этого я вряд ли встречался с десятком, и то в косметологической клинике своего деда Джона.

От него я узнал, что Моэма Сомерсета не любили и игнорировали, так как он был незаконнорожденным сыном главы их фамильной линии, по службе побывавшем в Париже и накоротке сошедшимся с «моей» прапрабабкой. Лорд оказался настоящим джентльменом и не только сына признал безусловно, но и обеспечил ему учёбу в королевском колледже и дальнейшую работу в разведке.

Джон Сомерсет оказался сыном другого отпрыска рода Сомерсетов, посетившим в двадцатых годах СССР с разведывательно-дипломатической целью и жившем в Москве под дипломатическим зонтиком аж до самой войны тридцать девятого года. В мае тридцать девятого года он вывез жену с сыном в Лондон и не известно от чего скончался. Вслед за ним скоропостижно скончалась и его жена. Семнадцатилетнего Джона усыновил Моэм. Никакой интимной близости меж ними не было. Об этом мне сказал с уверенностью сам Джон.

Советские спецслужбы вышли на Джона в сорок втором году и представили документальные доказательства того, что его родителей отравили по распоряжению руководителя Британской разведки. Джона склонили к сотрудничеству с СССР и пользовались его услугами до определённого времени. Потом о нём забыли. Но не все. Кхе-кхе…

Во мне Джон Сомерсет никаких мозговых патологий не нашёл, хотя пропустил меня через все возможные процедуры, анализы и новейшую аппаратуру. Я был, по его мнению, «здоров, как бык» и а анализы чисты «как слеза младенца». Про наличие в моей крови переизбытка полезных микроэлементов он, естественно, знал давно, и удивлён их количеством не был. Предоставив результаты обследования будущим родственникам из семейства Расселов и, получив их «одобрямс», я женился на Мэри и быстренько заделал себе наследника.

До моей свадьбы мы с Высоцким и Мариной Влади вернулись в Союз, куда буквально через неделю прилетел и Джонни Холлидей. Мы записали с ним диск баллад, откатали его на фабрике грамзаписи, напечатав пробные пятьдесят тысяч экземпляров, и продали их буквально за месяц, через магазины «Мелодии». После этого, я продал фирме лицензию и, передав несколько формовочных матриц, сбросил сию обузу со своих плеч.

Москва и её окрестности постепенно заполнялась хорошей музыкой. Качественные группы возникали и в крупных городах Союза. Рок-клуб продолжал оказывать помощь в организации концертов, продюсировании и звукозаписи, и хорошая музыка стала распространяться по городам и сёлам.

Приезжавших по нашим «путёвкам» из закоулков СССР музыкантов, мы обучали и наставляли. Одарённых и перспективных мы «затаривали» оборудованием, готовили им программу, делали аудиозапись и отпускали в свободное плавание.

Большего я для культуры Союза сделать не мог и успокоился. И главное, что, почувствовав, что они кому-то важны и интересны, успокоились бунтующие «рокеры». На концертах стало сразу понятно «ху из ху». Идут на тебя зрители — ты молодец, не идут — работай и расти над собой. С такими группами я работал особенно тщательно и аккуратно, разбирая их композиции по «косточкам», и рекомендуя поправки в тексты и мелодии.

Высоцкий по приезду в Москву из моего поля зрения пропал примерно на месяц и появился к моменту моего отъезда в Лондон. Он практически молча обнял меня и подарил отпечатанные на моей фабрике пластинки со своим автографом на двойном конверте. Внутри альбома было несколько листов с фотографиями Владимира Семёновича и вкладыш с плакатом. Я не знал, поможет ли ему переливание моей плазмы крови и решил сделать ему подарок при жизни, так сказать.

Надо сказать, что конверты для дисков печатались и клеились на типографии МГУ на «фирменном» оборудовании и получались конверты очень качественными. После укладки пластинки в конверт, он запечатывался прозрачной плёнкой, что предохраняло пластинки от фальсификации.

После свадьбы мы с Мэри почти на месяц исчезли, прокатившись сначала по Британии, потом по Европе, а потом улетев в Сингапур. Ни Мэри, ни я в прошлом и будущем, не были на этом острове, а потому получили прекрасное развлечение и отдых. Однако вскоре мы перелетели на остров Борнео, который я знал, как свои пять пальцев, так как любил нырять с аквалангом.

Так как при поездке на Борнео нас интересовал дайвинг, мы решили ехать в Малазийскую часть острова, штат Сабах, где можно понырять прямо в столице штата городе Кота Кинабалу и на остров Сипадан тоже ездят отсюда.

Летели мы в Кота Кинабалу из столицы Малайзии Куала Лумпур, куда из Сингапура доехали автобусом, aвиа-компанией Air Asia. Билеты нам обошлись примерно 100 американских долларов на человека.

Никаких достопримечательностей в Кота Кинабалу не было, и мы сразу отправились на остров Сипадан, где для нас было на неделю заказано бунгало. Что интересно, когда ездил сюда я, это было два раза: в две тысячи тринадцатом и две тысячи пятнадцатом годах, на Сипадане туристам останавливаться было нельзя. Мы с друзьями жили на острове Мабула в шикарном шале.

Сейчас же мы остановились прямо на Сипадене. Наверное потому, что Жаак Ив Кусто, который разрекламировал остров в восьмидесятых, сняв здесь свой фильм про черепах, ещё до этого места не добрался. Остров Сипаден ещё был мало кому известен, как Мекка дайвинга, а поэтому мы взяли с собой разрешение на профессиональную подводную киносъёмку, специальные боксы и телекамеры.

Кроме кинокамер у нас имелись и цифровые короткофокусные видеокамеры, которые пока продавались почему-то не очень хорошо и которым я, с помощью отснятых подводных кадров, хотел сделать рекламу, украв пальму первенства у Жак Ива.

Мне в своё время нравились его фильмы и все мы считали его защитником животных, но оказалось, что ради хороших кадров, Жак Ив Кусто не гнушался некоторыми, кхм-кхм, злоупотреблениями, мало отвечавшими его положительному имиджу. А поэтому я посчитал, что фильм про черепах сниму я. Ну… Вернее, не я, а съёмочная группа ВВС, которую мы привезли вместе с собой и с которой у меня был подписан контракт на съёмку нашего с Мэри свадебного путешествия.

Мы с Мэри даже не прикасались к профессиональным кинокамерам. Нам хватало простых в использовании гигабайтных «Гоу Про», прикреплённых на наши маски и на компенсационные жилеты.

Мэри раньше не занималась дайвингом и мы не сразу нырнули на глубину. Сначала, пока она не привыкла, мы плавали не глубже десяти метров и с нами рядом всегда плыли два опытных инструктора и два кинооператора BBC, которые, в том числе и инструкторы, снимали нас на кино и видеокамеры.

Другие участники съёмочной группы осматривали и делали пробные съёмки на других участках акватории острова: Мысе Барракуд, Коралловом саде, Логове Омаров, Среднем рифе, Северном и Южном мысах, Черепашьей пещере и Черепашьем пятачке.

На третий день мы с Мэри перебрались на Коралловый сад, где погружались до двадцати метров. Течение почти отсутствовало, видимость была приличной, метров до тридцати. Обширные коралловые поля снова поразили меня, а Мэри просто пищала бы от восторга, если бы позволял воздушный редуктор.

На следующий день нас снимали у логова Омаров, на глубинах до пятнадцати метров, где я позволил себе понырять без акваланга, но с гарпунным ружьём, правда, ничего не добыв. Не стрелять же рыб попугаев? Где-нибудь подстрелю барракуду, и кадры склеим.

Следующим днём мы посетили черепашью пещеру, очень понравившуюся кинооператорам, которые практически не вылезали из неё уже пять дней. Тем более, что пещера находилась прямо под нашими хижинами. Древняя легенда гласила, что черепахи приплывают сюда умирать. На самом деле — это их излюбленное место для отдыха, но из-за обилия лазеек, поворотов и ниш, они просто теряются и гибнут. Вход в пещеру расположен на уровне 18 м. Разрешено спускаться только до отметки 20 м. Мэри была поражена увиденными на дне пещеры останками черепах и скелетом дельфина. В пещере попадаются «воздушные мешки», но мы в них не дышали. Так как были заранее предупреждены, что это смертельно опасно.

Проведя на Сипадене великолепные десять дней, мы перебрались на Борнео и немного попутешествовали по джунглям, но кроме, центра реабилитации орангутанов, Мэри ничего на Борнео не понравилось. Там мы и нас тоже поснимали, и мы все вернулись в Лондон. Причём я полностью изъял весь отснятый материал, потратил месяц на монтаж и продал пять фильмов за пять миллионов фунтов. Той же ВВС и продал. А поездка и аренда съёмочной группы мне обошлась в двадцать тысяч фунтов. Одновременно с показом первой части по Британскому телевидению мы запустили рекламу наших цифровых видеокамер и к концу месяца подняли продажи на триста процентов. Японские производители плёночных видеокамер «кусали локти». Ха-ха-ха…

Рождество я встретил с семьёй, а на новый год уехал «в Индию» через Париж, «вынырнув» в Москве в облике Пьера Делаваля. На новогоднем шоу мы повторили прошлогодний рок-марафон, снова прерванный в полночь фейерверком, ещё более мощным и красочным. Перед университетом залили каток, построили две разнонаправленные горки и организовали прокат коньков и санок. Несмотря, что рядом шло строительство «олимпийской деревни», стройка празднику не помешала.

Мэри меня не беспокоила. Мы сразу с ней договорились, что мой бизнес требует постоянных отлучек, так как рынок руда Индокитая и Юго-восточной Азии, позволяет открывать производства с меньшими затратами и получением большей прибыли. Чем я там, в принципе и занимался, через нанятых мной местных предпринимателей.

Открытые в Индии и Тайване фабрики по производству микропроцессоров уже начали давать первую продукцию.

Буквально сразу, как только мы выпустили первые процессоры с моей архитектурой, я обратился в Тайваньский Национальный университет Цинхуа с предложением прочитать лекции по микропроцесингу. А так как я уже читал лекции в школе Сомерсета и, естественно, имел отличные рекомендации не только школы, но и Королевского колледжа Англии, то они меня пригласили. По окончании недельного курса, где я подробно описывал физические и химические процессы производства микрочипов, они попросили помочь им в создании лаборатории, на что я упорно намекал в процессе лекций.

Я задумчиво почесал затылок и предложил им организовать настоящее производство, на котором студенты университета смогут проходить настоящую производственную практику. Я обещал вложиться в бизнес проект не только технологиями, но и своим капиталом.

Руководство университета взяло себе время на «подумать» и оценить риски и прислало мне приглашение на обсуждение деталей соглашения. Третьим участником проекта стало правительство Тайваня, а я стал основным инвестором, имеющим пятьдесят один процент акций.

Я ничего не придумывал, а лишь реализовал идею, предложенную этому университету американцем китайского происхождения Чжаном Чжунгмоу, сделавшем свою карьеру от простого инженера в маленькой фирме до вице-президента группы «Texas Instruments» известнейшего производителя транзисторов.

Сун Юньсюань — премьер-министр Тайваня, или как она называлась Китайская Республика Тайвань — лично пожал мне руку после подписания контракта и познакомил с президентом «Научно-исследовательского института промышленных технологий», который по задумке Сунь Юньсюаня, должен был сопровождать производство своими изысканиями.

Пройдясь по лабораториям НИИ, я дал несколько полезных советов, направив исследование несколько в иную сторону, и уехал. Вместо меня в Тайвань стали наезжать мои «научные специалисты» из лабораторного состава, которые изучили возможности НИИ и дали определённые рекомендации по нужным нам исследованиям. Работа закрутилась так, что теперь, через два года построенный завод «чистого производства» выпустил пробную партию микрочипов, а на основании отработанной технологии и в СССР теперь строится такое же производство, для которого оборудование изготавливалось по всему миру. Вроде как для тайваньских заводов.

Хорошо встретив новый тысяча девятьсот восьмидесятый год, я снова вернулся в Париж. А из Парижа улетел в Тайвань, где как председатель правления провёл годовое совещание инвесторов, где мы заслушали отчёты руководителей проекта. Я продолжал владеть пятьдесят одним процентом акций, правительство Тайваня тридцатью процентами, остальные акции были раскуплены по свободной подписке. Основным руководителем проекта был тот же самый Чжан Чжунг, которому я ещё год назад предложил должность директора компании, объяснив, что организация бизнеса в Юго-Восточной Азии перспективна своей кадровой стабильностью и качеством сборки.

Я специально предоставил Чжан Чжунгу возможность попутешествовать по Японии, Малайзии и Тайваню, и он самостоятельно пришёл к тому же выводу, что текучесть кадров в этих регионах значительно ниже, чем на Западе. И теперь он докладывал о том, что за два года производственные кадры прошли качественное обучение и приступили к сборке микрочипов, а лаборатории продвинулись в сторону ультрафиолета и готовы ставить задачи производителям ламп.

Уставший, но удовлетворённый тем, что процесс не стопорится, а движется и будет теперь двигаться самостоятельно, так как эта фирма и в другом времени совершенно самостоятельно стала второй крупнейшей в мире компанией по производству микропроцессоров, а я ей ещё и придал ускорение. И по условиям контракта в лабораториях тайваньской компании и НИИ будут работать учёные моей Британской фирмы, то есть — советские разведчики.

— Кхк-кхе! Что ещё нужно для счастья? — думал я, развалясь в кресле вип-класса и поглядывая внутренним взором на моего мозгового «сожителя», сильно сдувшегося за эти месяцы и не беспокоящего меня.

Глава 19

— Всё, что предсказывал ваш, кхе-кхе, «Хулиган», мать его так, свершилось, — проговорил Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев.

Он выглядел бодрым, но недовольным. Его знаменитые брови клочком собрались над переносицей.

— Это что же получается? Китайцы променяли СССР на США, попытались захватить Вьетнам, лезут управлять мировым коммунистическим движением, пытаются влиять на Афганистан, а мы стоим и смотрим?

— Ну, почему, «смотрим»? — хмыкнув и криво улыбнувшись спросил Андропов. — Если бы мы не предупредили Вьетнам, китайцы бы захватили две северные провинции, как предсказывал наш сотрудник. Китай сконцентрировал на границе около шестисот тысяч военнослужащих, но сразу потеряв в огне «Градов» почти двести тысяч, армия КНР тут же откатилась обратно. Причём вьетнамские «Грады» били по своей первой линии обороны, где не было ни одного вьетнамского военнослужащего или жителя. При ином раскладе Вьетнам бы потерял около двадцати тысяч. Мы представили аналитику и статистику Вьетнамским товарищам и они, постфактум, с нами согласны и весьма благодарны.

— Шельф отдают? — спросил Брежнев.

— Отдают, Леонид Ильич.

— Так что с Афганистаном будем делать? Американцы уже заполнили его оружием, наверное?

— Как вам известно, Леонид Ильич, Хафизулу Амина сентябре возвели на «трон», после свержения Тараки, взяв под усиленную охрану его ставку Тадж-Бек. Спустя три месяца, после того, как Амин официально взял курс на построение социализма, аккуратно сместили по состоянию здоровья. Теперь, в Афганистане правит наш давний, э-э-э, товарищ Кемаль. Войска, как известно, вводить мы не будем, но количество «специалистов-советников» увеличили в разы. Так же ввели в вооружённые силы Афганистана группы «Каскад» и «Зенит», действующие на границе с Пакистаном. Американцы попытались поднять в прессе волну обвинений в скрытой интервенции, но мы сами вовремя вбросили информацию об их «Директиве о тайной помощи формированиям афганской оппозиции и секретной операции 'Циклон», чем вскрыли участие в ней Пакистанской разведывательной службы ISI. Особо не на что это не повлияло, но зато приграничные с Пакистаном провинции Афганистана поднялись протестные волнения шиитско-сунитских…

— Слушай, Юрий Владимирович! Вот на хрена мне это всё слушать? Я читаю ваши справки и сводки «с полей». Я тебя про американское оружие спросил…

— Много, Леонид Ильич. И китайских АКМ полно. Китай со своей стороны пытается залезть в Афганистан.

— Ну и пусть лезут, — махнул рукой генеральный секретарь. — Думаю, мы правильно сделали, что не полезли в Афганистан. Как-нибудь со своими маджахедами справимся. Усилили границу?

— Усилили, Леонид Ильич.

— Вот и ладно. А договор о дружбе с Афганистаном, подписанный в семьдесят восьмом, надо подновить. Пусть Пакистанцы почухаются. Кхе-кхе…

* * *

Был ли в «Сожитель» у меня в ментальной матрице, или всё это плод моего воспалённого разума, отягощённого переживаниями за Союз Советских Социалистических Республик, я не знал.

— Вполне возможно, что потребность в медитации и погружении в состояние дзен, сыграла со мной дурную шутку. Стремление раскрыть верхнюю чакру иногда доводит адептов и до сумасшествия, и до «банального» кровоизлияния мозга. Может и у меня случилось что-то подобное? Но тогда эти изменения были бы видны при сканировании, а срезы оказались чисты.

Думал я, попивая апельсиновый сок.

— Или это так обозначается тонкий мир? Но почему он давил на меня? Хренотень, какая-то!

Понятно, что говоря: «вижу внутренним взором», я не имею ввиду визуальное изображение. Скорее, это — ощущения, но когда медитируешь до трансцедентного состояния, там уже всё равно, глазами ты видишь, или просто чувствуешь. Этого не объяснить словами.

— Скорее всего, я просто перестарался с медитациями, — утешал я себя, подспудно понимая, что то, что случилось со мной, обычной медитацией не объяснить, ведь при отключении сознания я видел сон именно в картинках, где «Сожитель» имел чёткую форму пузыря. Да-а-а… И то проникновение его матрицы в мою… Хоть и краткое, но прокол точно был. И что-то точно проникло в меня. Вернее, в мою ментальную матрицу.

Честно говоря, я считал свою миссию законченной. Вернее, э-э-э, считал, что программу минимум я кое как, но выполнил. Уже сейчас по модемной связи я принимаю отчёты о состоянии британских стратегических ракетных систем шахтного базирования. Пока только Британских, но известно, что и Соединенные штаты, и другие страны НАТО переходят на оборудование, собранное из блоков на моих процессорах, работающих на моём программном обеспечении.

А запустят спутники, связь станет не модемная, а «космическо-бомбическая». И по этой связи можно будет таких делов натворить! Или не натворить, а просто контролировать запуск ядерных ракет. Весь мир в труху? Эхе-хе-е-е… Даже перенастраивать, э-э-э, вернее, перепрограммировать, ничего не надо. Всё уже запрограммированно. Осталось только вложить эти программы и отдать команду, и Британские ракеты полетят через Атлантический океан.

Сейчас Великобритания обладает двумястами ядерными боеголовками, нотолько сто из них находятся в активном состоянии. Часть боеголовок находится в ракетах «Trident» морского базирования, размещённых на четырёх подводных лодках. Вот эти сорок ракет я ещё не контролирую на прямую. Но скоро и они через спутники станут мне подвластны.

Отдам ли я «ту команду»? Не знаю. Честно говоря, я бы отдал, только вряд ли получится отправить ракеты простой командой извне. Наверняка у них там есть физические тумблеры, кнопки, несколько ключей, наконец, поворачиваемых одновременно. А вот если они сами вдруг решат нажать кнопку, то эти ракеты полетят совсем не туда, куда их нацеливали НАТОвские ястребы. Только наши ребята об этом ещё не знают, и, наверное, не узнают. Не хочу, чтобы информация «утекла». А вот спровоцировать боевой запуск ракет я могу. Да-а-а… Но не сейчас.

Я представил, как отправляю зашифрованный файл на ничего не значащий почтовый адрес на сервер Британской библиотеки, как этот файл раскрывается и пересылается… И как кто-то в НАТО принимает решение об ответном пуске, как щёлкают тумблеры, проворачиваются ключи и нажимаются кнопки. И как ракеты пересекают Атлантику и рвутся над Вашингтоном, Ньюйрком, Лос-Анджелесом… Только ведь Американские ракеты не полетят в сторону Британии. Они нацелены на СССР и полетят туда же. А в США более пяти тысяч ядерных боеголовок. И вот они падают, падают, падают… И распускаются огненными шарами…

— Я, что, уже сплю, что ли? — подумал я, открывая глаза. — Присниться же такой кошмар! Свят-свят-свят!

* * *

В Лондоне, слава Богу, всё было по прежнему. Мэри не пылала ко мне чувствами, как и я к ней, и не требовала особого к ней внимания. При условии достойного денежного содержания. По контракту, условия которого мы согласовали сразу после помолвки, я обязался выплачивать жене и будущему ребёнку не менее миллиона фунтов в год, а она не претендовала на моё имущество. Наши отношения с семейством Расселов тоже определились, как индифферентные. Я обещал им не докучать, они обещали мне не надоедать.

Поэтому, прибыв в Лондон, я сразу из аэропорта позвонил Мэри, поинтересовался о её здоровье и поехал по объектам. В самолёте мне удалось прекрасно выспаться. Почему-то с какого-то момента «сожителя» я опасаться перестал совсем. Да и был ли он, этот «ментальный пузырь»?

Осмотрев все цеха и заводы в Лондоне, и пообщавшись с Джоном Сомерсетом, я переночевал в школе его имени и утром вылетел самолётом на телекоммуникационный завод, а к вечеру вернулся в Лондон. Предположив, что засветился в Британии достаточно, я снова позвонил жене и сообщил, что снова улетаю на Тайвань и пробуду там несколько месяцев, пока фабрика не зафункционирует в полную мощь. Мэри пожелала мне хорошего полёта и борт «Бритишайрлайнс» унёс меня по указанному мной маршруту. В Тайване Джон Сомерсет, зарегистрировавшись в гостинице, растворился.

* * *

Московская олимпиада прошла весело и красочно. По понятным причинам бойкота не случилось и праздник ничем не омрачился. Мои «бандформирования», как называл рок-группы Юрий Владимирович, «взрывали шаблоны» на множественных площадках Москвы: в парках, домах культуры, ресторанах и концертных залах. Пели и играли всё, что имелось в моём арсенале: от Ламбады, до Хэви Металла.

Мы с Сашей Кутиковым и четырьмя девчонками: бас-гитаристкой, ритм гитарой, барабанщицей и пианисткой ежедневно с девятнадцатого июля по третье августа «рубились» на танцевальной площадке «Олимпийской деревни» и за две недели ни разу не повторились по собственной инициативе. Просили нас сыграть ту или иную песню, мы играли, а так, ни-ни.

Иногда мы с Сашей отдыхали в зале, танцуя и развлекаясь со спортсменками. Иногда девчонки, по двое, уходили «в народ». Приехали из Франции мои «пловчихи» и Джонни Холлидей, который тоже поучаствовал в шоу перед участниками олимпиады.

Короче, было шумно и весело. Мой «резиновый вездеход» в вип ложу стадиона «Олимпийский» не пролёживал на прикроватной тумбочке, а работал по максимуму. Мы сдружились с Кутиковым и почти везде были вдвоём, если не брать во внимание Холлидея и девчонок, а «вездеход» потому и назывался резиновый, что предусматривал со мной ещё семерых гостей. Правда иногда вместо ложи мы рассаживались среди обычных болельщиков на трибунах, получая у администратора ложи заветные билеты. Надо было обязательно согласовывать с ней своё посещение, так как иногда в ложу приходили и очень высокопоставленные лица.

За четырнадцать дней наша банд-группа заработала пятнадцать тысяч рублей, которые я распределил по справедливости: себе забрал половину, остальные разделил поровну на пятерых.

После Олимпиады рок-группы нашего клуба разъехались по стране, неся доброе и вечное, и катались по необъятной Родине до самых заморозков. Мы же с Холлидеем, Сашей Кутиковым и ещё несколькими музыкантами, поехали с гастролями по Европе, представляя советскую культуру и, в частности, советский рок. Тоже было хоть и напряжённо, но весело.

Новый восемьдесят первый год по уже установившейся традиции мы отметили в театре МГУ и вокруг театра МГУ с хороводом вокруг разряженной игрушками и гирляндами ёлкой, карнавалом, катком с прокатом, фейерверком и хорошей музыкой.

Почему-то мне было грустно расставаться с восьмидесятым годом. Так и сказал, поднимая бокал.

— Этот год был очень насыщенным. И мы с вами много сделали для того, чтобы он был именно таким: светлым, радостным, по олимпийски напряжённым, но победным. И такого года у нас с вами уже никогда не будет. От этого мне жаль расставаться с восьмидесятым годом.

Кто-то из девчонок всхлипнул.

— Но представляете, сколько мы ещё сможем сделать в нашей жизни, имея такой опыт и память о таком хорошем старом годе? Проводим его товарищи и, смело глядя в лицо Деду Морозу, встретим новый восемьдесят первый год такими же трудовыми успехами. Ура, товарищи!

Эту «речь» я толкал на улице со сцены перед памятником Ломоносову перед много-сотенной толпой студентов и гостей Университетской Горки, как называли мы это место. Всем было налито шампанское и все, выслушав мою пафосную глупость, с удовольствием выпили, а знающие, прослезились.

Мне было вдвойне грустно, потому что я заканчивал активную фазу Рок-клуба. Нет, я не закрывал его и не собирался прекращать участвовать в нём. Но он уже начал жить сам по себе. Уже учредили рок-клубы в Ленинграде, Новосибирске, Киеве, Иркутске и Владивостоке. При нашем участии, конечно, патронаже и спонсорстве, но работали они уже самостоятельно. Как, впрочем, и Московский рок-клуб, с которым хорошо справлялись Романов, Никольский и Кутиков.

Саша четко понял мою концепцию звукозаписи и следуя в её русле, создавал музыкальные, э-э-э… Шедевры — слово громкое, но иначе ту музыку, которую он писал, и не назовёшь. У Саши был дар и я с удовольствием передал ему свою студию в безраздельное пользование.

А что же оставалось делать мне? Честно говоря, я не знал. Моя миссия, действительно, как то вдруг подошла к финалу. Словно компьютерная игра. Стратегия, мать её. Миссия выполнена. Гэйм овер! Кхе-кхе!

Можно было бы и дальше развивать тему, самому участвуя в ней, но я вдруг понял, что вырос из Рок-клуба. У меня теперь имелась фабрика по выпуску грампластинок, которая уже давала неплохой доход, типография, где мы выпускали полезную и интересную литературу и строился завод по изготовлению процессоров, которые, как я понял, без моего, хотя бы временного участия, зачахнут быстро. То есть надолго бросать их было нельзя, а, честно говоря, хотелось. Но пока, время, чтобы определиться, чего мне хочется, ещё было. Но мне точно не хотелось самолично заниматься печатанием микросхем.

Завод микропроцессоров, как и граммофонная фабрика, был учреждён как совместное предприятие и в перестройку должен был выжить. А вот, придёт она или нет, это надо посмотреть. И осталось всего-то десять лет. А здесь я уже шесть. Да-а-а…

Я так и «мотался» по четырёхугольнику: Москва, Париж, Лондон, Париж, Тайвань, Лондон, Париж, Москва. Я менял имена, я менял города… Да-а-а…

У Мэри родился сын и я сразу передал ему герцогский титул. Меня он угнетал. А так, мало ли, что случись со мной… Да и мало ли с кем замучу ещё. Ведь мотаюсь по свету. А семья и королева должны быть спокойны. Зато после этого королева Елизавета Вторая позволила «заходить к ней, не стесняясь». Кхе-кхе… И ускорила мою космическую программу, заложив в бюджет постройку аж ста спутников. И американскому президенту Картеру королева «насыпала перца под хвост», чтобы и они поторопились. А я продолжил крутить колесо сансары, зарабатывая бонусы на карму для следующего перерождения.

Однажды меня случайно занесло во Владивосток и я прошёлся по местам, хе-хе, «боевой славы». Зашёл во двор на улице Космонавтов и даже увидел Федосеева Славку, стоящего у своего подъезда. Он тоже повзрослел, но меня, сидящего в синих жигулях, предоставленных мне на прокат цыганским бароном, не узнал.

Женькину мать я тревожить не стал, а вот к Мишке зашёл, но того не оказалось дома. Оказалось, что он женился, поросёнок этакий. В двадцать лет решил себе испортить жизнь. Хе-хе… Ну, ничего… Раньше сядешь, как говорится, раньше выйдешь.

Семёныч, я знал от генерала, уже не работал и проживал с матерью. В свою старую квартиру на Семёновской, 1, даже «нос не казал», как узнал, что она «под колпаком у Мюллера», то есть КГБ. Поэтому в свой старый адрес я поехал спокойно и открыл дверь квартиры уверенно.

Было прибрано и даже пахло жилым, хоть и чужим запахом. Посещают, вероятно, — подумал я. В шкафах обнаружилась и мужская, и женская одежда, на трельяже и в ванной парфюмерия. Ну, да…Не стоять же квартире пустой столько лет?

Квартира была хороша. За ней явно ухаживали. И подвал со спортзалом тоже функционировал. По стенам стояли макивары, с потолка свисали мешки и гимнастические кольца, имелись другие снаряды: штанги, гантели, шведская стенка с турниками, как в школьном спортзале.

Я позвонил Рамзину.

— Привет, Сан Саныч, — поздоровался я.

— Привет, Женёк, — просто, словно мы только что вчера виделись, поздоровался Рамзин.

— Как живёте-можете?

— Твоими, говорят, молитвами, живём.

— Да, ну вас, Сан Саныч. Скажете тоже! Простая работа.

— Молчи-молчи, Женёк. И слышать ничего не хочу. И так теперь после нашего разговора, хоть и пишут, а всё равно в подвал потащат. Знал, не знал, когда встречались?

— Так давай усугубим, раз всё одно пытать будут. Семь бед — один ответ. Приезжай. У меня с собой есть.

— У тебя с собой всегда есть. Генерал рассказывал. Тьфу, блять. Теперь генерала сдал!

Рамзин рассмеялся.

— Расслабился я с этими ментами. А ведь ты прав был. Перевели меня под их крышу и группу создали.

— Вот и приезжай. Хочу у тебя кое что уточнить.

Глава 20

— Слушай, ну конечно приезжай! Если отпустят, конечно. Вместе сподручнее будет, да и мастер ты такой, что мало кого знаю таких. Главное у тебя — система. От А до Я. И можешь вычленять и отделять главное от второстепенного.

— Это когда же ты понял это?

— Генерал присылает видеоплёнки с твоими тренировками. Видно же, как ты тело готовишь. И на чём акцентируешься. У меня такое ощущение, что ты за полгода из кого хочешь боевика сделаешь.

— Ха! За полгода и ты из кого угодно боевика сделаешь. Тут главное — дыхание, концентрация и правильные схемы движения.

— Вот и приезжай. Правильные схемы движения… Откуда только ты знаешь эти «правильные схемы движения»?

— Налью?

— Наливай!

Это была середина лета восемьдесят первого года, а летом восемьдесят четвёртого меня «отпустили». Перестроечный процесс, как говорил известный исторический персонаж, всё-таки пошёл и я, психанув после разговора с Юрием Владимировичем, который таки стал генеральным секретарём, написал заявление об увольнении из органов.

Да, Леонид Ильич, хоть и не в восемьдесят первом, а в восемьдесят втором, но, таки, умер. Юрий Владимирович сказал, что остановилось сердце. Ну, ему виднее. Он до самой смерти генсека так и был самым близким его, кхе-кхе, товарищем по партии. И они, таки снова, как и в моём времени, вывели Юрия Владимировича из КГБ и ввели в состав ЦК.

Как сказал мне Леонид Ильич:

— А кого ещё? На них ведь ни на ком клейма ставить негде. Все, блять, масоны и прочие иезуиты.

Я тогда просто пожал плечами, так как, кто масон, а кто нет, на Руси хрен разберёшь. Похоже, что, действительно — все, только из разных лож.

Кровь моя оказалась не волшебным лекарством, излечивающим все болезни, а сильнейшим стимулирующим и питательным средством. Она очищала организм от токсинов и иной дряни, убирая воспаления, но восстановить разрушенные жизнью органы не могла. Вот изношенный левый желудочек и заклинило. Сердце пытались пересадить, но что-то врачи напортачили, и моего любимого генсека загубили. Умный был дядька. Управленецот Бога! Да-а-а…

К сожалению, я не видел управленца в Юрии Владимировиче. Этого я ему не говорил, конечно. Не враг своему здоровью, ха-ха… Однако, понял, что украинско-днепропетровская свора его скоро сожрёт. Хотя, вроде и вооружил я его своим мощнейшим «послезнанием».

Вот и напросился я к нему на приём и стал просить отпустить меня «на свободу».

Юрий Владимирович снова стал говорить про институт, военную академию и соответствующую карьеру, прельщая генеральскими погонами, но я ему честно признался, что плохой из меня «лизоблюд» и что меня «сожрёт» первый же полковник-начальник курса, ибо пошлю я его сразу далеко, а он меня упрячет надолго. И Юрий Владимирович потом будет долго искать мою могилку среди заснеженной тундры. А вот если он меня отпустит на малую Родину, то я останусь под присмотром его доверенных лиц и по первому щелчку пальцев предстану пред его светлы очи.

К чести Юрия Владимировича, он, постукивая пальцами по столу в своём новом Кремлёвском кабинете и поглядывая на меня сквозь стёкла очков, думал не долго.

— Ты, конечно, вроде как, уже и не нужен тут в Москве. Как уже мы поняли, кровь твой — не гарантия вечной жизни. А здоровье у меня после пересадки, гхм-гхм, да-а-а-а, вроде как неплохое. Да и прав, не службист ты. Совсем с субординацией у тебя плохо. Страха нет. Гхм… Короче… Езжай в свой Владивосток и занимайся своим самбо и каратэ. А мы тут сами как-нибудь…

— Да-а-а, — подумал я. — Именно, что «как-нибудь». Запустила троцкистская гидра свои щупальца во все сферы управления СССР. Ещё в году шестидесятом можно было бы попытаться отрубить главные щупальца. А сейчас — слишком поздно. Разрослась гидра, расплодившись почкованием, блять. Да ещё эти масоны… Тьфу! Ну их нахрен! Без бутылки у меня на эту тему без матов не думалось.

Так и попал я в восемьдесят третьем году во Владивосток. На «пенсию» меня не отпустили, ибо по документам мне снова стало двадцать два года, и я только что окончил Хабаровский институт физкультуры.

Из моей квартиры на Суханова один снова сделали мой дом, а не явочную квартиру, а я сделал в ней ремонт. С помощью цыганистых ребят Романа Григорьевича. Он появился в тот день, когда я, вдыхая всей грудью сырой, но такой родной, воздух, сошёл с трапа самолёта во Владивостокском аэропорту. Стоял он у выхода из зоны выдачи багажа, вращая на указательном пальце правой руки ключи от моего мерседеса.

— Вот сорвутся они с пальца, и расколошматишь ты пульт от сигнализации.

— Не сорвутся, — осклабился цыган золотым ртом. — Подвезти?

— Ключи отдай, — вздохнув, потребовал я.

Он протянул связку.

— Тебя подвезти, — спросил я.

— Не-е-е… Я на Иркиных жигулях. Столик в «Волне» заказал на вечер, как ты и просил. Зачем тебе эта «Волна»? В «Арагви» кухня лучше.

— Там «Варьете». Девчонки с голыми ножками. И музыканты неплохие.

— Музыканты везде неплохие. А девочки… Ты после своего университета не охренел от девочек?

Я улыбнулся.

— В «Волне» морепродукты готовят хорошо. Говорят, — поправился я, так как знал об этом из своего будущего.

— Э-э-э, — пренебрежительно скривился цыган. — Морепродукты хорошо готовят в «Дарах моря» на Ленинской. Хочешь, там покушаем?

— Чем тебе «Волна» не нравится?

Цыган снова скривился.

— Э-э-э… Там «третья смена» западает, и не спортсмены, а «синепёрые». Сидельцы бывшие. Тухлый народец…

— Да, ты и сам вроде как, той же масти, — удивился я.

— Давно это было, — посмурнел Роман Григорьевич. — Остепенился я.

— Ой, ли? — улыбнулся ему в ответ и прищурил один глаз.

Барон тоже прищурился и снова засиял солнечной улыбкой, но промолчал.

— Ладно, разъёхались, — сказал он. — Мне ещё Ирке машину надо вернуть. Приветпередать?

— Обязательно! Как она?

— Нормально! Что ей станется? Торговая мафия бессмертна!

— Это точно, — согласился я. — Пойду, а то машину разберут на сувениры.

— Это, да… Зря ты её сюда привёз. Это в Москве их уже сотни, а во Владике только первые праворукие японки появились. Две штуки. Ха-ха…А у тебя «мерс» новый.

— Это W-201. Экономичная городская модель. Он кушает бензин, как верблюд воду. Залил и можно про него забыть.

— Ну, да. Чёрный… С люком…С такой акустикой, что позавидует Большой театр… Звукоизояция… АБС… Коробка — автомат… Я прокатился и себе такой хочу. Продай?

— Сам сделай. Говорю тебе, давай автосервис тут поставим?

— Тут поставишь…

Цыган скривился.

— Менты, администрация сразу на шею сядут. Спортсмены… Ты ещё не в курсе. Не спеши раскручиваться… И машину куда-нибудь спрячь пока. Угонят.

Я покрутил головой.

— Угонялка у них ещё не выросла.

— Ха! — хмыкнул цыган. — Не угонят, так изуродуют. Пару раз попробуют, не получится и сожгут. Да и вообще… Привлёк ты к себе ненужное внимание, Женя.

Я и сам это понимал, но оставлять новую машину в Москве не хотел.

— Будет то, что будет, — философски изрёк я и отправился к мерседесу, вокруг которого крутились таксисты и милиционер в форме.

— О, мужик! — Тут же обратился ко мне щупловатый, с хитро бегающими глазами, мужичонка. — Не продаёшь, случайно, тачку?

— Вот? — спросил я, доброжелательно улыбаясь. — Вот, ис зе мэтэ?

— Иностранец, что ли? — удивился мужичонка, и отстранился.

— Какой, такой иностранец⁈ Почему иностранец⁈ У нас же пограничная зона! — взбодрился милиционер.

Он был в звании капитана и с подозрительно спокойным «гэбэшным» взглядом.

Я вздохнул и, достав из внутреннего кармана куртки, сверкнул раскрытой милицейской «корочкой» сотрудника московского главка.

— Понятно, — произнёс «капитан». — Расходимся, товарищи.

— А чего мне, блять, стесняться? — подумал я. — Задолбало стесняться и скромничать! Хотя-я-я… Что-то не помню я, чтобы особо скромничал… Хе-хе-хе… Но там я был в облике миллионера Пьера Делаваля, а тут — «обычного мента». Ну, ладно, не обычного, а заместителя руководителя подразделения «антитеррор» по физической и специальной подготовке в звании капитана. Командировали меня в подчинение Рамзину, тоже уже ставшему капитаном милиции. Мне предлагали возглавить отдел, потому, что я по званию был выше Рамзина, но какой из меня руководитель спецназа, если я кроме «боевой физкультуры», иными воинскими, не то, что премудростями, но и терминами не обладаю. А Рамзину просто накинули «лишнее» милицейское звание, хотя по гэбэшным учётам он продолжал оставаться старшим лейтенантом.

Пока ехал из аэропорта во Владивосток, прикидывал, куда поставить машину.

— Значок мерседеса свернут сразу, — думал я. В Москве пять раз крепил новый.

— Ирина Григорьевна, — сказал я в трубку мобильного телефона, набрав сестру цыганского барона. — Узнаёте?

— Ой! Женечка! Наконец-то услышались! Прямо боюсь представить, какой ты стал!

— Приходите сегодня в «Волну» в семь вечера. Роман столик для нас заказал.

— Ах, паршивец, не сказал ведь!

— Так, я ж для себя его заказывал. Вот и приглашаю вас.

— Э-э-э… Прекращай «выкать». Я чувствую себя старухой. Ромка говорил, ты таким стал мачо…

В голосе Ирины Григорьевны появились томно-гнусавые нотки. Я улыбнулся. Мне частично восстановили мою отличительную черту — лопоухость, хотя можно было бы оставить и так. Зато с оттопыренными ушами меня и мама родная узнает. К кому я, кстати, сейчас и ехал.

Я позвонил Женькиной матери накануне и сказал, что приезжаю во Владивосток. Она сначала говорила со мной настороженно, но, в конце концов узнала мой голос и спросила:

— Скажи, женя, ведь тогда, когда я приезжала в Москву, это был не ты?

Я подумал и сказал.

— Не я, мама. Тогда я был в таком закрытом городе, что не мог оттуда выбраться. Потом тебе расскажу. Э-э-э… То, что можно.

— Не надо мне ничего знать, — сказала она. — Приезжай.

И вот я ехал.

— Ирина Григорьевна, э-э-э, я машину хочу у вас во дворе магазина поставить, — ошарашил я завмагшу своим хамством.

— Мерседес⁈ — спросила она. — Если только на пару дней.

— Думаю, я завтра решу вопрос с гаражом. Поспрошаю на районе.

— В центре? — ещё больше удивилась Ирина Григорьевна. — Не найдёшь. Давай я поговорю в гараже Крайкома партии?

— Да, не-е-е… Там во дворах на сопке есть гаражи. Сниму какой-нибудь…

— О! Правильно ты подсказал! Возле крайкомовского дома есть гаражи. Я у них поспрашиваю. Э-э-э… Не я, конечно. Зашлю кое-кого…

— А сегодня я поставлю, окей?

— Да, ставь, конечно. А ты… — в голосе Ирины Григорьевны послышались нотки смущения, — радио продолжаешь заниматься?

— Нет, Ирина Григорьевна, но для вас, всё что угодно! Э-э-э… В разумных пределах, конечно, а не коммерческой основе.

— Не коммерческой? А что так? Хороший бизнес. Сейчас можно.

Я не стал ей говорить по телефону, что у меня есть в планах, а лишь засмеялся.

— Вот сегодня выпьем и трезво всё обсудим.

— Хорошо, — повеселела Ирина Григорьевна. — Я могу подругу взять? Очень молодая девушка. Тебе понравится.

— Даже так? — хмыкнул я. — Если для меня, то лучше не надо. Посидим узким деловым кругом.

— Тогда уж треугольником, — хмыкнула в ответ Ирина. — Тогда этим вечером я буду твоей девушкой, не возражаешь?

В её голосе послышалась настороженность.

— Обязательно! — бодрым тоном согласился я. — Это и хотел предложить, но стеснялся.

— Ха-ха! Стеснительный ты наш! Ой! Всё! Товар пришёл! До вечера! Целую!

Последнее слово было сказано явно не для меня, а для кого-то, только что вошедшего в её кабинет. Я усмехнулся. Отлично! Проблему с машиной, хотя бы на сегодня, решил! Загоню во двор, зачихлю… Нормально.

На бухту Тихую я приехал и попал под перекрёстный обстрел соседок и пацанвы. На камеечке, что стояла рядом с бельевой площадкой, сидела тетя Валя Банных, мать Славки Федосеева, бабушка Мишки, и дворничиха. Они с подозрением вцепились глазами в мой мерседес, а я остановил машину и вышел к ним.

— Здравствуйте, соседки! — поздоровался я бодрым голосом. — Не признаёте?

Соседки напрягли мозги.

— Не признаём, добрый молодец, — сказала бабушка Мишки, видевшая меня всего-то раза два, так как жила и гостила во Владивостоке наездами.

— Так это Женька Дряхлов! — воскликнула тётя Валя Банных. — Точно — Женька. Я его по ушам узнала. А так… И не признаешь. Давно тебя не было. Вырос-то как!

— Женя⁈ — тётя Фрося Федосеева удивилась. — Какой взрослый! Взрослее моего Славки выглядит. А ведь младше же?

— Младше, тётя Фрося. На три года.

— А! — она махнула рукой. — Не едят ничего. Вот и мелкие.

— Ага, — подумал я. — Славка уже точно слез с гашиша и перешёл на опиаты. Вот и худой.

— Женька Дряхлов? Это ведь ты кусты с сиренью обломал?

— Я, тётя Даша, — кивнул головой я.

— Я вот тебя метлой, — сказала она грозя старческим кулаком и засмеялась дребезжащим смехом.

— Экая у тебя машина! — тётя Валя закивала из стороны в сторону головой. — Волга, что ли новая?

— Да какая «Волга»⁈ — крикнул Андрюшка Федосеев. — Мерседес это! Охренеть! Джон, это ты⁈

Он подошёл ближе, оторвавшись от подъезда.

— Привет! — сказал я, протягивая руку с раскрытой для рукопожатия ладонью. — Славка дома?

Андрей нахмурился и приблизив своё лицо к моему уху тихо сказал:

— Повесился Славка. Схоронили три дня как. Мамка сдвинулась. Вот караулю её. Находит вдруг и кричать начинает. Вон и Танька вышла. С нами пока живёт.

— О, бля!- только и выговорил я.

— Может, помянем?

Андрей с надеждой посмотрел на меня.

— Обязательно помянем, Андрей, но не сегодня. Только с аэропорта. В Хабаре учился. Сейчас приехал к матери. Потом домой.

— А-а-а… Ты же на Семёновскую переехал…

Андрей был младше меня на год. Подошла Татьяна. Она училась в параллельном «б» классе.

— Женя? Привет! Не узнать тебя. Повзрослел. Кооператором заделался? На мерседесах ездишь.

— В Хабаровске на физкультурном учился. Подрабатывал с парнями. Усилки клепали, то сё…

— А! Вы же тогда в новогодний вечер играли. Нас ещё не пускали, а мы с девчонками маски надели и прошли с Танькой Голиковой. Из одиннадцатого дома. Помнишь её? Она тоже университет закончила, в школе учителем будет.

— Танюш, мне к маме надо. Триста лет дома не был. ТЫ, это… Возьми вот эти деньги и передай матери.

Я нырнул во внутренний карман и, достав портмоне, вынул из него сотенную купюру.

— Ни фига себе! — вырвалось у Андрея.

— Не надо, Женя! — неуверенно проговорила Татьяна, но деньги взяла.

— Ты знаешь, что мы со Славкой дружили. Жаль, что меня не было здесь четыре дня назад.

— О! Жека! — воскликнул Семёныч, увидев меня перед дверью. — Привет! Заходи!

Я шагнул в тёмную с улицы прихожую.

— Настя, Женя приехал!

— Мама, это я, — сказал я, ожидая услышать, как в анекдоте: «Нет, сынок, мама — это я».

В зальной двери появилась Анастасия Александровна.

— Включи свет, Евгений Семёнович, — попросила Женькина мать строгим голосом.

— Да, он это! Чего ты? Пусть заходит, в зале и рассмотришь. Неудобно так-то.

— Ничего. Потерпит. Я столько лет терпела.

— О, как! — подумалось мне, и я мысленно хмыкнул. — Момент истины? Да и по барабану. Не примет мамаша, так шагну в сторону и…

Щёлкнул выключатель, до которого Семёныч дотянулся через меня.

— Вроде, он, Женька… И где же ты шлялся? Семь лет! Только письма и фотографии. Но от тебя хоть это. А от Сашки вообще ничего! Тоже где-нибудь в секретном ящике сидит! Будь они прокляты!

Мать, вместо того, чтобы подойти ко мне, вдруг вернулась в зал. Я, подтолкнутый Семёнычем, шагнул вслед за ней. Женькина мать стояла глядя в окно на волнующееся серое море и руки её весели вдоль тела словно плети.

Подойдя ближе, я положил свою правую ладонь ей на правое плечо. Она положила на неё голову. Я обнял мать, развернул и поцеловал в лоб. От неё пахло котлетами.

— Словно покойницу, — сказала она.

— Ну, Настя! — взмолился Семёныч.

— Что, Настя⁈ — вскрикнула женщина и тихо заплакала. — Как вы мне дороги, мужики! Отец его всю мне душу вымотал своими командировками. Тоже вес засекреченный, спасу нет. Теперь эти… На долго хоть приехал?

Она вытерла фартуком заплаканные глаза.

— Э-э-э… Да, вроде, навсегда. Кхм-кхм… Кажется.

Глава 21

Я смотрел на Александра Гончарова, исполнявшего на своём Фендере Стратакастере вступительное соло песни «Speed King»[1] группы Deep Purple. Вступил органным проигрышем Константин Вяткин и Константин Бакулин начал голосовую тему. На бас-гитаре играл Владимир Попов, на ритм гитаре — Владимир Гутман, на ударных стучал Виктор Мазин.

Группа «Баллада» мне была известна и в том моём времени, и в этом я встречался с её организатором и руководителем Гутманом в Городском парке, где он играл на танцах, и которого мне пришлось подменять, когда он неожиданно ушёл. А с Гончаровым мы учились вместе в шестьдесят пятой школе на Бухте Тихой и в том будущем, и в этом настоящем. Он тогда только осваивал гитару и приходил к нам на репетиции новогоднего вечера за консультациями. Зато, у Гончарова была почти оконченная тогда школа игры на скрипке и отличный музыкальный слух. Уж соло партии он снимал и исполнял сразу безукоризненно.

Мы с Романом и Ириной сидели в самом дальнем от сцены углу разговаривали, пили, ели и слушали музыку.

— У тебя грандиозные планы, — сказала Ирина, чуть кривя губы и недоверчиво щурясь. — Ты уверен, что тебе под твои замыслы выделят землю?

— Не землю, а часть территории завода. Она всё равно в запущенном состоянии, а док в аварийном.

— Так ты прямо хочешь выкупить?

— Ха! Кто же мне позволит? В аренду возьму лет на пятьдесят. На мою жизнь хватит.

— Это уж точно, — улыбнулась Ирина.

Я не стал говорить, что это будет совместное советско-французское предприятие, где будет фигурировать, даже не я, а Пьер Делаваль. У меня по-прежнему имелось три паспорта. Официально из Британии я — Джон Сомерсет — уехал жить в столицу Тайваня Тайбэй, оставив бизнес на старшего Сомерсета, который благодаря своему здоровому образу жизни и плазме из моей крови, которую он вливал в себя два раза в год, выглядел бодрячком. И это вполне себе устраивало руководство страны в лице Юрия Владимировича и моих кураторов, которые все сидели на моей, кхе-кхе, «игле». Хотя нацедили моей крови себе на пять жизней.

Я сначала имел желание куда-нибудь «свинтить», но подумал-подумал и передумал. Не прельщала меня заграница. Другие там люди. Вроде бы такой же, и разговаривает как ты, а потом вдруг возникает момент, когда смотришь на него и видишь, что он тебя не понимает. И ты его перестаёшь понимать. И это в любой стране. Даже в Британии мне приходилось делать над собой усилие, чтобы быть понятным. Мэри, например, стала мной тяготиться на второй год. И её фраза: «Ты какой-то не такой, как все», меня так испугала, что я надолго уехал из Британии.

— Так вот почему ты так уверенно про автосервис заговорил? — понимающе кивая головой, проговорил Роман. — У тебя уже есть договорённость на аренду?

— Договора нет, но скоро будет. Я тут, Ира, представляю один французский фонд… Роман знает… Этот фонд учредил ряд совместных с Союзом предприятий. Вот они и берут в аренду заводские площадки на Дальзаводе и Радиоприборе. На Дальзаводе большая территория на площади Луговой. Там сухой док полуразрушенный уже лет десять стоит. Отремонтируем, и там катера и яхты будем строить. Причальная стенка около километра заброшенная. А на Радиоприборе — телевизоры, магнитофоны, и другую радиотехнику.

— А я чем у тебя заниматься буду? Тоже корабли и яхты строить? — капризно поджав губки, спросила Ирина.

— Ты? Ты торговать будешь. Прямо там, на Луговой, построим коммерческий центр с эскалаторами и лифтами. И коммерческий центр построим первым.

— А! — махнула рукой Ирина. — Стройка — это надолго.

— Хм!

Мы переглянулись с Романом и рассмеялись. Роман был у меня в Москве на «танковом полигоне» Где кроме двух заводов я поставил такой торговый центр примерно за шесть месяцев, так как не удержался и там построил сборочные цеха по производству радиотехнических новинок: усилителей, магнитофонов, акустических колонок и мобильных телефонов.

— Эх, Ира… Это такой кудесник. Ему ничего не страшно. Он с самим Юрием Владимировичем общается и за руку здоровается. Да-а-а…

— С каким, э-э-э, Юрием Владимировичем? — наморщила лобик Ирина и прошептала. — Это с нашим генсеком, что ли?

— Именно, Ира, — Роман с таким значением на лице кивнул головой, что у Ирины раскрылся рот. — Ты думаешь, почему ему разрешили такую машину привезти. А в Москве он вообще на джипе «Гелендваген» ездит.

— На полигоне клёво на нём, да? — вспомнил я.

— Зверь машина! Слюшай! — с кавказскими интонациями проговорил Роман. — Хорошо мы там порыбачили. Под грохот канонады. Ха-ха… На фашистской технике. Ха-ха… Нас чуть свои не расстреляли, как шпионов. Хорошо, у Женьки какая-то корка мощная. Он как махнул ею, так воины под козырёк взяли.

— Трепло, — махнул я на него рукой.

Ирина посмотрела на меня с утроенным интересом.

— Рома никогда не врёт, — сказала она и поправилась. — Мне. Правда, Рома?

— Правда, Ирунчик.

Роман привстал, и, щёлкнув каблуками, как белогвардейский офицер, боднул воздух головой.

— Что там у тебя за «корка»? Ты гэбист?

Я «испуганно» расширив глаза, замахал руками.

— Да ну, Ира. Какой «гэбист»? Дали корочку для проезда на мою территорию. Она там вся под военными. Сотня километров туда-сюда. Чтобы не приставали. Я простой музыкант и учитель физкультуры.

— И доверенное лицо учредителя французского фонда Пьера Делаваля, — добавил цыганский барон.

— Ну и что, — дёрнул я плечами. — Встретились как-то в хорошем месте и в хорошее время, вот он и приклеился ко мне. Мы с ним чем-то похожи. Только у него уши не такие лопоухие, как у меня.

— Точно — похожи, — подтвердил, подыграв мне, Роман. — Я как-то их даже перепутал.

Я мысленно улыбнулся. Он то точно знал, «ху из ху». И я знал «ху из ху» Роман Григорьевич, хе-хе, цыганский барон и иже с ними.

Мы с Ириной несколько раз танцевали, во время танцев разговаривали о её, в основном, проблемах: о разводе и о том, что ей так и продолжают сбрасывать ломанный «нелеквид». Однако я сразу сказал, что заниматься «онанизмом» не собираюсь.

— Подожди, немного Ирочка. Буквально через пару месяцев будет у меня площадка для сборки техники. А пока плюнь ты на эту хрень. Пусть делают с ней, что хотят. Тебе денег не хватает?

— Да, хватает, вроде, — пожала плечами она. — Но как ты? Пока стройка, пока, оборудование, людей надо пригласить.

— Для радио ничего не надо. На Радиоприборе потребуется минимальный косметический ремонт в том цехе, где… Ну, понятно… И люди есть. Не вытягивает завод план. Многое сейчас поменялось. Уже и транзисторы другие и техника сама другая нужна. Нового поколения. Не нужна продукция Радиоприбора нашему Военно-промышленному комплексу. Загибается он.

— А с тобой, значит, разогнётся? — скептически ухмыльнулась Ирина.

— Однозначно разогнётся.

Не расскажу же я ей, что в двухтысячных все корпуса завода были проданы в частные руки и использовались, как торговые центры. И не только Радиоприбора. Э-э-э-х! Что получится у меня, я не знаю, но попробую переналадить производство на передовые технологии. Я-то, как акустик и корабельный радиотехник, точно знал, куда движется прогресс в кораблестроении. И то, что выпускал тот же Радиоприбор, мне было точно известно.

Беда в том, что этот завод «сидел» на элементарной базе очень низкого качества. Радиодетали высшего сорта шли на космос, и то спутники время от времени падали, а то, что получал Радиоприбор отбраковывалось до пятидесяти процентов. Я же планировал элементную базу производить прямо здесь. А почему нет?

В Москве цеха производили не только микрочипы, но и «обычные» диоды, транзисторы и термисторы. Ну, не совсем обычные, и очень даже качественные, и не очень много, но производство постепенно расширялось. Тайваньский «филиал» поставлял, то, чего не хватало, и наших специалистов, прошедших практику и освоивших производство, не только микросхем, но и как кремниевых пластин, так и самого кристалла кремния.

До выращивания кристалла мы, полагаю, подойдём года через два, а вот кремниевые матрицы пилить начнём уже примерно через год. Пока же, кроме сборки оборудования из чужой элементной базы, займемся подготовкой цехов к чистому производству, установкой и наладкой оборудования.

Это я пожалел Ирину, сказал, про косметический ремонт в цеху. Ага… Цех из пыльного убожества превратится в подобие космического корабля. И потрачу я на эту «косметологию» около ста миллионов фунтов стерлингов. Но, думаю, процентов на тридцать больше. А потом оборудование ещё столько же. Здесь я тоже закладываю площади на лабораторные исследования и на параллельное развитие и расширение производства. Я сделаю Приморский край, мать их так, краевых партийных руководителей, сидящих на «рыбной игле», городом высоких технологий, сука!

И он, в принципе был высокотехнологичным, благодаря тому же Радиоприбору, заводу «Изумруд» и «Прогресс» с его вертолётами «Аллигатор», да сдулись производства ВПК в «перестройку». Только «Прогресс» и остался. Но ведь этой элементной базы-то и не хватало, мать их, потому что не на что было купить зарубежом… Вот я и попробую устранить сей негативный фактор, построив производственный комплекс во Владивостоке.

Убедившись, что история не меняется и «Баллада» играет там же, где и в «том будущем», я отдался общению с друзьями и кухне из морепродуктов. Ни Гончаров, ни Гутман, меня не узнали. Да и как во мне нынешнем можно признать худосочного паренька двенадцати-тринадцати лет? Особенно после пяти пластических операций. Ха-ха… Хотя облик Пьера Делаваля, действительно, не особо отличался от Джона Сомерсета и Евгения Дряхлова-Семёнова. Уши, да скулы, в виде небольших подкожных имплантов.

Обычно, я уходил из ресторана чуть раньше закрытия. Опасался попасть в пьяные разборки. Наличие навыков, приравненных правосудием к холодному оружию и рассматриваемые судом, как отягощающие факторы при разбирательстве, вынуждало опасаться последствий. Буквально во всех ресторанах города Владивостока «паслись» спортсмены, считающие, что драка — это хорошая тренировка, а чужие деньги, как побочный заработок.

Одни выбирали из посетителей крепких ребят, задирались и затевали драку, другие выбирали денежных и не только «тренировались» на живом теле, но и «выставляли на бабки». Вот, первая ситуация в ресторане и произошла. Драка началась как-то вдруг. Когда я обернулся на шум падающих стульев и звон разбивающейся посуды, то увидел, как женщина, сняв туфлю, бьёт её каблуком — «шпилькой» какого-то гражданина, амплитудно размахивающую правой рукой.

Мне она видна была со спины, и я видел лишь быстро поднимающуюся и опускающуюся руку «мадам» в под цвет туфле платье.

— Вот оно, подумал я, — заметив трёх не хилых ребят, спокойно стоявших за спиной «девушки».

— Козёл! — крикнула «воительница» и обернулась.

— Ба-а-а, — воскликнул мысленно я. — Так это же Лерка!

— Надо проучить этих подонков, — сказала она громко, беря одного из крепышей под руку и удаляясь с места побоища, где остался сидеть на полу молодой парень и четверо или пятеро его друзей.

— Не здесь, ребята, не здесь, — сказал приблизившийся к месту конфликта сотрудник милиции, о чём говорила его форма.

— Понятно, не здесь, Витёк, — жеманно произнесла деваха, её взгляд пересёкся с моим, и она нахмурилась. — Вон тот ещё смотрит по-хамски.

Лерка ткнула в меня пальцем и добры молодцы, все как один, обернулись. Посмотрел на меня и милиционер. Не всех же бить, кто на тебя смотрит, Лер, — склонившись к уху, сказал один из её сопровождающих.

Мне показалось, что она узнала меня, так же, как и я её. Слишком уж у неё был напряжённый взгляд. У меня по спине пробежал холодок.

Мы тогда с ней «разбежались» мирно. В общем-то, она сама от меня ушла, а я не удерживал. Да и сколько нам было лет? Зато сейчас, это была зрелая и очень симпатичная девица, слегка поддатая и от того, наверное, весьма агрессивно настроенная.

Из-за стола поднялся Роман и вихляющей походкой двинулся навстречу группе парней.

— Мы с корешем и моей сестрой отдыхаем, — сказал он, прицыкнув золотыми фиксами и обтерев уголки губ пальцами правой руки, на которой у Романа имелось несколько выколотых на зоне перстней, — и ни до кого не имеем вопросов и не хотим проблем. Но если что, можем устроить.

Потом он посмотрел в другой угол зала, где сидела, давно мной замеченная, группа «блатных» человек из восьми. Там кто-то «маякнул» Григорию поднятой рукой.

— Цыган, что ли? — удивился один из «крепышей».

— И цыган! Что из того? — через губу ответил Роман.

— Да, ничего, — сказал другой, и вышагнул из-за спины впереди стоящего спортсмена. А то, что это были именно спортсмены, и мало того, — боксёры, я понял сразу, по характерному «качанию маятника».

— Твой кореш обидел нашу девушку и за это должен ответить.

— Он-то ответит, — хмыкнул барон, — а оно вам надо? Не пожалеете потом?

— Что⁈ — вызверился третий. — Слышь, ты, синепёрый, мы сейчас и его и тебя тут положим.

— Тихо-тихо, ребята, — встрял милиционер. — Только не в ресторане! Выходите на улицу, там тепло, и разбирайтесь, кто прав, а кто нет.

— А чем тебе мои партаки не по нраву? — вроде как удивлённо спросил Роман. — Дары заслуженные. Что-то имеешь предъявить?

— Чё вы с ними базарите! — вдруг встрял четвёртый и крикнул барону. — Пошли, черножопый, на улицу и кента тяни за собой.

Лера стояла и, улыбаясь, смотрела на меня. Она точно меня узнала. Да и как не узнать мои такие редкие во Владивостоке уши?

Роман оглянулся на меня и пожал плечами.

— Всё равно уже хотели уходить, — сказал он и обратился к стоявшей рядом официантке. — Лидочка, мы уходим.

Он достал из портмоне сотенную купюру и передал официантке.

— Сдачи не надо.

— Спасибо, Роман Григорьевич.

— Да он, пузатый, мальчики, — хихикнула Лерка. — Цыган-то.

Я тоже встал и, машинально взяв Ирину за руку, потянул её из-за стола. В глазах у Лерки блеснула злоба.

— А-а-а… Вот оно в чём дело, — подумал я и хмыкнув улыбнулся. — Значит весь этот спектакль для меня⁈ Привлечь внимание⁈ Вот, сука!

Увидев улыбку, девушка тряхнула головой и развернувшись так, что хрустнули каблуки, зашагала к выходу из зала.

— Мальчики-мальчики, а рассчитаться? — затараторила другая официантка.

* * *

[1] Deep Purple — Speed King — https://my.mail.ru/mail/rasdwdsa/video/655/3202.html

Глава 22

— Пятеро — многовато, — прошептал я, идя вслед за бароном. Его спина мне не ответила.

Ребята, и впрямь, выглядели серьёзно. Я бы сказал, опасно.

«Выйти на улицу», означало выйти на огромную террасу, служившую верхним посадочным «морским перроном», с которого пассажиры переходили по виадуку на теплоходы. Летом из ресторана на «морской перрон» выходили покурить и поглазеть на стоящие у причальной стенки суда. А так же выходили подраться. Зимой драки были или внутри ресторана, или вообще не было, так как на улицу с другой стороны надо было выходить через залы морского вокзала, а там почти всегда дежурила милиция. Да и «водный отдел» Фрунзенского РУВД находился в том же здании, только этажом ниже по лестнице.

Из ресторана на «морской перрон» выходили панорамные окна, к которым уже приблизились посетители. Ну как же… Когда бьют не тебя, а других, — это ведь увлекательно и адреналин будоражит кровь

— Кстати об адреналине, — подумал я. — Почему я его не чувствую?

Мне давненько не приходилось по-настоящему драться. Крайний раз я дрался в Королевском колледже, но и то… Английский аристократический бокс, продемонстрированный мне каким-то младшим отпрыском Гамильтонов, разрушился о моё кунг-фу, как британский корабль, налетевший на скалы острова Гонконг.

— Адреналина в крови нет, а это хреново, — подумал я. — Пассивный я какой-то. Сейчас ведь будут бить и, возможно, ногами. Хотя, нет. Ногами — вряд ли. Мент, хоть и спрятался в подсобном помещении, но точно будет наблюдать из другого окна и выскочит, как чёрт из табакерки в нужный ему момент. Или не выскочит… Чёрт знает, какие мысли живут в головах у этих чертей, курирующих рестораны.

Я вышел из ресторана и шагнул в сторону.

— Эй, Рома, — позвал я, — иди сюда.

Роман оглянулся.

— Ты что? — удивился он. — Стекло! Разобьём ещё!

— Это стекло специальное. Чтобы его разбить, нужен снаряд минимум восемьдесят пятого калибра.

— Откуда знаешь? — вскинул кустистые брови цыган.

— Знаю.

Я много раз видел, как эти стёкла пытались разбить, и телами, и стульями, и чем только не пытались. Но стёкла прослужили до конца девяностых, когда кто-то умный не снял их и не увёз в неизвестном направлении. Наверное, себе на «дачу».

— Можешь спокойно на них падать. Я знаю, о чём говорю, — сказал я и прокатился телом по загудевшему подо мной стеклу.

— Идите сюда, — позвал один из «крепышей».

— Сам иди, — сказал я. — Я жду тебя, малыш, и весь, от нетерпения, горю.

— Нормально, — хохотнул Роман Григорьевич и тоже обернулся к свите «красной королевы».

Мене, почему-то, вспомнилась песня «Леди ин ред».

— is dancing with me, — едва слышно пропел я. — Щека к щеке. И никого больше нет.

Пара спортсменов шагнула ко мне, двое к Роману.

— Ну, что, хе-хе, потанцуем, девочки? — спросил я и после вопроса: «Чего?» резко дёрнулся в сторону и боковым с ноги зарядил ближайшему ко мне противнику Романа, попав под излишне приподнятый локоть прямо в печень. Парень охнул и резко согнувшись, упал на асфальт.

Не останавливаясь я ударил левой ногой мой любимый маваши среднего уровня, попадая уже моему правому сопернику в его печень. Я почувствовал, как носок ботинка проникает в живую плоть едва не наполовину ступни, скользя мимо рёбер. Зачем нам повреждения средней тяжести? Не нужна нам повреждения средней тяжести.

— Ну, ты, козёл, — изумлённо обратился ко мне мой левый соперник и, шагнув вперёд, нанёс стандартную двойку. Я резко сблизился и, прилипая к его рукам кистями и локтями, стал контролировать его тело и движения, прикрываясь им от третьего и последнего соперника. Тот выглядел мощно.

Улучшив момент, я приподнял колено и ощутил, как его «кокушки» прокатились по моему бедру. Соперник охнул и согнулся, самопроизвольно задев моё колено своей челюстью. Что-то в его лице хрустнуло.

— Млять! — подумал я и шагнул вправо, сближаясь с Романом.

Тот, играя с соперником, нырял и уклонялся от его ударов.

— Нахрена вот ты первого вырубил? Что мне сейчас с ним?

Он не успел договорить, как я тем же ударом «ёкогери» отправил его противника в нокаут.

— Да что ж такое-то! — возмутился Роман. — Не дал развлечься.

— Да? — хмыкнул я и, хохотнув, кивнул на здоровяка ростом под два метра. — Иди, развлекайся. Я вообще не думал, что ты драться будешь.

— Вот ты…

Роман задохнулся от оказанной ему чести.

— Не-е-е… Начал сам, сам и заканчивай.

А «Малыш», так, наверное, звали его в компании, пожирал глазами меня и двигался именно ко мне, игнорируя барона. И двигался, надо сказать, неплохо.

— Да? — удивился я. — Ну, как знаешь. Смотри, чтобы эти чего не выкинули.

— Ага, — неопределённо сказал барон.

Я мазнул взглядом по стеклу, заметив удивлённые глаза многих и Леркиных в том числе и сделав несколько шагов вдоль него, увёл Малыша-крепыша от барона. Малыш-крепыш, словно стрелка компаса за магнитом, последовал за мной, не особо торопясь, кстати.

Сделав резкий выпад на соперника, и заставив его чуть отшатнуться и присесть на стоящую сзади правую ногу, я шагнул под неё, одновременно ныряя, под вероятный удар правой. Я не ошибся. Какой боксёр пропустит такой подарок, когда соперник сам идёт под встречный удар.

Нырок удался, а приседал я очень низко, и выпрямляясь я просто выпрямил правуюруку и мой правый кулак встретился с его челюстью. Не давая шансов я пробил левой в печень с разворотом, и, контролируя его падение за пойманную правую руку, уложил противника на асфальт.

Я огляделся и повернулся к барону.

— Ну… Как-то так, — сказал, пожав плечами.

Потом я увидел за стёклами окон рукоплещущих женщин и показывающих вертикально поднятые пальцы мужчин и чуть склонился в поклоне.

— Дурак! — понял я по Леркиным губам и, разведя руки в стороны, поклонился ей чуть ниже.

Из двери подсобного помещения вышел милиционер и я не дожидаясь его вопроса подошёл ближе. Прикрывшись его телом от публики, я продемонстрировал своё милицейское удостоверение.

— Кхм, — отреагировал он. — Странная у вас компания, товарищ капитан. Этот цыган…

— Служба такая. Про ксиву — тихо. Лады?

— Лады, но… Этих ты не убил, случаем.

— Вряд ли. Но посмотри, на всякий случай.

— Да, нахрен они мне упали⁈ Вон, очухался громила. Но я вас всё-таки, запишу, товарищь капитан.

— Записывай.

— Где остановились?

— Я тутошний. На Семёновской в доме номер один у меня квартира. Вот паспорт и прописка.

Я показал. Милиционер посмотрел и с подозрением посмотрел на меня.

— А где ваша Московская прописка?

— Я прикомандированный к вашему УВД и живу здесь. Рамзина, это мой начальник, знаешь?

— Знаю, — удивился он. — Тогда понятно, откуда всё это.

Он мотнул головой в сторону поднимающихся пострадавших и шагнул в их сторону.

— НУ, что, в отделение пошли.

— Зачем, сержант? — спросил первый мной вырубленный, очухавшийся раньше всех. — У товарища повреждений нет, а мы претензий не имеем. Потренировались немного. Зачем в отделение?

— Точно без претензий. Вдруг, у кого-то печень отсохнет?

— У нас печень битая, сержант, — усмехнулся второй «крепыш», которому я пробил её с носка. — А товарищ бил нежно.

Я, действительно, сдерживал удар и удивился, что кто-то это почувствовал, как говорится, на себе.

— У кого тренируетесь? — спросил я. — Не у Юдина?.

— Не. На Спортивной в ТОФе в спортроте.

— Служивые, что ли? — удивился я. — Срочники?

Они почти все разом кивнули.

— Понятно, почему им нельзя в милицейский участок, — подумал я.

— Громов у вас там, командир?

— Командир спортроты? Ага! Знаешь его?

— Отец моего друга. А сами не местные, что ли? А как с Леркой познакомились?

— Ну, почему не местные. Постой! Ты откуда Лерку знаешь? — удивился собеседник.

— Учились вместе. В ансамбле школьном играли. Давно не виделись, ха-ха…

— Вот, блять, — выругался один из только что поднявшихся. — Женька, это ты что ли?

— О, бля! — удивился я. — А ты кто? Не узнаю тебя в гриме.

— Витька, я, Попов. Не узнал, что ли?

— Охренеть! Как же тебя узнаешь, когда ты вона какой вымахал. Ты-то как в спортроте оказался?

— После института призвали. Дядя Генрих взял в роту. Я же боксом занялся в институте.

— Понятно, — сказал я, наконец-то признавая в этом крепыше Витьку Попова, бывшего гитариста школьного ансамбля и, по совместительству, Леркиного брата. — Вот так встреча.

— Да уж, — проскрипел Витька. — Давно я столько пива не пил[1].

— Так вы знакомы? — обрадовался сержант. — Ну и славненько. Тогда я пошёл.

— Ступай-ступай, сержант и спасибо за понимание, — сказал я. — Заскочу как-нибудь. Или сам звони.

Я протянул ему карточку-визитку.

— Ух ты, как у вас у москвичей, — неопределённо выразился сержант.

— Почему у москвичей? — спросил Витька, а потом у него на лице появилось понимание. — А-а-а… Лерка что-то говорила. Тебя в какой-то интернат в Москву забрали. Радиотехнический?

— Ага. Окончил МФТИ и Хабаровский физкультурный, заочно.

— О как! — удивился Попов. — Странное сочетание.

— Что поделать? Такой вот я.

Витька всё тёр место, что под шкурой и рёбрами у человека находится печень.

— Надо выпить чего-нибудь. Может, продолжим?

Я глянул на часы.

— Время к полуночи, — с сомнением проговорил я. — Закроются скоро. Да и заказы уже не принимают.

— Для нас накроют стол, — заверил Роман Григорьевич. — Пошли, действительно, выпьем. Что-то, вроде не махался, а вспотел и в горле пересохло.

— Ну, как не махался⁈ — удивился соперник барона. — Хорошо стоял!

— Пошли, посидим.

И мне, как я почувствовал, глоток воды не помешал бы. Да и не только воды.

— Ты только Лерку попридержи. Не хотелось бы мне ещё с ней махаться.

— Попридержу, не боись, — заверил Витька. — Она смирная. Только пантуется немного.

* * *

— Слушай, но как ты меня обманул? — всё не мог успокоиться «Малыш». — Показал, главное, движение влево, а сам поднырнул под мою руку. Да так низко. Так никто не ныряет.

— Так будет нырять низкорослый Майк Тайсон, — подумал я.

Делаясь ещё ниже, он прорывался сквозь защиту на среднюю и короткую дистанции, и валил соперников ударами в челюсть через руку, ударами в печень, или апперкотами. У меня рост совсем не маленький, и когда я сближался, это для соперников становилось совсем неожиданным. А я бил правым свингом с низким наклоном корпуса влево. Это в боксе, а не в боксе вариантов было больше. Вплоть до вставания на руки, как в Капоэйре. Или с кувырком вперёд с переходом на болевой приём на ногу, как в Бразильском джиу-джитсу. Или просто с целью ухода от пули. Да-а-а…

— Ты Гончарова помнишь? — спросил вдруг Виктор.

— Какого Гончарова, — от неожиданности я не понял о ком вопрос.

— Что к нам приходил, когда мы репетировали в школе.

Попов категорически обходил стороной наш с ним конфликт и вёл себя, словно ничего меж нами не было.

— Не помню, — соврал я.

— Ха! Так, вон он, на сцене с Фендером. Маленький такой.

— Ха! С Фендером там только один. У бас-гитариста японский «Ибанес», у Гутмана «Гибсон».

— О! Ты Гутмана знаешь⁈

— Я же рассказывал тогда, что сменил его, когда он из «Городского парка» ушёл.

— Да? Не помню! Короче! Пошли, познакомлю!

— Да, ну, Витя! Неудобно! Ребята работают, устали.

— Правильно! — воодушевился Виктор. — Сейчас закрываться будут. Всех выгонят, а музыканты ужинать сядут. И мы с ними. Мы так и хотели. Они меня все знают. Они ужинают, а мы с Юриком пальцы разминаем. Юрик на клавишах играет неплохо. Он тоже из института искусств.

— Вот вы, млять, боксёры. Или, это… Музыканты, млять! Как можно совмещать⁈

— Но ты же совмещаешь? Или завязал с музыкой?

— Не завязал, — осторожно произнёс я. — Практикую. В Москве с Кутиковым кучу песен записали.

— Бля-я-я… Так ты тот Евгений Семёнов? Композитор⁈ Них*я себе, ребя! Это же… Мать моя женщина… Еб*нуться!

Он подскочил из-за стола и метнулся к сцене, где музыканты уже в который раз делали вид, что собирали инструменты. Чтобы кто-то ещё попросил что-нибудь исполнить и сунул десять рублей. К концу вечера ставка с пятёрки выросла до червонца.

Попов подбежал к Гончарову, протянувшему ему руку для приветствия, и что-то оживлённо стал ему говорить, то и дело показывая, на наш столик. Потом замахал мне рукой, но я, вроде как, в это время отвлёкся на разговор с Лерой. Та, кстати, сделала вид, что узнала меня только тогда, когда ей меня представили.

— Ты такой, э-э-э, серьёзный стал, А ведь был мальчишкой сопливым.

— Ну… Соплей у меня точно не было, — рассмеялся я. — Ангины были часто, а носом не маялся.

— Я в переносном смысле.

— Что закончила?

— А! Институт искусств. Театральное.

— О, как⁉ И что сейчас?

— В нашем ТЮЗе пристроилась. Зайчиков-ежиков играю. Я же на год тебя старше. В том году закончила. Уже год, как работаю по специальности.

— Интересно?

— Прикольно, — скривилась Лера. — Ставки низкие. Надо в Горький перебираться, но там все роли заняты. Актрисы вечно молодые, как и репертуар. Ха-ха!

— Женька! — крикнул Попов мне на ухо.

Только то, что я видел его, но проигнорировал, я не влупил ему.

— Ты охренел, орёшь так⁈ — спросил я, морщась.

— Пошли, тебя ждут. Ребята хотят познакомиться.

Тут вдруг со сцены через микрофон и через динамики на весь зал раздалось:

— Уважаемые гости! Сейчас на нашу сцену выйдет и исполнит свои песни известный поэт, композитор и музыкант Евгений Семёнов. Он автор песни «Поворот» и «За тех, кто в море», особенно любимой в нашем городе.

Я с негодованием посмотрел на Попова. Леркины глаза округлились.

— Да⁈ Это ты?

Я мысленно выматерился, и пожав плечами, пошёл к сцене. Посетителям ресторана, по-моему, было уже всё равно, кто будет что-то петь. Они уже и про драку многие забыли, особенно те, которые сидели дальше всех от окна.

— Привет, ребята. Привет Саня.

Тот удивился.

— Ты помнишь меня?

— Ты не изменился.

— А ты сильно. Это, действительно твои песни? Студия в МГУ?

— Мои, — вздохнул я.

— Мы писались. Саша Кутиков приглашал. Даже билеты нам купил, в гостинице поселил. Тебя не было. Говорят, ты в Париже тогда был.

— Наверное, — кивнул я головой. — Постоянно в разъездах.

— Песню давайте! — крикнул кто-то из зала.

— Возьмёшь гитару?

— Акустика есть?

— Есть. Зачем тебе? — удивился Сашка.

— Я на акустике. Сами играйте.

— У-у-у, — поскучнел Гончаров. — Хотел отдохнуть.

— Да? Тогда давай!

Мне радостно передали гитару и Санька, показав всем компаньонам язык, прошёл к столику, стоящему слева от сцены у окна.

— Салат оставь, — бросил ему в спину Вяткин из-за «Вермоны».

— Что играем и поём? — спросил Гутман.

Я на секунду задумался.

— Мечта сбывается, — объявил я в микрофон и заиграл гитарный проигрыш.

— Если любовь не сбудется, ты поступай, как хочется[2]…

— Нормально, — кивнул головой Гутман. — Теперь верю.

Я пожал плечами.

— Давайте «Поворот», что ли? — спросил я.

— Его же Кутиков исполняет? — спросил бас-гитарист «Баллады» Владимир Попов.

— На диске — да, а так… По разному бывало. Поехали, Костя, — сказал я Вяткину.

Мы поехали…

Потом сыграли и спели «За тех, кто в море», и, по просьбе Гутмана, «У берёз и сосен».

— Так орать, как ты, у нас ни у кого не получается, — хохотнул Гутман. — Как тебе удаётся сочетать рок с такой лирикой?

Я усмехнулся.

— Получается как-то.

— Поужинаете с нами? — предложил Гончаров.

— А ты хоть что-то оставил? — спросил Костя Вяткин.

— Это у нас ребята так шутят, — пояснил Гутман. — Не подумайте чего.

Это он уже обращался не только ко мне, а и к подошедшим к сцене моим «друзьям».

— Сейчас накроем. Маша, накрой стол.

— Стоп! — Остановил его цыган. — Банкую я.

* * *

[1] Удар в печень заменяет пять кружек пива (пословица).

[2] Юрий Антонов — «Если любовь не сбудется» — https://ok.ru/video/1474899151398

Глава 23

Примерно в час ночи двери ресторана открылись и в зал вошло сначала трое, потом ещё двое посетителей. Последний был, судя по коробке, с баяном.

— Пи*дец, — мягко выговаривая звуки, выругался Гутман.

— О! Братва! А скрипач тут! — воскликнул один из вошедших первыми. — Сейчас Моню заделаем.

— Пи*дец мне, — сообщил Гончаров.

— Что такое? — спросил я, хотя ответ знал.

Блатари, пасшиеся в «Волне» заставляли Сашку играть на скрипке, обзывая евреем или жидом, и грозя переломать ему пальцы, если откажется.

— Сейчас полночи на них батрачить придётся. Хотел же свалить по-быстрому, да что-то заболтался с вами.

— Порешаем! — неуверенно сказал цыган.

— Лучше не лезьте, Роман Григорьевич, — покрутил головой Гончаров. — Они, наверняка, под «ханкой» или под какой другой «дурью».

— Ерунда, Сашка, — усмехнулся я. — В обиду не дадим.

— Что ты, что ты, — испугался и замахал на меня руками Гончаров. — Не вздумайте драться. Ты-то их тут положишь, а они меня потом точно покалечат.

— Да… Не надо вмешиваться, ребята, — предостерёг Гутман. — Тогда нам всем не поздоровится.

— У меня есть для них аргумент, кроме кулаков, — криво усмехнулся я.

Первый вошедший в зал уголовник подошёл к нашему, собранному из трёх частей, столу и, светя одной фиксой, спросил:

— Что празднуете, шелупонь пархатая? Нарубили капусту? Налог заплатить не забудьте.

— О, как, — подумал я. — Уже начался рэкет? В восемьдесят третьем? Или он тут и был, в ресторанах, да я об этом не знал? Возможно-возможно…

— Готовь инструмент, жидёнок, — приказным тоном сказал урка.

— Ты чего барагозишь, Егоза? — мягким голосом спросил Роман. — Ты видишь, я с ними отдыхаю.

— Тебе, Барон, никто не мешает отдыхать. Наоборот! Мы пришли тоже отдыхать после дел праведных. Пришли со своим баянистом, а скрипача мы тут постоянно припахиваем и он не против. Ты же не против, скрипач? Он не против!

Уголовник, щерясь жёлтыми, почти коричневыми, зубами, и щурясь, словно от ветра, смотрел не на Гончарова, или Романа, а как-то на всех сразу.

— Точно вмазанные, — подумал я.

— Не обламывай кайф, Барон.

— Ничего-ничего, ребята. Мне не трудно, — натужено улыбаясь, произнёс Сашка и встал из-за стола.

— А ты, уважаемый, шелупонью кого назвал? — спросил я.

Урка струдом сконцентрировал на мне взгляд.

— А ты кто такой, чтобы меня спрашивать? Обзовись!

— А ты кто такой, чтобы незнакомых людей нахывать шелупонью[1] Где ты тут шелупонь видишь.

— А где ты тут людей видишь? — даже удивлённо спросил урка. — По тебе не скажешь, что ты, ха-ха, «люди».

— Да, ты разговаривать не умеешь, — с сожалением сказал я. — Придётся тебя поучить.

— Не надо, пожалуйста, — попросил Гутман. — Они нас потом сгнобят.

— А при чём тут вы? — «удивился» я и добавил громко. — Он меня назвал шелупонью. Ты кто такой, я тебя спрашиваю, чтобы разбрасываться словами?

Я поднялся из-за стола, удерживая за плечо Романа.

— Ты чо быкуешь? — спросил второй уголовник, подойдя ближе. — Ты кто такой есть, сявка? Или перо в бок хочешь? Так мы устроим.

Я шагнул вперёд и прошипел едва слышно.

— Ты мне угрожаешь? Пером? Покажи! Или только понтуешься?

Второй потенциальный сиделец вынул нож из рукава куртки. Первый сделал тоже самое.

— Сидеть всем на своих местах, — сказал я, чуть обернувшись и спросил других уголовникам отлично слышавших нашу перепалку. — Может и у вас есть «перья». Доставайте!

— Он шальной какой-то, — сказал баянист. — Может, кхе-кхе, ну его.

— Молчи, Каша. Он уже достал! Сам нарывается! Кто такой, не обзывается, а в «люди» просится.

Третий и четвёртый тоже вытащили откуда-то ножи.

— Пи*дец, — услышал я сзади шёпот Гутмана.

Шагнув к первому, я подставил под его взмах ножом левое предплечье и получил небольшой порез внешнего его торца. Там меньше всего кровяных сосудов и одно толстенное сухожилие, которое перерезать весмьа проблематично.

Ударом носка ботинка в правое колено, я повалил взвывшего от нестерпимой боли бандита на пол. Его колено хрустнуло с таким звуком, что второй и третий бандиты поморщились.

— Ах ты падла! — сказал второй. — Ну, пи*дец тебе!

Он шагнул ко мне, обходя лежащего подельника слева, сразу делая глубокий выпад в мою сторону правой рукой с ножом. Мы стояли на танцевальной площадке, а инструменты и аппаратуру музыканты уже убрали, так что за чужое имущество я не опасался. Бил я сильно, но аккуратно, а тут он, как говорится, подставился.

Пропустив его руку мимо себя поворотом корпуса вправо, я перехватил его кисть и крутнувшись обратно вместе с его рукой, заставил его тело взвиться в воздух и грохнуться спиной о медную площадку танцпола.

Резко наступив ему на лодыжку и заставив взвыть, я, не отпуская его запястье, продолжающее сжимать «перо», одной рукой, выставил его руку в сторону двух других кандидатов в сидельцы. Другой своей рукой я достал из внутреннего кармана куртки милицейское удостоверение и, раскрыв его пальцами фокусника, показал оставшимся бандитам.

— Милиция! Бросьте оружие!

— Мусор⁉ — вскрикнул третий. — Валим!

— Стоять! — крикнул я. — Все задержаны!

— Ага! Щас! — хмыкнул баянист и шагнул к выходу.

Входная дверь распахнулась и с криком: «Бросить оружие! Всем на пол! Работает СОБР!», в зал ресторана ворвались бойцы Рамзина. Увидев меня, стоявшего с раскрытым красным удостоверением, над вооружённым телом, вооружённые бойцы, одетые в каски и бронежилеты, направили пистолеты «Стечкина» на бандитов.

Те, уронив ножи, и матерясь сквозь зубы, стали опускаться на колени. Подбежавшие ближе бойцы, сбили их ногами на пол и усевшись сверху, сковали руки бандитов наручниками.

— Кровищи-то, кровищи, — скривился вошедший последним Рамзин. — Живой? Молодец! С почином тебя, капитан. Хорошую группу взял. Да, ещё и с поличным… Кто это тебя? Не сильно?

— Вот этот, — показал я на лежащего с вывернутым, как у кузнечика коленом, «первого» нападающего.

— Зачем же ты его так? Кхе-кхе…

— Чтобы не убежал.

— Понятно.

Мы переговаривались еле слышным шёпотом, не давая никому подумать, что именно я был причастен к вызову милиции. У каждого сотрудника специального подразделения имелась тревожная кнопка с точно позиционирующим устройством, типа «Глонаса», вот я и воспользовался ею, как только «нарисовался» конфликт. Группа быстрого реагирования отработала вызов чётко, тем более, что ехать ей по улице «Двадцать Пятого Октября» всего один километр.

— Так ты мент? — спросила меня Лера с непонятной интонацией.

— Не мент, а сотрудник милиции, — с интересом посмотрел я на неё. — Тебя что-то смущает?

— Да, так… Ничего… — скривилась девушка. — А что ты там плёл про записанные пластинки, студию звукозаписи?

— Одно другому не мешает. Ладно, ребята. Поеду давать показания.

— Да и они тоже пусть едут, — сказал Рамзин.

— Не-не… Перепишите их, а завтра пусть следователь вызывает и допрашивает. Вот этого свидетеля пока хватит, — тихо сказал я и показал на Романа Григорьевича.

— Ты не командуй тут, — так же тихо сказал Рамзин. — Не положено так. Сначала опросить всех надо… Чтобы дело возбудить нужен материал. Основание, понимаешь, для возбуждения.

— А это? — показал я на, уже забинтованную одним из бойцов СОБРа, руку.

— Может, это ты сам порезался и наговариваешь на добропорядочных граждан.

Рамзин произнёс последнюю фразу чуть громче и её услышали.

— Это кто добропорядочный⁈ — вскрикнула Лера. — Эти⁈ Мы сидели, а они докопались. Обозвали нас… Как-то… Э-э-э… Сначала, э-э-э, шелупонью, потом пархатыми. Потом вообще я ничего не поняла, но стало обидно. А Женя, э-э-э… Ваш сотрудник… Он только спросил у них, почему они хамят и не могут разговаривать по-людски, А этот сразу достал нож и кинулся на Же… Э-э-э… Кинулся с ножём на Евгения и порезал ему руку. А потом второй кинулся. А Ж… Евгений его, как бросит. Только ноги мелькнули.

— Поедешь в милицию? — спросил её Рамзин.

— Это зачем? — отпрянула Лерка.

— Показания давать, — спокойно сказал Рамзин. — Тогда других не станем трогать.

— Мы её одну не отпустим, — сказал Попов. — С вами поедем. Показания давать.

Рамзин оглянулся на меня, вроде как говоря: «Ну, вот, а ты в них сомневался».

— Поехали, — сказал он, обращаясь к Лерке и «крепышам». — А этих переписать. Саша, останься с группой и работников ресторана опроси. И дождись следака. Пусть сфотографируют и кровь возьмут с пола. Сотрудника милиции ножом порезали и пытались убить. Сейчас понаедут. А вы быстро домой, пока не загребли. Но чтобы завтра с утра в краевом управлении были. Вот мой телефон.

— Пи*дец! — почему-то снова выругался, мягко выговаривая звуки, Гутман.

* * *

— Вот ты кто такой, Семёнов? — спросил меня первый секретарь Приморского Краевого Комитета КПСС Виктор Павлович Ломакин.

С ним мне не приходилось встречаться ни в какой из жизней, но по слухам и рассказам тех, кто с ним общался, первый секретарь был человеком душевным и заботящимся о взращивании и воспитании кадров. Это, говорят, его и сгубило. Подвели его, кхе-кхе, его кадры. Подвели… Проворовались по крупному. И отправили Виктора Павловича послом в Чехословакию. А в Чехословакии он проспал тамошнюю Революцию Роз, отсылая благоприятные прогнозы, выстраиваемые из бесед с представителями консервативного партийного блока. А потому, сняли его и с послов. А так, дядька был патриотический.

— И кто ты, Семёнов? И швец, и жнец, и на дуде игрец.

Виктор Павлович перебирал лежащие перед ним мои документы и искоса поглядывал на моего куратора. Генерал скромно сидел в сторонке.

— Если бы мы с товарищем генералом не хлебали из одной миски, образно говоря, я бы сейчас вызвал кого надо и потребовал бы объяснений из Москвы.

— Ну, тогда, Виктор Павлович, ты вы слетел со своего места не в восемьдесят четвёртом, а прямо сейчас, — всё-таки не выдержал и подал голос куратор. — Ну, хватит, Виктор Павлович. Ты правильно сказал. Хлебали мы с тобой дерьмо из одной миски. И события на Даманском, и ё*аные пришельцы, и много ещё чего… Что же ты сейчас мне не веришь? Хотя тебе и верить ни во что не надо. Есть постановление Совета Министров, Витя.

— Да, ты представляешь, что такое завод отдать⁈

— Не завод, — устало вздохнул я, а часть неработающей и разрушающейся территории.

— Мы восстановим!

— Да хрен ты восстановишь, Витя! Ты уже нацелился передать этот кусок. И мы даже знаем кому. Тебе, блять, магнитофон включить?

— Какой магнитофон? Ты… Вы… Меня, что, прослушивают?

— А ты думал, что ты лицо не прикасаемое?

— Первых секретарей… Зап… Запрещено раз… Разраб… Вам разрабатывать, — наконец выдохнул Ломакин.

— Вот потому тебя и отправят послом в Чехословакию, что ты с замами края видеть перестал. Небожителями себя почувствовали. Сижу я тут, слушаю тебя и ох*еваю. Тебе в край принесли на блюдечке с голубой коёмочкой ключи от квартиры, где золотая звезда героя соцтруда лежит, а он о своём зяте с дочкой заботится. Землицу решил у государства оттяпать.

— В аренду.

— Ага… На сорок девять лет по цене сто рублей за гектар в год. С приоритетным правом выкупа.

— Это не противоречит законодательству, — бодро завил первый секретарь.

— Правильно. Про аукционы наши законотворцы, млять, забыли. Согласен. Но ведь ты же видишь, что этот проект живой. И деньги у фонда есть. И это не кооператив, а совместное предприятие. Совместное, Виктор Павлович… А это значит — государственное, а не частная лавочка типа рыночной площади. Всё, Витя, не зли меня. Отдавай бумаги в работу. И…

Куратор замолчал, глядя на набычившегося первого секретаря.

— Ты, действительно, пока не понимаешь, какое тебе счастье привалило в виде этого парня. Твой край станет вторым, после Москвы, производителем микропроцессоров на которых станут работать твои заводы. Я уеду, а ты пригласи Евгения для «поговорить». И разработайте план инновационных инвестиций. Или как там правильно? И сроку тебе до середины восемьдесят четвёртого. Не поймёшь, как тебе повезло, точно поедешь в Чехословакию. Да! А эти планы, чтобы в течение недели были приняты в горсовете.

— Я всё равно обязан уведомить куратора, — буркнул первый секретарь крайкома.

— Он уже в курсе и ждёт твоего звонка. Звони сейчас при мне.

* * *

Через неделю территория Дальзавода от второго дока до железнодорожного моста и от площади Луговой до реки Объяснения перешла в аренду совместному Советско-Французскому предприятию. Францию представлял Фонд Делаваля. В общей сложности фонду отошло двенадцать гектаров земли, во втором, так сказать, центре города. Владивосток растянут вокруг побережья Амурского залива, бухты Золотой рог и бухты Тихая. Площадь Луговая соединяет дорогами три из пяти районов города: Первомайский, Ленинский и Первореченский. Через Ленинский можно было попасть во Фрунзенский, а через Первореченский — в Советский район. Вот такая у нас простая городская планировка. Если взорвать бомбу на площади Луговой, городу кирдык. Эхэ-хэ… Это было раньше в двухтысячных годах имелись мосты, развязки и объездные магистрали. Да-а-а…

Я знал, почему развалился первый док. Первопоселенцы называли это место — гнилой угол. Почему? Да, потому, что тут вытекало, стекало с сопок множество речушек и ручьев и сия низина попросту была огромным болотом. В конце концов низину засыпали, а основную речку Объяснение' заключили в бетонное русло. Однако… Ха-ха… Водичка дырочку найдёт, как говорится. Вот она и нашла дырочки в плохо подготовленном бетоне.

Я не собирался восстанавливать сухой док, так как пока не планировал строить большие корабли. Мне в Японии строили небольшой плавучий док до пяти тысяч тонн грузоподъёмности, длиной сто двадцать, шириной тридцать пять метров и погружной осадкой до двенадцати метров. В него можно будет загнать два средних траулера рыболова длиной по сорок пять метров. Ну, или одну «Варшавянку» дляной восемьдесят восемь метров. Хе-хе…

Я собирался расчистить остатки сухого дока, укрепить стены бетонными блоками и провести дноуглубительные работы. Длина дока была сто девяносто пять метров, вот эти метры я и собирался использовать, поставив сюда плавучий док. Но это всё в перспективе. Сейчас же я ждал представителей компании Мицубиси. Они хотели сделать оценку земельного участка и документов по землеотводу. После этого мы с Мицубиси создавали совместное предприятие и приступали к возведению цехов крупно-детальной сборки автомобилей, на восемьдесят процентов предназначенных для продажи во Франции.

Японцы не хотели продавать свои автомобили СССР. Вернее, хотели, но им не разрешали Американцы. И мы придумали такую схему. Они продают Французской фирме «Делаваль», а французская фирма «Делаваль» продаёт машины в СССР. Причём, машины даже не пересекают границу. Но и во Францию автомашины Мицубиси я продавать собирался.

Почему я выбрал именно Мицубиси? Концерн выпускал разнообразную продукцию, от автомобильной техники, до стиральных машин, телевизоров, кондиционеров и теплоходов и был готов расширять производство и главное рынки сбыта.

Только в девяносто первом году Мицубиси построила завод NedCar, как совместное предприятие с Вольво. В две тысячи первом Мицубиси выкупила своих партнёров и стала единственным владельцем. В девяносто девятом году компания выпускала автомашины вместе с Рено и рядом других Европейских заводов. Однако в России начала девяностых продажи Мицубиси были минимальны. Например, в девяносто первом компания продала лишь пятьдесят новых автомобилей, а в две тысячи шестом — пятьдесят семь тысяч двести. То есть я точно знал, что Мицубиси хотели продавать машины не только в Европе, но и в СССР. И знал ещё точнее, что в восьмидесятые годы деньцнаки у советских граждан имелись в огромных количествах. Пока их не ограбило правительство Ельцина.

Они мне и строили плавучий док.

* * *

[1] Шелупонь или шелупень — мелкие преступники, сброд (жаргон).

Глава 24

Производство микрочипов мне приносило громадные доходы, а Британии приличные поступления в казну, поэтому я не продавал лицензии. Появилось много аналогов, но бренд процессоров и персональных компьютеров «Рэйнбоу» лидировал в продажах как профессионального, так и домашнего компьютерного оборудования. «Рэйнбоу» захватила широкий сегмент рынка не только компьютеров, но и игровых приставок, «карманных» игр и калькуляторов. Мы были первыми в реализации известных мне идей, закреплённых лицензиями в США и Великобритании, а значит и в изготовлении, и в продаже.

Основные производства всей линейки товаров «Рэйнбоу» были налажены в Тайване после запуска завода по производству чипов. Трудовые ресурсы здесь были объёмные, а трудящиеся массы покладистее, терпимее, исполнительнее и аккуратнее.

С правительством Китайской республики Тайланд мы нашли взаимопонимание, и я, как Джон Сомерсет, получил вид на жительство и построил себе небольшой отель на берегу залива Ханимун Бэй, отличавшегося неплохими волнами и обилием серфингистов. Они как бабочки на огонь слетались со всего мира на организованный моей Тайской командой молодёжный фестиваль. Идею фестиваля поддержало правительство Тайваня, и мне даже ничего не надо было делать, только дать денег, согласовать проект гостиницы на тысячу мест, которую возвели за три месяца, и план мероприятий фестиваля, разрекламированный в нескольких мировых молодёжных изданиях, посвящённых сёрфингу. Пришлось учредить небольшой призовой фонд для участников соревнований и карнавала.

За три года фестиваль сёрфинга стал традицией, и тысячеместной гостиницы стало не хватать уже на третий сезон. Пришлось расселять прибывших гостей в палаточном городке. Тенденцию роста спроса мы отметили сразу, и в тот же год поставили ещё две гостиницы, одну гостиницу такую же, как первая, эконом класса, а для третьей проект выбрали чуть круче. Гостиница получилась с випномерами и бассейном. Её поставили на взгорке, и прямо из бассейна можно было наблюдать за пируэтами мастеров морской доски, или просто видом на покрытый волнами залив.

Кроме автомобильных сборочных цехов, на бывшей территории «Дальзавода» к концу восемьдесят третьего года стояло ещё три сборочных цеха: по сборке холодильников, кондиционеров и стиральных машин. А в марте восемьдесят четвёртого мы выставили на выставку-продажу первый десяток микроавтобусов «Delica», пять малолитражных автомобилей «Mitsubishi Tredia», три внедорожника «Pajero»,

На наших проспектах красовались и другие модели, например: «Mitsubishi Chariot», микрогрузовик «Mitsubishi L200 Express» и автомобиль люксового класса «Mitsubishi Debonair Executive SE», обводами корпуса чем-то похожий на правительственную «Чайку».

Слухи о том, что во Владивостоке начали собирать японские автомобили, прокатился по стране и привёл к наплыву желающих купить. Ирина Григорьевна, с декабря восемьдесят третьего года занявшая директорский пост в нашем совместном предприятии, попала под пресс высокопоставленных имен. На бывшую территорию «Дальзавода» попасть было сложно, так как периметр продолжали охранять бдительные стрелки Вневедомственной Охраны. Но Ирину Григорьевну «ловили» по дороге домой и возле подъезда.

Закон о кооперации не разрешал охранную деятельность, но в восемьдесят четвёртом вышел, инициированный мной Закон СССР от 11.03.84 N 2487-I «О частной детективной и охранной деятельности в СССР». Мы с Рамзиным знали о выходе закона, ждали его, были полностью готовы и стали первым в стране Частным Охранным Предприятием'

Юрий Владимирович долго сомневался, нужен ли этот закон и не станет ли он аккумулятором вооружённых формирований, в последствие свергнувших власть. Но я в очередной раз объяснил ему, что власть свергнут не снизу, а сверху, а частный бизнес охранять надо уже сейчас.

— Поубивают же друг друга, — пытался возразить генеральный секретарь.

— Ну и поубиваем, и что? Дураков у нас много. Да и не нужны дураки обществу, — отвечал я.

Так что к моменту приступления Ирины Григорьевны к исполнению обязанностей, вооружённая охрана у неё уже имелась. Поэтому эксцессов мы избежали, но заявки в письменном виде сыпались, как из рога изобилия. С регистрацией входящего, ага. Всё, как положенно. Поступали коллективные заявки от предприятий. Представляете себе заявку от Владивостокской базы тралового флота на пятистах с чем-то страницах. Там тысяч двадцать было членов коллектива. А Дальморепродукт? Турниф? Другие предприятия. Да почти каждый из семиста тысяч жителей Владивостока возжелал себе личный автомобиль, тем более, если он продавался с рассрочкой выплаты стоимости на срок десять лет.

«Delica» продавалась у нас по пять тысяч рублей. По таким ссудными условиям покупатель ежемесячно обязывался платить в магазин по сорок два рубля в месяц. Много, конечно, но если ты фермер или имеешь другое хозяйство, то полноприводная «Delica со всеми блокировками — не заменимый транспорт. Чуть меньше стоил микрогрузовичок и седан. Пятидверный внедорожник стоил восемь тысяч рублей, люксовый 'Debonair Executive SE» — двенадцать.

Что интересно на люксовую модель пришло сразу чуть больше пятисот заявок.

Мы сформировали очередь и стали гнать продукцию. К моему стыду на местный контингент я не рассчитывал. Договорились с Северными Корейцами. Я бы пригласил тайваньцев или малайцев, но Юрий Владимирович пограничную зону с Владивостока не снимал. База Тихоокеанского флота, как же! Ну и в двухтысячных тоже во Владивостоке была база флота. Правда, уже попиленного флота и порезанного раза в четыре-пять. Но ведь база! И техника с GPS подвинулась. И ничего. А тогда было «чего»?

Понятно, что не единым Владивостоком жива была База Флота. Ещё имелась бухта Чажма с атомными лодками, и другие «чудеса света». Но… По моему, Владивосток надо было открывать. И ловить на живца шпионов.

Восемьдесят четвёртый год мы «тренировались на кошках», а в восемьдесят пятом мы в месяц собрали сто двадцать машин. Место для сборочного цеха было удобно тем, что контейнера с деталями машин приходили морем и разгружались на территорию завода.

Очередь двинулась и стало как-то веселее и просматривались чёткие перспективы. Тем более, что и цеха по сборке бытовой техники не простаивали. Начали продаваться холодильники и стиральные машины. Кондиционеры тоже были расписаны на три года вперёд. В Приморском городе Уссурийске выпускались холодильники «Океан». И у нас дома, помнится, стоял такой холодильник, проработавший очень долго. Но мы выпускаль трёхкамерные холодильники. Да и стиральные машины «Автомат» были понадёжнее «Вятки».

На заводе «Радиоприбор» в одном цеху и, впрямь сделали только косметический ремонт стен, отремонтировали и улучшили вентиляцию, освещение и отладили три конвейера. В нём из Тайваньских комплектующих, стали собирать мобильные телефоны, игры, компьютеры, усилители, акустику и магнитофоны. Тут же открыли магазин «Радиотовары», где работали продавщицы Ирины Григорьевны.

Да-а-а… Эти два года у меня были такими насыщенными, что я не помнил одного дня, чтобы я спокойно сидел. Ну… Если, ха-ха, я был не в облике Делаваля или Сомерсета. Тогда я оттягивался по полной. Особенно на Тайване… Когда проходил фестиваль серфингистов. Но это был один месяц в году — июль. Имел же я право на законный отпуск? Да и участвовать в объявлении победителей и победительниц соревнований. О-о-о, е!

Откровенно говоря, и к моему удивлению, я сам «подсел» на сёрфинг, но не простой, а на доску с парусом. Без паруса мне тоже нравилось кататься, но с крылом скорость была сумасшедшей и прыжки с волны получались фантастическими. Да и ветер без волн бывает, и волны без ветра, а кататься по морю хотелось.

Тут у нас во Владивостоке ещё никто не катался по волнам на досках. Я привёз с Тайваня пару досок, как образцы. Их распилили вдоль и поперёк и в сборочном судостроительном цеху, где налаживали оборудование для строительства корпусов яхт, сделали наш собственный прототип.

В своё время я был далёк от этого вида спорта по причине того, что он зародился в России в двухтысячных годах и не в России, а где-то в тёплых морях за границей. Несколько российских ребят научились кататься на волнах и привезли свой энтузиазм во Владивосток. Да, именно во Владивостоке появился Российский сёрфинг, хотя, рассказывали про какого-то чудака, который в Крыму катался и в шестидесятых годах. Но высоты волн в бухте «Патрокл», всё-же, не хватало, и первый чемпионат России энтузиасты провели в Доминикане в две тысячи девятом году, Бали и Португалии.

Так, вот…Далёк я был, в своё время от катания на сёрфе по старости лет, а вот сейчас загорелся, воодушевленный возможностями молодого тела. Научили меня ребята кататься на свою беду, так я едва первый приз не забрал, но вовремя определился, сказав, что кручусь на волнах вне конкурса.

Сёрф на моей верфи строили с учётом возможности использовать его вместо доски для САПа, то есть повышенной водоизмещённости. Технологии такие же, а эффект тройной: можно поставить парус, использовать вместо движущей силы волны или весло. В парусном цехе наладили пошив спасательных жилетов с пенополистирольными вставками. Надо же было куда-то девать обрезки? Вот…

Так с года восемьдесят пятого на бухте Шамора уже работал прокат разных досок и несколько инструкторов. Мы просто ставили несколько сорокафутовых контейнеров на лето, а осенью их убирали. Другие ребята катали желающих на параплане, прикреплённых буксиром. Третьи обучали нырянию с аквалангом.

Началось всё с того, что я предложил Рамзину обучать и тренировать наших бойцов не на Русском острове, на базе спецназа ТОФ в бухте Халулай, а на Шаморе примерно с мая месяца. Там был свой небольшой аэродром, и можно было отрабатывать прыжки с парашютом и парапланом. Потом я показал подъём в воздух на буксире, используя катер. Рамзину понравилось море тем, что в него относительно не больно было падать при неудачном старте, и можно было отрабатывать с бойцами почти весь арсенал навыков спецназа.

На «покатушки», как обозвал тренировки Рамзин, собирались смотреть любопытствующие. Кто-то просился попробовать. Некоторых мы начинали обучать кроткой теории, а потом допускать к полётам. Кто-то так увлекался «покатушками», что вступал в ряды доблестной милиции. Так, например, случилось со служащими спортивной роты ТОФ, попытавшимися на мне потренироваться.

Постепенно наши инструкторы приобрели не только специальные навыки, но и навыки общения с отдыхающими гражданами, так как тренировки мы сместили с мая — чего морозить причиндалы — на июнь-июль-август-сентябрь, замаскировав свою деятельность под кооператив.

Наша группа превратилась в отряд милиции особого назначения, сотрудники которого привлекались к патрулированию города для обеспечения правопорядка, при задержании опасных преступников. Специальный отряд быстрого реагирования, состоявший из «лучших из лучших», отрабатывал задачи совместно с группой «Альфа» Комитета Государственной Безопасности и, порой, выезжал в командировки в Афганистан.

Но я не очень много времени уделял отряду Рамзина. Он и его инструкторы сами прекрасно справлялись с задачами. А я был, всего лишь, прикомандированным «московским специалистом», и занимался «своими» делами, коих, как видите, было по самые гланды.

К восемьдесят пятому году во Владивостоке секций карате было столько, что ткни пальцем на улице в прохожего и попадёшь в каратиста. В этом времени карате, по моей просьбе, не запретили. Хотя многие советовали «генсеку», но Юрий Владимирович самолично наложил на эту тему свою длань. Аки Юрий Долгорукий. Ха-ха…

И правильно сделали. Во-первых, участковые в «открытую» переписали всех занимающихся и провели каратистами разъяснительные беседы, о том, в частности, что «гопстоп» с использованием элементы карате будет восприниматься, не как грабёж, а как разбой с вытекающим из этого увеличением сроков отсидки.

Прямо скажу, дошло не до всех и число правонарушений с использованием техник каратэ увеличилось по сравнению с девятьсот тринадцатым годом, но зато секции заставили вступить в комсомольско оперативные отряды помощи милиции и участвовать в вечерних патрулированиях злачных мест. И многие откликнулись,надо сказать, с энтузиазмом.

Как не странно, в школе, что находилась рядом с моим домом, секции каратэ не было. Наверное, потому, что рядом имелись спорткомплексы «Динамо», «Спартак», «Труд», где эти секции «цвели и пахли». Поэтому я смело пришёл к директору школы и, продемонстрировав своё милицейское удостоверение, предложил такую секцию организовать, добавив слово «бесплатную».

— Ну, это понятно. Вы же советский милиционер, — сказала она.

И тут я мысленно сплюнул. Можно же было обойтись без удостоверения.

— Э-э-э… Бесплатно для учеников. И моё милицейское удостоверение тут не причём. Договор со школой будет коммерческой организацией заключён официальный и за аренду надо будет платить. А я просто инструктор, который, конечно же получает зарплату от государства. Моя цель — профилактическая работа среди подростков и молодёжи. Понимаете?

Директор кивнула. Это была другая, а не та директорша, что командовала школой в моё время и мою фамилию она, слава Богу, не знала.

— Конечно понимаю. И Спасибо вам, Евгений Викторович. А то все приходят и машут своими корочками, требуя спортзал в своё распоряжение. Гаишники приходили раз пять. Аж до целого подполковника дошли. А мне не жалко, только ведите себя не хамски. А вот вы… Вы молодец Евгений.

— Я живу тут рядом и в эту школу ходил, — не выдержал я. — Правда, очень недолго. Потом мы переехали.

— Да! Теперь понятно. К школе всегда остаются тёплые чувства. Даже если в ней и было что-то неприятное, оно, обычно, забывается.

— Ну, да… Обычно забывается.

* * *

Вот я и тренировался сам и тренировал окрестных хулиганов, ведя меж них разъяснительно-профилактическую работу. Зашёл и к Юдину, и к Полукарову. Потренировался с их спортсменами. И тот, и другой сразу принялись уговаривать меня вернуться в большой спорт, но я не хотел ломать карьеры настоящим спортсменам, жизнь положившим за результат. Я же был не спортсмен, а монстр.

Хотя и мои кондиции были не безграничны, но по сравнению даже с моими прежними, они выросли в разы: и скорость, и реакция, и подвижность, и быстрота мышления и принятия решений. Ведь реагировать на действие можно по-разному. Вариантов столько, сколько ты выучил. У меня же их было просто множество.

Мне стало немного страшно, когда я осознал это во время тренировочной схватки с Рамзиным. Так он никогда с учениками не спарринговал. Но я был не ученик, а мастер, и он об этом знал. Он сам попросил меня протестировать его навыки. Именно, что — его!

Боевые навыки у Рамзина были великолепные, а за себя я испугался, видя в какого монстра я превратился. Когда расправлялся сначала с боксерами из спортивной роты, а потом с уголовным элементом, времени, чтобы оценить свою кондицию не было. Всё произошло банально просто и быстро и не выходило за мои обычные возможности. А вот с Рамзиным, который оказался настоящим мастером очень высокого уровня, впитавшим и переработавшим несколько школ единоборств, но так и не сумевшим даже прикоснуться до моих жизненно важных точек на теле, получилось совсем плохо.

Глава 25

К восемьдесят шестому году Юрию Владимировичу Андропову исполнилось семьдесят два, но он чувствовал себя бодрым и почти здоровым. К сожалению, долгие годы почечных мучений привели организм к другим заболеваниям. Однако, они не мешали генеральному секретарю работать и, главное, думать. А при больных почках как можно думать о судьбах народов СССР, когда сам страдаешь от острейших болей?

Сейчас Юрий Владимирович перечитывал свой доклад, подготовленный к двадцать седьмому съезду КПСС состоящий из отчёта Центрального комитета КПСС, оценки поставленных задач партии и зачитать новую редакцию программы КПСС.

В отчёте Центральный комитет не «посыпал свою голову пеплом» и не называл период Брежневского правления периодом застоя. Я не мог продиктовать весь доклад Горбачёва, но некоторые моменты помнил хорошо. Его речь про общественные организации, которые должны больше участвовать в управлении государством и, в частности, Профсоюзы, которые должны активизироваться в защите законных интересов и прав трудящихся меня просто бесила.

Болтовня и демагогия об участии в управлении государством комсомола, привело к возникновении шутки в КВН: «Партия, дай порулить». Ну и всяческих иных инсинуаций. Мы с Юрием Владимировичем насколько раз говорили о перестройке и роли в ней Коммунистической партии Советского Союза, но я не мог ему ничего подсказать кроме того, что «посыпать дурную голову пеплом не надо». Народ не поймёт аллегорий и просто оторвёт эту голову нахрен, раз она дурная.

Я просил не поносить партию и её лидеров, хоть он Хрущёв, хоть Сталин, хоть кто ещё. Народ тоже этого не поймёт. Не надо вообще тему прошлого поднимать. Надо смотреть в светлое будущее, приводя, как аргумент движения вперёд, беспримерные подвиги советской микроэлектроники и постоянно растущее количество космических спутников связи и компьютеризация всей страны. В том числе можно и намекнуть на особые возможности наших спутников по уничтожению баллистических ракет противника. Ну и других спутников, если они вражеские. Хе-хе…

Я с нетерпением ждал выступления Юрия Владимировича, дождался его и всплакнул слушая. Блять, было от чего, мать его ити, всплакнуть… Юрий Владимирович посветил победам в электронике около пяти минут, то и дело упоминая научный коллектив некоего номерного НИИ, добившегося фантастических успехов в развитии микроэлектроники на принципиально новых, по сравнению с западными технологиями, принципах.

Конечно, мать его… Что ж, разве дурак я, лепить микросхемы с аналогичной западной архитектурой⁈ Ха-ха… Иные принципы, мать их так! И принципы намного круче, чем британские или Тайваньские. Хотя начал такие процессоры клепать я ещё в Британии, но все перенаправил в СССР. И советские процессоры были намного мощнее и скоростнее Британских. Такие дела…

О международных делах, в отличие от Горбачёвского доклада, где ни слова не было о мировом революционном движении, Андропов высказался просто и чётко. СССР поддерживал и будет поддерживать освободительные движения против колониального гнёта, осуществляющегося странами запада в отношении отсталых и развивающихся стран Африки и Юго-Восточной Азии. Также СССР открыто объявил о своей поддержке профсоюзов в капиталистических странах, вставших на защиту интересов трудящихся. И в этом контексте он упомянул профсоюзы СССР, которые ослабили свою работу по взаимодействию с иностранными рабочими партиями и движениями.

— Правда, в отношение рабочих-угольщиков Великобритании, объявивших забастовку в восемьдесят четвёртом году профсоюз угольщиков СССР выступил с инициативой материальной поддержки и собрал более миллиона рублей для поддержки семей Британских угольщиков. Правда передать денежные средства не представилось возможным по причине блокировки таких попыток службами Британской контрразведки. Дошло до того, товарищи, что нашего посла вызвали в Форин офис и пригрозили. Тогда Профсоюзы привезли семьи бастующих шахтёров в Пицунду. Молодцы профсоюз угольщиков СССР! Так держать!

Аплодисменты…

Тут я удивлённо взбодрился, потому что Андропов прошёлся с критикой по профсоюзным движениям стран Варшавского договора, в частности: Польши, Чехословакии, Венгрии и Болгарии. Прошёлся и по их кредитной зависимости и начинающейся в этих странах инфляции, чреватом развалом их экономик.

Генеральный секретарь объяснил участникам съезда, что Западному миру не нужны конкуренты на мировых рынках и они не допустят других игроков. Он вспомнил как зарубежные государства вводили на протяжении многих веков друг против друга санкции и таможенные пошлины, и как пример привёл блокаду России в шестнадцатом веке.

— Ничего не изменилось, товарищи, в менталитете наших западных, я говорю это слово в кавычках, «партнёров». Вспомните, как нам не продавали трубы большого диаметра для строительства газопровода. А ведь мы прокладывали газ для Европы. Пришлось срочно развивать свои технологии и выпускать свои трубы, и даже насосные станции.

— Так что от империалистов и капиталистов нам ждать поблажек, это несусветная глупость. Нам самим надо становиться умнее и рассчитывать только на себя. Даже страны Варшавского договора под обработкой западными спецслужбами их профсоюзных движений могут стать ненадёжными партнёрами. Рассчитывать, товарищи, повторюсь, нужно только на себя.

Тут я тоже мысленно поаплодировал Юрию Владимировичу и замахнул ещё одну рюмку коньяку.

Юрию Владимировичу доклад о международном положении писал не Яковлев, мать его, отец перестройки, а совсем другие люди. Кхе-кхе… И я тоже приложил не мало усилий, чтобы разъяснить откуда чьи уши торчат. Яковлев сейчас находился в местах не столь отдалённых, но от этого не особо комфортных.

В том моём мире Яковлева в семидесятых годах вывели из партийных структур и сослали послом в Канаду, где он, судя по всему, сдал местной контрразведке одиннадцать «двойных» сотрудников посольства. В том времени Андропов высказался за то, чтобы Яковлева из Канады отозвать, но Суслов встал на защиту будущего «перестроечника».

Здесь же, в этом времени, сотрудники Юрия Владимировича, взяв Яковлева в разработку, сумели задокументировать его вражескую деятельность уже к восемьдесят второму году. По делам узнаете их, сказано в известной книге, и я знал их по их делам. И, слава Богу, мне верили. Правда Андропов уже не раз задавал вопрос, не пришелец ли я из будущего?

— Ты извини, Евгений, но слишком уж у тебя личностный подход к некоторым событиям. Понимаешь? Словно ты сам был их свидетелем, а не читал в газете. И мельчайшие подробности в одном, и пробелы в другом. Ведь ты мало знаешь, например, про некоторые регионы. Словно они тебя не интересовали.

Я лениво отбивался, так как за время общения с «коллегами» уже всё, что мог придумал и сказал. Выходило как в «Бриллиантовой руке»: «Поскользнулся, упал, закрытый перелом…» или, «Тут помню, тут не помню», как у другого классика кино.

— Если бы мы не знали твою биографию лучше тебя самого, то можно было бы подумать, что ты — засланец из будущего. Тем более, что твой отец и занимался чем-то похожим. Но именно поэтому и сняты с тебя все подозрения. Кроме, конечно, твоей сверх человеческой сущности. Кхм-кхм… На опыты бы тебя отдать, кхе-кхе, но уж очень ты ценный кадр. Во всех отношениях ценный… И терять тебя как союзника я не хочу. Слишком уж от тебя много полезного для общества.

Это мы разговаривали перед моим отлётом во Владивосток. Сейчас прошло уже несколько лет и мы с генеральным встречались не раз, но больше он на эти темы не говорил.

Да-а-а…

И про задачи партии мне понравилось. Горбачёв прямо на съезде вызывающе резко заявил, что партийные органы заменяют собой хозяйственные и отказался от совмещения своей должности вождя КПСС с должностью председателя Президиума Верховного Совета СССР.

Андропов тоже прошёлся по «некоторым товарищам», слишком много на себя берущим, но не отвечающим за результат, но прямо на съезде устраивать демарш, подрывая авторитет партии, не стал. Он сказал, что партия рассмотрит вопрос такой целесообразности, так сказать… Но все поняли, что сдвиг в эту сторону произойдёт и хозяйственникам уже не придётся отдуваться за чужие ошибочные решения.

О кооперативном движении, Андропов сказал, что закон о кооперации раскрыл перед обществом новые горизонты, но и вскрыл не грамотно, или даже враждебно мыслящих «товарищей», пытавшихся включить в закон возможность предприятиям продавать свою продукцию за бесценок и вывоза её за рубеж.

— Мы таких «умников», а если откровенно сказать, «врагов народа» поснимали с ответственных должностей, провели в отношении них соответствующие проверки, и некоторых поместили в соответствующие для таких «деятелей» заведения. Я сказал «враги народа» и я не оговорился. Не мало таких было и раньше, смотрящих в рот «западным спецслужбам» и получившим по заслугам, есть такие и сейчас. Почему им не быть? Мы только работаем над созданием нового «советского» человека и новой гражданской общности. Да и наши враги не дремлют, упорно работая над разложением нашего народа с использованием различных «радио-голосов».

Вот тут я выпил сразу две рюмки подряд, потому что алкоголь меня брал плохо, а напиться и впасть в состояние «куража» хотелось.

Вообще, Юрий Владимирович много текста посветил зарубежным «партнёрам», как недружественным, так и дружественным. Про дружественные он сказал, что никого насильно в коммунистическом русле Советский Союз удерживать не собирается и повторения прежних ошибок, какие были в Чехословакии и Венгрии, не допустит.

— Мы приложим максимум усилий, убеждая наших товарищей, но тянуть за ручку в светлое будущее не станем. Мы — за свободу выбора.

И выбор в Польше уже был. Это молодёжное движение так и называлось «Право выбора» и стояло оно на коммунистической основе. Это движение тоже критиковало правительство и правящую партию Польши, но критиковала за бездумную экономическую политику. В том числе члены «Права Выбора» ругали руководство Советского Союза, что оно допустило доведение Польши до экономического краха и финансовой зависимости от иностранного капитала. За десятилетие долг Польши западным странам увеличился в 23,5 раза. Власти страны приняли решение расплачиваться с внешними долгами за счёт внутреннего рынка, для чего подняли цены на продукты питания.

Об этом тоже сказал Юрий Владимирович. Просто, спокойно и даже без осуждения. И снова напомнил про право выбора.

* * *

Ещё на апрельском пленуме ЦК КПСС 1985 года, который формально был посвящён вопросу о созыве очередного, ХХVII съезда КПСС в феврале — марте 1986 года, произошли кадровые перестановки в составе Политбюро. Председатель Комитета государственной безопасности СССР В. М. Чебриков был переведён из кандидатов в члены Политбюро ЦК КПСС. Секретари ЦК КПСС Е. К. Лигачёв и Н. И. Рыжков избраны членами Политбюро ЦК КПСС. Министр обороны СССР, член ЦК КПСС Маршал Советского Союза С. Л. Соколов стал кандидатом в члены Политбюро ЦК, министр сельского хозяйства РСФСР В. П. Никонов — секретарём ЦК КПСС.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Ю. В. Андропов выступил с докладом «О созыве очередного XXVII Съезда КПСС и задачах, связанных с его подготовкой и проведением». В нём он провозгласил курс на ускорение экономического и социального развития СССР.

На практике для решения задачи «ускорения» предполагалось провести масштабную технологическую модернизацию народно-хозяйственного комплекса, задействовать скрытый потенциал работников путём активизации человеческого фактора, оздоровить обстановку в быту за счёт резкого уменьшения пьянства.

Главным рычагом ускорения экономики был объявлен научно-технический прогресс. В первую очередь предполагалось осуществить рывок в машиностроении, темпы развития которого предстояло ускорить в полтора-два раза.

Однако в отличие от моего времени рывок в машиностроении, на «ускорение» которого партия выделила невероятную сумму — 200 млрд. рублей, в два раза больше, чем за предыдущие десять лет, заключался не только в работе на оборонку, но и на производство на предприятиях ВПК товаров для людей, сельского хозяйства и пищевой и лёгкой промышленности.

Помнится, в моём времени, партия тоже года через два, когда полки магазинов стали пустеть, опомнилась, и распорядилась перепрофилировать оборонку на производство оборудования по производству мясных, молочных продуктов или продуктов из картофеля, овощей. Туполев даже сетовал, что такое оборудовать делать сложнее.

В этом мире оборонка уже с восемьдесят второго года перешла на рельсы конверсии и финансирование только, действительно, ускоряло процесс. Где-то в этом процессе работали и моя спутниковая программа с боевыми и мирными лазерами и компьютеры выполняющие военные и производственные задачи.

Горбачёв Михаил Сергеевич так и руководил крайкомом КПСС Ставрополья, где, действительно, был разработан и внедрён удачный комплексный метод уборки зерновых культур, впоследствии названный Ипатовским. И неплохо руководил, между прочим. Правда всеми правдами и не правдами рвался в Москву, но, кхм-кхм, не судьба…

Ельцин Борис Николаевич так и оставался первым секретарём Свердловского обкома КПСС, вошедший в историю, как руководитель, исполнивший решение пленума о сносе дома «Ипатьева», рекомендованный к сносу, кстати, Юрием Владимировичем Андроповым в семьдесят восьмом году и в этом мире тоже. Не знаю, может быть для коммунистов так было надо…

Юрий Владимирович обосновывал снос дома следующим образом:

'Антисоветскими кругами на Западе периодически инспирируются различного рода пропагандистские кампании вокруг царской семьи Романовых, и в этой связи нередко упоминается бывший особняк купца Ипатьева в г. Свердловске.

Дом Ипатьева продолжает стоять в центре города. В нём размещается учебный пункт областного управления культуры. Архитектурной и иной ценности особняк не представляет, к нему проявляет интерес лишь незначительная часть горожан и туристов.

В последнее время Свердловск начали посещать зарубежные специалисты. В дальнейшем круг иностранцев может значительно расшириться и дом Ипатьева станет объектом их серьёзного внимания.

В связи с этим представляется целесообразным поручить Свердловскому обкому КПСС решить вопрос о сносе особняка в порядке плановой реконструкции города'.

* * *

Частично прослушав ход съезда, та ещё была тягомотина, и убедившись, что светлое будущее забрезжило на горизонте, я снова окунулся в свои хлопоты, связанные с развитием производства. Деньги должны работать, как говорили капиталисты.

Дело в том, что выпускаемые в Союзе микропроцессоры с параметрами: тридцать пять мегагерц и двумя миллионом транзисторов, позволяли собирать технику иного уровня, нежели микропроцессоры других производителей, так как лаборатории Советского Союза достигли уровня одного микрометра в восемьдесят третьем году. Интел, например, только-только собрал свой «триста восемьдесят шестой» с двенадцатью мегагарцеми и двумястами семидесятью пятью транзисторами на полутора микрометрах.

Мицубиси просили меня посодействовать в продаже СССР им процессоров, ведь наши процессоры были маломощными, энергосберегающими и не имели радиатора. А компания Мицубиси активно внедряла в свои морские и сухопутные транспортные средства автоматику. Да и бытовая техника, всё больше и больше начинала походить на космическую.

Вот этот вопрос я и решил согласовывать с руководством страны, посетив первопрестольную сразу после двадцать седьмого съезда КПСС.

Глава 26

— Послушай, Евгений Викторович, — начал Андропов. — твоё желание развивать малую Родину — понятно. Но ты подумай и о большой Родине.

— А я не думаю? — приподнял я брови, округлив глаза.

Андропов улыбнулся и покрутил головой.

— Ловок ты ловить на слове! Но не перебивай. Кхм-кхм… А наши секреты? Там база ТОФ. Кабели правительственной связи, корабли, ракеты, нацеленные на Аляску, средства ПВО… А ты предлагаешь открыть границу. Да мы и сейчас китайцев вылавливаем пачками, а ты предлагаешь им земли отдать в аренду.

— Ну, во-первых, земли в аренду — это Уссурийск и далее. Во-вторых, Китай никогда не нападёт первым. Он будет принимать угрожающие позы, но войной на Россию не полезет.

— Кхм! Ты, Евгений Викторович, уже в который раз называешь СССР — Россией. Мы с тобой, вроде бы уже договорились, что мы развалить СССР никому не позволим. И, ты же знаешь, мы провели превентивные мероприятия по исключению негативных факторов твоей истории из нашей истории.

Он, как сказал: «Твоей истории», так по мне дрожь пробежала.

— Неужели — всё-таки догадывается? — мелькнула мысль.

— На место одним факторам появляются другие. Главное в этом процессе — люди, а имя им «Легион». Ослеплены многие идеей «смешанного социализма». Искушение жить намного лучше других, вознестись над толпой — сильнейше и сладчайшее чувство.

— Это ты сейчас о себе? — усмехнулся Андропов.

Я вздохнул.

— К счастью, — нет. Это, как алкоголь… Одного возбуждает, другого вгоняет в депрессию, а третий сидит, как дурак, и даже не пьянеет.

Я бы хотел сказать, но никогда, наверное, не скажу, что имел в своей жизни так много, что не каждому было дано. У меня была семья, дом, любимое дело, великолепные «хобби». Моя жизнь была насыщена и богата красками, которыми я здесь так толком и не занимался. Ими надо жить, как книгами, которые пишешь, а мне приходилось жить проблемами малой и большой Родинами, а, по сути, — одной Родиной.

— У тебя сейчас было такое лицо, словно ты потерял близкого тебе человека, — сказал, покачав головой Андропов. — Странный ты человек Семёнов. Может ты инопланетянин, вселившийся в тело нашего гражданина? Кхе-кхе…

Это прозвучало неожиданно и я удивился.

— Хм! Интересная мысль! — сказал я. — Почему бы и нет? Я же точно не совсем человек. Хотя имеющимися приборами ничего выявить не удалось.

— Я читал заключение наших специалистов, анализировавших ваши с Сомерсетом, исследования твоего организма. Жаль, что ты не хочешь отдаться нашим учёным.

Хотелось мне сказать, что отдаваться — не моя привычка, но не захотел хамить генеральному секретарю.

— Не к чему меня и мои особенные качества засвечивать перед вашими учёными. Они же все поголовно диссиденты. Меня или украдут, или уничтожат. Мы обсуждали уже с вами все за и против. Да, информация о будущем в моей голове откуда-то появляется. Но ведь теперь появляется и информация об изменённом будущем. Значит, никто во мне из будущего не поселился, а просто существует некий канал, связывающий мой мозг с чем-то, что находится в две тысячи двадцатом году. С каким-то дата-центром. Ха-ха… С компьютером, что-ли? Но я не робот, ха-ха… От роботов дети не появляются.

Я не стал говорить Андропову, что временной диапазон информации о будущем сдвинулся на те десять лет, что я провёл в этом мире. То есть я теперь получал сведения и из двадцать девятого года. И они мне, честно говоря, не очень нравились. Но я об этом никому не говорил. Почему? Да потому, что там шла война. А от СССР всё равно откололись прибалтийские республики и Закавказье, где и полыхало. Там шла война Азербайджана с Арменией за Нагорный Карабах. Но тут я об этом молчал. Эхе-хе…

— И Китай, ты говоришь, сделал вид, что рассорился с нами, для того, чтобы сделать вид, что дружит с Западом и получить от них технологии?

— Да. Именно так. И они сейчас к нам не пойдут, но запомнят, что мы им предложили и воспользуются нашим приглашением году в девяностом. Теперь же, после того, как китайцы откажутся, можно будет позвать корейцев. Я готов создать с ними совместные предприятия по выращиванию овощей, свиней и птицы. И это надо сделать до того, как свинину будут выращивать в Китае и везти к нам контрабандой. Если сейчас начнём, то может быть лет через пять, обеспечим Приморье мясом.

— Но ведь есть в Приморье и свинофермы, и птицефабрики, — удивился Андропов.

— Вы видели что это за птицефабрики и свинофермы? Позапрошлый век. Вонь стоит такая, что глаза режет. Особенно вокруг птичников. Они так и не наладили утилизацию говна, а это, то ещё химическое оружие. Хе-хе…

— Но зачем тебе открытый Владивосток? Северные корейцы на тебя работают и пусть работают.

— Говорил уже, — вздохнул я, — что Китай, какой он станет через пятьдесят лет, не нужен западу также, как и сильная Россия… Млять! Да, что это со мой⁈ СССР, конечно! И это всё нужно, чтобы Китай встал вместе с СССР против англосаксов, когда те станут вводить против нас санкции. Рынки сбыта, мать их! Через лет десять Союз будет производить те же самые товары, что и на Западе. Технологии и патенты я постепенно скупаю. Но не надо забывать и свои. Наш хлеб, печенье, варенье, и даже солёные огурцы и капуста, могут конкурировать с западными аналогами, но их туда никто не пустит. Ха-ха… Совбодный рынок, млять! А вот в Китай — запросто. Главное — увеличить производство и разрешить свободное посещение. Можно уже сейчас начать с Хабаровского края, сделав там удобные пограничные переходы и мост через Амур.

— Ни хрена себе! Мост через Амур! Легко сказать!

— Пригласите французов и они построят. Хотите, я приглашу? Не надо стесняться своих слабостей, Юрий Владимирович. Извините за нравоучение. Сильному в большом не страшно признаться, что он слаб в малом. Заодно и научимся. А как иначе учиться? А ведь нам ещё мост через бухту Золотой Рог строить и на Русский остров.

Андропов поморщился.

— Снова ты о своих мостах. Это — утопия. По крайней мере — через пролив Босфор. Меня консультировали ваши мостовики.

— Ни какая не утопия. Мосты будут построены. И причём, нашими момтовиками, но не приморскими. Опасаетесь наших? Есть такая фирма на Тайване — «T. Y. LIN International». Она берётся построить мосты всего за десять миллиардов рублей.

— Как она может браться, когда никто никаких изысканий ещё не вёл? — удивился Юрий Владимирович.

— А зачем нам изыскания, когда у меня вот тут, — я постучал по голове, — проект, как живой. И он уже воплощён мной на чертежах, между прочим.

— Понятно. А Тайваньскую фирму ты купил? — с усмешкой спросил Андропов.

Я «скромно» улыбнулся и пожал плечами. Андропов вздохнул.

— Через бухту мост можешь строить. Деньги мы выделим. Проект согласуй.

— Да хрен они согласуют! Все попрячутся, как тараканы, за швабру.

— Ничего-ничего, — «утешил» Юрий Владимирович. — Ты, главное, проекты предоставь. Мостт на Русский остров и в стратегических целях полезен.

— Э-э-э… — занервничал я. — Десять миллиардов — это один мост. Второй — чуть дешевле, но тоже приличные деньги стоит. У меня столько нет.

Андропов улыбнулся.

— Ну, ты, Евгений, меня за какого-то рэкетира держишь. Так у вас говорят? Рэкетиры?

— У кого это, у нас? — надулся я. — У нас нормальное охранное агенство. Это мы с рэкетирами боремся. Вместо милиции, кстати.

— Ха-ха! — рассмеялся и разулыбался Андропов. — А то, что вы привлекаете ОМОН на свои разборки с бандитами?

— Это только для того, чтобы они мохом не поросли, — улыбнулся я.

— Ладно, — посерьёзнел вдруг Андропов. — Считай, что ты меня именно сейчас убедил. Мы тоже не лаптем щи хлебаем. Думали по поводу Владивостока долго. Мнения, как обычно, разные. Но ты убедил. И с дальневосточным гектаром идея хорошая. Пора ускоряться.

— Хе-хе… Только больше ста не гоните, — пошутил я.

— Мы в рамках правил и закона, — очень серьёзно сказал Юрий Владимирович. — Как там твой любимый анекдот про старого быка? Мы медленно спустимся с горы?

— Ага, — улыбнулся я ещё шире.

— Так вот, будут тебе десять миллиардов из госбюджета, а десять возьмёшь в краевом. Рассмотрим твои проекты и вынесем партийное решение и постановление совета министров. Думаю к июню и земли на Русском передадим из фондов Министерства обороны городу. К тому времени и город откроем.

— Во-о-о… Хоть Хабаровчане и Якутяне у моря греться смогут. Тогда встречный вопрос по поводу Дальневосточного гектара… Мне, вы знаете, он не нужен, и для частного предпринимателя, что пасеку, или бахчу держать хочет, его достаточно. А вот для нормального предпринимателя — этого мало. Как бы землеотвод серьёзных проектов…

— Типа твоих, — усмехнулся Андропов.

— Именно, — серьёзно кивнул я. — Так вот… Землеотвод серьёзных проектов, решающих вопросы безопасности государства. А питание народа — это оно и есть… Так вот…

— Понял с полуслова, как говорит наш сатирик Михаил Жванецкий. Ты снова про территории опережающего развития, освобождённые от налога?

— Так точно, товарищ генеральный секретарь. А то что же получается? Я за народ радею, а меня, как частный капитал, налогом прогрессивным? Ведь цены я стану держать ваши.

— Не ваши, а наши, — буркнул Андропов. — Подумаю, что можно сделать. Почитаю про твои ЗАТО и ТОРы. Другое сейчас в голове.

— И последнее… Мне бы на нашей Шаморе участок под гостиницу и ресторан…

— О, господи! — взмолился генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза.

* * *

Если бы не сводные таблицы типа «Микрософтовского» «Экселя», я бы завяз в бумажных или даже электронных отчётах. А так, мне присылали архивированные файлы, я их распаковывал, и видел движение дел по всем направлениям бизнеса, которые, сводились в баланс. Были, конечно и другие бухгалтерско-финансовые отчёты от ежедневыхдо месячных, но эти я просматривал редко. В основном, когда совершались значимые зделки или поступали значимые платежи. А так, всё «пасла» моя служба безопасности. Э-э-э… Ну как, кхе-кхе, моя? «Наша»…

Разрешение на продажу части выпускаемых новейших процессоров я получил и от имени Делаваля заключил контракт с СССР на их покупку и другой контракт с фирмой Мицубиси на их продажу. Таким образом, для японцев я стал предпочтительным бизнес-партнёром. Тем более, что таким образом мне не надо было возвращать японцам валюту, конвертируя рубли в йены. Проводили взаимозачёт и японцы мне оставались чуть-чуть должны.

Кадрами я обрастал легко, опираясь на выпускников Приморских вузов. Имея диплом МФТИ, я защитил, сначала кандидатскую, потом докторскую, и получил соответствующие регалии. Ну, как защитил? В зачёт пошли мои новаторские технологии в области микроэлектроники и защита проходила в «закрытом» режиме. Да, что там… Мне просто выписали соответствующие документы.

За счёт них меня уважительно встречали в наших вузах и приглашали (по моей просьбе) в комиссии по защите дипломов, причём как в Политехнический, так и в другие институты, где я отбирал себе кадры. А зачем два раза собеседовать, когда можно и темы дипломов подсказать и потом посмотреть, как человек справился с поставленной ему задачей.

Как не странно, времени хватало на всё. Слава богу, мы выстроили большое двадцатиэтажное здание под офис. Прямо на Луговой. Забив в фундамент две тысячи пятьсот семидесятиметровых свай. На этом фундаменте мы отрабатывали технологию бурения и наполнения полости бетоном, в дальнейшем использованную нами при строительстве моста через пролив Босфор.

Здесь тоже пробуренные полости заполнялись морской водой, так как мы ставили фундамент в бухте «Золотой Рог» и, заливаемый в них бетон, вытеснял морскую воду.

Юрий Владимирович, когда мы с ним встретились на следующий год, и он слушал мой отчёт о проделанной работе (как-то у нас так повелось), уважительно на меня посмотрел, когда я ему об этом рассказал.

— Серьёзный ты человек, Евгений Викторович, — сказал он. — Как у тебя получается, всё успевать и делать всё высококачественно?

— Э-э-э, — «затормозил» я и пошутил. — Это, наверное, потому, что у меня в голове компьютер, а не мозг.

— Может быть, может быть, — очень серьёзно и несколько задумчиво произнёс Юрий Владимирович.

Его задумчивость меня насторожила, но последствий для меня не имела. А я, и вправду, всё больше стал замечать в себе какой-то излишний порядок. Программный порядок, что ли? Я стал помнить свои сводные таблицы, видя их буквально перед глазами. Такие способности не естественны человеку. Он и текст на листе формата «А-;» не представит визуально. Есть, конечно, индивидуумы,но таких единицы, на сколько я знаю. И сам я такими способностями ни в той, ни в этой жизнях не обладал. Раньше не обладал. А сейчас с какого-то времени стал обладать… Да-а-а… Только с какого? Не с того ли,, когда в меня вселилось нечто? Проникло в мою ментальную матрицу, млять. Пузырь, грёбаный! Матрёшка, мать её! Я — в Женьку, нечто — в меня… А что там в этом «нечто», вообще хрен знает. Ага… Хрен знает, но мне не мешает… А даже помогает. Стихотворец, едрит, Мадрит. Кхм-кхм…

Я и отчитывался Юрию Владимировичу, почти не глядя в напечатанные на моём лазерном принтере листы. А отчитывался подробно, отвечая за каждый потраченный рубль, фунт, доллар, или йену. Он и так всё это знал, но я долбил его цифрами, и не потому, что хотел замучить, а потому, что мне это нравилось. У меня сходился баланс и были хорошие не только финансово-экономические показатели, но и валовые. То есть количество выпущенной продукции с учётом рассчитанной потребности населения. И не только рассчитанной, но и подтверждённой маркетинговыми исследованиями.

Студент — движитель торговли и прогресса. Особенно, если ему ставить адекватные задачи и нормально платить. А жадничать мне резона не было. Мне нужны были грамотные и, главное, надёжные, кадры.

— И память у тебя, точно, как у компьютера. Вот сколько, например, будет, если триста сорок пять умножить на шестьсот сорок шесть?

— Э-э-э, — сказал я и к своему ужасу понял, что знаю ответ. Не считаю, а именно, знаю.

По моим глазам и лицу Юрий Владимирович понял, что я знаю ответ и задумчиво произнёс со вздохом:

— Вот-вот…

А я понял, что говорить, что не знаю ответ, будет глупо.

— А ты не хочешь отдаться нашим учёным.

— Да, не девушка я, чтобы отдаваться, — вспылил я. — Ну, зачем вы снова и снова поднимаете этот вопрос?

— Да, ладно, чего ты? Не хочешь, не надо. И самому не интересно?

— Не интересно! — буркнул я.

— Потому, что страшно? — спросил Андропов тихим голосом.

Я подумал-подумал, пожал плечами, скривился и кивнул.

— Это, как не хотеть узнавать, что ты неизлечимо болен, — сказал я.

— Ну, почему, вдруг, болен. Тут, скорее всего, несколько иное.

Глава 27

Юрий Владимирович сделал паузу и внимательно сквозь стёкла очков посмотрел мне в глаза.

— Твой отец занимался э-э-э, внеземными технологиями. Ты слышал, наверное, что под Приморским Дальнегорском в семидесятом году разбился НЛО?

— Слышал, но разве это правда?

— Кто знает? — пожал плечами генеральный секретарь. — Никто не видел, ни обломков, ни пришельцев. Только несколько человек, посланных, чтобы обследовать место предполагаемого, э-э-э, крушения, потом стали проявлять странные способности. Быстро и точно считать, например. Вспоминать какие-то события, которые раньше не переживали. Необычные способности… Вот и ты…

— Мне тогда было десять лет и отец уже с нами не жил, — сказал я.

— Жить не жил, но с тобой встречался.

— Вы думаете, он заразил меня? — усмехнулся я, так как знал, что это не так.

— Заразил, не заразил, но результат на лицо, как говорится.

— А где мой отец, Юрий Владимирович? Он живой хоть? Мать считает, что его спрятали в каком-то НИИ.

Андропов вздохнул.

— Он исчез при невыясненных обстоятельствах.

— Его убили?

— Нет, — Андропов покрутил головой. — Вернее, я не знаю. Они все куда-то исчезли. Все те, кто, э-э-э, облучился.

— Облучился?

— Так говорят те, кто их обследовал. У них имелся какой-то фон. Радиация, но не опасная. Вернее, радиоволны от них какие-то шли. Или радиосигналы…

— Но меня ведь проверяли?

— Проверяли, — согласился генсек. — И не раз, и не два. Ничего не обнаружили.

— Ну, вот, — облегчённо вздохнул я.

— Что вот? Ты же сам говоришь, что «по делам узнаешь их».

Я нахмурился.

— «Их» — это вы про меня?

— Нет, конечно. Это я про «них». Но факт остаётся фактом. Как-то ты «подцепил» от своего отца, э-э-э, радиацию.

— Он, что, тоже будущее видел?

— Он об этом не говорил. Да и не виделись мы с ним. Но вели себя он и его коллеги странно. Так в отчётах написано. А потом пропали. Из закрытого помещения пропали.

— Так не бывает, — покрутил головой я. — В материальном мире не бывает. Кто-то вывел, значит.

— В материальном мире не бывает, — грустно согласился генсек, — но факт остаётся фактом. Комиссия не выявила. Ладно. Закончили об этом. С мостами всё не так просто, но постановление Совмина у тебя будет где-то к июню. Готовься.

— Всегда готов!

— Молодец. Сколько времени отводишь на строительство?

— Года три.

— На оба моста?

— Одновременно начнём строить. С землями как?

Андропов скривился.

— Минобороны рогами в землю упёрлось. Секретные объекты там у них… Съездить, самому посмотреть, что ли?

— Приезжайте, Юрий Владимирович. На акул порыбачим.

— Не люблю я рыбалку. Да и море не особо жалую. Хотя… Песчаный пляж, солнце, и море без волн я люблю.

— Вот на Русском острове, как раз такие места найти можно. Может, тогда воздержимся от строительства моста через Босфор Восточный? Там, действительно, будет сложно строить. Течение, глубины, скальные породы рыхлые…

— Сдрейфил уже? — усмехнулся Андропов.

— Вот ещё! — хмыкнул я. — Тайцы опытные специалисты. Они в Малайзии мосты строили, а там такие приливы-отливы… Да и технологии в проекте хорошо прописаны. Наши технологии, кстати.

— Хм! Наши! Наши, да не наши! Какого века технологии? Нет пока таких. Я узнавал у тех, кто это придумал. Нет ещё этих людей и думать пока не кому. Да-а-а… Трудно мне с тобой, Евгений. И без тебя бы ничего не было. Дилемма.

— Да, какая дилемма, Юрий Владимирович. Я же, как мышь, тихо сижу под веником. Сижу и делаю свои дела.

— Ломакин снова приезжал. Что ты с ним не можешь найти общего языка? Жалуется, что ты партсобрания не посещаешь. Не занимаешься партийной работой.

— Кхм! Я, вообще-то, вроде, как, гхм, прикомандированный милиционер. Я в Москве стою на партучёте.

— Во-от об этом и речь. Прописан во Владивостоке, а стоишь на учёте в Москве. Не порядок. Давай мы тебя в УВД края переведём?

— Тогда уж лучше сразу расстреляйте. Они же меня заклюют. В наряды ходить заставят. Уволюсь я, наверное. Трудно на трёх стульях сидеть.

— Ты хоть до минимальной пенсии дослужи, — хмыкнул Андропов. — Два года потерпи. Хорошо! Выведем мы тебя из под милицейской крыши. Но документ прикрытия оставим прежний. Отстанут от тебя краевики. Что хоть ты ощущаешь?

— В смысле? — удивился я.

— У себя внутри, что-то чувствуешь необычное?

— Да, ни хрена! — искренне соврал я. — Ощущений посторонний нет. Сердце стучит ровно. В ушах не звенит. Перед глазами «мушки» не летают.

— Сознание больше не терял, как в Англии?

Я вздохнул и мотнул головой.

— Не-е-е… Не терял. Не знаю, что это было тогда.

— Хорошо. Оставим неприятную тему. Вернёмся к твоим успехам. Ладно у тебя со свинарниками получается. Запустил, говоришь, вместе с перерабатывающим дерьмо комплексом? Так ты сказал? Дерьмокомплекс? Смотри, как бы в народ это слово не ушло.

— Самому понравилось, — усмехнулся я и махнул рукой. — Пусть уходит. Главное — результат. Если будет дерьмовый, то что, уж пенять?

— Когда свинское поголовье завезёшь? — усмехнулся Андропов.

— Э-э-э… Да, вот. Закупили уже и из Канады везут. Породы очень ценные: Йоркшир, Дюрок и Ландрас. Датских свиней в нашей Курской области в аренду взяли. Хе-хе… Кроме этого, вьетнамские вислобрюхие свиньи уже проходят адаптацию к суровым местным природным условиям, и уже в значительной мере повысили продуктивность местного поголовья. Хе-хе…

Андропов покачал из стороны в сторону головой.

— Ты и в свиноводстве разбираешься…

— Это не я, — вздохнул я, и понял, что сказал лишнее. — Вернее… Э-э-э… В голове у меня знания. Вот я и пользуюсь. Это, — как знать, как автомат Калашникова разбирать. Или швейную машинку починить. Просто, э-э-э, знаешь и всё.

— Ты шьёшь, что ли?

— Мать шьёт, а я ей машинку настраиваю.

— Хорошо тебе, — сказал Юрий Владимирович и вздохнул. — А тут, как слепой. Нихрена не знаешь, куда идти.

— Да, правильно вы идёте, Юрий Владимирович. Правильно уже то, что вы статью в конституции не убрали о партии, как руководящей и направляющей силе советского общества[1]. Вот тогда бы, точно страна бы погрязла в куче партий и в их партийной борьбе. Разговоры разговаривать нам только дай. Хлебом не корми… А хлеба бы и не стало, хе-хе.

— А до сих пор есть мнение у некоторых, вроде бы нормальных, товарищей, убрать эту статью о руководящей роли партии… Да и Сталин был против…

— Юрий Владимирович… Сталин спорил с Зиновьевым о подмене понятия диктатуры пролетариата — партийной диктатурой. А Хрущёв вообще отменил диктатуру пролетариата. Ведь он что, нехороший человек сказал, а вы поддержали:

«В проекте Программы партии поставлен и решен новый важнейший вопрос теории и практики коммунизма — о перерастании государства диктатуры рабочего класса в общенародное государство, о характере и задачах этого государства и о его судьбах при коммунизме. Общенародное государство — это новый этап в развитии социалистического государства, важнейшая веха на пути перерастания социалистической государственности в коммунистическое общественное самоуправление».

— Вот, где корень сегодняшней ситуации. В семьдесят седьмом году вы вроде как попытались выправить ситуёвину, но нынешние, как вы их называете, «нормальные товарищи» — это «нормальные троцкисты», продолжатели Хрущёвской, мать её, оттепели.

— Я не сильно резко выражаюсь? — опомнился я.

— Да, нет… Ничего-ничего. Продолжай.

— Да, я уже и раньше говорил вам, что в сегодняшней конституции нет ничего о руководящей роли Коммунистической партии. То, что звучит в речах и выступлениях некоторых «товарищей», которые нам не товарищи, — есть подмена понятий. Сказано…

Я поднял палец.

— 'Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. Где тут хоть полслова о партийном руководстве хозяйственной деятельностью? Руководящая сила общества — это, — я воодушевлённо задумался. — Это впереди, как в бою, как Стаханов, как…

— Да ладно, ладно, — усмехнулся Андропов. — Понимаю я. Не горячись. О том и говорили на съезде, если ты слушал выступления товарищей. Многие говорили о том, что некоторые впереди идти не хотят, а посылают вперёд других. И сейчас мы продолжаем о том говорить. Весь год прошёл в этих разговорах. Но, в разговорах нужных. Всё правильно ты говоришь. Наломал Никита Сергеевич столько дров, что не вывезешь.

— Вывезете, Юрий Владимирович. Я так думаю, — произнёс я с интонацией киногероя «Мимино» из одноимённого фильма и поднял, как и он, вверх указательный палец.

— Эх ты, — улыбнулся Юрий Владимирович. — Думает он… Если так легко изменить будущее, то что случится, если придёт другой генсек? Ведь у меня своей команды, как не было, так и нет. А троцкистов вокруг… Всех ведь не пересажаешь.

— Я, кстати, медицинскую клинику поставил для своих сотрудников. Вам бы там переливания делать. Приезжайте во Владивосток. Выберете его местом своего отдыха. Обоюдная польза будет. Дороги всегда будут отремонтированы, фасады домов покрашены.

— Далеко лететь. Десять часов… Устаю я… Тело затекает.

— А вы поставьте тренажёр, «беговая дорожка» называется, и ходите. Очень полезная вещь… И с пересадками, Юрий Владимирович. Глядишь и в Иркутске, дороги починят, хе-хе…

— Беговая дорожка? Так она огромная. У нас такие в кабинете функциональной диагностики стоят.

— О, точно! Надо японцам заказать! Пусть они в неё напихают всякой электроники.

Сказал, а сам вспомнил про свой фитнес браслет, совмещённый с электронными часами. Электронные часы уже выпускали и японские фирмы, и мои тайваньские фабрики, а вот чтобы с контролем пульса и шагомером… Не додумался пока никто.

— Чего напрягся? — усмехнувшись, спросил Андропов. — Каверзу какую придумал.

— Ага. Мы вам сами соберём правильную беговую дорожку и ещё кое-что для контроля самочувствия. Как это я раньше не догадался.

— Что за «кое-что»?

— Сюрприз будет. К следующему дню рождения.

— Дожить бы, — сказал Андропов и посмотрел мне в глаза.

Мне было точно известно, когда «теперь» умрёт Юрий Владимирович, но он никогда об этом не спрашивал, а я не проявлял инициативу.

* * *

Повторюсь. Только благодаря тому, что бухгалтерия всех моих структурных подразделений велась сразу в цифровом формате, я имел возможность контроля и оперативного вмешательства в процесс управления. И это знали все управляющие, потому, что моя реакция на какое либо отклонение от формул, пусть даже и положительное, следовала незамедлительно. Я не ленился просматривать сводные таблицы и вникать в цифры. Цифр было много, но мне удавалось не засыпать просматривая их. И, это… Хе-хе… Я разбирался в бухгалтерии.

И в своё время я потратил много времени, чтобы понять, сначала основы, а потом и нюансы, мать его, двойного учёта. А здесь и сейчас мне были доступны его, учёта, глубины. Спасибо данной кем-то абсолютной памяти.

К этому «кому-то» я больше не обращался и не искал его в себе. Было, честно говоря, страшно. Хотя, то, что в моем разуме кто-то прописался, мне уже давно было понятно. Сны. Во сне я видел этого «кого-то» в форме всё того же шара, только находящегося уде в моём ментальном поле. Вернее, не шара, а скопления неких, э-э-э, наночастиц, занявших у меня в мозге места в узлах нейронных связей. Но они имели между собой связь, которая образовывала что-то типа облака.

Во снах я видел свой мозг, состоящий из множества нервных клеток, соединённых тончайшими нитями. И выглядели эти клетки и нити, в общем-то, не эстетично. Она была похожа на огромную грибницу. Я даже подумал, что так, наверное, оно и есть. Что когда-то какая-то обезьяна (или динозавр) съела гриб, который пророс в ней и стал управлять неразумным, до того момента телом.

Вот в этой моей грибнице, как я теперь «видел» во снах, прорастала другая грибница, добавлявшая моей матрице «ума-разума». И главное, что она давала, — это улучшала связь той моей личной матрицы человека третьего тысячелетия с нейронами мозга того человека, в которого моя матрица попала. И прямо настолько улучшала, что я стал чувствовать того человека, живущего в две тысячи тридцатом году. То есть, получалось, что я там нифига не умер, при переносе в семьдесят третий год в тело Женьки Дряхлова, а продолжал жить.

Как это могло произойти и почему, я не понимал и не знал, естественно. Но это точно не обошлось без воздействия на Женькин организм того, кхм, облучения, про которое говорил Андропов. И облучения явно имеющего некий разум. Искусственный или природный, но разум.

— Может это вообще какая-то чья-то чужая нейросеть. Каких-нибудь дохлых пришельцев. Пришельцы погибли, и нейросеть пошла искать себе иное тело.

Так размышлял я, обычно перед тем, как уснуть, и снова увидеть, как во мне прорастает, грибница. Сначала я в ужасе просыпался, потом привык и стал отключать этот сон на какой-нибудь более приятный. И что удивительно, мне это удавалось.

В последнее время я снова увлёкся историей, как и в том мире. Но тогда я слушал перед сном аудиокниги. Иногда они превращались в похожие на них сны. В этом мире до этого глобальные компьютерные сети ещё не продвинулись, и я стал смотреть сны. Исторические сны. Толи моя «нейросеть» вытаскивала что-то из моей ментальной матрицы и формировала произведение, то ли, доставала произведение из будущего, но во снах я погружался в прекрасные картинки с интересным историческим сюжетом.

Большего я от своей, вновь приобретённой «нейросети» требовать боялся, но постепенно к ней привыкал. Привыкал и осторожно думал, как она проявится дальше. Перечитав множество фантастических романов, в том числе и авторов третьего тысячелетия, я мог себе представить общение с нейросетью. Авторы описывали искусственные интеллекты, встроенные в человеческие тела и как с их помощью можно было расширять свои возможности.

У меня же никакого общения с нейросетью не происходило. Не появлялось перед глазами никакого экрана с меню, и никто приятным женским голосом со мной не разговаривал. Просто я стал чуть-чуть умнее, сильнее, быстрее. И, в общем-то, всё, если не считать того, что мой разум путешествовал во времени. Причём, как вперёд, так и назад.

Ну… Наверное, всё-таки, не мой разум, а нейронная сеть путешествовала и собирала там нужную информацию, но ощущения были такие, будто я сам ныряю в некий портал и перемещаясь со страшной скоростью по событиям прошлого, получаю определённые знания и понимание той темы, о которой решил подумать. Поначалу у меня едва не остановилось сердце. Вернее, оно и остановилось примерно на секунд пять, и что характерно, я не грохнулся в обморок.

Сейчас о прошлом я думал осторожно, не задавая себе, хе-хе, сложных вопросов. Просто задавал тему сновидению, и путешествовал по чужому миру с толком и расстановкой. Словно самолично там живя, или наблюдая ту жизнь со стороны. Причём, иногда та жизнь ускорялась, словно пролистывая «малособытийные» моменты, а потом восстанавливала своё «нормальное» течение.

* * *

[1] Статья 6. Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций. КПСС существует для народа и служит народу.

Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма.

Все партийные организации действуют в рамках Конституции СССР.

Глава 28

Когда я понял, что тот я, что остался в будущем, жив и в тридцатом году третьего тысячелетия, я словно обрёл крылья, словно хлебнул живительной влаги, или вдохнул кислорода. Всё вокруг вдруг засияло новыми красками, возник дополнительный стимул, что-то изменять и странное очень тонкое ощущение раздвоенности личности. Не сознания, нет, но личности. Как лёгкий, беспокоящий, аромат чужих духов.

Конечно же, я не знал, чем занимается и как живёт тот мой первый «Я» в тридцатом году, но как-то понимал, что чувствовал «Я» там себя прекрасно. К сожалению, или к счастью, я не мог проникнуть в его ментальную матрицу, но мне и так хватало информационных потоков, чтобы «заморачиваться» ещё и кем-то в будущем, кого я уже не позиционировал с собой. Я жил здесь и сейчас, и в дневное время не «грезил» ни будущим, ни прошлым.

Моя империя во Владивостоке и в Приморском крае за семь лет прилично разрослась. Я «оттяпал» себе ещё и территорию по самое устье реки Объяснение и за него, «облагородив» её бетонными сваями и бетонной площадкой, выдвинувшейся в бухту на сотню метров. На территории и на площадке был установлен крытый таможенный склад и контейнерный терминал. Грузов морем приходило много. За складами (ближе к железной дороге, связывающей «Транссиб» с мысом Чуркин, мы сделали «отстойник» для выпущенных нашим заводом автомашин. На этом «отстойнике» машины грузились в вагоны-«автовозы» и разъезжались по необъятной стране.

Док пока сдавали в аренду Дальзаводу, так как своих цехов не было и не предвиделось, а заказывать ремонт на стороне, «входило в копеечку». Да и увлеклись мы бурением дна морского. Пока не начали строительство мостов, бригада тайцев простаивала, вот я и дал команду бурить в бухте и там, где был сухой док «номер один», и лить площадку из бетона и на месте дока. А мой плавучий док Дальзавод утянул к себе.

Зато у меня сейчас имелась прямая причальная стенка длинной в пятьсот метров и достаточно площади для расширения автозавода. От крупно-детальной сборки, когда из Японии привозились корпуса, двигатели и колёса, которые надо было собрать-установить, мы стали переходить на мелко-детальную. Тайком от японцев мы стали заменять японские детали своими, например: тормозные диски, тормозные колодки, амортизаторы, рулевые колонки, обычные и шаровые рычаги.

Причём, не обманывая покупателей, предупреждали их об этом и гарантировали, в случае выхода из строя «нашей» детали, бесплатный ремонт. Цену, естественно снижали. Детали изготавливали Арсеньевские заводы: арматурно-гидравлический «Аскольд» и авиационный «Прогресс». Поломки были, и не редкие, но критических замечаний «наши» детали не получили.

Тоже у нас, но во Владивостоке на заводе Радиоприбор, было налажено производство автомагнитол, усилителей к ним и акустических систем. Они и так производили звукозаписывающую технику для военно-морского флота, но качество у этой техники было среднее. Мы же слегка подкорректировали технологию и снабдили завод новейшими микрочипами. И процесс пошёл.

Как-то неожиданно партийное и советское руководство края ко мне подобрело. А что? Я их просьбами не затрагивал. По землям ТОРов решал совет министров. Только участок на Шаморе я согласовывал с Ломакиным, но и там решение уже было принято на самом верху.

Я, тихо сопя в две дырки, напрягался на благо Родины, и результат имел место. И результат не то, что можно было потрогать, его можно было увидеть в краевом балансе. Он увеличил доход краевой казны на пару процентов. А это, с учетом морской специфики, очень даже не мало. Да и полки магазинов заполнились мясом, колбасой и, тудум-тудум, зимними овощами: огурцами, салатом и редисом, а летом субсидируемые и снабжённые мной семенами и мини-тракторами фермеры Лазовского района, торговали арбузами. А это тоже не маловажный фактор для благосклонного ко мне отношения власть предержащих. Поняли они, что я учить уму-разуму никого не собираюсь, а просто делаю своё дело. Да и слух о том, что у меня в основном работают бывшие «гэбэшники», стянутые сюда со всего Союза, постепенно распространился и разговоры о моей империи попритихли.

В стране фермерское хозяйство тоже развивалось бурно. ВПК создавал конверсионную продукцию, и по радио-телевизору в новостях периодически звучало, что в таком-то районе такого-то края жители получили возможность покупать то-то и то-то, а раньше это приходилось завозить оттуда-то. В основном, глядя на Приморье, стали возникать ТОРы с птице-мясо-молочной продукцией. Тропинку за оборудованием за рубеж мы протоптали и закупали по мере потребности, помогая монтировать, а корейских тружеников полей хватит на все наши регионы.

В Польше происходила «полная жопа». Солидарность не сдавалась и организовывала вооружённые провокации. «Право выбора» вдруг пополнилась откуда-то взявшимися фашиствующими молодчиками и стычки с «Солидарностью» переросли в уличные бое-столкновения. Однако, Польская объединённая рабочая партия Польши, поддерживаемая КПСС ещё держалась у власти вполне уверенно.

Перестройка в СССР происходила «нежно».

Двухконтурная финансовая система, которую Сталин ввёл в тридцать втором году успешно продолжала работать. Безналичный контур финансировал развитие промышленности и хозяйства, а наличный денежный контур оперировал с деньгами, которые выплачивались работникам в виде зарплат. Люди покупали продукты, товары, создавали сбережения в банках, оплачивали коммунальные и другие расходы.

Это была уникальная система, за счёт которой в стране не было инфляции. Объем денег в наличном контуре регулировался объемом выпущенных товаров. Для этой цели в стране был реализован единый кассовый план Центробанка. При составлении этого плана учитывались возможности выпуска всех видов продукции и услуг для населения и планов реального потребления.

При этом, розничные цены на потребительские товары устанавливало государство, и они не были напрямую завязаны на себестоимость. Так, цены на многие социальные товары были гораздо ниже их себестоимости, а многие услуги были вообще бесплатными (медицинское обслуживание, образование и др.). С другой стороны, цены на престижные товары были гораздо выше их себестоимости. Это позволяло компенсировать потери на социальных товарах и сбалансировать государственный кассовый план. Жизненно необходимые человеку товары и услуги были доступны для каждого человека и это создавало ощущение равенства и справедливости в СССР.

Для обоснования и поддержания высоких розничных цен на престижные товары, они выпускались в небольших объемах, чтобы поддерживать постоянный дефицит. Так, розничная цена автомобиля для потребителя была в 2,5–3 раза выше его себестоимости. При этом, цена этого же автомобиля для предприятия, в случае, когда это были основные средства, была в 2 раза ниже, чем для розницы и финансировалась уже с безналичного денежного контура напрямую производителю.

Тут государство попало в собственную петлю, потому что в моём времени к началу восьмидесятого года страна утратила способность обеспечивать себя даже элементарными вещами. Реформа Либерма-Косыгина оказалась Троянским конем и загнала страну в ловушку. В этом мире Леонид Ильич Брежнев изменил приоритеты в промышленности, снова поставив перед предприятием цели выполнения плана в валовом эквиваленте, а не в финансовом. И без нарушения гостов и технических условий. А то пищевики, например из того же количества мяса умудрялись в два раза увеличивать выпуск колбасы, добавляя в неё крахмал и целлюлозу.

Здесь, в этом мире в восемьдесят седьмом не разрешили центрам НТТМ — научно технического творчества молодёжи, выводить безналичные деньги предприятий,перечисляемые вороватым руководством за научные «изыскания внутреннего резерва» и превращать их в зарплату не производя ничего. По моему категоричному предупреждению не разрешили. И поэтому в этом СССР инфляции и развала экономики не случилось.

И страны СЭВ, глядя на СССР к перестройке приступили тоже нежно и осторожно, как к девственнице. Да и больно вспоминать, но это СССР перевёл финансовые взаимоотношения со странами Восточной Европы в «долларовую плоскость». Причём очень резко перевёл. Здесь же СССР только наметил и объявил, что если вдруг какая из стран захочет идти своим путём, то и отношения с СССР тогда возникнут иные. Кхе-кхе… Рыночные… Минул восемьдесят девятый год, а ни Польша, ни Венгрия, ни Чехословакия с Болгарией, отрываться от СССР не хотели.

В восемьдесят девятом году умер Юрий Андропов и его пост генерального секретаря занял Александр Николаевич Шелепин. Андропов так и не создал свою коалицию и по моей рекомендации привлёк к управлению страной группу Шелепина, состоящую из приверженцев Сталина и его политики.

Шелепина и в этом мире, как и в моём, в семьдесят пятом году вывели из Политбюро за то, что его, главу профсоюзной делегации в Великобритании, забросали тухлыми яйцами и помидорами протестующими толпами. Вроде, как скандал в Англии был организован Андроповым по распоряжению Брежнева. Под этим основанием его и перевели в заместители председателя Госкомитета СССР по профессионально-техническому образованию, где он и проработал с семьдесят пятого по восемьдесят четвёртый год, когда Андропов его снова назначил на должность руководителя КГБ.

Ранее, С 25 декабря 1958 по 14 ноября 1961 года Шелепин уже был на должности председателя Комитета государственной безопасности, от которой он тогда, кстати, отказывался. Это Хрущёв настоял, о чём в последствие, когда его сняли с поста генерального секретаря, пожалел. Шелепин не простил ему опорочивание имени Сталина, которого искренне уважал.

В восемьдесят восьмом голу я настоятельно рекомендовал Юрию Владимировичу ввести Шелепина в ЦК КПСС, освободив его от должности председателя КГБ. Андропов даже не стал спрашивать «почему и зачем». Он сразу всё понял, потому что чувствовал, что вливания моей плазмы ему больше не помогают.

Юрий Владимирович всячески показывал, кто есть его приемник, «если что». И когда это «если что» наступило, Шелепин возглавил СССР без всяких эксцесов, так как уже давно везде наверху «сидели» его люди.

Конечно же мне пришлось снова рассказывать, рассказывать и рассказывать. Хотя Шелепин, возглавляя комитет государственной безопасности, полностью вник в «моё дело». И имел со мной предварительные беседы. Юрий Владимирович сразу сказал Шелепину, что именно по моей рекомендации он положился на последнего.

Однако, после смерти Андропова Шелепин спросил меня о дне своей смерти, и я сказал. Александр Николаевич после этого явно расстроился и со мной некоторое время не общался. Хотя, чего расстраиваться? Восемьдесят лет жизни — тоже хороший срок. Хотя, конечно можно понять человека, который узнал, что жить ему осталось ровно шесть лет. Но ведь не год же и не два… Про живительное действие моей крови Юрий Владимирович никому не говорил. Не сказал он и Шелепину. Не знаю почему. Не сказал об этом новому генсеку и я. Тоже, хрен знает по какой причине.

Новый генсек и раньше не очень-то доверял нашим зарубежным партнёрам. Он ещё в пятьдесят восьмом году назвал Америку, Великобританию, Францию и Германию — врагами Советского Союза и критиковал руководство КГБ, за то, что оно не занималось внешней работой по политической дискредитации этих государств. В том числе Шелепин критиковал и отсутствие идеологической работы КГБ внутри СССР среди интеллигенции. Поэтому его и назначили председателем комитета государственной безопасности.

И Шелепин многое сделал в этом плане: в частности дискредитировал ФРГ в глазах мировой общественности, использовав просыпающийся в западной Германии неонацизм, проникнув в Ватикан и выкрав документы, вскрыл его «добрые отношения» с нацистской Германией, и сделал много других информационных и дезинформационных вбросов.

Именно из-за негативного отношения Шелепина к «западу» и к собственным диссидентам, я и сделал выбор в его пользу. Собственно, других кандидатур-то и не было.

Однако, зная, что убирают в первую очередь тех, кто помогал взобраться на трон, я из Советского Союза сбежал сначала во Францию, а потом на Тайвань. Про Тайские заводы в моём деле не было ничего, как, собственно и про бизнес в Великобритании. В деле не было ничего о Джоне Сомерсете и Пьере Делавале. Это было моё основное условие оперативной работы.

Вернее, про них было, но не про меня в них. Считалось, что Пьер Делаваль действительно существует, но является настоящим Французом, а я — Евгений Семёнов, выполняю его функции в СССР, как двойник. Там было так всё запутано, что местные власти даже не заморачивались распутывать.

Основной проблемой была биометрия, которая у трёх субъектов была, естественно, разная. Но я, зная об этой проблеме, взял некоторые технологии из будущего, и мы с Джоном Сомерсетом изготовили линзы с тремя разными радужками и тонкие гелиевые слепки отпечатков пальцев. Вообще-то, я приучил себя ни к чему лишний раз не прикасаться, но сложнее всего было с женой Мэри, которую гелиевыми накладками не потрогаешь и со зваными обедами. Хе-хе… Но, слава Богу, наш брак был в основном, дистанционным, а на званных обедах я заклеивал подушечки тонкой плёнкой, скрывающей отпечатки вообще.

Так вот, я вынужден был уехать в Тайвань и управлять своей империей оттуда, периодически наведываясь в Париж по делам Фонда, который довольно эффективно продолжал свою деятельность на территории СССР в форме совместных предприятий уже зарабатывая прибыль, вкладывая в социально-общественные проекты минимум. Процесс и так, слава предыдущим генсекам, пошёл.

Мой выезд за рубеж был оформлен, как служебная командировка по линии разведки и в моём деле лежала записка Андропова о глубокой консервации меня, как агента-нелегала, строжайшей конспирации и отсутствии каких бы то ни было каналов связи до момента, определённого самим агентом. То есть — мной. Короче, нырнул, так нырнул, как говорится.

Но Шелепин и его КГБ, похоже, даже не заметили моего исчезновения. По крайней мере, меня в Париже не искали, а больше искать ни где и не могли. Генсек, зная о крайнем сроке своего бытия, пахал, как «трактор» и закручивал своих коллег по теме создания положительного имиджа СССР так, что уже к девяносто третьему году наши отношения Китаем и некоторыми другими Юго-Восточными странами значительно улучшились. Новая команда взяла, как объявили во всеуслышание, путь не на Запал, а на Восток. Причём обвинив Запад в двойных стандартах и сократив поставки нефти и газа. Зато, начали строить газопровод в сторону Приморского края.

Я увлёкся тайским боксом и открыл в Тайбэе свою школу смешанных единоборств. Продолжая поддерживать сёрфингистов, сам выступал на соревнованиях, не особо борясь за призовые места, а больше получая удовольствие от процесса. Тайваньское правительство меня уважало, но в официальных сборищах я старался участие не принимать, а жил тихо и скромно, в основном, проводя время в спортзале и за монитором компьютера, всё ещё контролируя финансовые потоки.

Взаимодействуя с правительством Китая, которое вышло на меня по своей инициативе, открыл в Китае несколько заводов по микроэлектронике. Не надеясь, впрочем на благодарность, а рассчитывая на хороший доход. А потому сначала скрепил наше сотрудничество жесткими договорными условиями, подписанными не с Тайваньской фирмой, а с Британской «Рэйнбоу» в Лондоне.

Ну, как-то так…

Жизнь продолжалась.

* * *

Конец третьей части.

Всем дочитавшим — «Огромное спасибо за терпение».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Джони, о-е! Или назад в СССР-4!

Content

Джони, о-е! Или назад в СССР-4!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Nota bene