Тамэнага Сюнсуй

Сливовый календарь любви

為 永 春水

春の色：プラムカレンダー

© И. В. Мельникова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Часть первая

Предисловие

Даже с южной стороны дерева ветви еще окутаны снегом, но слива уже зацветает, цветок за цветком. Считая их, считаем дни и гадаем, в какой стороне поджидает удача, молясь о покровительстве всех трех Зерцал Драгоценной сферы[1].

Завтра большая весенняя ярмарка. К добру, если книга выходит в свет под Зерцалом Многих обетов[2].

Зерцало Самоцветных звезд[3] позаботится, чтобы на славу прокрасились обложки книг и мешочки для упаковки, а милостью Зерцала Небесных светил[4] покупатель в добрый час примерит обнову. Не противясь воле богов восьми сторон[5], под знаком «строить»[6] мы обрезали и сшили листы бумаги и под знаком «гладко» наклеили обложку без пузырей и пятен. А для тех, кто лишь даром листает книгу да глазеет на картинки, на видном месте мы прикрепили знак «рвется» как предупреждение. В день под знаком «установление» объявим цену, и коли вам выпадет знак «брать», значит и нашей удаче «быть».

Вот и знак «раскрывать»: вы развернули свиток и приступаете к чтению. Если, как молится о том автор, добрые отзывы ваши будут под знаком «изобилие», то и для издателя день, когда книга заняла свое место в кладовой, окажется сразу и днем «великой удачи», и днем «небесной благодати». Будь то весна, лето, осень или зима, а особенно в последние дни каждого из четырех сезонов, печатня будет без устали исполнять ваши заказы и изо дня в день поставлять новые и новые оттиски книги. Таковы уж десять стволов и двенадцать ветвей[7] календаря жадности, ведь если верно все прикинуть и не ошибиться в цене, то книга будет выходить бессчетное количество раз. Пусть же она займет вас в один из дней, когда вы не пойдете на прогулку!

А я, как и в прежние годы, кланяюсь во все стороны и прошу вашего снисхождения. Пусть ветер повсюду разносит аромат моей сливы.

Три или четыре года подряд были для меня несчастливыми, кругом подстерегал меня Золотой Бес[8], и я не мог сдвинуться с места. Но недаром говорится: стоит лишь тонкому ледку подтаять, как вешние воды (а имя им «сюнсуй», как и мне) заполняют все впадины. Как раз в такое время и расцветает улыбкой старший брат всех цветов – цветок сливы. Старший брат моей сливы, господин издатель Бунъэйдо[9], оказал ей покровительство, и вкупе с обаянием кисти художника из Нэгиси[10] это принесет книге великий успех. Озаренные яркими лучами солнца ветви сливы я подношу духам Лунного знака[11], покровителям удачных начинаний, а начинал я писать свою книгу в счастливый день зимнего солнцеворота.

Эра Тэмпо, год Дракона в знаке Старшего брата воды[12]. Выставлено на продажу в первый день первого весеннего месяца, а в день зимнего солнцестояния впервые растер я с водою тушь, чтобы обмакнуть свою кисть.

Городской отшельник Кёкунтэй. Эдо. Печать приложил Тамэнага Сюнсуй

Свиток первый

Глава первая

Нарциссу полевому

И шляпа старая – укрытие от стужи.

Но так ли для цветка иного?

От бурь бежал он

Под кровлю тайного жилища,

За ненадежную ограду

Кустарника колючего. Вокруг –

Лишь инеем покрытые поля.

Окраина… Домишки тесно жмутся,

Как будто бы хотят

согреть друг друга.

А на задворках

Сдают углы для постояльцев –

Кто здесь приют нашел,

Кому нет места краше.

В деревне Наканого – «На меже» –

Живет народ в согласье меж собою.

Дворов пять-шесть всего,

В один жилец недавно

Приехал новый, парень молодой,

Лет восемнадцати.

Невелико хозяйство новосела!

Как видно, отвернулось счастье

От паренька с пригожими чертами:

Невзгоды, нищета,

Теперь еще недуг

Свалил в постель…

Беспомощен и жалок,

С утра продрог он,

На лице гримаса боли…

У ворот этого затерянного на окраине жилища слышатся шаги.

Женщина. Простите, здесь есть кто-нибудь?

Молодой человек. Да-да, войдите. Кто там?

Женщина. Этот голос! Он, молодой хозяин!

Она тянет на себя раздвижные двери, но порог кривой, и двери поддаются с трудом. Наконец открыв, она вбегает в комнату.

Как она выглядит? На ней одежда в серую полоску из плотного шелка-уэда, а пояс двусторонний, как окрас кита: с исподу жатый креп, а налицо черный с фиолетовым шелк «ивушка». Нижние одежды темно-синего атласа с некрупным узором. В руках она держит накидку с капюшоном. Высокая прическа-симада растрепана, красивое лицо без грима. То ли она и так довольна своей наружностью, то ли пришла по-утреннему неприбранной. Лицо ясное, как цветок, но глаза печальны. Молодой человек с удивлением всматривается в ее черты.

Молодой человек. Ёнэхати! Зачем ты пришла сюда? Как узнала, где я скрываюсь?.. Ну, проходи… Ты – здесь, не сон ли это? (Садится на постели.)

Ёнэхати. Ах, я все думала, найду ли… Сердце так и бьется! Я ведь спешила, едва ли не бегом бежала. Что-то мне нехорошо… (Она кладет руку себе на грудь.) И в горле сухо… (Говоря так, она присаживается рядом с постелью.) Вы тоже нездоровы? (Пристально вглядывается в его лицо.) Ну конечно! Эта худоба и бледность… Вы очень бледны! И давно вам неможется?

Молодой человек. Недели две, не больше. Да это не опасно, просто не могу опомниться после всего, что случилось. Ничего! Но ты как узнала, как догадалась прийти сюда? Мне ведь так нужно было поговорить с тобой… (С полными слез глазами он выглядит очень трогательно.)

Ёнэхати. По правде говоря, с утра я пошла помолиться в храм Мёкэн-сама. И вот удивительная встреча. Вы – и в таком месте! Мне и во сне бы не привиделось искать вас здесь, если бы не одна девушка, новенькая, ее взяли к нам недавно. Наши, как водится, спросили, откуда она родом, и оказалось, что из Хондзё. От нечего делать завели разговор, и она рассказала обо всех своих соседях. Один из них чем-то напомнил мне вас… А может, это только показалось? На ночь я положила ее спать у себя и расспросила как следует. Она сказала, что в доме вашем есть и хозяйка, красивая да ладная, и я было усомнилась, однако стала еще дотошнее задавать вопросы. Оказалось, что хозяйка вроде бы старше хозяина и обыкновенно дома ее не бывает. Чем больше я слушала, тем больше убеждалась, что речь может идти о вас. Но все же я не могла быть уверена до конца и наказала девушке помалкивать о моих расспросах. Я надеялась во всем удостовериться, когда пойду на богомолье. Можете себе представить, с каким нетерпением я ждала сегодняшнего дня – пятнадцатого числа. И вот наконец я здесь. Ведь говорят же люди: если день-деньской молиться об одном… Не иначе как сам бог Мёкэн привел меня к вашему дому. Но как я ни рада, мне не дает покоя слух, что вы женаты. Где сейчас ваша жена?

Молодой человек. Нелепость! Откуда у меня жена? Что за девушка с тобою беседовала?

Ёнэхати. Да она будто бы из дома зеленщика… Но это к лучшему, раз вы женились. Прошло уже немало времени – нельзя же жить только воспоминаниями! И свою жену вы могли не прятать. Ведь ничего дурного в этом нет.

Молодой человек. О чем ты говоришь? Я никого не прячу. Оглянись хорошенько вокруг – и ты сама убедишься. Не знаю, что уж там болтает твоя девица… Ладно, а что творится дома?

Ёнэхати. Дома дела ужасные. Кихэя, по его настоянию, все величают не иначе как хозяином. Не пойму я, почему все так обернулось… И ведь разлад пошел еще с тех пор, когда живы были прежние владельцы! Теперь на хозяйской половине без скандалов и дня не обходится. Когда вы ушли жить в дом своих новых приемных родителей, я тоже решила: больше не останусь в «Каракотоя», уйду в другое место, а то сил нет. Но Кихэй ведь такой несговорчивый… Уперся: не отпущу, мол, и все. Пока-то я терпела, но теперь… Раз вы здесь… (Она оглядывается по сторонам, роняя слезы.) Теперь я вижу, в каком отчаянном положении вы оказались, и ни дня не останусь в заведении «Каракотоя». Сегодня же, как только вернусь, заведу разговор, чтобы меня отпустили. Уйду хотя бы в Фукагаву, я готова все стерпеть, лишь бы вас немного поддержать.

Искренняя решимость женщины, кажется, еще больше расстраивает молодого человека.

А все же почему семья, куда вас взяли наследником, так скоро разорилась?

Молодой человек. Ну, как я вижу сейчас, Кихэй наверняка был в сговоре с их приказчиком Мацубэем. Зная, что скоро на лавку придется навесить замки, они взяли меня приемным сыном. Я ни о чем не подозревал, а когда вступил в права наследника, то обнаружил гору долгов. Изволь платить, раз ты наследник! Я взял у Кихэя под расписку сто золотых рё и вложил в дело приемных родителей – как в ящик для пожертвований бросил. Ну, после этого в «Каракотоя» мне ходу не было, даже на письма мои Кихэй не отвечал. Винил во всем меня, мою неопытность. А тут еще после раздела имущества приемных родителей приказчик Мацубэй предложил мне кое-что. У него был вексель на пятьсот рё от князя Хатакэямы, и он сказал, что даст его мне взамен ста рё, которые только и достались мне в наследство от приемных родителей. Якобы семьдесят рё пойдут ему, а остальное он раздаст в уплату прочим. После того он сказал, что едет в Камигату, и больше я его не видел. Зато второй приказчик, Кюхати, оказался очень любезным человеком. Он-то и отправился от моего имени к князю Хатакэяме. К нашему удивлению, оказалось, что князь готов вернуть долг сполна, но еще раньше им была передана приказчику Мацубэю знаменитая чайная чашка «Предрассветная луна», чтобы тот подыскал для нее покупателя. Так вот, по слухам, чашку Мацубэй продал семье Кадзивара за тысячу пятьсот рё! Князь сказал, что за вычетом пятисот рё, которые он задолжал господину Нацуи Тандзиро, то есть мне, остается тысяча рё, и он просит немедленно вернуть ему эти деньги. Сразу после этого разговора в дом приказчика Кюхати из усадьбы князя Хатакэямы явилась толпа стражников. Они заявили, что до сих пор князь не придавал делу значения, поскольку был занят сборами, намереваясь вскорости отбыть в свое поместье. Однако ввиду разорения дома Нацуи и ввиду немалой стоимости чашки они, мол, требуют к ответу приказчика Мацубэя, а также самого хозяина, Тандзиро. В таком трудном положении Кюхати сумел распорядиться, чтобы я скрылся. Но ведь Мацубэй тоже был неизвестно где! Нелегко пришлось Кюхати… А уж я-то в какую беду попал!

Ёнэхати. Да, горько. Горько даже слышать… Но кто теперь ухаживает за вами, ведь вы нездоровы?

Молодой человек. Ухаживает? Ну, так, чтобы быть рядом постоянно, – никто. Иногда соседи… А большей частью младшая сестра жены приказчика Кюхати, о котором я тебе только что рассказывал. Она парикмахерша, живет здесь недалеко. Вот она и приходит.

Ёнэхати. Ну, теперь понятно! Значит, служанка…

Молодой человек. Что «служанка»? Ты о чем?

Ёнэхати. Да так, не обращайте внимания…

Молодой человек. Мне не до шуток сейчас. От всего, что случилось, я совсем потерялся… (У него текут слезы.)

Ёнэхати. Молодому господину не нужно так унывать! Ведь теперь я нашла вас. Покуда хватит сил, я не дам вам жить в нужде, чего бы мне это ни стоило. Приободритесь же и, пожалуйста, скорее поправляйтесь!

В таком глухом месте одинокие ночи… (Она отворачивается и утирает рукавом слезы.)

Что давним мы зовем,

Не так далеко.

И если во вчерашний день вернемся,

Предстанет этот юноша пред нами

Наследником и молодым владельцем

Одной из лавочек в квартале Дайтё,

Где продают веселье и любовь.

Достатком и обличьем не обижен,

Живя среди цветов – он сам цветок.

Отныне же каморка в три циновки

Для принца нашего –

нефритовый чертог.

Предстать пред милой гостьей

в нищете –

Укол для гордости его,

Ведь он мужчина.

Но в сердце женщины, что любит,

Иные пронесутся чувства,

И муки сострадания тем горше,

Чем глубже затаить их нужно.

Молодой человек. В таком жалком виде я стыжусь показываться людям на глаза и потому ничего не могу сделать, чтобы выбраться из нужды. Видно, нет мне спасения… (Вытирает слезы.)

Ёнэхати. О, я вас не оставлю!

Молодой человек. Не говори так. Лучше как-нибудь загляни еще разок. А теперь тебе пора. Наверное, уже поздно.

Ёнэхати. Нет-нет, я сегодня еще с утра предупредила, что вернусь не скоро, потому что госпожа Току из внутренних покоев[13] попросила меня отнести письмо. Я собиралась специально сходить в Курамаэ, письмо у меня с собой. Сегодня же попрошу кого-нибудь отнести, и все будет в порядке. К тому же я собиралась сто раз помолиться богине Каннон и богу Авадзиме, а это заняло бы немало времени… Ой, да вы и огня не зажигали! (Она ищет ящичек с кремнем и прочими принадлежностями и разводит огонь.) Ну-ка, давайте я погрею вам лекарство. Который пузырек?

Молодой человек. Там, возле жаровни, был кусочек имбиря на подносе… (Достает бутылочку с лекарством, которая стоит у изголовья.)

Ёнэхати. Имбирь нашла. Ой, эта бутылочка? С отбитым горлышком? (Невольно у нее вырывается смех, но она сразу мрачнеет, представив, в какой он живет нищете.) А кто ваш врач?

Молодой человек. Какой там врач! Это O-Хама мне принесла.

Ёнэхати. О-Хама?

Молодой человек. Сестра жены Кюхати, я же тебе рассказывал. Это ее, наверное, приняла за мою жену та девушка, ваша новенькая. Ну ладно, только плохо, если обо мне узнают, вот что.

Ёнэхати. Да что вы! За мной никто не уследит! А есть ли у вас рис?

Молодой человек. Да, вчера приходила старушка из дома напротив и сварила. Не беспокойся. А может быть, ты голодна? Тут и перекусить негде, ни лавочки, ни чайной… От всего вдалеке!

Ёнэхати. Что вы, что вы! Обо мне не волнуйтесь. Я на еду и смотреть не могу: у меня обет воздержания от соли. Это я вас хотела покормить повкуснее, состряпать чего-нибудь. И пока я здесь, вспомните, пожалуйста, может быть, вам что-то нужно… (Она достает из кошелька за пазухой какой-то сверток.) Вот, купите себе, что необходимо. Вам теперь полезно есть то, что вы любите. Правда, у меня с собой совсем немного, я ведь шла на богомолье и не знала, что смогу вас увидеть… Но я приду еще, отпрошусь и приду.

Мужчина берет протянутый сверток, лицо его печально.

Молодой человек. Спасибо. Мне очень неловко, прости. Так ты уже уходишь, да?

Ёнэхати. Вовсе я не ухожу еще! Сегодня задержаться не страшно, ведь предлог для этого есть… Ах, как у вас волосы растрепались! Можно, я причешу? Сразу почувствуете себя гораздо свежее…

Молодой человек. Ну, раз ты еще не уходишь, тогда причеши, пожалуйста, хотя бы слегка.

Ёнэхати. Только вот чем? (Оглядывается кругом, наконец радостно восклицает.) Можно моей гребенкой!.. И правда, ужасно запутались…

Душевная слабость свойственна женщинам. Конечно, она вспомнила прежнее. Ему за воротник падают капли. Нет, это не вода, которой смачивают волосы, чтобы легче было их расчесать, это слезы. Он оборачивается к ней.

Молодой человек. Почему ты плачешь, Ёнэхати?

Ёнэхати. Ну, все-таки…

Молодой человек. Что «все-таки»?

Ёнэхати. Ах, почему вам такая судьба!..

Она плачет, уткнувшись в его плечо. Он берет Ёнэхати за руку и притягивает к себе.

Молодой человек. Прости меня, пожалуйста.

Ёнэхати. Разве вы виноваты?

Молодой человек. Даже на тебя я нагнал тоску!

Ёнэхати. Так вот как вы теперь обо мне думаете…

Молодой человек. Милая!

Он обнимает ее. Прильнув к его коленям, она по-детски заглядывает ему в лицо.

Ёнэхати. Как мне хорошо сейчас! Прошу тебя…

Молодой человек. Что?

Ёнэхати. Хочу, чтобы всегда было так, как теперь…

Мужчина пристально смотрит на нее. Он вдруг замечает, как она хороша. Взор его затуманивается.

Молодой человек. Я не могу больше… (Он приникает к ней.)

Ёнэхати. Мне так щекотно…

Молодой человек. Прости…

Он опускает ее на пол рядом с собой, и в это самое время издали доносится звон… Это утренний колокол храма богини Каннон.

Глава вторая

«Далеки и все же близки

Женщина и мужчина»[14] –

Да, справедливы слова дамы Сэй,

Как тонок кисти намек!

Итак, Ёнэхати и Тандзиро

Друг другу в любви клялись,

Хоть домом им были кулисы театра,

Где страсть на сцене дают.

Клятвы этой не преступив,

Верность они сберегли.

И вот на окраине, «На меже»,

Снова в пучину любви!

На рваных циновках,

На ложе болезни –

Связь такая прочна ль?

Но не жалеет она ни о чем,

В яшмовый паланкин

Сесть не спешит,

Ведь ее любовь

Обету былому верна.

Те, что живут в селенье цветов,

Где быстротечность – закон,

Знают цену своим словам,

В этом их гордость и честь.

На лице хозяина комнаты, Тандзиро, гримаса боли.

Тандзиро. Ёнэхати, налей-ка мне в чайную чашку вон то лекарство… Сердце колотится…

В это время Ёнэхати расчесывает ему волосы своей гребенкой.

Ёнэхати. Что с вами? (Перепуганная, подает лекарство.)

Тандзиро. Да так… (Улыбается.)

Ёнэхати. Ох, не тем мы занялись! (Лукаво смеется.)

Тандзиро. Да ладно, ничего. А как там О-Тё поживает?

Ёнэхати. О-Тё? Да, эта девочка тоже измучилась – что правда, то правда. К тому же хозяин, Кихэй, как-то подозрительно к ней внимателен, неспроста это. Я, конечно, стараюсь быть с ней рядом и опекать, но, как ни говори, она догадывается… Ну что между вами и мной… По правде сказать, мне с ней нелегко.

Тандзиро. Мы ведь с ней вместе росли… Такая милая… (Лицо его омрачается.)

Ёнэхати. Вот-вот. Кто с детства знаком, тот всегда милее. (Тон ее становится холодным.)

Тандзиро. Да нет, я не говорю, что она мне как-то особенно дорога. Я только говорю, что жаль ее.

Ёнэхати. Понятное дело. И я про то же. (Даже когда от ревности глаза ее сощурены, она выглядит миловидной.)

Тандзиро. Ты сумасшедшая. Сразу начинаешь злиться и уже не слышишь, что тебе говорят.

Ёнэхати. Конечно, я сошла с ума. Только сумасшедшая может явиться к человеку, у которого есть невеста, ваша О-Тё, и сидеть возле него, потому что ему плохо.

Тандзиро. Теперь ты все сказала. Как хочешь. Ты сама себе хозяйка. (Отворачивается.)

Ёнэхати. Ой, вы сердитесь?

Тандзиро. Не важно, сержусь я или нет, оставим это.

Ёнэхати. Да, но ведь это все потому, что вы назвали О-Тё своей милой… Я невольно ответила…

Тандзиро. Я сказал, что жалею ее, а не то, что она моя милая.

Ёнэхати. А это не одно и то же? Славная, милая, хорошенькая, бедненькая… Ну, простите мне, если я не права.

Тандзиро. Ладно, не надо.

Когда он это говорит, глаза ее увлажняются от слез, ведь она с самого начала опасалась, как бы не оттолкнуть мужчину. А вдруг он решит порвать с ней?

Ёнэхати. И правда, это я виновата, простите меня, пожалуйста! Не сердитесь, прошу!

Не зная, что сказать, Тандзиро улыбается.

Тандзиро. Ну, если так, я тебя прощаю. Теперь уже, наверное, поздно… Не волнуйся обо мне, иди домой. Да смотри, будь внимательна к гостям.

Сердце переполнено нежностью, и любая мелочь может обрадовать или омрачить душу печалью. Таковы те, кто любит и любим.

Ёнэхати. Ну вот! Вы, мой господин, говорите со мной так ласково, что теперь мне претит сама мысль о возвращении домой… Прошу вас, не меняйте ваших чувств ко мне, что бы ни случилось!

Тандзиро. Да что ты, глупенькая!

Ёнэхати. Конечно, я понимаю, что вы не можете все время думать только обо мне… И все-таки вспоминайте меня хоть иногда!

Трогательное простодушие!

«Не вспоминаю потому,

что не забыла»[15] –

Слова прелестницы

Такао золотые!

Но если любит кто

И если он любим,

То чем любовь сильней, тем горше

Звучит упрек: «Забудешь ты меня!»

Не важно, что расстались ненадолго, –

У страсти тяга к преувеличеньям.

На это вчуже поглядеть смешно:

Род сумасшествия,

Душевного недуга…Но так подумает лишь тот,

В ком нету сердца,

Кому любовь узнать не довелось.

Тандзиро. Иногда, говоришь, вспоминать? Да разве было такое время, чтобы я забыл тебя?

Ёнэхати. И все-таки мне неприятно, когда вы думаете об О-Тё… (Она заглядывает ему в лицо.)

Тандзиро. Не говори глупостей! Собирайся лучше в обратный путь.

Ёнэхати. Что мне собирать? Только платье поправить… Значит, больше я ничем не могу помочь вам? Тогда, пожалуйста, пусть перед следующим моим приходом кто-нибудь от вас сообщит, в чем вы имеете нужду. Я твердо решила уйти из заведения и непременно что-нибудь придумаю. Пожалуйста, не тревожьтесь, у меня уже есть один маленький план. (Говоря все это, она наводит порядок в комнате.)

Тандзиро. Выдумаешь опять что-нибудь и увязнешь вконец: ни вперед, ни назад. Прошу тебя, не нужно…

Ёнэхати. О, не волнуйтесь! Когда дойдет до дела, я ради вас на все пойду. Даже на дурной поступок, какого прежде и в мыслях не держала. Для вас я в порошок себя готова истолочь!

Тандзиро. Ёнэхати, довольно, я уже всего наслушался!

Ёнэхати, которая собиралась уже уходить, вдруг снова садится.

Ёнэхати. Почему у вас стало такое лицо? Я не могу вас так оставить!

Тандзиро. Я не хочу тебя отпускать. Что-то мне не по себе, тревожно. Но сама знаешь – тебе нужно вернуться.

Ёнэхати всем сердцем ощущает в этих словах тревогу любимого, его заботу.

Ёнэхати. А что, если прямо теперь не возвращаться, и все?

Тандзиро. Как-как? Нет, это ты плохо придумала. Этим ты только поможешь Кихэю, и он уж точно не даст тебе уйти от него в другое место. Надо возвращаться. Успокойся и иди. Слышишь, Ёнэхати?

Ёнэхати. И верно, может выйти неприятность. А я ведь не хочу вам навредить! Возьму себя в руки и пойду…

Тандзиро. Ну вот, так лучше! Подумай только, ведь если ты будешь действовать сгоряча и с тобой что-нибудь случится, я даже не смогу ничем помочь, я теперь совсем бессилен… Прошу, если любишь меня, будь осмотрительна!

Ёнэхати. Ах, ведь я для вашего же блага, я не допущу безрассудства, которое привело бы нас обоих к беде. Не беспокойтесь, пожалуйста, и поправляйтесь как можно скорее. Хорошо? Ну вот и ладно, тогда я пошла. (Она с видимой неохотой поднимается, но затем нагибается обнять его и пристально смотрит ему в лицо.) Теперь уж прочь сомнения!

Тандзиро. Какие сомнения?

Ёнэхати. Мне не нравится, когда ты говоришь о ком-нибудь другом, вот я про что.

Тандзиро. Да, знаю. Иди же и никуда по дороге не заглядывай.

Ёнэхати. Куда же это я могу «заглянуть по дороге»?

Тандзиро. А письмо, о котором ты говорила? Разве тебя не попросили отнести его в Курамаэ? Так вот, я сам пошлю туда кого-нибудь.

Ёнэхати. Ах да, верно! Вот спасибо, что жалеете меня! (Встает и отдает письмо.) Ну, сколько ни сиди, все будет мало. Пойду наконец.

Она спускается с крыльца и обувается, Тандзиро провожает ее.

Тандзиро. Послушай, Ёнэхати!

Ёнэхати. Да?

Тандзиро. Что-то я еще хотел… Впрочем, ладно, иди скорее!

Ёнэхати. Ну что же, пойду…

Глядя на ее поникшую фигуру и провожая глазами удаляющийся силуэт, Тандзиро разговаривает сам с собой.

Тандзиро. Бедная… Что за карма у нее! Почему ей суждены такие муки? (Глаза его полны слез.) Ну все, хватит! Не раскисать! (Садится на постель.) О, да она забыла свою накидку! Как же без накидки? Она, наверное, еще не успела уйти далеко… Если бы я мог бежать за ней, догнать… Вот досада… (Вертит в руках накидку, не зная, что с ней делать.)

Ёнэхати. Тан-сан!

Тандзиро. Ты, Ёнэхати?

Ёнэхати. Я оставила накидку…

Тандзиро. А я как раз заметил ее и не знал, что мне делать. (Отдает накидку.) А ты где спохватилась?

Ёнэхати. Дошла до какой-то богатой усадьбы, смотрю, накидки нет! Да я обошлась бы и без нее…

Тандзиро. Так что же?

Ёнэхати. Мне хотелось вернуться, хоть на чуть-чуть…

Тандзиро весело смеется.

Тандзиро. Ну что же, а теперь поторопись.

Ёнэхати. Да, теперь уж на самом деле ухожу.

Она решительно поворачивается и уходит, а он смотрит ей вслед и думает про себя: «Ну как ее не любить?» Он плотно прикрывает двери и глубоко вздыхает… Слышен голос уличного торговца: «То-о-фу! Покупайте соевый творог тофу!»

О, похож на безумца он!

Людям знать не дано,

Что отныне страсти стезя

Его за собой ведет.

Много развилок на тайной тропе,

Каждому свой поворот.

Но вечная правда для всех одна:

Он, она и любовь.

Страсть рассудку всегда вопреки,

Но, лишь ею живя,

Может постичь человек красоту,

Скрытую суть вещей.

Так не любовь ли сердце смягчит

Тем, кто плутает во тьме?

Кёкунтэй,

автор наставительных сочинений,

мягкосердечный,

как старая женщина

Свиток второй

Глава третья

«Девять лет святой Дарума

Просидел лицом к стене –

Гейша пестрого наряда

Не снимает десять лет»[16].

Чей путь к истине короче?

Зайти в квартал веселья чем не любо?

Все прелести изменчивого мира

За этими стенами собрались.

В одном таком квартале,

всем известном,

Любим гостями дом «Каракотоя».

Чета почтенная хозяев

Покинула сей мир недавно,

Оставив дочку. Лишь пятнадцать

Красавице О-Тё сравнялось:

Ни родственников, ни опоры,

И опекун – недобрый человек,

Недаром прозвище ему Злодей Кихэй.

Хотя должно бы заведенье

Старейшинам квартала отойти,

Сумел Кихэй любезным показаться,

Во всем им ловко угодил, и вот –

Счета в руках его, он полновластно

Командует над всеми в доме.

И ни один, кто в «Каракотоя» живет,

Кихэю возразить не смеет.

Есть бойкие девицы среди гейш,

Но кто себя за деньги продает –

Пойти не может

поперек хозяйской воли,

А их хозяин – опекун Кихэй.

Им остается лишь

украдкой вспоминать

Те дни, когда был прежний

жив владелец.

Как водится, есть в заведенье

И гейша высшего разряда –

Ее зовут ойран Коноито.

Хоть молода Коноито годами,

Изведала немало, и недаром

За рассудительность и опыт

Ее не только в доме уважают,

Но и в квартале:

Лодочник и зазывала,

И из Санвы портниха –

Все превозносят модную ойран.

Ее манеры грациозны без изъяна,

И обхождением она не посрамит

Тех гор и звезд, что на клейме ее[17].

Немного есть таких красавиц,

а уменьем

Быть в ласках непритворно нежной

Всех, безусловно, превзошла она.

А нынче слива расцвела. Несется

Из растворенных окон аромат.

Там выставлены в кадках деревца,

И календарь не нужен,

Чтоб знать, что на дворе уже весна.

Прохладный ветерок благоуханьем

Наполнил пестротканые наряды:

В подаренных гостями платьях

Все гейши щеголяют. Облачились

В одежды летние сегодня первый раз.

Такой уж день – конец зиме,

и гости в сборе![18]

Хоть ночь былая выдалась не тихой,

Уже в час Мыши в доме поднялись,

Разбужены рассветными лучами,

Что ярче, чем помада «краски утра».

Заманчивое зрелище, должно быть,

В селенье страсти утром заглянуть!

Ойран Коноито в своей гостиной

Тайком о чем-то шепчется,

И с кем же? С уже знакомой нам девицей Ёнэхати!

Ёнэхати. Ах, ойран, я до самой смерти не забуду вашей доброты… (Плачет.)

Коноито. Ну ладно, ладно, девочка! Вдруг кто-нибудь войдет и увидит твои слезы… Пока все еще в бане, припудри скорее лицо и спускайся вниз. Волноваться не о чем, лишь бы сохранить наш план в тайне.

Ёнэхати. Всей душой, всем сердцем благодарю вас! Но если из-за такого ничтожества, как я, люди начнут судачить про господина Тобэя, как же стыдно мне будет!

Коноито. Да нет, я потому и выбрала Тобэя, потому и попросила именно его, что такой уж у него характер: его не тревожит людская молва. А если ты будешь беспокоиться о его репутации, он не сможет тебе помочь. Все будет хорошо, доверься мне! Во всяком случае, нынче вечером я опять пошлю ему записку и приглашу сюда.

В коридоре слышатся чьи-то легкие шаги.

Ёнэхати. Судя по походке, это О-Тё…

Коноито. Да. Иди скорее вниз, чтобы с таким лицом тебя никто не видел…

Как раз в этот момент сёдзи внезапно раздвигаются. Это хозяйская дочь О-Тё.

О-Тё. Ойран, вы у себя? (Она входит в смежную с гостиной прихожую.)

Коноито. Да, я в гостиной. Госпожа О-Тё?

О-Тё. Да, это я. (Продолжает стоять на месте.)

Коноито. Может быть, пройдете в комнату?

Произнося эти слова, она придает своему лицу какое-то новое выражение и поворачивается к Ёнэхати, которая все еще здесь.

Что же, госпожа Ёнэхати, раз так, то, к сожалению, я вынуждена принять меры!

Она говорит это жестко, с рассерженным видом, и Ёнэхати, сердцем угадав, в чем дело, отвечает ей в тон.

Ёнэхати. Да, я думаю, у вас есть повод для беспокойства!

Поднимается и выходит в коридор, а в гостиную проскальзывает О-Тё.

Коноито. Эта девица никогда не смолчит! (Делает вид, что раздосадована.)

О-Тё. Ойран, что случилось?

Коноито. Да пустяки.

О-Тё. Уж если даже ойран рассержена, верно, произошло что-то из ряда вон выходящее…

Коноито. Вообще-то, я стараюсь ни в коем случае не вступать с людьми в пререкания и, будь то гейша или девочка-служанка, со всеми держусь ровно. Но уж это, кажется, чересчур!

О-Тё. Да что же произошло?

Коноито. Она просто дуру из меня делает!

О-Тё еще совсем юна, но она с детства росла в этих стенах и теперь сразу сообразила, что к чему.

О-Тё. Но ведь про Ёнэхати все говорят, что она недотрога и к мужчинам равнодушна?

Коноито. Как знать… Но только я ведь это так не оставлю: или ее здесь не будет, или я уйду. Одно из двух! И если Кихэй не соизволит меня выслушать, я усядусь в его покоях и буду там сидеть, пока не добьюсь своего.

Все это она произносит весьма сердито. На самом же деле, по договоренности с Ёнэхати, она разыгрывает ревность, заставляя всех поверить, что у Ёнэхати любовная связь с ее постоянным гостем Тобэем. Она делает это нарочно, чтобы у Ёнэхати был предлог покинуть заведение.

Что же касается Тандзиро, пребывающего ныне в некоем местечке Наканого, то он должен был унаследовать заведение «Каракотоя», однако после смерти владельцев (его приемных родителей) он остался в долгах, был близок к разорению, а потому вновь решился пойти в приемные сыновья, уже в другой дом. Однако богатого наследства он там не получил, а управляющий домом «Каракотоя», по имени Кихэй, сговорился с кредиторами и, напротив, упрочил свое собственное влияние в доме. Тандзиро был вынужден скрываться, оказался в стесненных обстоятельствах. Когда об этом узнала ойран Коноито, в сердце ее родилось желание помочь прежнему хозяину и его возлюбленной, гейше Ёнэхати. Расчеты Коноито, движимой чувством долга и сострадания, оказались хитроумными и точными. О-Тё этих планов не разгадала, но она давно уже чувствовала: что-то есть между ее нареченным Тандзиро и гейшей Ёнэхати. Теперь, под действием ревности, она дала волю злорадству и неприязни по отношению к Ёнэхати.

О-Тё. Вот, оказывается, в чем дело! Кто бы мог подумать!.. А я-то занялась разговорами и забыла дать вам лекарство! Ойран, можно в эту чашку налить? (Наливает лекарство и ставит перед Коноито.) Ах, ойран, вот вы сейчас сказали, что собираетесь пойти к Кихэю и что будете сидеть у него, пока не добьетесь своего. Но мне так будет тяжело, если вы от нас уйдете! Пожалуйста, не делайте этого, останьтесь здесь, со мной! Пожалейте меня! Мне страшно, что вы вдруг покинете дом…

Из глаз ее катятся слезы. Если бы родители ее были живы, разве стала бы она упрашивать женщину, которая, по существу, ей служит? А ойран сочувствует О-Тё, понимая, как горько оказаться в юные годы сиротой. У самой Коноито тоже глаза полны слез.

Коноито. Мне и правда жаль тебя. В прежние времена, когда хозяин с хозяйкой были живы, такого и представить нельзя было, чтобы ты, как простая служанка, в фартуке, разносила гейшам снадобья! При виде этого у меня слезы наворачиваются…

Коноито в порыве чувств привлекает О-Тё к себе, обнимает ее и горько плачет. Эти слезы искренни, и они говорят о добром сердце гейши.

Сам автор, когда писал эти строки – а было это в начале месяца хризантем[19], седьмого дня, уже за полночь, – услышал первую в этом году перекличку диких гусей на перелете. Он сложил такие строки:

О, ты нежна была…

К твоему изголовью

И нынче помыслы мои летят.

Пусть вестовым мне дикий гусь послужит,

Ведь стая первая сегодня поднялась.

Но оставим это…

А О-Тё тем временем от ласковых слов Коноито расплакалась в голос. Она вся сотрясается от рыданий. Наконец, подняв лицо, она произносит следующее.

О-Тё. Ах, ойран, когда вы так со мной разговариваете, мне кажется, что матушка опять со мной. Мне ведь так одиноко!

К коленям Коноито прильнула совсем еще девочка: узенькие плечи, и даже кимоно с боков ушито, как у ребенка… Она и сердцем-то дитя, думает ойран, и охватившее ее чувство жалости становится еще острее.

Коноито. Ну почему именно мне суждено вас опекать? Да еще не одну, а двоих!

О-Тё. Двоих?

Коноито. А… Ну, я имела в виду тебя и молодого хозяина… (Она вышла-таки из затруднительного положения! Смахивает слезы.) А что там нынче внизу? В каком он настроении? (Это она про управляющего Кихэя.)

О-Тё. Я совершенно измучилась. Слушать то, что он мне говорит, противно, а если я его не слушаю, он с утра до вечера досаждает придирками. Ну что же мне делать? А теперь еще брат пропал… (Братом она называет Тандзиро. В глубине души она думает о нем как о женихе, но из чувства стыдливости зовет старшим братом, ведь они вместе росли.) Где он, что с ним? Он и не знает, как мне здесь тяжело, как я страдаю… (Для О-Тё нет иного способа унять душевную боль, кроме как дать волю слезам.)

Коноито. Ну-ну, успокойся, мы что-нибудь придумаем. (Понижает голос.) У тебя еще есть возможность ускользнуть отсюда! Но надо отказаться от этой скорбной мины. Пусть все думают, что ты весела и довольна. Возьми себя в руки! Скоро уже хозяйки гостиных пойдут из купальни наверх, пора теперь тебе идти.

О-Тё. Да, хорошо. Пойду вниз.

О-Тё выходит в прихожую. Из коридора доносятся шаги. На пороге появляется девочка по имени Сигэри. Она пока еще только ученица гейши кабуро.

Сигэри. Ах, госпожа О-Тё, вас как раз внизу зовут! Бегите скорее по черной лестнице! Наш-то так распалился, что страх смотреть. Вас призывает! Бывают же такие зловредные люди… У-у, противная образина!

Коноито. Сигэри, что за выражения! Иди, О-Тё, спускайся скорее! Бояться тебе нечего.

Несмотря на ее слова, О-Тё трепещет от страха перед Кихэем, своим собственным управляющим и, по существу, слугой. Ее робость так трогательна, что даже стороннему наблюдателю стало бы жаль ее.

Коноито. Сигэри, сходи вместе с ней! А то он опять на нее накинется.

О-Тё. Ойран, если он будет ругать меня, спуститесь, пожалуйста! (Голос ее дрожит, она готова расплакаться.)

Коноито. Бедная милая девочка! И Ёнэхати, и это дитя… Ради них берешь на себя столько хлопот! И почему это суждено именно мне?

Так говорит она сама себе и глубоко вздыхает. Как раз в этот момент сёдзи раздвигаются и появляется гейша бансин, помощница ойран.

Бансин. Что-то вы долго, уже и вода остыла…

Коноито (лукаво улыбается). Ничего, в самый раз! А ты, когда шла сюда, не слышала внизу шума?

Бансин. Нет, не слышала.

Тут как раз вбегает Сигэри.

Сигэри. Ойран, он опять к ней придирается! Спуститесь, пожалуйста, скорее вниз.

Коноито. Ну беда! (Надевает сандалии и выходит в коридор.)

Бансин. Опять выручать госпожу О-Тё? Жалеете вы ее! С ней хлопот не оберешься…

Коноито. И все же постараюсь помочь чем смогу.

Коноито уходит, а гейша бансин принимается расчесывать волосы после бани.

Бансин. Сигэри, дай-ка перечень блюд на сегодня! А потом возьми письмо для господина Тобэя. Оно уже написано, отнесешь в чайную «Томохэя». Да, если придет книгоноша из читальни «Касивая», что в Канасуги, вели ему принести последний выпуск «Истории старца» и продолжение «Реки Тамагава»[20]. Отправляйся сейчас же, чтобы успеть к приходу ойран. (Достает чайные принадлежности и заваривает чай.)

В этой повести автор главным образом стремился изобразить переживания Ёнэхати, О-Тё и других героинь, а отнюдь не обычаи веселых кварталов. Автор никогда не был завсегдатаем подобных мест. По мере необходимости он лишь вскользь упоминает о некоторых особенностях тамошнего быта. Это ни в коей мере не может послужить поводом для нареканий, подобных тем, какие выпали на долю книжек «сярэбон».

И наконец, замечу попутно следующее. Глядя на описанные выше несчастья и горести О-Тё, цените же ваших родителей и никогда не пренебрегайте их наставлениями! Разве одна только О-Тё оказалась в таком положении? Иные еще более, чем она, испытали на себе чужое злонравие, подвергаясь постыдным унижениям из-за того, что рано покинули их отец с матерью. Так не следует ли, пока родители ваши с вами, в этом мире, дорожить родительской опекой превыше всех земных сокровищ?

За суетностью дней

Случалось больно ранить

Того, кого теперь со мною нет.

Ах, лишь утратив,

Мы людей жалеем!

Глава четвертая

Четверо или пятеро парней, каких обычно нанимают в придорожных гостиницах для переноски паланкинов, стоят вокруг опущенного на землю бамбукового паланкина с закрытым пологом.

Носильщики. Э-э, барышня, выходи!

Из паланкина доносится девичий голос.

Девушка. Да-да, большое спасибо за труды. Уже Канадзава?

Первый носильщик. Правду сказать, до Канадзавы-то еще целый ри… Канадзава – «кана-дзава». «Золотое болото» получается, верно? А ты и сама – такая золотая! Подумай: каково парням твои носилки тащить? Раскалились… Я говорю, ручки у носилок раскалились! Нужен привал!

Второй носильщик. Вот-вот. А раз у нас артель, так уж все приляжем разом! Кстати, тут недалеко есть храм, так сказать, «Обитель наслаждения»! Храм хоть и заброшен и настоятеля нет, но это не беда. Мы барышню на божницу, и… больно уж охота отслужить обедню! А что в этом дурного?

Первый носильщик. Ну, пожалуйте выйти!

Поднимает полог паланкина. Там молоденькая девушка, дрожащая от страха.

Девушка. Так вы говорите, это храм? Это же какое-то заброшенное кладбище… И здесь молиться? И почему вместо священника я? Я не монах…

Первый носильщик. Не умеешь молитвы читать? Ну простота! В наше-то время! Неужели есть еще такие неопытные и недогадливые девицы? Понимаешь, мы все хотим с тобой отслужить одну службу ради райского блаженства. Давай вылезай скорее!

Ее выволакивают из паланкина, она плачет.

Девушка. Здесь темно! Я боюсь! Если вы хотите помолиться, так нельзя ли это сделать без спешки, после того как доставите меня к родным в Канадзаву?

Второй носильщик. Да что ты! Мы не из этих нынешних любострастников: увидят – и обнимать! Это они сразу норовят уложить…

Первый носильщик. Вот-вот. Но тут дело такое – крику больно много бывает… Так что надо скорее, пока кто-нибудь не помешал!

Второй носильщик. Пожалуй, и правда будет крик. Давайте-ка ее скорее в храм. А ну-ка, за руки за ноги!

Четверо хватают дрожащую девушку.

Девушка. Пощадите, прошу! Вы, верно, думаете, что я как раз в таких летах, чтобы тешиться любовью, просто чересчур горда. Оттого-то вы так ко мне жестоки. Но ведь у меня есть жених! Это ради него я дала обет богине Бэнтэн, это за него я молюсь всем богам. Ведь я три года не позволяла мужчинам даже коснуться моей руки, даже с любимым не встречалась наедине, лишь видела его издали… Кого угодно спросите, я верна своему обету: соли не ем, чая не пью… Ради всех святых, не надо силой делать из меня игрушку! Отпустите меня!

Первый носильщик. Послушаешь, слеза прошибает… Стало быть, с виду взрослая, а самой не больше пятнадцати. Цветочек! Может, сорванный; может, нетронутый… Ну, тем заманчивей!

Второй носильщик. Верно, верно! Даже подавальщицы на постоялых дворах с нами неласковы, а тут такая девица подвернулась. Совсем свеженькая, да еще несоленая!

Третий носильщик. В другой раз нам не выпадет такая удача. Тащите ее в храм!

Девушка (она вся сжалась в комочек, от страха у нее стучат зубы). Послушайте, может быть, есть среди вас хоть один добрый человек? Я встану на колени! Кто-нибудь, спасите меня!

Росинки слез блеснули жемчугами –

То лунный луч пронзил густую пелену,

Все небо затянувшую, и тотчас

Поля пустынные и тропки землепашца

Предстали перед взором: ни жилья,

Ни человека рядом нет,

Лишь старый храм…

Какое зловещее место!

Первый носильщик. Нет уж, барышня, тебе становиться на колени ни к чему. Здесь, в чистом поле, никто твоих молитв не услышит. Это мы поклоны будем бить… Положись на нас, мы мигом! Маленько глазки закрой, а потом мы тебя сразу отпустим.

Второй носильщик. Точно. К тому же это совсем не так противно…

Девушка пытается убежать, рвется во все стороны, но ее крепко держат за рукава.

Девушка. Пожалуйста, отпустите меня! Я дам вам пять золотых. Ойран Коноито подарила мне пять золотых рё… Я дам вам их и мое кимоно в придачу. Я все отдам! Оставьте мне только нижнюю одежду – вот эту, цвета олененка, подарок ойран… Все остальное можете забрать. Но только не трогайте меня, молю вас именами всех святых! Только не это!

Не вырваться из тесного кольца –

Кругом злодеи путь ей преградили.

И вот уж руки ей скрутили. Волокут

В разрушенное временем строенье.

Сквозь щели месяц смотрит, как ватага

Орущих и гогочущих мужланов,

Стыда не ведая,

ввалилась в старый храм.

Так кто же эта девушка? Это О-Тё, дочь бывших владельцев веселого дома «Каракотоя». Вы спрашиваете: как она сюда попала? План принадлежал ойран Коноито. А причиной послужило то, что управляющий дома «Каракотоя», по имени Кихэй, возомнил, что ему полагается награда за опеку над разорившимся заведением, и измучил О-Тё навязчивыми ухаживаниями. Ойран Коноито, рассудившая, что предел этому положить уже нельзя, и желающая избавить О-Тё от посягательств Кихэя, написала письмо бывшему управляющему Тобэю, который, как ей стало известно, вел теперь торговлю в Канадзаве. Написала она и своим родственникам, также проживающим в Канадзаве. И вот, снабдив О-Тё этими письмами и воспользовавшись тем, что как раз наступило время паломничества в храм преподобного Нитирэна, по дороге она устроила побег О-Тё. Устроить-то устроила, но о необходимых в пути предосторожностях не позаботилась, ведь, при всей изобретательности ума, опыт ее ограничивался стенами веселых домов, где она выросла. Она плохо представляла себе, что значит путешествовать в одиночку. Такая наивность вовсе не редка среди обитательниц квартала страсти. Добавьте к этому неискушенность девичьего сердца О-Тё и не судите их слишком строго.

Бьют первую стражу,

И быстрое эхо

Уносит в поля перезвон.

Пустынны те нивы далеких селений,

Заброшен людьми старый храм.

В него и несут лиходеи бедняжку,

Как ястреб добычу в когтях.

Чье сердце не сжалось бы

от состраданья?

Но вот уже скрипнула дверь,

Под мрачными сводами

старой молельни

О-Тё распростерта лежит…

Носильщики. Эй, вперед не лезь! По жребию!

И вот она уже у края адских мук, и первым будет тот, кто вытянул соломинку длиннее… Но слышит вдруг О-Тё: из темноты доносится как будто женский голос и будто он к себе ее зовет. О-Тё тихонько отползает, в сторонку прячется… Того не замечая, разбойники дерутся меж собой, оспаривая жребий. Внезапно, как из-под земли, вдруг вырастает шестерка молодцов. Их палицы нещадно разбойникам удары раздают, их голоса полны негодованья:

Ах вы, гнусные похитители детей!

Держи их, вяжи!

От нас не уйдет ни один!

Носильщики паланкина в страхе разбегаются.

Вот он, героев предводитель,

Он руку подает О-Тё,

И лик его смущает взор,

Пленяет совершенством черт.

Да ведь это женщина!

И ей уже немало лет!

Без следа пудры и румян

Ее прекрасное лицо,

И гребень, словно лунный луч,

Пронзил волну ее волос.

Простой гребешок из благородного кипариса, такие делают в Нодзиро. Верно, модные шпильки из черепахи не по ней. Но как изящен ее простой дорожный наряд!

Женщина. Друзья мои, остудите свой пыл! Ведь негодяи уже разбежались.

Шестеро спасителей О-Тё. Ишь, недотепы! Мы – жители восточной столицы[21], и с нами шутки плохи! Подонки сбежали без следа. Жалкие трусы! Нечестивцы! Да они не знают, с кем имеют дело! Пусть же хорошенько прочистят уши и усвоят себе: мы братья почтенной госпожи O-Ёси из Коумэ.

– Я – Рюкити Санта, Черный Дракон[22], и да не покажется вам это имя старомодным.

– Я тоже житель Коумэ. Всегда к вашим услугам. Пусть я продымлен копотью печей, в которых у нас издавна обжигают черепицу, но ведь и храм кавалера Нарихиры тоже находится в нашей округе. Как и этот святой, я любим женщинами, и меня, первого слугу госпожи О-Ёси, зовут Гомпати – это имя любому напомнит о нежных чувствах и девах в лиловом[23].

Госпожа O-Ёси. Ну, довольно, довольно! Сейчас не время для столь театральных речей.

Шестеро. Что верно, то верно. Хотя схватка была достойна сцены.

Госпожа O-Ёси (обращается к О-Тё). Представляю, как тебе было страшно! Но теперь все хорошо, верно? А меня зовут О-Ёси, я живу в Коумэ, делаю женщинам прически и вечно суюсь не в свое дело. Каждый месяц я хожу в храм богини Бэнтэн, что на острове Эносима, а эти молодые люди находят для себя приятным сопровождать мою скромную персону. Они величают меня старшей сестрицей, и это мне приятно, хотя со стороны может показаться, что я слишком высокого о себе мнения. Впрочем, люди действительно знают меня как бойкую особу, умеющую за себя постоять и никому не дающую спуску. Тебе повезло, что на этот раз мы замешкались и в темноте сбились с пути. Шли через поля, по межевым тропкам, пробирались сквозь заросли и вот очутились возле этого заброшенного храма. Как раз вовремя! Мы лишь перекинулись словцом – и за дело! Ведь ты и правда была в опасности.

Слушая это, О-Тё мало-помалу начинает приходить в себя. Сердце ее перестало бешено колотиться, и из глаз полились счастливые слезы. Глотая их и захлебываясь, она не может даже вымолвить слова благодарности, но это так естественно в ее состоянии. Лишь через некоторое время она вновь обретает голос.

О-Тё. О, поистине, у меня такое чувство, будто я заново родилась. И теперь, хотя просить о таком одолжении нелегко, я осмеливаюсь…

O-Ёси. Ты про то, чтобы мы проводили тебя туда, куда ты направляешься?

О-Тё. Да… Пожалуйста, прошу вас!

О-Ёси. Непременно проводим. Можешь не беспокоиться. Вон сколько провожатых: куда скажешь, туда и доставят! А если там, куда ты идешь, тебя плохо примут, милости просим ко мне. Коли у тебя есть основания с кем-то не ладить (если только речь не идет о серьезных провинностях перед властями), положись на меня, я не дам тебя в обиду твоим гонителям. А теперь пора: уже ночь, совсем темно, да и ночлег еще сыскать предстоит. Ну-ка, ребята, встаньте по краям, чтобы девочка оказалась в серединке. Надо приготовиться к тому, что те захотят вернуться и отомстить.

Молодые парни. Ну, это едва ли… А сестренку мы можем нести на спине!

О-Ёси. Ни тебя, Канэ, ни Гэна мы не станем об этом просить. Кинта или Дзиро еще смогли бы, а прочим опасно доверить юную девушку.

Так они подшучивают друг над другом. А луна тем временем опять скрывается за тучами. Держась тесным кружком, они пробираются в кромешной тьме к ближайшему селенью.

* * *

Несколько гейш, и среди них Ёнэхати, сидят кружком в гостиной одного из увеселительных заведений района Фукагава.

Ёнэхати. Умэдзи, я непременно хочу сделать так, как тебе рассказывала.

Умэдзи. Конечно, так и делай. Никто тебя не осудит.

Сидящая рядом гейша Масадзи выщипывает себе брови.

Масадзи. Конечно, любой бы огорчился, оказавшись на его месте, но ведь иначе никак…

Ёнэхати. Раз все вы мне это советуете, так и сделаю. Я теперь настроена поскорее все ему сказать…

Умэдзи. «Настроена сказать»! Этого мало. Масадзи, ты помнишь, когда у меня так вышло с господином Ко?

Масадзи. А как же! Неловкое было положение, ничего не скажешь. Хорошо, что матушка, хозяйка «Оцуя», помогла тогда.

Ёнэхати тем временем завязала уже пояс оби на своем кимоно.

Ёнэхати. Умэдзи, налей-ка. (Протягивает чашку.)

Умэдзи. Тебе этого? (Берет в руки глиняный чайник, стоящий на полу возле жаровни.)

Ёнэхати. Какая ты непонятливая! Будь добра, из той…

Умэдзи. А-а!

Берет стоящую рядом бутылочку подогретого сакэ и наливает из нее в чайную чашку Ёнэхати. Ёнэхати залпом выпивает содержимое и хлопает себя рукой по груди. Несколько раз с отвращением выдохнув, она передергивается, скрипя зубами.

Ёнэхати. Ну, я пошла!

Масадзи и Умэдзи. Обязательно сегодня скажи ему. Удачи тебе!

Ёнэхати с улыбкой выходит из комнаты.

Свиток третий

Глава пятая

Есть в глубине квартала

Тупичок укромный, –

Когда засыплет землю снег,

Следы гостей

Укажут путь к нему.

Впервые чье-то имя

Услышишь здесь –

И пожелаешь вечно

Свиданье длить…

Не знаю, в этом самом доме

Или в другом мы оказались,

Но мы, конечно, в Фукагаве.

Здесь половодье чувств

И гавань страсти,

В портовых складах вожделения запас,

А корабли нагружены любовью –

Она у гостя на борту и в лодке

Красавиц, что спешат ему навстречу.

С причалов слышно то и дело:

«Пожаловал такой-то господин!»

Всегда здесь песни, праздник,

гул застолья.

Но рядом, в домике у самого причала,

В тиши покоев верхних, двое

Сидят лицом к лицу,

да с невеселым видом,

Не в радость и вино…

Но почему?

Мужчина выглядит так, как выглядят обычно постоянные гости, богатые покровители гейш. Это господин Тобэй.

Тобэй. Ёнэхати, можно ли быть такой упрямой? Подумай не только о чувствах, но и о долге. Неужели ты можешь отказать мне? Ну хорошо, давай выпьем вина. (Он достает сакэ. Ёнэхати неохотно протягивает руку и берет рюмку. У Тобэя в руках бутылка.) Что ж, поухаживаю за тобой! (С улыбкой наливает.) Может быть, кусочек имбиря?

Палочками подает ей маринованный имбирь прямо в рот. Ёнэхати с усмешкой принимает закуску.

Ёнэхати. Теперь ваша очередь, То-сан! (Передает ему чарку.)

Тобэй. Ну вот! Наконец-то ты проронила хоть слово! А чего мне это стоило… Ну, налей!

Тобэй берет чарку. Ёнэхати подносит бутылочку.

Ёнэхати. Потружусь и я. (Наливает сакэ.) Хотя куда мне до вас! Имбирь на закуску я не припасла…

Тобэй. Уж очень ты остра на язык, мне это не нравится. Нельзя сказать, что я сердит по-настоящему, но все же…

Ёнэхати. Раз так, давайте позовем еще кого-нибудь для компании. Чтобы вы развеселились.

Тобэй. Опять ищешь лазейку, чтобы ускользнуть? Позвать-то можно кого угодно, но все же я от тебя хотел бы услышать какой-то ответ. Видишь, я опять возвращаюсь к прежнему разговору. Хоть и некрасиво настаивать, но…

Ёнэхати. Если я скажу «да», вам не помешают люди, сколько бы их ни явилось. А если откажу, то хоть мы и наедине…

В этот момент снизу слышится голос служанки.

Служанка. А вот и закуски! (Вносит на второй этаж большой поднос.)

Тобэй. Выпей с нами!

Служанка. Большое спасибо. А госпожа Ёнэхати какая-то невеселая сегодня… Уж не случилось ли чего-нибудь?

Ёнэхати. Ничего особенного. Просто луна плохо действует, я нездорова эти дни[24].

Служанка. Плохо дело. Ведь у вас это постоянно!

Тобэй. Думаю, ничего опасного. Просто это я пришел, вот наша милая Ёнэхати и захворала. Или я неловко выразился? Тогда прошу прощения.

Служанка. Спасибо за угощение, господин Тобэй.

Возвращает свою чарку и собирается уходить.

Тобэй. Может быть, выпьешь еще?

Служанка. Работы много, я приду позже. (Спускается вниз.)

Тобэй. Да, гости здесь не переводятся…

Служанка. Это правда.

Уже на лестнице она глазами и жестами показывает Ёнэхати, что с гостем следует держаться любезнее. Ёнэхати кивает в знак благодарности.

Ёнэхати. Ну, То-сан, раз принесли закуску, нужно выпить. Я тоже выпью. (Достает чайную чашку.)

Тобэй. Опять за свое… Ладно, оставим этот разговор, посидим спокойно за рюмочкой. Кое-кто, правда, собирается пить из чайной чашки, а это не сулит покоя… (Он произносит свое замечание как можно мягче.)

Ёнэхати. Так ведь нездоровилось мне: к гостям не выходила и вина в рот не брала. Да и не хотелось. Только сегодня потянуло. Налейте же!

Тобэй. Ну, изволь. (Наливает.)

Ёнэхати (с улыбкой принимает чашку). От этого недуга мне не излечиться до самой смерти. (Разом выпивает налитое.) А вам, То-сан, не нравится пить из чайных чашек?

Тобэй. Да нет, я не возражаю.

Ёнэхати. А если не возражаете, пейте. Вот, я налила.

Тобэй. Что ж, погибнуть, так в бою с вином. А ты, Ёнэхати, как я помню, на прежнем месте не пила столько…

Ёнэхати. Пила, не пила…

Тобэй. Ну полно, полно. Лучше ответила бы мне прямо. Как раз сегодня я настроен мирно, ни на чем не настаиваю и не выйду из равновесия, чем бы ты меня ни удостоила.

Ёнэхати. Ваши слова так великодушны… А я ничего не могу на это ответить: не могу быть неблагодарной, но и по-другому не могу. Я веду себя своекорыстно, да. Вы знаете сами, и не стоит говорить об этом. Но давайте рассудим, взглянув на дело пристальнее, не упуская ни одной мелочи. Вспомните, ведь я доверилась госпоже Коноито, потому что она разбирается в жизни и в людях… Это именно она попросила о помощи вас, господин Тобэй. Ведь верно? На самом деле, я всей душой благодарна вам за доброту и заботу… (Голос ее срывается.) Но ведь вы знаете, что есть одна причина, из-за которой мне трудно что-либо вам ответить! Я избегаю грубого отказа, ведь вы мой благодетель, но как же быть? Думаю, думаю, но выхода не вижу… По правде говоря, эти мысли не дают мне покоя! (Утирает слезы.)

Тобэй. Ну оставь, пожалуйста, беду накличешь! К тому же последнее время слезы плохо на меня действуют, я уже устал от одних и тех же сцен. Постные блюда приедаются, и сегодня мне хочется жирной темпуры или сасими из мяса тунца. Жду от тебя ответа, обильно приправленного маслом и специями!

Ведь ты уже прижилась здесь, воды реки Фукагава приняли тебя в свое лоно. Даже манера говорить у тебя стала здешняя – ты изрядно преуспела. Но ведь это я вытащил тебя, благодаря мне ты теперь работаешь сама на себя, не отдавая ничего хозяину. В новой своей роли ты разговариваешь со мной заносчиво. А ведь знаешь, что бывает, если не умеючи залезать в крытую лодку, на каких плавают по Фукагаве красотки со своими гостями, – непременно стукнешься об навес и расшибешь лоб.

Своей трубкой с длинным чубуком он постукивает Ёнэхати по колену. Ёнэхати отодвигается подальше.

Пора привыкнуть ей: богатый гость,

Вином разгорячась, язвителен бывает.

А уж настойчивость

в любовных притязаньях

Мужчинам свойственна от века.

Но тот, кто хочет

непременно знатоком

Прослыть в кварталах развлечений,

Усвоить должен прочно: только гейша

Вольна отвергнуть страсть или принять.

Мужчине же пристало деньги тратить,

Безумствовать и простодушно верить.

Быть может, это и зовут любовью?

Ёнэхати. Ах, То-сан, не нужно говорить обо всем этом так громко! Давайте снизим тон. (Достает сямисэн и трогает струну.)

То не колокол зарю бьет?

Звон заслыша, к реке ворон летит.

У причала на бревна присел –

Чистит перья, чистит клюв поутру.

А неумный кошелек достает –

Ночь веселую он хочет продлить…

О, эти струны! Тронешь нежно – и гнев улегся…

Отмерен час прилива и отлива, и точно так же гостю здешних мест свой час знать надлежит. Не забывает же сюда прибывший пешим омыть стопы. Пусть столь же непреложно он знает меру и прощанья срок. Тогда никто не назовет его мужланом иль оборотнем, спутавшим день с ночью.

Здесь, в покоях на втором этаже, нишу украшает узкий свиток, на котором кисть неизвестного каллиграфа вывела слова, быть может и не соответствующие духу увеселительного заведения, но весьма уместные в данном случае:

Язык всегда причина бед.

Откроешь рот –

И губы стынут.

Осенний ветер[25].

Глава шестая

«Изменчив, как бегущая вода,

Лик в зеркале…»

Так, на ходу затверживая строки,

По сторонам не глядя лишний раз,

Спешит прилежная девица

На лекцию о мастерстве чтеца.

Луне пятнадцатого дня она подобна,

Прелестный рот, как лепесток цветка,

В полоску платье перехватывает ловко

Бант шелковый –

Как раз такой, как носят

Все модницы, он «ивушкой» зовется.

Навстречу молодой красавец

Лет двадцати.

Он чем-то растревожен

И смотрит только под ноги себе.

Нечаянно они столкнулись… Ах!

Глядят в глаза друг другу и не верят:

«Да ты ли это?» – «Неужели вы?»

Молодой человек. Неужели О-Тё?

Девушка. Братец, вы? Вот так встреча!

Тандзиро. И правда, удивительная встреча. Так хочется с тобой поговорить, столько нужно спросить… Здесь неудобно, кругом люди. Куда же нам зайти? (Оглядывается по сторонам.) A-а, вон там вкусно готовят угрей! Пойдем, давненько мы с тобой не сидели за одним столом…

О-Тё очень рада это услышать, но она краснеет от смущения и прикрывается рукавом. Наконец решившись, следует за Тандзиро в закусочную. В руках у нее большой бумажный пакет, и она с трудом проталкивается среди прохожих.

Хозяин закусочной. Заходите, заходите! Пожалуйте наверх.

Жена хозяина радушно приглашает их подняться по лестнице и распоряжается, чтобы принесли поднос с курительными принадлежностями. Комната на втором этаже, куда они попадают, окнами выходит на мост Такахаси. По мосту снуют прохожие, весенний день полон оживления.

Тандзиро. Должен признаться, что мысли о тебе все это время не давали мне покоя. Мог ли я мечтать, что мы вот так встретимся! Почему ты здесь оказалась? Что-нибудь случилось дома?

О-Тё. Я давно уже там не живу.

Тандзиро. Где же ты теперь? А, понимаю! Ты, очевидно, живешь недалеко и сейчас идешь на урок декламации. Ведь у тебя в руках этот мешок с алой подкладкой, разинувший рот, как ласточкин птенец. У кого же ты занимаешься?

О-Тё. Вовсе нет, я живу не близко, в Коумэ.

Тандзиро. Из Коумэ ходишь на занятия сюда?

О-Тё. Нет, лишь каждое шестое занятие месяца, когда его проводит госпожа Миясиба с Гиндзы, и это бывает в усадьбе неподалеку отсюда. А обычно я хожу к учительнице, которая живет в Итихаре.

Тандзиро. Вот оно что! Ну, если уж тебя учит госпожа Миясиба с Гиндзы, тогда ты будешь декламировать очень выразительно. А куда ты сегодня пойдешь после урока в Итихаре?

О-Тё. Сегодня? Зайду на обратном пути в храм Дзёсэндзи, сестрица просила помолиться за нее.

Тандзиро. Что за сестра у тебя в Коумэ?

В это время входит служанка и наливает им чай.

Служанка. Сколько порций вам принести?

Тандзиро. Три, пожалуйста. Угрей пусть поджарят средней величины.

Служанка. Сакэ будете пить?

Тандзиро. Нет, только поедим. Или ты будешь, О-Тё?

О-Тё. Нет-нет. (Смущенно улыбается.)

Служанка берет ширму, стоящую возле лестничных перил, и отгораживает ею гостей, а сама спускается вниз. На лестнице громко раздаются ее шаги.

Вы ведь не знаете… Что я теперь в Коумэ, и про старшую сестрицу…

Она подробно рассказывает Тандзиро о том, как с помощью доброй Коноито сумела ускользнуть от своего притеснителя Кихэя и какой опасной оказалась для нее дорога в Канадзаву. Повествует и о своем чудесном избавлении, и о том, как O-Ёси выручила ее и забрала потом к себе, окружив заботой и балуя, как младшую сестренку. О-Тё по-девичьи чувствительна, и рассказ ее сопровождается слезами, которые она не успевает утирать.

Внимающий рассказу Тандзиро тоже роняет слезы и, обнимая, привлекает к себе О-Тё. О-Тё тесно к нему прижимается.

Столько пришлось мне испытать! Опасности, невзгоды, страх… Но я всегда молилась богине Бэнтэн и преподобному Нитирэну, чтобы судьба нас с вами свела. А вы обо мне даже не вспоминали…

Вносят кабаяки – угрей, зажаренных на вертеле.

Тандзиро. Надо есть, пока горячее! (Кладет кушанье ей на тарелку.)

О-Тё. Давайте-ка лучше я! (Берет его тарелку.)

Тандзиро. Да, давно мы не ели вот так, вместе!

Выбирает для нее самые лучшие кусочки – те, что поближе к хвосту угря.

О-Тё. Спасибо. (С удовольствием ест.) А вы, братец, где теперь живете? Где ваш дом?

Тандзиро. Да какой там дом! Одно название… Стыдно даже говорить.

О-Тё. Ну пожалуйста, скажите! Скажите скорее! (Она слегка кокетничает, но у нее это получается очаровательно.)

Тандзиро. Да это просто угол, какие сдают внаем.

О-Тё. Наверное, в Яманосюку или в Ханакавадо?

Тандзиро. Ну о чем ты говоришь! Это гейши после пожара в веселых кварталах туда переселились. А я живу совсем в другом месте, называется оно Наканого.

О-Тё. Ой, так ведь это совсем близко от нас! Как я рада, как рада! Каждый день теперь буду вас навещать.

Тандзиро. Ну вот еще, навещать…

О-Тё. А что?

Тандзиро. Да ничего.

О-Тё. Вы женились?

Тандзиро. Глупости. Угол, где я теперь живу, теснее ванной в нашем старом доме.

О-Тё. Маленькие комнатки еще уютнее! Если вы и правда живете один…

В это время вносят еще одно блюдо с кабаяки.

Служанка. То, что вы заказывали…

Тандзиро. Нам, пожалуйста, еще одну порцию. И пусть угри будут покрупнее.

Служанка. Как изволите. (Спускается вниз.)

О-Тё. А дома вам кто готовит? Ну и об остальном заботится… Кто?

Тандзиро. Одна старушка. Она снимает угол в этом же доме.

О-Тё. Давайте я буду приходить и все делать!

Тандзиро. Что ты! Ты же к этому не привыкла… Разве ты умеешь? И потом, если девушка приходит в дом одинокого мужчины, то об этом начинают судачить. Нет, так не годится.

О-Тё. Значит, мне нельзя приходить к вам?

Тандзиро. Ну, не то чтобы нельзя…

О-Тё. А раз можно, тогда я завтра приду.

Тандзиро. Завтра меня весь день не будет дома.

О-Тё. Ну и пусть. Я все равно приду, так и знайте. До чего же я рада! Ужасно хочется побывать у вас в гостях. Ждите!

Тандзиро. Смешная ты. Если тебе все равно, дома я или нет, то и мне ни к чему тебя ждать. Ешь лучше, пока не остыло.

О-Тё. Я больше не хочу.

Тандзиро. Ты же ничего не ела. Давай-ка еще немного, попробуй полить чайком.

О-Тё. Братец, а вы? Вы тоже кушайте. И еще… Пожалуйста, будьте со мной поласковее, пожалейте меня!

Тандзиро. Ну конечно.

О-Тё. Да-а… Я столько перестрадала, а вы даже не знали об этом. Вы совсем меня забыли!

Тандзиро. Разве? Вовсе нет, не забывал ни на минуту. Однажды мне даже за тебя досталось…

О-Тё. От кого это?

Тандзиро. Ну… (Он в некотором замешательстве.) В общем, это было во сне… Поспорил с Кихэем…

О-Тё. Все это неправда! А вот я давно хотела кое-что вам при встрече рассказать. Ёнэхати-то! Помните, та, к которой вы всегда были неравнодушны? Она такое натворила!

Тандзиро ничем не выдает своих чувств.

Тандзиро. Что же она сделала?

О-Тё. Оказывается, она встречалась с постоянным гостем ойран Коноито, с господином Тобэем. Такой был шум! Пришлось ей уйти.

Хотя О-Тё сообразительная девушка, не стоит удивляться тому, что она не разгадала истинных причин ухода Ёнэхати и того, что это было сделано ради Тандзиро. Сам же он ничем себя не выдает во время этого разговора.

Тандзиро. Ах вот в чем дело! Конечно, это не могло понравиться Коноито… А дымно здесь! Видно, они много жарят навынос. Терпеть не могу запах рыбы, поджаренной только на масле, без приправ. В этом отношении гораздо лучше наша закусочная в Санъе, правда?

О-Тё. Да. Все дело в том, что там у них просторная кухня и нет второго этажа. Ведь дым поднимается…

Тандзиро. Ну что, откроем окно?

Он со скрипом отодвигает ставни и, навалившись на перильца, выглядывает на улицу. Как раз в этот момент под окном проходят Ёнэхати и Умэдзи, они с гостем. Ёнэхати бросает беглый взгляд на окна второго этажа.

Ёнэхати. Тандзиро? Ты еще не собираешься домой? Мы с Умэдзи сейчас вернемся. Подождешь немного?

Тандзиро провожает взглядом направляющуюся к мосту Такахаси компанию: смеющаяся Ёнэхати, гость под хмельком… Тандзиро смущен. С места поднимается О-Тё.

О-Тё. Кажется, это была Ёнэхати?

Тандзиро. Нет, что ты! Это не она.

На самом деле он в ужасе. Ведь Ёнэхати совсем близко, и если она вернется, будет скандал. Ему необходимо что-нибудь придумать.

О-Тё, может быть, нам уже пора?

О-Тё. Хорошо, пойдем. А все-таки это была Ёнэхати! И зачем было скрывать…

Больше она ничего не говорит.

Слезинки катятся ручьем,

Рукав закушен,

Все тело сотрясается от муки.

Как тяжко молчаливое страданье,

Когда от горя хочется кричать!

Прическа в беспорядке, пряди,

Что выбились, к щекам прилипли,

Но милый облик даже слезы красят.

Тандзиро. Ну, милая, зачем ты плачешь?

О-Тё. Я не плачу…

Тандзиро. Тебе это не идет. Давай-ка вытрем личико! (Достает полотенце и вытирает О-Тё глаза.)

Но на мужчину смотрит она

с негодованьем.

Хоть изголовьем общим

не скреплена любовь,

Он был ей с детства дорог,

она его невеста –

Как позабыть обиду?

Иль позабыть его?

Сердце О-Тё разрывается от безутешных дум.

Наверное, тебе не стоит задерживаться допоздна…

О-Тё. Конечно. Если я вам в тягость, то пора идти. (Тон ее становится отчужденным.)

Тандзиро. Я так давно не видел сестренку, а она дуется!

О-Тё. Да нет, я больше не обижаюсь. Братец, я все-таки завтра к вам приду!

Тандзиро. Ну, тогда приходи после обеда. С утра меня не будет.

Завтра – это значит пятнадцатого числа. Он опасается, что Ёнэхати с утра пойдет на поклонение в храм Мёкэн-сама, а по дороге может заглянуть к нему. Тандзиро давно уже здоров, не нуждается в самом необходимом, и все это благодаря поддержке Ёнэхати. Вполне понятно, что теперь он встревожился.

Тандзиро (стучит по столу). Можно расплатиться?

Поскольку посетителей немного, снизу сразу же является служанка и принимает деньги.

Как раз когда Тандзиро и О-Тё спускаются по лестнице, в закусочную быстро входит проводившая гостя Ёнэхати.

Когда гейши сидят в гостиных со своими клиентами, они имеют возможность попробовать самые изысканные кушанья. Однако, имея достаток, они предпочитают сами себя побаловать любимыми блюдами. За едой так приятно пошептаться с подругой о своих победах! Быть может, в этом и состоит счастье гейши?

Ёнэхати. Тандзиро уже ушел. Что ж, посидим вдвоем, отдохнем. Заходи, Умэдзи!

Умэдзи. Подожди минутку, я сейчас.

Ёнэхати. В туалетную? Я с тобой!

Что же будет, если они столкнутся с Тандзиро и спускающейся следом О-Тё? Автор пока и сам не знает. Да, ветреный красавец порой попадает в такие переделки, какие обычным людям трудно даже вообразить. Здесь непременно что-то произойдет! Если читателю приходит в голову удачный поворот сюжета, автор просит незамедлительно ему об этом сообщить.

Лепесток за лепестком кружится…

Соберем же их и будем дни считать

По «Календарю цветущей сливы» –

Пусть повсюду аромат разносит

Ветерок благожелательной молвы!

Киёмото Нобуцуга

Часть вторая

Слово отшельника с Горы Золотого Дракона

От века и поныне дороже всех сокровищ в этом мире – доброта сердца человеческого. И в первую очередь доброты ждут от женского сердца, к тому же ждут всегда: и в хорошие, и в трудные времена.

Когда в доме достаток и процветание, когда дни текут без забот и тревог, то любая душа украшается добродетелью и не остается места для искаженного злобой лица, для грубых речей. Но вот если в семью приходит бедность и день сегодняшний оказывается скуднее вчерашнего, тогда являет себя истинная красота души.

Для отношений между мужчиной и женщиной это особенно важно. В богато изукрашенной опочивальне новобрачных, на новом изголовье – клянутся любить друг друга до гроба и лечь в одну могилу, готовы быть вместе и в следующем перерождении. Но и для страсти когда-то наступает осень, увядает она, как осенние травы, и затихают мужские клятвы, а ведь прежде голос перехватывало лишь в минуты любовной радости… Как тяжко это охлаждение!

В старину жила в Китае женщина по имени Мэн Гуан[26]. Была она дочерью богатого и знатного человека, но муж ее, Лин Бо-чунь, со временем разорился и вынужден был бежать от людских глаз в пустынный край Балин. Хотя жил он скудно, Мэн Гуан без ропота за ним последовала. Она резала в поле траву, своими руками ткала полотно, нанималась к чужим людям на самую грязную работу, но все равно глубоко почитала своего мужа. На чужое богатство и знатность она не заглядывалась и хранила женскую верность.

А нынешние девицы? Они смогли бы так следовать супружеским обетам? Забыв о долге и чести, они хотят лишь щеголять в дорогих шелках! Но ведь всякий человек, и даже тот, кто высоко поднялся в этой жизни, лишь однажды переживает пору цветения, и сколь бы пышным оно ни было, следом неизбежно увядание. Не миновать и упадка в делах. Так не справедливо ли будет назвать людьми достойными и счастливыми лишь тех, кто и в жалких отрепьях прекрасен душой?

Вот песня, которую сложила Найси-но сукэ Наоико:

Плачет улитка «Сама Виновата» –

Имя оплакивает свое.

Можно ли ей на мир обижаться,

Если живет средь травы морской?

Ведь травы морские рыбак срезает…[27]

Прекрасные стихи! Отшельник с Горы Золотого Дракона[28], мягкосердечный и чувствительный до слез, как старая женщина, – просит юных девушек, которые развернут сей свиток, чтобы они с должным вниманием прочли эти строки.

Кёкунтэй

Тамэнага Сюнсуй

Свиток четвертый

Глава седьмая

Вниз по ступенькам идет Тандзиро,

Навстречу – Умэдзи и Ёнэхати.

Вот и столкнулись лицом к лицу!

Тандзиро обернулся быстро:

У той, что за ним, – слезы в глазах,

Румянцем залиты щеки, во взоре –

Ревность, обида…

То же чувствует и Ёнэхати,

Но при виде О-Тё тотчас же

Гнев смиряет, держит в узде

Желание дать сопернице бой.

Ёнэхати. Тандзиро, я же просила подождать! Ты, кажется, уходишь? (Обращается к О-Тё.) О-Тё! Вот уж с кем давно не виделись! А как похорошела… И сильно за это время подросла. Пора тебе замуж.

Говоря все это, она пристально смотрит на Тандзиро. Тандзиро же ведет себя невозмутимо.

Тандзиро. Правда очень выросла? Я когда ее увидел, то с трудом узнал…

Ёнэхати. Неужели не узнал? Что-то не верится. Вот видишь, О-Тё, как забывчивы мужчины! Это только кажется, что на них можно положиться. (Она метит в Тандзиро.) Верно я говорю, Умэдзи-сан?

Умэдзи. Верно-то верно, но многое зависит от женщины. Того, кто нравится тебе, может полюбить и другая, поэтому надо всегда быть начеку.

О-Тё, совсем еще по-детски, не умеет изображать любезность. Вопреки приличиям, ее лицо выдает все, что у нее на сердце. Некоторое время она молчит, но потом кое-как берет себя в руки.

О-Тё. Простите меня, госпожа Ёнэхати. Когда я встречаю того, с кем не виделась долго, то это на меня сильно действует. Я обычно ни слова не могу сказать. Вот и сейчас…

Это наивное оправдание, произнесенное с улыбкой, – самое большее, на что она способна в данных обстоятельствах.

Ёнэхати. Не извиняйся, не стоит. Ну а как дела в нашем квартале?

Тандзиро. Сейчас я все подробно расскажу. Только давайте закажем сначала сакэ, а то перед Умэдзи неловко…

Умэдзи. Пожалуйста, не беспокойтесь.

Ёнэхати. Я уже все заказала.

Тандзиро. Вот как…

В это время приносят вино и закуски. Все берутся за рюмки.

Ёнэхати. Итак, что же случилось? Госпожа О-Тё ушла из дома?

Тандзиро. Ужасные вещи творятся!

Рассказывает в подробностях недавно им услышанную историю злоключений О-Тё. Девушке сочувствует даже Ёнэхати.

Ёнэхати. Да, многое пришлось пережить госпоже О-Тё… Но теперь она хотя бы избавлена от Кихэя и может не глядеть на то, как он творит свои черные дела.

Говоря это, Ёнэхати не перестает думать о своем. Ведь О-Тё – невеста Тандзиро, а Тандзиро для Ёнэхати все равно как муж. Ёнэхати прекрасно сознает, что у нее могут отнять мужчину, стоит ей лишь допустить оплошность. Ведь Тандзиро испытывает к девушке симпатию, и с этим следует считаться. Нужно наконец рассказать О-Тё все как есть! Пусть эти двое почувствуют, как обязаны ей, Ёнэхати, пусть осознают себя должниками – это принудит их к сдержанности. А Ёнэхати тем временем не будет сидеть сложа руки, она предпримет все, чтобы не дать себя отодвинуть в тень.

Придя к такому решению, Ёнэхати подает О-Тё рюмку.

Позволю себе предложить…

О-Тё. Хорошо, только немного.

Ёнэхати. Умэдзи-сан, прошу, налейте О-Тё!

Умэдзи. Да-да, конечно. (Наливает.)

Ёнэхати. По правде говоря, мне неловко начинать этот разговор, ведь мы очень давно не виделись с госпожой О-Тё. И все-таки я скажу… Быть может, вы будете смеяться над моим бахвальством, но я теперь стала настоящей гейшей из Фукагавы. Конечно, все это благодаря доброму расположению окружающих, прежде всего Умэдзи-сан…

Словом, теперь мое положение таково, что я сама никому не указываю, но и мне никто не указывает. А наш молодой хозяин, как известно, испытывает сейчас некоторые затруднения. И вот я… Мне трудно говорить об этом… (Она запинается, но потом все же договаривает.) Нас с молодым господином давно уже связывает тайная клятва. Теперь, когда я обрела свободу, мы с ним не расстаемся. Разве что на короткое время, когда мне приходится принимать гостей. Но сердце мое всегда с ним, ведь мы словно муж и жена. (Она специально приукрашивает, чтобы погубить росток любви в душе О-Тё.) Говорить об этом неловко, но я делаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить молодого господина. Нельзя сказать, что я оплачиваю все его расходы, но я ему помогаю. Как я поняла из разговора, О-Тё тоже сейчас испытывает трудности. Я готова помочь. Не стесняйтесь, прошу!

О-Тё прерывает ее, не дослушав. Хотя лет ей немного, О-Тё уже знает, что такое гордость любящей женщины.

О-Тё. Благодарю за заботу. Однако нам обоим не пристало пользоваться поддержкой гейши, пусть она и служила когда-то в нашем заведении. С этого дня я сама постараюсь помогать брату.

Ёнэхати презрительно смеется.

Ёнэхати. Вот как? Молодому господину повезло! (Обращается к Тандзиро.) Да, я совсем забыла сказать, что подыскала в Накауре домик. Он хоть и небольшой, но очень славный. Перебирайтесь-ка туда, да поскорее. В Наканого мне и ходить далеко, и небезопасно там – я измучилась. Одним словом, переезжаем. Я сегодня же на обратном пути куплю кое-что по хозяйству: полочки и прочее…

Умэдзи понимает, что Ёнэхати близка к взрыву, и находит нужным вмешаться.

Умэдзи. Ёнэхати, дорогая, ты что-то резковата сегодня. Ты же не простушка какая-нибудь. Тебе ли ревновать? Не клеится у нас нынче застолье. Тан-сан, не пора ли девочке домой?

Тандзиро. Да, конечно. Она ведь одна, без сопровождения. Не годится, чтобы дома волновались, – пойдем поскорее. Я провожу. Ёнэхати, я ухожу, а вы с Умэдзи-сан еще посидите в свое удовольствие.

Ёнэхати. До свидания. Возвращайся поскорее! Прощайте, госпожа О-Тё, надеюсь, еще увидимся.

Хотя Ёнэхати вежливо прощается, на душе у нее тяжело. Ведь все обернулось по пословице: «Собака старалась, а добыча соколу досталась». О, это совсем не редкость, когда охваченная страстью женщина ведет себя глупо, – стоит ли удивляться?

О-Тё. До свидания.

Она прощается одновременно и с Ёнэхати, и с Умэдзи. О-Тё, а за ней и Тандзиро спускаются по лестнице. Напоследок Ёнэхати больно щиплет Тандзиро и провожает его насупленным хмурым взглядом.

Ёнэхати. У-у, несносный! Чтоб не задерживался!

Умэдзи. Перестань. Ведь она совсем ребенок.

Тандзиро (горько усмехается). Сумасшедшая…

Ёнэхати. Ах, я сошла с ума! (Выплевывает зажатую в уголке рта зубочистку и шепчет вдогонку.) Чтобы наша О-Тё не заблудилась, возьми ее за ручку!

Тандзиро. Довольно! Не глупи.

Наклоняется к Умэдзи и шепотом о чем-то ее просит, после чего уходит.

Ёнэхати. Ненавижу его!

Умэдзи. Ну, стоит ли? Разве можно ревновать к какой-то свистушке? Ты сама на себя не похожа. Поистине, иероглиф «тан» сводит тебя с ума. Остановись!

Ёнэхати. Да, но…

Умэдзи. Не будь дурой! Неужели Тан-сан допустит, чтобы тебя унижали?

Ёнэхати. Я думала об этом… Но О-Тё – смышленая девчонка, можно ожидать всего и надо быть настороже.

Умэдзи. Ты мне надоела! (Сует Ёнэхати рюмку.) Скорее допивай да пошли. Из-за тебя сегодня даже сакэ не берет…

Ёнэхати. И верно. Прости меня! Мне стыдно, я сама не знаю, почему так веду себя…

Умэдзи. Довольно, не продолжай. Ты достаточно наговорилась сегодня. (Смеется.) Казалось бы, уж мы-то всего повидали: хоть торгуем и не любовью, но… Однако стоит нам кем-то по-настоящему увлечься – и мы становимся совершенными дурочками. И это мы!

Ёнэхати. Да, раньше я смеялась над другими, а теперь на себе испытала: как по этой дорожке пойдешь, всякий ум потеряешь!

В это время Умэдзи кладет ей на колени полотенце.

Это зачем?

Умэдзи. Сопли утирать. Уж больно ты расчувствовалась.

Ёнэхати. Мне и так обидно, а ты еще смеешься! Я даже не поняла сначала…

Умэдзи. А теперь, раз поняла, пошли-ка отсюда!

Ёнэхати. Да. Ой, я, кажется, изрядно выпила…

Они отдают деньги для расчета одному из сопровождающих. Подобные люди из сопровождения лишь охраняют гейш и выполняют их поручения, а тяжелые футляры с музыкальными инструментами носят специальные слуги.

О чем-то перешептываясь, гейши покидают закусочную. Разве могут обычные люди понять их? Они так прельстительны, что впору воскликнуть: «Хама, Хама!» – как кричат в восторге почитатели актера Хамамурая, знаменитого исполнителя женских ролей. Красота – их надежная защита, и постороннему взору никогда не уловить всех взлетов и падений в судьбе гейши.

Как-то на званом вечере, во время большого застолья, автор посвятил одной из гейш такие строки:

Струна сямисэна и флейты бамбук

Чистой нотой звучат,

Хоть порвать струну и сломать бамбук

Кажется очень легко.

Льется голос под звуки струн –

Это гейша поет.

Впрочем, оставим это.

Тем временем наша О-Тё выходит из закусочной, потрясенная открытием: оказывается, Ёнэхати и Тандзиро связаны близкими отношениями, Ёнэхати поддерживает мужчину деньгами и считает своей собственностью. Пусть Ёнэхати и не сказала об этом напрямик, вела она себя именно так. Да и Тандзиро, видимо, не намерен разлучаться с Ёнэхати…

Удрученная этими мыслями, О-Тё идет медленно-медленно. Шагающий рядом Тандзиро окидывает взглядом погруженную в задумчивость девушку: она выглядит еще милее обычного – такая прелестная, свежая, как бутон цветка.

Путь их лежит мимо обширных владений какого-то самурая, здесь редко встретишь прохожего.

Тандзиро. О-Тё, отчего ты идешь такая печальная, того и гляди заплачешь? Ну не грусти, пожалуйста!

О-Тё оборачивается к нему и, глядя в лицо, вдруг берет его левую руку и порывисто прижимает к себе.

О-Тё. Братец!

Тандзиро. Да?

О-Тё. Ведь вы нехорошо поступили!

Тандзиро. О чем ты?

О-Тё. О чем? Ведь я же спрашивала у вас про Ёнэхати, и вы делали вид, что ничего особенного нет. А потом вдруг оказалось, что вы – муж и жена.

Тандзиро. Да нет, это не так. Просто когда я всего лишился, вынужден был прятаться, да еще заболел, она пришла навестить меня и была очень внимательна. Ну вот… Так получилось…

О-Тё. Получилось, что вы поженились?

Тандзиро. Что значит «поженились»?

О-Тё. Ну, ведь вы поклялись друг другу быть вместе. Разве не так?

Тандзиро. Но мы не муж и жена!

О-Тё. А кто будет вашей женой?

Тандзиро. Женой? Одна девушка. Она в десять раз красивее и милее Ёнэхати.

О-Тё. Кто это?

Тандзиро. Да вот же она!

Он крепко обнимает О-Тё, и они так и идут, не размыкая объятия. Это очень нравится О-Тё, она прижимает к себе его руку и слегка ее пощипывает. У нее немножко покраснели веки, по лицу скользит улыбка – она блаженствует. К счастью, прохожих уже нет, и можно разговаривать обо всем на свете. Но неожиданно из бокового переулка доносится: «Лудить, паять! Кастрюли, котлы!»

В испуге друг от друга отшатнулись

И дальше врозь пошли,

как будто разделил их

Ручей Разлуки, что течет неподалеку.

А над ручьем – мост Исибаси,

мост из камня,

Крепчайшего, как клятвы

двух влюбленных.

С моста посмотришь вниз –

уже растаял

Под теплыми весенними лучами

Лед недоверия, и ждет их впереди

Свиданье жаркое –

то будет в Наканого.

А нынче путь лежит им в Коумэ,

В тот домик среди сливовых деревьев,

Что дал прибежище и кров надежный.

Дорога вьется вдоль кустов колючих,

Живой оградой окруживших

чей-то дом.

Вдруг кто-нибудь заглянет на дорогу,

Как журавель колодезный на дно?

Рука в руке идти нельзя, но в грезах…

Они стыдятся сами этих грез,

И соловей, поющий на застрехе,

Как будто насмехается над ними.

Как писал Хакэй,

Стоит лишь соловью опоздать,

Сливы цветущая ветвь

В кнут обратится.

Глава восьмая

Пляшет, резвится форель молодая –

Рада попасть на крючок

Хоть ивам, ветви к воде склонившим.

Тобэй (разглядывает веер, на котором написаны эти стихи). Чья же это работа?.. А ведь не только форель, но и некоторые гейши идут на крючок без наживки…

Он лежит на боку в гостиной на втором этаже уже известного нам дома в Фукагаве. В комнату входит Ёнэхати. Она выглядит оживленной.

Кажется, ты сегодня в настроении?

Ёнэхати. Да уж… «Но если б не вино, то жизнь моя…»

Она с нажимом произносит реплику из известной пьесы. В тоне ее сквозит пренебрежение, манеры развязны – она не опускается, а падает на колени рядом с Тобэем. Тобэй тоже, под действием сакэ, разговаривает громче обычного.

Тобэй. Слушай, Ёнэхати, сегодня тебе следовало бы приберечь яд своих укусов. А раз решила жалить – я отвечу тем же. Я долго был терпелив с тобой, позволял себя дурачить и прощал насмешки, раз уж они тебя забавляли. Но теперь мне все это наскучило. Ведь ты же бросаешься на гостя оттого, что уже не можешь придумать, под каким бы предлогом ему отказать. Но Тобэй, над которым ты издеваешься, не станет цепляться за одну лодку, когда на реке Фукагава всегда можно пересесть в другую. Разве мало женщин?.. А тебе – тебе пошло бы торговать амулетами против такой напасти, как гордыня. Неблагодарная! Знать тебя не хочу!

Ёнэхати. Ах, как я испугалась!

Прислонившись спиной к выступу парадной ниши, она безмятежно смотрит в лицо Тобэю. Тобэй в большом волнении.

Тобэй. Так тебе все равно? Напрасно! (Он выкрикивает эти слова очень громко.)

Ёнэхати. То-сан, прошу вас, говорите тише. Я отлично все слышу. Конечно, женщин много. Но это для вас, баловней здешних мест, так называемых знатоков. Я же – «неблагодарная», «гордячка», и для меня нет других мужчин, кроме Тандзиро, я ни на кого другого не могу смотреть. А если бы и могла… (Она словно обдумывает каждое слово.) У меня ведь есть обязательства – и здесь, и там… (Плачет.) Хотя я благодарна вам, как никому на свете, существуют еще два человека, которые… (Эти слова произнесены с болью, но она справляется с собой и вновь принимает насмешливый вид.) Мой выбор невелик! (Сложив руки на груди, она склоняет голову и опускает глаза.)

Тобэй (после некоторого раздумья). Неужели ты думала, что Тобэй удовольствуется этой жвачкой из пустых фраз? Со мной номер не пройдет! Каким бы ни был бойким твой маленький злой язычок, послушай теперь меня. Сверкающая золотая наживка, свинцовый груз обязательств и срок найма, долгий, как бамбуковое удилище, – вот что ты имела. Но теперь ты ловишь рыбку в Фукагаве и сама забрасываешь крючок, где тебе нравится. А помнишь ли, кто тебе помог? Ты самодовольно расставила в ряд свои удочки из бамбука высшего сорта и ждешь богатого улова, но ведь твой улов держится на тонкой, очень тонкой леске! Ты же сама, как угорь под ножом повара, способна лишь юлить из стороны в сторону…

Ёнэхати. То-сан, хоть река и близко, даже рокоту волн не заглушить вашего брюзжания!

Тобэй (неожиданно приходит в ярость). Ну, рыбачка…

Замахивается на Ёнэхати своей длинной курительной трубкой. Ёнэхати вся сжимается, и на глазах ее появляются слезы.

Ёнэхати. Раз вы меня так ненавидите, то можете ударить, хоть совсем убейте! Я же все вам открыла, неужели ваше сердце глухо? Да если вы меня сейчас убьете, то это будет моей счастливой судьбой! (Опять возвращается к насмешливому тону.) И заведение наше сразу разбогатеет!

Тобэй. Что ты такое говоришь! Стыда у тебя нет! До чего дошла! Связалась с этим Тандзиро, с нищим… Это он тебя научил вытягивать у людей деньги?

Ёнэхати (с искаженным от гнева лицом). То-сан, я прошу вас прекратить! Пусть даже эти гадкие слова вырвались у вас случайно, не говорите так! Обо мне – все, что угодно, но не троньте Тандзиро! Бедный, измученный Тан-сан – из-за него я не только теряю ум и забываю приличия, я жизнь свою готова отдать. Сказала же я: если вы меня убьете сейчас, то это принесет доход всему заведению? Так вот, слушайте. Если в этих стенах примет смерть блаженная Ёнэхати, то немало людей, которые страдают в оковах долга, в путах страсти, захотят унести с собой отсюда хоть щепочку на память, и станет эта щепочка их амулетом. Мне назначат посмертное имя и обязательно будут добавлять к нему слово «верная». А я сама к тому времени уже обзаведусь хозяйством в раю, на улице, отведенной новоселам. Поскольку вы всегда были моим благодетелем, вас я и попрошу поручиться за меня перед домохозяином на том свете.

Наговорив дерзостей, которые – она знает это – неизбежно должны привести к ссоре, Ёнэхати до краев наливает в чайную чашку сакэ и залпом выпивает. Тобэй смотрит на нее широко раскрытыми глазами.

Тобэй. Ну, это слишком! У меня нет слов…

В это время по лестнице поднимается хозяин заведения, Бундзо. Несмотря на то что ему уже за пятьдесят, он отнюдь не выглядит старым – в духе здешних мест. На нем клетчатое кимоно на вате, перехваченное узким шелковым поясом лилового цвета. В рукаве тяжелая серебряная трубка.

Бундзо. Здравствуйте, То-сан!

Тобэй. О, папаша! Последнее время вас что-то не видно…

Бундзо. А я теперь хожу слушать одного рассказчика, который выступает довольно далеко отсюда.

Тобэй. Где же?

Бундзо. В квартале Кобики. Это Рёсай, он – лучший во всей Японии, народу полно и днем, и ночью.

Тобэй. Ах вот что? Но все-таки далеко!

Ёнэхати. Папочка, выпей!

Она подает Бундзо рюмочку, которую тот принимает, но ставит на пол. Тобэй в это время решительно поднимается, чтобы уйти.

Тобэй. Ну, вы тут, пожалуйста, отдыхайте, а я пошел дальше, в Сагатё.

Бундзо. Но почему? У них же нет ничего хорошего…

Ёнэхати. Это я виновата.

Тобэй. Уж не знаю, кто виноват, но ты понимаешь свой долг так, как тебе удобно. Я же не вижу от тебя благодарности. И куда девалось мое мужское самолюбие? Ведь я не раз винил во всем себя и возвращался к тебе снова и снова. А виновато твое хорошенькое личико: в нем причина всех бед! Но довольно слов, я и так наговорил лишнего, а нужно спокойно все обдумать. Однако я уверен, что в подобных случаях нельзя осуждать только мужчину.

Ёнэхати. Простите же меня и перед тем, как уйти, станьте опять прежним, не сердитесь!

Бундзо. Побудьте еще!

Тобэй. Нет. Но я загляну на обратном пути. У меня странное чувство: будто я – Тобэй из книги «Тацуми Фугэн». Тем более что у нас даже имена одинаковые. Как он, я трачу деньги, а в ответ получаю лишь презрение, и про меня тоже, как и про него, говорят, что я не способен понять сердце женщины. Какой я глупец! Мне следовало хотя бы поинтересоваться, что сулят звезды, – наверное, выпал несчастливый год. Нет, надо уходить!

Мужчина уходит… Что в этот миг у него на душе? О, Ёнэхати готова понять его. Ведь с ней он был заботливей отца и брата. А его доброта, снисходительность, нежность – ведь она совсем не заслужила этого… Она испытывает к нему только благодарность. Но ведь началом всему была доброта Коноито – ее благодеяния не описать никакими словами! Правда, То-сан дал деньги, которым она обязана своей свободой… Мысли мелькают одна за другой – Ёнэхати хотела бы умереть, лишь бы не терзаться так.

Бундзо. Ёнэхати-сан! Я не знаю всех подробностей, но то, что я случайно услышал, внушает беспокойство. Тут надо хорошо подумать. Разве ты не согласишься, что господин Тобэй – редкий человек по нынешним временам? Поверь, я это говорю не затем, чтобы лить воду на свое поле… Но нельзя ли все уладить так, чтобы и тебе это было на пользу, и То-сан был доволен?

Ёнэхати. Спасибо, папа. Я и сама по-всякому прикидывала, как бы это уладить к общему удовольствию…

Бундзо. Я понимаю, если бы То-сан был тебе противен… Но как-никак до сих пор он был твоим щедрым покровителем. Твое упрямство не просто бессердечно, это же пренебрежение долгом, черная неблагодарность! Во всяком случае, так это выглядит. Ну да ладно, доверься мне. Что-нибудь придумаем.

Как раз в это время входят сопровождающие Ёнэхати телохранители – истекло время, отведенное на встречу с Тобэем.

Ёнэхати. Как мне быть теперь?

Бундзо. Ты про господина Тобэя? Сегодня он вряд ли вернется. А если и придет, предоставь мне развлечь его. Ты можешь идти.

Ёнэхати. Ах, папа, прошу тебя, постарайся!

Бундзо. Ну-ну, я же понимаю… Не беспокойся.

Лодочник у причала,

Бывало, распутывал он

Узлы корабельных канатов –

В хитросплетенье чувств

Ему ли не разобраться?

Не он ли тот «мудрый старик»,

Что часто встречаются в пьесах?

Сменить весло рулевое

И предсказать отлив –

Все может старик-хозяин

Дома на берегу.

Свиток пятый

Глава девятая

Вижу, что сердце твое

Больше ко мне не стремится.

Мой в этом мире удел –

Обиды терпеть. Их груз все растет,

И я, страдая, терплю…

Вот в таком настроении пребывает и О-Тё.

Сегодня она совсем одна, сестрицы O-Ёси нет дома, и О-Тё грустит, тоскуя о своей любви. Оттого что обстоятельства ей неподвластны, О-Тё любит еще крепче и горячей. Ведь отчего Ёнэхати обрела над Тандзиро такую власть? Причина в деньгах. Благодаря деньгам она и к О-Тё, своей бывшей хозяйке, относится с пренебрежением. И Тандзиро тоже – ведь он существует на то, что получает от Ёнэхати, поэтому столь непросты отношения между ними. Хотя никто не облекает этого в слова, в душе оба они знают, что Тандзиро не расстанется с Ёнэхати. Так размышляя, О-Тё строит планы, как бы могла она сама помочь Тандзиро. В это время у ворот появляются трое неизвестных.

Трое неизвестных. Просим прощения. А сестрица ваша где? Она дома?

О-Тё. Нет, она сегодня в отлучке. А у вас к ней дело?

Трое неизвестных. Именно так. Сестрица ваша – женщина отважная, она многих спасала. Не она ли укрывает некоего Тандзиро, которого мы разыскиваем? Нас прислали из управы для строгого дознания. Стало известно, что Тандзиро если и не скрывается в этом доме, то находится поблизости, а помогает ему именно ваша сестра. Мы – на службе у законных властей, и вам повезло, что прислали именно нас. Даже если нам приходится надевать на людей колодки, мы всегда приносим свои извинения. Ну, девушка, хоть сестрицы и нет, но тебе ведь известно место, где прячется Тан-сан. Не так ли?

О-Тё. Нет-нет, как вы могли подумать, что сестрица или я что-то знаем об этом человеке?

Неизвестные. Разве не знаешь? А ведь была невестой этого господина Тандзиро. Потом вы расстались, но недавно вновь случайно встретились, у вас был длинный разговор. Видишь, даже это нам известно!

О-Тё. Неправда! Как я могла…

Неизвестные. Если будешь твердить свое «нет, я ничего не знаю», нам это не понравится и мы свяжем даже такую красотку, как ты. Мы заставим тебя говорить!

О-Тё. А я все равно…

Неизвестные. Ах так? Да мы тебя… (Со злобными выкриками все трое бросаются на О-Тё.) Маленькая дрянь! Твоя смазливая мордашка нас не обманет. Если сейчас же не скажешь, куда делся Тандзи, мы тебе покажем!

Они заламывают ее белые как снег руки. Она заливается слезами.

О-Тё. Отпустите меня, пожалуйста!

Неизвестные. Тогда говори, где Тандзиро.

О-Тё. Нет! Нет! Я все равно не знаю, где сейчас Тан-сан! Мне больно, отпустите же меня!

Неизвестные. Плачь не плачь, но, если не скажешь, где он, будешь сама считаться преступницей. Мы еще жалеем тебя, говорим с тобой мягко, а попадешь в руки чиновников – страшно будет! А другого нам не остается, ведь ты настаиваешь, что ничего тебе не известно. Сейчас поведем тебя к самому главному – он так будет допрашивать, что во всем сознаешься. Дело-то идет о деньгах! Вина Тандзиро в том, что он присвоил деньги князя Хатакэямы. Деньги большие, тысяча пятьсот рё, но ведь можно и частями отдавать. Если ты сумеешь возместить хоть немного, то почему бы нам тогда не подумать об отсрочке? Ну а не заплатишь – значит Тандзиро объявят главарем мошенников. Впрочем, едва ли найдется человек, который думает о благе Тандзиро и сумеет найти для него деньги… Ладно, раз советы наши здесь не нужны, делать нечего – будешь объяснять все в управе.

Они безжалостно хватают О-Тё, бранят ее, собираются тащить… Но вдруг за ними вырастает фигура Тандзиро, опутанного веревками. С ним – староста квартала, его помощники и несколько соглядатаев из управы, которые обыскивают дом О-Ёси.

Люди из управы. Мы уже схватили главаря. Пока не поступило распоряжений об остальных соучастниках, женщина пусть остается в этом доме. Отпустите ее.

O-Тё вытирает заплаканные глаза и видит: ее любимый Тандзиро связан ненавистными веревками так крепко, что не может пошевелиться. Слишком много обрушилось на него несчастий! Мука и стыд заставляют его прятать лицо: он склонил голову к груди, залитой слезами. О-Тё вскакивает и с криком бросается к нему. Ее грубо отталкивают.

Люди из управы. Что это ты, сестричка? Бежишь за преступником – значит и сама виновна.

Ей преграждают путь, она падает на пол. В это время Тандзиро уводят. О-Тё с трудом поднимается.

О-Тё. Подождите! Тандзиро-сан! Тан-сан!

Она кричит что есть сил и вдруг слышит голос сестрицы О-Ёси.

O-Ёси. Ну же, О-Тё! О-Тё, дорогая! Тебе что-то снилось? Просыпайся! Наверное, кошмары замучили.

Услышав, как ее зовут по имени, О-Тё просыпается и видит, что еще ночь, она лежит в постели рядом с сестрой О-Ёси. От страха О-Тё вся покрыта капельками холодного пота.

О-Тё. Сестрица, простите меня. Я громко кричала?

O-Ёси. Я проснулась оттого, что ты два раза громко крикнула: «Тандзиро-сан! Тан-сан!»

О-Тё. Да? (Она удивлена и смущена одновременно.) Какая-то чепуха снилась. (Вопреки этим словам, сердце ее все еще бешено колотится.)

О-Ёси. Почему же чепуха? Превратности судьбы сделали нас сестрами, и я действительно вижу в тебе младшую сестрицу, ведь мы даже спим под одним одеялом, не стыдясь друг друга. Чего только, бывало, не наговорим друг другу за день, иногда и капризы бывают – а ведь зла не держим! Ну почему тебе не рассказать все откровенно, не таясь?

О-Тё. Что рассказать?

О-Ёси. Как «что»? Не серди меня! Тан-сан, которого ты только что звала во сне, скрывается сейчас в Наканого, в неказистом домике на окраине. Живет он скудно, и то благодаря помощи одной женщины. Вдобавок если в ближайшее время он не раздобудет определенной суммы денег, то попадет в беду из-за пропажи сокровища князя Хатакэямы.

Быть может, я кажусь кому-то навязчивой, но помогать людям в беде – самое большое мое желание, тут я себя готова забыть. А деньги… Над ними мы не властны, таков уж наш мир. Я давно это поняла. Поэтому и не могу думать, что несчастье Тандзиро меня не касается. Не настало ли время и тебе поразмыслить, чем можно выручить его из беды? Так ты докажешь свою преданность, чистоту помыслов.

От таких слов глаза О-Тё увлажняются.

О-Тё. Я все это слышу впервые! Так, значит, сон был вещий – Тан-сан действительно в беде… (Она рассказывает О-Ёси, что увидела только что во сне.)

О-Ёси. Судя по всему, главное сейчас – поскорее раздобыть денег. А это так трудно!

О-Тё. Сестрица, я готова! Мое тело – вот оно…

O-Ёси. Тогда чего стоят те красивые обещания, которые я давала Кихэю, твоему опекуну? Позволить, чтобы ты осквернила свое тело ради любимого, – значит лишиться репутации отважной женщины и заступницы слабых. Нет, давай подождем до рассвета – утром мы непременно что-нибудь придумаем. Правда, я лишь по слухам знаю о делах Тандзиро. Думаю, лучше тебе самой пойти к нему и обо всем спросить напрямик.

О-Тё счастлива услышать эти слова, но и готова плакать при мысли о том, чтó грозит тому, о ком все ее тревоги.

Без сна проходит ночь,

Уже коснулись слуха

Колоколов предутренних удары.

Считая их, она рассвета ждет,

Истомлена тревогой и любовью.

(«Пожар в груди» –

звучит немного странно

Здесь, в Коумэ, где воздух чист и свеж,

Но от огня такого дыма больше,

Чем от печей, где черепицу жгут.)

В тумане, не простясь, О-Тё уходит.

А в храме Хонкюдзи

уж утренняя служба:

Читают Сутру Лотоса – «О судьбах».

О суженом задумалась О-Тё.

Ах, если бы судьба избавила Тандзиро от беды! И пусть жизнь его будет долгой… И всю эту долгую жизнь быть с ним вдвоем… Так мечтает О-Тё.

А еще она думает о том, какие разные люди есть в этом мире. Тем, в чьем сердце живет сострадание, ведомы и любовь, и красота. А недалекие, охваченные ненасытной жаждой наживы – лишены чувств, им не откроется вся глубина истинной любви.

Если бы всегда знать, что чувствуют другие люди! Тогда в этой жизни, в неисчислимых делах земных, мы не затруднялись бы в выборе верного пути и следовали бы по нему неуклонно.

Раскрылся сливы цветок,

И снег лепестки засыпал.

Как тяжело на душе!

Киёмото Нобуцуга

Весны благодарной

Ждет с упованьем

Слива в снегу.

Тинкиро Комацу

Глава десятая

Тандзиро. Ой, О-Тё? Пришла… Ведь еще рано – я только-только встал… Как тебе удалось уйти из дому в такой ранний час? Что ты сказала О-Ёси?

О-Тё, держась за сердце, присаживается рядом с Тандзиро.

О-Тё. Как же я спешила! Отдышаться не могу…

Тандзиро. А для чего ты спешила?

О-Тё. Как это «для чего»? Все время, что мы не виделись, я мучилась, горевала…

Тандзиро. Но почему? Что тебя растревожило?

О-Тё. А как же! Я ночью такой сон видела – ужасный, правда! Он меня очень напугал. Да еще сестрица от кого-то услышала о ваших делах и рассказала мне. Я не знала, как дождусь рассвета…

Тандзиро. Опять это дитя лепечет какие-то пустяки. Ну разве стал бы кто-то другой поднимать шум из-за того, что увидел сон!

О-Тё. Но это не просто сон! Разве вы сейчас не в беде?

Тандзиро. Да, пожалуй… Только об этом не стоит так волноваться.

О-Тё. Но то, что я слышала…

Тандзиро. Ладно, давай зажжем огонь.

О-Тё. Правда! Я тоже подумала, что у вас холодно и неуютно, – а это просто нет огня. Я разожгу.

Она встает и ищет все, что нужно для разведения огня. Тандзиро указывает ей на мешочек с сухими камышинками вместо трута. Она недоуменно вертит его в руках и смеется.

Ой, братец, какой у вас трут забавный! Я не знаю, как с ним и быть…

Тандзиро. Ну что там? Давай я сам сделаю. Разводить огонь вы обе не умеете – ни ты, ни Ёнэхати.

О-Тё. Конечно, но только Ёнэхати знает ваше хозяйство, а я – нет. Дура я!

Она слегка надувает губы. Это упоминание о Ёнэхати испортило ей настроение.

Тандзиро. Опять дуешься? Ну куда до тебя Ёнэхати! Я считаю, что ты во всех отношениях лучше ее.

Наконец ему удается развести огонь. О-Тё подкладывает углей в жаровню и ставит на огонь закопченный чайник.

О-Тё. Братец, вам правда нужны деньги?

Тандзиро. Да, у меня небольшие трудности, но ничего… Как-нибудь!

О-Тё. Но ведь это такое непростое дело! Я приняла решение и потому хочу знать: сколько вам нужно?

Тандзиро. Ну, если бы у меня было пятьдесят рё, то можно было бы продержаться еще месяц. Но похоже, не выйдет, и я хочу хотя бы тридцать рё. Правда, Ёнэхати что-то не идет…

О-Тё. И без госпожи Ёнэхати мы с сестрой найдем деньги!

Тандзиро. Каким же образом?

О-Тё. Я же говорю, что решилась! Я готова пожертвовать своим телом, мне все равно, что с ним будет. Мне только жаль, если с вами я не смогу видеться когда захочу. Поэтому мне бы в такое место, где мы хоть иногда могли бы встречаться. Раз уж не суждено быть вместе…

Тандзиро. Да о чем ты? Что за место? Куда это ты собралась?

О-Тё. Куда? Туда, где можно себя продать и добыть деньги.

Тандзиро. Что-что? Чушь какая-то! И кто же тебя, бедняжку, заставляет это делать?

О-Тё. Но если так или иначе не собрать денег, то что будет с вами? Я готова умереть для вас. (По-детски непоследовательна, она впадает в уныние от собственных решительных заявлений.) Братец! (Она утыкается ему в колени и плачет.)

Тандзиро. Не нужно, не плачь! Давай-ка вытрем лицо.

Он обнимает ее, и она к нему прижимается, совершенно довольная.

О-Тё. Братец!

Тандзиро. Да?

О-Тё. Я прошу!.. Давайте с вами вот так, как теперь: я буду все для вас делать… А ночью мы будем разговаривать, и вам не будет одиноко…

Тандзиро. И что дальше?

О-Тё. Я только говорю, что всегда хотела бы быть рядом с вами…

Тандзиро. А дальше?

О-Тё. Какой вы странный! Разве этого недостаточно?

Тандзиро. Быть все время вместе? Уж нет!

О-Тё. Почему? Вам будет плохо без Ёнэхати?

Тандзиро. Да я о ней и не думаю.

О-Тё. Вот и неправда! Всегда такой с ней нежный… Ненавижу!

Глаза ее сверкают гневом. Этот девичий гнев, эта ревность не на шутку – за ними подлинное чувство из глубины простого, преданного сердца.

Тандзиро. Что ты говоришь! Какая такая особая нежность? Она мне много помогала – не могу же я быть неблагодарным!

О-Тё. Только лишь благодарность? Когда мы вчера ели угрей, там, на втором этаже, вы так на нее смотрели! В ваших красивых глазах было вожделение, вы ее готовы были съесть!

Тандзиро. Глупости говоришь. Это ты теперь хорошеешь с каждым днем и скоро станешь красавицей – будешь отшвыривать ногой таких бедняков, как я.

В это время вода в закопченном чайнике закипает и начинает булькать.

О-Тё. Фу, братец! Моя прическа! Грязь попала…

Только молоденькие девушки могут думать о своей прическе даже в такие минуты.

Тандзиро. Ты уж извини меня. Ну хочешь, я тебя заново причешу?

О-Тё. Да, да, причешите! Ну-ка, ну-ка!

Этот смех, это невинное кокетство – она не только миловидна, но и очень соблазнительна.

Тандзиро. Так, сейчас причешем… Ну что, выбрить макушку, как у мальчика? Или вовсе обрить под бонзу? Да не помешает добавить оспин на лицо… Должен же я как-то подпортить это миленькое личико, а то оно всех сведет с ума. Ведь это мне придется оборонять тебя от надоедливых воздыхателей.

О-Тё. Ладно, ладно, братец. Вы все выдумываете…

Тандзиро. Нет, правда! Я беспокоюсь.

О-Тё. Нет, неправда! И я могу доказать – вы ведь совсем обо мне не заботитесь!

Не забудьте, что это говорит О-Тё, а она и дуется на Тандзиро, и поддразнивает его.

Тандзиро. Ну тогда я буду заботиться о тебе так, что самой надоест. А захочешь сбежать – скажу, что ты непослушная!

Он обнимает ее и сажает к себе на колено.

Ну, малышка О-Тё, вот тебе титя, и будем баиньки.

Оба смеются, и уста тянутся к устам.

Настроен сямисэн,

струна заговорила –

То страсти приглушенная струна.

Уместнее, быть может, умолчанье,

К вершине уж мелодия близка…

В этот миг, с шумом распахнув двери, в комнату врываются двое. Вид у них самый разбойничий. Тандзиро в изумлении – кто это? О-Тё, дрожа от испуга, отползает в сторону и замирает в поклоне: двое кажутся ей похожими на тех, кого она видела во сне. Незнакомцы усаживаются возле Тандзиро: один справа, а другой слева.

Первый. А вот и Тандзиро, которого мы ищем.

Второй. Он, конечно, не удивлен, что мы сейчас наденем на него колодки.

Первый. Вот именно, ведь мы не воры! Пока осторожно назовемся ростовщиками.

Второй. Хотя кое-кто без церемоний зовет нас плутами.

Тандзиро. Вы оба говорите так странно… Что это значит?

Первый. Ну и наглец! Ведь это ты прибрал к рукам сокровище князя Хатакэямы, продал его семье Кадзивара, денежки все присвоил и объявил себя банкротом.

Второй. В Фукагаве у него есть гейша для приятных забав, а домой он затащил молоденькую, свеженькую, да еще хорошенькую…

Первый. С раннего утра уже любезничает – силен!

Второй. Что же теперь будет с этим любвеобильным мужчиной?

Первый. Для всех он станет мошенником…

Тандзиро. Но это неслыханно!..

Второй. Неслыханная вещь – это чтоб от красного перца рот не жгло. Впрочем, шутка уже устарела и тоже никого не удивит.

Первый. Не нравятся колодки?

Второй. Вместо тебя мы готовы удовольствоваться желтыми кругляшками. А если нет денег – давай вон ее!

Первый. Сгодится и она на роль О-Кару!

Второй. Ну что, не согласен?

Первый. Тогда – в управу!

Они хватают Тандзиро за руки, и тогда, в отчаянии, вмешивается О-Тё.

О-Тё. Сколько нужно денег, чтобы вы могли отпустить господина Тандзиро?

Первый. Барышня хочет вступиться? В таком случае мы тут же обо всем договоримся и обоих отпустим. Это будет стоить пятьдесят рё монетами «кобан».

Второй. Или можем прямо здесь подписать с барышней контракт, что год или два она побудет в веселом квартале.

Тандзиро. Нет, это моя младшая сестра, я за нее в ответе. Как можно говорить такое!

Первый. Ну раз нельзя, тогда – в управу!

Второй. Надоело, хватит!

Достает из-за пазухи веревки. О-Тё ударяется в слезы.

О-Тё. Подождите, прошу вас! Вместо господина Тандзиро можете взять меня! Делайте со мной что хотите, или давайте уладим все за деньги…

Первый. Вот хорошая девочка! Добрая какая! Коли так, и мы к тебе с добром…

Берет О-Тё за руку. Меж тем за дверью уже стоит самурай в низко надвинутой на глаза шляпе.

Самурай. Тандзиро еще может быть прощен, но злодеи-вымогатели – никогда. Не двигаться!

Самурай входит в дом. Злодеи в страхе пытаются подняться, но удары сбивают их с ног.

Разбойники! Что вы собирались сделать с Тандзиро и девушкой?

Первый. Ну…

Второй. Мы по делу о сокровище князя Хатакэямы…

Самурай. Расследование ведет Хонда Дзиро Тикацунэ, и он никого не просил о помощи.

Первый. Так вы…

Самурай. Да, верный слуга дома Хатакэяма. Глупец, кто этого не знает.

Он снимает свою шляпу. Все потрясены.

Второй. А… Мы, наверное, разыскиваем другого Тандзиро…

Самурай. Вид у вас подозрительный. У кого вы состоите на службе? Накидки надеты на голое тело, а подвязаны парадными кушаками, мечей не видно вовсе – странный облик для служилых людей. Быстро убирайтесь с глаз долой, иначе пощады вам не будет.

Он замахивается на них своим веером из металлических пластин, и двое в страхе убегают.

Первый и второй. Нашел себе клинок по росту… (Напоследок они выкрикивают оскорбления.)

Самурай. Тандзиро! Конечно, ты пребывал в полном неведении, когда твой приказчик подделывал печати, но это не снимает с тебя вины. Поэтому на совете мы решили, что если всю сумму ты внесешь частями в течение нескольких лет, то к тебе можно будет проявить снисхождение и забыть этот проступок. По решению совета завтра утром ты должен передать в нашу платежную контору двадцать рё – в качестве очередного взноса. Тебе это доставит некоторые хлопоты, но ведь такая сумма – не более чем одна сотая часть всего долга. Считай, что тебе повезло.

Ни слова больше.

Но порой молчанье

Красноречивей слов,

Ведь перед нами

Советник князя.

Должность такова,

Что уж сама она внушает трепет.

Свиток шестой

Глава одиннадцатая

Выпорхнула птичка из ветвей –

Все-то ее перышки промокли!

Утренняя сакура в росе.

На заре ойран Коноито,

Гостя проводив, сидит одна

В чайном домике «Приют туманов».

С чаркою целительной в руках,

Смотрит, как хозяева хлопочут,

Вынося из зала для приемов

Грязные тарелки, чашки, блюда…

В гостиную входит гейша Ёнэхати, которая живет теперь в Фукагаве. Коноито глубоко задета ее поведением, хотя и понимает что Ёнэхати на роль возлюбленной Тобэя толкнуло чувство признательности, а вовсе не сердечное влечение.

Коноито. Ёнэхати-сан, ты знаешь, что я горда и поклялась самой себе не опускаться до жалоб и колкостей. Это самый твердый мой зарок. Но не слишком ли многое мне приходится терпеть? Конечно, То-сан – мужчина, он мог увлечься, настоять на своем… Но то, что ты мне так отплатила за мою доброту и помощь, переходит все границы…

Ёнэхати. Да, ойран. Каких бы упреков вы мне ни высказали, я все принимаю. Любые мои оправдания будут выглядеть как искусные отговорки. Но дело обстоит все же не так, как вы думаете.

Коноито. С самого начала я понимала, что моей репутации может быть нанесен урон. Я, видимо, ошиблась, когда решила помочь тебе таким образом.

Ёнэхати. Не говорите так! Это я виновата. Действительно, вчера вечером господин Тобэй приходил сюда, а я его сопровождала. Но я была уверена, что господин Тобэй идет к вам, ойран. Я постеснялась заходить с ним за стены квартала, поэтому отправила посыльного с запиской для вас, а сама пошла в чайную на берегу канала, окружающего квартал. По дороге я встретила госпожу Нобуцугу, и поскольку мы давно с ней не виделись, то обе ударились в воспоминания. Ночь я провела в Яманосюку, а наутро пошла встретить господина Тобэя. Заодно и вас, ойран, хотела повидать. И вдруг мне говорят, что То-сан вчера вечером отсюда ушел в другое место и больше не возвращался. Представляете себе мое удивление? Я не знала, что и делать!

Коноито. Мало ли что наговорят эти люди из чайных, когда им хорошо заплатили… (От невеселых дум глаза ее влажнеют.)

Ёнэхати. Конечно, ваши укоры не напрасны, но если бы вы знали, как я измучилась! Сначала я была очень счастлива, что благодаря помощи То-сана смогла уйти из квартала и получить свободу, а если уж быть совсем откровенной – смогла поддерживать Тандзиро. И это все сделала ваша доброта, ойран. Я не нахожу слов, чтобы описать ее.

Однако То-сан, который всегда казался мне человеком светских правил, повел себя так, словно для него не существует других женщин. Изо дня в день: в гостиной, в чайном домике, в закусочной у причала – гостем моим был всегда То-сан, менялось лишь место встречи. И он, которому я так обязана, вынуждал меня любовью вернуть долг благодарности – мы часами сидели лицом к лицу, и мне некуда было отступать. Не раз я решительно с ним говорила, урезонивала его, плакала и умоляла – я уже не думала о том, что он сочтет меня своекорыстной, а хотела лишь исполнить свой долг перед вами, ойран. И хозяин чайного домика у причала, и все наши гейши – и так и эдак пытались они вмешаться, помочь… Каждый раз, когда я думала, что теперь уж он окончательно рассердился и больше меня не позовет, – на следующее утро или к вечеру он являлся и бывал так любезен, что я не находила слов! Я бывала с ним язвительна, я пила сакэ чайными чашками – думала, это охладит его страсть. Несколько раз я отказывала ему, ссылаясь на болезнь, но он приходил меня навестить в мою комнату, был ласков, приносил подарки… А ведь я всего лишь гейша, которую от случая к случаю приглашают для увеселения, – и вдруг внимания ко мне больше, чем к иной девушке, имеющей постоянного покровителя. Так больно чувствовать, что за спиной тебя называют и гордячкой, и выскочкой… А я только и думала о том, чтобы помочь Тан-сану в его беде да не быть неблагодарной по отношению к ойран, хоть как-то отплатить за добро. Каждый месяц я ходила на поклонение в храм Югасан, тысячекратно творила молитвы в храме Мёкэн-сама… Даже тогда, когда я распевала на пирушках грешные земные песни, я не раз поминала вашу доброту, ойран. Прошу, не отказывайте же мне в своем расположении!

Доказательство ее искренности – слезы, стоящие в глазах.

Коноито. Прости меня, я виновата. Я никак не думала… Просто он давно уже здесь не был, и вестей от него никаких – отсюда все мои сомнения. Но твой рассказ означает, что причина – в перемене его чувств. Он полюбил тебя. Узнаю характер То-сана! Такой опытный, знает тысячу вещей, а сердце – переменчиво, как ветер. И если он чего-то хочет – так всей душой. Таков уж То-сан. Ну а раз он так – значит и я могу…

До конца она не договаривает. Но можно догадаться, что, хотя мудрая ойран Коноито и принимала внимание Тобэя, не этот мужчина по-настоящему владел ее потаенными чувствами.

Ёнэхати. Так, может быть… (Шепчет что-то ойран на ухо.)

Коноито. Да? Неужели и про Хан-сана?

Ёнэхати. Как он только узнал!

Коноито. Противный! (Улыбается своим мыслям.)

Ёнэхати. Такой до всего докопается, его не проведешь. Вот поэтому…

Коноито. Вот поэтому, будь он еще чуточку щедрее, ты бы в конце концов им увлеклась. Не так ли?

Ёнэхати. Вовсе нет. Ни за что!

В это время в гостиную второго этажа в спешке вбегает ученица Коноито по имени Итохана. В руке у нее бумага с какими-то знаками.

Итохана. Портниха передала вам вот это.

Показывает листок с предсказанием судьбы. Ойран Коноито смущенно его разворачивает.

Коноито. Какой-то необычный!

Итохана. Это из храма Мёкэн-сама.

Ёнэхати. Ну-ка, покажите… (Берет листок в руки.) Номер двадцать четыре…

Коноито. Интересно, в каком направлении отсюда находится Нэгиси?

Ёнэхати. Как раз на западе!

Итохана. Значит, Хан-сан для ойран.

Коноито. Да помолчи же!

Ёнэхати. Ойран, а у вас в последнее время были какие-то затруднения?

Коноито. Эти затруднения начались не сегодня. Да и вообще, не нравятся мне такие предсказания, в них ничего нельзя понять. Ведь бывает же так, что сейчас – плохо, а в конце концов – будет хорошо. Или, например, когда все выходит так, как тебе хочется, – это же хорошо? «Человек, живущий в западном направлении, не обладает злой натурой, но вам он вредит». Если бы я могла с этим примириться, то и тревог бы не имела.

Итохана. Я же говорила, давайте оставим все эти предсказания!

Ёнэхати. И ведь недаром говорят, что несчастье может счастьем обернуться. Не думайте об этом больше!

Однако предсказание задело ойран. Она глубоко задумалась.

Тропа любви терниста и опасна

Вдвойне – для тех,

кто вверился потоку

И, словно щепка, по волнам плывет.

Но ведь нигде вы не найдете поля,

Которое родило б дев веселья.

У гейши есть отец, и мать, и братья.

И ради них она собой торгует:

Порою страсть на золото меняет,

Порою в сердце запирает крепко.

За годы долгие нелегкой этой службы

Ей выпадало всякое: случалось

Короткой летней ночью утра ждать,

А осенью на петуха сердиться,

Когда рассвет он криком поторопит.

Соотношенье горестей и счастья –

Как девять к одному,

коль подвести итог.

И не хватает слов, как жаль бывает,

Когда любовь и чувства этих женщин

Мужчины поруганью предают.

Автор сочинения, которое называется «Банкё дзакки», видимо, плохо знает их душу, раз пишет, что они лишены искренности. Ведь гейша не имеет в жизни опоры, и даже когда ей уже за тридцать, она все еще наивна и кокетлива, как цветок. Можно ли говорить об искренности ее чувств теми же словами, какие уместны в отношении верной супружеским клятвам матери семейства?

Что же станется с Коноито, чем закончится ее история? Об этом я расскажу в начале третьей части моей повести.

Прошу читателя сейчас пока еще не судить об отношениях между Коноито и Тобэем. Автор задумал нечто захватывающее. Это будет композиция из трех частей, живописующая истинную любовь: Ёнэхати, О-Тё, Коноито – ни один характер не уступит другому, и все в новом вкусе. Вам нужно лишь дождаться дня выхода в свет следующего выпуска.

Глава двенадцатая

Чем больше лепестков в бутоне,

Тем позже раскрывается цветок.

Когда же слива расцвела,

Дождаться остается,

Чтоб навестил ее весенний ветер…

Вот и узнала О-Тё первую любовь. Но вместе с любовью узнала и печали. Невесело ей теперь живется – она зарабатывает деньги для Тандзиро, декламируя пьесы дзёрури в домах богатых самураев. Даже имя она сменила, теперь ее зовут Такэ Тёкити[29]. Среди множества девушек-сказительниц, которых приглашают обычно на праздник Солнцеворота или на день Любования луной, она выделяется своим искусством, усвоенным от самой госпожи Миясибы. В исполнении Тёкити выразительно даже молчание.

Длинные черные волосы, которые она когда-то укладывала в высокую прическу «симада», теперь отрезаны в знак приверженности ремеслу и отречения от мужской любви. Правда, с прической как у мальчика-подростка и с напудренным лицом, она тоже необычайно миловидна.

В одиночестве сидя у окна, О-Тё старательно повторяет номер, который ей заказали на сегодняшний вечер.

– Милая сестрица, не сносить мне головы![30]

– Что случилось, братец?

– Помнишь, ты, сестрица, говорила, что худою стала от нужды? Так мне было горько это слышать, что я деньги для тебя украл. Помнишь, я принес их? Ты тогда сказала, что нельзя пылинки малой у хозяев брать. Ведь тебе хотел я быть хорошим братом, для сестры родимой был на все готов!

Много ль может мальчик, мальчик в услуженье? Потому я деньги у хозяина украл. Думал, помогу тебе – и с жизнью распрощаюсь… Утоплюсь в колодце, что в поле Обасэ… Где же, где найду я горький свой конец?

Весь в слезах он бросается к сестре. Коумэ так жаль его! Лучше бы ей самой умереть!

Их сердца любовью полны,

но как это все печально…

– С тех пор как родителей нет с нами больше, лишь горе мы знаем, и ты, и я…

О-Тё декламирует так, словно эта пьеса написана про нее.

* * *

Хозяйка дома, где теперь живет О-Тё, – злая старуха по имени О-Кума. У родителей О-Тё в заведении «Каракотоя» она служила домоправительницей, приглядывала за обитательницами второго этажа. Жадностью и обманом, умением извлечь выгоду даже из малых денег она сумела разбогатеть и наняла дом в Ямасите, в районе Дохо. Там она содержала несколько гейш, которые и приносили ей доход. Однако вскоре все они от нее ушли, и теперь лишь О-Тё нанялась к ней за двадцать пять рё. О-Тё отправляют по домам с выступлениями и заставляют брать подарки, что и дает средства на жизнь ей и ее хозяйке. О-Тё все свои деньги посылает Тандзиро.

Ту, которая прежде была в услужении у ее родителей, О-Тё теперь называет мамой, а в глубине души трепещет перед ней, как перед хозяйкой. Жалкое положение! С утра до ночи приходится выслушивать грубую брань. Сначала, когда она только пришла наниматься, она думала лишь о том, как бы достать необходимую сумму денег, и даже не поняла, что оказалась под началом у своей прежней служанки. А теперь она день и ночь оплакивает горькими слезами свою злую судьбу и непостоянство этого бренного мира.

По ступеням лестницы грозно громыхают шаги старухи О-Кумы.

О-Кума. Эй, Тёкити, ты оглохла? Где ты, О-Тё? (Она делает вид, будто уже устала звать.)

О-Тё. Вы меня звали?

О-Кума. Хватит прикидываться! Ты отлично слышишь. Ишь, глухая нашлась!

О-Тё. Я правда не знала…

О-Кума. Уже пробили полдень! Пора! Ты что, еще не оделась? Негодная!

О-Тё. Но я же еще ни разу не выступала с сегодняшней программой! Если не выучить как следует…

О-Кума. А я что, тебе не говорила? Когда нет приглашений, я всегда тебе твержу: повторяй, упражняйся! А ты не хочешь, ленишься. Но если нужно выступать у кого-нибудь в усадьбе или в гостиной, то ты поднимаешь переполох, как вспугнутая перепелка. Думаешь меня одурачить? Пока что я тебе вместо матери. Будешь мне перечить, своевольничать – я найду на тебя управу! Разве с твоим уменьем можно отработать двадцать или тридцать рё, которые я тебе ссудила? Вот потому я и твержу тебе про господина Сабунду! (Она поднимается по лестнице наверх и садится возле О-Тё.) Послушай меня внимательно. Этот господин Фурутори Сабунда очень богат, ты, наверное, сама поняла из разговора в чайной «Мантё». Верно? И вот такой богач предлагает тебе свое покровительство. Не дать ответа… Что такое? Уже слезы? И что же нас так опечалило? Не о чем тут горевать, а то еще беду накличешь!

О-Тё. Да нет, просто я проходила сцену из «Убийства Тёкити», и так стало жалко его, что слезы сами полились.

О-Кума. Что-о? Сама декламировала и сама же прослезилась? Пусть бы слушателям передалась хоть половина твоего воодушевления! Ведь выступай ты на площади – никто тебе и леденца не бросит. А если кто послушает подольше – будет зевать от скуки. От зевоты, может, и заплачет… Еще глаза и нос у тебя, можно сказать, недурны. И с кожей повезло – белая. Вот поэтому люди иногда что-то о тебе говорят. Раз уж ты не можешь показать им мастерство, так хоть этим возьмешь. И если ты из каждого десятка слушателей не найдешь себе двух-трех покровителей, то с твоей стороны это будет очень глупо.

О-Тё. Я стараюсь угодить тем, кто меня приглашает, и пою дзёрури, вкладывая всю мою душу. Пожалуйста, простите меня, но я не хочу слушать разговоры о покровителях, о господине Сабунде…

О-Кума. Ах, не хочешь? Я тоже упряма! Я не позволю тебе болтать что вздумается. Неужели я стала бы тратить тридцать рё, если бы рассчитывала, что ты будешь только сказывать дзёрури! Помнишь, что написано на обратной стороне нашего договора? Когда я брала тебя, то позаботилась о мерах предосторожности на крайний случай! Если откажешься от покровителя, я отдам тебя в веселый квартал, в эту долину страсти, и весь срок найма ты пробудешь в привычном месте, среди знакомых с детства лиц. Я могу тебя наказать! Мне надоело слышать, что ты не хочешь покровителя!

О-Тё. Ах, мама, довольно! Мне пора уже идти, а вы такое говорите… Я начну обо всем этом думать и не смогу быть приветливой с хозяевами.

О-Кума. Вот-вот, ты только на язык скора! Ну не ходи никуда, раз тебе это так трудно. Что бы я ни сказала, ты слушаешь, задрав нос. Уж не считаешь ли ты в душе, что по-прежнему хозяйка надо мной? Действительно, шесть или семь лет назад пришлось мне согласиться годик поработать в «Каракотоя». Да, я присматривала за гейшами, было дело. Так что же, мне и теперь назначено быть служанкой? Это уже в прошлом. Кто станет бояться минувшего?

О-Тё. Я ничего такого не думала…

Однако ее сердце переполняет обида. От жестоких слов О-Кумы девушка вот-вот расплачется. В это время открывается входная дверь и на пороге появляется человек – скорее всего, это слуга в доме какого-то самурая.

Слуга. Здравствуйте, можно к вам? Я из усадьбы господина Кадзивары. Пришел за госпожой Тёкити…

О-Кума. Ах, простите, что заставили ждать! Тёкити, поторопись. А вы, может быть, чайку выпьете? Гостей сегодня много пожалует?

Слуга. Да, кажется, в этот раз артистов будет больше, чем гостей: Сакурагава Дзэнко, Сакурагава Синко, Юмата… А из рассказчиков – Рютё и Рюкё, и еще Симатаю, Сумэтаю и Нобуцуга из школы Киёмото. Танцевать будет Нисигава Сэндзо, декламировать дзёрури – ваша госпожа О-Тё и Кодэн. Словом – все! Этот праздник еще прогремит!

О-Кума. Неужели? Похоже, и правда будет весело!

Слуга. Да! Ведь будут и еще гости: гейши Ёнэхати и Умэдзи из Фукагавы – их очень любит наш хозяин…

Эти слова слышит О-Тё, которая уже оделась и как раз спускается со второго этажа.

О-Тё. И Ёнэхати-сан тоже будет?

О-Кума. Чем вопросы задавать, лучше бы проверила, не позабыла ли ты чего-нибудь. А к вам у меня большая просьба – приглядите за ней! А то с ней всегда что-то случается. Все не как у людей!

Слуга. Что вы, матушка! Зря вы так. Когда девчонки слишком бойкие – это еще хуже. Скромные-то милее! Ну, пошли.

О-Тё. Да, иду.

Слуга. До свидания. Так она уходит к нам на целые сутки, правильно?

О-Кума. Да, спасибо вам. А ты, О-Тё, будь осторожна.

О-Тё. Да.

Изяществом наряда и красотой лица О-Тё превзошла самого Кумэса. На ней яркое верхнее кимоно из шелка с рельефной полосой, по которому пущен узор: бабочки с поднятыми крыльями. Нижнее кимоно с крупной набивкой: по мышино-серому фону фиолетовым – гвоздики, вписанные в ромб, по четыре в каждом. Ворот нижнего кимоно узорчатый: алым по белому – тончайшими линиями каллиграфические знаки. На рукавах узор из белых пятнышек, как спинка олененка, только фон пурпурный. Широкий пояс оби – из черного бархата, на подкладке алого шелка «ямамаю». Сверху талию подчеркивает пояс поуже, украшенный броским узором «цепочка», цвета – бежевый и серо-голубой. Этот поясок отделан еще и золотым галуном, ровно такой ширины, как требует мода.

Прическа у нее такая, как носят мальчики-подростки из благородных семей.

Словом, внешности ее можно только позавидовать. Однако сама О-Тё совсем не весела, и жалкие лохмотья лучше подошли бы к ее нынешнему настроению. Так не хочется выходить к гостям! Но этот мир не потакает нашим желаниям…

Часть третья

Папаша, который с важным видом, читает нравоучение своему сынку, появился на свет не из бурного ключа в Райском Пруду благодати[31]. Да и достойная мамаша, усердно перебирающая четки, тоже родилась не из развилки священной смоковницы[32]. Поистине, «мужчина, не ведающий любовных радостей, напоминает яшмовую чарку без дна»[33].

Так можно ли предложить что-нибудь лучшее для досуга нынешней молодежи, чем повести о чувствах?

Отчего полнятся рисовые кладовые модных наших авторов? Да оттого, что авторы повестей сеют только добрые семена, они-то и дают урожай!

«Календарь сливы», распустившейся нынче перед вашими глазами, начат был господином Тамэнагой под счастливой звездой, ибо принес автору деньги, несмотря на козни Золотого Беса, – это истинная удача, ниспосланная дому господина Тамэнаги Небесами.

Новая книга, отпечатанная весной в год Дракона, оказалась успешной. В «Сливовом календаре» есть такие необычные приемы, что изощренностью они превосходят даже способы, применяемые в парниках, чтобы поторопить цветение сливы. Например, ново то, что мужчина возрожден в женском облике[34], – этот поворот темы наделен освежающим вкусом зеленой сливы и, без сомнения, должен приветствоваться. Впрочем, что-то я несу всякий вздор, выдавая глупости за предисловие…

Шутливые размышления господина Кюхэнся

Предисловие

Мудрый не имеет привязанностей[35]. Господин Кёкунтэй, которого мы сегодня представляем, не имеет предубеждений. Среди шума городской толчеи он хладнокровно ведет летопись страстей человеческих, которые меняются вместе с веком, а не переделывает старые книги, пропитанные китайскими и японскими учениями. Одалживать чужую мудрость – шить халат из краденого шелка, но здесь совсем иное.

Здесь во всей полноте предстали вкусы и нравы нашего времени, так что «Календарь сливы» имеет «и цвет, и аромат»[36]. С весны мы узнали эти небольшие тетрадки, и вот уже дошло до части третьей, в повествовании определились и начало, и конец, и в этой вязи листьев-слов рожденные игрою авторской кисти цветы полны жизни, но совсем не грубы. К тому же, хоть и написано простым языком, есть места поистине великолепные. Можно лишь воскликнуть: «Замечательно! На редкость!»

Это мое предисловие излишне, как излишне покрывать лаком жемчужину или золотить без того золотую монету. То, что я так самоуверенно взялся за кисть и, увы, напрасно потратил бумагу, прошу отнести на счет червяков, которые во мне завелись, и покорнейше прошу меня простить!

Ученик Дзиппэнся Икку,

Кинрэйся Иппо

Год Змеи в знаке Младшего брата воды[37].

Первый месяц весны

Свиток седьмой

Глава тринадцатая

Перерядившийся в чужое платье,

Он сердцем не солгал,

И верно любит

Его она –

Хоть на пиру любого

И чаркой, и улыбкой одарит…

В усадьбе князя Кадзивары в Камэидо

Весь свет собрался под одною крышей.

Из Фукагавы гейша Ёнэхати

Пожаловала вместе с провожатым –

Слугой, что носит ящик с сямисэном,

Переоделся нынче Тандзиро.

Тандзиро, таясь от людских глаз, в печальном расположении духа, коротает часы в каморке прислуги возле кухни. Через некоторое время, утомившись от ожидания, он выходит в сад и при свете луны любуется цветником. Внезапно его внимание привлекает уединенная беседка на краю сада – она возвышается на пригорке и выстроена с большой любовью. Тандзиро направляется туда и поднимается на ее террасу. Как на ладони открывается перед ним вид на садовый водоем и на главную усадьбу с обширной гостиной, где целый день идет шумное пиршество. Он видит сутолоку праздника, в которой, забыв приличия, смешались хозяева, гости… Наблюдая за всей этой гудящей неразберихой, он постепенно погружается в дремоту. Но что это? Чья-то тень метнулась. Это человек, он тяжело дышит от быстрого бега, ноги его босы – словно что-то застало его врасплох. Стремительно распахнув сплетенную из прутьев дверь беседки, он наталкивается прямо на Тандзиро. Оба удивлены и при свете луны всматриваются в лица друг друга.

О-Тё. Тан-сан?

Тандзиро. Неужели О-Тё? Как ты здесь оказалась?

Вместо ответа она лишь заливается слезами. Тандзиро обнимает девушку за плечи и, распахнув раздвижную перегородку, заводит ее в небольшой зал для чайных церемоний. Там он пытается ее успокоить.

Ты совсем задыхаешься! Вон как сердце колотится! (Он кладет руку ей на грудь, пытаясь унять сердцебиение.)

О-Тё. Я действительно очень испугалась. Но не будем сейчас об этом… А вы, Тан-сан, как здесь оказались?

Тандзиро. Я? Как оказался…

О-Тё. Волнуетесь о госпоже Ёнэхати, вот и пришли вместе с ней даже сюда, в усадьбу князя!

Тандзиро. Ничего подобного. Хочу кое о чем попросить Ёнэхати, за этим и пришел. Лучше расскажи, от кого ты сейчас убегала.

Вместо ответа О-Тё бросается к Тандзиро и обнимает его.

О-Тё. От кого убегала? От молодого господина Тюкити, сына Бамбы Тюды, управителя этой усадьбы. Он и раньше всегда со мной заговаривал – настаивал, чтоб я позволяла ему вольности. Но он мне противен, просто противен! Сегодня он воспользовался тем, что все, и хозяева, и гости, напились вина и захмелели. Он совсем было распустил руки, но тут все затеяли игру в прятки. Я спряталась в умывальной комнате, и туда же пришел прятаться Тю-сан. Деваться мне было некуда, настал, как говорится, решительный момент – и тут я заметила у него на поясе короткий меч. Я его выхватила и ударила что было сил… а потом пустилась бежать. Но теперь мне нельзя здесь оставаться! Что же делать?

Тандзиро. Да… Положение серьезное. Но если это сын самого управителя, то тебе это может оказаться на руку. Не стоит так унывать!

О-Тё. Братец! (Она долгим внимательным взглядом смотрит Тандзиро прямо в лицо.) Так вы считаете, что я должна слушаться – и гостей, и всех прочих… Вот если бы рассказать обо всем моей «мамаше»! Она у меня злющая, думает только о своей корысти. Я без конца слышу: если дело сулит деньги – поступай так, как от тебя требуют, во всем повинуйся… Она уже давно твердит, чтобы я нашла себе покровителя. И если в гости к нам заходит кто-нибудь, кто похож на богача, она выказывает необыкновенную услужливость, даже смешно. С утра до вечера одно и то же: знай свою выгоду! Это невыносимо! Но ради вас я готова делать все, что в моих силах. Я нанялась на эту работу и теперь хожу по домам и, пряча слезы, выступаю в гостиных… Так пожалейте же меня!

Тандзиро. Я и так не забывал о тебе ни на мгновение! Просто тебя я не могу сопровождать повсюду, как сопровождаю Ёнэхати, – это было бы неприлично… Но тем сильнее моя любовь!

О-Тё. Вот и хорошо. Я скоро умру, так что оставайтесь со своей Ёнэхати…

Тандзиро. Ну что ты злишься? Зачем ты это говоришь?

О-Тё. Да-а… Со мной-то вы не ходите бок о бок! Вы, может быть, не знаете, но моя «мамаша» – О-Кума, которая раньше у нас служила домоправительницей. Она вечно придирается, ругает меня, бранит – нелегко мне живется. До сих пор меня поддерживала лишь призрачная надежда, что когда-нибудь мы с братом будем вместе… Я терпела… А вы, оказывается, только о госпоже Ёнэхати тревожитесь, даже сюда ее провожаете. Я не могу больше так страдать, лучше умру поскорее!

Тандзиро. Какую ерунду ты говоришь! Ведь я пришел сюда с Ёнэхати только затем, чтобы поскорее уладить кое-какие денежные затруднения и вернуть тебя в дом О-Ёси. Не сделать этого будет не по-мужски. Но и это еще не все. На самом деле я очень тревожусь…

О-Тё. О чем же?

Тандзиро. Да ведь ты теперь хорошеешь с каждым днем – не могу же я спокойно отпускать тебя к чужим людям! Мысль о том, что мужчины не оставят тебя в покое, не дает мне спать по ночам. Порой мне даже снится…

О-Тё. Все ложь! Противно слушать…

Тандзиро. Нет, не ложь. И то, что случилось сегодня, лишний раз доказывает – мне следует что-то предпринять.

О-Тё. Да вы пришли сюда только потому, что боялись за свою Ёнэхати!

Тандзиро. Неправда! Это не я, это ты, наверное, пришла в сад, чтобы с кем-то встретиться! У тебя здесь свидание! Что же, не буду мешать. Пойду в комнату для слуг…

Поднимается с места, но О-Тё его удерживает.

О-Тё. Не говорите так, у меня сердце разрывается!

По щекам ее текут слезы, она вся дрожит, заплаканные глаза покраснели. В неясном лунном свете Тандзиро не замечает всего этого. Он обнимает ее и привлекает к себе.

Тандзиро. Я пошутил, прости меня. До сих пор мы с тобой не говорили серьезно… Я знаю, как тяжело тебе приходится, тем более что ты делаешь это ради меня. Но потерпи, пожалуйста! Очень скоро я сумею забрать тебя назад.

О-Тё. Братец, раз это невозможно, то я не стану больше просить, чтобы вы повсюду были рядом со мной. Я только хочу видеть вас – пусть нечасто, один раз в два дня… Или даже один раз в три дня!

Ее руки обвили его, словно побеги плюща. Но и нежный плющ осенью покрывается алой листвой, а это цвет страсти…

В ночном воздухе гремит хор цикад, а еще из гостиной доносится мелодия песни. Песня эта полюбилась всем уже давно, ее часто исполняют. На этот раз и голоса очень хороши, и музыка – играют прекрасно!

Правду говорит молва,

Он собой хорош:

И осанка, и наряд,

И веселый взгляд…

Как тот лунный человек

У луны один,

Одного его люблю,

Видно – суждено…

Тандзиро. Это, кажется, Масакити и Дайкити, гейши из Фукагавы?

О-Тё. Да, они.

Тандзиро. А ты уже выступала?

О-Тё. Да, мы с Имаскэ исполнили дуэтом «Допрос кото»[38]. Но мне не нравится выступать, когда все шумят, как вчера было в гостиной…

Двое влюбленных смотрят друг на друга. Они забыли обо всем, для них не существует больше прошлое и будущее, а есть лишь то, о чем кричат сердца… И опять из гостиной доносится песня – это мелодия додоицу, голос гейши уверенно ведет мотив:

Ночами одинокими

Томлюсь от страсти пламенной,

А встречусь – и лишь о пустом

С тобою говорю…

Все потому, что ты меня

Не любишь так, как я тебя!

Хоть глупо мне досадовать,

Сдержаться не могу…

О-Тё. Слышите? Даже в песне об этом поется! Конечно, вы обо мне не вспоминаете, ведь у вас есть Ёнэхати…

Тандзиро. Ну уж! Чтобы не вспоминать, нужно прежде забыть. А этого не было. Я о тебе думал постоянно – что же мне вспоминать?

О-Тё. Все неправда! О ком братец не забывает ни на минуту, так это о Ёнэхати! (Ее пальцы впиваются ему в бок.)

Тандзиро. Ты что делаешь? Больно! Ну ладно же, я тоже буду щипаться… (Он просовывает руку в боковую прорезь ее кимоно и касается груди.)

О-Тё. Э-э… (Она заливается краской и пристально смотрит в лицо Тандзиро.)

Тандзиро. Что-то музыки не слышно – да? Из гостиной только смех доносится. Видно, настало время для рассказчиков. Может быть, это Сакурагава Дзэнко и Сакурагава Синко показывают свое искусство?

О-Тё. Нет, это, наверное, анекдоты Рютё. А днем выступал Ютё со своими сказами синнай. Это и правда интересно.

Тандзиро. Да-a? Он ведь, кажется, самый обещающий из молодых?

О-Тё. Он не переигрывает, держится естественно. Мне он нравится.

Тандзиро. Я думал, речь идет о его таланте, но тебя, кажется, затронули его мужские достоинства? А я, стало быть, должен выслушивать твои признания. Как легко ты, оказывается, теряешь голову!

О-Тё. Да нет же… Но кое-кто от него без ума. Видели бы вы, как в него влюбилась одна моя подружка, О-Кику![39] Даже противно!

Тандзиро. Ага! Значит, все же и ты к нему неравнодушна!

О-Тё. Братец, перестаньте! Если бы это было так, то зачем я мучаюсь? Какой вы гадкий!

Тандзиро. Ну почему… Я умею понравиться! Сейчас проверим, влюблена ли ты в Ютё… (Крепко прижимает ее к себе и опрокидывает на пол.)

О-Тё. Отпустите меня!

Протягивает руку и слегка приоткрывает сёдзи, глядя в сторону парадной гостиной, затем вновь плотно задвигает створки.

И вот она, любви вершина!

А в основании – тревоги,

Их можно наконец поведать,

Все уголки души открыть…

Чужому взору недоступен

В саду уединенный домик.

Хозяева усадьбы тоже

О нем забыли –

К счастью для влюбленных!

Автор, распростершись в поклоне, почтительнейше обращается к читателю. Наверняка найдутся люди, которые сочтут непристойным изображение в повести подобных сцен и приравняют это к насаждению разврата среди женщин и девиц. Предупреждаю, что это ошибка. Как говорили древние, даже имея перед глазами лишь троих людей, непременно научишься чему-нибудь полезному. Пословица гласит: «Глядя на чужие манеры, исправляй свои». С самого начала я предназначал мою полную несовершенств повесть прежде всего женщинам, и действуют в ней тоже женщины. Хотя поведение моих героинь может показаться безнравственным, чувства их всегда глубоки и целомудренны. Я не пишу о том, что оскорбляло бы женскую добродетель: о связи одной женщины и нескольких мужчин, об отвратительном пороке корыстолюбия и продажности, о нарушении долга. Хоть и говорят, что этот свиток изобилует обольстительными сценами, но чувства изображенных в нем мужчин и женщин всегда искренни и чисты.

Коноито, Тёкити, O-Ёси, Ёнэхати – эти четыре женщины не схожи характерами, но ни одна из них не запятнала свою честь, и им нечего стыдиться перед любимыми. Более того, посмотрите, как в минуты опасности они храбро и беззаветно защищают своих мужей!

Глава четырнадцатая

По водной глади уточка скользит.

Нет беззаботней существа на свете!

Но посмотрите – лапкам ни минуты

Покоя нет.

Перебирая мысли,

Я возвращаюсь вновь к тому,

что глаз сторонний

Напрасно средь других людских занятий

На долю гейши

смотрит с восхищеньем,

Завидуя наряда пестроте.

Совсем иначе выглядит с изнанки

Цветастый ситец «мацудзака»,

С исподом алым черный пояс оби,

И сямисэн в руках –

Все три струны его

Опора слабая, чтобы по жизни этой

Идти и не бояться оступиться.

Безрадостна судьба у дев веселья?

Особенно тяжело бывает девушке, которая впервые выходит к гостям и еще не знает, как следует вести себя во время застолья. Застенчивость может наскучить, а поддержав веселье гуляки, рискуешь не понравиться тому, кто привержен хорошим манерам. Если же оказываешься между неотесанным мужланом и завсегдатаем гостиных, то разговор превращается в цепь недомолвок, и вместо хора выходит нескладная разноголосица, так что потом недовольны оба.

Как известно, во время пирушки гейше не приходится сидеть на одном месте и вечно за ее подолом волочится кто-нибудь из гостей. Такой вот не слишком искушенный волокита, бывало, зазовет любоваться осенними полями – а сезон уже миновал, и все покрыто инеем. Приходится только поддакивать, когда он с многозначительным видом поясняет, что, мол, в верховьях реки из лодки можно увидеть сразу и гору Фудзи, и гору Цукуба[40] – как будто эти вершины нынче поднялись! А каково, дрожа на осеннем ветру, подниматься по обшитым досками ступеням насыпной набережной в Усидзиме? Так стынут босые ножки, что даже самая большая модница мечтает по-деревенски облачиться в носки-таби. Новоявленный кутила даже не догадывается, что хоть и слышны в чайной «Усия» вечерние колокола храма Кофукудзи, а девушка предпочла бы поскорее забраться в паланкин, который доставит ее домой. Вероятно, мужчинам представляется верхом проницательности критиковать этих женщин и подмечать их слабости, а того они не понимают, что и гейши тоже чьи-то дочери, и они кому-то дороги. Но если кто-то отнесется к гейше всерьез, подумает о ней: «Ах, бедняжка!» – то, как все истинные знатоки мира развлечений, он вступит на тропу страсти, а там искусно спрятано множество ловушек.

Но как бы то ни было, а Ёнэхати принадлежит к этому жестокому миру, и ее утлая лодочка застряла между двумя глыбами: долгом и сердечной привязанностью. Нынче ее прибило-таки к тихой пристани – она сидит в гостиной чайного домика «Хираива» – «Плоская Скала». Тут же и Тобэй – прочный опорный столб, на котором покоится пристань. Даже если этот столб сгниет, он будет стоять на прежнем месте. Тобэй все еще настаивает на том, что любит Ёнэхати, и теперь, утомившись от бесплодных пререканий и вина, он дремлет, опершись на собственный локоть. Ёнэхати безрадостным взглядом обводит комнату и видит забытую кем-то маленькую книжечку. Она берет ее в руки и начинает читать вслух, шевеля губами, как это делают женщины.

Аоумэ, молоденькая гейша (она еще носит кимоно с незашитыми рукавами), держит в руках баночку белил «сэндзёко».

Аоумэ. Мэнами, милая, поди-ка сюда!

Мэнами – десятилетняя прислужница гейш.

Мэнами. Я здесь. Что нужно?

Аоумэ. Ты ведь пользуешься белилами? Вот, это тебе. Мажь ими лицо каждый день. В эти белила добавлено хорошее лекарство, все твои прыщики исчезнут. Еще я тебе дарю вот эту картинку. Ну что, согласна постричься, как монашки?

Мэнами. Я не хочу! (Лицо ее кривится в недовольной гримасе.) Дайте мне белила, и все!

Аоумэ. Ну же! Если эта девочка не станет маленьким бонзой, то у нее никогда не исчезнут прыщики. И на глазах тоже выскочат прыщики – совсем ослепнешь! Подумай-ка!

При этих словах девочка задумывается, не стать ли ей и правда монашенкой.

А пострижешься – я всегда с тобой буду ласкова!

Мэнами. Ну ладно… А вы мне правда дадите белила и картинку?

Аоумэ. Вот и молодец, хорошая девочка. Больно не будет!

Ведет девочку в пустую комнату по соседству и быстро-быстро бреет ее наголо, превращая в маленькую монахиню. Девочка трогает свою голову и начинает плакать.

Мэнами. Мне так не нравится… Берите назад свою картинку, сделайте опять как было!

Аоумэ. Глупенькая! Что же теперь можно сделать, раз волос уже нет? (Смеется.) Тиёхарусан, идите-ка сюда, взгляните!

Девочка продолжает плакать, а из соседней гостиной доносится пение:

Вершина любви, из печалей ты сложена!

По склону крутому двое бредут…

Гейша, которая напевает в соседней гостиной, еще молода, ей восемнадцать или девятнадцать лет. На вид она – живое отражение великого актера Хамамурая. Волосы ее разделены на две части и уложены в прическу «варигарако», к лицу ей и дорогие заколки. Шея ее белее снега. Очищенное лучшими снадобьями, лицо лишь слегка тронуто гримом и белилами «сэндзёко» – это выглядит особенно утонченно. На ней белое ночное одеяние с каймой из заморского ситца, оно перехвачено узким пояском из черного бархата и шерсти золотисто-чайного цвета. Стоя на коленях, гейша складывает постельные принадлежности и приводит в порядок свою гостиную. Гость ее, видимо, уже женат и, похоже, унаследовал хорошее состояние. Описание его внешности мы здесь опускаем.

Уже подошло время закрывать заведение, и в доме суета: молоденькие гейши, которым велено в эту ночь сторожить хозяйские покои, готовят себе постель в общей комнате на первом этаже.

Слышно, как где-то по соседству сказитель исполняет пьесу дзёрури:

Свято ученье о бренности мира,

О Ветер Тщеты Всего Земного!

Пусть же хрупкий цветок вьюнка

Переживет столетние сосны!

Хансити за руку ведет О-Хана…

Гость гейши. Как раз сцена двойного самоубийства влюбленных – Хансити и О-Хана! У тебя даже имя похожее – Ханаяма…

Гейша. И у вас похожее имя, господин Ханбэй!

Xанбэй. А эти слова пьесы проникают в самое сердце…

О-Хана. Пока никого нет, убей меня! Скорее!

Ханбэй. Да! Пока вокруг нет людей… Потерпи еще немного!

Он быстро отгораживает ширмой угол, где они сидят. Вот он уже готов вонзить меч… В это время из-за перегородки слышится чей-то голос.

Голос незнакомца. Не соверши ошибку! Мертвый цветок уже не расцветет! Взгляните сначала сюда!

Двое видят, что в щель между створками сёдзи просунуто послание. Это контракт Ханаямы. Ханбэй берет бумагу в руки, внимательно читает, и у него вырывается облегченный вздох.

Ханбэй. Вот он, твой контракт с хозяином заведения!

О-Хана. Этот хрипловатый голос! Наверняка это вчерашний гость госпожи Ханамати. Он был одет как приказчик из магазина и все расспрашивал ее обо мне.

Ханбэй. Клянусь, это Тюсити! Опять его преданность и доброта!

О-Хана. Что это за человек?

Ханбэй. Он – старший приказчик в нашем магазине. Это он та самая «белая мышка»[41], благодаря которой мой отец процветает. Даже его имя – Тюсити – означает «Преданный». Но то, что он сделал сейчас… Не понимаю!

О-Xана. Но раз контракт теперь у нас, мы можем и не умирать. Правда, Ханбэй-сан?

Ханбэй. Да, мы можем не умирать, и это (так считает автор) – прекрасно.

Продолжение в следующем выпуске[42].

Ёнэхати (дочитав до конца). До чего это раздражает! Вечная привычка авторов! А может быть, тут где-нибудь и продолжение есть…

Она бормочет про себя и поглядывает на Тобэя. Но подвыпивший Тобэй спит непробудным сном, издавая громкий храп.

Прочитала про этого Ханбэя и вспомнила госпожу Коноито. Ведь ее Хан-сан из Нэгиси тоже такой – на крайности пойдет, а не отступит. Не получилось бы и у них, как в этой книжке!

Тобэй. Да уж, ручаться нельзя!

Ёнэхати. То-сан? Это вы сказали?

Тобэй. Я давным-давно проснулся и слушаю… Хотя я и без тебя все знал. Ханбэй из Нэгиси заботился о Коноито с того дня, как она стала выходить к гостям. Потом он разорился, но она с ним не порвала. Ну а ваш покорный слуга Тобэй поддерживает Коноито потому, что она ему нравится: она умеет быть преданной и обольстительной одновременно. Теперь ты понимаешь, Ёнэхати, что у тебя не может быть обязательств перед Коноито?

Ёнэхати. Вот до чего вы додумались! Но как бы ни воспламенялось ваше сердце, у женщин тоже есть гордость. Простите меня, но я по-прежнему ничего не могу вам ответить.

Тобэй. Ну еще бы! «Дитя, которое страшится любви»…

Как раз в это время с насыпи слышится детский голос: «Мамочка, прости меня!»

Когда автор этих строк, Кёкунтэй, сидел над рукописью, в его хижину заглянул друг. Прочтя отрывок, в котором речь идет о чайной «Усия», о паланкине и о лодке, друг мой в шутку сложил стихи.

Стихи господина Кинтося:

Полями в инее налюбовавшись всласть,

Промерзнув в лодке,

пока плыл до Усидзимы,

Я тоже с радостью бы

прыгнул в паланкин,

И пусть несут меня

по тракту Умамити –

В квартал любви вернуться я не прочь!

Отшельник с Горы

Золотого Дракона

Свиток восьмой

Глава пятнадцатая

«Где проживешь свой век –

там и столица».

Присловье впору,

Ведь карниз к карнизу

Дома на Мукодзиме поднялись.

Какая же деревня здесь, коль мимо,

Как куколки точеные изящны,

Снуют красавицы?

Благоуханье

Струится вслед им,

И весенний ветер

Его мешает с ароматом сливы.

Сюда добраться

нынче можно без хлопот –

Не надо кликать лодочку Такэя,

Вот почему любители пить чай,

Что знают толк в крюке для котелка

И бульканье веселом кипятка,

Здесь завели «беседки», «павильоны»,

«обители», и «хижины», и «залы».

Плетенная на манер ограды храма Кэнниндзи изгородь одного из таких «павильонов» в этот час словно занялась огнем – это первые рассветные лучи. А как дивно поет на заре соловей! Но кое-кто мечтает лишь об одном – поскорее погрузиться в горячую воду, принять утреннюю ванну. Готова ли она уже? Стараясь открывать тугую калитку как можно бесшумнее, на улицу выходит девушка. На сонном лице играет улыбка – очаровательно, как будто пролил кто-то воду, а она наутро подернулась ледком и блестит. Путь девушки лежит через мокрое, в изморози поле, поэтому она в деревенских гэта и левой рукой подбирает подол платья. Громко стучат сандалии – да и имя ее гремит, в Коумэ оно известно всем. Эта девушка – молодая учительница декламации. Она только что, под утро, вернулась домой. Вчера допоздна наставляла своих подопечных и ночевала в доме одной из учениц.

Хоть здесь и не столица, но точь-в-точь по-столичному уложены ее волосы в модную нынче прическу «симада с напуском». А еще в ней чувствуется какая-то природная свежесть. Это – как сакэ «сумидагава», которое варят только на востоке, в столице Эдо.

* * *

Тем же утром в сад гостиницы «Хираива», что на Мукодзиме, после ночи обильных возлияний выходит Тобэй в деревянных сандалиях для постояльцев. Прислонившись к ограде храма Кофукудзи, он бранит местные порядки: из-за раннего часа гостиничная купальня еще закрыта.

Тобэй. Может быть, я требую слишком многого, но с утра голова не работает, пока не примешь ванну…

Следом за Тобэем выходит Сакурагава Ёсидзиро в небрежно наброшенной на плечи парадной накидке.

Ёсидзиро. По-моему, лучше нет, чем купаться в «Дайсити». Но и вы нынче неподражаемы – так рано поднялись!

Тобэй. Вино свалило с ног, но не нагнало сон, я все время ворочался с мыслью, не готова ли уже ванна…

Ёсидзиро. Должна уже быть готова. Но как бы нам не оплошать! Ведь в женском отделении наверняка еще не вскипятили воду. Того и гляди какая-нибудь гейша с опухшими после вчерашнего глазами пошлет слугу со своим купальным халатом, чтобы он занял мужскую купальню. «Как не хочется сегодня пудриться! Хоть бы поскорей в лодку – и уехать до того, как он проснется!» Бубня что-нибудь в этом духе, она будет сидеть в тесной мыльне, пока все вокруг не забрызгает. Подумать страшно!

Тобэй. Полно! Я ценю твой актерский дар, но ведь истина очевидна. Эта самая гейша, увидев тебя, тут же закричит: «Ой, Ёсидзиро-сан! И вы вчера были здесь? А я все думала, куда вы подевались… Вот не знала!» Потому-то ты и делаешь вид, что здешняя купальня нехороша, и пытаешься меня утащить отсюда. Я угадал?

Ёсидзиро. Ничего подобного! Я не настолько падок до женщин. Предоставляю это своим клиентам.

Тобэй. Хотя ты и приходишься сыном самому Сакурагаве Дзэнко, едва ли кто-нибудь поручится за тебя как за женоненавистника…

Таким образом беседуя, они направляются в купальню гостиницы «Мусасия», которая расположена по другую сторону дороги. Как раз когда они подходят к дверям купальни, оттуда появляется девушка. Волосы ее изящно подобраны и заколоты спереди и с боков, лицо после ванны розовеет, как цветок сакуры. Ей не больше семнадцати, поражающая стройностью фигурка облачена в утреннее кимоно яркой модной расцветки с узким пояском. Зажав во рту уголок небольшого полотенца, она зачесывает выбившиеся пряди волос крошечным самшитовым гребешком. Взглянув на Тобэя, она приходит в изумление: «То-сан?»

А я-то думал – кто это? А это, оказывается, О-Тё… Мы с тобой давно не виделись, и ты так за это время выросла, что не узнать! Где ты теперь?

Дружелюбный и приветливый по натуре, Тобэй долго и подробно ее расспрашивает. Ёсидзиро потихоньку похлопывает Тобэя по спине и негромко посмеивается.

Ёсидзиро. Так-так… Чем других укорять, лучше на себя оборотиться! И чем же вы оправдаетесь?

Тобэй (обращаясь к О-Тё). Ты с вечера в одной из здешних гостиниц?

О-Тё. Нет… В Коумэ у меня сестра, и она заболела. Теперь она перебралась сюда и живет в усадьбе, что на соседней улице, а я ее навестила.

Сакурагава Ёсидзиро намеренно оставляет их разговаривать, а сам первым идет в купальню.

Ёсидзиро. Пойду первым, сниму пробу – вечно я на себе проверяю, достаточно ли подогрели сакэ… (Смеется.)

Он решительно толкает раздвижные двери, чтобы войти, и двери с грохотом падают прямо на него, поскольку желоб, по которому должны скользить створки, мелковат. Из купальни выскакивает мальчишка-банщик: «Ничего-ничего, не беспокойтесь!» «Неудачная шутка!» – с этими словами Ёсидзиро заходит в предбанник, снимает кимоно, кладет его на решетчатую полочку и оглядывает помещение для мытья. В месте слива доски позеленели, как в колодце, ушаты для мытья – меньше, чем можно себе представить, а видавший виды мешочек с рисовой шелухой, которым драят спины, украшен цветущей веткой алой сливы. Еще одна шутка мальчишки-банщика! Хоть все это изрядно отдает провинцией, но есть тут и особое очарование, уже исчезнувшее из столичных купален. «Ну, тут уж я отдохну!» – с этими словами Ёсидзиро погружается в горячую воду. Тобэй и О-Тё продолжают беседовать у ограды внутреннего дворика гостиницы «Мусасия». Неожиданно из бокового переулка появляется не кто иной, как старуха О-Кума (та самая бывшая управительница «Каракотоя», на которую теперь работает О-Тё).

О-Кума. В хорошеньком месте я тебя встретила! Весь день сегодня понапрасну за тобой пробегала – ну-ка, пошли домой!

О-Тё. Ой, мама? Вы меня напугали…

О-Кума. Чего там «напугала»! Ишь, бессовестная, дурачить меня вздумала! Сказала, что больна сестра, и отпросилась на пару дней, а сама? Ведь пени, которые ты платишь мне за дни прогулов, не идут ни в какое сравнение с деньгами, которые ты бы заработала, выходя к гостям. Разве я могу протянуть целых десять дней на твои два или три бу? А сколько ты сегодня еще пробегаешь? К врачу за лекарством, в Хориноути за амулетом… Твое дело, сколько ты будешь еще отпрашиваться, – ведь потом тебе отрабатывать. Но я-то голодная сижу! Немедленно иди за мной!

О-Тё краснеет от злобных выкриков старухи, ей очень горько, но поделать она ничего не может.

О-Тё. Я виновата, что задержалась… Через несколько дней приедет ее тетя и сможет присмотреть за больной. А до этого – прошу вас!

О-Кума. Нет, не выйдет! Мелешь всякий вздор…

Тобэю неприятно видеть, что разговор у них не получается.

Тобэй. Тетушка, я не знаю всех подробностей дела, но ведь перед вами всего лишь дитя. Не лучше ли сходить с ней вместе к ее старшей сестре и уж с сестрой вести разговор?

О-Кума. А вы-то – кто?

Тобэй. Может быть, вы меня и позабыли, но я тот самый Тобэй, который пользовался когда-то некоторой известностью в верхних покоях «Каракотоя». В дни «момби» я, помнится, всем из прислуги воздавал должное, да и вы щедро одаривали меня поклонами в гостиной ойран Коноито.

О-Кума. Так вы, верно, тот господин из Киба?

Тобэй. Чем величать меня господином, вспомните лучше о том, что О-Тё прежде была госпожой над вашей светлостью. Вы так грубы с ней, держите ее в страхе, точно малое дитя, – это не пойдет вам на пользу в грядущей жизни.

Получив отпор, старуха О-Кума сначала как будто бы теряется, но потом берет себя в руки и отвечает Тобэю.

О-Кума. А вы, может быть, сами хотите о ней позаботиться? Какое доброе у вас сердце! Давайте-ка оставим в покое то, что было прежде. А нынче мы с ней обе приносим друг другу выгоду. Делаем вид, будто мы мать и дочь, а говоря по правде, она нанялась ко мне, и она – моя слуга. Я ей уже уплатила вперед, однако же, если мне вернут мои двадцать рё чистыми деньгами да возместят расходы на еду и прочее, что потребовалось для ее содержания, тогда я готова выложить ее долговую расписку. Но только яблоко-то с червоточинкой, прошу иметь в виду!

Рыцарственную душу Тобэя, наследника героев японской старины и пленника собственной чести, оскорбили грязные намеки, высказанные столь откровенно, как говорится, «не завернутые в шелк».

Характер его таков, что он не может остановиться на полпути, прикинувшись, что дело его не касается.

Тобэй. Я, признаться, ничего не понял, но ведь говорят же, что против бабки-сводни и хозяйки чайного домика мужчине не устоять. Впрочем, это так, к слову. На самом деле мне жаль О-Тё. Не потому, что «сел в лодку – назад не вернешься», не из куража, а просто чтобы, как говорится, «распутать корабельные цепи» и во всем разобраться, я уплачу вам сполна. Матушка, доверьте мне на сегодня О-Тё!

Как раз в это время к Тобэю с поклоном подходит служанка из гостиницы «Хираива», в руках у нее купальный халат: «Да вы еще и в купальне не были!»

А, ты халат принесла? Спасибо. Как раз вовремя ты здесь оказалась.

Наклонившись к служанке, что-то шепчет ей на ухо, после чего она поспешно убегает.

О-Тё. То-сан, простите меня! Мне очень неловко… (Голос ее звучит неуверенно.)

Сакурагава Ёсидзиро наблюдает за происходящим через решетчатое окошко купальни.

Ёсидзиро. Господин Тобэй, я уже выхожу!

Тобэй. А, это ты, Еси-сан? У меня тут кое-какие дела. Ванну я потом приму.

В это время возвращается служанка и передает Тобэю небольшой сверток. Тобэй разворачивает бумагу, проверяя содержимое, а затем передает сверток старухе О-Куме.

Прошу продлить ее отпуск еще на несколько дней – что бы ни случилось, я буду поручителем.

Переданных старухе О-Куме денег ровно десять рё, и в душе она очень довольна.

О-Кума. Да что уж там! Напрасно вы огорчались! Если бы знала, в чем дело, разве бы я стала шум поднимать?

Тобэй. Ладно, ладно, мы ведь договорились, у каждого своя выгода…

Отослав старуху прочь, Тобэй в сопровождении О-Тё занимает одну из уединенных гостиных заведения «Хираива».

О-Тё. Прошу простить меня за неожиданно доставленные хлопоты!

Тобэй. Не стоит благодарности. Твоей вины здесь нет. А у меня, я думаю, есть веская причина поступить так. Разве не была эта О-Кума твоей домоправительницей? Разве не прислуживала она Коноито и другим гейшам? И вот она выказывает такое пренебрежение дочери прежних хозяев – для моей натуры это невыносимо, и я решил вмешаться. Но как оказалась ты в нынешних обстоятельствах?

В ответ О-Тё, проливая слезы, подробно рассказывает обо всем, что с ней случилось, как это и описано в предыдущих главах нашей повести. Тобэй же, будучи и сам человеком щедрой души и неколебимого мужества, услышав об отважной O-Ёси из Коумэ, чувствует, что между ним и ею есть какая-то непонятная связь, нити судьбы притягивают их друг к другу. Вот и О-Тё они оба не могут оставить без помощи…

Бедная, сколько ты страдала! Но теперь волноваться не о чем. Я повидаюсь с твоей сестрицей, и мы придумаем что-нибудь, чтобы избавить тебя от старухи.

В это время вносят вино и закуски.

Принесите поскорее что-нибудь из еды! Мне достаточно и этого, но девочке следует хорошенько подкрепиться. И где наш милый Ёсидзиро?

Служанка. Пошел в храм Уси-но Годзэн.

Тобэй. Да? С чего бы это вдруг… A-а! Он неверно все истолковал и решил нас оставить наедине. Позовите-ка его скорее!

Кивнув, служанка уходит на кухню.

О-Тё. Разрешите налить вам?

Тобэй. Нет-нет, не беспокойся. Поешь и иди поскорее. Сестра, наверное, волнуется.

О-Тё. Да нет, я ей сказала, что с утра схожу помолиться святому угоднику[43] в храм Дзёсэндзи.

Тобэй. Из утренней ванны – прямиком в Фукагаву?

О-Тё. Нет, это другой храм – он на той улице, что идет вдоль плотины, там еще чья-то усадьба рядом.

Тобэй. А, понятно – напротив черепичных печей Коумэ. Но это тоже неблизко!

О-Тё. Три квартала отсюда. Но для здешних жителей это все равно что рядом.

Вносят поднос с едой. Следом появляется Ёсидзиро, и с его приходом некоторое время все заняты лишь вином.

Ёсидзиро. Хозяин, я бы хотел сегодня ненадолго отпроситься. Можно?

Тобэй. А что случилось? У тебя с кем-то уговор?

Ёсидзиро. Да, мы с Ридзё и Тярия должны быть вечером в гостиной некоего господина. Сатохати еще давно пообещал…

Тобэй. Вот и кстати. Мне тоже нынче надо в господскую усадьбу, по делу. На денек забудем развлечения! Ты можешь идти прямо сейчас.

Ёсидзиро. Не лучше ли после обеда…

Тобэй. Иди, не сомневайся! Я ведь тоже уже ухожу. Только за это сделай одолжение, выполни одну мою просьбу. Найми лодку и передай от меня весточку на ту сторону реки, в Яманосюку – это прямо на берегу…

Ёсидзиро. Дом госпожи Нобуцуги?

Тобэй. Да. Пусть она непременно будет на празднике бога Эбису. O-Тэцу из «Миятогавы» тоже обещала приехать, поэтому, если госпожа согласится, пусть они вместе наймут на пристани лодку. Так и передай.

Ёсидзиро. Слушаюсь. Ну а мне позвольте откланяться. Прощу прощения, что так охоч до развлечений. И вы не теряйте времени даром! Хорошо, сестрица?

Он поглядывает на Тобэя, всем своим видом показывая, как восхищен его находкой. Тобэй подзывает Ёсидзиро поближе.

Тобэй. Везде-то ты видишь дурное! Отправляйся лучше в Яманосюку и не вздумай исполнить свой излюбленный номер «Через реку переехал – и забыл зачем…».

Ёсидзиро. Что вы такое говорите! Ведь я только ради вашего поручения еду на ту сторону. А на остров Мукодзима нынче добраться несложно. На нашем берегу реки сейчас шесть лодочников ждут своей очереди, чтобы кого-нибудь переправить.

Тобэй. А ты в этом деле, оказывается, дока! Даже я не знал, сколько там лодочников. Я до сего дня надрываю голос, выкликая только лодку Такэя. Знаешь, как в песне старины Хакумося:

На берегу реки Сумидагава

Стою, кричу – ни звука мне в ответ,

И только снег идет.

Под снежным покрывалом

Заснул, наверно, лодочник Такэй…

Пройдет еще немного времени, и никто не поймет без специальных разъяснений, что эта песня сложена о том, как с прибрежной насыпи подзывают лодку, чтобы добраться до Санъи. Однако не годится тянуть на себя якорную цепь, когда корабль готов к отплытию…

Ёсидзиро. Как, на сегодня уже все? Мне уходить?

Тобэй. А что такое?

Ёсидзиро. Чувствую себя так, словно впереди финальная сцена, а меня оттаскивают за волосы…

Тобэй. Лучше уходи, а то еще какую-нибудь глупость скажешь!

Ёсидзиро. Если так, решительно исчезаю. Будьте здоровы! (Уходит.)

У калитки, выходящей на набережную, столпились все, кто служит в гостинице «Хираива».

Слуги. Всего вам доброго! До свидания!.. Ой, а разве съезжает один Ёсидзиро-сан? Так хозяин еще остался…

Ёсидзиро. Именно!

Горничная. А ваш уход, как всегда, неожиданный…

Ёсидзиро. А ты бы хотела, чтобы хозяин ушел, а я бы с тобой остался, да?

Горничная. Фу, гадкий!

Ёсидзиро. Ты моя скромница!

Горничная. То-сан, а Ёсидзиро про вас сказал… (Делает вид, что бежит в гостиную к Тобэю.)

А тем временем идет десятый день первого весеннего месяца, и обращенные к югу ветви сливы постепенно покрываются цветами. Настала пора отсчитывать время по сливовому календарю! «Бом-бом…» – это колокол храма Кофукудзи бьет час Змеи. Дым от печей для обжига черепицы смешивается с весенней дымкой и постепенно тает, а ветер разносит крики грузчиков у дровяного причала в Имадо да мальчишки-посыльные гудят в морские раковины.

Глава шестнадцатая

Итак, О-Ёси, которая давно уже страдает от опасной болезни, перебралась временно в дом своей овдовевшей тетушки в Сусаки, что в Мукодзиме. Хозяйка дома отправилась на родину покойного супруга, имея неотложное дело к его семье. О-Ёси приглядывает за усадьбой и восстанавливает свои силы на свежем воздухе.

Сегодня больной стало легче, и она коротает праздно летящие часы с книгой в руках.

Ставни распахнуты, льются лучи –

Свет весны благодатный!

Сливы стройная тень на стене

Воспоминания будит.

Прошлое в сердце эхом звучит,

Долгим, печальным эхом,

А в горном храме колокол бьет,

Времени бег отмеряя.

Колокол в храме на Горе Золотого Дракона уже пробил час Змеи. Слышатся выкрики идущего полем торговца: «Белое сакэ, чистое сакэ! Пастила из фасоли, сладкой фасоли!» Эхо подхватывает слова и уносит вдаль.

О-Тё (и Тобэй с нею вместе) подходит к бамбуковой изгороди и отворяет калитку.

О-Тё. Сестрица, как вы? Я сегодня задержалась дольше обычного… (С этими словами она переступает порог внутренних покоев и приглашает войти Тобэя.) Будьте любезны, сюда, пожалуйста. (А сама проходит в глубину дома и рассказывает О-Ёси про Тобэя и про все, что с ней случилось.)

O-Ёси. Ах, неужели! Вот спасибо ему, такой сердечный человек… Поскорее зови его сюда.

О-Тё радостно кивает и, выйдя в соседнюю комнату, обращается к Тобэю.

О-Тё. То-сан, пожалуйте сюда.

Тобэй. Можно ли? Больной это не повредит?

O-Ёси. Нет, что вы! Сегодня я уже гораздо лучше себя чувствую. Прошу вас, не стесняйтесь, пройдите сюда! Простите, что не встречаю вас как полагается… Здесь такой беспорядок! О-Тё, дорогая, приготовь поскорее чай!

Тобэй. Нет-нет, ради меня не беспокойтесь, пожалуйста! (С этими словами он заходит в комнату О-Ёси.) Еще раз прошу прощения…

Садится, однако ему предлагают другое место, в почетном углу, и в этот момент хозяйка и гость обмениваются взглядами. На лицах обоих – изумление, они не верят глазам. O-Ёси вдруг заливается слезами, прижимая руки к груди. На нее это совсем не похоже.

O-Ёси. Конечно, это вы! Семь лет назад, по пути из Нариты, вы остановились в гостинице «Цутия» в Сакуре…

Тобэй. Да, так и было! Дождь заточил меня в одной из верхних комнат гостиницы, и я попросил, чтобы прислали кого-нибудь для компании за рюмкой. Только вот для вас это плохо обернулось…

O-Ёси. А для вас! Новому человеку – столкнуться со скандалом! Ссора из-за ревности к успеху чужака у гейши… Я тогда подумала, что вы рассердились на меня из-за того, что ваше имя станут впредь поминать в связи с какой-то бродячей певичкой, которая и сама-то себя стыдится. Поэтому я пошла принести вам свои извинения и… Это была судьба!

Тобэй. А я, когда они вломились, подумал только: странная запальчивость! Но сердце мое все же не из дерева или бамбука – я ввязался в ссору, не предполагая, чем все кончится…

O-Ёси. Я так надеялась, что мы снова встретимся в Эдо, как вы говорили… После того свидания я стала стыдиться своей напускной бойкости, а вернувшись из скитаний домой, отложила сямисэн и научилась делать женские прически. Все потому, что думала: вдруг встречу вас! Не могла я больше порхать по жизни, не могла, чтобы люди свысока смотрели на мое ремесло. И уж тем более претило угождать мужским прихотям. Но прошу вас, не подумайте, что я чересчур превозношу свое целомудрие!

Открывшись Тобэю, O-Ёси смотрит на него полными слез глазами, она смущена. Однако ее молчание говорит ему больше, чем любые слова. О, сердцу его знаком этот тонкий, изысканный аромат зрелого чувства…

Тобэй. Я чувствую себя так, как будто все это сон… Когда мы повстречались в Сакуре, вам было как раз девятнадцать. Несчастливый для женщины год[44] – и вот вы пустились в паломничество. В гостинице мне сказали, что вы вместе с вашим батюшкой направляетесь в храмы Нариты и ищете способ заработать, чтобы оплатить дорожные расходы. От этих слов так и повеяло – «ветреница»! Однако, сверх ожидания, я не встретил чего-либо похожего на развязность, напротив: подлинный талант, прекрасная внешность, умение себя держать…

Довольная похвалой, О-Ёси весело смеется.

O-Ёси. Не желаю слышать! Семь лет назад я поверила этим сладким речам – и вот, до сего дня храню вам верность… Быть может, для вас этот подарок – лишняя обуза, тогда простите меня, прошу вас!

То, что она говорит и делает, совершенно не похоже на прежнюю O-Ёси, которую мы встретили в начале повести. Таково уж женское сердце: в этом мире нет женщин добрых или злых, сильных или слабых – все переменчиво. Каков ее мужчина – такой становится и женщина. Белозубая молодка[45] бывает блеклой, а женщина в годах и по натуре скромная – яркой и броской. Ведь это ради мужчины они так меняются. И тот, кто со стороны судит, мол, эта женщина – порочна, эта – добродетельна, ничего не знает о любви.

Тобэй. А ведь просить у вас прощения должен я! Сразу после возвращения из Нариты я узнал, что мои друзья собираются в путешествие, в провинцию Ямато, и мне захотелось отправиться с ними. Баловень родителей, строптивец, лентяй, я пустился в дальний путь в компании таких же, как и сам, повес. От Исэ до Нанивы, везде мы изощрялись в безумствах: узнали, что такое красавицы из Киото, наряды и разносолы из Нагасаки… В праздных скитаниях летели дни и месяцы, а тем временем в Эдо скончался мой дядюшка, человек весьма солидный. Вдобавок за время моего отсутствия пять самурайских семейств, постоянные клиенты отца, отказались от услуг нашего торгового дома из-за ошибок в расчетах. Я всего этого не знал: путешествовал, сорил деньгами и, наконец, неудовлетворенный тем капиталом, который оставался у меня за пазухой, набрал денег взаймы у самураев, с которыми мы ведем дела в провинциях по всей стране. Чуть ли не двадцать рё я выпросил у клановых старейшин, обойдя семнадцать или восемнадцать поместий. Ну а когда и эти деньги кончились, я вернулся в Эдо. Однако не так страшно оказалось, что я растратился, и не то поставили мне в вину, что за сотни ри от дома я забыл про семью и родителей. Самое главное – что я не явился на похороны дядюшки. Это узнал весь свет и счел непростительным, а более всех оскорблена была тетушка. Эта тетушка – старшая сестра моей матери и наследница всего состояния; и когда я, устав от разгула, явился в Эдо, я не знал еще, что в наказание за пренебрежение долгом семейный совет решил в тот же день изгнать меня из столицы. Так на некоторое время я оказался препоручен заботам родственников в Кадзусе. О тебе я вспоминал часто, но поделать ничего не мог.

Через два года я наконец вернулся домой. Я думал о тебе, везде искал, но так и не нашел, хотя не забывал ни на мгновение.

O-Ёси. Вполне понятно, что вы не смогли меня разыскать. Отец тогда решил, что из Сакура мы должны отправиться в Омикаву, а потом дальше на восток, хотя мне и хотелось поскорее возвратиться в Эдо. А после этого я простудилась, заболела… Отец тоже хворал, и наше возвращение домой задержалось чуть ли не на два месяца. О вас до меня доходили лишь какие-то слухи, а в точности узнать ничего было нельзя. И как раз в это время умер мой отец. Даже с помощью тетушки я могла лишь кое-как перебиваться. Стать гейшей? Невыносимо было думать, что однажды мы с вами встретимся и вы сочтете, что для меня не существует искренних чувств. И вот я решила: пусть заработок парикмахерши и ненадежен, но угождать мужчинам…

В это время О-Тё приносит чай.

О-Тё. Сестрица, чай готов, но к чаю – ничего…

О-Ёси. Да, к сожалению, ничего нет…

О-Тё. Может быть, я схожу туда, где мы обычно покупаем?

О-Ёси. Хорошо, но тогда ты не заходи в ворота храма Акиба, а иди вдоль гостиницы «Мусасия», там ближе.

О-Тё. Да, я все время этой дорогой ходила. А что именно купить?

Тобэй. Ради меня, пожалуйста, не беспокойтесь! Сейчас должны прийти люди из гостиницы «Хираива», они что-нибудь принесут.

О-Ёси. Ах так? Ну, тогда… (Она в замешательстве.) О-Тё, дорогая, все же сбегай быстренько!

О-Тё. Бегу, бегу!

О-Ёси. Купи печенье обоих сортов, мы положим его на алтарь преподобного Нитирэна!

Эти слова несутся вслед убегающей О-Тё. Желание О-Тё оставить двоих совпадает с желанием О-Ёси, обе умеют быть тактичными по отношению к чужим чувствам.

Ну а теперь кое-что к сведению читателей.

Оба сорта – превосходное печенье к чаю.

Знаменитые гостинцы с острова Мукодзима.

Автор широко оповещает об этом не потому, что дружит с продавцами сладостей. В какое бы время года ни приехали вы развлечься на Мукодзиму, печенье – замечательный подарок для вашей семьи.

Превосходного качества печенье, приготовленное исключительно чисто, заметно превосходит рисовые лепешки «сакурамоти», которыми славятся здешние места.

Но мы отвлеклись. Тобэй и O-Ёси, оказавшись лицом к лицу через столько лет, все еще чувствуют некоторую неловкость. Великую радость и в то же время смущение, испытываемые O-Ёси, трудно выразить словами, и ей нечем доказать, что семь лет она была верна Тобэю. Она лишь плачет и плачет.

Чем же закончится эта сцена?

Это вы узнаете, прочтя главу семнадцатую.

Свиток девятый

Глава семнадцатая

Расправились морщинки

меж бровями,

Лицо улыбкой расцвело,

тревоги – прочь!

Цветок раскрылся,

Нет его прекрасней

В весенней изумрудной дымке

Нераспустившихся бутонов.

Тобэй, обняв О-Ёси, гладит ее по спине.

Тобэй. Ну, полно! Хоть и не ведая того, я заставил тебя жестоко страдать. Но ведь теперь мы уже нашли друг друга. И если позволительно мне просить тебя, то поверь – отныне все будет хорошо!

O-Ёси. Я очень счастлива, что вы говорите мне эти ласковые слова, но ведь мужчины – все мужчины, не только вы – непостоянны в своих привязанностях… Теперь заботы на сердце станет еще больше, чем прежде, и мне тревожно.

Тобэй. Но отчего же, отчего ты во мне сомневаешься?

O-Ёси. Отчего? Хранить вам верность всю жизнь, даже если мы больше никогда не встретимся, решила я сама, такое уж у меня сердце – до самой глубины прониклось оно вашей добротой. «Пусть хоть в будущей жизни, но только он…» – так думала я и неуклонно следовала своему решению, с утра до вечера трудилась, терпела лишения, была по-мужски тверда и отважна. А вы в это самое время, забыв обо мне, сблизились с госпожой Коноито из «Каракотоя»… Сестрица О-Тё мне рассказала. Да, я понимаю, что для репутации мужчины это не пустое – иметь любовницу-гейшу, покупать самых дорогих ойран… Но вы не преминули удостоить вашей ласки и внимания даже О-Тё, которую случайно встретили после долгого перерыва!

В это время служанки и мальчики из гостиницы «Хираива» вносят три больших короба. Они выставляют принесенное на кухне и, откланявшись, уходят.

Ой! Чего тут только нет! Скорее бы О-Тё вернулась. (Приведя кухню в некоторый порядок, она вновь ложится в постель, обессиленная.)

Тобэй. Это приходили из «Хираива»? Если бы знал, я бы сам все прибрал… Я думал, ты в туалетную… Надо было приказать им что-то сделать?

O-Ёси. Да нет, сейчас уже девочка придет…

Тобэй. Я про другое. Может, надо было велеть им приготовить твой любимый суп со взбитыми яйцами? A-а? Каково! Ты говоришь, что мужчины лишены чувств, а я вот помню даже, что тебе нравится или не нравится из еды, хотя мы любили и были вместе всего лишь три дня, и то семь лет назад. Что ты на это скажешь? «Ветреник», «бесчувственный»?

Очарование О-Ёси – улыбающейся, с лицом, залитым счастливыми слезами, – превосходит сейчас красоту Коноито, Ёнэхати или О-Тё. Тобэй обнимает О-Ёси.

Я ведь не знал, что ты здесь, и очень тосковал. А Коноито чем-то на тебя похожа… По правде говоря, это не было глубокое чувство, просто в то время мне нужно было развеяться. А заботы о гейше Ёнэхати я взял на себя по одной важной, но тайной причине, о которой сейчас не могу говорить. Дай-ка хорошенько взглянуть на тебя! Ты так похудела, бедная…

О-Ёси. Доктор говорит, что вся эта хворь – только от переживаний. Он сказал, что полезно время от времени красиво причесаться, принять ванну… И вот через каждые два-три дня я кое-как бреду в купальню, опираясь о плечо О-Тё. Обессилела так, что самой неприятно, – еле хожу!

Тобэй. Понятно, почему при своем тяжелом недуге ты мне показалась чересчур красивой! На тебе же ни пятнышка грязи! Не будь ты больная – я бы тебя так просто не отпустил.

Тобэй говорит все это смеясь, а О-Ёси, пристально взглянув на него, вдруг с трепетом приникает к коленям Тобэя, подняв к нему зардевшееся лицо.

О-Ёси. Теперь я могу умереть!

Тобэй. Ты замерзла под этим тонким покрывалом! (Укрывает ее одеялом.) Мне тоже что-то зябко… (Накрывает тем же одеялом и себя.)

Как раз в это время у дверей кухни появляется задыхающаяся от бега О-Тё. Она робко заглядывает внутрь – в доме тишина. Чувствуя неловкость, она отправляется подметать дорожку за оградой.

Неслышно ступая, она переходит через мост над садовой канавкой, и вдруг – не то принесенный ветром лепесток сливы, не то первая весенняя бабочка… Как тут не вспомнить сон Чжуан-цзы![46] Да и сама она… Ведь имя О-Тё тоже значит «бабочка»!

Все в этом мире изменчиво, непостоянно – вот и Тобэй с О-Ёси встретились… И это О-Тё, сама того не ведая, свела их. Спустя семь лет к ним вновь вернулось минувшее, и их любовный шепот кажется чем-то диковинным юной девушке.

Автор, Тамэнага Сюнсуй, берет на себя смелость заметить тут следующее. Хотя в представленном на суд публики сочинении нет недостатка в обольстительных сценах, все героини искренни в своих чувствах, я не изображаю распутных, испорченных женщин. А если в редких случаях и попадаются такие, как O-Ито в повести «Река Тамагава»[47], то они лишь наглядно подтверждают неотвратимость воздаяния за хорошее и дурное, а также служат предостерегающим примером. Но если некоторые люди и не брезгуют незатейливыми книжонками, которые рассказывают об одной женщине и двух мужчинах, об общем изголовье на одну лишь ночь или даже о том, как две пары совокупляются меж собою, то такие читатели будут меня лишь бранить.

Итак, О-Тё с метелкой в руках проходит через калитку, а в это время из дома выскакивает Тобэй с чашкой в руках. Заметив его, О-Тё бежит навстречу.

О-Тё. То-сан, вам нужно чаю?

Тобэй. Нет-нет, воды!

О-Тё. Что случилось?

Тобэй. Ваша сестрица! Ей, кажется, нехорошо…

Оба в испуге, они бегут к постели O-Ёси и становятся по обеим сторонам от больной.

О-Тё. Сестра!

Тобэй. Погоди-ка, так ты ее не дозовешься… Ну, О-Тё, держи себя в руках!

С этими словами он, рот в рот, вливает O-Ёси воду из чашки. Наконец О-Ёси, чуть приоткрыв глаза, обводит взором присутствующих.

О-Ёси. Ой, О-Тё уже вернулась? (Тут она тайком щиплет в спину Тобэя.)

Тобэй. Я думал, у тебя на самом деле обморок… На, выпей лекарство.

Тобэй дает ей какую-то пилюлю, на что O-Ёси лукаво улыбается.

О-Ёси. Я подумала: теперь можно радоваться – и оказалась где-то далеко-далеко… Если бы я сейчас умерла, то, наверное, избавила бы себя от всех будущих мучений.

О-Тё. Зачем же говорить такие вещи, сестрица!

Тобэй. Теперь я буду рядом. Даже если ты захочешь умереть – не выйдет! Да, О-Тё?

О-Тё. Да, пожалуйста, станьте теперь нашей опорой – для сестрицы и для меня! Ведь и правда, одним нам страшно…

Слова ее отдают некоторым эгоизмом, но не стоит судить слишком строго, ведь это всего лишь наивная девочка, которая что чувствует, то и говорит. О-Тё подкладывает углей в хибати и наливает кипятка, чтобы попоить О-Ёси.

Может быть, все то, что доставили по просьбе господина Тобэя, принести сюда?

О-Ёси. Мне уже лучше, так что погрей сакэ и предложи To-сану. А потом разогрей те кушанья, которые остыли, – можно в горшке с ручкой, можно на сковороде…

Кивнув, О-Тё уходит на кухню, и двое остаются наедине, лицом к лицу.

Тобэй. Это правда, что тебе лучше?

О-Ёси. Да, мне уже хорошо. Знаете ли, за эти семь лет я много передумала… Если бы мне пришло в голову, что мы снова встретимся вот так, как сегодня, то я готова была бы умереть ради исполнения этой заветной мечты.

Тобэй. Ну что ты ерунду говоришь!

О-Ёси. Нет, не ерунду. Какой вы противный!

Тобэй. Да, я не умею вести себя так, чтобы казаться милым. Но пусть я и нелюбезен, зато наделен редкой искренностью.

О-Ёси. Оттого-то женщины и льнут к вам. Берегитесь!

Тобэй. Это ты берегись, ведь тебе воздастся сполна за то, что кружишь головы мужчинам!

О-Ёси. Кому это я вскружила голову?

Тобэй. Ну, я не знаю про то, что было, пока мы не виделись, но разве некий Тобэй не без ума от тебя?

О-Ёси. Возможно, таким, как госпожа Коноито и госпожа Ёнэхати, удавалось лишить вас разума, но моих чар и моей любви вы можете не опасаться.

Тут на стол, одна за другой, начинают прибывать закуски, появляется и вино. О-Ёси встает с постели.

Тобэй. Ты бы лучше осталась там, где была!

О-Ёси. Нет-нет, я чувствую себя достаточно крепкой… (Она набрасывает на плечи ватный халат из шелковой чесучи в полоску серо-голубых тонов и садится возле жаровни. Вынув из низенького комода фарфоровые рюмки, ставит их перед Тобэем.) О-Тё, иди и ты к нам!

О-Тё. Сейчас, только рыбу поджарю!

О-Ёси. Ах вот что! Ну, тогда начинайте, То-сан!

Тобэй. Пожалуй… Вот и опять ты наливаешь мне вино, как когда-то! (Тобэй поднимает рюмку.)

Остаток дня они все проводят самым приятным образом, то и дело наливая друг другу. К ночи разговор заходит о том, как бы выкупить контракт О-Тё, чтобы она вновь могла собою распоряжаться по собственному усмотрению. От радости О-Тё не находит слов. Когда же всю ночь напролет Тобэй слышит рассказы о безупречной верности O-Ёси, о том, как она, женщина, семь лет отважно старалась ради чужого блага, проявляя истинное бескорыстие, за что и прославилась под именем O-Ёси из Коумэ, то последние его сомнения рассеиваются. Тобэй выражает желание полностью посвятить себя заботам об О-Ёси и ежемесячно снабжать ее всем, что нужно для безбедного существования, – тем самым он обнаруживает самые серьезные намерения.

Итак, отныне отношения Тобэя и O-Ёси принимают новый оборот по сравнению с тем, что было прежде. Читайте дальше, имея это в виду.

На следующее утро Тобэй уходит и не появляется ни через пять дней, ни через неделю. O-Ёси и О-Тё день и ночь проводят в ожидании, питаясь лишь слухами, так что их тревожит тень каждой пролетающей за окном птицы. Даже благодатный весенний дождь, несущий живительную влагу цветам, на этих двоих нагоняет слезы и тоску.

И вот наконец у калитки дома появляется мужчина. Ему лет сорок, у него внушительный вид, а тон – весьма уверенный.

Мужчина. Позвольте узнать, не здесь ли сейчас находится господин Тобэй из Киба?

Едва услышав это, О-Тё бежит навстречу.

О-Тё. Нет, он еще не возвращался, мы тоже его ждем. Он непременно придет сюда, и, если у вас к нему надобность, я могу передать…

Мужчина. Что же делать… Вот беда! Если допустить оплошность, события могут принять скверный оборот. А уж если дойдет до властей, то даже господину Тобэю не избежать темницы, и сидеть ему там – пока не сумеет пролить свет на все обстоятельства. Сейчас, если поспешить, можно было бы договориться, чтобы дело замяли.

Даже то, что он бормочет себе под нос, ни к кому не обращаясь, наводит на мысль о каких-то подозрительных обстоятельствах. Не столько О-Тё, сколько О-Ёси, которая из дома слышит разговор, ощущает в груди словно толчок: не приключилось ли с Тобэем беды? Неужели у него неприятности?

О-Ёси. О-Тё, проводи господина в дом!

О-Тё. Слушаюсь. Не согласитесь ли зайти?

Мужчина. В таком случае позволю себе вас побеспокоить. И попрошу держать мой визит в тайне.

Недоумевая от подобных слов, О-Тё разливает и подает всем чай.

О-Тё. Выпьете чашечку?

Мужчина. Спасибо, не беспокойтесь. (Разговаривая, он не перестает внимательно разглядывать все в доме.) Живете вы неплохо, это правда. Неудивительно, что То-сан так кончил, – слишком много трат с разных сторон…

Услышав этот неприкрытый намек, O-Ёси встает и выходит в соседнюю комнату.

O-Ёси. Пройдите, пожалуйста, сюда.

Мужчина. Да-да, вы очень любезны. Понимаю, что для вас это неудобство, но позвольте мне подождать немного здесь! Правда, раз его до сих пор нет, то он уже вряд ли придет. А коли так – дело осложняется.

Видно, что незнакомец всерьез чем-то озабочен. И O-Ёси, и О-Тё ловят каждое его слово и лишь тревожно переглядываются. Вздыхая, они думают о том, о чем нельзя спросить: что с Тобэем? Вопрос таит в себе опасность, ведь ответ может нанести смертельный укол – как рога того быка, в честь которого назван остров Усидзима. Остается лишь гадать над глухими намеками незнакомца.

В этот момент из-за дома появляется какой-то оборванец в старом ватном халате, он заглядывает в кухню.

Оборванец (обращается к первому незнакомцу). Эй, Госиро-сан, выходи!

Первый незнакомец. Ты, Окахати? Что там? Если все, о чем я тебя просил, удалось, то надо еще немного подождать.

Оборванец. Втихую не получилось!

Первый незнакомец. Проклятье! Все пропало!

Что же все это означает? Узнаете, если прочтете главу девятнадцатую.

Глава восемнадцатая

Еще один на сливе цветок –

Еще на вершок прибудет тепла.

Весной на солнечном припеке

Снег тает быстро, но под снегом –

Слои, слои печалей старых…

Домик в Накауре. Его сняла Ёнэхати для своего любимого. Всем сердцем она верна ему, струны ее сямисэна дают пропитание обоим. Принимая ее деньги и заботы, Тандзиро считается посыльным, но это лишь название. Работы у него немного, и на досуге он слагает трехстишия или же подбирает к ним удачные зачины из пяти слогов. Еще он сочиняет новые куплеты для мелодий ниагари и додоицу, а в компании друзей он первый наставник в искусстве удачно пошутить и уловить соль анекдота. Слыхали ли в старину о подобных занятиях?

Но ведь Фукагава – колыбель почитаемых нынче «жизнелюбия» и «чувствительности», и именно отсюда приходят в наш мир моды. Да-да, здесь, на юго-востоке столицы, выдумывают самые щегольские наряды, узоры тканей и любимые всеми расцветки. А зачинательницами всегда бывают гейши Фукагавы. Их множество, но самые известные в наше время – это Масакити, Куникити, Асакити, Които, Тоёкити, Хисакити, Имасукэ и Кохама[48]. Мало кого можно поставить сразу после них. Зернышко к зернышку – лучший урожай всех семи кварталов района Фукагава! И кто из гостей не знает имен этих девиц, тот не может называться истинным завсегдатаем Фукагавы. Но автор этой повести – иное дело. Сам он держится в стороне от подобных мест и лишь перечислил то, что «сто глаз увидали, сто пальцев указали», дабы уведомить и жителей провинции о нравах столицы.

Но мы отвлеклись.

Тандзиро в это самое время раздвигает створки окна и выглядывает на дорогу, поворачивая голову то вправо, то влево. По дороге идет молодая женщина. Лет ей чуть больше двадцати. Только что вымытые волосы уложены в прическу «симада», которая слегка растрепалась и сбилась набок. Лицо после ванны без грима, но в нем нет ни малейшего изъяна, а чуть порозовевшие веки выдают недавний порыв страсти. Вздохнув и улыбнувшись, она захлопывает окно, которое открыл Тандзиро, выкрикивая что-то на прощание.

Женщина (это гейша Адакити). А я вот, наоборот, ничуть не ревнива!

Прижимая к себе свернутый купальный халат, она решительно шагает прочь. В этот момент на дороге показывается Ёнэхати, и они сталкиваются лицом к лицу. – Ах!

Адакити. Ты в купальню?

Сердце Адакити готово выскочить из груди от страха, так как Ёнэхати давно уже знает, какого рода отношения между Адакити и Тандзиро. Да, у этих двоих любовная связь, и не стоит об этом много говорить, ибо в таком уж месте они живут.

Ёнэхати с невозмутимым видом перекладывает купальный халат из правой руки в левую, затем тонкими пальчиками вынимает из прически серебряную заколку с большим коралловым шариком на конце и почесывает ею затылок, делая при этом брови домиком.

Ёнэхати. Так, Тан-сан, значит, уже встал?

Адакити. Конечно встал!

Ёнэхати. А ты – не от него ли сейчас идешь?

Адакити. Нет, просто крикнула ему пару слов с улицы. Но оправдываться я не намерена, ибо могу пойти к нему, если захочу. Фу, как холодно после ванны! (Передергиваясь от неприязни, Адакити проходит мимо, затаив в сердце враждебное чувство.)

Итак, две любовницы встретились и разошлись, и Ёнэхати входит в дом, с грохотом раздвигая сёдзи.

Тандзиро сидит, склонившись над листом бумаги, и ему кажется, что это Адакити снова вернулась за каким-нибудь пустяком. Он оборачивается.

Тандзиро. Ты что-то забыла?

Ёнэхати. Да, забыла кое-что сказать!

Тандзиро (удивленно). Ой, ты, Ёнэхати?

Ёнэхати. А что вы так удивлены? Было бы странно, если бы я не приходила в этот дом. Разве что вы повесите у калитки объявление: «Вход воспрещен всем, кроме Адакити».

Тандзиро. Ну что ты болтаешь вздор! Минуту назад ко мне заходил Санко, поэтому я… (Он имеет в виду артиста Сакурагаву Санко.)

Ёнэхати. А что, Санко-сан теперь носит прическу «симада»? Со мной номер не пройдет! Довольно! (Плеснув в чашку из глиняного чайника, она залпом это выпивает.) Бр-р, холодная… вода? Как глупо! Хоть бы огонь в хибати разожгли! Но вы, видно, слишком были заняты…

Тандзиро. Ну что ты разозлилась?

Ёнэхати. Могу сказать!

В сердцах хватает чайную чашку и швыряет ее о кувшин с водой – раздается звон.

Тандзиро. Успокойся! На улице услышат…

Ёнэхати. Это с госпожой Адакити надо таиться, а я вам – жена, мне стесняться нечего.

Тандзиро. Но ты говоришь ерунду, ревнуешь, как девчонка. Адакити что-то крикнула мне в окно, я даже не стал ей отвечать – а ты уже предполагаешь самое плохое.

Ёнэхати. Вот именно. Я предполагаю худшее. Вы говорите, она что-то крикнула вам в окно? А эта шпилька – ее она тоже в окно закинула? Вместо сигнала? Просто какая-то комедия в двух действиях!

Тандзиро. Ничего не понимаю. Что ты говоришь?

Ёнэхати. Чего же тут не понять! Взгляните – вот шпилька, которую всегда закалывает госпожа Адакити: лепесток сливы, а на обратной стороне вырезан иероглиф «ада». Как это здесь оказалось?

Тандзиро. Выдумываешь… Откуда здесь взяться подобным вещам?

Ёнэхати. Ну, мне это надоело! Раскройте же глаза и посмотрите сами!

Тандзиро. Но я представить себе не могу, как это здесь оказалось. Здесь что-то странное, а ты подозреваешь меня.

Тандзиро оправдывается, уверяет, что ничего не знает, а Ёнэхати, заливаясь горькими слезами, припадает к его груди, и некоторое время они стоят молча.

Ёнэхати! Прости меня… Послушай, что я скажу. Действительно, Адакити бывает очень любезна, а иногда даже заходит ко мне и заводит какие-то странные разговоры… Но разве я могу от тебя отвернуться, отдать свое сердце кому-нибудь другому? Положение мое такое жалкое, что я влачу свои дни у тебя на иждивении. И тем, что я перебрался из Наканого сюда, и тем, что могу удовлетворять каждодневные нужды, я обязан лишь тебе. Обязан каждым рваным халатом… Так что мне легкомыслие непозволительно. Это правда. Тебе не о чем беспокоиться!

Ёнэхати. Я лишь делаю для вас то немногое, что в моих силах. Это даже нельзя назвать помощью, ведь если считать, что мы супруги, то забота о вас – мой долг. Но существует девушка по имени О-Тё, а теперь еще… Ведь это я оказалась в жалком положении! Я старалась ни единым словом не дать вам почувствовать себя в клетке, как бывает с любовниками на содержании. Я так боялась допустить неловкость – и вот, вы все равно считаете…

Тандзиро. Столько глупостей сказать подряд! Я рад, конечно, когда ты строишь из себя женушку-хозяюшку, но хватит уж!

Притягивает ее к себе, но она отталкивает его.

Ёнэхати. Завтра вечером в Уватэ можете проделать это с Адакити!

Тандзиро. Что значит «завтра вечером»? Представления не имею, о чем ты говоришь!

Ёнэхати. Ах, не имеете представления? Тогда извольте взглянуть.

Достает какую-то записку.

Итак, завтра встретимся, как уговорились. К счастью, Ёнэ будет на празднике у Тобэя из Киба. Сказала, что с Имаскэ, Дайкити и Сакурагавой будет смотреть представление. Поэтому вечером приходи непременно. Если твой гость не отпустит тебя вовремя, долгожданная встреча не состоится. Поэтому обязательно уходи с банкета, как договаривались. Ёнэхати ни в коем случае не должна ничего знать.

Край, где были имена отправителя и адресата, оборван, но это письмо выпало из рукава Адакити вчера на празднике в одном доме. А писали письмо – вы, это ваша рука! Вы назначаете ей свидание! Все еще не поняли, о чем я говорю? Смотрите хорошенько!

Когда доказательства перед глазами, у Тандзиро не находится слов для объяснения. Однако в этот самый момент окно открывается и появляется мальчик из одежной лавки.

Мальчик. Вот пожалуйста – ваше платье.

Подает кимоно на вате из грубого шелка «цумуги», какой делают в провинции Этиго. Материя мышиного цвета в полоску, по ней пущены мелкие черные крапинки. Есть невысокий пришивной воротник и карманы.

Тандзиро. Но я не заказывал…

Ёнэхати. Не иначе как это от Адакити-сан. (Оборачивается к посыльному.) Годится. И передайте, чтобы они проследили, когда будут делать накидку-хаори: капюшон должен хорошо ложиться! Пусть поторопятся!

Мальчик. А вы уже заказывали?

Ёнэхати. Да, пять или шесть дней назад.

Мальчик. Хорошо, я передам. (Уходит.)

Ёнэхати. Хоть вы и не в настроении, но все же – примерьте! Посмотрим, нет ли ошибки в размере и длине.

Тандзиро. Да, конечно. Ты очень добра.

С несчастным видом, съежившись, даже став меньше ростом, он натягивает кимоно. Ёнэхати удовлетворенно наблюдает.

Ёнэхати. Ну что же вы его надеваете так боязливо? Ведь не пасынок, которому наконец-то справили одежку!

В эту минуту за окном слышится голос Сакурагавы Ёсидзиро.

Ёсидзиро. Ёнэ-сан, вы дома?

Ёнэхати. Ох, Ёсидзиро-сан, как вы рано пришли!

Ёсидзиро. Рано? Уже пора, все собираются идти! У меня тут кое-какие дела, так я забегу в чайную «Такао». Передайте им, ладно? (Уходит.)

Ёнэхати. Надо и мне собираться! Так что если вы, Тан-сан, сегодня пойдете в условленное место, то я об этом не узнаю.

Тандзиро. Куда же я пойду от такой миленькой… (Обнимает ее.)

Ёнэхати. Не нужно – не то настроение. Так обманывают детей!

Тандзиро. Ах, извините! Вас обнимет Тобэй!

Ёнэхати. Я – не такая, как некоторые…

Она уходит с горечью в душе.

От себя автор добавит, что ссоры влюбленных никогда так просто не заканчиваются. Что же из всего этого выйдет?

* * *

Хо! Я начинаю свое выступление той репликой, которой всегда на сцене выражают восхищение при виде распустившихся алых цветов сливы. Я дам необычный отзыв о «Сливовом календаре» и скажу, что в нем тщательно выписан каждый завиток, как в календарях из Исэ, и он легко читается, как календари, сшитые в книжку; но в отличие от календарных табличек, которые приклеивают на столбы, он будет великой ценностью на многие-многие годы, ибо через столетия донесет чувства сегодняшних людей. Возможно, найдутся и такие, кто выскажет неодобрение, поскольку в повести речь идет о женском очаровании и о любви, а это недостаточно поучительно. Но ведь автор не изображает сбившихся с пути развратных женщин, все его героини кокетливы лишь напоказ, а сердца у них верные, и в этом они тверды, как камень и железо!

Как знать, быть может, читая книгу с удовольствием, легче извлечь и назидание?

Я из обласканного вниманием публики рода Сакурагава[49], и когда навестил я плетенную из хвороста калитку в Коумэ, за которой проживает старший братец[50], то как раз и заполнил недостающую страницу в конце этого выпуска «Сливового календаря».

Друг с юго-востока[51]

Сакурагава Дзэнко

Сквозь снега пробиваясь отважно,

Впереди в наступленье весеннем

Копьеносец – слива.

Отшельник с Горы Золотого Дракона,

Тамэнага

Часть четвертая

Предисловие

Даже к запруде Кинэгава заворачивает ветер из Сливовой усадьбы[52]. Гостинцы там всегда заворачивают в кору бамбука…

Как в стихотворении покойного Самбы, я иду на зов цветов, и «аромат мне служит провожатым». Полюбоваться сливовым цветом я хожу на насыпь в Коумэ или в новый «Сад ста цветов»[53].

Взор мой скользит, словно порхает с ветки на ветку соловей, а я слушаю, как разливается «садовый соловей» Кикуу[54].

Старина Самба шутил, будто бы ему случалось, задумавшись, так заплутать средь весенних полей, что к виду цветения сливы добавлялся вид на горы Фудзи и Цукуба[55].

Да, бродишь, бывало, до сумерек, пока, на твое счастье, не ударит колокол храма Байриндзи. Тут, утомленный вечерними скитаниями и погоней за сливовым цветом, берешь в Сугите «сливовую лодочку»[56]. Плывет лодочка, и в памяти всплывает старинный указ, запрещавший ломать ветки в цвету, – поневоле вспомнишь его добрым словом.

Господин Кёкунтэй когда-то сложил:

Белой сливы цветы

Счесть пытаюсь в ночи.

Столько же на небе звезд!

Но странички «Сливового календаря» еще шире разлетелись по свету, чем бессчетные сливовые лепестки. Благодаря ножницам садовника из Нэгиси[57] форма моего сливового дерева безупречна, но на самом деле это дичок. К нему привиты благородные сорта, но истинного благоухания нет, как и у искусственных цветов, ведь я всего лишь сочинитель, плету небылицы. Однако издатель Фумия[58] посадил деревце в кадку, хорошенько укрепил почву травой адониса и теперь торопит цветение, чтобы на новогодней ярмарке были уже золотые цветочки.

Слива и под снегом пускает побеги, но семена сюжета сами не дадут ни ростков, ни плодов. Автор не перестает терзаться: своих героинь, О-Тё и О-Ёси из Коумэ, он написал в духе Ёсибэя и Умэ[59], что весьма затейливо, но ведь трудно судить о сливе по первым цветам, распустившимся в самый мороз… А кругом подгоняют: когда же? скоро ли?

Весенний ветер, вешние воды и писатель Сюнсуй знают свой срок!

Бездельем маясь, взялся я за кисть,

Сей труд нелепый создал в одночасье.

Но все ж мечтаю, чтобы полюбился

Он тем, кто заглянуть в него изволит.

Рукопись завершил в третий год эры Тэмпо. Год Дракона в знаке Старшего брата воды. Двенадцатый лунный месяц.

Патриарх эдоских авторов,

живописующих чувства,

Кёкунтэй

Свиток десятый

Глава девятнадцатая

Итак, в главе семнадцатой рассказано было, как О-Ёси и О-Тё, ожидающие прихода господина Тобэя, встревожились слухами о нем, занесенными незнакомцем. И вот, сдерживая душевное волнение, они решились обратиться к незнакомцу с вопросом.

О-Ёси. Позвольте спросить вас, господин Госиро! Судя по тому, что мы сейчас от вас услышали, с господином Тобэем что-то случилось, не так ли? Не произошло ли с ним чего-нибудь ужасного?

Ага, попались! – Незнакомец придвигается поближе.

Госиро. О, по правде говоря, это так неожиданно… То-сан – первый богач среди лесоторговцев Кибы, к тому же весь свет его знает как великого сердцееда и любителя хорошей компании. Нет такого человека, который почему-либо мог бы указать на него пальцем. Однако на этот раз обстоятельства складываются непросто, так бы я сказал. У То-сана обширные знакомства, и траты его тоже не знают предела, по сей причине мошна его уже не так туга. Вот именно об этом я и хотел с вами нынче потолковать. Речь о выкупе контракта некоей О-Тё, которая нанималась к старухе О-Куме, проживающей в Дохо.

О-Тё охватывает беспокойство. Она смотрит на свою сестру O-Ёси и уже готова заплакать, ведь у девушек слезы так близко! Лицо ее выражает тревогу и наихудшие опасения. Ну а Госиро в душе уже торжествует.

Дело вот в чем. Хотя господин Тобэй рассчитался до последней монеты и передал деньги старухе О-Куме, в тот же вечер, после ухода господина Тобэя, в дом ворвался вор и похитил деньги. Вы, вероятно, думаете, что господин Тобэй может об этом не волноваться. Однако после ухода грабителя старуха нашла на месте преступления бумажник Тобэя, а в нем – его бумаги, и с подписью, что может служить доказательством. Старуха рассудила, что это То-сан в тот же вечер вернулся, чтобы украсть им же переданные деньги. Я встретил ее, как раз когда она направлялась в управу, чтобы предъявить в доказательство найденный бумажник. Я лишь едва знаком с То-саном, но никак не мог оставить дело без внимания… Со вчерашнего дня разыскиваю господина Тобэя. Если решить все полюбовно не удастся, то ничего уж не поделаешь, но как хотелось бы все замять и остановить старуху! Возместить ей пока хоть половину денег…

В этот момент с улицы доносится голос Окахати.

Окахати. Эй, Госиро-сан! Как ни жаль, но госпоже О-Куме пора в управу.

Госиро. Уж ты, Окахати, уговори ее, чтобы хоть денек еще подождала! Хотя как же сообщить обо всем этом Тобэю?.. Прямо не знаю, что делать!

О-Ёси. Неужели нет никакой возможности это уладить?

Даже рассудительная O-Ёси сбита с толку такими слухами о своем Тобэе. В растерянности и О-Тё, которая к тому же совсем еще неопытна.

Но ведь Тобэй едва ли мог сделать такое, правда, О-Тё?

О-Тё. Зачем ему это? Ужас! Взять чужое…

Госиро. Уверен, что это не он, но доказательство – бумажник! Даже старуха О-Кума про себя, наверное, думает, что То-сан забыл бумажник с самого начала. Денег она лишилась по собственной оплошности, назад уж их не вернешь, но О-Кума во чтобы то ни стало хочет затеять тяжбу против То-сана. Она всегда была жадной, и с этим ничего не поделаешь…

О-Ёси совещается о чем-то с Госиро и вскоре достает свои скромные сбережения, собирает одежду, что-то еще и увязывает это в узел. Все, что она так неразумно отдает Госиро, стоит не меньше пятнадцати рё. Госиро все это принимает.

Ну и ну! По правде говоря, я пришел лишь затем, чтобы повидать господина Тобэя… Да уж что с вами поделаешь! Решил – как отрезал! Это мы сейчас отдадим в заклад… Как раз наберется половина суммы. Старуху мы успокоим! А поскольку То-сан не имеет к этому ни малейшего касательства, то настанет день, когда обнаружится настоящий преступник, и вы все получите назад. Не хотите записать, что именно из вещей отдаете?

О-Ёси. Нет. Зачем? Я и так помню. Лучше вы покончите с этим поскорее! А если тем временем появится То-сан, я все ему расскажу. Вы где живете?

Госиро. Э-э… Гм… Да за домом старухи О-Кумы! Но я ведь завтра и сам к вам собирался…

Взвалив на спину узел, он идет к воротам и сталкивается там с Тандзиро, который пришел навестить О-Тё.

Тандзиро. А, вот ты где, Мацубэй! Давно ищу тебя и наконец-то встретил. А ну тихо!

Госиро. У меня срочное дело!

Пытается убежать, но Тандзиро его держит.

Тандзиро. Вор! Негодяй! Это из-за твоих темных делишек Тандзиро вынужден хорониться от дневного света, прятаться, терпеть нужду. Немедленно отведу тебя к князю Хатакэяме! Мне известно, куда ты дел сокровище, но где деньги? И ты подделал печать своего хозяина – это серьезное преступление. Живо следуй за мной!

Тандзиро пытается тащить его и получает удар.

Госиро. Ишь, «хозяин»! Это же одно название! Дня три, что ли, ты был моим хозяином… Откуда ты взялся, такой заносчивый? Ни о деньгах, ни о сокровище я ничего не знаю и никуда не пойду. Не только к князю Хатакэяме, а и к самому сёгуну не пойду, коли не будет охоты!

Госиро рвется убежать, Тандзиро крепко его держит – завязывается драка. Подоспевший Окахати валит Тандзиро с ног.

Окахати. Грабят среди бела дня! И кто? Да твое ли это дело?.. Давай, Госиро, скорее!

Несколько раз бьет Тандзиро кулаком в лицо, и двое убегают. О-Тё, которая все это видит, бросается к Тандзиро.

О-Тё. Братец, Тан-сан! Вы ранены? Что же делать?!

В голосе ее звучат слезы, и О-Ёси тоже направляется к воротам. А в это время по узкой тропинке через поле шагает сам Тобэй из Киба. Он крепко держит за воротники только что отсюда сбежавших Госиро и Окахати.

На самом деле тот, кто называет себя Госиро, – это бесчестный человек по имени Мацубэй, бывший приказчик в купеческом доме, куда Тандзиро взяли приемным сыном. Мацубэй сговорился с Кихэем из «Каракотоя», где Тандзиро был приемным сыном до этого, и Тандзиро обманули: он стал наследником, на него переписали все долги, а дом-то был уже разорен… Мацубэй же продал семье Кадзивара сокровище, отданное ему в заклад князем Хатакэямой, и с полученными деньгами скрылся. Он предался пьянству и разврату, картежничал и вконец разорился, после чего пустился в бега. Недавно ему удалось наняться приказчиком к Тобэю из Киба. Сам же Тобэй должен был по торговой надобности отправиться в горные края Дзёсю и Синсю. Собираясь в дальнюю дорогу, он посвятил Госиро в дела О-Тё и, вручив ему деньги, велел заплатить необходимую сумму старухе О-Куме. Тобэй без утайки рассказал Госиро и про О-Тё, и про O-Ёси, но велел держать все в секрете от людей, ибо не хотел, чтобы слухи дошли до его матери. Ну а Госиро, став обладателем чужой тайны, вновь обнаружил дурные склонности своей натуры. Рассчитав, что отлучка Тобэя продлится не менее месяца, он обманом похитил из-под носа у старшего приказчика десять рё хозяйских денег, сунул пару рё старухе О-Куме, чтобы она не выдала его О-Тё, и, явившись со своим подручным Окахати в дом О-Ёси, выманил деньги и вещи. Однако всегда наступает час возмездия. Тобэй сумел еще по дороге закончить дела со своими компаньонами из горных областей и вернулся раньше предполагаемого срока. Узнав об исчезновении Госиро и о том, что не улажено дело с О-Кумой, он поспешил сюда. И вот – сумел схватить Госиро.

Читая дальше, помните, пожалуйста, все, что здесь только что было разъяснено.

O-Ёси и О-Тё в изумлении смотрят на происходящее, а ни о чем не ведающий Тобэй тащит двоих мошенников.

Тобэй. Ишь, ворюги!

Тобэй заламывает руку Госиро, и Окахати, воспользовавшись моментом, вырывается. Однако навстречу выступает бравый самурай и без труда возвращает Окахати на место.

Самурай. Тобэй, смотри, чтобы эти мошенники не сбежали!

Тобэй удивлен – он узнал этот голос.

Тобэй. Да это же господин Хонда Дзиро!

О-Тё боязливо проводит самурая в дом. Тобэй приветствует его и удостаивается ответного поклона.

Весна, но поле не затянуто туманом,

Двоих же затянули крепко –

Вот связанных уже ведут во двор,

Бамбуковой оградой обнесенный…

Застигнуты врасплох нежданной карой,

На скотобойню так идут бараны,

И травы клонятся под лезвием серпа.

Пастушья сумка, кровохлебка и омежник,

Все семь весенних трав напрасно плачут:

Как им ни больно – рвем их с корнем.

Глава двадцатая

Итак, самурай Хонда Тикацунэ направляется в дом О-Ёси. Его проводят в гостиную, и Тобэй, O-Ёси, О-Тё – все приветствуют его глубоким поклоном, стоя на коленях и касаясь лбом циновок-татами.

Прежде чем ответить на вопрос о цели неожиданного визита столь высокой персоны, Хонда Дзиро Тикацунэ распоряжается, чтобы схваченных злодеев привязали к деревьям в саду, а затем, повернувшись к Тобэю, начинает свой рассказ.

Хонда Тикацунэ. Тот, которого я только что задержал, – некий Окахати – давно разыскивается по приказу моего господина, князя Сигэтаду. А второй – его схватили вы – похож на вероломного слугу по имени Мацубэй, доставившего большие неприятности некоему Тандзиро. Почему вы задержали этого человека? Кажется, за ним есть какие-то проступки, требующие дальнейшего расследования? Я плохо осведомлен, но оставить это без внимания нельзя. Если за ним и прежде числились дурные дела, то он вместе с Окахати последует в управу. В чем вы вините этого человека?

В ответ Тобэй рассказывает все от начала до конца, и при этом не только O-Ёси с О-Тё, но также и Тандзиро, который только что вошел и стоит в стороне, ужасаются злонамеренности этого Госиро.

Тут как раз трое или четверо людей Хонды Тикацунэ заглядывают через ограду в ожидании приказаний. Хонда Тикацунэ приглашает их войти и препоручает им Госиро и Окахати, приказывая отвести преступников в темницу. Слуги князя уходят, остается лишь Хонда Дзиро Тикацунэ.

Послушай, Тобэй, помнишь – я давно уже просил тебя потихоньку кое-что разузнать… Все еще нет уверенности? Хотя… Ведь этот дом, кажется, принадлежит госпоже? Не годится злоупотреблять ее гостеприимством, да и обсуждать секреты в присутствии людей…

Тобэй. Нет-нет. Это дом той, с которой меня связывают нерасторжимые узы, так что ни малейшего беспокойства! Сейчас мы попросим всех на некоторое время удалиться.

О-Тё и О-Ёси тут же уходят на кухню, а Тобэй придвигается к гостю поближе.

По делу, о котором вы просили, я выяснил все подробности, и теперь сомнения нет. Именно Тандзиро, который сначала был приемным сыном в «Каракотоя», а затем перешел в другой дом и сильно пострадал после его банкротства, является кровным родственником известной персоны.

Хонда Тикацунэ. Значит, это он – побочный сын Хандзавы Рокуро… Стало быть, ребенок, которого сразу после рождения вместе с матерью отослали в другой дом, – Тандзиро! Хандзава Рокуро Нарикиё не просил меня, чтобы я вел розыски, но ведь мы с ним старые товарищи… Я понимаю, как болит сердце отца, который беспокоится о своем отпрыске. Мое давнее заветное желание осуществилось, и теперь я доволен. Настанет подходящий момент – я представлю сына отцу, Рокуро. Однако, когда по делу о пропавшем сокровище я побывал в лачуге, где скрывался этот Тандзиро, то увидел там красивую девушку лет шестнадцати. Очевидно, она пришла навестить его. Мне показалось, что их связывает глубокое чувство. Правда, я слышал, что и в других местах у него есть сердечные привязанности, что он слывет ветреником… Не знаю, как и быть… Такого человека – представить строгому Рокуро как сына! Но раз уж за дело взялся я, Тикацунэ, то, по мне, лучше устроить все так, будто у Тандзиро есть уже и жена… Ведь нелегко сосватать кого-нибудь такому легкомысленному юноше, да еще чтобы старому Рокуро не пришлось стыдиться! А что, эта девушка могла бы войти невестой в дом Хандзавы? Предположим, если бы Тандзиро просто признали сыном, а не объявили наследником?

Тобэй. Я всеми мыслимыми способами, самыми изощренными уловками старался добиться истины и выяснил: каждая из его женщин честна в своих помыслах. Что же касается нашего плана помочь Тандзиро деньгами, то и он удался. Мне это продолжать?

Хонда Тикацунэ. Во всем полагаюсь на вас и вашу рассудительность.

Тобэй. О, это сущий пустяк по сравнению с тем, что вы, господин Хандзава, и все в усадьбе сделали для нас за те годы, что мы пользовались вашей благосклонностью… Да вот еще, некоторое время назад ваша супруга возложила на меня одно поручение… Она по секрету поведала мне, что и у вас была связь с женщиной из челяди, которая даже понесла от вас, но потом за что-то была изгнана из усадьбы. Как позже стало известно, служанка эта произвела на свет ребенка, а затем с кем-то сошлась, ребенок же оставался с нею. Поскольку меня просили разыскать этого ребенка, я приложил немало усилий, и теперь имею на руках сведения…

Лицо Тикацунэ заливается краской.

Хонда Тикацунэ. Это всего лишь нелепая прихоть жены. Я и забыл об этом, розыски ни к чему. Сколько же лет прошло? Лет пятнадцать… Меня это не интересует!

Уста его произносят одно, а сердце… Ах, чувства у всех одинаковы! Вот сейчас он как раз думает: «Где мое дитя, что с ним?» Тревога отражается на его лице, но у самураев твердая воля.

Послушай, Тобэй! Я всей душой хочу найти ребенка Рокуро, о котором он не вспоминал, не из одной благожелательности к человеку, с которым вместе служу. В доме Хандзавы сейчас нет законного наследника, а это – нарушение долга перед нашим общим господином, князем, и непочтение к предкам самого Хандзавы. Вот истинная причина! Тикацунэ же имеет детей от своей супруги, и даже двоих, поэтому не стоит ломать шею ради того, чтобы угодить желанию моей жены. Оставь это.

Хонда Тикацунэ зовет хозяек дома, вежливо откланивается и уходит. Тандзиро, попрощавшись с О-Тё, ушел еще раньше, поскольку чувствовал себя неловко в присутствии Тобэя и Тикацунэ. Тобэй после ухода Хонды Тикацунэ обращается к О-Ёси и О-Тё.

Тобэй. Ну что, у вас у обеих, наверное, чуть сердца от страха не разорвались?

О-Ёси. Это правда. Мы ведь не знали, что нас обманывают… Пока не появились вы, нам пришлось натерпеться мучений!

О-Тё. Я так терзалась, что из-за меня что-то с вами случилось! Как мне было горько!

Тобэй. Легко могу себе представить. Если бы я пришел чуть позже, им бы все удалось. Но вместо этого их настигло возмездие. Господин Тикацунэ схватил их и отправил куда следует, там уж их накажут, как они того заслуживают. Больше они никому не причинят зла.

Ах да, в этой сумятице чуть не забыл рассказать… Прежде чем прийти сюда, я был у О-Кумы. Деньги я ей отдал, но она сказала, что никак не найдет контракт О-Тё. Поэтому я взял с нее расписку, попросив одного из соседей быть поручителем. Мы договорились, что к сегодняшнему дню она вернет контракт; но когда я пришел – она была мертва, отравилась рыбой фугу. Просто комедия – чтобы эту старуху прикончил рыбий яд! Сколько ни скаредничала, а вот умерла – и все без толку. Счастье досталось поручителям по ее закладным. Сразу после заупокойной службы они решили продать все ее имущество, включая мебель; и когда пришел хозяин магазинчика утвари, чтобы назначить цену, сбежались все соседи и насмехались, мол, не возьмет ли он заодно и сундук с покойницей. Ни один слезинки не пролил! Что говорить, натура человеческая такова, что от жадности никто не избавлен. Недаром Будда учил: «Часы отмерены, жизнь имеет предел, и не возьмешь с собой ни жену, ни детей, ни богатство, ни царский титул». Но это оставим провинциалам, да и годами мы еще не стары!

Лучше поговорим о тебе, О-Тё. Итак, больше напастей на твою голову ждать неоткуда…

О-Тё. Я так вам благодарна! Но мне все-таки жаль матушку О-Куму…

Тобэй. Ну конечно, не в твоем характере думать, мол, так ей и надо. Но в свой час каждый по заслугам получает и добро, и зло.

О-Ёси. Страшно подумать об этом…

Тобэй. А ведь сегодня у меня особенный день! Больше задерживаться мне нельзя… Возьму в «Усия» паланкин. Или лучше лодку?

О-Тё. А что случилось? Разве вы не заночуете сегодня здесь?

О-Ёси. О чем вы вдруг вспомнили, что срочно решили вернуться?

Тобэй. Это правда, я действительно хотел провести вечер здесь, но вдруг вспомнил, что сегодня день Змеи[60]. Я обязательно должен сходить на поклонение в храм Сусаки.

О-Тё. Храм богини Бэнтэн, да?

Тобэй. Да.

О-Тё. Возьмите и нас с сестрой!

Тобэй. Да нет, сегодня нельзя, уже поздно. Я и так должен спешить.

Бьют седьмую стражу.

O-Ёси. И правда, уже звонят седьмую…

Тобэй. Какой-то сегодня день короткий. (В спешке уходит.)

А теперь вернемся к Ёнэхати.

После того как из-за соперничества в любви у нее вышла стычка с Адакити, она и с Тандзиро несколько раз ссорилась, так что и имя ее стало предметом пересудов, и пришлось ей даже испытать стыд от прилюдного скандала, устроенного Адакити в храме Хатимана, где дело дошло до рукоприкладства.

И вот, укрепившись в решении отплатить за обиду, сегодня вечером Ёнэхати отправилась вслед за Адакити в храм богини Бэнтэн в Сусаки для ночного бдения. Она идет вдоль берега и радуется, что кругом по-вечернему безлюдно, несмотря на день Змеи. Вдруг за спиной она слышит голос: «Стой, Ёнэхати!» – кто-то держит ее сзади за пояс кимоно. Ёнэхати удивленно оборачивается, и лицо человека оказывается прямо перед ней.

Ёнэхати. Да это господин Тобэй! Как вы здесь оказались?

Тобэй. Конечно, ты удивлена, но только что по пути мне рассказали… Кажется, будет ссора? Тебе обидно, но все же успокойся, выслушай меня, Ёнэхати! Как ни велика слава романов «Шуйху чжуань для женщин» и «Шуйху чжуань для гейш»[61], но женская потасовка все же не выглядит соблазнительно.

Забудем то, что было между нами прежде, ведь есть связи незабываемые, неразрывные. Сегодня вечером я хочу что-то рассказать тебе. Согласись же выслушать! Я не буду уговаривать тебя, как делал все это время. Если Тандзиро, которому ты до сего дня отдавала свое сердце, по-прежнему много значит для тебя и ты хочешь с ним соединиться, отстоять свою гордость, достоинство гейши – положись на Тобэя! Я только что советовался с Сакурагавой: есть прекрасный способ сберечь твое лицо, и я научу тебя!

Ёнэхати не доверяет этим необычным речам Тобэя.

Ёнэхати. Но если так, то раньше вы меня…

Тобэй. Я говорил тебе всякие слова, с тем чтобы проверить твои чувства. Но теперь я знаю твое сердце – в нем один лишь иероглиф «тан», и потому Тобэй готов вылезти из кожи, чтобы помочь тебе. Помни это и иди теперь домой, жди своего часа.

После этого, по замыслу Тобэя, устроен был праздник, на который созвали множество гейш. Там произошел разрыв между Тандзиро и Адакити и было восстановлено доброе имя Ёнэхати – все, как задумал Тобэй.

Подробный от начала до конца рассказ об этом соперничестве женщин получился бы длинным, а страницам в книге положен предел, и потому все объяснить невозможно. Можно лишь показать, как выглядела эта сцена…[62] Если в будущем у вас найдется для этого время, то вашему вниманию будет предложено продолжение нашей повести. Ниже помещаем титульный лист.

Продолжение «Календаря любви»

«Весна в Саду Любви на Юго-Западе»[63]

Автор Кёкунтэй. Художник Кунинао

В шести томах

Надеемся, что читатель дождется дня публикации и примет книгу благосклонно.

Свиток одиннадцатый

Глава двадцать первая

С ним встретившись[64],

Гадала я: а раньше

Уже мы виделись?

Иль нет? – Полночный месяц

За облаками в это время скрылся.

Что сделалось с душою после встречи[65],

Сравнил я с тем,

Что прежде в сердце было, –

Нет, я доселе

Мук любви не ведал!

Пусть и не совсем так, как в этих стихотворениях, но О-Ёси тоже: искала тревог – и вот они. Теперь в своем печальном приюте в Усидзиме она целыми днями томится от беспокойных мыслей. Горестями своими она делится с названой сестрицей О-Тё, которая тоже встревожена не на шутку.

О-Тё. Сестрица, вы совсем погрузились в уныние! Но отчего? Ведь теперь у вас есть опора – То-сан, разве это не целит вашу душу? Приободритесь же хоть немного!

О-Ёси. Знаю, что ты сердцем болеешь о чужих несчастьях, такой уж у тебя беспокойный характер. Я не раз думала, что, глядя на мое унылое лицо, и ты тоже начинаешь волноваться и грустить. И все-таки ничего не могу поделать… Мысли теснят мне грудь, я только об одном и думаю. Совсем не могу быть мужественной и твердой, как прежде; мне тоскливо и страшно…

Пока они так разговаривают, на пороге кухни появляется женщина лет сорока или более. Она удовлетворенно кивает головой, словно удостоверившись, что пришла в нужное ей место.

Женщина. Прошу меня извинить. Госпожа О-Ёси живет здесь?

Услышав голос, О-Тё выходит к дверям.

О-Тё. Да. А вы – кто изволите быть?

Женщина. Я пришла сюда из Кибы, из квартала Ямато, и хотела бы встретиться с госпожой О-Ёси. Если бы она согласилась уделить мне время, то я бы подробно все рассказала ей самой.

О-Ёси, которая в глубине дома услышала слово «Киба», вступает в разговор, надеясь на весточку от Тобэя.

О-Ёси. Госпожа О-Тё, пригласите, пожалуйста, гостью в дом!

О-Ёси выходит в проходную комнату рядом с гостиной, а О-Тё туда же проводит женщину. O-Ёси смотрит в лицо гостьи и как будто что-то подозревает, а глаза женщины отчего-то наполняются слезами. Но наконец они усаживаются, как положено, и обмениваются надлежащими приветствиями. Через некоторое время женщина приступает к разговору.

Женщина. Госпожа О-Ёси, простите, что так прямо об этом говорю… То, что я хочу поведать вам, – не простая история. И мне хотелось бы вас тоже кое о чем спросить…

Она бросает взгляд по сторонам, и сообразительная О-Тё удаляется на кухню. O-Ёси в нетерпении придвигается к гостье поближе.

О-Ёси. Вы сказали, что пришли из квартала Ямато, – наверное, что-нибудь от господина Тобэя из Кибы?

Женщина. Да, и это тоже. Но взгляните сюда!

Предмет, который она достает, представляет собой старинную неглубокую лаковую чарку для сакэ – орибэ. Это самая большая чарка из набора, выполненного чрезвычайно искусно. Всего чарок должно быть три. Украшением служит каллиграфически написанное слово «кукушка», скопированное с автографа знаменитого стихотворения куртизанки Такао[66]. O-Ёси с любопытством берет чарку в руки и из своей шкатулки тоже достает какой-то предмет, тщательно запечатанный, завернутый в несколько слоев бумаги. Сверху что-то надписано, и, когда O-Ёси колеблется, распечатывать ли сверток, незнакомая гостья разражается слезами.

Это писала я, чтобы в будущем иметь верное доказательство…

O-Ёси потрясена.

О-Ёси. Так вы – моя матушка, с которой я разлучилась на пятом году жизни!

Женщина. Прости меня и не считай жестокой матерью – ты видишь, что мне даже трудно сказать «да»…

Заливается слезами. О-Ёси, тоже в слезах, ее обнимает.

О-Ёси. Нет-нет, как можно! Мне – прощать вас? Милая матушка, как же я без вас тосковала! Еще когда отец был жив… И уж конечно, потом… Но вы – как сумели найти меня, не имея никаких сведений? Ах, не сон ли это!

О-Тё, которая не знает еще, что это мать и дочь обнялись, тоже за дверью проливает слезы сочувствия. Хотя плачущих сестер разделяет стена, сердца их неразлучны. Но вот отерты слезы…

Мать. Не пристало мне так вот плакать над невозвратным прошлым, и, если рассказывать все, что было, без утайки, не раз придется мне устыдиться. И все же я пришла сегодня поведать тебе все от начала до конца, чтобы ты поняла…

Своей жалкой кистью автор не берется передать это повествование о минувшем, как оно прозвучало. И потому прошу читателя ознакомиться с пояснениями, помещенными ниже.

Итак, когда O-Ёси было пять лет, мать ее была молода. Ей шел всего двадцать первый год, ибо O-Ёси она произвела на свет на исходе своей шестнадцатой весны. А когда на двадцать первом году у нее родился младшенький, то супружеское счастье от нее отвернулось. И вот после многих разговоров с мужем решено было, что он вместе с O-Ёси отправится в провинцию к той, которой отдал сердце. Тем и закончилось супружество, которое нельзя было назвать ни счастливым, ни постылым. Она осталась с грудным ребенком и с тщетными своими упованиями на крепость супружеских уз. После столь безвременной разлуки со старшей дочерью, мать и младенца отдала в приемыши, а сама стала кормилицей. Только от душевных невзгод молоко у нее скоро пропало. И вот, когда она оказалась совсем без поддержки, на нее обратил внимание некий Тодзаэмон – отец господина Тобэя. Хоть и не лежала у нее к этому душа, но вспомнила она, как делается прическа «симада», и пошла к нему на содержание. А младшая сестра O-Ёси (младенец, отданный на воспитание) – это гейша Ёнэхати из Фукагавы. Ёнэхати выросла в деревне, у своих приемных родителей. Мать скрыла от Тодзаэмона, что у нее есть ребенок, и потом уже не могла забрать девочку, так и поручив ее заботам деревенских родителей. Когда Ёнэхати было тринадцать, приемные ее родители бедствовали и решили продать ее гейшей в «Каракотоя». Мать узнала об этом, но Тодзаэмон в то время уже был тяжело болен и ничем не мог помочь. Будучи слаб и немощен, он открыл своей жене, что у него есть еще одна женщина, и мать О-Ёси ввели в дом Тодзаэмона в Кибе. Девять лет она прожила там так, словно все забыли и вспоминать, кто она.

Как раз за год до того, как O-Ёси в Сакуре, на пути странствий, встретила Тобэя и поклялась хранить ему верность, Ёнэхати была отдана в «Каракотоя». То, что O-Ёси и Ёнэхати сестры, знает пока только их мать.

О-Ёси было пять лет, Ёнэхати – год… Обе они долгие месяцы и дни жили, не подозревая о своем кровном родстве. Нынешняя встреча матери и дочери произошла спустя двадцать один год. Это долгий срок. Теперь матери должно быть сорок два года, О-Ёси – двадцать шесть, Ёнэхати – двадцать два года.

Эти пояснения необходимо прочесть со вниманием и запомнить, ибо автор плохо соблюдает последовательность изложения, и в дальнейшем некоторые места могут показаться непонятными. Пожалуйста, будьте внимательны, ибо автор здесь верен обычной своей манере, и то, о чем следует сказать в начале, он разъясняет лишь в конце.

Таков и разговор О-Ёси с матерью: вопросы, ответы, бесконечные рассказы о тех событиях, которые уже описаны выше.

Но вот проходит немного времени.

Что ж, О-Ёси, мы говорили до сих пор о прошлом, а ведь пришла я к тебе с просьбой. Выслушаешь ли ты меня?

О-Ёси придвигается ближе.

О-Ёси. Матушка, такие слова говорят чужим, а я, хоть и росла от вас вдали, помню свой долг перед родительницей. Меня не нужно просить, мы ведь мать и дочь!

Мать. Пусть так. Но самую меньшую из трех чарок я в час расставания дала Ёнэхати, чтобы у нее тоже было свидетельство родства. А матушка ваша вот уже двадцать лет всем обязана семье господина Тобэя! И помнит свой долг перед ними. Видно, крепки узы, связующие нас с господином Тодзаэмоном, а через поколение – и с господином Тобэем, раз обе сестры, и старшая, и младшая, не ведая того, оказались под его покровительством. Вы ничего не знали, господин Тобэй тоже ничего не знал, и я с утра до ночи терзалась этим втайне от людей. С тех пор как почил старый хозяин, прошло уже восемь лет, но хозяйка по-прежнему, как и во времена его здравствования, добра ко мне, словно я ей младшая сестра. В этом доме ни в чем не знают нужды, и у хозяйки одна лишь забота – о будущности То-сана. Ведь ему до сих пор не подыскали невесту, и все потому, что в «Каракотоя», в квартале Накатё, здесь – в трех или четырех местах у него кто-то есть. Ни с одной из женщин он не хочет расстаться – такой уж у него характер, и до сих пор у него не было времени отдохнуть от разгульной жизни. Так что тревоги его матушки ненапрасны.

Мы трое, мать и две дочери, какою-то удивительной судьбой оказались под покровительством этого дома. Будь то Ёнэхати или ты, не говоря уже обо мне, – мы непременно отплатили бы им добром, даже не зная всего. Однако любовь между родителями и детьми заставляет их и в разлуке тревожиться друг о друге – и вот теперь мы друг друга нашли. Ты все знаешь. Поступи же так, как поступают в этом изменчивом мире люди с сердцем, – сделай все, чтобы настал покой в семье господина Тобэя! Если, встретившись после этого с Ёнэхати, я скажу ей: «О-Ёси тоже так поступила!» – то неужели она меня не послушает? В «Каракотоя», как я проведала, у него в последнее время охлаждение, он там не появляется. Ну а Ёнэхати занята своим делом, она бывает в разных местах… Так что ближний путь ему сюда, потому я и прошу прежде всего тебя. Ты, верно, думаешь про свою мать, что она слишком настойчива. Но ведь можно не рвать сразу, а показать ему, что тебе он больше не мил… Вот он и отдалится сам…

В ответ на эту просьбу О-Ёси лишь всхлипывает, не в силах даже вымолвить «да».

При расставании матери с дочерьми у каждой осталась чарка как доказательство на будущее.

Кстати замечу, что название чарок орибэ пошло оттого, что мастер Фурута Орибэ и его школа ценили в утвари миниатюрность, вот и стали называть маленькие чарочки для сакэ орибэ. В старой песне про Ванкю говорится:

Коли с тем, кто сердцу дорог,

Пустим чарочку по кругу,

Шире, чем поля Мусаси,

Будет чарка!..

Что такое

Крошка-рюмка орибэ?

Здесь намек на то, что поля Мусаси – как большая чарка, которую не выпить до дна.

Глава двадцать вторая

В сердце O-Ёси живо всплывает минувшее: то, о чем рассказала мать, покойный отец… Как все это горько! И еще больше стало у нее в этой жизни долгов. Если бы она не знала об отношениях Тобэя и Ёнэхати всех подробностей! Или хотя бы не знала о том, что клялся он – ее собственной младшей сестре…

А теперь еще долг перед матерью, с которой она рассталась в пятилетнем возрасте и двадцать лет не виделась. Этот разрыв, о котором мать пришла просить ее… Ведь она встретила Тобэя семь лет назад, и, значит, они полюбили друг друга раньше, чем он впервые повстречался с сестрой или с Коноито! Да, она думала, что больше они не встретятся, и остудила свое сердце: превратилась в женщину-воительницу, хотела всю жизнь прожить бобылкой. Но благодаря О-Тё они с Тобэем встретились, пусть и нежданно. К ней вернулась ее женственность, и снова бьется в груди сердце, преданное единственной страсти… Как она может порвать эту связь? А не сделать этого – значит быть непочтительной по отношению к собственной матери… В тысячный раз она терзает себя этими мыслями и вдруг слышит доносящуюся из-за ограды девичью песню – мелодии додоицу и киёмото звучат в лад.

Мелодия додоицу

Ты на сливе соловей,

Ты послушай меня!

Мелодия киёмото

Про свиданье сладкое

Сами поют

Струны кото моего

И дудочка.

Знает дудочка,

Что на сердце лежит:

Неужели будет ночь та

единственной?

Мелодия додоицу

Змей, что реет в небесах, –

Привяжи-ка его!

Все цветы в саду помнет

Та веревочка.

Как будто для нее сложена эта незатейливая песенка. Словно нагадали, что осыплются все ее цветы… Значит, порвать нить этой связи! Но если она расстанется с Тобэем – как ей жить? Дождется ли она новой весны? О-Ёси снова и снова горестно вздыхает. А мать думает о благе господина Тобэя, которому она и так обязана, и нарочно ведет речи с подоплекой.

Мать. Ну ладно, ладно – не плачь. Ведь я только зовусь матерью, а сама уж двадцать лет… Только одно для тебя и сделала, что родила. И вот явилась редкая гостья: едва назвалась матерью, как приказала порвать с любимым мужчиной, мол, неудобно перед семейством, которому матушка обязана. Любой меня осудит и назовет корыстной. Но ты тоже берегись. Раз уж вы с сестрой соперницы, то как бы она не отняла у тебя мужчину. Ведь недаром говорится: от одного дерева ветки, а друг другу чужие. У тебя уже годы, а сестра едва ли примирится, чтобы он остался с тобой. Будь я мать, как другие матери, то могла бы и приказать. Но к несчастью, твоя никчемная старая матушка даже родным детям не может дать хорошего совета. Вот умру – и за все разом повинюсь…

Сухо простившись, она поднимается, чтобы уйти. О-Ёси ее удерживает.

О-Ёси. Матушка, простите мою несдержанность! Выслушайте меня, пожалуйста!

Заливаясь слезами, О-Ёси рассказывает про встречу в Сакуре семь лет назад, про то, как всем сердцем верна была своей клятве и жила по-вдовьи, про благословенное богами и буддами новое свидание с Тобэем.

Мне стыдно, что вы думаете, будто я легкомысленно поддалась страсти или что я держу мужчину на крючке обманом. Отныне я навсегда забуду об этом и буду жить как прежде: причесывать женщинам волосы, давать взаймы одежду и постельные принадлежности своим соседям из Коумэ… Так и будут лететь мои дни. Только в храм Гэндзёан буду ходить, поминать покойного батюшку.

Услыхав такие речи, мать уже не знает, где зло, а где благо, поскольку умышленно настаивала на своем чересчур решительно. И вот во время этой сцены на веранде смежной гостиной в четыре татами открываются раздвижные двери и раздается голос: «Сестрица O-Соно! Спасибо, что помнишь о долге и что о Тобэе заботишься, но О-Ёси для меня – желанная невестка. Скоро мы выберем благоприятный день и введем ее в дом Тобэя хозяйкой».

Обе – и мать, и дочь – удивлены. Что же касается облика вошедшей, то лет ей уже за пятьдесят, она монахиня и выглядит весьма благообразно. На ней одежды из шелка «кага» иссиня-серого цвета на креповой бледно-голубой подкладке и такое же строгое нижнее кимоно.

Монахиня. Прошу меня простить… (Присаживается и складывает на коленях руки, перебирая четки.)

О-Ёси. Но вы – та самая инокиня, с которой мы на днях повстречались недалеко от моего дома…

Мать. Сестрица? Вот неожиданность… Как вы узнали?

Так они обе, мать и O-Ёси, с двух сторон осыпают монахиню вопросами. Монахиня в ответ улыбается.

Монахиня. Да, это должно вам показаться странным. Едва ли сам Будда знал намерения, которые меня сюда сегодня привели. Но все получилось по пословице: легче родить, чем родов бояться. Хотела разузнать все о той, с которой собираюсь породниться, и вот – О-Ёси оказалась дочерью моей милой O-Соно, которую я давно считаю младшей сестрой. То, что Тобэй, ни о чем не подозревая, уже обменялся с О-Ёси супружеской клятвой, говорит о предопределенности этих уз. Поскольку сад общий и тянется от соседнего дома, я без всякого умысла подошла совсем близко к вашим окнам, не посчитав это зазорным. И вдруг до меня долетели ваши голоса. О-Соно-сан, ради блага Тобэя вы родной дочери велели порвать с любовью – это пример истинной приверженности долгу. А вот я совсем другая, я баловала сына, и потому Тобэй делает все, что ему заблагорассудится, и до сих пор ведет разгульную жизнь. Подыскать ему жену непросто: семьи, где есть невесты, имеют свои причуды. Даже если считаться со вкусами сына и не отвергать невесту, будь она хоть гейша, хоть из веселого квартала (это ведь считают теперь в порядке вещей), то выбрать все равно нелегко. Ведь нельзя же взять в дом такую, которая и трех дней не просидит на одном месте! И вот недавно, когда я шла и, как всегда, на ходу прикидывала, мне попался навстречу Сакурагава. Я все ему рассказала и спросила, нет ли среди обширных знакомств моего сына такой женщины, которая была бы ему приятна и сама бы имела честные намерения, так что могла бы стать верной женой. Сказала, что мы хотели бы поскорее взять такую женщину в дом. Тут он поведал мне, что частые визиты Тобэя в «Каракотоя» были лишь кратковременным расцветом чувств, что из той связи ничего не вышло и что потом была Ёнэхати, но он сам не вполне понимает, насколько низко они друг другу кланяются. Во всяком случае, когда она служила в том же заведении, что и Коноито, что-то такое стряслось, и она перебралась в Фукагаву, стала работать самостоятельно. По словам Сакурагавы, все это было с самого начала из-за Тобэя и с его помощью. Я собиралась навестить Ёнэхати и напрямик спросить, что у нее на сердце, но до меня дошли слухи, что она хранит верность некоему Тандзиро. Когда я услышала про гейшу, которая строит из себя недотрогу, то решила, что это не для нас. Неужели я родила его таким дураком? Меня все это очень рассердило: это мужское тщеславие, упрямство, когда мужчины снова и снова приходят за любовью к тем женщинам, которые не раз их прогоняли… Содержать гейшу, которая тебя обманывает! Не зная покоя, я стала расспрашивать, как дела его здесь.

К счастью, недавно на богомолье в храме Гэндзёан я разговорилась с одной приветливой женщиной, вашей соседкой. Я ей открылась, и она мне рассказала, что в последнее время сблизилась с госпожой О-Ёси, что теперешняя ее мягкость и нежность совершенно изменили прежнюю О-Ёси, сильную и твердую душой «воительницу из Коумэ», как ее все называли. При редкой своей красоте она совсем не кокетка – уж чересчур хорошая невеста для Тобэя! Я продолжала расспрашивать соседей и поняла, что эта женщина безупречна, поэтому пришла сегодня же просить ее войти в наш дом в Кибе. Как же рада я была, когда из сада услышала, что О-Ёси – родная дочь O-Соно! Вот так новость! Подарок судьбы, о котором я и не мечтала! Хотя подслушивать грешно, от радости я забыла обо всем. Однако так чувствую я, а что на сердце у других? Как, О-Соно-сан? Госпожа О-Ёси, не претит ли вам стать женой господина Тобэя?

С чем сравнить эту радость, которая словно уносит в небеса! O-Соно и О-Ёси чувствуют себя как в сладком сне, когда от счастья текут слезы. Так проходит некоторое время.

О-Соно. Госпожа инокиня, это такое неожиданное и лестное предложение… Я теперь не знаю даже, с чего начать… Мы недостойны вашей доброты!

О-Ёси. Ваши слова полны доброты и милосердия к моей скромной персоне, но для госпожи Ёнэхати, которая пользуется покровительством То-сана, это будет неожиданность, это разобьет ее надежды на будущее. Даже если бы я не знала, что она моя сестра, я знаю, как беззащитно сердце женщины, и не смогу не думать об этом впредь…

Тобэй. Тебе не стоит этим смущаться.

О-Ёси. Это голос господина Тобэя!

Монахиня. Ах, это Тобэй пришел?

Тобэй проходит в комнату и усаживается перед матерью.

Тобэй. Моя старая матушка, как обычно, из-за меня в хлопотах. Но теперь я переменюсь – я уже твердо решил. Милость, которой матушка меня удостоила, соединив с О-Ёси, – это благодеяние человека, лишенного глупых предрассудков. О-Ёси, благодари же ее хорошенько! И спасибо доброте госпожи O-Соно! Для меня же настало время произнести те слова, которые всем вам принесут успокоение. Что касается Ёнэхати, то вначале я помог ей обрести свободу по просьбе Коноито. Ну а потом Хонда Дзиро Тикацунэ, главный советник княжеского дома Хатакэяма, с которым мы давно ведем дела, попросил меня… Я нарочно осаждал Ёнэхати – хотел проверить, что лежит на дне ее души. Верность ее была непоколебима, едва ли найдется другая женщина ее лет… Я, Тобэй, готов посредничать, дабы она была введена в дом господина Тандзиро как супруга. Тому есть веские причины, и если я теперь стану о них говорить, то не все будет понятно. Но как бы то ни было, я уже здесь давно и проголодался. Да и матушка как раз в это время обедает… (Заглядывает в соседнюю комнату.) О-Тё, ты здесь? Иди-ка сюда!

Он начинает сомневаться, в доме ли О-Тё, а она уже давно стоит под дверью и в тревоге ловит каждое слово. Заявление Тобэя, что он женит Тандзиро на Ёнэхати, приводит ее в полную растерянность. Она направляется в гостиную, сама не сознавая того, что от слез не может вымолвить ни слова.

К ней в это время как раз заглядывает О-Ёси.

O-Ёси. Я уж думала, что тебя здесь нет. Тебя зовет господин Тобэй!

О-Тё поднимается и идет – все ее мысли по-детски сосредоточены на одном, и от печальных дум влажен рукав. В сердце ее проносятся, сменяя друг друга, то горе, то радость… Чем же все закончится? Это вы узнаете в главе двадцать четвертой, в заключительной ее части. А теперь мы обратимся к судьбе Коноито. Просим читателя время от времени возвращаться к началу повествования.

Свиток двенадцатый

Глава двадцать третья

(начало)

Словно кото с оборванной струной –

Заплелись в клубок струны души,

Мыслей черных не разгонишь ничем,

Если грусть и тоска – от любви.

Коноито погружена в печаль. На пороге ее комнаты появляется девочка Сигэри.

Сигэри. Ойран, ванна готова!

Коноито. Да, иду. Итохана, прошу тебя, последи пока…

Итохана. Конечно. Не беспокойтесь! Госпожа О-Суги пошла сейчас в лавку к храмовым воротам, она еще не скоро вернется. А вы быстро примите ванну и хоть немного отдохните. Я им скажу что-нибудь: мол, у вас голова болит… К несчастью, вчера вечером гости шли один за другим. Разве это не утомляет?

Говорит она это вот почему. Ханбэй, с которым Коноито обменялась любовной клятвой, изгнан из верхних покоев «Каракотоя» за неуплату счетов. И даже их с Коноито встречи на улицах квартала были замечены и пресечены. Поскольку все препятствовало их желаниям, вчера Коноито тайком провела Ханбэя в свою комнату, и сейчас он там прячется.

Коноито. Ты только представь! (Взглядом указывает на стенной шкаф и после этого с тяжелым сердцем уходит в купальню.)

Итохана открывает шкаф.

Итохана. Хан-сан! Ну и теснота же здесь!

Ханбэй. Мне страшна не столько теснота, сколько… Но тут я полагаюсь на ваши заботы и, сложив ладони, молю…

Но посреди этой тайной беседы за спиной Итоханы неожиданно появляется управительница О-Суги.

О-Суги. Итохана!

Итохана. A-а… Да-да…

О-Суги. Нечего тут долго разговаривать. Немедленно иди в мою комнату.

Итохана. Какое-то дело? Я немного задумалась и даже испугалась, когда вы меня окликнули.

О-Суги. У кого на ноге рана, тот каждой колючки боится, а у кого нечиста совесть… Не важно, что за дело, выходи!

Итохана. Да, иду.

Уходя, плотно закрывает шкаф. Сердце ее неспокойно. Впереди шествует домоправительница, за ней – Итохана, а навстречу по коридору к гостиной Коноито спешат здешние «юноши», прислуга, ночные сторожа. Вся эта толпа врывается в комнату, и они выволакивают Ханбэя из шкафа, где он прячется.

Толпа. В комнате Коноито – вор! Эй, проверьте и другие гостиные!

Молодые парни. Проучим его? Тащите этого воришку вниз! Прежде чем с ним разберется хозяин, мы ему устроим: повыдергаем руки-ноги! Уж не думает ли он, что все вокруг ослепли?

Его жестоко топчут и пинают, наносят свирепые удары кулаками, а Ханбэй не может ни увернуться, ни защититься – слишком уж много противников, они держат и руки его, и ноги, так что он не в силах даже пошевелиться. Кое-как ему удается схватить одного за руку.

Ханбэй. Послушай, Кискэ! Умоляю тебя, не нужно предавать это огласке! Не ради меня, нет. Ведь жаль Коноито. Если узнает хозяин…

Кискэ. Нет, не серди меня. Что за чепуха! Если у ойран в гостиной вор, значит она с ним заодно. Кого же тут жалеть? Заведению она дорого обошлась – и ее отдать такому горе-любовнику? Известно, что ваш брат – слабак: меня тошнит, как ты трясешься… Поддайте ему, поддайте сильней! Чтобы весь его позор был на физиономии! Чтобы впредь он в квартал – ни ногой! Тащите его по лестнице вниз!

Все дружно волокут его со второго этажа вниз, в такое место, которое было бы на виду у хозяина. Продолжая выкрикивать ругательства, они безжалостно его избивают. Коноито в ванной слышит это и от негодования вся сотрясается, словно ее вдруг пронзили насквозь. Наконец, уняв сердцебиение, она собирается выйти из ванной, но гейша Хидэдзи ее останавливает и шепчет ей что-то на ухо.

Xидэдзи. Сейчас нужно выждать, ойран! Я знаю, что вам очень больно, но против вас – весь дом, и сейчас они могут причинить вам много стыда. Похоже, что их послал сам хозяин. Если сейчас, в разгар скандала, вы выйдете – это едва ли будет на пользу Хан-сану. Наберитесь терпения и побудьте пока здесь. Потом их гнев уляжется.

Коноито. Спасибо тебе за доброту, Хидэдзи!

Слезы досады подступают у нее к горлу. Стоя на пороге, она думает о Ханбэе, и думы эти терзают ей душу. Неужели бросить его вот так? Она пробует выглянуть – и слышит взрывы хохота. Каждая струна ее души дрожит в ответ, но как ни больно – а поделать ничего нельзя. По совету гейши Хидэдзи она старается держаться безразлично, но на самом деле ей и стыдно, и досадно. Ведь она обо всем заранее позаботилась – кто же выдал ее? Да, теперь его не принимают в доме, но ведь прежде он был так приветлив с хозяином и с этими парнями… И вот с человеком, от которого все они получали щедрые подарки, они теперь так жестоки. Каким бы низким ни было их ремесло – это уж слишком! Пусть даже Ханбэй поступил плохо, спрятавшись у нее в комнате, но ведь она – Коноито! Хоть и нескромно так думать, но на всех пяти улицах веселого квартала ее имя занесено в перечень самых знаменитых гейш, и ее всегда рекомендуют в чайных на главном проспекте. Она много потрудилась на благо заведения, и они могли бы посмотреть на этот случай сквозь пальцы! А отныне ей будет стыдно глядеть в лицо даже молоденьким прислужницам. Как скрыть позор? Грудь разрывается от боли… Она выходит из ванной и в прихожей, сразу за коридором, видит склонившегося над чем-то Кихэя, а рядом с ним – поверенного Кагэхати. Появление Коноито прерывает их разговор.

Кихэй. Ну-ка, Коноито, подойди сюда!

Коноито. Я сначала приведу себя в порядок, чтобы не простыть после ванны.

Кагэхати. И все же – подойдите на минуточку!

Коноито. А что случилось?

Кихэй. Кагэхати-сан, вы видели все своими глазами. При таком отношении может ли она служить в «Каракотоя»? Если она ни во что не ставит меня, законного опекуна над заведением, то какой это пример для остальных? Нет уж, пусть она уходит – забирайте ее! Тех, кого нанимал я, я сумею и наказать примерно. Прежнему хозяину она приносила доход, и, памятуя об этом, я ничего не буду против нее предпринимать, пусть только сменит место службы. Как ни заносчива Коноито, но в чужом доме она не сможет вести себя так, как здесь. Итак, Коноито, отправляйся с господином Кагэхати!

Коноито в душе с этим смирилась.

Коноито. Ах вот как! Ну что же, я сейчас соберу вещи. (Хочет идти наверх, но Кихэй ее удерживает.)

Кихэй. Нет, на второй этаж нельзя. Ну-ка, девочка, ты! Сходи к госпоже О-Суги и скажи ей, чтобы приготовила ночное кимоно и одно нарядное платье, а потом возвращайся сюда.

Разумеется, господин Кагэхати, вещи в комнате Коноито и в прихожей принадлежат ей. Но она и так меня одурачила, поэтому я сам все как следует проверю и то, что следует вам отдать, – отдам. А сегодня берите ее как есть.

Со злобой произнеся эти слова, он уходит на хозяйскую половину. Кагэхати, проводив его взглядом, поворачивается лицом к Коноито и обращается к ней вполголоса.

Кагэхати. Ишь, строит из себя хозяина! Важность напускает… Видите, ойран, как вы хотели – так и получилось. Хотя для вас это некоторое неудобство, но отправимся прямо сейчас.

Будучи поручителем, он привык к подобным сценам и смотрит на это легко. Для него большая удача, что Коноито, ойран из тех, что наперечет и в зените своей славы, перейдет к другому хозяину. Он усаживает ее в паланкин и отправляет пока что к себе домой. А тем временем на втором этаже «Каракотоя», в комнате управительницы, происходит разговор. Подозвав к себе Итохану, ученицу Коноито, управительница за что-то ворчит на нее. Однако, делая вид, что бранится, она тайком дает указания.

О-Суги….Вот поэтому мне стало жаль ее, и я устроила так, чтобы она могла уйти. Ведь Кихэй вынашивал план сделать Коноито своей женой и тем упрочить свое положение. Хотел, чтобы его называли хозяином. Даже если бы у него ничего не вышло… Ему хотелось все оставить так, как повелось в последнее время: ойран на него работает, поэтому пусть сидит в своей гостиной, а Хан-сана – выставить вон. Ему ничего не стоило понизить Коноито на две ступени, а то и свести на должность начинающей, урезав деньги на ее содержание… Так мелочно, так глупо! Ради ойран я решила поломать его планы.

Итохана. Как хорошо вы поступили! Но в таком случае – что делать с вещами ойран, с украшениями?

О-Суги. Я сейчас иду в ее гостиную, как будто бы для проверки, поэтому договорись с гейшами, которые с ней дружны, и потихоньку передай им ее одежду и прочее.

Итохана. А заколки для волос?

О-Суги. Хорошенько все растолкуй Ханако (имя девочки-прислужницы). Пусть она отнесет их в заклад, а деньги тайно передаст в Яманосюку (место, где живет Кагэхати). Это надо сделать попроворней, и чтобы никто не узнал.

Напоказ – злобная, как сущий дьявол, а душа – полна сострадания. Добрая домоправительница – это редкость. Пряча свои благие намерения от тех гейш, в сердцах которых затаилась злоба, О-Суги для отвода глаз громко бранится в своей комнате.

Ну нет! Если ты меня собираешься дурачить, то зачем я здесь служу? А ну, идем в ее комнату! Я узнаю все, что вы тут вытворяли! Начну с ойран, а потом и до тебя доберусь! Здесь, в комнате, я с тобой пререкаться не стану, все доложу хозяину! Тебе не удастся отговориться пустяками!

Произнося эти бесконечные нравоучения так, чтобы слышали все вокруг, она в душе заботится о благе Коноито и об этой начинающей гейше.

Глава двадцать третья

(продолжение)

Жизнь девы веселья –

Влекомый потоком бамбук:

То быстрина, то глубокая тихая заводь.

Нынче прибило волной

в «Горный приют» –

В Яманосюку так называют бараки.

На задний двор не дотянутся солнца лучи,

«Кагэ» – тень, в тени живет Кагэхати.

Хоть и изъян для чести его ремесло,

Честен он сам, тверже камня его печати.

Голову держит он высоко,

а «на честные лбы –

Боги садятся», и вот потому, наверно,

Оборонясь бережливостью

против нещедрой судьбы,

Лоб мужу бреет сама его «горная ведьма».

O-Тами, жена Кагэхати, уже привыкла – из нужды не выкрутишься, но нынче мало того что муж приболел и все хозяйство на ней, так еще в их бедном доме поселилась ойран Коноито. А каково самой Коноито попасть в эти стесненные обстоятельства!

Блестящая жизнь в веселом квартале – и вдруг это неожиданное крушение. Пресыщенная роскошными лакомствами от Уокити трижды в день, она ест теперь жаренную в сое дешевую рыбу из ближайшей грязной лавчонки. Раньше она едва ли взяла бы это в рот! Коноито, первая красавица квартала, теперь носит ночное кимоно поверх банного халата, а к этому – пояс, украшенный золотым шитьем, и люди удивленно на нее оборачиваются. Спит она без подстилки, укутавшись в одеяло, одолженное в лавочке «Тацумия», – точь-в-точь завернутое в дубовый листок пирожное «касивамота». А сладости, купленные в балаганчике «У обезьяны», кажутся ей знаменитым печеньем «Полная луна».

Прочтя эти строки, вообразите же, в каких лишениях проводит она дни и ночи.

К Коноито обращается хозяйка дома, О-Тами.

О-Тами. Ох, чуть не забыла сказать. Я ведь только что выходила на улицу: Канэ-сан приходила – с поручением от госпожи Нобуцуги. Вот, коробка с угощением и деньги – для вас. Она сказала, что просто отдать деньги – неловко, и велела купить любимые кушанья ойран. Посмотрите-ка, какие вкусные вещи я принесла.

Коноито открывает коробку.

Коноито. Как приятно, когда о тебе заботятся! А далеко отсюда живет госпожа Нобуцуга? Если близко, я бы навестила ее…

Кагэхати, хоть и болен, громко хохочет, сраженный ее неосведомленностью.

Кагэхати. Это было отлично сказано! Разумеется, ножкам ойран придется нелегко, ведь отсюда до дома госпожи Нобуцуги идти вполовину меньше, чем когда вы ходили в квартале от вашего дома до главной улицы. Ну и ну!

Коноито. Ах вот что! Я совсем как дурочка. Я думала – далеко…

О-Тами (обращаясь к Кагэхати). Может быть, отдадим эти деньги ойран?

Коноито. Ну, это как-то странно. Да и что я с ними буду делать? Нет уж, вы купите на них что нужно…

О-Тами. Но ведь это нехорошо!

Кагэхати. O-Тами, не говори чепухи! Среди гейш редко встретишь такую сердечную, как госпожа Нобуцуга, однако для ойран Коноито один бу – это не деньги. Войдет сейчас кто-нибудь, расскажет слезную историю о тяготах жизни, и она забудет о себе, скажет: «Вот, возьмите». Словом, выбросит деньги на ветер. Поэтому-то госпожа Нобуцуга и велела Канэ-сан передать, что на эти деньги нужно что-нибудь купить. Ведь она знает про нашу бедность.

О-Тами. Это верно.

Коноито не слышит этих разговоров, она изучает содержимое коробки.

Коноито. Как раз то, что я люблю!

Ойран улыбается (неужели ей так понравилось то, что лежит в коробке?). Ведь те, кого называют словом «ойран», при всем своем очаровании, довольно нудны и брюзгливы. В еде они разборчивы, и то, что всем кажется вкусным, у них вызывает отвращение, словно это мохнатая гусеница.

О-Тами. Взгляните только: белая рыба зажарена в яйце, тут же и морские травы, и редька – уже очищенная, только натереть…

Кагэхати. Ну уж, такие восторги ни к чему. Как будто тебе показали клубень батата с голову величиной…

О-Тами. Вовсе я не восторгаюсь… Иначе что же обо мне подумают?

Кагэхати. Ну, затрещала! Иди-ка лучше завари свежего чайку. Приготовь для ойран хоть риса, да чаем его полей…

О-Тами. Ладно, ладно. Что мне надоело, так твое ворчанье – сразу начинаешь…

Кагэхати. А мне невмоготу от твоего «надоело»!

Коноито. Ну что вы, не нужно! Правда, мне бы хотелось поскорее испытать, что такое семейная ссора. Если бы это случилось, я была бы так счастлива!

Кагэхати. Ну еще бы! Так уж устроен свет, что и для гейш, и для девушек, и для девчонок предел желаний – поскорее соединиться с дорогим сердцу мужчиной, чтобы время от времени друг на друга дуться и ссориться. А как попробуют, да еще ребят нарожают… Даже молодая женщина, живущая в достатке, теряет и свою привлекательность, и любовный пыл. Уже никто не оборачивается на нее: «Ах, это такая-то!» А попробуйте-ка выйти замуж за бедного! Да что там говорить… Та, что еще вчера была у всех на устах и заставляла сердца окрестных парней биться сильнее, вдруг шествует, поддерживая огромное чрево рукой, в которой зажато ситечко для приготовления мисо, а в правом рукаве у нее приготовлены восемь мон для покупки жареного батата. Сколько их таких – раскаиваются и льют слезы, увидев кого-то, кто все еще может носить прическу «симада»? Нынешние родители плохо воспитывают своих дочерей, и они не видят ничего зазорного в том, чтобы поскорее заиметь мужа и произвести на свет детей, – словно считают это подвигом.

А теперь взгляните на гейш: девять из десяти детей не имеют, это редкость, и все знающие толк мужчины хотят иметь возле себя лишь ойран.

В разгар беседы раздаются удары колокола в храме богини Бэнтэн.

О-Тами. Уже бьют седьмую стражу!

Кагэхати. А что ты удивляешься? У нас всегда обед и ужин сразу. А вот ойран пусть и встала утром поздно, теперь наверняка уже голодна.

Коноито. Нет, есть мне совсем не хочется. По правде говоря, у меня последнее время какие-то боли в груди…

Кагэхати. Вы все еще тревожитесь за Хан-сана. Но теперь уж, наверное, он оправился. Да, ведь он говорил, что непременно придет сюда – может быть, даже сегодня…

Коноито. О нет, ведь он не знает, что со мной случилось, считает, что я все еще в квартале… Ему горько, он унижен – и как раз теперь он думает, что все это из-за меня…

Даже рассудительная ойран из-за любви ропщет и льет слезы.

Кагэхати. Как бы там ни было, он уже наверняка знает обо всем, что произошло, от своих друзей.

Коноито. Но вестей от него нет! А вдруг они сделали с ним что-то ужасное, когда били? И по дороге домой могло случиться что угодно… Как я могу не волноваться!

Кагэхати. Ну-ну… Едва ли с ним что-то такое стряслось…

Пока они разговаривают, жена Кагэхати расставляет на столике посуду и приносит ужин для Коноито.

А где сейчас должен быть Хан-сан? Наверное, в Нэгиси?

Коноито. Нет, не там. Он говорил, что укроется в доме господина Ягиносиро.

Кагэхати. Надо же! И где живет этот господин?

Коноито. Где-то в Сугамо…

Кагэхати. Да, вы туда не скоро доберетесь, если вздумаете навестить! Беда!

Во время этого разговора за дверью раздается женский голос: «Простите, можно?»

О-Тами. Кем изволите быть?

Голос. Не здесь ли живет господин Кагэхати, который часто бывает в Квартале?

Кагэхати. Клянусь, голос девичий, но кто это – не знаю.

Коноито, услышав слово «квартал», прячется на втором этаже.

О-Тами. Да, он здесь, заходите.

Девушка раздвигает дверные створки, но зайти не решается.

Пожалуйте сюда, прошу! По какой надобности изволите быть?

Кагэхати. Не стесняйтесь, пожалуйста, зайдите! Эту девочку я где-то уже видел… (Последние слова бормочет себе под нос.)

Девушка. Да, когда-то мы с вами встречались. Я из «Каракотоя»…

Кагэхати. Да-да… Как же, вас зовут…

Девушка. Я жила там раньше, уже давно…

Кагэхати. А! Вот и вспомнил! Уж не вы ли госпожа О-Тё?

Девушка. Да.

Кагэхати. Так-так, вот оно что… Вы уж извините меня, мне нездоровится… (Слегка приподнимается на постели.) За то короткое время, что мы не виделись, вы стали сущей красавицей! Может быть, предложить вам чайку? Однако что вас к нам привело? Где вы теперь?

О-Тё. Я живу в Коумэ.

Кагэхати. Да-а? Ну, тогда у вас едва ли может быть дело ко мне. Наверное, вы принесли нам какую-нибудь весточку из Квартала?

О-Тё. Нет… (Запинается, но затем все же принимает решение.) Я пришла к вам потому, что хочу попросить… Ну… Устройте и меня куда-нибудь! Пожалуйста!

Кагэхати. Вот так штука! Не ожидал такого разговора… Хоть вы и выросли в Квартале, но вдруг, сгоряча, решиться… Вероятно, у вас есть весьма и весьма веские причины… Что же случилось?

О-Тё. Да, мне нужно немного денег…

Кагэхати. Ах, деньги – ну, об этом мы поговорим. Только прежде расскажите мне все подробно, ведь это плохой выход. Как правило, можно обойтись и без этого.

О-Тё. Нет-нет, теперь я совсем свободна, ничто меня не связывает…

Кагэхати. Зачем же тогда деньги?

О-Тё. Видите ли, прежде в Квартале был один человек, мой брат… Ну а теперь он вернулся в дом своих настоящих родителей. По случаю его возвращения в семью предстоят большие траты, и вот я решила скопить для него…

Вслушиваясь в этот голос, Коноито спускается по лестнице вниз.

Чем же в самом деле это закончится? Ответ в конце следующей главы.

Глава двадцать четвертая

Итак, О-Тё узнала, что Тандзиро, принятый в родную семью, втайне мечтает хотя бы отчасти возместить похищенные ранее Мацубэем деньги. Таким образом он отблагодарил бы всех за счастливый поворот в своей судьбе. О-Тё решила, продав себя, достать денег и тем доказать свою преданность мужчине. Только взгляните: совсем еще молода – и столь самоотверженные устремления! Про таких говорят: «героическая девушка». И разве не достойно восхищения то, что за столь короткий срок она дважды решается собою пожертвовать?

Тем временем со второго этажа спускается ойран Коноито.

Коноито. Неужели О-Тё-сан? Вот неожиданность!

О-Тё. Ойран? Как вы здесь оказались? И такой измученный вид, похудели…

Коноито. Правда? За последнее время мне пришлось перенести множество невзгод… Но что привело сюда тебя?

О-Тё снова по порядку рассказывает о причинах своего прихода.

О-Тё. Ойран, зачем я так страдаю? И беды ойран тоже, наверное, из-за Хан-сана…

Коноито. Да, это так. Но теперь все стало еще ужаснее, чем прежде. Ах, я не выдержу, у меня разорвется грудь…

Коноито рассказывает подробности того, что с ней произошло. В то время, как они изливают друг другу свои горести, с улицы доносится стук деревянных сандалий. «Простите, не это ли дом господина Кагэхати?» – «Да». – «Если так, вы позволите?»

Зашедший в дом человек – Сакурагава Дзэнко собственной персоной. Коноито бросает на него быстрый взгляд.

Ой, Дзэнко-сан!

Сакурагава Дзэнко. О, вот и ойран! Очень, очень кстати. Раз уж вы здесь, то сразу все и выясним. Прошу прощения, но сперва я сяду.

Кагэхати. Да вы проходите…

Сакурагава Дзэнко. Нет-нет, не беспокойтесь… Ойран, поистине неслыханное дело! Я сам ничего не знал, но недавно меня впервые пригласили в усадьбу господина Тибы Ханнодзё, это боковая ветвь семьи князей Тибаноскэ. Не имея к ним ни малейшего касательства, которое могло бы объяснить цель визита, я недоумевал: зачем он пригласил меня? Когда же я пришел и увидел, что хозяин не кто иной, как Хан-сан из Нэгиси, то был совершенно ошеломлен. Постепенно выяснилось, что до сих пор он, как младший сын, проживал вне усадьбы, а поскольку был слаб здоровьем, то и от семейных дел отошел, словно с юных лет ушел на покой. Однако неожиданно скончались его отец и старший брат, и наследником в доме стал Хан-сан. Его ближайший помощник принял меня и передал секретную просьбу – позаботиться об ойран. Сразу же после этого я отправился в «Каракотоя», но там как раз держали совет. Вчера я снова сходил туда – и опять скандал. И вот наконец сегодня я до вас добрался.

Коноито. Ах, вот в чем дело! Теперь я понимаю, почему от Хан-сана не было вестей. А что там в «Каракотоя» случилось?

Сакурагава Дзэнко. А разве вы до сих пор ничего не знаете?

Кагэхати. Я сказал им, что сам зайду, поэтому пока…

Сакурагава Дзэнко. Нет-нет, это совсем не то, что случилось с ойран. Гораздо ужаснее!

Коноито. Что же произошло?

Сакурагава Дзэнко. О, вы будете поражены! Хозяином заведения ведь считается опекун, а оказалось, что он – Фурутори Сабунда, главарь разбойничьей шайки.

О-Тё. Так что же, назначенный старейшинами опекун Кихэй – разбойник?

Кагэхати. Страшные дела творятся…

Сакурагава Дзэнко. Вы спросите, откуда это стало известно? Господин Сигэтада арестовал человека, который служил в доме То-сана из Киба – его звали не то Мацубэй, не то Госиро. И после этого понемногу все раскрылось. Похоже, для «Каракотоя» настали трудные времена, поговаривают даже, что заведению не выстоять. Послушайте, что еще говорят: оказывается, самурай Хандзава Рокуро уже давно вел розыски и тайно расспрашивал о приемной дочери владельцев «Каракотоя». Фурутори Сабунда, или Кихэй, как его звали, – всего лишь опекун, поэтому к семье отношения не имеет. Все достояние семьи, видимо, будет поделено между приемной дочерью и старейшинами. Так я, по крайней мере, слышал. Если так, то и дело ойран можно будет уладить без труда. В любом случае ойран отправится к Хан-сану. Согласны?

Коноито. Буду рада, если это так.

Сакурагава Дзэнко. Ну а я, услышав ваши слова, теперь же принимаюсь искать способ, чтобы все устроить. Похоже, автор этого сочинения сильно меня недолюбливает. Во всех нелепых ситуациях он непременно выводит на сцену меня… Ну да ладно, теперь нам ясно, где зло, а где добро, и я всех с этим поздравляю. В ближайшие же дни все будет улажено.

С этими словами Дзэнко удаляется.

* * *

Отныне Коноито и О-Тё нежданно обрели радость и надежду в любви, а сливовый календарь открыл для них отсчет счастливых дней. Что же касается других семейств, то, говоря вкратце, все они выбрали благоприятные для свадьбы дни, и О-Ёси стала женой Тобэя, а Коноито вошла в дом господина Ханнодзё. Что же касается О-Тё, то Рокуро Нарикиё в дальнейшем стал выяснять подробности ее происхождения, и она оказалась дочерью Хонды Дзиро Тикацунэ. Принимая во внимание ее незапятнанную честь и безупречную верность Тандзиро, а также тайное о нем попечение, О-Тё была названа законной женой Тандзиро, чтобы Тандзиро, во исполнение заветной мечты, продолжил имя рода и упрочил его процветание. Ёнэхати же за ее несравненную преданность, с позволения господина Рокуро, введена была в покои наследника как его наложница. С тех пор все они стали жить в добром согласии.

Что же касается юной гейши Итоханы, домоправительницы О-Суги, поверенного Кагэхати и других добрых людей, то пусть же все они и впредь здравствуют и процветают. Злодеи же пусть будут наказаны, каждый – согласно своему прегрешению.

Четыре мои героини тайно поклялись быть друг другу сестрами. По возрасту старшей стала O-Ёси, за ней – Коноито, третья сестра – Ёнэхати, а четвертая – О-Тё.

Весенней сливы щедрый дар я славлю!

И пусть потомство драгоценное ее,

Преумножаясь, нам несет благоуханье.

На сем позвольте кисть мне отложить.

Конец «Сливового календаря любви»

в двенадцати свитках

Время и «Сливовый календарь любви»

Цветение сливы в Японии с давних пор означало приход весны, а вместе с ней и любви. Поэт X века Фудзивара Томонори писал:

Коль не тебе,

Кому покажу

Этой сливы цветы?

Знает красу их и аромат

Одна лишь, которую знаю…

Но не только старинные стихи приходят на память, когда видишь на обложке книги название «Сливовый календарь любви». Слово умэгоёми («календарь сливы») связано с представлениями о патриархальной жизни вдали от столицы: люди там просты, а счет годам ведется по цветению сливы.

Повесть Тамэнаги Сюнсуя «Сливовый календарь любви» написана в девятнадцатом веке. Герои ее – горожане, жители Эдо (тогдашней японской столицы), а название книги как бы заново утверждает красоту простых и естественных человеческих чувств, прежде всего любви, апеллирует к природному, изначальному в человеке.

Отпечатанная весной 1832 года, книга Тамэнаги Сюнсуя сразу завоевала признание читателей, а главным образом – читательниц, ибо и предназначалась женщинам. Героини повествования тоже женщины, живописать их чувства автор считал главной своей задачей, и книга явила собой законченный образец ниндзёбон («повесть о чувствах»), одного из жанров традиционной японской прозы в последнее столетие ее существования.

Однако расцвет «повестей о чувствах» был недолгим. Уже через десять лет после выхода «Сливового календаря», в 1842 году, книги ниндзёбон были запрещены – как безнравственные. А еще через десять с небольшим лет, 14 июля 1853 года, из США к берегам «закрытой» Японии прибыла эскадра коммодора Перри. С этого момента принято отсчитывать начало эпохи стремительных перемен. После двух с лишним веков самоизоляции от внешнего мира Япония «открылась», произошли и внутриполитические изменения, известные в истории как «революция Мэйдзи» (1868).

Люди не перестают читать любовные повести даже в пору потрясений, и реабилитированные «книги о чувствах», в том числе и «Сливовый календарь любви», находили благодарного читателя вплоть до конца XIX века. Но новая эпоха породила новую литературу, в полный голос заявившую о себе к началу XX века и успешно вошедшую ныне в контекст мировой литературы.

Что же непосредственно предшествовало этой новой литературе, от чего она отталкивалась и что унаследовала?

Литературу, которая создавалась в Японии до 1868 года, называют токугавской, ибо до этого времени страной правили сёгуны из династии Токугава. В начале XVII века, после нескольких веков феодальных смут и войн между крупными самурайскими кланами, страна была наконец объединена под властью клана Токугава.

Хотя правительство называлось бакуфу («полевая ставка»), а во главе страны стоял сёгун («полководец»), войн Япония не вела в течение всей эпохи Токугава.

Сёгуны Токугава основали свою столицу в городе Эдо, который теперь называется Токио. Выстроенный на голом месте, Эдо не сразу стал полнокровным экономическим и культурным центром страны, это случилось к 70-м годам XVIII века. С этого времени и до конца сёгунского правления в Эдо было создано огромное количество разнообразной книжной продукции, которую называют эдоской литературой – в отличие от литературы, печатавшейся в начале эпохи Токугава в старых культурных центрах Киото и Осаки, а также в противовес литературе новой, рожденной после 1868 года, когда Эдо уже превратился в Токио.

Эдоская литература расцвела тогда, когда миновала пора расцвета для токугавского режима и властям приходилось употреблять весьма суровые меры для сохранения заведенного порядка, ибо феодальная система с трудом обеспечивала как экономические потребности страны, так и устремления личности, загнанной в строгие сословные рамки. Четыре основных сословия составляли следующую иерархию: самураи, крестьяне, ремесленники, купцы. Однако на деле самураи, чьим предназначением было воевать и управлять, в большинстве своем томились от бездействия: должностей в административном аппарате для всех отпрысков разросшихся воинских родов не хватало, а сражения отошли в прошлое. Крестьяне оставались самой бесправной частью населения, хотя и числились вторыми после самураев. Ремесленники и купцы, новые городские сословия, несмотря на всяческие ограничения и контроль со стороны властей, создали в эпоху Токугава свою собственную культуру, которая к началу XIX века уже имела двухвековую историю.

Философия культуры горожан проникнута пафосом жизнелюбия, важнейшим ее элементом можно с уверенностью назвать своеобразный мир веселых кварталов. С ним мы сталкиваемся и в знаменитых японских гравюрах, и в театре кабуки, и в сюжетах мастеров традиционного устного рассказа, который еще можно услышать в Японии. Эстетика этого мира имела огромное влияние на образ мыслей и поведение людей и, конечно, нашла свое выражение в литературе. Отчасти русский читатель знает это по переводам новелл Ихары Сайкаку (1642–1693) и драм Тикамацу Мондзаэмона (1653–1725). Эдоская литература на русский язык не переводилась, и поскольку реалии мира развлечений занимают в ней важное место, остановимся на этом подробнее.

* * *

По-японски веселый квартал называется курува, что буквально означает «стена». С наступлением эпохи Токугава продажных женщин в городах стали собирать в специально отведенные места, которые окружались крепостной стеной и рвом с водой. В документах начала XVII века, касающихся эдоского веселого квартала Ёсивара, есть ссылки на такие преимущества изоляции продажных женщин, как возможность контроля за гостями и ограничения срока их пребывания в квартале одними сутками, а также гарантии соблюдения законности при найме женщин. Официально торговля живым товаром в эпоху Эдо была запрещена, но для содержателей веселых кварталов делалось исключение: считалось, что они берут девочек для «десятилетнего обучения». Правительство назначало специальных чиновников для наблюдения за порядком в Ёсиваре.

Подобно тому как сама Япония отгородилась от внешнего мира, правительство Токугава стремилось запереть в резервацию все, что не подчинялось общим правилам и с трудом поддавалось регулированию.

Эдоский веселый квартал Ёсивара с середины XVII века находился в районе Асакуса. Можно было прийти в квартал пешком, можно было нанять паланкин, но удобнее всего был путь по воде, ибо Эдо был пронизан сетью речушек и каналов. Длинные узкие лодки, на которых добирались до Ёсивары, были двухместными. Пассажир располагался на удобном мягком матраце и мог воспользоваться подносом с курительными принадлежностями, а лодочник с шестом прокладывал дорогу среди других таких же лодочек.

На канале, окружавшем квартал Ёсивара, гостей встречало больше полусотни причалов для таких лодочек, и на каждом подавали чай, освежающее влажное полотенце о-сибори, туалетные принадлежности. Приведя себя в порядок и договорившись с лодочником о времени возвращения, гость проходил чуть меньше километра пешком по насыпной дамбе, называемой Хаттё («дорога в восемь тё»), и наконец оказывался возле главных ворот квартала. Слева от ворот росла ива, символ расставания, на нее следовало оглянуться, уходя из Ёсивары. Справа стояла будочка привратника, чье имя по традиции всегда было Дзиробэй.

Для мужчин вход в Ёсивару был свободный, женщинам же следовало иметь специальный пропуск киттэ.

Мечтой эдосца было «постучать в большие ворота», что означало откупить целиком весь квартал, в котором подчас обитало от трех до пяти тысяч женщин. Однажды, в XVII веке, именно так поступил купец Кинокуния Мондзаэмон, которому это стоило тысячу рё. С тех пор кутилам удавалось откупать отдельные заведения внутри Ёсивары лишь на сутки. Среди заведений веселого квартала были и маленькие, не слишком дорогие, где за решетчатыми ставнями можно было увидеть восседавших, как на витрине, обитательниц, были и дорогие дома с плотно закрытыми ставнями, где красавицы были затворены в своих гостиных, лишь слава о них гремела по всему Эдо. Словом, каждый гость мог выбрать заведение соответственно своему вкусу и кошельку. Лучшими советчиками в выборе были владельцы чайных домиков на центральном проспекте Ёсивары, они же предлагали за деньги своеобразное «меню», где можно было почерпнуть сведения о самых модных девицах.

Впрочем, путеводитель по Ёсиваре – «Ёсивара сайкэн» – можно было купить и в другом месте. Эти брошюрки издавались дважды в году, весной и осенью, и пользовались в Эдо большим спросом.

Чайный домик в Ёсиваре был прежде всего местом, где производились все денежные расчеты. Определенный процент за посредничество полагался хозяину чайной, который был также и гарантом платежеспособности гостя. Любовные свидания в чайных домиках были запрещены, зато пирушки с участием гейш были обычным делом.

Для обитательниц веселых кварталов в японском языке существовало много названий: дзёро («девицы»), кэйсэй («сокрушающие стены»), юдзё («девы веселья»). В 70-е годы XVIII века появилось слово «гейша» (яп. гэйся), так называли артистов (певцов, танцоров, рассказчиков) – и мужчин, и женщин. Будучи непременными участниками увеселений, они жили и в пределах самого квартала Ёсивара, и за его стенами. В XIX веке слово «гейша» стало употребляться как эвфемизм для обозначения продажной женщины, однако, как и другие имена для «дев веселья», оно не имело отрицательной окраски.

В квартале страсти существовала своя иерархия. Выше всех по положению стояли ойран, одновременно в квартале их бывало не более десятка. Подающих надежды девочек владельцы заведений с самого юного возраста обучали и воспитывали в надежде вырастить ойран. С кандидатками занимались лучшие учителя музыки, танца, каллиграфии. Вложение средств себя оправдывало, так как ойран приносили заведению больше всего доходов.

Если гость покупал время ойран, то ее ученицы приходили встретить его в чайный домик. Они провожали гостя до апартаментов ойран, которая в заведении имела две комнаты – прихожую и гостиную, что также было привилегией ее ранга. Ученицы ойран, девушки пятнадцати-семнадцати лет, назывались фурисодэ синдзо (букв. «новенькие, трясущие рукавами»), так как рукава их одежд не были зашиты накрепко, чтобы по мере роста платье можно было подогнать по фигуре. У «новеньких» не было своих комнат; лишь тогда, когда они начинали самостоятельно выходить к гостям и получали звание ёбидаси синдзо («новенькая, которую вызывают»), им выделяли гостиную, но без прихожей.

Самые маленькие ученицы ойран, девочки от семи до тринадцати лет, назывались кабуро или камуро.

Помимо учениц ойран гостя приветствовала также банто синдзо («дежурная») – женщина, ведавшая всеми делами ойран и ее окружения: от бытовых забот до «графика работы». Нередко банто синдзо (или бансин) была уже в годах, но это могла быть и молоденькая девушка, выказавшая недюжинные организаторские способности. Кроме того, в гостиную ойран нередко заглядывали хозяин заведения, домоправительница яритэ, следившая за порядком и поведением женщин, мужской персонал веселых домов – вакамоно («юноши»). Гостю следовало всех одарить.

Не стоит и говорить, что в веселье участвовали приглашенные гейши (разливали вино, пели и танцевали). Кроме того, эдосцы имели обыкновение развлекаться не в одиночку, а с профессиональными компаньонами тайкомоти (букв. «человек с барабанчиком»). Некоторые тайкомоти жили тут же в Ёсиваре, другие приезжали в Ёсивару вместе с гостем. Весельчак и балагур, «человек с барабанчиком» был также и знатоком своеобразного этикета веселого квартала, разработанного до мелочей. Успех гостя у женщины во многом зависел от соблюдения этикета. Притом что гость платил (и немалые деньги!), окончательное решение – разделить ли с ним ложе – всегда было за ойран.

С одной стороны, ойран считались «женой на одну ночь» и, как все замужние женщины в Японии, чернили зубы. С другой стороны, ойран почитали так, как никогда не почитали жену. В гостиной на лучшем месте, возле парадной ниши с каллиграфическим свитком или картиной, восседала всегда ойран, а не гость.

Девы веселья и внешне отличались от обычных женщин: их прически украшало неимоверное количество драгоценных шпилек, они не носили носков таби, ибо голая пятка, похожая на очищенную луковку, считалась необычайно привлекательной. Они говорили на особом языке: существовал специфический жаргон квартала, в отдельных заведениях даже были приняты свои словечки.

Однако, чтобы не наскучить, веселый квартал должен был не только хранить традиции, но и радовать гостей все новыми и новыми развлечениями. Выше говорилось о квартале Ёсивара, каким он был во второй половине XVIII – первой половине XIX века. За эти сто лет в Ёсиваре случилось девятнадцать больших пожаров, каждый раз уничтожавших квартал дотла. Однако жертв никогда не было, обитатели благополучно эвакуировались и, пока квартал не отстраивался заново, продолжали заниматься своим ремеслом в бараках нагая, которые временно снимали в таких районах Эдо, как Ханакавадо. Существует даже мнение, что пожары не тушили специально, поскольку обновление обстановки сулило новый приток гостей. Действительно, среди эдосцев были популярны анекдоты и шутки о посещении дев веселья в «полевых условиях», и от гостей не было отбоя, хотя цены оставались такими, какими они сложились в Ёсиваре.

Таким образом, в истории Эдо бывали периоды, когда веселые дома оказывались в гуще городской жизни, а не «за стеной». К концу XVIII века эта тенденция усилилась. В таких районах, как Фукагава, Синагава, Синдзюку, возникли новые центры развлечений, называемые окубасё («укромные места»). Там можно было не только попировать в компании гейш, но и купить любовное свидание, что всячески скрывали от властей, ибо запрет на проституцию вне стен Ёсивары продолжал действовать.

К началу XIX века наиболее процветающим районом, где охотно селились все, кто причастен был к миру развлечений и где было много «укромных мест», стал район Фукагава. На берегу реки Фукагава появилось множество фунаядо («домики у причала»). Функция их была та же, что и у чайных домиков Ёсивары: посредничество между гостями и женщинами. Тут же – в «домиках у причала» – назначали порой свидания. Женщины, селившиеся в Фукагаве, называли себя гейшами, а поскольку Фукагава находилась в юго-восточном направлении от замка сёгуна, то они назывались еще тацуми гэйся («гейши с юго-востока»), а также хаори гэйся («гейши в накидках»), ибо носили мужскую накидку хаори, подражая артистам-мужчинам.

Гейши Фукагавы, как правило, работали парами, сопровождая гостя в прогулках, на пирах и во всевозможных увеселениях. По сравнению с затворницами Ёсивары, гейши Фукагавы пользовались гораздо большей свободой и сами распоряжались заработанными деньгами. К концу эпохи Эдо образ гейши – идеальной возлюбленной – прочно вошел в литературу и живопись, соперничая с образом ойран.

Действие «Сливового календаря любви» происходит как в квартале Ёсивара, так и в Фукагаве. Хотя автор неоднократно подчеркивает, что не ставит своей целью бытописание и плохо знаком с миром развлечений, повесть насыщена меткими и емкими деталями, характеризующими обстановку, костюмы, повадки, речевые особенности обитателей эдоских веселых кварталов. Среди друзей автора были известные в мире развлечений люди, и некоторые из них (тайкомоти Сакурагава Ёсидзиро и Сакурагава Дзэнко, гейша и сказительница Киёмото Нобуцуга) выведены в качестве действующих лиц повести.

Кто же этот человек, именующий себя то «отшельником с Горы Золотого Дракона», то «патриархом эдоских повестей о чувствах», то «автором наставительных сочинений, мягкосердечным, как старая женщина»?

Об авторе «Сливового календаря любви» нам известно не так уж много. Настоящее имя его было Сасаки Садатака Тёдзиро, а родился он, видимо, в 1790 году в Эдо. В юности он успел попробовать себя в качестве профессионального рассказчика. Жанр устного рассказа был в Эдо весьма популярен, существовало множество его разновидностей. С 1815 года Тамэнага Сюнсуй, принадлежавший от рождения к купеческому званию, стал владельцем собственной печатни, которая называлась «Сэйриндо».

Книгоиздательское дело в Эдо процветало. Коммерческое книгопечатание развилось еще в XVII веке, в старых культурных центрах Киото и Осаки. Публиковали японскую и китайскую классику, городскую литературу: поэзию, прозу, тексты пьес. Много издавалось ученых трактатов, справочников, путеводителей. Печатали с деревянных досок, на которых вырезали целиком страницу – и текст, и иллюстрации. Наборный шрифт был известен, но не привился.

Издательство Тамэнаги Сюнсуя было небольшим, специализировалось на беллетристике и печатало самые дешевые в производстве книги, так называемые тюбон. Слово «тюбон» означает определенный формат книги, но в некоторой степени оно характеризует и ее содержание, а также и предполагаемого читателя. За жанрами беллетристики, находящимися в строгой иерархии, закреплены были и такие отличия, как цвет обложки, количество иллюстраций, формат. Книги тюбон предназначались малообразованным читателям, в том числе женщинам и детям, и представляли собой облегченные версии повествований о самурайских подвигах и фантастических приключениях, пересказы известных пьес, а также юмористические зарисовки быта и нравов горожан. Часто Тамэнага Сюнсуй перепечатывал книги, вышедшие в более крупных издательствах, либо же публиковал отвергнутые там рукописи. Так, например, исследователи считают, что знаменитый автор рыцарских романов Такидзава Бакин (1767–1848) до конца дней нелестно отзывался о Тамэнаге Сюнсуе как о писателе, поскольку в бытность свою издателем Сюнсуй без разрешения Бакина переиздал его повесть «Кандзэн Цунэё моногатари». Однако в те времена это была обычная практика.

Известно, что издатель Тамэнага Сюнсуй посещал в качестве ученика и помощника дома таких популярных эдоских авторов, как Сикитэй Самба (1776–1822) и Рютэй Танэхико (1783–1842). В те времена труд популярного писателя мыслился как одно из ремесел. Каждый обладающий известностью мастер имел учеников, которым доверял часть работы. Сам мастер намечал план произведения и осуществлял общую редакцию, лишь в отдельных случаях работая как автор в нашем понимании. Беллетристам следовало чутко улавливать вкусы публики и поддерживать тесную связь с издателями и художниками-иллюстраторами, от которых в немалой степени зависел успех книги. Нередко в одном лице сочетались писатель и художник-иллюстратор (Санто Кёдэн) или же писатель и книготорговец (Сикитэй Самба).

В 1818 году издатель Тамэнага Сюнсуй обратился к писательству. В соавторстве с Рютэем Ридзё, которого в некоторых работах называют старшим братом Сюнсуя, он написал небольшую книгу «Акэгарасу ноти-но масаюми» («Вещий сон после предрассветного карканья ворон»). Сюжет был основан на реальном происшествии, имевшем место в 1769 году и уже воспетом в устном драматическом сказе синнай. Речь шла о двойном самоубийстве влюбленных, актера Токидзиро и девушки Урадзато, гейши в гостинице на горячих источниках. После успеха первой части книги, под которой Тамэнага Сюнсуй не поставил своего имени, вторую часть Сюнсуй подписал псевдонимом Сомахито. Псевдоним «Тамэнага Сюнсуй» был впервые употреблен писателем лишь в 1828 году, причем наряду с ним всегда использовались и другие.

Успех первой книги привлек к Тамэнаге Сюнсую желающих писать и печататься – учеников. Карьера гэсакуся («беллетрист») была заманчива для тех, кто жаждал славы, ибо в широких слоях читающей публики писателей почитали наряду со знаменитыми актерами и звездами веселых кварталов. Писательское ремесло обслуживало потребность в развлечениях, столь развитую у эдосцев. Само слово гэсаку, которым обозначали продукцию беллетристов, несет в себе два смысла: «творить, забавляясь» и «творить ради того, чтобы позабавить». Первая из двух этих интерпретаций была актуальна в XVIII веке, когда самураи должны были оправдываться, если брались за кисть не ради создания исторических или конфуцианских трактатов, высокой поэзии, филологических штудий. Однако правительственными эдиктами 90-х годов XVIII века (реформы годов Кансэй) самураям было запрещено заниматься сочинительством, результатом чего стало выдвижение целой плеяды авторов-горожан, которые писали для самого широкого круга читателей. Эти авторы если и заявляли порой, что сочиняют для собственной забавы, то делали это скорее по традиции. Для известных беллетристов XIX века гонорары были весомым источником доходов: писательский труд стал профессией, а отнюдь не развлечением.

К началу XIX века уровень грамотности в Эдо был на удивление высок. Для небогатых горожан книги распространялись через сеть читален, где их можно было за деньги одолжить на время. Если книга пользовалась успехом, читальни заказывали дополнительный тираж. В «Сливовом календаре любви» Тамэнага Сюнсуй неоднократно рекламирует свои произведения, надеясь поднять тиражи.

За период с 1822 по 1829 год Тамэнага Сюнсуй с группой учеников создал около сорока книг. Все они относились к категории тюбон, о которой уже говорилось выше. Хотя эти книги не оставили заметного следа в истории литературы, специалисты отмечают появление в них некоторых тенденций, характерных для жанра «повестей о чувствах» и получивших дальнейшее развитие в «Сливовом календаре любви». Видимо, в роли издателя Сюнсуй не мог в полной мере проявить свой писательский талант.

В 1829 году в результате охватившего Эдо пожара печатня «Сэйриндо» сгорела, и Тамэнага Сюнсуй разорился. Надеясь поправить свои дела, он всерьез взялся за кисть, и к весне 1832 года «Сливовый календарь любви» появился на прилавках книготорговцев. Повесть из двадцати четырех глав выходила в виде тонких тетрадок по две главы в каждой. Тетрадки назывались маки («свиток»), и каждые три «свитка» были упакованы в красочно оформленный бумажный мешочек. Всего четыре мешочка, четыре хэн («часть книги»). Весной 1832 года вышли первые две части «Сливового календаря», а остальные две части появились через год, весной 1833 года. На мешочках, в которые были упакованы тетради с начальными главами повести, было написано: «Сливовый календарь любви, или Девушка по имени Тёкити». Имя Тёкити должно было привлечь внимание читателей к новой книге, поскольку всем эдосцам хорошо была известна история под названием «Умэ-но Ёсибэй Тёкити гороси» («Ёсибэй, муж Умэ, убивает Тёкити»), о том, как купец Ёсибэй убил мальчика-посыльного Тёкити, брата своей жены. И в театре кабуки, и в сказе дзёрури, и в прозе эта история не раз становилась основой сюжета; существует множество ее вариантов. Тамэнага Сюнсуй дал своей героине, исполнительнице дзёрури, псевдоним Тёкити, а мужское имя Ёсибэй превратил в женское имя O-Ёси и назвал так другую героиню своей повести.

Судя по предисловиям современников ко второй половине «Сливового календаря», за год, прошедший после публикации первых выпусков, книга читателю полюбилась. Например, Кинрэйся Иппо в своем предисловии пишет: «С весны мы узнали эти небольшие тетрадки, и вот уже дошло до третьей части, в повествовании определились и начало, и конец, и в этой вязи листьев-слов рожденные игрою авторской кисти цветы полны жизни, но совсем не грубы. И хотя написано простым языком, есть места поистине великолепные. Можно лишь воскликнуть: „Замечательно! На редкость!“ Это мое предисловие излишне, как излишне покрывать лаком жемчужину или золотить без того золотую монету…»

Подзаголовок «Девушка по имени Тёкити» в последующих изданиях не использовался, так как стал не нужен. Герои «Сливового календаря любви» и сами стали знамениты.

Накамура Юкихико, редактор и комментатор самого авторитетного на сегодняшний день издания «Сливового календаря любви», в своей вступительной статье пишет, что книгу знали не только в столице, но и по всей Японии: выходили цветные гравюры с изображением героинь повести, гейш Ёнэхати и Адакити, а производное от этих двух имен имя Ёнэкити стало излюбленным среди гейш города Нагоя.

Чтобы удовлетворить интерес читателей, автору пришлось писать новую книгу «Сюнсёку тацуми-но соно» («Сад любви на юго-востоке», 1834), продолжение «Сливового календаря любви». Эта книга, как и предыдущая, была почти целиком написана самим Тамэнагой Сюнсуем и считается одним из лучших его произведений. «Продолжения» выходили и позже: «Сюнсёку мэгуми-но хана» («Благословенный цветок любви», 1836), «Сюнсёку эйтай данго» («Нескончаемая история о любви», 1837), «Сюнсёку умэ мибунэ» («Любование сливовым цветом, или Лодочка любви», 1841).

Всего Тамэнага Сюнсуй с помощью учеников создал вслед за «Сливовым календарем» более тридцати книг, многие из которых эксплуатировали успех бестселлера: названия их часто включали такие слова, как сюнсёку («любовь») и умэ («слива»).

Успех ниндзёбон – «книг о чувствах», патриархом которых называл себя Тамэнага Сюнсуй, стал одной из побудительных причин для правительственных гонений на литературу. В 1842 году наиболее популярные писатели, издатели, иллюстраторы были вызваны на допрос и все (в той или иной мере) понесли наказание. Были конфискованы и сожжены книги и печатные доски, наложены штрафы. Ряд авторов заковали в колодки на пятьдесят дней, но лишь Тамэнага Сюнсуй отбыл этот срок до конца, после чего наказание было назначено ему повторно. «Книги о чувствах» были запрещены, а самый знаменитый их автор, Тамэнага Сюнсуй, вскоре умер, не перенеся потрясений.

В чем же был секрет популярности «книг о чувствах», в том числе и «Сливового календаря»? Почему токугавские власти обрушили свой гнев на литераторов, которые не претендовали ни на что большее, чем позабавить публику?

В основе официальной идеологии, насаждаемой сёгунским правительством Японии, было конфуцианство – в версии китайских философов эпохи Сун и прежде всего Чжу Си (1130–1200). В области морали это рационалистическое учение делало упор на безупречное выполнение каждым своего долга, в соответствии с социальной и возрастной иерархией. Долг мог вступать в противоречие с желаниями и чувствами человека, однако требовал безусловного исполнения, каковое в искусстве эпохи эстетизировалось. В литературе и в театре, например, популярны были сюжеты о самоотверженной мести вассалов обидчикам сюзерена. Невозможность исполнить долг означала смерть (чаще всего самоубийство героя).

Тамэнага Сюнсуй первым эстетизировал не долг, а ниндзё – чувства и слабости людей. В повести «Сюнгё Хатиман ганэ» («Рассветные колокола весной в храме Хатимана», 1836), написанной уже после успеха «Сливового календаря», Тамэнага Сюнсуй подвел итог своему пониманию ниндзё: «Что же называют словом „ниндзё“? Не только все то, что лежит на тропе любви. Человеком, познавшим ниндзё, следует назвать такого, чье сердце легко растрогать, кто доброжелательно и снисходительно относится к людским причудам и не высмеивает естественных между мужчиной и женщиной чувств, тщетной маяты сердечной, да и всех заблуждений людей этого мира».

В этой цитате и в других своих рассуждениях о ниндзё Тамэнага Сюнсуй употребляет термин аварэ, основополагающий термин японской эстетики X–XII веков. Здесь мы толкуем аварэ как способность человека быть растроганным. В классической японской поэзии и прозе раннего Средневековья аварэ понимали как способность человеческого сердца почувствовать красоту всего сущего и насладиться ею, и «патриарх эдоских повестей о чувствах» сознательно подчеркивает свое родство с классикой, используя цитаты из нее и сравнивая чувства своих героев с чувствами поэтов былых времен (например, в начале главы двадцать первой). Это новое открытие классики позволяло внести сентиментальные и романтические интонации в изображение чувств современников, приподнять их, облагородить, и читателю это импонировало.

Власти же раздражала популярность книг, не несущих должной идейной нагрузки. Именно это, наряду с эротичностью некоторых описаний, вызывало обвинения в безнравственности.

Лишь к 50-м годам XIX века, когда умер инициатор репрессий против литераторов Мидзуно Тадакуни, последователи Тамэнаги Сюнсуя смогли писать и издавать «книги о чувствах». Вновь появилось множество переизданий «Сливового календаря любви», а писатель Сомэдзаки Нобуфуса (1809–1887), известный под псевдонимом Сюнсуй II, до самой своей смерти был верен жанру ниндзёбон и пытался приспособить его к новым реалиям. Так, в 1868 году он изобразил в жанре ниндзёбон поселения первых иностранцев в районе Канагава (ныне город Иокогама). Позже он стал публиковать свои ниндзёбон в одной из первых японских газет «Эири симбун», которую сам же и издавал.

Писатели нового времени, такие как Цубоути Сёё, Мори Огай, Таяма Катай и Одзаки Коё, прекрасно были знакомы с книгами Тамэнаги Сюнсуя и других эдоских писателей, ибо росли на старой литературе и лишь в юности познакомились с переводами книг европейских и американских авторов. Хотя сравнение оказалось не в пользу родной словесности и в пылу литературной полемики молодое поколение писателей не раз беспощадно критиковало предшественников за стремление развлекать публику, за недостаточную реалистичность, за прямолинейную назидательность, связи между новой литературой и литературой конца эдоской эпохи гораздо прочнее и плодотворнее, чем это принято думать. Не вдаваясь в существо проблемы, которая требует специального исследования, приведем лишь несколько фактов, имеющих непосредственное отношение к «Сливовому календарю любви».

У Мори Огая (1862–1922), получившего образование в Германии и испытавшего серьезное влияние немецкой литературы, есть биографическое эссе, посвященное Сайки Кои (1822–1870), типичному эдосцу, любителю литературы и театра, другу многих артистов, художников, поэтов. В эссе «Сайки Кои» Мори Огай признается в любви к таким эдоским писателям, как Такидзава Бакин, Санто Кёдэн и Тамэнага Сюнсуй, и свои пристрастия в отечественной литературе сравнивает с тем, как Гауптмана в немецкой литературе он безотчетно предпочитает Зудерману. А герой эссе Сайки Кои – не кто иной, как сын купца и мецената Цунокуния Тодзиро Рюти, который был прототипом одного из главных героев «Сливового календаря», купца Тобэя, о чем Мори Огай пишет, ссылаясь на свидетельства людей старшего поколения. Любопытно и то, что некоторые подробности об истории этой семьи стали известны Мори Огаю от знаменитого писателя Акутагавы Рюноскэ (1892–1927), который в детстве воспитывался в семье потомков Цунокуния Тодзиро Рюти и унаследовал его дневники. Непрерывность развития японской литературы подтверждается и такими вот косвенными доказательствами.

Особым почитателем Тамэнаги Сюнсуя и его «повестей о чувствах» среди писателей нового времени был Нагаи Кафу (1879–1959). Общеизвестно, что творчество этого писателя питали два основных источника: французский натурализм в духе Золя и японская культура эпохи Эдо. Первое юношеское произведение Кафу было навеяно впечатлениями от «Сливового календаря», и такие романы зрелого периода, как «Удэ курабэ» («Соперничество», 1918), тоже носят следы ностальгии по старому Эдо и рисуют мир гейш, наследниц героинь «Сливового календаря».

Перу Нагаи Кафу принадлежит и очерк о Тамэнаге Сюнсуе, а также краткая его биография. Заметки Нагаи Кафу очень субъективные, и он сам на этом настаивает, говоря о том, что людям XX века такие книги, как «Сливовый календарь любви», не нужны, и только он, Нагаи Кафу, считает своим личным долгом написать о Тамэнаге Сюнсуе. Причина тому – непосредственность впечатления, которое производила на Кафу повесть Тамэнаги Сюнсуя, «неизъяснимая музыка», которую слышал Кафу, читая сцену свидания Тандзиро и О-Тё в закусочной у моста Такахаси и ясно видя перед собой картину теплого весеннего дня, клонящегося к закату.

Можно с уверенностью сказать, что «Сливовый календарь любви» – одно из связующих звеньев между старой и новой японской литературой уже потому, что эта книга, в свою очередь, как бы синтезировала особенности нескольких жанров предшествовавшей эдоской прозы. Обратимся непосредственно к произведению Тамэнаги Сюнсуя.

Первое, что бросается в глаза, стоит лишь раскрыть повесть, – это сходство ее с драмой. Основной массив текста состоит из реплик персонажей, а речь «от автора» представлена краткими ремарками по ходу действия, поэтическими интродукциями, рисующими фон и настроение каждой новой сцены, а также авторскими отступлениями и прямыми обращениями к читателю.

В японском тексте авторские ремарки, как правило, записаны мелкими иероглифами в два столбика, которые занимают такой же объем, как один столбик иероглифов обычного размера. Эта техника, наглядно разграничивающая голос автора и голоса персонажей, издавна использовалась при записи пьес, а с 70-х годов XVIII века ею пользовались авторы, работавшие в жанрах коккэйбон и сярэбон. Это были жанры эдоской прозы, тяготевшие к реалистичности, к отображению жизни тогдашних горожан. Но описать жизнь современников в прозе было довольно-таки затруднительно, поскольку на письме принято было использовать классический язык, сложившийся к XIII веку и в эпоху Токугава уже весьма далекий от живой разговорной практики. Авторы нашли выход в том, что доверили самим персонажам говорить о себе на разговорном языке.

Например, жанр коккэйбон («забавные книги») представлял собой юмористические и сатирические зарисовки нравов и быта горожан. Сикитэй Самба, учитель Тамэнаги Сюнсуя, в своей знаменитой книге этого жанра «Укиё буро» («Мирская баня», 1809–1813) стенографически точно передает разговоры посетителей мужского и женского отделений общественной бани в течение целого дня.

Жанр сярэбон (букв. «книги о модных нравах») сделал предметом изображения нравы цу – «модников», «знатоков» веселых кварталов. Как правило, изображалось посещение истинным знатоком квартала Ёсивара и упор делался на передаче словесной пикировки между гостями и хозяевами заведения. Именно в речи персонажей отражались их нравы.

Оба эти жанра, от которых Тамэнага Сюнсуй взял технику повествования, имеют следующую особенность: авторы намеренно отстраняются от изображаемого материала, воздерживаются от оценочных суждений, выступают в роли бесстрастных наблюдателей. Быть может, отсюда и сюжетная аморфность, свойственная этим жанрам.

Однако существовал жанр эдоской прозы, в котором замысловатому сюжету отводилась весьма важная роль. Думается, не случайно это был жанр, совершенно далекий от изображения реальной жизни. Эта разновидность книг, где повествование велось от лица автора на классическом письменном языке, называлась ёмихон («книги для чтения»). В ёмихон рассказывалось, как правило, о приключениях отважных самураев и их подруг, воспевалась, согласно с требованиями официальной морали, верность долгу и чести. Авторы ёмихон не уклонялись от оценки изображаемого, а, напротив, восхваляли, осуждали и поучали.

Тамэнага Сюнсуй соединил в «Сливовом календаре любви» увлекательный, как в ёмихон, сюжет и реалистичность в деталях, свойственную другим жанрам. Как и авторы ёмихон, Сюнсуй не прячется за спинами своих героев, читатель постоянно слышит авторские интонации, но это интонации сочувствующего, а не строгого моралиста.

Разумеется, Тамэнага Сюнсуй не развенчивает идеалов верности долгу, но его больше умиляют человеческие слабости, и конфликт между чувством и долгом для симпатичных и добрых сердцем героев по воле автора снимается сам собою.

Тамэнага Сюнсуй почерпнул многое не только у повествовательных жанров, но и у драматических. Роль театра в эдоской культуре огромна, ведь мир театра, наряду с миром веселых кварталов, был отдушиной, воплощением мечты в строго регламентированном обществе. В театр кабуки зрители прежде всего ходили, чтобы насладиться мастерством актерской игры, и знаменитые актеры были истинными кумирами горожан. Как это ни парадоксально, женщины в манерах и модах стремились подражать мужчинам – исполнителям женских ролей. Лучшие художники работали над гравюрами с изображением популярных актеров. Иллюстратор первого издания «Сливового календаря» Янагава Сигэнобу придал героям книги черты знаменитостей тогдашнего театра кабуки. Например, гейша Ёнэхати изображена похожей на актера Сэгаву Кикунодзё V, с которым она сравнивается и в тексте повести.

Помимо театра кабуки существовали другие виды драматического искусства, прежде всего – сказ дзёрури со всеми его разновидностями (киёмото-буси, синнай-буси и др.). Образчик сказа включен в текст «Сливового календаря», ибо одна из его главных героинь зарабатывает на жизнь именно ремеслом сказительницы. Поэтические сказы (или баллады дзёрури) исполнялись декламатором нараспев, под аккомпанемент сямисэна. Каждая школа исполнения подбирала для себя соответствующий репертуар, однако в целом все виды драматического искусства в Эдо эксплуатировали два рода обязательных сюжетов: о подвигах самураев во имя чести и о жизни горожан – с непременными денежными проблемами и любовными перипетиями. Сюжет «Сливового календаря любви» сочетает сложившиеся в драме традиции разработки обеих тем. Герои книги тоже сохранили близость к театральным типажам.

Перечислим главных героев «Сливового календаря любви»:

Тандзиро – приемный сын владельцев веселого дома «Каракотоя» в эдоском квартале любви Ёсивара. После смерти приемных родителей, в результате козней управляющего Кихэя и собственной доверчивости, Тандзиро испытывает денежные трудности и обречен скрываться от кредиторов. В конце повести выясняется, что Тандзиро – побочный сын высокородного самурая.

Ёнэхати – возлюбленная Тандзиро, гейша в заведении «Каракотоя», с юных лет проданная в веселый квартал. Как выясняется в конце повествования, Ёнэхати – родная сестра героини, которую зовут О-Ёси.

О-Тё – невеста Тандзиро, приемная дочь хозяина заведения «Каракотоя», родная дочь хозяйки и знатного самурая, вассала родного отца Тандзиро. Исполнительница сказов дзёрури.

Тобэй – богатый торговец лесом, завсегдатай веселых кварталов, тайный агент княжеского рода, занимающегося поисками Тандзиро, предполагаемого наследника.

О-Ёси – возлюбленная Тобэя, названая старшая сестра О-Тё, родная сестра Ёнэхати. Парикмахерша.

Коноито – гейша высшего ранга ойран в заведении «Каракотоя». Влюблена в первого своего гостя, который неожиданно оказывается главой самурайского клана.

Прежде всего сюжет «Сливового календаря любви» носит на себе следы условности, свойственной пьесам о-иэ моно («о благородном семействе»). Эти пьесы рассказывали о конфликте между представителями могущественного самурайского клана из-за наследования титула или семейной реликвии, символизирующей высокий статус обладателя (такими реликвиями могли быть буддийские святыни, оружие, чайная утварь). Верные слуги законного наследника, обычно доверчивого и нерешительного, преодолевая всевозможные препятствия, побеждали козни злодея, утверждая разумность и справедливость мироустройства.

Главный мужской персонаж «Сливового календаря любви» Тандзиро соответствует амплуа «законного наследника», а роль «верного слуги» отводится купцу Тобэю, который через гейшу Ёнэхати поддерживает Тандзиро деньгами и помогает его вхождению в дом настоящего отца, князя Хандзавы Рокуро Нарикиё. Сохранен и мотив украденной реликвии (старинная чайная чашка работы знаменитого мастера), и пришедший из пьес о-иэ моно обычай использовать имена знатных самураев XII века (Хандзава, Хонда, Кадзивара и др.).

Пьесы сэва моно («о жизни купечества»), в которых рассказывалось о любви гостя веселых кварталов и прекрасной девы веселья, также оставили след в повести Тамэнаги Сюнсуя.

Наиболее традиционны два главных мужских персонажа, Тандзиро и Тобэй. Тандзиро – это не только «молодой наследник», но и иро отоко («любовник»). В бытовых драмах сэва моно любовник традиционно изображался слабым, нерешительным, доверчивым и подкупающе искренним. Главным его достоинством считалась импульсивность, готовность подчинить разум чувству. Таков и Тандзиро в «Сливовом календаре». Что же касается купца Тобэя, то этот персонаж соединяет в себе черты цу – знатока веселых кварталов из книг жанра сярэбон, а также процветающего, благополучного и положительного горожанина из бытовых драм.

Идеал цу («знаток») претерпел эволюцию уже по мере развития жанра сярэбон, и на смену знатокам приятных манер, модных словечек и тонкостей этикета пришли знатоки и ценители «истинных чувств», внимательные к женщинам и способные их понять. В тексте «Сливового календаря» у Тобэя есть следующая реплика: «У меня странное чувство – будто я Тобэй из книги „Тацуми Фугэн“. Тем более что у нас даже имена одинаковые. Как и он, я трачу деньги, а в ответ получаю лишь презрение, и про меня тоже, как и про него, говорят, что я не способен понять сердце женщины…»

Речь идет о книге сярэбон, которая вышла в 1798 году, а автором ее был Сикитэй Самба, учитель Тамэнаги Сюнсуя. Но если учитель в своей книге изображал мир гейш Фукагавы и их гостей прежде всего сатирически, то ученик Тамэнага Сюнсуй изображал их сочувственно.

Каковы же героини «Сливового календаря» и какими средствами автор передает их чувства?

Каждая из них идет по жизни одним из доступных для «самостоятельных женщин» того времени путей: ойран веселого квартала Ёсивара, гейша в Фукагаве, парикмахерша и сказительница. Одновременно героини Сюнсуя олицетворяют собой разные возрастные этапы в жизни женщины. Каждая из героинь наделена индивидуальными чертами, причем Тамэнага Сюнсуй попытался показать женские характеры в развитии: взросление О-Тё и перерождение О-Ёси под действием любви.

Героини Сюнсуя преданы своим избранникам, искренни, сострадательны и весьма деятельны. За свою любовь они готовы бороться, и им совсем не чуждо чувство ревности. Героини «Сливового календаря» не требуют от мужчины верности, но боятся потерять любимого, что, впрочем, не исключает сочувственного отношения к сопернице.

О чувствах и переживаниях героинь «Сливового календаря» читатель узнает как от них самих (монологи), так и опосредованно, через реакцию других персонажей. Кроме того, автор характеризует душевное состояние своих героев в кратких ремарках и создает соответствующий пейзажный фон, а также вводит в повествование стихи, трехстишия хайку и пятистишия танка. Однако наиболее интересно, на наш взгляд, следить за оттенками чувств, впрямую не названных, но проявляющихся постепенно в ходе диалогов (главы седьмая, тринадцатая, пятнадцатая).

Все героини «Сливового календаря» являют собою образец хорошего вкуса, и автор не жалеет красок для описания их нарядов, точно указывая и расцветки, и фактуру тканей. А вот лиц мы представить себе не можем. Автор ограничивается сравнением лица с цветком или луной пятнадцатого дня. Конкретность в описании внешности разрушила бы идеализированные, романтические образы героинь.

В повести Тамэнаги Сюнсуя идеальное и реальное мирно сосуществуют. Это касается и фона повествования, и сюжета, и героев. Соответственно и язык повести неоднороден.

События привязаны к известным каждому эдосцу (да и жителю нынешнего Токио) адресам, но географические названия слегка изменены. Действие течет на фоне смены времен года, в гармонии с природным циклом невзгоды и расставания приходятся на осень, а встречи любящих случаются весной. Историческое же время не обозначено, и в повести соседствуют известные артисты XIX века, друзья автора, и самураи XII века. Городской люд, появляющийся на страницах повести, несомненно, типичен для эдоского времени (гейши, носильщики паланкина, прислуга веселых домов, содержатели гостиниц и закусочных), однако представители властей поименованы так, как они назывались до токугавской эпохи. Хотя все это легко объяснить запретом властей на отображение в литературе современных событий, важен объективный результат – модель мира, в котором смешиваются мечта и реальность. И чем точнее сколки с реальности, тем более достижимой кажется мечта.

Поведение главных героев психологически точно и убедительно, но обстоятельства, в которые они попадают, роковые совпадения и счастливые развязки – это уже мечта о приключениях.

Герои должны выглядеть достоверными настолько, чтобы вызвать у читателей сочувствие. Однако гейши, изображенные в повести, – это не те реальные гейши, о которых эдосцы говорили, что скорее встретишь квадратное яйцо или луну в конце месяца, чем искренность у девы веселья. Это героини, с которыми могли идентифицировать себя читательницы, мечтая о любви, о самостоятельности, о славе и даже о подвигах.

Автор «Сливового календаря любви» как опытный проводник ведет своих читателей по этому миру фантазии, обращая их внимание на значительные для сюжета подробности, смягчая велеречивым наставлением рискованные эротические пассажи, облагораживая стихами слишком приземленные сцены и перемежая шуткой высокопарный слог признаний и клятв.

При этом автор стоит не над читателем, а рядом с ним и со стороны смотрит на приключения своих героев, порою иронично усмехаясь над тем, что создала его фантазия.

Не будем забывать, что перед нами литература, предназначенная для развлечения, – литература гэсаку. Как всякая популярная беллетристика, такая литература ориентирована на вкусы читателя и вымыслом компенсирует то, чего недостает читателю в реальной жизни. Такая литература не должна читателя огорчать и не должна обманывать его надежд на справедливость судьбы: зло если и не наказано, то осуждено, а добродетель вознаграждена.

При переводе «Сливового календаря любви» мы руководствовались тем, что даже литературный памятник, отражающий определенный этап в развитии национальной культуры, может быть представлен иноязычному читателю в изначальном своем качестве – как легкое чтение. Особенности подлинника мы старались передать средствами русского языка, сведя комментарий к минимуму. При переводе особую трудность представляло сохранение баланса между стихотворными и прозаическими частями текста. Авторские описания, в оригинале ритмизованные, мы переводим стихами лишь в том случае, когда они построены по законам поэтической ассоциативной речи.

Требует оговорки и то, что слово «гейша» употребляется в переводе не только по отношению к «свободным» гейшам, но и к обитательницам веселого квартала Ёсивара. Такие слова, как «куртизанка» или «гетера», кажутся нам в данном случае чужеродными, а слово «гейша» давно уже вошло в русский язык и имеет, как представляется, соответствующий ассоциативный фон.

Настоящий перевод выполнен по изданию «Нихон котэн бунгаку тайкэй» («Большая серия памятников японской классической литературы», т. 64), подготовленному крупнейшим специалистом в области литературы эпохи Эдо профессором Накамурой Юкихико и выпущенному издательством «Иванами». Гравюры являются репродукциями ксилографий Янагавы Сигэнобу (1780–1833).

Использованные в качестве иллюстраций цветные гравюры того же художника репродуцированы по изданию «Сливового календаря любви», вышедшему в Эдо в 1834 году и хранящемуся ныне в Центральной Токийской муниципальной библиотеке (Токё торицу тюо тосёкан).

И. В. Мельникова

Словарь японских реалий, названий и имен

Авадзима 淡島 – синтоистское божество, чей храм в Эдо находился на территории знаменитого храма Каннон в районе Асакуса.

Байриндзи 梅林寺 – название храма, которое буквально можно перевести как «храм среди сливовой рощи». Местоположение не установлено.

Бамба Тюда 番場忠太 – имя воина XII века, вассала князя Кадзивары. Часто встречается в эдоской литературе.

«Банке дзакки» 板橋雑記 – кит. «Баньцяо цзацзи», произведение о нравах веселых домов циньского Китая. Было издано в Японии в 1772 году.

Бансин 番新 – гейши низкого ранга в заведениях веселых кварталов Эдо. Как правило, совсем молоденькие либо уже пожилые гейши, прислуживавшие гейшам в ранге ойран.

Бонза 坊王 – буддийский монах. Более правильное чтение иероглифов бодзу, однако в европейские языки вошел вариант бонза.

Бу 分 – монета достоинством в четверть рё.

Бэнтэн 弁夭 – буддийское божество (санскр. Sarasvati). Популярным местом паломничества эдосцев было изваяние богини Бэнтэн на островке посреди пруда, который находился на территории храма богини Каннон в Асакусе. Существовали, однако, и другие святилища богини Бэнтэн. Будучи покровительницей музыки и искусства, богиня Бэнтэн была весьма почитаема гейшами.

Ванкю 椀久 – осакский купец, ставший героем ряда литературных произведений, в том числе пьесы «Нагаута-но футари Ванкю» (長唄の二人椀久, 1735), строки из которой приводятся в главе двадцать первой «Сливового календаря».

Варигарако 割唐子 – название женской прически, появившейся в конце эпохи Эдо.

Гейша 芸者 – женщина, которую нанимают для развлечения гостей на пирах и праздниках. Профессиональная гейша должна знать этикет, уметь музицировать и танцевать. В эпоху Эдо гейши работали по контракту при увеселительных заведениях либо самостоятельно находили клиентов, пользуясь услугами посредников: владельцев гостиниц, чайных домиков и т. д. В XIX веке гейшами называли и обитательниц веселых кварталов, торговавших также и любовью.

Гиндза 銀座 – один из центральных районов Эдо и нынешнего Токио.

Гэндзёан 現 成庵蚕 – название храма, местоположение которого неясно.

Гэта 下駄 – деревянные сандалии на подставках, похожие на маленькие скамеечки. Традиционная обувь японцев.

Дайкити 大吉 – имя гейши, упоминаемое в документальной литературе 30-х годов XIX века.

«Дайсити» 大七 – название гостиницы и ресторана в Эдо, в Мукодзиме. Гостиница славилась своей купальней на горячих источниках.

Дайтё 大町 – название одного из пяти кварталов внутри веселого квартала Ёсивара в Эдо.

Дарума 達磨 – буддийский вероучитель Бодхидхарма, основатель секты Дзэн.

Дзёрури 浄瑠璃 – драматический сказ, исполняемый рассказчиком под аккомпанемент сямисэна.

Дзёсэндзи 常泉寺 – буддийский храм, расположенный в Коумэ. В тексте название «Дзёсэндзи» записано иероглифами 上専寺 или 上寺千.

Дзёсю 上州 – старое название горных областей префектуры Гумма.

Дзиппэнся Икку 十返舎一九 (1765–1831) – известный прозаик, автор знаменитой книги «Токайдо тю хидза куригэ» (東海道中膝栗毛, «На своих двоих по тракту Токайдо», 1802).

Додоицу 都々逸 – тип мелодического аккомпанемента, которым сопровождались песни, популярные в веселых кварталах Эдо в начале XIX века.

Дохо 同朋 – квартал в Эдо в районе Ямасита. В тексте название изменено на Рёхо (寮防).

Имадо 今戸 – название квартала в районе Асакуса на берегу реки Сумидагава в Эдо.

Имаскэ 今助 – имя гейши, упоминаемой в документальной литературе 30-х годов XIX века.

Исэ 伊勢 – старое название провинции Японии, знаменитой своими храмами. Ныне территория префектуры Миэ.

Итихара 市原 – географическое название, местоположение неясно.

Кадзивара 梶原 – Кадзивара Кагэсуэ (梶原景季, ум. в 1200 г.). Один из министров правителя Японии Минамото Ёритомо (源頼朝, 1147–1199). Имя часто использовалось в литературе эпохи Эдо.

Кадзуса 上総 – старое название провинции Японии, ныне территория префектуры Тиба.

Камигата 上方 – историческое название областей, прилегающих к городам Киото и Осака.

Камэидо 亀井戸 – район Эдо, удаленный от центра и известный большим количеством самурайских усадеб. Ныне квартал Камэидо токийского района Кото (江東). В тексте название изменено на Камэдо (亀戸).

Канадзава 金沢 – местность, ныне находящаяся в пределах города Иокогама.

Канасуги 金杉 – ныне один из кварталов в районе Ситая (下谷) в Токио. В тексте название изменено на Канасоги (金曾木).

Каннон 観音 – буддийское божество милосердия (санскр. Avalokitesvara). В Эдо наиболее популярным храмом Каннон был храм Сэнсодзи (浅草寺) в районе Асакуса (浅草).

Кёкунтэй 狂訓亭 – псевдоним Тамэнаги Сюнсуя, автора «Сливового календаря любви». Буквально значение слова можно перевести как «автор наставительных сочинений».

Кёкутэй – Кёкутэй Бакин (曲亭 馬琴, 1767–1848). Известный писатель, наибольшей славы добился книгами в жанре ёмихон (読本). Настоящая фамилия – Такидзава (滝沢).

Киба 木場 – квартал в районе Фукагава в Эдо. Ныне находится в районе Кото в Токио. В тексте название «Киба» изменено на «Тиба» (干葉).

Киёмото 清元 – одна из школ драматического сказа дзёрури, основанная Киёмото Эндзюдаю (清元延寿太夫, 1777–1825). Также название специфической мелодии, сопровождающей сказ.

Киёмото Нобуцуга 清元 – сказительница школы киёмото, ученица и помощница Тамэнаги Сюнсуя. Известна также под псевдонимом Тамэнага Цугадзё (為永津賀女).

Кинрэйся Иппо 金鈴舎一歩 – один из учеников известного прозаика Дзиппэнся Икку (1766–1831). Автор комических стихов в жанре кёка (狂歌), друг Тамэнаги Сюнсуя.

Кинтося 琴通舎 – Кинтося Эйга (琴通舎英賀, 1770–1844), владелец лавки старого платья в Канда (Токио), автор комических стихов кёка, друг Тамэнаги Сюнсуя.

Кобан 小判 – монета овальной формы из золота или серебра, достоинством один рё.

Кобики 木挽 – квартал Эдо, находившийся на месте нынешнего квартала Хигаси Гиндза в центре Токио.

Кодэн 小伝 – Тоётакэ Кодэн 豊竹小伝, сказительница баллад дзёрури. Имя упоминается в ряде произведений Тамэнаги Сюнсуя и в других источниках первой половины XIX века.

Кото 琴 – японский тринадцатиструнный щипковый музыкальный инструмент.

Коумэ 小梅 – название небольшого поселка на окраине Эдо, на острове Мукодзима. Поселок Коумэ был известен производством черепицы. В настоящее время квартал Коумэ в районе Сумида в Токио.

Кумэса 梅我 – сценический псевдоним знаменитого актера кабуки, исполнителя женских ролей Иваи Хандзиро VI (岩井半四郎, 1800–1837), из династии Иваи, существующей по сей день.

Курамаэ 蔵前 – набережная реки Сумидагава в районе Асакуса. В Курамаэ было много богатых купеческих домов, обитатели которых являлись завсегдатаями веселых кварталов. В тексте название Курамаэ дано в измененном виде – Урамаэ (裏前).

Кэнниндзи 建仁寺 – название храма в Киото, ограда которого, сплетенная из бамбука особым образом, стала образцом для подражания.

Кюхэнся 九返舎 – прозаик школы Дзиппэнся Икку, известный также под псевдонимами Дзиппэнся Икку II и Сантэй Сюмба 三亭春馬. Сочинял также комические стихи кёка.

Масакити 政舌 – имя гейши, упоминаемой в документальной литературе 30-х годов XIX века.

Мацудзака 松坂 – хлопчатобумажная ткань, производимая в местечке Мацудзака провинции Исэ.

Мёкэн-сама 妙見さま – имя бодхисатвы, олицетворяющего созвездие Большой Медведицы, и народное название посвященного этому божеству храма Хосэйдзи 法性寺 секты Нитирэн-сю в районе Сумида в Токио.

Мисо 味噌 – густая масса из перебродивших соевых бобов.

Миясиба 宮芝 – Такэ Миясиба 竹宮芝, знаменитая в 30-х годах XIX века исполнительница сказов дзёрури. Имела свою школу.

Миятогава 宮 戸川 – название чайного домика в районе храма Асакуса.

Момби 紋日 – так называли в квартале любви Ёсивара определенные дни, совпадавшие, как правило, с сезонными праздниками. В такие дни гости должны были одаривать гейш и всех, кто служил в веселых домах.

Мон 文 – мелкая монета, «грош».

Мукодзима 向島 – район Эдо, который фактически являлся островом, поскольку окружен был со всех сторон реками и каналами. Излюбленное место отдыха эдосцев в XIX веке. Ныне территория района Сумида в Токио.

Мусаси 武蔵 – обширная равнина на территории префектур Саитама и Канагава.

«Мусасия» 武蔵屋 – название гостиницы и ресторана на острове Мукодзима в Эдо.

Найси-но Сукэ Наоико 典侍直子 – Фудзивара Наоико 藤原直子, поэтесса X века, чьи стихи вошли в антологию «Кокинвакасю».

Наканого 中の郷 – квартал в районе Хондзё в Эдо. Нынешний квартал Наканого в районе Сумида в Токио.

Накатё 仲町 – квартал в районе Фукагава в Эдо. В тексте название изменено на Вакате 和哥町.

Накаура 中裏 – один из кварталов в районе Фукагава в Эдо. В тексте название изменено на Вакаура 若裏.

Нанива 浪花 – старое название Осаки.

Нарита 成田 – небольшой город неподалеку от Эдо, где находился храм бога Фудо (不動明王) – популярное место паломничества эдосцев. Ныне на территории префектуры Тиба.

Нарихира 成平 – принц Аривара Нарихира 在原成平 (IX в.), член императорской семьи, прославленный поэт своего времени. Традиция приписывает ему множество любовных похождений. Обожествлен, один из храмов поэта, Нарихира Тэндзиндзя (成平天神社), в эпоху Эдо находился в Наканого, недалеко от Коумэ.

Ниагари 二上がり – сокращение от ниагари синнай (二上がり内新). Так назывался тип мелодии для сямисэна, популярный в конце эпохи Эдо.

Нисикава Сэндзо 西川扇蔵 – имеется в виду Нисикава Сэндзо IV (1797–1846), последователь школы танцев нисикава, основанной Нисикавой Сэндзо I (1698–1756). Школа существует до сих пор.

Нитирэн 日蓮 (1222–1273) – буддийский священник секты Сингон (真言). Основал в 1253 году свою секту Нитирэн-сю (日蓮宗). Секта имеет много ответвлений и существует до сих пор. Эдосцы особо почитали храм этой секты Тэйдзан Хонмондзи, находившийся в квартале Итогами нынешнего района Ота г. Токио. Паломничество совершалось ежегодно в годовщину смерти Нитирэна, на тринадцатый день десятого лунного месяца, ибо именно в Итогами Нитирэн умер и был обожествлен.

Нэгиси 根岸 – квартал на территории нынешнего района Дайто (台東) в Токио. В тексте название в ряде случаев изменено на Эгиси (絵岸).

Ойран 花魁 – один из высших рангов гейш. Обычно так называли тех, кто имел в увеселительном заведении свою собственную гостиную. Слово ойран произошло от диалектного «старшая сестра». Общаясь между собой, гейши так именовали старшую по возрасту и рангу.

О-Кару おかる – героиня известной пьесы «Канадэхон Гюсингура» (仮名手本忠臣蔵, «Сокровищница вассальной верности», 1748). О-Кару продалась в публичный дом, чтобы поддержать деньгами своих родителей и мужа.

Омикава 小見川 – название местности в восточной части префектуры Тиба.

Орибэ 織部 – разновидность фарфоровых изделий, изготовляемых в провинциях Овари и Мино с XVI века. Отличительной особенностью изделий орибэ является миниатюрность.

О-Тэцу お銕 – девушка из чайного домика «Миятогава», чье имя встречается в произведениях Тамэнаги Сюнсуя и в других источниках 30-х годов XIX века.

Рё 両 – золотая монета наибольшего достоинства в эпоху Эдо. Один рё соответствовал приблизительно стоимости одного коку (ок. 150 кг) риса.

Рёсай 良斎 – Канкомбо Рёсай (乾坤良斎, 1768–1860), известный мастер устного рассказа, друг Тамэнаги Сюнсуя.

Ри 里 – мера длины. 1 ри = 3927 м

Ридзё 鯉丈 – Рютэй Ридзё (滝亭鯉丈,?–1842), эдоский горожанин, имевший свою торговлю и известный как автор книг жанра коккэйбон (滑稽本). Возможно, родственник Тамэнаги Сюнсуя.

Рокуро Нарикиё – см. Хандзава Рокуро Нарикиё.

Рюкё 柳橋 – Рэйрэйтэй Рюкё (麗々柳橋, ум. в 1841 г.), известный рассказчик жанра ракуго (落語).

Рютё 竜 蝶 – Сиба Рютё (司馬竜蝶), рассказчик жанра ракуго.

Сагате 佐賀町 – квартал в районе Фукагава в Эдо. В тексте название изменено на Тагатё (多賀町).

Сакура 佐倉 – небольшой город, расположенный на полпути между Нарита и Эдо. Ныне город Сакура префектуры Тиба.

Сакурагава Дзэнко 桜川善孝 – друг Тамэнаги Сюнсуя, профессиональный компаньон при посещении веселых кварталов (太鼓持ち, тайкомоти), рассказчик жанра ракуго.

Сакурагава Ёсидзиро 桜川由次郎 – владелец гостиницы «Коикэ» (小池), профессиональный компаньон при посещении мест увеселения, сын Сакурагавы Дзэнко. Друг Тамэнаги Сюнсуя.

Сакурагава Санко 桜川三孝 – известный в 30-х годах XIX века компаньон в посещении (тайкомоти).

Сакурагава Синко 桜川新孝 – профессиональный компаньон в посещении веселых кварталов и рассказчик жанра ракуго.

Самба 三馬 – Сикитэй Самба (式亭三馬, 1776–1882), известный автор комических повестей коккэйбон. Некоторое время был наставником Тамэнаги Сюнсуя в литературном мастерстве.

Санва 箕輪 – местность к северу от веселого квартала Ёсивара. Портные из Санвы нередко находили себе работу в Ёсиваре. В тексте название изменено на Сан-но-ва (三の和).

Санья 山谷 – квартал в Эдо примыкал с востока к веселому кварталу Ёсивара.

Сасими 刺身 – мелко наструганная сырая рыба с уксусом, хреном, маринованным имбирем и другими острыми приправами.

Сатохати 里八 – имя компаньона для посещения веселых домов, встречающееся в произведениях Тамэнаги Сюнсуя и в других источниках 30-х годов XIX века.

Сёгун 将軍 – «полководец», титул правителя Японии в XVII–XIX веках.

Сёдзи 障子 – раздвижная перегородка, представляющая собой деревянную раму, затянутую бумагой. В традиционном японском доме заменяет окна и двери.

Симада 島田 – прическа молодой незамужней женщины. Как правило, такую прическу носили гейши.

Симатаю 志津太夫. – Вероятно, имеется в виду Сикитаю (志喜太夫), известная в 30-х годах XIX века сказительница школы киёмото.

Синнай 新内 – синнай буси 新内節, одна из разновидностей драматического сказа дзёрури, получившая развитие в XIX веке.

Синсю 信州– старое название горных областей префектуры Нагано.

Сугамо 巣鴨 – одна из придорожных деревень на тракте Накаяма к северу от Эдо. В настоящее время квартал Сугамо в районе Тосима в Токио.

Сумидагава 隅田川 – самая большая река из протекавших по территории Эдо.

Сумэтаю 寿女太夫. – Вероятно, имеется в виду сказительница школы киёмото Киёмото Сумантаю (清元寿満太夫), чье имя встречается в письменных источниках конца 20-х годов XIX века.

Сусаки 洲崎 – деревня на острове Мукодзима в пригороде Эдо. Ныне квартал Сусаки района Сумида в Токио.

Сэй 清 – Сэй Сёнагон (清少納言), придворная дама X века, автор знаменитого произведения эссеистического жанра «Записки у изголовья» («Макуpa-но соси»).

«Сэндзёко» 仙女香 – «Белила фей», название косметического средства, которым торговали в Эдо, неподалеку от моста Кёбаси. Тамэнага Сюнсуй и другие авторы его круга не раз рекламировали это средство в своих произведениях.

Сямисэн 三味線 – трехструнный щипковый музыкальный инструмент. Излюбленный музыкальный инструмент гейш.

Сярэбон 洒落本 – один из жанров эдоской прозы, сатирически изображавший нравы веселых кварталов. В 90-х годах XVIII века книги сярэбон были осуждены правительством как безнравственные.

Таби 足袋 – носки из материи или лайки, приспособленные для ношения с сандалиями (с отдельным чехольчиком для большого пальца ноги).

Такао 高屋 – это имя в нескольких поколениях носили самые знаменитые куртизанки (太夫, таю) веселого дома «Миурая» (三浦屋) в эдоском веселом квартале Ёсивара.

Такахаси 高橋 – мост через реку Онагигава (小名木川). Теперь находится в токийском квартале Кодо. В тексте название «Такахаси» записано иероглифами 多熹橋.

Такэя 竹屋 – название переправы, произошло от имени лодочника, который первым стал в этом месте перевозить пассажиров из района Каварамати на остров Мукодзима.

Татами 畳 – соломенная циновка стандартного размера, несколько больше 1,5 кв. м. Такими циновками устилают пол в японском доме.

«Тацуми фугэн» 辰已婦言 – название книги в жанре сярэбон, которое можно приблизительно перевести как «Слово о женщинах с Юго-Запада», что подразумевает гейш района Фукагава. Автор «Тацуми Фугэн» (1798) Сикитэй Самба.

Темпура – рыба, овощи, креветки, зажаренные во фритюре. Блюдо пришло в Японию из Португалии (порт. tempero).

Тёкити 長吉 – имя мальчика-слуги, героя известной баллады в жанре синнай «Умэ-но Ёсибэй Тёкити гороси» (梅の由兵長吉殺し, «Ёсибэй, муж Умэ, убивает Тёкити»). В «Сливовый календарь» включен отрывок из этого произведения (глава двенадцатая).

Тиба Ханнодзё 千葉半之丞 – член семьи князей Тиба, потомок Тибаноскэ.

Тибаноскэ 千葉之助 – потомок Тайра Тадацунэ, основавший род князей Тиба. Один из вассалов Минамото Ёритомо (1147–1199).

Тинкиро Комацу 珍奇小松 – богатый горожанин из круга друзей Тамэнаги Сюнсуя. Имя его упоминается в ряде произведений Сюнсуя.

Тофу 豆腐 – блюдо из соевых бобов, напоминающее по консистенции творог.

Тэмпо 天保 – традиционно обозначение временного периода с 1830 по 1844 год.

Тярия 茶利屋 – имя профессионального компаньона в посещении веселых кварталов, проживавшего постоянно в квартале любви Ёсивара. Упоминается в источниках, относящихся к 30-м годам XIX века.

Уватэ 上手 – название местности, расположенной вверх по течению реки Сумидагава, начиная от моста Рёгокубаси (両国橋). Остров Мукодзима также находится в Уватэ. В тексте название Уватэ приписано азбукой сбоку от иероглифов 隅田川 («река Сумидагава»).

Умамити 馬道 – «Конный тракт», улица в северо-восточной части района Асакуса, по которой обычно следовали носильщики паланкинов, когда несли своих клиентов в квартал любви Ёсивара (吉原).

Уокити 魚吉 – вероятно, один из поставщиков провианта для веселых домов квартала Ёсивара.

Усидзима 牛島 – местность на острове Мукодзима в Эдо.

Уси-но Годзэн 牛の御前 – народное название синтоистского храма Усидзима дзиндзя (牛島神社), посвященного божеству в образе быка (Уси). Храм находился в Усидзиме.

«Усия» 牛屋 – название чайного домика на острове Мукодзима, недалеко от переправы Такэя.

Уэда 上田 – плотная ткань из шелка грубого прядения.

Фугу 河豚 – тип морских рыб семейства tetraodontidae. Некоторые части тела рыб фугу ядовиты, однако в Японии эта рыба употребляется в пищу. В тексте чтение фугу приписано азбукой к иероглифам 毒魚 («ядовитая рыба»).

Фукагава 深川 – район в старом Эдо, был знаменит увеселительными заведениями, наибольший расцвет его пришелся на первую половину ХIХ века. В тексте «Сливового календаря» название Фукагава везде изменено на Футагава (多婦川).

Фурута Орибэ (古田織部, 1543–1615) – мастер чайной церемонии при дворе правителя Японии Тоётоми Хидэёси.

Хакумося 白毛舎 – псевдоним поэта Осимы Тэрафусы (大鳥照房), сочинителя комических стихов кёка. Жил в первой половине XIX века.

Хакэй 巴分 – псевдоним поэта, личность не установлена.

Хамамурая 榛浜村屋 – родовое имя актерской династии, существующей в театре кабуки по сей день. В данном случае имеется в виду представитель этой династии, знаменитый исполнитель женских ролей Сэгава Кикунодзё (瀬川菊之丞), живший в первой половине XIX века.

Ханакавадо 花川戸 – квартал в Эдо в районе Асакуса, куда после пожара 1824 года переселились гейши Ёсивары. В нынешнем Токио соответствует кварталу Ханакавадо района Дайто. В тексте название Ханакавадо заменено на Фунакавадо (舟川戸).

Хандзава Рокуро Нарикиё 沢六郎成清 – воин XII века, вассал князя Хатакэямы Сигэтады, персонаж драм эпохи Эдо.

Хаори 羽織 – накидка японского покроя, принадлежность парадного костюма.

Хатакэяма 畠山 – Хатакэяма Сигэтада (畠山重忠, 1164–1205) был одним из министров военного правителя Минамото Ёритомо и владел провинцией Мусаси.

Хатиман 八幡 – синтоистское божество, бог войны.

Хибати 火鉢 – керамическая жаровня, нагреваемая древесным углем и служащая в японском доме для отопления.

«Хираива» 比郎岩 – название чайного домика и гостиницы на острове Мукодзима.

Хонда Дзиро Тикацунэ 本田次郎近常 – воин XII века, старший вассал князя Хатакэямы Сигэтады. В пьесах эпохи Эдо часто выступает в роли верного вассала.

Хондзё 本所 – район старого Эдо, ныне входящий в район Сумида в Токио.

Хонкюдзи 本久寺 – храм Сёходзан Хонкюдзи (照法山本久寺) секты Нитирэн-сю находился там, где теперь находится мост Адзумабаси (吾妻橋) в районе Сумида в Токио. В тексте название изменено на Хонтюдзи (本中寺).

Хориноути 堀の内 – народное название храма Хиэндзан Мёходзи (日円山妙法寺) секты Нитирэн, который находился в районе Хориноути (ныне район Сутанами г. Токио). В тексте название Хориноути записано иероглифами 保里の内.

Цумуги 紬 – шелковая ткань типа чесучи.

Эбису 夷 – божество богатства и торговли, чей праздник приходился на двадцатый день первого лунного месяца.

Эносима 江の島 – местность на территории нынешней префектуры Канагава в Сагами. Популярным местом паломничества эдосцев был храм богини Бэнтэн в Эносима.

Этиго 越後 – старое название провинции, ныне территория префектуры Ниигата.

Югасан 楡伽山 – храм, находился в районе Асакуса, в Каварамати, на территории усадьбы князя Икэды (池田). Двадцать второе число каждого месяца отводилось для паломников.

Юмата 湯又 – эдоский рассказчик жанра ракуго, известный в 20–30-х годах XIX века.

Ютё 遊蝶 – Сэйютэй Ютё 青遊亭遊蝶, рассказчик жанра ракуго, первая половина XIX века.

Ямамаю やままゆ – особый сорт шелка, получаемый лишь в Японии от шелкопряда с таким же названием.

Яманосюку 山の宿 – название квартала Эдо в районе Асакуса, куда после пожара 1824 года переселились гейши Ёсивары. Местоположение соответствует кварталу Яманосюку района Дайто г. Токио. В тексте Яманосюку заменено на Хаманосюку(濱の宿).

Ямасита 山下 – район Эдо, ныне на территории района Уэно в Токио. В тексте название изменено на Юкиносита (雪山下).

Ямато 大和 – старое название провинции Японии, в которой сосредоточено множество исторических памятников и храмов. В настоящее время префектура Нара.

Цветные гравюры оригинального издания «Сливового календаря любви»

Янагава Сигэнобу (1780–1833)

Центральная Токийская муниципальная библиотека

О-Тё

(Такэ Тёкити)

О-Тё

(Такэ Тёкити)

Ёнэхати и Тобэй

Ойран Коноито и Ёнэхати

Цветущая слива

О-Тё и О-Ёси

Тандзиро, Госиро и Мацубэй

О-Тё и О-Кума

«На берегу реки Сумидагава…»

Ойран Коноито, О-Тё и О-Ёси из Коумэ

Сноски

1

…молясь о покровительстве всех трех Зерцал Драгоценной сферы. – Три Зерцала, о которых дальше идет речь в предисловии, упоминались в традиционном календаре. Календарь являлся одновременно и гороскопом, и каждый день месяца был под знаком одного из трех Зерцал. Графически Зерцала изображались в виде буддийского символа исполнения желаний ходзю 宝珠 – заостренный кверху шар с языками пламени над ним.

2

Зерцало Многих обетов. – Буквально в тексте: «Яшмовая дева Многих обетов» («Таган Гёкудзё», 多願玉女). Название одного из Трех Зерцал (см. примеч. 1). Дни под знаком Зерцала Многих обетов были благоприятны для начала новых дел, для начала странствий.

3

Зерцало Самоцветных звезд. – Буквально в тексте: «Яшмовая дева Самоцветных звезд» («Сикисэй Гёкудзё», 邑星玉女). Название одного из Трех Зерцал. Дни под знаком Зерцала Самоцветных звезд считались удачными для первого облачения в новое платье и для поставки товаров.

4

Зерцало Небесных светил. – Буквально в тексте: «Яшмовая дева Небесных светил» («Тэнсэй Гёкудзё», 天星玉女). Название одного из Трех Зерцал. Дни под знаком Зерцала Небесных светил считались удачными для всех начинаний.

5

Не противясь воле богов восьми сторон… – В терминологии составителей календарей это означало действия в соответствии со знанием «счастливого» и «несчастливого» направления. Ориентация по восьми направлениям ежегодно рассчитывалась заново.

6

Под знаком «строить» (тацу, 建). – Здесь и далее автор предисловия использует календарные термины, которыми помечали определенные дни месяца. Тамэнага Сюнсуй употребляет эти термины, исходя из семантики самих слов, а не из смысла этих терминов в языке гороскопов.

7

Десять стволов и двенадцать ветвей – термины традиционной на Дальнем Востоке системы летосчисления по шестидесятилетнему циклу. Каждый год обозначался комбинацией двух иероглифов, один из которых относился к ряду десяти циклических знаков (стволы), а другой – к ряду двенадцати знаков зодиака (ветви).

8

Золотой Бес. – Составители календарей считали, что божество Кондзин – Золотой Бес (金神) – наиболее вредоносное из богов восьми сторон (см. примеч. 5). То направление, в котором находился Золотой Бес, сулило беду и считалось «закрытым».

9

Господин издатель Бунъэйдо (文英堂) – псевдоним Осимая Дэндзюэмона (大島屋伝右衛門), издателя, выпустившего «Сливовый календарь любви».

10

Художник из Нэгиси – художник Янагава Сигэнобу (柳川重信, 1780–1833), который жил одно время в Нэгиси. Настоящее имя художника – Судзуки Сигэбэй (鈴木事兵衛).

11

Духи Лунного знака. – Имеется в виду знак гацуё (月曜) и покровительствующие ему духи. Знак считался счастливым, а отмеченные им дни – во всех отношениях удачными.

12

Эра Тэмпо, год Дракона в знаке Старшего брата воды – соответствует 1832 году по европейскому летосчислению.

13

Госпожа Току из внутренних покоев. – В тексте имеется авторский комментарий, поясняющий, что речь идет об ойран (см. Словарь).

14

«Далеки, и все же близки…» – Строки из произведения X века «Записки у изголовья» («Макура-но соси»), отрывок 167. То, что близко, хотя и далеко: Обитель райского блаженства. След от корабля. Отношения между мужчиной и женщиной. (Пер. В. Марковой)

15

«Не вспоминаю потому, что не забыла» – изречение, встречающееся в песнях веселых кварталов и приписываемое традицией знаменитой гейше Такао Второй (см. Словарь).

16

Девять лет святой Дарума… – По преданию, основатель секты Дзэн святой Бодхидхарма (яп. Дарума) девять лет провел в медитации, сидя лицом к стене, и достиг озарения. Срок контракта женщин в увеселительных заведениях равнялся обычно десяти годам. Приобретаемый за стенами веселого квартала житейский опыт нередко сравнивали с мудростью святого. Изречение встречается на многих предметах быта эпохи Эдо: веерах, портсигарах. Словом дарума иногда называли проституток.

17

…тех гор и звезд, что на клейме ее. – Знак «горы и звезды» ()в прейскуранте увеселительного заведения означал, что женщина принадлежит к рангу ойран и цена на нее самая высокая.

18

Такой уж день – конец зиме, и гости в сборе! – Во второй день первого лунного месяца, в начале весны, обитательницы Ёсивары надевали новые летние наряды, о которых следовало позаботиться их постоянным гостям. Этот день назывался кисохадзимэ (着染初), «первое облачение». Это был также один из дней «момби» (см. Словарь).

19

Месяц хризантем – по солнечному календарю соответствует сентябрю.

20

«История старца» и «Река Тамагава» – так мы переводим названия двух произведений Тамэнаги Сюнсуя: «Окина гуса» (翁草, 1832) и «Тамагава никки» (玉川日記, 1827).

21

Восточная столица – так называли город Эдо, в отличие от императорской столицы Киото, находившейся в западном направлении от Эдо.

22

Рюкити Санта, Черный Дракон – так переводим «Курикара-но Рюкити Санта». Возможно, подразумевается, что у персонажа на спине татуировка курикара – черный дракон в огне (санскр. Kulika).

23

Гомпати – это имя любому напомнит о нежных чувствах и девах в лиловом. – Известного героя эдоской литературы звали Хираи Гомпати, а его возлюбленную – Комурасаки (Маленькая Мурасаки), что было аллюзией на роман XI века «Гэндзи моногатари», с его главной героиней Мурасаки. Слово мурасаки означает «лиловый цвет» и «фиалки».

24

Просто луна плохо действует… – После этих слов имеется авторский комментарий: «Должно быть, большинство завсегдатаев увеселительных заведений знают, что значат эти слова». Подразумевается ежемесячное недомогание у женщин.

25

«Язык всегда причина бед…» – Стихотворение Мацуо Басё (1644–1694).

26

В старину жила в Китае женщина по имени Мэн Гуан. – Сюжет из «Истории Поздней Хань» (後漢書, «Хоу Хань шу», 113).

27

«Плачет улитка „Сама Виновата“»… – Стихотворение из антологии «Кокин Вакасю» (古今和歌集, № 807).

28

Отшельник с Горы Золотого Дракона – по-японски «Конрю Сандзин» (金竜山人). Один из псевдонимов Тамэнаги Сюнсуя, который в начале 30-х годов XIX века поселился в Асакусе, вблизи горы Конрюяма (Гора Золотого Дракона).

29

…теперь ее зовут Такэ Тёкити. – Псевдоним героини состоит из фамилии ее учительницы Такэ Миясибы (см. Словарь) и имени литературного персонажа Тёкити (см. там же).

30

Милая сестрица, не сносить мне головы! – Эта строка и весь последующий отрывок взяты из известной баллады «Умэ-но Ёсибэй Тёкити гороси», в которой рассказывается, как купец Ёсибэй убил мальчика-слугу Тёкити, брата своей жены Коумэ. В «Сливовый календарь» включен диалог Коумэ и Тёкити.

31

Райский Пруд благодати (功徳池, кудокути). – Согласно буддийским легендам, в раю Чистой Земли (яп. Дзёдо) есть пруд, дарующий восемь благ (прохладу, чистоту и т. д.).

32

Развилка священной смоковницы. – По-видимому, дерево смоковницы упомянуто из-за того, что под смоковницей Будда Шакья Муни познал истину.

33

…«мужчина, не ведающий любовных радостей, напоминает яшмовую чарку без дна». – Цитата из произведения XIII века «Записки от скуки» (徒然草, «Цурэ-дзурэ гуса»). Автор – Кэнко-хоси.

34

…мужчина возрожден в женском облике… – Намек на то, что Тамэнага Сюнсуй в «Сливовом календаре» назвал свою героиню О-Ёси из Коумэ, что созвучно мужскому имени Ёсибэй в известной балладе «Умэ-но Ёсибэй Тёкити гороси» («Ёсибэй, муж Умэ, убивает Тёкити»). В то же время слова «мужчина возрожден в женском облике» – это насмешка над буддийским постулатом о том, что женщина, существо низшее, в награду за добродетельное поведение может в следующей жизни родиться мужчиной.

35

Мудрый не имеет привязанностей – аллюзия на «Чуские строфы» (антология древнекитайской поэзии «Чу цы», 楚辞).

36

«И цвет, и аромат» – аллюзия на известное стихотворение из антологии японской поэзии X века «Кокинвакасю» (№ 38): Коль не тебе, Кому покажу Этой сливы цветы? Знает красу их и аромат Одна лишь, которую знаю…

37

Год Змеи в знаке Младшего брата воды – соответствует 1833 году по европейскому летосчислению.

38

«Допрос кото» – известная сцена из пьесы «Данноура Кабуто гунки» (1731), в которой отец, чтобы узнать об истинных чувствах дочери, заставляет ее играть на музыкальном инструменте кото и в это время задает ей вопросы.

39

О-Кику. – Возможно, имеется в виду ученица Киёмото Нобуцуги (см. Словарь) по имени Тамэнага Кикудзё, выведенная в качестве эпизодического персонажа в ряде произведений Тамэнаги Сюнсуя.

40

…в верховьях реки из лодки можно увидеть сразу и гору Фудзи, и гору Цукуба… – В верховьях реки Сумидагава эдосцы могли увидеть сразу две воспетые в поэзии вершины и считали это достопримечательностью Эдо.

41

…та самая «белая мышка»… – Существовало поверье, что мышь-альбинос приносит в дом счастье. Верного слугу также называли «белой мышкой».

42

Источник включенного в главу четырнадцатую «Сливового календаря» литературного отрывка не идентифицирован.

43

Святой угодник – так переводим японское слово о-соси-сама (御祖師さま), титул основателей сект Нитирэн и Дзэн. В данном случае имеется в виду Нитирэн (см. Словарь).

44

Несчастливый для женщины год – девятнадцатый и тридцать третий год жизни считались несчастливыми для женщины.

45

Белозубая молодка – незамужняя девушка, которая еще не чернит зубов специальным составом, как это полагалось матери семейства.

46

Сон Чжуан-цзы. – Китайский философ Чжуан-цзы во сне увидел себя бабочкой и подумал, что он на самом деле бабочка, которой лишь снится, что она – философ Чжуан-цзы.

47

O-Ито в повести «Река Тамагава». – Героиня книги Тамэнаги Сюнсуя «Тамагава никки» купеческая жена О-Ито становится объектом страсти юноши, с которым она была связана любовью в предыдущем существовании. В главе третьей «Сливового календаря» книга «Тамагава никки» уже упоминалась (см. примеч. 20).

48

Перечисленные в тексте имена гейш встречаются в документальных свидетельствах начала XIX века.

49

Я из обласканного вниманием публики рода Сакурагава… – В «Сливовом календаре» упоминается несколько представителей рода Сакурагава. Все они были тайкомоти – компаньоны в посещении увеселительных заведений, и пользовались в Эдо широкой известностью.

50

Калитка в Коумэ, за которой проживает старший братец. – Имеется в виду Тамэнага Сюнсуй, который постоянно проживал в районе Асакуса, но, как многие эдосцы, имел, вероятно, летний домик в Коумэ (см. Словарь). Называть старшего друга старшим братом принято в Японии и теперь.

51

Друг с юго-востока – так называет себя Сакурагава Дзэнко (см. Словарь), подчеркивая, что он живет не в веселом квартале Ёсивара, а в районе Фукагава.

52

Даже к запруде Кинэгава заворачивает ветер из Сливовой усадьбы. – В 30-х годах XIX века в местечке Камэидо (см. Словарь) существовал большой сливовый сад, открытый для посетителей. В качестве сувениров хозяева продавали в саду маринованные сливы, завернутые в кору бамбука. Запруда Кинэгава находилась к северо-западу от Сливовой усадьбы.

53

«Сад ста цветов» – одна из достопримечательностей Эдо. Большой ботанический сад в деревне Тэрасима на Мукодзиме (см. Словарь).

54

«Садовый соловей» Кикуя – Кикуя Удзибэй (菊屋宇兵衛), владелец «Сада ста цветов» (см. примеч. 53), был известен под псевдонимом Кикуу(鞠塢).

55

…вид на горы Фудзи и Цукуба. – См. примеч. 40.

56

…берешь в Сугите «сливовую лодочку». – Деревня Сугита (杉田), находившаяся на расстоянии 13 ри (ок. 50 км) от Эдо, славилась сливовыми садами. Специально для любителей полюбоваться сливовым цветением лодочники организовывали прогулочные маршруты.

57

Благодаря ножницам садовника из Нэгиси… – См. примеч. 10.

58

Издатель Фумия. – Иное прочтение тех же иероглифов, что и в псевдониме Бунъэйдо (см. примеч. 9). Издатель «Сливового календаря» Осимая Дэндзюэмон.

59

…в духе Ёсибэя и Умэ… – См. примеч. 34.

60

День Змеи. – В этот день ежегодно следовало совершать паломничество в храм богини Бэнтэн (см. Словарь). Змея считается атрибутом богини Бэнтэн и всегда изображается у ее ног, являясь символом ревности. Считается, что богиня Бэнтэн очень ревнива. Бэнтэн – покровительница артистов, в том числе и гейш.

61

«Шуйху чжуань для женщин» и «Шуйху чжуань для гейш» – так переводим названия произведений «Онна хаккэндэн» (女八賢伝) и «Кэйсэй суйкодэн» (傾城水滸伝). «Кэйсэй суйкодэн» – книга в жанре гокан, в основе которой лежит сюжет китайского романа «Шуйху чжуань» (яп. Суйкодэн), но героинями являются гейши. Автор – Такидзава Бакин (1767–1848). Упоминая название «Онна хаккэндэн», автор, видимо, имеет в виду свою книгу «Онна хаккэнси» (女八賢誌), которая к тому времени еще не была опубликована, а появилась лишь в 1834 году. Сюжет «Онна хаккэнси» основан на сюжете знаменитой книги Такидзавы Бакина «Нансо Сатоми Хаккэндэн», в свою очередь заимствовавшей сюжетную основу «Шуйху чжуань».

62

Тамэнага Сюнсуй отсылает читателя к цветной гравюре, открывавшей часть третью оригинального издания «Сливового календаря любви», которую в настоящем издании не представляется возможным воспроизвести (по техническим причинам). – Ред.

63

«Весна в Саду Любви на Юго-Западе» – так переводим название книги Тамэнаги Сюнсуя «Сюнсеку Тацуми-но соно» (春色辰己園, 1834), являющейся продолжением «Сливового календаря любви».

64

«С ним встретившись…» – Стихотворение Мурасаки Сикибу, знаменитой писательницы XI века. Помещено в антологиях «Син кокинвакасю» (新古今和歌集) и «Хякунин иссю» (百人一首).

65

«Что сделалось с душою после встречи…» – Стихотворение Фудзивары Ацутады (904–943). Включено в антологии «Сюи вакасю» (拾遺和歌集) и «Хякунин иссю».

66

Знаменитое стихотворение куртизанки Такао – трехстишие, приписываемое Такао Второй (см. Словарь). Стихотворение обращено к родителям, которые оставили дочь в веселом квартале, а сами возвращаются домой: «Вы уже миновали Комагата. Кукушка». По-японски: Кими-ва има Комагата атари. Хототогису (きみはいま駒形あたりほととぎす).

Content

Тамэнага Сюнсуй
Сливовый календарь любви

Часть первая

Предисловие

Свиток первый

Глава первая

Глава вторая

Свиток второй

Глава третья

Глава четвертая

Свиток третий

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая

Слово отшельника с Горы Золотого Дракона

Свиток четвертый

Глава седьмая

Глава восьмая

Свиток пятый

Глава девятая

Глава десятая

Свиток шестой

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть третья

Предисловие

Свиток седьмой

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Свиток восьмой

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Свиток девятый

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть четвертая

Предисловие

Свиток десятый

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Свиток одиннадцатый

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Свиток двенадцатый

Глава двадцать третья (начало)

Глава двадцать третья (продолжение)

Глава двадцать четвертая

Время и «Сливовый календарь любви»

Словарь японских реалий, названий и имен

Цветные гравюры оригинального издания «Сливового календаря любви»

Сноски