Подлинная история Айвенго, Робина Капюшона и прочих

Часть 1

Подлинная история Айвенго, Робина "Капюшона" и прочих.

Криптоисторический роман.

Пролог.

За окном смеркалось. Поздние июньские сумерки добавляли разросшейся к лету зелени, густо окружавшей поместье Эбботсфорд, романтический красный оттенок. Мужчина средних лет, обладавший почти круглым аристократическим лицом, обрамленным коротко стриженными рыжеватыми волосами и глазами пронзительного голубого цвета, в последний раз отхлебнул виски и с сожалением отошел от окна. На массивном дубовом рабочем столе его ждала ровной стопкой непрочитанная еще сегодняшняя почта. После короткого раздумья, он выбрал заинтриговавший его более всего большой пакет без обратного адреса, доставленный днем с посыльным. Плотная коричневая бумага обертки легко поддалась остро наточенному лезвию богато украшенного канцелярского ножа. Внутри оказался аккуратно сложенный вдвое лист бумаги и еще одна упаковка, поменьше, перетянутая шелковыми завязками.

Мужчина вначале развернул лист, оказавшийся коротким письмом, выполненным идеально ровным каллиграфическим почерком:

Сэру Вальтеру Скотту, поместье Эбботсфорд

Многоуважаемый и достопочтенный сэр!

Волею судьбы в моих руках оказалась некая древняя рукопись, содержащая изложение весьма любопытной истории, произошедшей во времена правления нашего легендарного короля Ричарда Первого Плантагенета. Есть веские основания полагать, что она написана в начале или же середине 13-го века, и что ее неизвестный автор, вполне вероятно, являлся очевидцем описываемых событий. К моему величайшему сожалению, я не могу раскрыть, каким образом данный манускрипт попал в руки вашего покорного слуги, однако его подлинность видится мне истинной. Написан он на англо-нормандском наречии, без сомнений, прекрасно вам, признанному знатоку наших древностей, знакомом. Я сам, к величайшему сожалению, владею им в гораздо меньшей степени, и сумел лишь понять содержание исключительно в общих чертах. Преклоняясь перед вашим талантом, считаю правильным отправить рукопись именно вам, в скромной надежде, что автор "Уэверли" сможет использовать ее в работе, дабы порадовать читателей новым увлекательным и познавательным романом из истории нашей старой доброй Англии.

Прошу прощения за необходимость остаться инкогнито.

Искренне ваш, Доброжелатель.

Июль 1819 года

Сэр Вальтер в легком недоумении отложил письмо. Начало интригующее! Однако не является ли это добрым розыгрышем со стороны кого-либо из его многочисленных высокоученых приятелей? Сейчас выяснится, уж старинных рукописей многоопытный романист на своем веку перевидал во множестве, обмануть его будет непросто!

С заметным воодушевлением мужчина вскрыл вторую упаковку. Внутри обнаружился пергаментный свиток, потемневши и пожелтевший. Действительно, весьма похоже на настоящую древнюю рукопись! С необходимой осторожностью сэр Вальтер развернул ветхую кожу. Перед его взглядом предстала потрескавшаяся внутренняя поверхность, заполненная неровными рядами убористых букв, написанными старинным шрифтом, но с заметной небрежностью. Некоторые слова даже были зачеркнуты, повсюду черными пятнами разбросаны кляксы. Вкупе с отсутствием украшений, иллюстраций и раскрашенных заглавных букв это свидетельствовало о том, что перед нами нечто вроде черновика, а отнюдь не книга, предназначенная для показа посторонним. Состояние рукописи было весьма плачевным. Часть букв полустерты, кое-где в истончившемся от времени пергаменте зияли дыры, безвозвратно уничтожившие немалую часть текста. Взгляд сэра Вальтера быстро пробежался по некоторым строчкам. Текст представлял собой жуткую помесь англо-нормандских, старо-саксонских, латинских и даже кельтских слов. Не мудрено, что оставшийся неизвестным Доброжелатель не смог внятно прочесть это месиво! Впрочем, многие тексты тех времен, особенно для, так сказать, внутреннего пользования, изобиловали подобными изысками. Ведь общеупотребительного языка в те времена не имелось. Даже разговорного, не говоря уже о письменном.

Все это, вместе с мелкими деталями, убедило писателя в подлинности манускрипта. Настолько качественно подделать и материал свитка, и стиль эпохи невероятно трудно, практически невозможно! А содержание... Сэр Вальтер вчитался в некоторые отрывки, время от времени разворачивая свиток все больше и перескакивая дальше в глубины оказавшегося совсем не маленьким текста. Спустя примерно полчаса он в восхищении поднял голову:

- Однако! Это же настоящее сокровище! Практически готовый роман! Написанный, правда, коряво с позиций нашего времени и, увы, благодаря обилию редких слов на разных языках совершенно не читаемый с ходу. Даже мне нужна помощь словарей и справочников. Придется переводить, причем сразу с художественной обработкой и заполнением многочисленных лакун в тексте!

Воодушевленный писатель тут же, не откладывая приступил к делу, которому придется посвятить несколько ближайших недель. Прошел в свою лелеемую библиотеку, содержавшую обширную коллекцию художественных и научных книг и служившую ему одновременно и рабочим кабинетом. Тщательно закрепил свиток на специально предназначенном для этого пюпитре, зажег больше свечей на рабочем столе, обложился справочниками, достал чистый лист белой писчей бумаги и в предвкушении интересной работы обмакнул гусиное перо в чернильницу. Скип пера сопроводил первые строки, красиво выведенные на белоснежной бумаге: "Ночная тьма стремительно поглотила еще только что прекрасно различимые стены Аккры, расположенной неподалеку. На Святой Земле сумерки практически отсутствовали, неизменно приводя этим в изумление новоприбывших рыцарей и пилигримов, привыкших созерцать длительные закаты..."

Глава 1: Под покровом ночи

Ночная тьма стремительно поглотила еще только что прекрасно различимые стены Акры, расположенной неподалеку. На Святой Земле сумерки практически отсутствовали, неизменно приводя этим в изумление новоприбывших рыцарей и пилигримов, привыкших созерцать длительные закаты.

Осенняя ночь 1192 года окутала лагерь крестоносцев близ стен Акры тяжелым, непроницаемым мраком. Город пал после двухлетней изнурительной осады, и уставшие воины, рыцари и оруженосцы погрузились в глубокий, но чуткий сон, наслаждаясь заслуженным отдыхом. В ночной тиши раздавались лишь приглушенное конское ржание, тяжелый храп спящих да редкое потрескивание догорающих костров, бросающих причудливые оранжевые отсветы на полотняные стены палаток. В воздухе висел густой запах дыма, смешанный с ароматами пота, кожи и крови. Вокруг костров были разбросаны мечи, щиты, копья и другие орудия войны. Уставшие воины спали, кто где мог: на земле, укрывшись плащами, на грубо сколоченных деревянных нарах, а то и просто под открытым небом.

В отдалении от основного лагеря, у подножия пологого холма, поросшего редкими оливами и колючим кустарником, застыла одинокая фигура. Это был Бриан де Буагильбер, рыцарь ордена Храма, облаченный в длинный белый плащ с нашитым алым крестом. Его темные глаза напряженно всматривались в ночной мрак, стараясь различить долгожданные очертания фигуры того, кого он с таким нетерпением ожидал.

Внезапно в непроглядной тьме обозначился силуэт приближающегося человека. Бесшумными, кошачьими шагами фигура подошла ближе, и в слабом свете звезд стало видно смуглое, обветренное лицо. Это был Ахмед, преданный слуга и помощник Бриана, вернувшийся с тайной миссией из оккупированного Саладином Иерусалима. В руках Ахмед бережно сжимал небольшой, туго перевязанный бечевкой сверток из грубой серой ткани.

Бриан нетерпеливым жестом поманил слугу к себе. Ахмед приблизился и, оглядевшись по сторонам, без лишних слов передал сверток в руки господина. Бриан взвесил сверток на ладони, словно прикидывая его ценность.

– Это то, что вы просили, господин, – произнес Ахмед вполголоса, почтительно склонив голову. – Лучший в Иерусалиме мастер таких дел потрудился на славу. Говорит, сам Аллах не отличил бы подделку от истинного манускрипта.

– Хвала Всевышнему, – отозвался Бриан сдавленным от волнения голосом, бережно укрывая сверток под плащом. – Ты хорошо послужил ордену, Ахмед. Не сомневаюсь, щедрое вознаграждение ждет тебя по возвращении в прецепторию.

В черных глазах рыцаря вспыхнул лихорадочный огонь. Он чувствовал, что держит в руках ключ к своему самому амбициозному замыслу. Ключ, способный перевернуть весь христианский мир, вознести орден Храма на невиданную доселе высоту, а его, Бриана де Буагильбера, сделать одним из творцов новой истории.

– Да будет так, господин, – почтительно молвил сарацин и, помедлив, заговорил вновь, на сей раз с жаром и волнением в голосе, в котором теперь трудно было не заметить сильный арабский акцент: – Если позволите, я расскажу вам о своем путешествии. О, господин мой, сколько опасностей подстерегало меня на каждом шагу, сколько раз я был на волосок от гибели!

Бриан кивнул, давая понять, что готов слушать. Воодушевленный Ахмед начал свой рассказ:

– Путь мой лежал через горы, по тайным тропам, ведомым лишь немногим бедуинам. Но даже там повсюду рыскали разъезды Саладина, охотясь за лазутчиками франков. Приходилось пробираться ночами, прячась днем в расселинах скал. Однажды конный отряд сарацин промчался в каких-то двадцати шагах от моего убежища. Я молился всем богам и пророкам, чтобы кони не учуяли меня. И лишь провидение спасло вашего покорного слугу.

Достигнув наконец Иерусалима, я проник в город, смешавшись с толпой паломников. Пришлось раздобыть одежду истинно верующего и не раз склонять голову в молитве, дабы не вызвать подозрений. Великим трудом, расспрашивая осторожно и давая щедрые бакшиши, я разыскал дом Иегуды бен Эльазара, мастера-еврея, о котором вы говорили.

Обитал он в тесном, глухом квартале на окраине, среди своих соплеменников, коих Саладин вновь допустил к проживанию в Святом Городе, отменив запрет франков. Едва завидев меня, соседи забегали, словно тараканы, захлопали двери домов. Никто не хотел иметь дела с чужаками. Но золото вездесуще, господин мой. За звонкую монету один ростовщик наконец указал мне нужную дверь.

Мастер Иегуда оказался древним старцем, похожим на высохший пергамент. Услышав, от кого я прибыл, он долго отнекивался, твердил, что не ведает таких опасных дел. Я терпеливо убеждал его, сулил золотые горы от вашего имени. Лишь перспектива уехать из Иерусалима богачом смягчила его сердце.

Два дня и две ночи корпел Иегуда над манускриптом. Я видел, как его скрюченные пальцы летали над пергаментом, словно одержимые джинном. Он травил страницы особым составом, прокаливал их на огне, покрывал текст выцветшими древними чернилами. Клянусь Аллахом, даже мой наметанный глаз не отличил бы подделку от подлинника!

Но едва работа была закончена, как в дверь постучали. То были стражники Саладина, прознавшие об иноземце в еврейском квартале. Едва унеся ноги по крышам домов, прыгая, словно кошка, я сумел уйти от погони с манускриптом за пазухой. Несчастного Иегуду, должно быть, схватили и допросили. Не ведаю, жив ли он теперь. Но дело было сделано.

Обратный путь, господин мой, – это целая одиссея, полная опасностей. Ассасины, что охотились за мной в горах, песчаные бури, что заставали меня посреди пустыни, разбойники-бедуины, что отняли последние припасы... Клянусь бородой Пророка, лишь ради вас, господин, стоило вытерпеть все это!

И вот я здесь, с манускриптом, что дороже любого клада. Надеюсь, вы по достоинству оцените мои старания и риск, коему я себя подвергал.

Ахмед умолк, переводя дух и утирая взмокший лоб. Глаза его горели, на лице читалось напряженное ожидание.

Бриан смотрел на него, не видя, мысли его витали далеко. В руках он сжимал заветный сверток, ключ к могуществу и неслыханной власти. Пергаментный свиток, что изменит весь ход истории.

– Ты проявил незаурядные мужество и преданность, Ахмед, – произнес наконец Бриан. – Поэтому не набивай цену, твои заслуги очевидны, Орден их не забудет. Ступай, отдыхай, а наутро получишь достойную награду из рук казначея.

Просияв, сарацин отвесил низкий поклон и растворился в ночной тьме, оставив рыцаря наедине с его думами.

Бриан вновь погрузился в размышления. В его голове зрели последние штрихи дерзкого плана. Он подкинет манускрипт в поклажу короля Ричарда перед самым его отъездом из Палестины. А затем, при попустительстве верных ордену людей, устроит пленение Ричарда одним из вассалов императора Генриха – например, герцогом Леопольдом Австрийским. Обнаружив при обыске манускрипт, император ни минуты не усомнится в предательстве Ричарда и подлинности документа. И тогда...

От открывающихся перспектив у Бриана закружилась голова. Орден Храма - верховная власть в христианском мире. Папа низложен, Великий магистр ордена фактически правит церковью. А он, Бриан де Буагильбер, вознесся на вершину могущества, став правой рукой магистра. Желанный триумф, ради которого стоило рисковать жизнью и честью.

Бриан тряхнул головой, отметая малодушные мысли. План требовал тщательной подготовки и обсуждения с Великим магистром.

"Вот теперь я поистине держу судьбу мира в своих руках", – с мрачным удовлетворением подумал храмовник, потрепав по шее подведенного оруженосцем гнедого жеребца. Он вскочил в седло и бросил последний взгляд на сонный лагерь крестоносцев. Над горизонтом уже брезжили первые лучи рассвета.

"Светает, – подумал Бриан, пришпорив коня. – Но многим вчера было суждено навеки закрыть глаза. Ибо не бывает великих перемен без крови и лишений. Так всегда было и всегда будет".

С этой мыслью он развернул жеребца и вскачь понесся сквозь светлеющую дымку навстречу новому дню и своей судьбе.

Глава 2: Заговор в шатре Великого Магистра

Утро следующего дня выдалось на редкость ясным и свежим. Лагерь крестоносцев, раскинувшийся на холмах близ поверженной Акры, постепенно пробуждался от сна, наполняясь привычным шумом и суетой. Над разноцветными полотняными шатрами вился дымок от разожженных костров, слышались голоса людей, ржание лошадей и лязг оружия – обычная утренняя какофония военного стана.

Бриан де Буагильбер, рыцарь ордена тамплиеров, облаченный в традиционный белоснежный плащ с нашитым на груди алым крестом – символом ордена Храма, решительным шагом направлялся к богато украшенному шатру в центре лагеря. То была ставка Великого Магистра Робера де Сабле, и Бриан спешил предстать перед своим повелителем. В руках тамплиер сжимал драгоценную ношу – пергаментный свиток, тщательно завернутый в отрывок грубой ткани. Он прижимал сверток к груди, словно боясь выронить или повредить бесценное содержимое.

У входа в ставку де Сабле несли караул двое рыцарей-тамплиеров в полном боевом облачении – кольчугах мелкого плетения, сплошных шлемах и белых сюрко с алыми крестами. Завидев Бриана, стражи молча скрестили перед ним копья, преграждая путь.

– Я к Великому Магистру, – бросил Буагильбер, сверкнув черными глазами. – По делу величайшей важности.

Стражи переглянулись и, помедлив, опустили копья. Тяжелый полог с вышитыми золотыми крестами колыхнулся, и Бриан шагнул в душное, полутемное нутро шатра.

Внутри царил приятный полумрак, разгоняемый мерцающим пламенем нескольких масляных ламп в резных бронзовых подставках. Пол устилали богатые восточные ковры, заглушавшие звук шагов. В дальнем конце просторного шатра, на возвышении, также покрытом ценными коврами, возвышался походный трон черного дерева с искусной резьбой. На нем, облаченный в белые одежды с вышитым серебром крестом во всю грудь, восседал сам Робер де Сабле – мужчина средних лет с проницательным взглядом стального оттенка и жесткими, властными чертами худощавого лица. Голову Великого Магистра прикрывал белоснежный тюрбан из тонкого газа, концы которого ниспадали на широкие плечи.

Полукругом вокруг трона стояли пятеро приближенных к магистру рыцарей – его советники и доверенные лица. Они вполголоса переговаривались между собой, но при появлении Бриана умолкли и обратили на вошедшего пристальные, выжидающие взоры.

Бриан приблизился к подножию трона и, преклонив колено, склонился в глубоком поклоне, прижимая правую руку к груди.

– Мой повелитель, – произнес он хрипловатым от волнения голосом. – Я прибыл, дабы вручить вам нечто поистине бесценное. Нечто, способное не только определить судьбу нашего славного ордена, но и повернуть ход истории всего христианского мира.

С этими словами он выпрямился, поднялся на ноги и, сделав несколько шагов к трону, протянул Роберу завернутый в кожу манускрипт. Магистр нахмурил густые брови и жестом подозвал Бриана ближе. Тот повиновался и, встав вплотную к трону, принялся разворачивать сверток, обнажая древний пергамент, испещренный полустертыми письменами на арамейском языке.

Глаза Робера де Сабле расширились, в них вспыхнул неподдельный интерес. Он взял манускрипт из рук Бриана и поднес его ближе к лицу, пытаясь разобрать выцветшие строки.

– Что это, брат Бриан? – спросил Великий Магистр, и в голосе его звучала странная смесь любопытства и настороженности. – Откуда в твоих руках столь древний манускрипт? Уж не из Иерусалимской ли библиотеки, захваченной сарацинами?

Бриан покачал головой, не сводя горящего взгляда с лица своего повелителя.

– Нет, магистр. Происхождение сего документа куда более удивительно и... щекотливо. Перед вами – поддельный манускрипт, якобы написанный самим Иисусом Христом незадолго до его распятия. Мне удалось заполучить его в Иерусалиме, в еврейском квартале, где обитал старый мастер-переписчик, умеющий подделывать древние манускрипты столь искусно, что сам Иуда не отличил бы их от истинных. Он-то и изготовил для меня... для нас этот бесценный документ.

По рядам рыцарей-советников пробежал удивленный ропот. Сам Робер застыл в задумчивости, не сводя пытливого взгляда с манускрипта.

– Допустим, его и впрямь не отличить от подлинника, – медленно произнес он, и голос его звучал одновременно недоверчиво и жадно. – Но скажи мне, брат, зачем было затевать столь опасную игру? Подделка священных текстов – это не просто святотатство, это прямой путь на костер! Ты хоть понимаешь, чем рискуешь?

Бриан усмехнулся краешком губ. О да, он прекрасно все понимал. Но игра стоила свеч.

– Великий Магистр, братья мои, – начал он, и голос его креп с каждым словом. – Все мы здесь – воины Христовы, посвятившие жизнь служению Господу и защите его земного наследия. Но так ли чиста и непорочна та церковь, под сенью которой мы несем свою службу? Не погрязли ли в роскоши, разврате и симонии те, кто должен быть пастырями наших душ? Не пора ли истинным рыцарям веры взять дело спасения христианского мира в свои руки?

В шатре повисла звенящая тишина. Рыцари-тамплиеры смотрели на Бриана со смесью изумления и тревоги, не решаясь перебить его дерзкую речь. Робер де Сабле слушал, постукивая пальцами по подлокотнику трона. Взгляд его стал жестким, губы сжались в тонкую линию. Но он не останавливал дерзкого рыцаря, позволяя ему говорить. Вдохновленный молчаливой поддержкой магистра, Бриан продолжал все более страстно:

– С помощью этого манускрипта мы сможем доказать всему свету, что сама церковь в лице Папы Римского и его кардиналов – суть еретики и узурпаторы! Ведь в этих строках Спаситель наш отрекается от лживых апостолов и запрещает творить из себя самого объект поклонения. Это подорвет самые основы папской власти!

– Но кто поверит, что документ подлинный? – возразил один из рыцарей, тот, что стоял ближе всех к трону. – Стоит Папе объявить манускрипт подделкой, и нам конец. Нас объявят богохульниками и еретиками похлеще катаров.

– Вот поэтому мы и подбросим документ не абы кому, а самому Ричарду Английскому! – торжествующе возвестил Бриан, чувствуя, как сладко щекочет нервы близость небывалого триумфа. – Он ведь так кичится своей набожностью, так лебезит перед Римом. Представьте, как запоет наш монарх, когда его верный вассал и союзник герцог Леопольд Австрийский, давно точащий на него зуб, захватит Ричарда в плен на обратном пути из Палестины и обнаружит среди королевских бумаг столь пикантный документ!

Робер де Сабле тихо рассмеялся, откидываясь на спинку трона.

– Ты хитер, брат Бриан. Хитер и дерзок, как сам дьявол. Продолжай!

Бриан склонил голову, пряча торжествующую усмешку.

– Как только манускрипт окажется в руках Леопольда, а через него – в руках императора Генриха, злейшего врага Плантагенетов, можно считать, что дело в шляпе. Генрих просто не сможет не поверить в предательство и вероломство Ричарда. Ведь письмо Христа подтверждает худшие опасения императора насчет козней английского льва! А раз король-еретик пошел против церкви, то сама церковь нуждается в немедленном очищении. И кому же поручить сей благой труд, как не нашему ордену – единственной силе, не запятнавшей себя в скверне отступничества?

В шатре загудели взволнованные голоса рыцарей. Они спорили, обсуждая дерзкий замысел собрата, строили предположения, задавали вопросы. Бриан ждал, затаив дыхание. Теперь все зависело от решения Великого Магистра.

Робер де Сабле долго молчал, задумчиво перебирая край своего тюрбана. На строгом лице его попеременно отражались то сомнение, то одобрение, то жажда величия и власти. Наконец, он хлопнул в ладоши, призывая рыцарей к тишине.

– План твой дерзок и хитроумен, брат Бриан, – произнес он веско. – И сулит ордену небывалое могущество. Но велик и риск, ты сознаешь это? Если о нашем замысле станет известно раньше времени – головы с плеч полетят по всей Европе. И первыми падут наши.

– Ради истинной веры и величия ордена я готов рискнуть не только саном, но и жизнью, – пылко отозвался Бриан, прижимая руку к груди. – Настал наш час, братья. Час, когда воины Христовы должны сами взять в руки судьбы церкви и всего христианского мира. Другого пути нет.

В шатре воцарилась звенящая тишина. Все взгляды обратились на Великого Магистра.

Робер де Сабле рывком поднялся с трона и прошелся взад-вперед, заложив руки за спину. Плащ его развевался, лицо оставалось непроницаемым.

– Да будет так, – произнес он наконец решающие слова. – Действуй, брат Бриан. Но будь умен, осторожен, не доверяй никому, кроме избранных. Слишком многое поставлено на кон. Провал будет стоить всем нам головы.

– Господь свидетель, я не подведу, – поклялся Бриан, чувствуя, как сладкий жар предвкушения разливается по телу. – Клянусь Святым Граалем, не пройдет и года, как орден Храма встанет во главе церкви, а истинная вера восторжествует над скверной! Чего бы мне это ни стоило.

С этими словами он поклонился, прижав манускрипт к груди, и пятясь, покинул шатер магистра.

Сердце его пело от радости, но разум уже лихорадочно просчитывал варианты и возможные опасности. Путь предстоял долгий и полный смертельного риска. Но отступать было некуда. Бриан знал, что держит в руках ключ к своей судьбе и судьбе всего ордена. И он был намерен пройти этот путь до конца. Что бы ни ждало его в конце.

Глава 3: Тайная встреча

Вечерние сумерки медленно опускались на лагерь крестоносцев, раскинувшийся близ стен поверженной Акры. Последние лучи заходящего солнца золотили верхушки шатров, знамена и вымпелы с гербами знатных рыцарей, а в воздухе разливалась приятная прохлада, сменяя дневной зной. Походная жизнь постепенно замирала, воины расходились на ночлег после скудной вечерней трапезы и молитвы. Лишь закованные в сталь караульные несли свою неусыпную стражу, да звонко цокали подковы дозорных, объезжающих границы лагеря.

В этот тихий час тамплиер Бриан де Буагильбер неспешно двинулся прочь от своего шатра, лавируя меж белеющих в сумерках палаток. Со стороны могло показаться, что рыцарь просто прогуливается перед сном, наслаждаясь ночной свежестью. Но мысли его были далеки от безмятежности.

Бриан шел на тайную встречу, призванную стать первым шагом на пути грандиозного замысла. Замысла, способного не только вознести орден Храма на небывалые высоты, но и повернуть судьбы всего христианского мира. Одобрение Великого Магистра было получено, но настала пора претворять план в жизнь. Неспешно перемещаясь сквозь лабиринт шатров, Бриан мысленно прокручивал в голове детали предстоящего разговора. Сердце его трепетало от волнения и сладкого предвкушения. Слишком многое зависело от надежности и сметливости тайного союзника, которому предстояло сыграть ключевую роль в затее с подложным манускриптом. Сам того не заметив, рыцарь достиг условленного места – небольшой укромной лощинки на самой границе лагеря, где кроны старых олив смыкались в непроницаемый для взгляда полог. Здесь, вдали от любопытных глаз, и была назначена тайная встреча.

В дивном ночном воздухе разливался сладкий аромат средиземноморских трав, в ветвях сонно чирикали последние птицы, а в густой траве без устали стрекотали цикады. Бриан остановился под сенью деревьев, расправил могучие плечи и приготовился ждать. Вскоре из-за ствола старой оливы бесшумно появилась долгожданная фигура в темном плаще с низко надвинутым на лицо капюшоном. Это был Освальд, слуга из ближайшего окружения короля Ричарда, с которым у Бриана была назначена встреча.

Тамплиер окинул подошедшего цепким взглядом. Освальд оделся предельно скромно, как и было уговорено – простой темный плащ грубой шерсти, холщовые штаны заправлены в стоптанные крестьянские башмаки, на голове — простой матерчатый колпак. Ни гербов, ни знаков отличия, способных выдать королевского служителя. Лицо слуги, худое и изможденное, выражало одновременно почтение и затаенный страх.

Бриан хорошо знал этого человека. Освальд, отпрыск обедневшей нормандской фамилии, с юных лет искал удачи при дворе Плантагенетов, надеясь выслужить милость короны и поправить пошатнувшиеся дела своего семейства. Увы, жизнь расточительного двора лишь умножила долги юноши, и вскоре Освальд увяз в кредитах, утратив надежду на лучшую долю. Отчаяние и жажда легких денег толкнули его в объятия тайных недругов Ричарда, готовых щедро платить за ценные сведения и сомнительные услуги. И теперь Освальд с потрохами принадлежал тем, кто дергал за ниточки, заставляя шпионить против своего господина. Сегодня дернуть за ниточку предстояло Бриану.

– Господин? – дрогнувшим голосом прошептал слуга, нервно озираясь по сторонам. На его высоком лбу блестели крупные капли пота.

Бриан кивнул и, запустив руку за пазуху, неторопливо извлек небольшой сверток, обернутый серой тканью. Освальд протянул было руку, но Бриан отдернул сверток, заставив собеседника недоуменно поднять брови.

– Сначала послушай меня внимательно, – произнес тамплиер, сверля слугу пронзительным взглядом исподлобья. – То, что я сейчас вручу тебе – не просто клочок пергамента. Это ключ к нашему будущему величию и одновременно – страшная тайна, способная погубить любого из нас. Ты должен сделать с ним то, что я скажу. И молиться, чтобы никто не узнал об этом.

Освальд судорожно сглотнул и часто-часто закивал, не сводя испуганного взгляда с рокового свертка:

– Все сделаю, господин... Все, что прикажете... А что там, в этом пергаменте? Я ведь даже не знаю, что...

– Тебе и не нужно знать! – резко оборвал его Бриан, и слуга отшатнулся, словно от удара. – Меньше знаешь – крепче спишь. Твое дело – подложить этот манускрипт в личные вещи короля Ричарда. Проследи, чтобы никто не видел. Остальное – не твоя забота.

Освальд закивал еще рьяней, но в глазах его промелькнуло что-то похожее на разочарование.

– Я-то думал, вы мне доверяете, сэр... – пролепетал он, опустив голову. – Столько лет верой и правдой служу вашим интересам, а вы...

– Вот именно – моим! – отчеканил Бриан, у которого начало сдавать терпение. – Твое дело – исполнять, а не задавать вопросы. Или ты передумал получить награду? Так и скажи, найду кого посговорчивей!

При слове "награда" Освальд встрепенулся и затряс головой так, что колпак чуть не слетел наземь.

– Что вы, что вы, благородный сэр! – залепетал он, тяжело дыша. – Я все исполню в лучшем виде, не извольте сомневаться! Задание ясно: манускрипт в ларец к личным бумагам короля. Будет сделано!

– То-то же, – процедил Бриан удовлетворенно. – Вот, держи.

Он решительно протянул сверток оторопевшему Освальду. Руки слуги тряслись так, что он с трудом ухватил дрожащими пальцами мягкую ткань.

– С-спрячу на груди, под рубаху, – пробормотал королевский шпион, исполняя сказанное. – Т-так надежней будет...

– Дело твое, – отозвался Бриан. – Только не вздумай где обронить по дороге. Поверь, тебе не понравится, как я спрошу за промашку.

Освальд затравленно втянул голову в плечи и с жалким видом закивал.

– Помилуйте, господин, у меня и в мыслях не было... Всё будет в целости и сохранности, головой отвечаю!

– Лучше голову побереги, – мрачно бросил тамплиер. – Она тебе еще пригодится... если не потеряешь раньше времени.

Слуга совсем сник и ссутулился, словно желая провалиться сквозь землю. Бриан окинул его презрительным взглядом, чувствуя, как остывает в груди гнев. Этот жалкий червь не стоил того, чтобы тратить на него столько страстей.

– Ладно, – сказал он уже спокойней. – Слушай дальше. Пока будешь подкладывать манускрипт, постарайся хорошенько запомнить, как и где лежат остальные бумаги Ричарда. Это важно.

– Зачем? – вырвалось у Освальда прежде, чем он успел прикусить язык.

Бриан смерил его тяжелым взглядом, но на сей раз ограничился лишь многозначительным хмыканьем.

– Увидишь. Если, конечно, будешь паинькой и не станешь совать нос куда не надо. Просто сделай, что велено.

Освальд закивал, всем своим видом изображая покорность и рвение.

– Слушаюсь, сэр. Все будет исполнено... Только, – он замялся, опасливо покосившись на хмурого храмовника, – я умоляю вас, будьте милостивы! Ведь это такой риск, такое опасное дело...

Бриан поморщился. Ничто так не претило его натуре, как трусость и малодушие.

– Риск щедро оплачивается, – отрезал он. – Сделаешь дело – озолочу, как и обещал. Ну а если струсишь или проболтаешься... сам знаешь, что бывает с предателями.

Освальд затрясся, как осиновый лист, явно представив себе недвусмысленную пантомиму с веревкой и петлей.

– Я... Я всё сделаю... – просипел он одними губами. – Но вы уж будьте милосердны, господин. Подумайте, как я рискую, подкладывая такую крамолу самому королю... Вдруг он что заподозрит, вдруг вскроет ларец раньше времени? Тогда мне конец! Умоляю вас, сэр, будьте милосердны! Ведь это такой риск, такая опасная затея. Подумайте, что станется с моей семьей, если король вздумает меня казнить...

Бриан поморщился. Как он ненавидел этот жалобный, заискивающий тон! Слабость и трусость претили всей его натуре, закаленной в боях и интригах.

– Не хнычь! – бросил он презрительно. – Твоя семья ни в чем не будет нуждаться, обещаю.

Потом расхохотался – зло и неприятно:

– Можешь не трястись, бедолага. Наш лев вряд ли станет копаться в собственных бумагах. К тому же...

Он сделал эффектную паузу, заставив Освальда затаить дыхание.

– К тому же, сдается мне, Ричард далеко не уедет. Наш венценосный рыцарь горазд совать голову в пасть опасности. Особенно если кое-где по дороге его поджидают старые друзья, мечтающие поквитаться за былые обиды.

Лицо Освальда вытянулось от изумления. Постепенно до слуги начал доходить тайный смысл сказанного.

– Вы хотите сказать, – прошептал он, округлив глаза, – что его величество...

– Короче, Ричарда возьмут в плен! – рявкнул Бриан, утомленный непонятливостью собеседника. – И хорошо, если он при этом не сложит буйну голову. Ему давно пора на покой, а всем нам – избавиться от этого сумасброда на троне.

Челюсть Освальда отвисла чуть не до груди. Некоторое время слуга лишь беззвучно открывал и закрывал рот, переваривая услышанное.

– Значит, вы и ваш орден... вы хотите свергнуть законного монарха? – просипел он наконец. – Но это же... это же измена!

– Это необходимость! – отрезал Бриан без тени сомнения. – Ради блага церкви и всего христианского мира. Пора кончать с этими никчемными королишками, пора брать власть в руки тех, кто достоин. Орден Храма спасет мир, а наш манускрипт проложит нам дорогу к этому. Так что не тушуйся, парень. Ты послужишь великому делу. А лев Ричард пусть гуляет на свободе, пока может. Ему недолго осталось!

С этими словами тамплиер сунул остолбеневшему слуге небольшой, но увесистый кожаный кошель, туго набитый золотом.

– Это задаток. Дальше будет больше. Главное – не подведи. Не то пожалеешь, что на свет родился.

Освальд трясущимися руками принял мзду и, спрятав кошель под плащ, низко поклонился.

– Все сделаю... в лучшем виде... Не извольте сомневаться, сэр...

– Вот и славно, – кивнул Бриан. – Теперь ступай. Не к лицу нам долго шушукаться, как юным любовникам. Да хранит тебя Господь... и моя опасная тайна.

Слу га еще раз поклонился и, пятясь, растворился в ночной темноте. Вскоре звук его торопливых шагов стих вдали, и Бриан остался один.

Некоторое время тамплиер стоял неподвижно, глядя вслед скрывшемуся вдали слуге. Тяжелые мысли одолевали его, мешаясь с предвкушением грядущей победы.

Первый шаг был сделан. Теперь многое зависело от расторопности Освальда и его умения держать язык за зубами. А еще – от прыти, с которой герцог Леопольд организует засаду на пути следования Ричарда.

Впрочем, насчет последнего Бриан не слишком беспокоился. Слишком хорошо он знал австрийского герцога, его давнюю неприязнь к английскому королю и сладостную мечту откусить лакомый кусок от владений Плантагенетов. Нет, Леопольд своего шанса не упустит. Схватит льва за гриву и потащит к своему сюзерену, императору Генриху.

И тогда... О, тогда колесо Фортуны завертится с умопомрачительной скоростью!

В мечтах Бриан уже видел, как рушится власть Папы Римского, как орден Храма берет в свои руки бразды правления, как сам он, Бриан де Буагильбер, восходит на небывалую высоту, вершит судьбами народов и царств. Это было опьяняюще, это кружило голову похлеще крепкого вина. И путь к этому лежал через тщательно обдуманный обман, через подлог и предательство.

Бриан усмехнулся, чувствуя, как истома разливается по телу. Затеянная им игра будоражила кровь, щекотала нервы, словно самая увлекательная охота. Охота, где дичью были венценосные особы, а призом – неограниченная власть. О да, он, Бриан, чувствовал себя тем самым ловчим, что спускает со своры гончих псов, травящих матерого вепря. Сам же он мчится следом на горячем скакуне, трубя в охотничий рог и упиваясь погоней. Вот только дичь его куда опасней вепря. Это львы, орлы и драконы, увенчанные коронами. Сильные мира сего, у ног которых ползают государства. Но тем слаще будет триумф. Тем громче запоет охотничий рог, когда добыча будет повержена, а ее корона – украсит чело победителя.

Бриан тряхнул головой, отгоняя видения грядущего величия. Рано, слишком рано предаваться мечтам. Успех замысла еще не предрешен, впереди ждет долгий путь, полный риска и смертельных ловушек. Но первый шаг сделан. Камень сорвался с горы и покатился вниз, увлекая за собой лавину. Эту лавину уже не остановить.

С такими мыслями Бриан де Буагильбер вышел из-под сени олив и неспешно направился в сторону своего шатра. Звезды мерцали над ним, безразличные к людским страстям и козням. Полная луна озаряла путь, словно гигантский охотничий фонарь. Бриан шел вперед, то и дело поглаживая висящий на груди нательный крест. Сегодня крест этот казался горячим, словно раскаленное клеймо.

"Господи, – беззвучно шевелились губы тамплиера в жаркой молитве, – дай мне сил довершить начатое. Дай свершиться правому делу. Яви миру свою истинную волю и глас своих подлинных наместников. Аминь".

Ночь благосклонно внимала словам Бриана, храня тишину и безмолвие. Ни один звук не выдавал чаяний крестоносца, ни одна живая душа не слышала его страстной мольбы. Лишь Всевышний взирал с небес на суетный мир, где в тайне вершились великие дела и рождались великие замыслы. И одному лишь Ему было ведомо, куда приведет путь, избранный гордым тамплиером. Путь, что берет начало этой лунной ночью и вьется, словно тропа, в неясное грядущее. В будущее, что отныне неразрывно связано с судьбой Бриана де Буагильбера.

Глава 4: Откровение

Летним вечером 1189 года в маленькой деревушке Локсли, что в Ноттингемшире, царила обычная сонная тишина. Последние лучи закатного солнца золотили соломенные крыши покосившихся хижин, отражались в мутных окошках, плясали на листве могучих дубов, окружавших селение. Где-то мычали возвращающиеся с выпаса коровы, лаяли дворовые собаки, в открытых дверях домов хлопотали хозяйки, готовя скудный ужин.

В одной из хижин, ничем не примечательной снаружи, но опрятной и чисто прибранной внутри, обитали вдова йомена Мария и ее шестнадцатилетний сын Робин. Уже пять лет минуло с тех пор, как почил супруг Марии, добрый и работящий Альфред, оставив семью без кормильца. С той поры Робин во всем помогал матери – работал в поле, охотился в лесу, приглядывал за скотиной. Статный да румяный, с копной темных кудрей и лучистыми зелеными глазами, он слыл первым заводилой среди сверстников и душой любой компании.

В тот вечер Робин, закончив дневные труды, сидел на крыльце хижины, подперев кулаком щеку. Солнце уже закатилось за горизонт, в наступающих сумерках одна за другой загорались первые звезды. Из распахнутого настежь окна доносилось тихое пение матери, готовящей ужин у очага. Робин сидел молча, теребя завязки холщовой рубахи. На душе у него было муторно. Весь день юноша провел как на иголках, изнывая от странного волнения и томления.

Еще утром, выгоняя коров в поле, он заприметил в зарослях ежевики хорошенькую соседскую дочку Кейт, кормившую недавно народившихся поросят. Высокая, статная, в расстегнутой у ворота рубашке, Кейт мигом заворожила юношу своей красотой. Робин даже споткнулся с разбега о вывороченный из земли корень, замешкался, не сводя глаз с девичьей фигурки.

Кейт обернулась на шум, увидела оторопевшего Робина и лишь рассмеялась, поправляя сползающие с точеных плеч румяные косы.:

- Что вылупился, малец? Аль невесту высматриваешь? Так рановато тебе еще, зелен больно!

Щеки Робина вспыхнули маковым цветом. Пробормотав что-то невнятное в ответ, он опустил глаза и заспешил прочь, подгоняя коров хворостиной.

Но всю дорогу до выпаса, и после, уже вечером, гоня буренок обратно, никак не шел у Робина из головы тот случай. Перед глазами так и стояла белокожая красавица Кейт, насмешливо улыбающаяся алыми губами. Сердце юноши то замирало, то пускалось в бешеный галоп, в чреслах разливался незнакомый доселе жар. Засыпая в ту ночь, Робин долго ворочался без сна на жесткой соломенной подстилке, кусая губы и чувствуя, как пылает все тело невиданным доселе огнем. Дразнящий, волнующий образ Кейт то таял в темноте, то вновь вставал перед мысленным взором, лишая покоя и сна.

Утром Робин поднялся бледный и невыспавшийся, но с твердой решимостью в сердце. Наскоро похлебав жидкой овсянки, он тайком отправился на дальний луг, где в старой землянке обитала местная гулящая девка Мэрион. Вдовая солдатка, потерявшая мужа в походе против уэльсцев, давно уже снискала в округе недобрую славу охотницы до чужих кошельков и чужих мужей.

Робин и сам не знал толком, зачем идет к ней. Просто ноги сами понесли юношу к известной всем деревенским мужикам землянке на отшибе, легкий ветерок подталкивал в спину, а смятение и любопытство гнали вперед, не давая повернуть назад.

У покосившейся двери в Мэрионову лачугу Робин замешкался, не решаясь взяться за щеколду. В висках стучало, ладони вспотели, в горле пересохло. Юноша в последний раз огляделся по сторонам, убеждаясь, что поблизости никого. То-то был бы сраму, узнай кто в деревне, куда это он завернул спозаранку!

Робин глубоко вздохнул, приосанился и, подавив невольную дрожь, толкнул скрипучую дверь. В нос ему ударил спертый запах немытого тела, кислой капусты и застоялого перегара. В дальнем углу землянки, на грязных серых тряпках, кучей наваленных на дырявую солому, возилась невнятная фигура.

- Кто таков? Чего надобно спозаранку? - раздался хриплый недовольный голос.

Робин откашлялся, только сейчас осознав, что стоит на пороге и таращится на разворошенную постель.

- Я это... Мне это... В общем, это, - выдавил он, заикаясь от смущения. Во рту пересохло, щеки запылали жарким румянцем.

Меж тем Мэрион приподнялась на подстилке, сонно моргая припухшими со сна глазами. Увидев замершего на пороге Робина, она оскалилась в понимающей усмешке.

- А, малец лесничий! Никак по бабьему делу пожаловал? Так чего на пороге жмешься, али передумал? Заходь, не съем поди. Только деньжат не забудь отсыпать за труды, не побирушка чай.

С этими словами солдатка откинула драное одеяло и поднялась во весь рост, без малейшего стеснения демонстрируя свое рослое белое тело, едва прикрытое истрепанной сорочкой. Робин вытаращил глаза, залившись краской до самых ушей. Такой демонстративно откровенной женской наготы ему еще видеть не доводилось. Невольно скользнув взглядом по полным, ногам, по округлым широким бедрам и пышным грудям с торчащими вишневыми сосцами, Робин ощутил, как по всему телу прокатилась обжигающая волна, а в чреслах потяжелело и напряглось. Неловко переступив с ноги на ногу, он попытался незаметно поправить вздыбившуюся ткань штанов.

Но Мэрион это не укрылось. Хохотнув во все горло, она подбоченилась, глядя на стесняющегося юнца:

- Никак привстал, петушок? То-то гляжу, шею вытягиваешь да глазенками масляными стреляешь. Ладно, чего уж там, иди сюда, лесной волчонок. Только в другой раз смотри деньжата вперед готовь, а то мое дело такое - с деньгами любить да жаловать, а без них - пинком под зад коленом.

С этими словами бойкая бабенка ухватила Робина за грудки и вовлекла внутрь землянки, ногой захлопнув за ним дверь. Обомлевший юноша и пикнуть не успел, как его уже втолкнули на шаткую лежанку и принялись шустро раздевать, сноровисто развязывая завязки штанов и стаскивая исподнюю сорочку.

- Ты... Ты чего это... Я не готов еще... - лепетал Робин, пытаясь отбиться от цепких рук, ощупью шарящих по его телу.

Но Мэрион и слушать не желала. Ловко спустив с Робина портки, она потянулась было к завязкам его подштанников, но замерла, вытаращив глаза и разинув рот.

- Ты?! Да ты никак из этих... обрезанный? - выдавила она сдавленным от изумления голосом, отшатнувшись всем корпусом назад. - Тьфу ты, напасть какая!

Робин недоуменно захлопал глазами, не понимая, в чем дело. Да, его отроческое естество и впрямь выглядело несколько иначе, чем у прочих деревенских парней - крайняя плоть была укорочена, обнажая темно-розовую головку. Но мать всегда говорила Робину, что так и должно быть, мол, у него просто особое сложение тела.

Меж тем Мэрион с визгом отпрянула в дальний угол лачуги и принялась спешно креститься, закатывая глаза и что-то невнятно бормоча. Робин, кое-как прикрыв срам ладонями, попытался приблизиться к ней.

- Да что с тобой такое? Я что, прокаженный какой? Ты чего кричишь-то?

- Изыди, сгинь, чур меня, чур! - верещала меж тем солдатка, размахивая крестным знамением. - Ты поганый, нехристь обрезанный! Токмо у сарацин да иудеев срамные уды обрубают, у христиан эдакого не водится. Изыди, говорю, пока я святой водой не окропила да крестом не огрела!

У Робина от таких речей голова пошла кругом. В смятении озираясь по сторонам, он попытался вновь воззвать к разуму обезумевшей бабы:

- Да побойся Бога, какой из меня сарацин или иудей? Крещен я, как все добрые люди, в церковь хожу, посты блюду. А то, что у меня между ног - Божий промысел, не моя вина. Мать сказывала, особое сложение у меня, вот и все.

Но Мэрион и слушать не желала. Выхватив из-под лавки увесистый деревянный крест, она потрясла им перед лицом Робина.

- А ну как отче наш прочтешь, коли не сарацин? Ану, читай молитву, живо!

От такого натиска Робин на миг опешил. Сглотнув пересохшим горлом, он принялся послушно бубнить:

- Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое...

- А ну стой! - взвизгнула Мэрион, потрясая крестом. - А креста на тебе нет, я погляжу! Без нательного крестика молитвы творишь, стало быть точно не христианин. Вот погоди, сейчас как окачу тебя святой водицей, живо твою поганую суть вызнаю.

И солдатка, отбросив крест, потянулась к полке за глиняным кувшином. Робин понял, что дело плохо. Подхватив штаны и мигом натянув их обратно, он попятился к двери.

- Да ты никак умом двинулась, женщина! Типун тебе на язык со святой водой. Пойду я отсюда, от греха подальше. Тоже мне, богомолка выискалась, прости господи!

Робин в сердцах сплюнул под ноги разобиженной Мэрион и был таков. Пулей вылетел из проклятой лачуги и со всех ног припустил в сторону дома, только пятки засверкали. В ушах еще долго стоял визгливый голос обезумевшей солдатки:

- Нехристь поганая, прочь с глаз моих, прокляну!

Прибежав домой, Робин первым делом кинулся к ушату с водой. Плеснув пригоршню в разгоряченное лицо, он судорожно вздохнул и без сил привалился к стене, пытаясь унять сумятицу в голове.

"Что это с ней приключилось? - думал Робин, ошарашенно мотая головой. - Какие еще иудеи-сарацины, почему я обрезанный?".

Внезапная мысль пронзила его, как громом пораженного. Ведь и вправду, почему он не такой, как другие? Отчего у него темные волосы, хотя у всех соседей светлые? Неужто Мэрион права и он в самом деле не чистый христианин, а какой-нибудь пришлый поганец?

От этих мыслей у Робина голова пошла кругом. Не помня себя, он ворвался в дом, застав мать за приготовлением ужина.

- Матушка! - выпалил Робин, задыхаясь от волнения. - Скажи мне правду, только не таи - почему я не такой, как все? Почему у меня срам обрезан, будто у иудея али сарацина? Неужто я и впрямь не христианин природный?

Марии от таких речей чуть ложка из рук не выпала. Побледнев как полотно, она медленно обернулась к сыну, комкая в пальцах передник.

- Господи, да что ты такое говоришь, дитятко? Какие иудеи-сарацины, типун тебе на язык! Ты чего удумал-то?

Робин в волнении заметался по горнице, то и дело хватаясь за голову.

- Я тебе про что толкую - у меня меж ног не как у людей! Энта солдатка Мэрион, как углядела, так сразу в крик - мол, обрезанный я, нехристь, токмо у иудеев да мавров такое водится. Ты мне всегда сказывала - особое, мол, сложение у меня. Так что же ты мне про обрезание-то не поведала?

У Марии от этих слов ноги подкосились. Тяжело опустившись на лавку, она закрыла лицо руками и разрыдалась. Робин в полном смятении кинулся к ней, упал на колени, заглядывая в залитое слезами лицо.

- Матушка, да что с тобой? Что я такого сказал-то? Господи, да не томи ты, откройся начистоту!

Мария, всхлипывая и трясясь всем телом, подняла на сына покрасневшие глаза.

- Прости меня, дитятко мое... Видит Бог, не хотела я тебе раньше времени открывать... Да, видно, час пришел.

Она судорожно вздохнула и, вытерев слезы подолом, продолжала уже тверже:

- Не родной ты мне, Робин. То бишь, не мной рожден. Подкидыш ты, дитя чужое, приемное.

У Робина будто гром среди ясного неба грянул. Он застыл, боясь вздохнуть, не веря своим ушам.

- Как... Как это приемное? - выдавил он пересохшими губами. - Да ты что, мам, в своем ли уме? Шутки шутишь, не до смеху ведь...

Но мать лишь покачала головой, горько усмехнувшись.

- Эх, Робин, Робин. Кабы шутки. Нет уж, истинную правду тебе открою, как на духу. Слушай, коли хочешь.

И Мария, кое-как совладав с дрожью в голосе, принялась рассказывать. Как в один черный день, почитай шестнадцать годов назад, в славном городе Йорке приключился страшный еврейский погром. Толпа фанатиков-христиан, возбужденная слухами о ритуальных убийствах, ворвалась в еврейский квартал и учинила там кровавую расправу. Множество иудеев полегло тогда под ножами и топорами обезумевшей черни.

- Страшное то было времечко, не приведи Господь, - вздыхала Мария, утирая набежавшие слезы. - Сколько народу невинного полегло, сколько сирот да вдов по миру пошло.

Мы тогда с покойным отцом твоим на ярмарку ездили, в Йорк-то. Глядь, а на дороге лежит женщина побитая, в крови вся, еле жива. А у самой на руках дитя малое, в белое полотенце замотано. Она как нас увидала, так сразу - "Спасите, люди добрые, младенчика моего, сама я уж не жилица". Ну, мы с отцом ее в телегу уложили, довезли до своих. Да только она, сердешная, в ту же ночь и померла. А перед смертью и говорит - мол, иудейка она, из тех, что от погрома спаслись. И сынок ейный тож обрезанный, по ихнему обряду, а кличут его Реувеном. Вот полотенце то, сохранила я его!

С этими словами женщина тяжело поднялась, проковыляла к массивному сундуку, порылась в его внутренностях и извлекла уже не очень белое полотенце. Робин благоговейно взял его в руки. По краям полотенца шли две синие полосы, а еще были начертаны какие-то знаки. Робин, трудами местного священника, немного умел читать на латыни, но это были явно не латинские буквы.

У Робина голова шла кругом от этих откровений. Не веря своим ушам, он смотрел на мать, силясь угадать в родном лице незнакомые черты.

- Так я что... Я этот самый Реувен, иудей подкидной? Выходит, вы с батей меня из жалости приютили? А крещение мое как же?

Мария всплеснула руками и покачала головой.

- А что крещение? Окрестили мы тебя, как положено, в нашу веру, нарекли Робином. Своим растили, родной кровинкой. Кто ж знал то, что оно так обернется? Вот и не сказывали тебе, откуда ты есть. Прости, Робин. Видит Бог, из любви к тебе таились.

Робин слушал как во сне, чувствуя, как весь мир рушится вокруг. Подкидыш, чужак, приемыш из презренного племени иудейского! Как теперь с этим знанием жить? Он вскочил на ноги и принялся в волнении расхаживать по горнице, то и дело хватаясь за голову. В душе его клокотала обида вперемешку с гневом.

- И что прикажешь мне делать теперь, а? Как в глаза людям смотреть? Это ж какой сраму на всю деревню – иудейское отродье у матери Марии приживает! А родня моя, настоящая, где? Ты хоть знаешь, как звали мою мать, отца? Остался кто в живых из них после резни той?

Мария беспомощно развела руками, не в силах сдержать рыданий.

- Не ведаю я, дитятко. Та женщина, упокой Господь ее душу, лишь имя твое назвала, а про семью ни слова не обмолвилась. В Йорке, поди, искать надо, там вся трагедия-то приключилась.

Робин стиснул зубы, чувствуя, как решимость затапливает сердце. Мысли его заметались, завертелись вихрем.

"В Йорк. Я должен ехать в Йорк. Выяснить, кто я таков, отыскать своих. И узнать, кто учинил тот погром, кто ответит за смерть моей настоящей семьи."

Он резко обернулся к Марии и произнес твердо, чеканя каждое слово:

- Собери мне котомку, мам. Я отправляюсь в Йорк. Дознаюсь там до своих корней, разузнаю, как да что. Авось, уцелел кто из моей родни. А коли нет - так хоть имена их узнаю, помяну, как положено. Да, и полотенце это возьму, кто знает, что там написано!

Мария ахнула, всплеснув руками, но, видя решимость сына, лишь покорно склонила голову.

- Воля твоя, Робин. Не мне тебя неволить. Знамо дело, правду искать пойдешь. Только ты это... Возвращайся, слышь. Какой ни есть, а сын ты мне, родной. Я так-то всегда в душе это ведала.

Робин шагнул к приемной матери и порывисто обнял, пряча невольные слезы.

- Прости, коли обидел чем невзначай. Ты мне мать, что та, покойница, что ты. Обе родные. Обеих почитать буду. А покуда - пойду судьбу свою искать.

И он, не оглядываясь более, зашагал в горницу - собираться в дальнюю дорогу. В Йорк, навстречу неизвестности. Навстречу правде и, быть может, мести. За спиной его, в красном углу под образами, тихо плакала, крестясь, приемная мать. Но слез этих Робин уже не видел. Сердце его билось о ребра пойманной птицей, а в голове билась одна лишь мысль - узнать, отыскать, покарать.

Глава 5.

Дорога до Йорка заняла у Робина без малого неделю. Покинув родные леса Ноттингемшира, юноша пешком отправился на север, в сторону древней столицы Севера. Путь его лежал по тенистым дубравам и березовым рощам, вдоль сонных речушек и прохладных ручьев. Робин шагал бодро, почти не чувствуя усталости - так сильно было его желание поскорее достичь цели.

На привалах он доставал из заплечного мешка краюху черствого хлеба да кусок сыра, скупо перекусывал и вновь пускался в путь. Ночевал, где придется - то под раскидистым вязом, то в стогу сена на краю чьего-нибудь поля. Просыпался с первыми лучами солнца и, стряхнув росу с волос, устремлялся дальше, на зов неизвестности.

Чем ближе подходил Робин к Йорку, тем сильнее щемило сердце непонятное чувство. Казалось, сама судьба влечет его в этот древний город, сулит встречу с чем-то до боли близким и важным.

Наконец, на исходе шестого дня показались могучие стены Йорка, его высокие башни и острые шпили соборов. Робин, ощутив невольную дрожь, вступил в городские ворота и очутился на шумных, многолюдных улицах. Поначалу он растерялся, ошеломленный пестрой толпой, снующей туда-сюда, криками разносчиков, скрипом телег, ржанием коней. Но вскоре любопытство взяло верх. Робин принялся расспрашивать прохожих, как пройти в еврейский квартал. Ему отвечали неохотно, с опаской косясь на чужака. Но Робин был настойчив. Блуждая петляющими улочками, он в конце концов набрел на обособленный район, отгороженный от остального города глухой стеной с массивными воротами. Над воротами красовалась надпись на иврите.

Робин, поколебавшись, шагнул внутрь. Здесь, в тесных пределах квартала, ютились покосившиеся дома, слышалась гортанная речь, пахло пряностями и печеным луком. В распахнутых настежь дверях лавок виднелись мужчины в странных накидках. Робин робко приблизился к одному из них:

- Прошу прощения, добрый человек. Не подскажете ли, где мне найти Исаака из Йорка?

Еврей смерил юношу настороженным взглядом, погладил седую бороду.

- Исаак, говоришь? А тебе зачем? Дела у тебя до него али как?

Робин замялся, подыскивая слова. И впрямь, не станешь же рассказывать первому встречному о своей подноготной.

- Я... Я его ищу. По семейному делу. Скажите, как найти его дом, будьте так любезны.

Еврей окинул Робина еще одним пытливым взглядом, вздохнул.

- Ну, коли по делу, так ступай. Вон там, за углом, увидишь дом с зелеными ставнями. Там и обитает Исаак со своим семейством. Только смотри, парень, не обидь старика. Он и так натерпелся лиха за свой век.

Робин горячо заверил, что и в мыслях не имеет чинить обиды, поблагодарил словоохотливого еврея и заспешил в указанном направлении. Сердце его колотилось, как бешеное. Вот и нужный дом - добротный, каменный, с резными наличниками на окнах. Робин взбежал по ступенькам и решительно постучал в дубовую дверь.

Спустя минуту створка приоткрылась, и на пороге показался древний, как показалось Робину, старик в длиннополом халате. Из-под меховой шапочки виднелись редкие седые пряди, перехваченные на лбу черным шнурком. Глаза старика - удивительно ясные и молодые - вопросительно уставились на Робина.

- Мир дому сему, - выдавил юноша, кланяясь. - Вы ли будете Исаак из Йорка?

- Я буду, - степенно кивнул старик. - А тебе, молодой человек, что до меня?

Робин, чувствуя, как у него начинают подкашиваться ноги, шагнул вперед.

- Прошу вас, уделите мне толику времени. Я прибыл из Ноттингема и разыскиваю моих родичей... вернее, тех, кто мог знать мою настоящую семью.

Глаза Исаака расширились. Он внимательно оглядел гостя с головы до ног, будто пытаясь угадать в нем знакомые черты.

- Занятно. И что же привело тебя ко мне, юноша? Почему ты решил, что я могу знать твою родню?

Робин глубоко вздохнул. Сейчас или никогда.

- Меня зовут Робин Локсли... в смысле, так назвали меня приемные родители-христиане. Но родился я, похоже, евреем. Вот, взгляните.

С этими словами он извлек из-за пазухи сложенный талит - тот самый, в который был завернут младенцем. Исаак, ахнув, бережно принял ткань и, расправив ее, жадно всмотрелся в вышитые на полотне письмена.

- Не может быть... - пробормотал он, и губы его задрожали. - Это же... Это же покрывало моего покойного брата Йосефа! Вот его имя, вышитое в уголке. А здесь... Реувен бен Йосеф! Мой пропавший племянник!

Исаак порывисто обнял остолбеневшего Робина, разрыдавшись ему в плечо. Юноша стоял, боясь пошевелиться, чувствуя, как по его собственным щекам текут слезы.

- Значит, я и вправду Реувен? И вы... вы мой дядя? - спросил он наконец срывающимся шепотом.

- Да, сынок. Ты Реувен, сын моего брата, пропавший во время страшного погрома. Твои родители тогда погибли, но, видно, Всевышний сохранил тебя и привел обратно домой. Входи же скорей, дитя мое! Сколько лет я молил Творца вернуть тебя!

И старик, обняв Робина за плечи, повел его в дом, не переставая бормотать слова благодарности вперемежку с еврейскими молитвами.

В просторных покоях, увешанных гобеленами и заставленных резной мебелью, Исаак представил Робина-Реувена своему семейству - жене Лее и двоим детям, семнадцатилетней Ревекке и двенадцатилетнему Натану. Домочадцы с изумлением и радостью приветствовали нежданного родича. Особенно Ревекка - стройная черноволосая красавица с лучистыми карими глазами. При виде двоюродного брата она вспыхнула румянцем и потупилась, пряча лукавую улыбку.

Робин, очарованный прелестной родственницей, тоже смущенно улыбнулся. А в глубине души дал себе зарок во что бы то ни стало узнать больше о своих несчастных родителях и отомстить за их гибель.

Месяцы летели незаметно. Робин, ставший теперь Реувеном, с жадностью постигал премудрости иудейской веры, учился читать священные книги и понимать древний язык. Дядя Исаак сам занимался образованием племянника, мечтая видеть в нем продолжателя семейных традиций.

Реувен оказался способным учеником. Вскоре он уже почти свободно изъяснялся на иврите, знал наизусть множество молитв и с удовольствием участвовал в субботних трапезах и праздничных церемониях.

Дядя Исаак не скрывал своей радости. Он сам занимался образованием племянника, мечтая видеть в нем продолжателя семейных традиций. Долгими вечерами они просиживали над свитками Торы и Талмуда, обсуждая тонкости иудейского закона и мудрость древних раввинов.

Реувен впитывал знания, как губка. Его сердце трепетало всякий раз, когда он слышал звуки родного языка, когда постигал глубинный смысл священных текстов. Словно пелена спадала с глаз, и мир представал в новом, удивительном свете.

Особенно близка стала Реувену кузина Ревекка. Прелестная черноокая девушка оказалась не только красавицей, но и умницей. Она охотно помогала двоюродному брату разбираться в хитросплетениях иврита, терпеливо растолковывала ему обычаи и устои еврейской жизни.

Между молодыми людьми завязалась трогательная дружба. Они могли часами говорить обо всем на свете - о книгах, о вере, о смысле жизни. Оба чувствовали, как крепнет и расцветает меж ними некое чувство - пока еще робкое, неуверенное, но уже согревающее души теплом и негой.

Дни летели за днями, складываясь в недели и месяцы. Незаметно минуло полгода с тех пор, как Робин-Реувен поселился в доме дяди Исаака. За это время он не только изучил язык предков и освоил все премудрости иудаизма, но и проникся той особой атмосферой покоя и единения, что царила в этих стенах.

И однажды утром, во время молитвы, он ощутил, как сердце его преисполняется непреодолимым желанием. Желанием стать не просто гостем, но полноправным членом этого дома, этой общины. Окончательно принять веру и судьбу своего народа. В тот же день Реувен отвел дядю Исаака в сторону и поведал ему о своем решении. Со слезами на глазах он просил посвятить его в иудаизм - веру отцов, которую он потерял и вновь обрел. Старик крепко обнял племянника, и долго не мог вымолвить ни слова - так велико было его волнение.

- Благословен Ты, Господь Бог наш, Владыка вселенной, давший нам дожить до этого дня! - произнес он наконец древнюю молитву, глядя в глаза Реувену. - Я всегда надеялся, что ты вернешься к своим истокам, дитя мое. И вот свершилось! Да пребудет с тобой милость Всевышнего на этом пути.

В назначенный день в большой йоркской синагоге собрались самые близкие и доверенные члены общины. Реувен, облаченный в новенький талит, с сияющими от волнения глазами, торжественно прошел к "биме" - возвышению, где лежал раскрытый свиток Торы.

Древние слова молитвы, произносимые вслед за раввином, слетали с его губ легко и свободно, рождая в душе трепет. Вот он, миг истины! Вот оно, подлинное возвращение к себе, к тем, кто дал ему жизнь...

Став у "бимы", Реувен взял в руки священный свиток и начал читать отрывок недельной главы. Голос его, поначалу дрожащий, креп с каждым словом.

Присутствующие внимали молодому человеку, то и дело утирая слезы умиления. В этот миг все они - и дядя Исаак, и тетя Лея, и зардевшаяся от гордости Ревекка - ощущали, как в их семью вливается новая и в то же время исконно родная душа.

Закончив чтение, Реувен произнес положенные благословения и поцеловал край талита, прижав его к глазам. Теперь он был не просто Реувеном. Он стал Реувеном бен Йосефом - сыном своего народа, полноправным евреем.

Из синагоги возвращались в приподнятом настроении. Дома домочадцы и гости со всего квартала жали Реувену руку, осыпали поздравлениями и благословениями. Пожилые евреи приговаривали:

"Мазаль тов" и качали головами, дивясь чуду - обретению потерянного братом сына.

За праздничным столом, уставленным всевозможными яствами, Реувен сидел на почетном месте рядом с дядей Исааком. Пребывая в эйфории, он обводил взглядом сияющие лица родных и друзей, красавицу Ревекку напротив, и сердце его полнилось счастьем и покоем.

"Теперь я обрел себя, - думал Реувен, машинально теребя край талита. - Теперь я знаю, кто я и где мое место. Здесь, среди моего народа. Народа Завета". Но тут же покой его был нарушен внезапной тревожной мыслью. Мать! Его приемная матушка Мария, оставшаяся в Ноттингеме. Как он мог позабыть о ней, о ее тревоге, о ее разбитом сердце?

Реувен вспомнил последний разговор, полный слез и сбивчивых откровений. Каково же было ей, все эти годы растившей чужое дитя как собственного сына? Каково ей теперь, когда он, неблагодарный, сбежал из дому, променяв ее любовь и заботу на зов крови? Поколебавшись, Реувен решил, что должен послать весточку в Локсли. Сообщить матушке, что жив-здоров, что нашел своих родичей. Успокоить, утешить ее, как умеет. Но как сказать ей правду о самом главном? О том, что он вновь принял иудейскую веру и остается в лоне своего народа? Поймет ли она, простит ли?

Реувен вздохнул, чувствуя, как к горлу подкатывает горький комок. Он любил свою приемную мать, но и от вновь обретенной семьи уже не мыслил себя отдельно. Сердце юноши разрывалось на части. С одной стороны - долг и привязанность к той, что растила и берегла его. С другой - зов крови, веление души, жажда обрести истинного себя.

"Прости меня, матушка, - беззвучно произнес Реувен, комкая в пальцах край скатерти. - Я напишу тебе, все объясню. Но вряд ли смогу вернуться. Теперь мое место здесь, среди моих. Не держи зла, родная. Знай, что я всегда буду любить и помнить тебя..."

С этими мыслями Реувен просидел весь вечер, рассеянно улыбаясь в ответ на тосты и поздравления. А поздно ночью, оставшись наконец в одиночестве, он долго стоял у раскрытого окна, вглядываясь в россыпь звезд над черепичными крышами Йорка. Где-то там, вдали, в родном Ноттингеме, тоже горели звезды. И под ними сидела сейчас его мать Мария, быть может, тоже глядя в ночное небо и думая о нем.

"Прости, мама, - прошептал Реувен в звездную бездну. - Прости и отпусти. Я должен идти своим путем. Путем, что начертал мне Всевышний. Отныне и навсегда".

И слова древней молитвы, той самой, что он произносил сегодня в синагоге, вновь всплыли в его памяти, даруя смятенной душе мир и утешение:

"Шма, Исраэль! Адонай Элохейну, Адонай Эхад!" ("Слушай, Израиль! Господь - Бог наш, Господь Единственный!")

Глава 6.

Беда пришла в Йорк солнечным июльским днем 1189 года, когда ничто, казалось, не предвещало грядущих кровавых событий. В городе царило приподнятое настроение: со дня на день ожидали вестей о коронации нового короля, Ричарда Львиное Сердце. Еврейский квартал, тесно примыкающий к городской ратуше, жил своей обычной жизнью. Из распахнутых окон доносились ароматы свежей выпечки и пряностей, слышались гортанные выкрики торговцев, зазывающих прохожих в свои лавки. На улицах играли дети, степенно прогуливались бородатые старцы. Реувен, или Робин, как звали его домашние, тоже вышел прогуляться тем утром. Одетый в темный кафтан, он неспешно брел по улочкам квартала, то и дело приветственно кивая знакомым.

За полгода, минувшие с момента его прибытия в Йорк, Реувен стал здесь совсем своим. Усердно изучая иврит и постигая мудрость Торы под руководством дяди Исаака, он органично влился в жизнь общины. Теперь трудно было представить, что когда-то этот высокий кудрявый юноша носил имя Робин и слыл сыном христианских родителей.

Миновав ряды торговых прилавков и углубившись в жилые переулки, Реувен направлялся в дом ребе Элиэзера - старого раввина, друга покойного отца. Там его ждал дядя Исаак для очередного урока по Талмуду. Внезапно откуда-то издалека донесся нестройный гул множества голосов. Реувен насторожился. Шум приближался, нарастал с каждой секундой. Вскоре стали различимы отдельные крики: "Смерть иудеям!", "Христопродавцы!", "Жги нехристей!"

Сердце юноши сжалось от нехорошего предчувствия. Ноги сами понесли его назад, к центру квартала. Он влетел в проход меж двух домов - и застыл как вкопанный, потрясенный открывшимся зрелищем.

На главной улице бушевала огромная толпа. Сотни христиан - мужчин, женщин, подростков - с факелами и дубинами в руках рассыпались по кварталу, круша все на своем пути. Полыхали подожженные лавки, звенели разбитые стекла, в воздухе стоял едкий дым. Слышались отчаянные крики и плач, повсюду метались перепуганные люди в еврейских одеждах. Реувен кинулся в гущу событий, пытаясь пробиться к родному дому. То и дело приходилось шарахаться в сторону от очередного погромщика, уворачиваться от занесенной для удара дубины. Страх и ярость разрывали сердце юноши. Как могло случиться такое? Почему эти озверевшие люди набросились на мирных жителей квартала?

Вдруг рядом с Реувеном вспыхнуло зарево - загорелся чей-то дом. Из распахнутой двери с криками выбежала женщина, волоча за руку двоих малышей. Но далеко убежать она не успела. Рослый мужик в окровавленном фартуке мясника, с багровым от злобы лицом, настиг беглянку в два прыжка и со всего маху ударил ее поленом по голове. Женщина рухнула как подкошенная, выпустив детские ручонки. Дети с визгом бросились прочь, но мясник уже занес над ними дубину...

Не помня себя от ужаса и гнева, Реувен кинулся наперерез озверевшему громиле. Налетев на него сзади, он повис у мясника на шее, пытаясь повалить на землю. Но куда там - здоровяк только крякнул и, развернувшись, с силой отшвырнул юношу прочь.

- А ты еще кто такой? - прорычал он, разглядывая Реувена налитыми кровью глазами. - Никак заступник выискался? Так я и тебе сейчас башку разобью!

С этими словами мясник двинулся на Робина, занеся свое страшное полено. Юноша попятился, лихорадочно озираясь по сторонам. Взгляд его упал на узкий проход меж двух горящих домов - кажется, там можно было укрыться. Понимая, что против озверевшего громилы ему не выстоять, Реувен рванул в ту сторону. Позади раздался разочарованный рев мясника, но преследовать юркого иудейского юношу он не стал - видно, решил, что овчинка выделки не стоит.

Задыхаясь от бега и едкого дыма, Реувен петлял переулками, стремясь поскорее добраться до дома. Страшно было подумать, что творится сейчас с дядей Исааком и остальными родичами. Вдруг и до них уже добралась ненасытная погромная волна?

Выскочив на знакомую улицу, Реувен с облегчением увидел, что дядин дом пока цел. Однако радость его была недолгой. Не успел он преодолеть и половины расстояния до заветной двери, как та распахнулась - и на пороге показался дядя Исаак собственной персоной. Без шапочки, с разодранным воротом, он с трудом тащил на себе чье-то безжизненное тело. Приглядевшись, Реувен с ужасом узнал в нем тетю Лею. Голова ее была разбита, по лицу стекала кровь.

- Дядя! - закричал Реувен, кидаясь к Исааку. - Что стряслось? Как тетя?

Старик поднял на племянника полные слез глаза.

- Убита... Ворвались к нам, начали все крушить... Я пытался ее защитить, да куда там... Еле сам спасся...

Исаак, шатаясь, опустился на землю, все еще прижимая к груди тело жены. Из глаз его беззвучно текли слезы, губы шептали слова молитвы. Потрясенный, Реувен на миг застыл, не в силах вымолвить ни слова. Нежная, ласковая тетя Лея, совсем недавно встречавшая его улыбкой, теперь лежала бездыханной...

Страшная мысль пронзила Реувена, словно раскаленный клинок. Ревекка и Натан!

- Дядя, где Ревекка? И Натан? Они целы? - выдохнул он, хватая Исаака за плечи.

Тот поднял на него затуманенный взор и покачал головой:

- Не знаю... Они были в доме, когда началось... Кинулся их искать, но в суматохе потерял... Видит Бог, я хотел их спасти...

Договорить ему не дали. Из полыхающего дома донесся истошный женский крик, в котором Реувен с ужасом узнал голос Ревекки. А затем раздался еще более страшный звук - жалобный детский плач, тут же оборвавшийся на высокой ноте.

Не помня себя, Реувен ринулся в горящий дом. Едкий дым мгновенно выел глаза, опалил горло. Натыкаясь на стены, юноша заметался по комнатам, выкрикивая имена кузины и кузена.

- Ревекка! Натан! Где вы?!

Но лишь гудящее пламя и треск рушащихся перекрытий были ему ответом. Обезумев от ужаса и отчаяния, Реувен метался по дому, словно загнанный зверь. Наконец, обессилев и надышавшись гари, он без чувств рухнул на пол.

Очнулся юноша от того, что кто-то тряс его за плечо и хлестал по щекам. С трудом разлепив опухшие веки, Реувен увидел склонившееся над ним закопченное лицо дяди Исаака. Старик, кряхтя, пытался поднять племянника на ноги.

- Вставай... Вставай, Реувен, надо уходить... Дом сейчас рухнет...

Реувен, пошатываясь, встал, опираясь на руку дяди. В голове гудело, перед глазами все плыло.

- Ревекка... Натан... - просипел он, хватаясь за горло. - Я не нашел...

Исаак лишь покачал головой, и этого молчаливого жеста было довольно. Горе, словно черная туча, заволокло его лицо.

- Пойдем... - тихо сказал старик. - Ты теперь моя единственная родня. Должны выбраться отсюда...

Спотыкаясь, дядя и племянник побрели прочь от догорающего дома. Вокруг все так же бесновалась толпа, мелькали перекошенные лица, разносились крики боли и ярости. Но теперь все это доносилось до Реувена словно сквозь вату. Боль потери была так остра, что приглушала собой все остальное.

Вдруг откуда-то сбоку на юношу налетел рослый дуболом в монашеской рясе. Сбив Реувена с ног, он занес над ним здоровенный крест на толстой цепи, явно намереваясь проломить жертве голову.

- Смерть иудам! Смерть христопродавцам! - надрывался монах, с безумными глазами обрушивая на несчастного крест.

Зажмурившись, Реувен приготовился к неминуемой гибели. Но удара все не было. Открыв глаза, юноша увидел, что дядя Исаак, навалившись всем телом на монаха сзади, пытается вырвать у того из рук крест.

- Беги, Реувен! - хрипел старик, из последних сил удерживая разъяренного монаха. - Беги, спасайся! Я задержу его!

Реувен, шатаясь, поднялся на ноги. Сердце его разрывалось - как можно бросить дядю на верную смерть? Но Исаак, заметив колебания юноши, закричал:

- Уходи, глупец! Хоть ты живи! Помни о нас! Отомсти за семью! Беги!!

И Реувен побежал. Петляя меж горящих домов, увертываясь от ударов и тычков, он мчался прочь из объятого безумием города, спасая свою молодую жизнь. Слезы застилали глаза, дым першил в горле, но юноша не останавливался. Он бежал до тех пор, пока не рухнул от усталости на опушке леса в миле от горящего Йорка. Здесь, уткнувшись лицом в жесткую траву, Реувен дал волю слезам. Картины пережитого вставали перед мысленным взором, раздирая истерзанную душу.

Тетя Лея, тихо лежащая в луже собственной крови... Крики Ревекки и Натана, заглушаемые ревом пламени... Перекошенное лицо безумного монаха... И дядя Исаак, жертвующий собой ради спасения племянника...

- Я отомщу, - хрипло пробормотал Реувен, до крови прокусывая губы. - Клянусь всеми праотцами, я найду тех, кто это сотворил. И заставлю их ответить за каждую отнятую жизнь!

Он поднялся на ноги, полной грудью вдыхая пахнущий гарью и смертью ветер со стороны Йорка. Ветер перемен, ветер возмездия. Внезапно до слуха Реувена донеслись голоса. Кто-то приближался к его укрытию, весело переговариваясь. Судя по всему - христиане, возможно, те самые погромщики...

Не долго думая, юноша накинул на голову капюшон своего плаща. Если его сейчас опознают как еврея - конец.

Меж деревьев замелькали фигуры людей. Трое дюжих молодцов в крестьянских зипунах, громко хохоча и передавая друг другу объемистую флягу, вывалились на прогалину.

- Глянь-ка, Джон, никак чужак тут прячется! - гаркнул один из них, приметив застывшего под деревом Реувена. - Эй ты, в капюшоне! Ты кто таков будешь?

Реувен постарался принять самый беззаботный вид. Небрежно откинув капюшон, он шагнул навстречу мужикам.

- Робин я, из Локсли, лесничего покойного Альфреда сын.

Крестьяне недоверчиво оглядели юношу с головы до ног. Один из них, рыжий детина с бегающими глазками, хмыкнул:

- Из Локсли, говоришь? А чего ж в лесу-то ошиваешься, в такое время? Никак от веселья йоркского сбег?

Другой мужик, почесав в затылке, добавил:

- И то верно, Джон. С чего бы доброму христианину прятаться, когда иудеев режут? Ты, часом, не из их компании будешь, а?

Реувен похолодел, но виду не подал. Напустив на себя оскорбленный вид, он развел руками:

- Да вы что, мужики? Какой из меня иудей? Крещеный я, в церковь хожу исправно. Просто в город по делам зашел, а тут заварушка эта... Испужался малость, вот и сиганул в лес от греха. Делов-то.

Крестьяне переглянулись, потом дружно заржали.

- Вишь ты, какой пужливый выискался! - сквозь смех выдавил рыжий. - Спужался он... Ну, раз так - твое счастье.

- А капюшон-то зачем напялил? - подозрительно прищурился третий крестьянин, дотоле молчавший. - Прям как иудей какой лицо прячешь. Верно я говорю, а?

Реувен лихорадочно соображал, что бы такое соврать. И вдруг его осенило.

- Так я ж это... Робин Капюшон прозываюсь. Потому как с детства повадился капюшон таскать, от ветра там, от дождя... Вот и кличут меня так в наших местах – Робин Худ. Смекаете?

И юноша фамильярно подмигнул растерявшимся мужикам. Те снова переглянулись - и опять грохнули дружным хохотом.

- Ну, дела! И впрямь, Робин Как-его-там, Капюшон! Умора! - держась за живот, выдавил рыжий. - Ладно, парень, будь здоров, веселись. Пойдем, братцы, а то всех иуд без нас передушат!

И весело гогоча, троица погромщиков скрылась меж деревьев, так же внезапно, как и появилась. Реувен перевел дух и бессильно привалился к стволу дуба. Пронесло.

Однако надолго задерживаться в этом месте не стоило. Натянув капюшон поглубже, он заспешил прочь, углубляясь в чащу. Теперь этот капюшон будет его вечным спутником - и символом того, что разыскиваемому погромщиками Реувену-еврею надлежит исчезнуть. А вместо него пусть живет прячущий лицо Робин Капюшон.

Остаток дня и всю ночь Реувен пробирался сквозь лесные дебри, удаляясь от страшного города. В голове роились мрачные мысли. Как теперь быть? Вернуться в Локсли, зажить прежней жизнью? Немыслимо. Слишком много горя и ненависти накопилось в душе. Родные - тетя Лея, Ревекка, Натан, дядя Исаак - взывали к отмщению из небытия.

На рассвете, обессилев, Реувен в изнеможении опустился на поваленное дерево посреди небольшой прогалины. Достав из-за пазухи уцелевший в погроме свиток с молитвами, он принялся читать священные строки. Слезы то и дело застилали глаза, но юноша упрямо продолжал. Губы его беззвучно шевелились, словно повторяя страшную клятву.

"Я отомщу. Всем, кто повинен в смерти моей семьи. Норманнским баронам и их прихвостням, подстрекавшим толпу. Церковникам, благословлявшим погром. Всем, кто ненавидит и притесняет мой народ. Клянусь, они заплатят за каждую пролитую каплю еврейской крови."

С этими словами он поднял взгляд к небесам, озаренным розовым светом рассвета. Робин Локсли, ставший Реувеном бен Йосефом, а теперь превратившийся в Робина Капюшона, принял решение. Обычная жизнь осталась позади. Теперь его домом станет этот лес, а семьей - такие же, как он, изгои и гонимые. Вместе они будут вершить свою месть - благородным разбоем, защищая слабых и карая притеснителей.

Поднявшись на ноги, Реувен, теперь уже Робин Худ, в последний раз окинул взглядом лесную прогалину - место своего второго рождения. Затем надвинул на лоб капюшон и решительным шагом двинулся в чащу - навстречу новой судьбе.

Лишь одна мысль омрачала его решимость - мать. Мария Локсли, так и не дождавшаяся весточки от пропавшего сына. Что будет с ней? Как сказать ей, что Робина, которого она растила, больше нет?

"Прости, мама, - беззвучно прошептал Робин, прикрыв глаза. - Не суждено мне вернуться. Теперь я принадлежу лесу - и делу отмщения. Я должен исполнить свой долг перед памятью убитых близких. А там, кто знает... Может, когда-нибудь еще и свидимся. А пока - прощай".

И он зашагал дальше, туда, где в утренней дымке уже виднелись очертания древнего Шервудского леса - его нового дома и укрытия. Дома, где ему предстоит стать легендой - Робином Худом, благородным разбойником в вечном капюшоне.

Глава 7: Засада

Декабрь 1193 года выдался на редкость морозным и снежным. Казалось, сама природа противилась возвращению Ричарда Львиное Сердце в родную Англию, воздвигая на его пути сугробы и непроходимые ледяные преграды. Однако не только стихия препятствовала королю. В заснеженных горах Австрии его уже поджидали совсем иные, рукотворные ловушки. И главным их творцом был не кто иной, как храмовник Бриан де Буагильбер.

Прознав от верных лазутчиков, что Ричард с горсткой приближенных тайно пробирается через австрийские земли, Бриан понял: вот он, долгожданный шанс! Здесь, в узких ущельях и извилистых горных тропах, легко будет подстеречь и пленить ненавистного монарха. А после, обнаружив у него пресловутый манускрипт, пустить в ход давно задуманную интригу.

Но в одиночку, даже имея за плечами бесценный опыт Палестинских кампаний, Бриану было не совладать с Ричардом Плантагенетом, гордо прозванным за отвагу и силу Львиным Сердцем. Требовались верные помощники, разделяющие его устремления. И первым из них, конечно же, должен был стать Леопольд V, герцог Австрии и Штирии. Этот знатный и могущественный властитель давно точил зуб на английского короля. Говорили, что оскорбленное самолюбие герцога не знало границ с тех самых пор, как при взятии Акры Ричард приказал сорвать с городской стены штандарт Леопольда. Такой обиды и прилюдного унижения тщеславный австриец стерпеть не мог. И теперь Бриан, зная об этой застарелой вражде, решил сыграть на ней, как на струнах лютни. Прибыв ко двору Леопольда в Вене, тамплиер сумел добиться тайной аудиенции с герцогом. И там, в роскошных покоях, устланных медвежьими шкурами, он поведал о своем дерзком замысле.

- Ваша Светлость! - говорил Бриан, бросаясь на колено перед герцогом. - Час мщения близок! Тот, кто оскорблял вас на глазах у всей Европы, сам идет к нам в руки. Ричард Английский тайно бредет через ваши земли, влекомый жаждой поскорее добраться до своего престола. Но! Что, если дорога приведет его прямиком в ловушку? Вы могли бы не только отомстить обидчику, но и снискать немалую славу, вознеся над надменным островитянином победоносный меч! И в этом славном деле орден Храма готов оказать вам всемерную поддержку.

Леопольд слушал тамплиера, задумчиво поглаживая русую с проседью бороду. В глазах его вспыхивали недобрые огоньки.

- Вот как? Что же, сэр Бриан, не скрою, ваши слова звучат весьма соблазнительно. Так, говорите, проклятый Плантагенет сунул голову в пасть моих владений? Что ж, грех упускать столь жирную дичь. Но скажите, - герцог прищурился, - какой интерес во всем этом для ордена Храма? Отчего такая забота о моих оскорбленных чувствах?

Бриан усмехнулся про себя. Недаром австрийца прозвали Добродушным! Хитер, ох и хитер бородач. Что ж, придется раскрыть часть карт.

- Ваша Светлость, - проникновенно начал тамплиер, - не буду скрывать: у нас с вами общие цели. Орден Храма так же страстно жаждет унижения и краха Плантагенетов, как и вы. Эта династия слишком тесно связана с римским престолом, вечно сует нос в дела Церкви и по праву сильного захватывает то, что ей не принадлежит. И орден в моем лице готов приложить все силы, дабы спесь английского льва была надломлена. А что может быть унизительнее для короля, чем плен? Особенно, если пред очами всего христианского мира пленителем его выступит могущественный австрийский герцог!

Леопольд крякнул, извлек из ножен украшенный самоцветами кинжал и принялся задумчиво вертеть его в пальцах.

- Что же, сэр Бриан, ваши доводы звучат весомо. Что вы предлагаете? Как мы заманим Ричарда в силки?

Заговорщики склонили головы друг к другу и принялись горячо обсуждать план действий. Предстояло многое: разузнать точный маршрут продвижения короля, навербовать отряд верных наемников, подкупить местных жителей, дабы глаза и уши заговора проникли повсюду. А главное - выбрать идеальное место для засады.

В конце концов, сойдясь во мнениях, новоявленные союзники ударили по рукам. Бриан, получив от герцога богатый кошель на предстоящие траты, отправился готовить западню. Тот час же по всем дорогам и весям Австрии поскакали гонцы - надежные оруженосцы и слуги храмовника. А в глухих тавернах и на постоялых дворах, звеня монетами, уже вербовали наемников - отборных головорезов, готовых за звонкую монету на любое лихое дело.

Спустя несколько дней все было готово. Узкое скалистое ущелье неподалеку от Вены, окруженное по обе стороны отвесными утесами, поросшими мрачными елями, сделалось западней для ничего не подозревающего Ричарда. Местные проводники, щедро задобренные тамплиером, должны были исподволь подвести королевский отряд прямо сюда, в каменный мешок, откуда выйти можно лишь победителем - или поверженным пленником.

И вот наступил решающий день. Ранним морозным утром все участники грядущей засады заняли свои места. Наемники Бриана и воинство самого герцога Леопольда, закованное в латы и иней, затаились по кручам ущелья, сжимая в руках арбалеты и тяжелые мечи. Бриан и Леопольд, облаченные в боевые доспехи, спрятались со своими оруженосцами за крутым поворотом, в узкой расселине. Лица обоих горели предвкушением грядущей схватки.

- Ваша Светлость, - вполголоса проговорил Бриан, поглаживая холодную сталь меча. - Проводники доложили: король на подходе. Его отряд невелик - не более двадцати рыцарей. Прикажете начинать?

Глаза Леопольда полыхнули жаждой крови. Он молча кивнул и натянул на голову тяжелый рогатый шлем. Бриан, усмехнувшись, последовал его примеру.

Скрипнул снег под десятками подкованных сапог. Закованная в железо рать - и герцогская, и тамплиерская - начала стягиваться к месту предстоящей схватки. Все затаили дыхание, чутко внимая тишине.

И вот из-за поворота послышался цокот копыт и фырканье лошадей. На тропу, ведущую в самое сердце ущелья, выехали двое верховых. То были проводники - коварные иуды, предавшие своего короля за иноземное серебро. За ними неспешно двигались закутанные в меха фигуры - англичане, сопровождавшие своего государя. Миновав расселину, где затаились Бриан и Леопольд, всадники поравнялись с тем местом, где тропа, извиваясь, уходила промеж отвесных скал. И в этот миг герцог вскинул руку.

Громовой лязг оружия и дружный боевой клич потрясли горы. С обеих сторон ущелья, словно разъяренные осы из потревоженного гнезда, хлынула на застигнутый врасплох отряд Ричарда лавина закованных в сталь воинов. Засверкали мечи, засвистели арбалетные болты.

Англичане, впрочем, тоже не растерялись. Рыча проклятия, они мгновенно ощетинились клинками и яростно вступили в бой. Сам Ричард, размахивая тяжелым мечом, словно тростинкой, рубился в первых рядах, и голос его, подобный львиному рыку, перекрывал лязг и грохот битвы.

Но силы были слишком неравны. Бой длился не более четверти часа. Нападавших было втрое больше, и внезапность сделала свое дело. Вскоре пятеро приближенных короля уже корчились на окровавленном снегу, сраженные сталью. Оставшиеся в живых, сгрудившись вокруг своего господина, отчаянно отбивались, прижатые к скалам. Но кольцо врагов неумолимо сжималось.

В этот миг Бриан де Буагильбер решил, что пора действовать. Пришпорив коня, он вылетел из своего укрытия и, с ходу врубившись в гущу рубки, пробился к Ричарду.

- Сдавайся, королевская тварь! - прорычал тамплиер сквозь дыхательные отверстия шлема. - Ты взят в кольцо! Побереги свою никчемную жизнь!

Ричард только расхохотался, на миг перекрыв шум битвы.

- Это ты побереги свою, собачий выкормыш! - гаркнул он, взмахивая мечом. - Здесь львы, а не крысы вроде тебя!

И король, ринувшись на обидчика, обрушил на его шлем страшный удар. Бриан пошатнулся, но устоял в седле. Взревев от ярости, он скрестил свой меч с королевским. Схватка длилась не более минуты. Ричард был могуч и искусен, но Бриан превосходил его хитростью и ловкостью. Умело пропустив очередной удар, храмовник поднырнул под руку противника и, извернувшись, полоснул того мечом поперек груди. Тяжелый клинок со скрежетом распорол королевскую кольчугу и рассек плоть. Ричард, шатнувшись, выронил меч и тяжело осел на снег.

- Взять его! - заорал торжествующий Бриан, и гвардейцы Леопольда тут же повисли на поверженном монархе, выкручивая ему руки.

Оставшиеся соратники Ричарда при виде пленения своего короля побросали оружие и сдались на милость победителей. Лишь один все еще яростно отбивался, прикрывая собой распростертое тело господина - молодой русоволосый рыцарь с гербом в виде красного креста на белом поле.

- Лорд Уилфред Айвенго собственной персоной! - расхохотался Буагильбер, узнав в этом львенке оруженосца Ричарда. - Вот уж не думал, что свидимся вновь!

- Прочь, проклятый иуда! - огрызнулся Уилфред, размахивая мечом. - Подлый трус, напавший исподтишка! Посмотрим, как ты запоешь в честном бою!

Бриан расхохотался еще громче и, повернувшись к подоспевшему Леопольду, небрежно бросил:

- Забирайте этого юного петушка. Но смотрите, не повредите сверх меры. Пригодится еще.

Герцог в недоумении воззрился на тамплиера сквозь прорези шлема.

- Зачем нам этот молокосос? – прогудел он. – Почему бы не предать его смерти вместе с прочими прихвостнями английского пса!

- Нет! - резко возразил Бриан. - Отпустите его. Пусть возвращается в логово своего льва и разносит весть о случившемся. И пусть все думают, что именно он, любимый оруженосец, предал своего короля!

Леопольд хмыкнул, но спорить не стал. Повинуясь его знаку, гвардейцы скрутили Уилфреда и, разоружив, поволокли прочь. Юный рыцарь брыкался и выкрикивал ругательства, но силы были неравны. Вскоре на залитом кровью снегу остались лишь два человека - Бриан де Буагильбер и Леопольд Австрийский. Да еще распростертый между ними бесчувственный Ричард Львиное Сердце со связанными за спиной руками.

- Что ж, сэр Бриан, - произнес герцог, стягивая с головы шлем. - Ловко сработано. Теперь этот спесивец у нас в руках. Как я понимаю, вести его надобно в мой замок?

- Верно, Ваша Светлость, - кивнул тамплиер, тоже освобождаясь от шлема. - Но сперва не премините обыскать его как следует. Особенно личные вещи и свитки. Мне сдается, там может отыскаться нечто любопытное.

- Это вы о чем? - прищурился Леопольд. - Что еще за свитки?

Бриан лишь загадочно усмехнулся.

- Увидите, Ваша Светлость. Всему свой черед. А пока - в путь. Англия будет потрясена, узнав о постигшем ее короля унижении!

С этими словами тамплиер кивнул своим людям. Те споро подхватили бесчувственного Ричарда, взгромоздили поперек седла одной из лошадей и, окружив тесным конвоем, двинулись прочь из ущелья. Следом, гремя доспехами, потянулась гвардия Леопольда.

Вскоре в окровавленной расселине остались лишь мертвые тела да взрытый копытами снег. Да еще удалявшийся вдаль скрип шагов да лязг оружия. Бриан де Буагильбер, пришпорив коня, нагнал голову колонны и пристроился рядом с герцогом. В голове его теснились лихорадочные мысли.

"Ричард в наших руках - это лишь полдела, - размышлял тамплиер, машинально поглаживая перекрестие меча. - Теперь самое главное - убедиться, что манускрипт у него с собой. Если пергамент и впрямь отыщется меж королевских бумаг - почитай, игра сделана. Его Святейшество падет, а на место никчемных государей и продажных епископов встанет истинная опора христианства - орден Храма!"

От этих сладких грез Бриана бросило в жар. Он живо представил, как предъявляет зловещий манускрипт императору Генриху. Как тот в ярости и смятении созывает Церковный Собор, дабы низвергнуть с престола Св. Петра недостойного папу. И как в момент сей высочайшей смуты на авансцену триумфально выходят тамплиеры, дабы принять в свои руки бразды духовной и светской власти над всей католической Европой...

Упоенный видениями грядущего величия, Бриан и сам не заметил, как процессия достигла ворот герцогского замка. Спешившись и бросив поводья оруженосцу, он твердым шагом двинулся вслед за Леопольдом и его гвардейцами, тащившими под руки все еще бесчувственного Ричарда.

Торжество полыхало в груди Буагильбера, прорываясь наружу лихорадочным блеском глаз и резкостью движений. Добыча, столь долго и упорно выслеживаемая, наконец-то в руках! Теперь только одно роковое звено отделяло тамплиера от заветной цели. О, как ему не терпелось собственными глазами узреть распроклятый манускрипт! Сжать в руках «древний» пергамент, убедиться, что долгие месяцы подготовки и опасной игры не прошли втуне.

"Потерпи, Бриан, совсем немного осталось, - твердил он сам себе, шагая мрачными коридорами замка вслед за процессией. - Час твоего торжества вот-вот пробьет. И тогда весь мир содрогнется, а ты, самый верный слуга Господа, вознесешься превыше царей земных! Потерпи..."

С этими мыслями он вступил в огромный пиршественный зал, плечом к плечу с суровым Леопольдом. Позади гремели шаги гвардейцев, волочивших бесчувственное тело.

А в обрамленном резными рамами окне уже брезжил рассвет. Рассвет нового дня и новой эры. Эры ордена Храма, что вот-вот распахнет для Бриана де Буагильбера свои объятия.

Глава 8: Пропажа

Мрачные стены замка Дюрнштайн высились над скованным льдом Дунаем, словно исполинские стражи, охраняющие сокровища австрийского герцога. В одной из башен, за толстой дубовой дверью, в узкой сводчатой комнате без окон томился знатный пленник - Ричард Львиное Сердце, король Англии. Около ложа бесчувственного монарха суетились слуги Леопольда Австрийского. Двое дюжих стражников в кожаных куртках споро обшаривали немногочисленную поклажу Ричарда, сваленную тут же на полу - дорожные сундуки, вьюки, оружие. Чуть поодаль, скрестив на груди руки, стоял мрачный Бриан де Буагильбер. Глаза тамплиера горели лихорадочным блеском, губы кривились в нетерпеливой усмешке.

"Ищите же, ищите, болваны! - мысленно понукал он слуг. - Где-то среди этого барахла затаился ключ к моей великой цели - манускрипт, что погубит и Ричарда, и римского папу! Найдите его, и конец игры будет близок!"

Но время шло, а заветный пергамент все не показывался из недр королевских пожитков. Стражники, сопя и чертыхаясь, один за другим вытряхивали на пол содержимое сундуков и баулов. Летели наземь богатые одежды, звенели кольчуги, сыпались к ногам Буагильбера золотые и серебряные кубки, диковинные безделушки, привезенные Ричардом из Святой земли - но вожделенного манускрипта меж ними не было. Наконец, перевернув последний тюк, слуги обернулись к Бриану и развели руками.

- Нету, сэр рыцарь. Обыскали все, до последней тряпицы. Ни следа!

Лицо тамплиера исказила судорога бешенства. Резким шагом он приблизился к разложенному на полу скарбу и сам принялся лихорадочно рыться в нем, разбрасывая вещи по сторонам. Но и его постигла неудача. Распроклятого пергамента словно никогда и не существовало! В сердцах пнув тяжелым сапогом опустевшую кожаную суму, Бриан в отчаянии заломил руки. Дьявольщина! Как же так? Ведь подкупленный им слуга клялся, что подсунул манускрипт промеж личных документов короля, в самый надежный дорожный ларец! Куда же тот запропастился?

Внезапная мысль пронзила Буагильбера, заставив похолодеть. А что, если пергамент попросту похитили? Быть может, в дороге кто-то из доверенных лиц короля обнаружил зловещую рукопись и спрятал, чтобы использовать в своих целях? Или, чего доброго, это сделал сам Ричард, разрушив тем весь замысел храмовников?

От этих мыслей Бриану сделалось дурно. Шатаясь, он опустился в резное кресло подле королевского ложа, обхватив голову руками. Неужели все, конец? Многомесячные усилия, интриги, золото, риск - все насмарку из-за чьего-то предательства или нелепой случайности? Внезапно Буагильбера осенило. Вскинув голову, он гаркнул слугам:

- Эй, приведите-ка мне того проныру, что король зовет своим постельничим! Живо притащите пса сюда, да поживее!

Стражники, ошарашенные яростным напором рыцаря, бросились вон. Спустя несколько минут они уже втолкнули в комнату тщедушного человечка средних лет, в залатанном камзоле и с обильной проседью в спутанных волосах. То был Освальд - тот самый королевский слуга, что пособничал Буагильберу в подлоге. Освальд трясся всем телом, бегая перепуганными глазами с разъяренного тамплиера на распростертое тело своего господина. Ясно было, что душа его уже чует беду.

- Ваша милость... - заикаясь, пролепетал он, кланяясь Бриану до земли. - Не погубите, смилуйтесь! Я сделал все, как вы велели...

- Молчать, пес! - взревел Буагильбер, мгновенно вскакивая с кресла и хватая слугу за грудки. - Где манускрипт?

- М-манускрипт? - еще больше затрясся Освальд, выпучивая глаза. - Так я ж его подсунул королю в ларец, как вы и сказывали! Сам своими руками положил промеж печатей да свитков всяких! Истинный крест, не брешу я!

- И как же тогда вышло, что документа нет ни среди вещей короля, ни в ларце со свитками? - прорычал Бриан, встряхивая слугу, как терьер - крысу. - Ты, никак, сам его умыкнул, продажная тварь? Признавайся, не то придушу на месте!

- Н-не брал я, сэр, не брал! - взвыл Освальд не своим голосом, суча ногами в воздухе. - Зачем мне красть-то, коли вы мне и так золота отсыпали? Видит Бог, положил я манускрипт, куда сказано! А вот потом… Было дело, в дороге-то... Король как-то под вечер затеял в своем ларце бумаги перебирать. Ну, я рядом крутился, услужить норовил. Вижу - наткнулся он на тот пергамент, что я подложил. Вроде как удивился, бровями повел. Поворочал свиток в руках эдак и сяк, а после кликнул лорда Уилфреда, оруженосца своего. И отдал ему манускрипт, велел схоронить до поры в надежном месте.

У Бриана вытянулось лицо. Сердце екнуло, предчувствуя недоброе.

- Айвенго? Король отдал пергамент сэру Уилфреду?

- Истинно так, милорд! - часто закивал Освальд, утирая со лба испарину. - Собственными ушами слышал, как он молвил ему: "Схорони, мол, эту писульку до поры, да гляди - никому не отдавай, окромя Хьюберта, ежели я сгину. Чует мое сердце - дело сие неспроста". Вот лорд Уилфред манускрипт-то и забрал, в суму свою спрятал. С тех пор я его боле не видывал.

Бриан застонал сквозь зубы, яростно молотя кулаком по ручке кресла. Айвенго, будь он неладен! Тот самый молодой нахал, что схлестнулся с ним на турнире в Акре и по недоразумению одержал верх! Ну конечно, кому же еще Плантагенет мог доверить столь щекотливую вещь? Не иначе как в доблести и преданности львенка-оруженосца король не сомневался ни на миг. А сам же Бриан, глупец, отпустил юнца с миром после схватки в ущелье!

Мысль о том, что заветный манускрипт ускользнул меж пальцев по собственной промашке, была невыносима. Застонав, Буагильбер в сердцах саданул тяжелым кулаком по дубовой спинке кресла - да так, что костяшки хрустнули. Но боль в разбитой руке лишь подстегнула бешенство тамплиера.

Задыхаясь от ярости пополам с отчаянием, Буагильбер вскочил и заметался по тесной комнате, словно тигр в клетке. Сгорбленный Освальд и двое слуг испуганно шарахнулись в стороны, боясь попасться разъяренному храмовнику под горячую руку. Но Бриан, кажется, вовсе забыл об их присутствии. Он то хватался за голову, то принимался остервенело расхаживать вдоль стен, бормоча себе под нос ругательства вперемешку с молитвами.

Как мог он не предвидеть такого поворота? Не устеречь все пути и подходы? Как мог допустить, чтобы прыткий оруженосец, этот глупый мальчишка, спутал все карты и похитил ключ к грядущему триумфу ордена и самого Буагильбера?

"Ты слишком понадеялся на свое хитроумие, Бриан! - корил он себя, скрежеща зубами. - Решил, что стоит лишь Ричарду угодить в ловушку - и дело в шляпе. А про верных прихвостней его не подумал!"

И что теперь? Доложить обо всем Великому магистру, признать провал затеи, на которую потрачено столько сил и золота? Нет уж, этого тщеславие Буагильбера не вынесет! Он лучше сгинет, но ошибку свою исправит!

А значит - в путь. В Англию, по следам ускользнувшей добычи. В погоню за вероломным Айвенго, что лишил орден главного козыря в игре. Бриан скрипнул зубами, представив, как вонзает меч в грудь ненавистного юнца. О, он найдет способ вырвать манускрипт из цепких лапок оруженосца - чего бы это ни стоило! Лишь бы успеть перехватить, покуда пергамент не попал к епископу Хьюберту, другу и наперснику Ричарда. Если уж прелат завладеет уликой - тогда и впрямь конец...

Резко крутанувшись на каблуках, тамплиер в упор уставился на враз съежившихся слуг. Сейчас, в приступе холодной ярости, он, верно, и сам смахивал на тигра - грозного хищника, учуявшего след.

- Эй ты, - процедил Бриан сквозь зубы, пронзая взглядом перепуганного прислужника. - Беги к герцогу Леопольду, живо. Передай - я немедля выступаю в путь, по делу ордена. Пусть пленника стережет пуще ока, авось сгодится на торг. А ты, - храмовник мотнул головой в сторону другого из стражей, - марш в конюшню, вели седлать мне коня. Да чтоб стоял наготове к выезду, пока я соберу кое-какие пожитки. Одна нога здесь, другая там!

Слуги, спотыкаясь, кинулись выполнять приказания. Буагильбер же, оставшись в одиночестве, еще раз окинул мрачным взглядом разгромленные королевские пожитки. Взор его на миг задержался на бледном лице распростертого Ричарда.

- Что, лев английский, не ждал такого финта? - прохрипел Бриан сардонически, склоняясь к самому уху пленника. - Думал, сплавил манускрипт вернейшему из верных - и дело с концом? Не тут-то было, ваше величество. Я еще побьюсь за свою добычу. И будь я проклят, если не верну ее. Даже если придется пустить на дно всю твою проклятую Англию!

С этими словами Бриан распрямился и решительным шагом направился к двери. Бряцая шпорами, он вышел в сумрачный коридор, где уже ждал посланный слуга.

- Ваш конь будет подан с минуты на минуту, сэр рыцарь, - почтительно склонился стражник. - Смею спросить, далеко ли вы направляетесь?

Буагильбер скривил губы в жутковатом подобии усмешки. Глаза его лихорадочно блестели.

- В Англию, малый. В края туманов, дождей и подлых саксов. Как бишь ее зовут там, родину этого рыжего молокососа Айвенго? Ах да, Ротервуд! Что ж, скоро тамошние дубравы огласятся звоном мечей и стонами умирающих.

И тамплиер, зловеще расхохотавшись, двинулся прочь, оставив опешившего слугу недоуменно чесать в затылке. Час спустя, когда бледное зимнее солнце лишь начало подниматься над зубцами замка Дюрнштайн, Бриан де Буагильбер уже гнал коня по занесенному снегом тракту. Ветер трепал черный плащ тамплиера, взметал гриву скакуна, бросал в лицо колючие ледяные иглы. Но Бриан, не замечая стужи, упрямо подгонял жеребца, пришпоривая босые пятки. Перед мысленным взором рыцаря стояли зеленые поля туманного Альбиона, мрачные стены родовых замков, по которым плющом вился коварный имперский интерес ордена Храма. Интерес, за который Буагильбер готов был драться до последнего вздоха.

"Посмотрим, как ты запоешь, лорд Уилфред, когда я предъявлю тебе счет за старые обиды! - думал тамплиер, яростно стискивая древко копья. - Ты у меня живо выложишь манускрипт на блюдечке. Или распрощаешься со своей никчемной жизнью!"

Злая усмешка исказила точеные черты Буагильбера. О да, на сей раз он не упустит подлого саксонского пса. Ни Ротервуд, ни сам ад не станет юнцу надежным укрытием! А с ним, глядишь, придет черед и прочей своры Плантагенета - сэра Томаса, епископа Хьюберта, леди Эдит... Всех, кто встанет на пути ордена, ждет бесславный конец!

"Дрожи, Англия, - беззвучно шептал Бриан дe Буагильбер, вонзая шпоры в бока скакуна. - Я уже близко. И ярость моя не знает предела. Пощады не жди!"

Конь, почуяв нетерпение всадника, послушно набрал ход. Топот копыт гулким эхом разносился в морозном воздухе. Над дорогой вился легкий снежный буран. Впереди, за хребтами Альп, за штормовыми валами Ла-Манша, ждала цель. Ждала развязка жестокой игры, в которую Бриан де Буагильбер ввязался по собственной дерзости. И он твердо знал: пути назад нет. Орден Храма не прощает ошибок. Отныне - только вперед, на острие атаки, навстречу победе. Или бесславию. Но Буагильбер давно отринул сомнения. Сейчас в сердце его пылал лишь огонь погони и жажда мести.

Так думал храмовник, все глубже погружаясь в свои мрачные думы. Позади оставались белоснежные пики Альп и величавый Дунай. Впереди лежало неизвестное - полное опасностей, крови и интриг. А пока мерный стук копыт отсчитывал путь - долгий путь в логово врага. Путь отважного и безжалостного воина Христова. Отступать некуда. И незачем.

Глава 9: Робин Худ

Лето 1190 года выдалось на редкость жарким и засушливым. Солнце нещадно палило с безоблачного неба, иссушая поля и выжигая леса. Но в чащобе Шервуда, под сенью могучих дубов и вязов, царила благословенная прохлада. Именно здесь нашла приют шайка изгоев и отверженных, сплотившихся вокруг молодого предводителя - Робина Худа. Вот уже несколько месяцев, как этот зеленый лес стал им домом - и базой для дерзких вылазок против власть имущих.

Робин - а прежде Реувен бен Йосеф, подкидыш-еврей, воспитанный в христианской семье - привел своих людей в Шервуд вскоре после страшного йоркского погрома. Мятежный дух и жажда мести влекли юношу прочь от старой жизни - туда, где можно было начать все заново, под новым именем и с новой целью. И такие же, как он - обездоленные, гонимые, потерявшие все - потянулись к Робину, словно мотыльки на пламя костра. Крестьяне, бежавшие от непосильных поборов и произвола шерифов. Ремесленники, лишившиеся заработка из-за алчности гильдий. Беглые солдаты, дезертировавшие из королевской армии. Все они нашли в Робине Худе вожака и захотели идти за ним - грабить богатых, помогать бедным, вершить свое собственное правосудие.

Поначалу новоиспеченная ватага разбойников промышляла в окрестностях Шервуда, не слишком выбирая цели для набегов. Под горячую руку лесных братьев мог угодить и зажиточный фермер, и странствующий монах, и мелкий торговец. Робин скрепя сердце смотрел на бесчинства своих людей, но не мешал - слишком свежа еще была обида, слишком велика жажда хоть на ком-то выместить накопившуюся злость.

Но постепенно, день за днем и неделя за неделей, Робин все чаще стал задумываться - а тем ли путем он идет? Не уподобляется ли сам тем, кого ненавидит и с кем борется - алчным богачам, бессердечным священникам, жестоким наместникам? Ведь если без разбора грабить любого встречного - так можно и невинного обидеть, последнее отнять у такого же бедолаги, как ты сам... Эти мысли не давали юноше покоя. И в один из дней, собрав у походного костра всю свою пеструю ватагу, Робин произнес речь, навсегда изменившую судьбу шервудского братства.

- Други мои, лесные братья! - начал он, обводя соратников пылающим взором. - Знаю, многие из вас пришли сюда в поисках легкой наживы. Или мести тем, кто вас обидел. Это по-человечески понятно. Но подумайте - не стали ли мы слишком походить на своих врагов? Не слишком ли часто грабим без разбора, у последней рубахи порой оставляем? Вот скажи, Мач, - обратился он к рослому детине с головой, обмотанной грязной тряпицей, - тот парень-пастух, что ты вчера до исподнего ободрал - он-то чем провинился? Шкуру с тебя драл или подати дерзкие вымогал?

Мач смущенно отвел глаза и принялся ковырять носком сапога землю. Робин кивнул, словно ждал такой реакции.

- То-то же. А ведь он такой же, как мы - простой человек, что потом и кровью себе на хлеб зарабатывает. Таких обижать - последнее дело.

Меж разбойников пробежал одобрительный ропот. Воодушевленный, Робин продолжал:

- Я вот что думаю, братья! Пора нам завязывать с разбоем вслепую. Грабить надо лишь тех, кто это заслужил. Богатеев всяких, что жиреют за счет простого люда. Шерифов проклятых, что последнюю корову у крестьянина со двора уводят. Ну и духовенство лицемерное - этим впору не мошну отрезать, а тонзуры пообдирать!

Лесное воинство одобрительно загудело, сверкая глазами. Видно было, что слова вожака пришлись им по душе. Один за другим разбойники стали выкрикивать из толпы:

- Верно говоришь, Робин! Только толстосумов и стоит потрошить!

- Ограбить епископа - это ж благое дело, считай!

- Ну их к дьяволу, кровососов этих! Правильно вожак сказал - только с богатых брать!

Робин вскинул руку, призывая к молчанию. Ватага стихла, ожидая продолжения речи.

- А еще вот что, други. Баб с детишками малыми да стариков убогих - тоже не трогать. Что с них взять-то? У самих жизнь - слеза одна. Не по-людски это, у сирых последнее отбирать.

- А коли богатенькая дама какая нарядная разъезжает? - крикнул кто-то из толпы. - Такую-то можно ободрать?

Робин усмехнулся в бороду.

- И дам тоже не обижать. Что мы, не рыцари, что ли? Да и не в юбках наши враги ходят. Купцы зажравшиеся, бароны-кровопийцы, епископы-стяжатели - вот на кого удаль свою тратить надобно!

Одобрительный гул пронесся по рядам лесного братства. Лица загорелись азартом, глаза вспыхнули решимостью. Каждый уже примерял на себя роль благородного мстителя, карающего неправедных богатеев.

С того дня шервудская вольница круто переменилась. Больше не слышно стало о бесчинствах и грабежах почем зря. Зато вести о дерзких набегах на замки норманнских баронов и обозы проезжих епископов разносились теперь по всей Англии.

Говорили, что во главе лихой ватаги встал удалец по прозвищу Робин Худ - защитник бедняков и враг всякого, кто кормится за счет простого люда. Худ со товарищи, мол, богатым спуску не дают, а добычу меж нищими делят. За то и прослыли в народе благородными разбойниками - этакими рыцарями для простонародья.

Слава Робина росла день ото дня. Крестьяне, ремесленники, горожане из низов - все они с восторгом передавали из уст в уста истории о лихих налетах и звонких пощечинах, что отважный Худ влеплял спесивым богатеям.

В трактирах и на ярмарках певцы-менестрели распевали баллады, где Робин представал удальцом и волшебным стрелком, с одной стрелы разящим и норманнского рыцаря, и оленя в лесной чаще. Понятное дело, досужая молва и привирала изрядно, но Робину это было лишь на руку. Пусть думают, что он и вправду заговоренный, пусть боятся лихих разбойников из Шервуда! Глядишь, хоть чуток умерят свои аппетиты зажравшиеся богатеи да бессердечные прелаты. Хоть немного легче станет жизнь простого люда.

При всей своей молодой славе, Робин - а прежде Реувен - свято хранил тайну своего происхождения. В те дни еврею открыться в Англии - все равно что самому голову на плаху положить. Слишком свежа еще была память о погромах, слишком силен страх и ненависть к "христопродавцам". Потому-то и носил Робин на людях обычную крестьянскую одежду, тщательно пряча под ней талит и другие приметы иудейской веры. Лишь неизменный плотный капюшон, скрывавший пол-лица, вызывал у окружающих невольные вопросы.

- Слышь, Робин, а чего это ты капюшон-то не скидываешь? - бывало, приставали к нему лесные братья. - Словно монах какой. Аль рожа криво сидит?

- На кой мне лицо крапивой жечь, коли спьяну в нее упаду?- отшучивался Робин.

Разбойники обычно принимали такое объяснение и отставали с расспросами. Но слухи о загадочном атамане, скрывающем лицо, поползли по округе. Кто говорил - обет он дал, кто - что от бога прячется, натворив черных дел.

Как бы то ни было, а прозвище "Худ", то бишь "Капюшон", приклеилось к юному вожаку лесного братства намертво. Не то чтобы его это тяготило. В конце концов, благодаря капюшону люди меньше приглядывались к его чертам, в которых внимательный взгляд мог бы признать еврейские корни.

Шло время. Робин Худ и его ватага стали притчей во языцех и грозой всей Центральной Англии. Однако сам Робин никогда не забывал, с чего начался его путь. Йоркский погром, гибель близких, бегство из еврейского квартала - воспоминания эти жгли сердце юноши неугасимым огнем.

В те дни он дал себе клятву - разыскать и покарать зачинщиков резни, отомстить за семью и соплеменников. Но начать решил издалека - с борьбы против всякого зла и угнетения. Ведь в конечном счете норманнские бароны и католические иерархи, что разжигали ненависть к евреям - они же и простой народ под гнетом держали.

Вот только одна мысль не давала Робину покоя все эти месяцы - дядя Исаак и кузина Ревекка. Живы ли они? Удалось ли им скрыться из Йорка, обрести где-то новый дом? Эти вопросы терзали душу Робина денно и нощно. В конце концов он решился - тайно пробраться в Йорк под видом странствующего торговца и разузнать о судьбе родичей.

Однажды августовским утром, облачившись в поношенную дорожную куртку и повязав капюшон так, чтобы лишь глаза сверкали из прорези, Робин покинул лагерь в Шервуде. Неопрятная борода довершала образ бродячего торговца средней руки.

Добравшись в Йорк, Робин первым делом направился в еврейский квартал. Сердце юноши сжалось при виде знакомых улочек и домов с обгорелыми стенами. Здесь и там виднелись следы погрома - выбитые окна, обрушенные крыши, черные пятна пожарищ. Редкие прохожие-евреи, завидев чужака, испуганно шарахались в тень переулков.

Поборов горечь, Робин двинулся прямиком к дому дяди Исаака. К немалому облегчению, жилище старого ростовщика уцелело, хоть и обветшало изрядно. В окнах теплился слабый свет.

Трижды стукнув условным стуком, Робин замер, затаив дыхание. Дверь приоткрылась - и на пороге показался седой, сгорбленный старик. В первый миг Робин не признал в нем былого Исаака - так он одряхлел и сдал за минувшие месяцы. Но узнавание в глазах старого еврея вспыхнуло мгновенно. Сцапав Робина за грудки, он втащил его в дом и крепко обнял, шепча на иврите слова любви и облегчения.

- Реувен, дитя мое! Жив, невредим! Какое счастье! Но как ты посмел вернуться? Ведь здесь для тебя смерть, ты же знаешь!

Робин через силу улыбнулся, похлопывая дядю по спине.

- Не бойся, дядя. Я теперь не тот беспомощный мальчик. Меня Робином Худом кличут - так мое разбойничье имя. Я пришел лишь повидать тебя и Ревекку, узнать, как вы. Долго не задержусь.

Исаак, утирая слезы, повел племянника вглубь дома. В скудно освещенной комнате за столом сидела Ревекка - все такая же прекрасная, но бесконечно печальная. Увидев Робина, она вскрикнула и бросилась ему на шею.

- Реувен, брат мой! Ты цел, ты пришел! Но зачем, зачем так рисковать? Ты ведь теперь вне закона, тебя ищут...

- Потому и пришел, сестрица, - усмехнулся Робин, крепко обнимая дрожащую девушку. - Должен был своими глазами увидеть, что вы живы. И проститься. Ведь я теперь и впрямь вне закона. Мое место в Шервуде, среди таких же отверженных. Мы вершим свою войну - за справедливость, за отмщение. Вам с дядей лучше уехать отсюда, из Англии. Здесь евреям не будет покоя...

Поникнув, Ревекка всхлипнула, но спорить не стала. Даже ей, с ее чистым и мягким сердцем, стало ясно - прежней жизни не вернуть. Англия отторгла их, изгнала, ограбила. Путь отныне лежал на чужбину.

Исаак, кряхтя, опустился на стул и подозвал Робина к себе.

- Вижу, племянник любимый, твоя дорога определилась. Что ж, иди по ней смело. Только об одном прошу - не забывай, кто ты. Реувен бен Йосеф, сын нашего народа. Не позволяй ненависти выжечь в тебе любовь и веру.

- Я не подведу, дядя. Обещаю. Прощайте... Береги себя, сестренка. Даст бог, еще свидимся.

Последнее объятие, последний взгляд - и Робин, пряча лицо, выскользнул за дверь. Сердце его разрывалось от горя и облегчения. Самые родные люди живы - но дороги их расходятся, быть может, навсегда.

Вихрем промчавшись по улицам города, Робин вылетел за ворота - и дальше, прочь, туда, где вдали темнела спасительная стена Шервудского леса.

Теперь он знал точно - пути назад нет. Робин Локсли, Реувен бен Йосеф - они остались там, в прошлом. В чаду погромов, в отблесках пожаров, в лицах убитых близких. Теперь был лишь Робин Худ - стрелок в вечном капюшоне, разбойник с большой дороги, мститель и защитник.

Он будет вести свою войну - тайную, непримиримую. Он станет ночным кошмаром богатых и сильных, надеждой и опорой простых людей. Рыцарь без титула и герба, он положит свою жизнь на то, чтобы однажды восторжествовала истинная справедливость. В груди Робина разгорался жаркий огонь решимости, в висках стучала отчаянная дума - как же покарать истинных виновников его бед? Тех, кто пролил кровь близких, опустошил еврейские кварталы, безнаказанно глумился над слабыми? Он узнает их имена - баронов, епископов, чернь подстрекавших. Он найдет подход к каждому, нанесет удар в самое сердце. Ведь месть, как говорят, блюдо, которое следует подавать холодным.

А пока - в Шервуд, к верным друзьям по несчастью! Пусть лихое братство растет и крепнет. Ведь чем их больше - обездоленных, но не сломленных - тем громче прозвучит на всю Англию их глас. Глас возмездия. Так думал Робин, шагая лесными тропами. Вечерело, дневной зной спадал, в вышине затягивали свои песни первые птицы. Лес принимал своего беглого сына - укрывал листвой, утешал шепотом ветвей, манил прохладой тенистых чащоб. Возносил над суетным и жестоким миром, где правят алчность, ложь и насилие.

Робин вдыхал смолистый аромат сосен, слушал плеск ручья, вторящий стуку сердца - и ощущал, как возвращаются силы. Лес придавал ему храбрости, очищал мысли, наполнял жаждой борьбы. В Шервуде, среди вольных изгоев, Робин был не просто предводителем. Он стал живым символом непокорства, надежды на избавление. Духом свободы, что живет в каждом человеке - но лишь единицы решаются ему довериться.

"Что ж, отныне я - слуга и охранитель этого духа, - решил Робин, вступая под сень родного лагеря. - Здесь, в лесной глуши, мы взрастим древо новой жизни. Жизни без угнетения, лжи и подлости. И да поможет нам Господь!"

С этой мыслью Робин, улыбаясь, шагнул навстречу приветственным возгласам лесного братства. Они ждали его - друзья, сподвижники, собратья по мечте. Прошлое осталось позади - там, за завесой листвы, в душных городах и тесных переулках. Здесь и сейчас начиналась новая история. История Робина из Локсли по прозвищу Худ. Защитника слабых, карателя спесивых богатеев, народного заступника. Вольного стрелка в вечном капюшоне.

Глава 10: Встреча в хлеву

Осень 1193 года выдалась на редкость промозглой и ненастной. Казалось, сама английская природа скорбит и стенает о незавидной доле Туманного Альбиона. Ведь в эту пору страна переживала один из самых мрачных периодов своей истории.

Король Ричард Львиное Сердце томился в плену у вероломных германцев. Принц Джон, воспользовавшись отсутствием брата, запустил свои загребущие руки в государственную казну и принялся притеснять вассалов. А по всей стране, словно чума, расползалась ненависть к евреям - подогреваемая алчными баронами и фанатичными церковниками.

Именно в эти смутные дни в родное графство Йоркшир возвращался измученный и израненный рыцарь - Уилфред Айвенго. Плащ пилигрима укрывал его плечи, грубый посох заменял меч, а широкополая шляпа надежно скрывала лицо. Лишь преданнейший из вассалов узнал бы сейчас в этом усталом страннике гордого сына тана Седрика Сакса.

А узнавать было нельзя. Слишком многие в Англии жаждали отыскать беглого оруженосца опального короля, дабы заполучить некий манускрипт, якобы спрятанный Айвенго. Уилфред и сам пока слабо представлял ценность пергамента, кою ему доверил государь - но рисковать не хотел. Потому и пробирался окольными тропами в отчий дом, сторонясь людных трактов.

Вечерело. Небо заволокли тучи, зарядил мелкий промозглый дождь. Продрогший и окончательно изнемогший Айвенго уже готов был постучаться в первую попавшуюся крестьянскую лачугу - как вдруг из-за деревьев послышался до боли знакомый голос:

- Эй, странник! Далеко ли держишь путь в эдакую непогодь? Не заплутал ли часом?

Сердце Уилфреда екнуло от радости. Он мигом узнал говорившего - то был Гурт, верный раб его отца, смотритель за свиньями. Не раз они с Гуртом в детстве бегали наперегонки меж дубов в здешнем лесу, состязались в стрельбе из лука. Гурт был привязан к молодому господину всей душой.

- Мир тебе, добрый человек, - откликнулся Айвенго, с трудом узнавая собственный голос. - Ищу крова на ночь, да заплутал малость. Не подскажешь ли, как мне добраться до усадьбы тана Седрика?

На миг Гурт смешался. Прищурился, вглядываясь из-под ладони в лицо незнакомца. И вдруг, ахнув, бухнулся на колени прямо в грязь.

- Господин мой! Уилфред! Вы ли это? Живой! Невредимый!

И верный раб, не боясь запачкать господскую одежду, порывисто обнял Айвенго за ноги. Тот, растроганный, бережно поднял Гурта и заключил в объятья.

- Тише, друг мой, тише! Никто не должен знать, что я вернулся. Ни одна живая душа, слышишь?

Гурт часто закивал, размазывая по лицу слезы вперемешку с дождем и грязью.

- Понимаю, господин. Неспроста вы в наряде пилигрима явились. Ох и лихие же нынче времена настали! Но вы не бойтесь - я вас не выдам. Пойдемте скорее, в хлеву моем спрячу, обогрею, раны перевяжу.

И Гурт, цепко ухватив Айвенго за локоть, повел его вглубь чащи по одному ему ведомым приметам. Спустя четверть часа они вышли к хозяйственным постройкам поместья - и юркнули в покосившийся хлев на отшибе.

Внутри было сумрачно, пахло сеном и навозом. В стойлах похрюкивали свиньи. Где-то мерно стрекотали сверчки. Гурт проворно засветил масляную лампу и кивком указал гостю на ворох относительно чистой соломы в углу:

- Располагайтесь, господин. Обождите тут, я мигом метнусь в дом за едой и целебными снадобьями. Небось, умаялись с дороги, голодны?

Айвенго благодарно стиснул плечо Гурта и опустился на солому. Только сейчас он почувствовал, как гудят от усталости ноги, как ломит от долгой скачки спину. Прикрыв глаза, Уилфред откинулся на душистое сено и мгновенно забылся тяжелым сном.

Разбудил его голос Гурта и аромат горячей похлебки. Верный раб, уже вернувшийся из господского дома, склонился над ним, протягивая дымящуюся миску:

- Кушайте, господин. Вам сейчас сил набираться надо. А я пока расскажу, что в ваше отсутствие приключилось.

И Гурт принялся сбивчиво выкладывать последние новости. Об измене принца Джона и его беспутном правлении. О лишениях, выпавших на долю Седрика Сакса и его домочадцев. О притеснениях евреев по всей стране - от Йорка до Нориджа.

Айвенго слушал, нахмурив брови и машинально прихлебывая похлебку. Сердце его тяжелело с каждым словом Гурта. Как? Неужели родина, едва оправившись от потрясений норманнского завоевания, вновь погрузилась в хаос? И какова же теперь участь самого Уилфреда - сына опального тана, соратника плененного короля?

Внезапно скрипнула, отворяясь, дверь хлева. В проеме, на фоне дождливых сумерек, возникла сгорбленная фигура в просторной мантии и остроконечной еврейской шапочке. Незнакомец, шаркая, вошел внутрь и принялся отряхиваться от воды, бормоча что-то на иврите.

Гурт аж подскочил от негодования. Грубо схватив еврея за грудки, он рявкнул:

- Ты кто таков? Как посмел сюда заявиться, пархатый? А ну пшел вон, не то спущу на тебя собак!

Старик испуганно съежился, закрывая руками лицо. Сквозь пальцы заструился дрожащий голос:

- Прошу вас, добрые люди, не гоните! Заплутал я в чаще, продрог весь. Дозвольте обогреться малость, переждать дождь. Я ведь только с дороги, еду домой в Йорк...

Гурт брезгливо отпихнул еврея, не дав договорить.

- Ишь, приблудный какой выискался! Знаем мы вас, иуд. Вечно так и норовите к честным христианам в дом забраться, стянуть чего ценного. А ну вали отсюда, не то враз всыплю плетей!

Но тут Айвенго, молча наблюдавший сцену, решительно поднялся с соломы. Мягко, но твердо отстранив Гурта, он приблизился к трясущемуся еврею.

- Будет тебе, Гурт. Полно над стариком измываться. Ступай-ка лучше к хозяину, спроси - не найдется ли путнику угла на ночлег? Негоже в такой дождь выгонять, пусть и иноверца.

Гурт вытаращил глаза, не веря ушам своим. Господин заступается за еврея?! Неслыханное дело! И он, Гурт, должен к самому тану обращаться, чтобы кров нехристю выпросить? Да не бывать такому!

Но, встретив твердый взгляд Айвенго, Гурт покорно склонил голову.

- Слушаюсь, милорд. Пойду спрошу хозяина. Авось и найдется местечко в хлеву, подальше от вас.

С этими словами Гурт, злобно зыркнув на еврея, скрылся за дверью. Вскоре до Айвенго донесся его удаляющийся голос, выкрикивающий имя Седрика.

Еврей, все еще трясясь, осторожно приблизился к Уилфреду и склонился в поклоне.

- Благодарствую, милостивый господин. Да пребудет с вами благословение Всевышнего за доброту вашу. Позвольте представиться: я - Исаак из Йорка, смиренный ростовщик и верный слуга своего короля. А вы?

- Я сэр Айвенго, оруженосец короля. Но прошу вас не упоминать моего имени, по некоторым причинам я вынужден сохранять инкогнито.

Айвенго кивнул, приглашая еврея присесть на солому рядом. Тот, поколебавшись, опустился на колени, не смея сесть вровень с рыцарем-христианином.

- Что привело вас в наши края, Исаак? - спросил Уилфред, с интересом разглядывая собеседника. - Неспокойно нынче на дорогах Англии, тем паче еврею...

Исаак печально покачал головой, теребя кончики длинной седой бороды.

- Увы, благородный рыцарь, истинная правда. Тяжкие настали времена для моего народа. По всей стране жгут еврейские дома, громят лавки, насилуют дочерей. Никому нет защиты от черни, ведомой сильными мира сего.

- Это вы о принце Джоне? - нахмурился Айвенго.

- И о нем тоже, - вздохнул Исаак. - Узурпатор не упускает случая стрясти с иудеев лишний золотой. Но хуже того - рыцари Храма, чьи замки по всей стране понатыканы. Уж эти-то никогда за просто так еврея не отпустят - все норовят то креститься заставить, то пытками признание в ритуальных убийствах получить. Страшные люди, ох страшные...

Уилфред сочувственно покивал, поглаживая рукоять припрятанного под одеждой кинжала. Память услужливо подсунула образ Бриана де Буагильбера - тамплиера, что в Палестине едва не одолел Айвенго на турнире. Лицемерный честолюбец, алчный до власти, не брезгующий грязными методами - вот кто таков был Бриан. И таких, как он, в ордене Храма - пруд пруди.

- Да уж, наслышан я о храмовниках, - процедил Уилфред. - Зло они, сущее зло под личиной служителей Господа.

Исаак согласно вздохнул, опуская глаза. Помолчав, Айвенго спросил:

- А что же в Йорке-то? Неужто и туда дотянулись руки тамплиеров и принца?

При упоминании города Исаак горестно всплеснул руками и разрыдался в голос. Сквозь всхлипы и причитания Уилфред с трудом разобрал душераздирающий рассказ о страшном еврейском погроме, случившемся пару лет назад.

- Ворвалась чернь... с кольями, факелами... Резали всех без разбору - стариков, женщин, детей... Ни слезы, ни мольбы не могли остановить озверевших громил... А предводительствовал ими не кто иной, как Реджинальд Фрон де Беф - норманнский барон, известный своей жестокостью. Видно, рассчитывал разжиться еврейским золотишком, вот и спустил своих псов...

- Фрон де Беф? - встрепенулся Айвенго. - Тот самый, что держит земли к югу от Йорка? Гнусный тип, я о нем наслышан. Говорят, он - правая рука Джона, и замок его - рассадник разбоя и бесчинств.

- Истинно так, - подтвердил Исаак, утирая слезы.

Уилфред задумчиво потер подбородок. Картина произошедшего в Йорке вырисовывалась все более мрачная. Норманнские бароны, тамплиеры, принц Джон - все сговорились погубить несчастных евреев…

Словно уловив его мысли, Исаак вдруг подался вперед и прошептал:

- Сэр рыцарь, не сочтите за дерзость... Но, быть может, вы могли бы как-то заступиться за мой народ? Я готов щедро вознаградить любого, кто хоть слово замолвит за обиженных и притесняемых...

Айвенго невесело усмехнулся. Вот она, извечная еврейская надежда на золото! Даже сейчас, нищий и гонимый, Исаак готов платить. Видно, и впрямь деньги - их единственная защита в этом жестоком мире.

- Боюсь, Исаак, сейчас я вряд ли смогу вам помочь, - вздохнул Уилфред. - Сам ведь видите - сижу тут тайно, как вор. У принца Джона я не в милости, отца того гляди в измене обвинят. Куда уж мне сейчас за евреев впрягаться...

Исаак поник, но тут же встрепенулся.

- А ведь верно, сэр рыцарь! Я ведь запамятовал совсем - вы же были при короле Ричарде! Стало быть, и о пленении государя вам ведомо?

Айвенго невольно стиснул зубы, и желваки заходили на скулах. Воспоминания о роковом дне в ущелье, когда король угодил в западню, до сих пор жгли сердце болью и виной.

- Да, Исаак, все так. Я был там, при государе. Видел, как его, связанного, волокли прочь подлые наемники Леопольда Австрийского. Хотел броситься на выручку - да куда там, скрутили и меня. Еле ноги унес...

Голос Уилфреда дрогнул, он опустил голову. Исаак сочувственно похлопал рыцаря по руке.

- Не вините себя, сэр. От судьбы не уйдешь. Знать, Всевышний попустил королю Ричарду сие испытание. Авось, на благо обернется.

Айвенго вскинул на еврея удивленный взгляд. Старик лишь загадочно улыбнулся в бороду. Внезапно Уилфреду пришла в голову неожиданная мысль – а вдруг иудей сможет прочесть загадочный манускрипт? Буквы, которыми тот был написан, сразу показались Айвенго похожими на еврейские. Но не будет ли ошибкой довериться малознакомому иудею?

Решившись, Уилфред запустил руку за пазуху и извлек свиток. В неверном свете масляной лампы желтоватый пергамент казался таинственным и зловещим. Дрожащими руками Айвенго развернул манускрипт и протянул Исааку.

- Вот. Взгляните сами. Король передал мне сей свиток перед схваткой в ущелье. Велел хранить и никому не показывать, кроме епископа Хьюберта. Сам я в этой тарабарщине ни аза не смыслю. Но, может статься, вы...

Исаак вытянул шею, приникнув к пергаменту. Несколько минут он водил пальцем по строкам, беззвучно шевеля губами. Глаза его за это время успели округлиться и полезть на лоб.

Наконец, он дрожащим голосом произнес:

- Господи... Да это же арамейский! Язык вашего Христа! И смотрите - вот здесь, в начале... "Я, Иешуа бен Иосеф, прозванный Мессией, в час своей кончины обращаюсь к народу Израиля и всем людям доброй воли..."

Айвенго похолодел. Неужто и впрямь - подлинные слова Спасителя?

- Что, что там дальше? - лихорадочно зашептал он, заглядывая еврею через плечо.

Исаак сглотнул и продолжил чтение.

- "...Ближайшие ученики мои, апостолы, предали меня и веру истинную. Особо же Симон Петр и Савл, что Павлом себя назвал. Не верьте посланиям их, ереси суть. Не творите из меня божество, ибо я лишь Сын Человеческий. И заповедь вам даю - живите по вере праотцев наших Моисея и Авраама. А кто культ мне учинит - анафема на того..."

Голос Исаака упал до едва слышного шепота и затих. Воцарилась звенящая тишина, в которой громом раздавалось лишь их с Айвенго прерывистое дыхание.

Первым очнулся Уилфред. Выхватив у Исаака манускрипт, он принялся судорожно прижимать его к груди, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего.

- Господи Иисусе... Да если это правда... Если подлинные слова Христа... Да это же все церковные устои перевернет! Папа римский, епископы, вся их власть - все полетит к чертям! Раскол будет...

Исаак, все еще бледный, но уже взявший себя в руки, кивнул.

- Истинно так, сэр рыцарь. Документ сей - все равно что костер под троном Святого Петра. Если огласку получит - много голов полетит.

Айвенго, шумно выдохнув, вновь спрятал манускрипт на груди. В голове у него роились тысячи мыслей. Как поступить? Предать документ огласке - или утаить до поры? Показать епископу Хьюберту, как велел король - или попридержать козырь?

Уилфред вскинул голову и решительно посмотрел на Исаака.

- Дело за малым, Исаак. Нужно переправить манускрипт епископу Хьюберту - другу и сподвижнику короля. Я не могу сделать это не ведая, где епископ, вернулся ли уже из похода. Но тут подвернулся удобный случай...

И Уилфред поделился с евреем своим новым планом. Дело в том, что принц Джон, пользуясь отсутствием брата, возжелал провести грандиозный рыцарский турнир в Эшби. Чтобы продемонстрировать свою власть и заручиться поддержкой воинства и дворянства.

- Так вот, я подумываю на сей турнир собраться, - продолжал Айвенго. - Инкогнито, конечно. Не в открытую биться, а под чужими знаменами. Глядишь, удастся застать там епископа Хьюберта, если он здесь, турнир он не пропустит! И переговорить с ним тайно. А уж он-то наверняка знает, как припрятанным манускриптом распорядиться! Только вот доспех и коня мне раздобыть как-то надо…

Исаак одобрительно закивал, поглаживая бороду.

- Верно задумано, сэр рыцарь! Насчет доспеха надо подумать… Сопроводите меня домой, в Йорк, а там посмотрим… И я, пожалуй, тоже на турнир тот прибуду. Будто по ростовщическим делам. А на самом деле - присмотрю за вами, в случае чего подсоблю. Когда вместе держимся - оно сподручнее будет!

Уилфред с чувством пожал старику руку, растроганный его самоотверженностью. В этот миг узы дружбы и взаимовыручки будто сплелись меж христианским рыцарем и гонимым евреем.

Глава 11: Слухи и подозрения

Промозглым октябрьским утром 1193 года по разбитому тракту, ведущему в Йоркшир, неспешно трусила одинокая лошадь. На ней, прямой как копье, восседал рослый рыцарь в белоснежном плаще с нашитым алым крестом. То был не кто иной, как Бриан де Буагильбер - храмовник, совсем недавно вернувшийся из Австрии.

Завывал пронзительный ветер, моросил мелкий, холодный дождь, но путник, казалось, не замечал непогоды. Взгляд его суровых темных глаз был устремлен вперед, губы сжаты в упрямую линию. Бриан пришпоривал коня, торопясь поскорее достичь цели своего путешествия - поместья сакса Седрика, отца Уилфреда Айвенго.

Вот уже несколько дней, как Буагильбер вернулся в Англию - и сразу кинулся на поиски ускользнувшей добычи. Айвенго, юный оруженосец короля Ричарда, увез с собой ценный манускрипт - ключ к могуществу ордена Храма. И Бриан был намерен вернуть пергамент любой ценой.

Подъезжая к воротам поместья, тамплиер натянул на лицо маску любезности. Не хватало еще, чтобы Седрик или кто-то из домочадцев догадались об истинной цели его визита!

- Приветствую, добрый человек! - обратился он к привратнику, высунувшемуся из сторожки. - Я Бриан де Буагильбер, рыцарь-храмовник. Еду с Востока, в Йорк по делам ордена. Не найдется ли у славного тана Седрика угла для усталого путника? Дозволено ли будет мне войти и просить приюта на ночь?

Стражник окинул тамплиера изучающим взглядом и, помедлив, распахнул тяжелые створки.

- Что ж, милости просим, сэр рыцарь. Хозяин нынче дома, гостям завсегда рад. А в такую непогоду и подавно путника не прочь обогреть.

Буагильбер кивнул в знак признательности и, подстегнув коня, въехал во двор. Соскочив на утоптанную землю, он бросил поводья подбежавшему конюху и взбежал на крыльцо.

Вскоре тамплиер уже сидел за длинным дубовым столом в теплом зале, поедая жареного каплуна и потягивая терпкое красное вино. Хозяин поместья, Седрик Сакс, восседал на почетном месте. Это был крепкий, коренастый мужчина лет пятидесяти, с тяжелым подбородком и проницательными серыми глазами. Взгляд его то и дело обращался к гостю.

За столом вполголоса переговаривались немногочисленные домочадцы и слуги. Бриан ловил на себе их любопытные взоры. Еще бы - не каждый день в поместье захаживают рыцари-храмовники, тем более из Палестины!

Утолив первый голод, Буагильбер как бы невзначай обронил, обращаясь к Седрику:

- Кстати, достославный тан, я ведь имел честь намедни скрестить меч с вашим сыном, Уилфредом. На турнире в Акре, что давеча стяжал славу доблестному королю Ричарду. Ей-богу, ваш отпрыск показал себя настоящим рыцарем! Одолел меня, старого бойца, как мальчишку.

Седрик нахмурился и отставил кубок. Обвел глазами притихших домочадцев и процедил сквозь зубы:

- Что ж, я рад, что сын мой не посрамил мое имя. Только в Акре этой ему делать нечего было. Не пристало саксу подвизаться на чужбине, поди франков с сарацинами разнимать. Дома ему сидеть надобно, за хозяйством приглядывать...

По залу прокатился приглушенный ропот. Бриан навострил уши. Ага! Похоже, у Седрика с сыном не все ладно. Уилфред, стало быть, ослушался родителя, умчался в Палестину. Вслух же тамплиер произнес, елейно улыбаясь:

- О, бесспорно, долг сына - при отце быть, дом родной блюсти. Но и рыцарская честь много значит. Видать, не мог сэр Уилфред усидеть дома, когда государь его, Ричард, в Святую Землю подался. Сердце позвало - вот и последовал за сюзереном...

Седрик скривился, будто раскусил горькую ягоду. Махнул рукой, обрывая Бриана.

- Будет вам, сэр рыцарь. Сердце, честь - это все пустое. На словах-то оно легко, а как до дела дошло - поминай как звали. Я Уилфреду еще перед отъездом сказывал: не по нраву мне затея эта, крестовый поход. Англии король нужен, а не сарацинам. А он все одно умчал. И что теперь? Ни слуху о нем, ни духу. Где он, что с ним - одному Богу ведомо...

Бриан весь обратился в слух. Так-так, Уилфреда нет в поместье, и отец не знает, где он? Чем не повод для расспросов!

- То есть как - ни слуху ни духу? - удивленно приподнял брови тамплиер. - Я думал, он с королем... Ричардом то бишь... домой возвращаться должен. Неужто вам никакой весточки от него не дошло?

Седрик гневно фыркнул в кубок.

- Ричарда-то, вестимо, по дороге в плен взяли, австрийцы проклятые. А уж где Уилфред мой - тут и вовсе не ведаем. Может, тоже сгинул где в хваленой Святой Земле... и поделом ему, коли отчий дом ни во что не ставит!

Голос тана дрогнул, и он поспешно отвернулся к окну, делая вид, что разглядывает хлещущие струи дождя. Бриан внутренне возликовал. Дело принимало любопытный оборот! Стало быть, Айвенго и в самом деле скрывается, не вернулся к отцу после освобождения. Верно, манускрипт у него, потому и залег на дно. Ну да ладно, это дело поправимое...

Вслух же он произнес с напускным сочувствием:

- Мне жаль слышать это, славный тан. Будем надеяться, сэр Уилфред жив-здоров и скоро объявится. Мало ли, может, он сейчас как раз спешит в родные пенаты...

Седрик лишь нервно дернул щекой и залпом допил вино. Разговор перетек в другое русло, но Буагильбер уже получил нужные крохи сведений.

Утром, щедро отблагодарив радушного хозяина, тамплиер покинул гостеприимный Ротервуд и направил стопы в Йорк. Туда, где вот-вот должен был собраться двор принца Джона, младшего брата и соперника плененного Ричарда. Надежда слабая, но, возможно, этот саксонский дурень Уилфред направился прямо ко двору! Прямо в волчью пасть!

Весь день Бриан скакал как одержимый, подгоняя и без того резвого жеребца. К вечеру, едва держась в седле от усталости, он добрался до Йорка. Решив заночевать в первой попавшейся таверне, тамплиер завел коня во двор харчевни под вывеской "Зеленый гусь".

Соскочив на землю и кинув поводья конюху, он взбежал на крыльцо и распахнул низкую дверь. В лицо пахнуло жаром очага, в нос ударили запахи жаркого и элю. За столами гомонили подвыпившие посетители. Пристроившись в углу с кружкой и миской похлебки, Бриан принялся лениво озираться по сторонам. Слушал разговоры, ловил обрывки фраз. И вдруг до слуха его донеслось нечто любопытное.

За соседним столом двое купцов в длиннополых утепленных халатах вполголоса вели беседу Разобрав несколько слов, он незаметно подсел ближе и напряг слух.

- ...И я тебе говорю, Соломон, Исаак вернулся не один! - горячо шептал один из евреев, по виду помоложе. - Привез с собой рыцаря какого-то, сакса. Люди болтают, будто тот теперь Исааку вроде как защитник али покровитель...

- Да ну? - недоверчиво протянул его собеседник, тощий старик с седой бородой. - С чего бы нашему Исааку с рыцарями-то якшаться? Он отродясь с христианами не водился, все больше с соплеменниками...

- А я тебе про что толкую! - не унимался первый. - Сам, своими глазами видел, как они давеча к оружейнику заходили. Ну, к Иеремии, что у восточных ворот который. И вышли оттуда с большим узлом. Я так мыслю - доспехи рыцарские то были. С чего бы Исааку самолично рыцаря снаряжать?

- Ой, не к добру это... - вздохнул Соломон, качая головой. - Ох, наплачемся мы еще с этой дружбы... Как бы Исаак на всю общину беду не накликал...

Бриан, позабыв про похлебку, впился глазами в спины удаляющихся евреев. Сердце его колотилось где-то в горле. Исаак? Вернулся в Йорк в обществе сакса? Рыцаря, коему он лично доспехи справил?

Да быть того не может! Рыцарей-саксов не так уж и много. А тех, кто не побоялся бы замараться обществом иудея, и вообще быть не должно! Разве что неодолимые обстоятельства… Уж не Айвенго ли, преследуемый всеми, решил воспользоваться помощью презираемого иудея?

Кипя от ярости и нетерпения, Буагильбер вскочил из-за стола, кинул на столешницу пригоршню монет и выбежал во двор. Через минуту он уже снова был в седле, грозной тенью проносясь по узким улочкам сонного Йорка.

Где искать Исаака, тамплиер прекрасно знал - в еврейском квартале, в добротном каменном доме, куда не раз наведывался, чтобы стрясти с упрямого ростовщика очередное «пожертвование» в пользу Храма.

Спешившись у знакомых зеленых ставен, Бриан застучал в дверь рукоятью меча. На стук вышел пожилой слуга в высокой шапке и халате. При виде рыцаря в белоснежном плаще он испуганно попятился.

- Д-доброго вечера, сэр рыцарь... Чем обязаны?

Буагильбер постарался изобразить на лице свою самую очаровательную улыбку. Не хватало еще спугнуть домочадцев Исаака раньше времени!

Приветствую, любезный. Я ищу досточтимого Исаака из Йорка. Дома ли он? У меня к нему дело.

Слуга замялся, нервно комкая в руках полы халата.

- Так это... Нету хозяина. Отбыли они с дочкой нынче поутру, в Ашби. На турнир, стало быть...

У Бриана едва не отвисла челюсть. Вот так новость! Исаак - и на турнир? Да он отродясь ристалищами не интересовался, только звоном монет да шуршанием пергаментов. Тут явно что-то нечисто! Тамплиер взял себя в руки и ласково пропел:

- Надо же, как досадно-то. А я ведь по делу... Ты вот что, любезный. Тут до меня слух дошел, будто видали Исаака давеча в обществе некоего рыцаря-сакса. Молодой такой, светловолосый. Часом, не знаешь, кто таков будет?

Слуга поскреб в затылке, шевеля губами. Видно было, что он судорожно припоминает.

- Ааа, ну да, был тут один... Явился пару дней назад, как хозяин с дочкой из странствий воротились. Сэром Уилфредом кличут. Из этих, как их... Айвенго, во. Сын тана Седрика Сакса который.

У Бриана потемнело в глазах. Он склонился к слуге, почти касаясь губами его уха.

- Слушай меня внимательно, дружище. Сэр Уилфред... Он сейчас где?

Слуга испуганно отшатнулся, выставляя перед собой ладони.

- Дык это... Не могу знать, сэр рыцарь. Забрал он доспехи новые, что хозяин ему справил - и был таков.

Бриан де Буагильбер задумчиво кивнул, рассеянно поглаживая эфес меча. Значит, Айвенго скорее всего направился на турнир, а Исаак с дочерью выехали в Ашби вслед за Уилфредом. Любопытно, любопытно...

- Что ж, любезный, - произнес он, вновь улыбнувшись слуге, - благодарю за ценные сведения. Ты очень помог.

С этими словами тамплиер развернулся и направился прочь. В голове его уже зрел новый план. Однако прежде следовало нанести визит принцу Джону.

Доехав до городских ворот, Бриан подозвал одного из стражников и спросил:

- Любезный, не подскажешь, в городе ли его высочество? Я прибыл издалека, дабы нанести ему визит...

Стражник окинул тамплиера высокомерным взглядом и процедил:

- Опоздали, сэр. Его высочество принц Джон только что отбыл в Ашби, где завтра начинается большой турнир. Все рыцарство туда съезжается. Вот и вам бы поспешить, коли хотите успеть к началу.

Буагильбер хмыкнул и задумчиво поскреб подбородок. Затем развернул коня и поскакал прочь из города. Впереди ждала дорога в Ашби - и, быть может, разгадка тайны, что не давала ему покоя все эти дни.

Глава 12: Турнир в Ашби

Ашби-де-ла-Зуш, обычно тихий городок в самом сердце Англии, в эти дни преобразился до неузнаваемости. Со всех концов страны сюда съезжались рыцари и их свита, горожане и крестьяне, купцы и менестрели. Пестрая толпа запрудила улицы, ристалище и ярмарочную площадь. В воздухе стоял непрерывный гул голосов, ржание коней, звон доспехов.

Еще бы - сам принц Джон, младший брат и доверенное лицо короля Ричарда, прибыл в Ашби, дабы устроить грандиозный турнир! Пока венценосный лев томится в австрийском плену, его братец уже примеряет корону. Верно, неспроста затеял принц эти игрища - знать желает к рукам прибрать, рыцарей задобрить...

Одним из последних в Ашби прибыл Бриан де Буагильбер - суровый тамплиер с пронзительным взглядом и волчьей ухмылкой. Явился он не только силой и удалью на ристалище блеснуть, но и добычу свою выследить – хитрого иудея Исаака, заимевшего какие-то дела с нахальным саксонским юнцом.

Первый день турнира выдался на славу. С утра пораньше съехались на поле храбрые рыцари, сверкая начищенными кольчугами и гербовыми щитами. Трибуны ломились от зрителей - знатных господ в расшитых плащах, дам в атласных платьях и остроконечных головных уборах, монахов в темных рясах, горожан в нарядных одеждах... Солнце весело играло на копьях и шлемах, трубили рога и завывали волынки. Принц Джон, в пурпурной мантии и короне, восседал на возвышении в окружении приближенных. Ему прислуживали пажи в ливреях с широкими шапками в тон.

Открыл турнир герольд в пестром сюрко - громко провозгласил правила и представил рыцарей. Призы победителям вызывали всеобщий восторг - золотые кубки, богато украшенные мечи, кошели с серебром... Особенно громко приветствовала публика храброго Реджинальда Фрон де Бефа в черных доспехах и зловещего тамплиера Бриана де Буагильбера в белоснежном плаще с алым крестом.

Не успел герольд смолкнуть, как рыцари ринулись в бой. В разных концах поля вздыбились кони, опустились на головы шлемы и скрестились копья. Сшибались один на один, и звон оружия заглушал крики толпы.

Первым отличился мощный Фрон де Беф. Тяжелый меч так и мелькал в его руках, круша щиты и шлемы противников. Трибуны взревели, когда грозный барон, хрипя под шлемом, вышиб из седла очередного нахала.

Но и Бриан де Буагильбер не отставал. Белый плащ развевался на ветру, когда тамплиер разил врагов длинным копьем. Трижды подряд выбил он соперников на землю, и трижды толпа взрывалась овациями.

В перерывах меж поединками Бриан пристально вглядывался в толпу, силясь различить в пестром людском море Исаака из Йорка и дочь его Ревекку. Но тщетно - все лица сливались в одну мешанину. Беглецов нигде не было видно. Айвенго тоже себя не проявлял, и Бриан начал подозревать, что его здесь вообще нет.

И вдруг посреди ристалища, вздымая пыль копытами, появился огромный вороной жеребец. В седле - незнакомец в угольно-черных доспехах в глухом шлеме. Ни герба, ни знамени - лишь темный плащ развевается за спиной.

- Кто это? Что за диво? - пронесся по трибунам удивленный гул.

- Незнакомец! Рыцарь без имени!

- Да это же сам черт явился! Глядите, как черен!

Всадник в черном остановил коня и зычно провозгласил, перекрывая шум толпы:

- Я - Черный Рыцарь! Бросаю вызов храбрейшим из вас. Кто смеет помериться со мной силой? Особо зову на бой сэра Бриана де Буагильбера, славного тамплиера. Посмотрим, так ли он хорош, как трубит молва!

По трибунам пробежал одобрительный гул. Бриан вздрогнул, не веря ушам. Кто этот наглец? Как посмел вызвать его, Буагильбера? Да еще перед всем честным народом!

Пришпорив жеребца, тамплиер горделиво выпрямился в седле и прогремел в ответ:

- Я, Бриан де Буагильбер, принимаю твой вызов, безымянный рыцарь! Берегись моего меча!

После знака герольда он ринулся навстречу противнику, выставив тяжелое копье. Черный Рыцарь сделал то же самое. Оглушительно заржали кони, помчались навстречу, земля задрожала.

Столкновение было ужасным. Копья разлетелись в щепки, щиты жалобно хрустнули. Бриан покачнулся, но удержался. Черный Рыцарь даже не дрогнул в седле.

Отбросив обломки, оба схватились за мечи. Завертелись вихрем, осыпая друг друга градом сокрушительных ударов. Бриан яростно теснил незнакомца, но тот ловко парировал и уворачивался. Черная броня зловеще поблескивала на солнце.

Толпа ревела, как буря. Дамы стонали и падали в обморок, мужчины сжимали кулаки и выкрикивали имена сражающихся. Принц Джон жадно подался вперед.

Бой, казалось, длился целую вечность. Ни один из рыцарей не желал уступать. Но вот в очередной сшибке Черный богатырь саданул Бриана так, что тот пошатнулся и грянулся оземь вместе с конем.

Трибуны ахнули. Победитель спешился, занес меч над поверженным - но вдруг отбросил оружие и протянул противнику руку:

- Вставай, сэр Бриан. Ты бился доблестно.

Контуженный тамплиер с трудом поднялся и машинально сжал протянутую длань, шатаясь. Толпа одобрительно загудела, чествуя благородство Черного Рыцаря.

- Кто ты? - прохрипел Буагильбер сквозь разбитые губы. - Назови свое имя!

Но незнакомец лишь покачал головой.

- Не могу. Пока мой удел - оставаться безымянным. Прощай, сэр Бриан!

И победитель вскочил в седло и, скупым жестом остановив герольда, начавшего было предлагать ему подъехать к трибуне, где сидел принц, за положенным призом, не снимая шлема, поскакал к палаткам для отдыха, провожаемый восторженными криками зрителей.

Тамплиер потрясенно смотрел ему вслед. Кто этот могучий боец? Неужто... Нет, не может быть! Неужто это Ричард, сбежавший из плена, вздумал поиграть с ними в святую простоту?

От этой мысли Бриан похолодел. Но додумать не успел - к нему спешил встревоженный принц Джон.

- Сэр Бриан, вы целы? Странные дела творятся! Уж не мой ли брат удумал шутки шутить?

Тамплиер склонил голову, тщательно подбирая слова:

- Не извольте беспокоиться, ваше высочество. Вряд ли король может быть здесь. Герцог Леопольд стережет его, аки зеницу ока. То, верно, какой-то юный удалец вздумал поиграть в таинственность...

Принц нахмурился, но смолчал. Видно было, что версия его не до конца убедила. Что ж, надо будет написать австрийцам, проверить, как там поживает венценосный узник...

Второй день турнира принес общую схватку. Две рати сошлись, ощетинившись сталью. В одной красовался и Бриан, залечивший раны и сменивший доспехи.

С трубным ревом оба строя понеслись вперед и столкнулись, подобно морским валам. Смешались плащи и щиты, взвились знамена. Пыль и кровь заволокли поле.

В этой свалке Буагильбер рубился как одержимый. Меч его со свистом рассекал воздух, круша врагов. Многих повергли в тот день тяжелые удары тамплиера и его верного жеребца.

В этой свалке отчаянно рубился и безымянный рыцарь с гербом "Лишенного наследства". Он крушил врагов направо и налево, прокладывая мечом кровавые борозды. Толпа ревела от восторга, приветствуя удальца.

Вдруг громкий вопль потряс трибуны. Бриан, занеся меч над очередным противником, обернулся - и удовлетворенно усмехнулся. Нахальный рыцарь "Лишенный наследства", тоже предпочетший остаться неназванным, без движения распростерся на окровавленной земле, выбитый из седла чьим-то лихим ударом.

Сам Бриан тоже получил рану - вражеское копье распороло ему плечо, но боли он не чувствовал. В бою для него все меркло, кроме жажды победы.

Наконец, протрубили отбой. Залитые потом и кровью бойцы разъехались, цепляясь за стремена. Турнир завершился чествованием победителей. В одиночных схватках первым стал Фрон де Беф, вторым - Буагильбер, а бесспорным триумфатором общей сечи признали Черного Рыцаря, нещадно крушившего соперников и оставшегося невредимым.

Но того уже и след простыл. Едва протрубили конец игрищ, незнакомец ускакал прочь, оставив толпу в смущении. Кто он, этот безымянный победитель?

Принц Джон тоже мрачно хмурился в своей ложе. Внезапное появление и столь же внезапное исчезновение Черного силача не давали ему покоя. Неужто и впрямь Ричард сбежал из цепей и тайно является в Англию, дабы проверить верность братца? Но нет, Бриан уверяет, что это просто безрассудный мальчишка... Надо будет все ж послать гонца к Леопольду, выяснить, как там дела.

Уставший, как собака, тамплиер направился к коновязи, где ждал его верный боевой конь. Но не успел он ступить и десятка шагов, как краем глаза зацепил небольшую повозку, трогавшуюся с опушки, окружавшей ристалище.

В повозке сидели двое - сгорбленный старик в островерхой шапке и девица под вуалью. У Буагильбера екнуло сердце. Исаак! И Ревекка с ним!

На миг в голове вспыхнуло - броситься вдогонку, нагнать, схватить прежде, чем ускользнут! Но раненое тело подвело - тамплиер пошатнулся, едва не упав. Перед глазами поплыли черные круги, в ушах зазвенело.

- Господин! Вам дурно? - встревоженно подскочил оруженосец, подхватывая Бриана под локоть. - Рана, должно быть, открылась. Давайте я провожу вас к лекарю...

Буагильбер скрипнул зубами, бессильно глядя, как повозка с евреями скрывается за поворотом. Будь проклята эта слабость! Упустил, снова упустил...

Но ничего. Он хотя бы знает теперь, что Исаак с дочерью покинули Ашби. И, верно, направились в Йорк, домой.

"Ничего, - мысленно усмехнулся Бриан, позволяя оруженосцу увлечь себя к шатру с лекарями. - Как залижу рану - тут же отправлюсь по их следу. Никуда не денутся, голубчики. Ни евреи, ни Уилфред с манускриптом. Выслежу, из-под земли достану!"

Глава 13: Похищение

Солнце медленно клонилось к закату, озаряя багряными лучами верхушки вековых дубов и буков. По лесной дороге, петляющей меж стволов исполинов, неторопливо двигалась кавалькада всадников. Впереди, на крепких гнедых жеребцах, ехали трое знатных особ в богатых одеждах - Седрик Сакс, его воспитанница леди Ровена и их родич Ательстан Конингсбургский.

Седрик, крепкий мужчина лет пятидесяти с проседью в черных волосах и окладистой бородой, хмуро смотрел вперед. Недавний турнир в Ашби, куда он ездил в надежде встретить пропавшего сына, не принес ему облегчения. Уилфреда, своевольного отпрыска, так и не отыскали. Правда, на ристалище блистал отвагой некий загадочный "Лишенный наследства", чем-то неуловимо напомнивший Седрику Айвенго, но рыцарь исчез прежде, чем удалось выяснить, кто скрывается под шлемом...

Рядом с Седриком, на белоснежной кобыле под расшитым золотом чепраком, ехала златокудрая Ровена - красавица с точеными чертами лица и лебединой шеей. Голубые глаза ее задумчиво следили за пляской солнечных бликов на листве. Быть может, и она размышляла о таинственном турнирном бойце?

Чуть поодаль, понурясь в седле неказистой лошадки, трусил Ательстан Конингсбургский - дальний родич Седрика и официальный нареченный леди Ровены. Могучий рыцарь средних лет, он славился лишь жадностью до чревоугодия. Вот и сейчас он лениво раздумывал, скоро ли позовут к столу.

Замыкали кавалькаду двое слуг Седрика - Гурт-свинопас и шут Вамба. На последних мулах ехали двое неожиданных спутников, присоединившихся совсем недавно - еврей-ростовщик Исаак из Йорка и красавица-дочь его Ревекка. Исаак и Ревекка держались чуть в стороне и на лицах их застыло выражение напряженной почтительности. Что и неудивительно - саксы неохотно терпели иудеев, а тут пришлось ехать вместе. Все дело в том, что на выезде из Ашби Исаак сам подошел к Седрику и униженно попросил о покровительстве в пути. Дескать, лесные дороги кишат разбойниками, а у них, евреев, особо ценный и хрупкий груз...

Седрик хмуро оглядел повозку, где под грудой тряпья угадывались очертания человеческого тела. Отказать в помощи путникам, даже чужакам - не в обычаях саксов. Тем более, дочь ростовщика робко обмолвилась, что в долгу не останутся... Так что Седрик согласился и позволил евреям присоединиться к отряду.

Вот уже несколько часов ехали вместе, перекидываясь изредка скупыми фразами. Лишь Вамба, неугомонный балагур, пытался развеять скуку песнями и прибаутками, но хозяева пропускали их мимо ушей.

- Далеко ль еще до Ротервуда? - нетерпеливо вопросил Ательстан, силясь заглянуть за плечо Седрика. - Есть хочется, сил нет!

- Потерпи, братец, - буркнул Седрик, подергивая повод. - Часа через два будем на месте. А пока затяни пояс потуже, глядишь, легче станет.

Ательстан засопел, но спорить не стал. Не дело тану, претенденту на руку Ровены, ныть как простолюдину.

Солнце уже почти село, когда усталые всадники въехали под сень векового бора. Сгустились сумерки, в вышине заухал сыч. Ехали молча, предвкушая долгожданный отдых.

И вдруг из придорожных кустов грянул громкий треск. Кони шарахнулись, всадники схватились за мечи. В тот же миг на дорогу выскочила ватага вооруженных людей в разношерстных одеждах.

- Ни с места! - зычно гаркнул главарь, дюжий детина в волчьей шкуре. - Слезай с коней, бросай оружие, живо!

Седрик выхватил из ножен тяжелый меч и ринулся в бой. Ательстан и слуги последовали за ним. Закипела отчаянная сеча.

Мечи свистели и лязгали, высекая искры. Обезумевшие кони ржали и вставали на дыбы. Разбойники наседали, грозя смять отряд Седрика своей численностью. Но саксы рубились насмерть, не щадя живота. Когда огромный верзила ухватил под уздцы коня Ровены, пытаясь стащить девушку из седла, тяжелый клинок Ательстана обрушился ему на голову, располовинив череп.

Седрик крушил врагов направо и налево, прорубаясь сквозь толпу лиходеев, точно медведь сквозь стаю волков. Вамба разил из лука, Гурт орудовал рогатиной. Но силы были слишком неравны.

В какой-то миг Седрик пошатнулся, получив мощный удар плашмя по шлему. Тут же его стащили с коня, заломив руки. Ательстан еще отбивался, но вскоре рухнул наземь под грузом трех дюжих молодцев.

- Хватит! - властно крикнул невидимый в сумерках главарь. - Вяжите их! Девку и евреев в повозку, живо!

Разбойники ловко скрутили пленников и сноровисто забросили в повозку, где лежал раненый. Исаак кричал, предлагая выкуп, но ему грубо заткнули рот кляпом. Ревекка тихо молилась, склонясь над бесчувственным рыцарем. Повозка дернулась и понеслась прочь. Конные лиходеи окружили ее со всех сторон. Отряд растворился в лесной чаще, увозя захваченных в неизвестность.

Спустя полчаса бешеной скачки повозка ворвалась во двор грозного замка. Массивные стены уходили в ночное небо, теряясь во тьме. В узких бойницах пылали факелы, у подъемного моста маячили стражники.

- Торкилстон! - потрясенно ахнул Седрик, пока его стаскивали с коня. - Замок Реджинальда Фрон де Бефа!

Сердце тана упало. Попасть в руки к этому жестокому норманну, ненавидящему саксов лютой ненавистью - что могло быть хуже? Грубо подталкивая и понукая, пленников ввели в просторный зал, озаренный всполохами громадного камина. На стенах рдели гобелены с гербами, вдоль стен застыли стражники с копьями. А на возвышении, в дубовых резных креслах восседали двое рыцарей.

Седрик застонал, узнав их. Первый, грузный и мрачный - сам Реджинальд Фрон де Беф. Второй, смуглый брюнет с пронзительными черными очами - Бриан де Буагильбер, храмовник, отличившийся на турнире.

- Кого я вижу! - насмешливо пророкотал Фрон де Беф. - Никак сам Седрик Сакс пожаловал в мой скромный замок! Какая честь для меня!

Седрик лишь стиснул зубы, не желая отвечать на издевку. Зато Исаак затараторил, кланяясь до земли:

- Милостивые господа... сжальтесь над нами... мы люди маленькие... нам бы домой скорее... дочь больна, дела ждут...

Бриан де Буагильбер смерил еврея ледяным взглядом:

- Молчать, пес! Как смеешь тявкать, когда господа говорят!

Исаак зажмурился, будто ожидая удара. Ревекка всхлипнула, прижав ладони к губам. Храмовник перевел на нее горящий взор - и в глазах вспыхнуло нечто жуткое.

- Не плачь, красавица, - процедил он с усмешкой. - Мы еще побеседуем с тобой. Наедине.

Девушка сжалась, обхватив себя за плечи. Буагильбер же повернулся к Фрон де Бефу:

- Уведи саксонское отродье. Запри где-нибудь, стерегите крепко. А после возвращайся. Надо обсудить сумму выкупа за этих голубчиков. Авось расщедрятся их сородичи.

Фрон де Беф осклабился и хлопнул в ладоши. Вбежала стража.

- Саксов в подземелье! Девицу в отдельную камеру, только стеречь в оба! Евреев в башню, под замок. Немедля!

Cтражники рьяно поволокли пленников из зала. Седрика и Ательстана швырнули в сырой каменный мешок. Ровену заперли в тесной келье.

В подземелье замка де Браси, норманнский рыцарь и давний приятель Фрон де Бефа, вел переговоры о выкупе с Седриком и Ательстаном. Правда, беседа больше походила на угрозы.

- Слушайте сюда, саксонские псы! - рявкал де Браси, расхаживая по камере. - Ваши жизни в наших руках. Хотите дышать - платите! По двадцать фунтов серебра с каждого - вот цена свободы.

Седрик гордо выпрямился, звякнув цепями:

- Не дождетесь! Лучше умру, чем поддамся на ваш грязный шантаж. Мы - свободные саксы, а не скот на продажу!

- Ого, вот как заговорил! - расхохотался де Браси. - Да ты сам хуже скота, грязный смерд! Но ладно, не хочешь платить - как знаешь. Сдохнете в этой дыре.

Норманн перевел взгляд на Ательстана и хищно ухмыльнулся:

- А может, ты поумнее будешь, а, Конингсбургский кабан? Заплатишь - отпущу не только тебя, но и твою суженую, белокурую лань Ровену. Хотя, если по правде, больно хороша девица. Может, сам возьму ее в жены, а?

Рыцарь заржал, сально подмигивая. Ательстан аж побагровел от ярости. Рванулся, звеня кандалами:

- Не сметь! Ровена - моя наречённая! Да я тебя...

Но де Браси лишь расхохотался пуще прежнего:

- Твоя? Это мы еще посмотрим, чья она будет. Невесту я себе и без выкупа добуду, а вот за твою никчемную шкуру - изволь раскошелиться. Подумай хорошенько, пока я добрый.

С этими словами он вышел вон, грохнув дверью. Пленники мрачно переглянулись. Выхода не было. Разве что чудо спасет их от жестоких норманнов...

В то время как саксов допрашивали в подземелье, Исаака и Ревекку втолкнули в комнатушку под башней. Евреи испуганно переглянулись. Беда была близко. Беда по имени Бриан де Буагильбер. Словно в ответ, в коридоре загрохотали шаги. Лязгнул засов, дверь распахнулась. На пороге стоял тамплиер и зловеще усмехался.

- Ну, здравствуй, Исаак из Йорка! Вот мы и побеседуем по душам...

Часть 2

Глава 14: Соблазн и отказ

Бриан де Буагильбер решительным шагом вошел в скромную комнату в башне, служившую темницей для Исаака из Йорка и его прекрасной дочери Ревекки. Рыцарь-тамплиер окинул пленников тяжелым взглядом исподлобья. За его спиной маячили двое стражников с факелами в руках, отбрасывая причудливые тени на каменные стены.

- Оставьте нас, - властно скомандовал Буагильбер, даже не оборачиваясь. Стражники молча поклонились и вышли, притворив за собой дверь.

В комнате воцарился зыбкий полумрак, лишь слегка разбавляемый мерцанием одинокой масляной лампы. Исаак судорожно сглотнул и попятился в угол, заслоняя собой дочь. Ревекка, бледная, но решительная, с вызовом вскинула подбородок.

Бриан неспешно приблизился к пленникам, звеня шпорами по неровному полу. Резким движением он подтащил к себе грубо сколоченный табурет и уселся на него верхом, небрежно закинув ногу на ногу. В обсидиановых глазах тамплиера полыхал зловещий огонь.

- Что ж, почтеннейший Исаак, - промурлыкал он почти ласково, буравя ростовщика немигающим взором, - не передумал ли ты ответить на мои вопросы? Ты ведь догадываешься, наверное, что интересует меня? И это не выкуп. Вернее, не только выкуп. Я желаю знать, где искать беглеца Уилфреда Айвенго и некий манускрипт, что он увез из Палестины. Итак, я слушаю.

Еврей судорожно стиснул края своего роскошного, но несколько помятого, ввиду последних событий, халата. На высоком лбу Исаака выступила испарина, но голос его прозвучал на удивление твердо:

- Клянусь вам, сэр рыцарь, я понятия не имею, о чем вы толкуете. Да, я знаком с молодым Уилфредом Айвенго, не стану отрицать. Но о местонахождении его мне ничего не известно. Равно как и о манускрипте, про который вы говорите. Ей-богу, впервые о нем слышу!

Буагильбер зашелся хриплым смехом, и от этого зловещего звука у Ревекки по спине пробежал холодок. Отсмеявшись, тамплиер подался вперед, пронзая Исаака насквозь пылающим взглядом:

- Вздор, старик! Не морочь мне голову. Я доподлинно знаю, что Айвенго был в твоем доме в Йорке. Неужто станешь отпираться? Говори, куда он направился после вашей встречи? И не вздумай лгать - у меня повсюду глаза и уши.

Ростовщик беспомощно заломил руки.

- Да, сэр рыцарь, вы правы, - пролепетал он, опустив взор долу. - Не стану скрывать, Уилфред Айвенго и впрямь недавно посещал мой дом. Пришел за помощью - ему позарез были нужны деньги, дабы справить новые доспехи и оружие. Вот я и ссудил молодого господина некоторой суммой, по старому знакомству с отцом его, таном Седриком... Но куда он направился после - ей-богу, не ведаю! И ни о каком манускрипте Айвенго мне не говорил, клянусь!

Бриан стиснул зубы, желваки заходили на скулах. В два шага он пересек комнату и навис над съежившимся Исааком, будто коршун над добычей.

- Лжешь, иудейский пес! - прорычал храмовник, выхватывая из ножен кинжал. Лезвие холодно блеснуло, застыв в опасной близости от горла ростовщика. - Лжешь мне в лицо, нечестивец! Думаешь, я поверю, что ты просто так отвалил кучу золота какому-то саксонскому голодранцу? Ты, известный на всю Англию скряга и кровопийца? Ну уж нет, за просто так ты и пенни не даёшь!

Исаак сдавленно всхлипнул, закрывая лицо руками. Из горла его вырвалось сдавленное бульканье:

- Помилуйте, сэр рыцарь! Не губите! Я же все сказал, все как на духу... Мы просто старые знакомые с Уилфредом, вот я ему и помог малость... Ничего такого не было, клянусь Всевышним!

Но тут вперед с криком шагнула Ревекка. Замерев между отцом и разъяренным тамплиером, она вскинула к Буагильберу руки в умоляющем жесте:

- Пощадите! Прошу вас, сэр, не троньте моего отца! Он стар и слаб, на него и так слишком много горя свалилось. Я готова отвечать за нас обоих - только не причиняйте ему вреда!

Бриан застыл, пораженный в самое сердце. В неверных отсветах лампы лицо еврейской девы сияло неземной красотой - грустной, скорбной, чарующей. Что-то дрогнуло в закаленной душе сурового воина. Медленно, словно во сне, тамплиер опустил кинжал. Спрятал его в ножны и с шумом перевел дух. Черные глаза его жадно пожирали хрупкую фигурку Ревекки.

- Какая самоотверженность! - протянул он, криво ухмыляясь. - Поистине, редкая добродетель по нынешним временам. Ты не похожа на прочих иудеек, красавица. В тебе есть сила и отвага. Пожалуй, я готов дать вам обоим еще один шанс.

Бриан приблизился к испуганно сжавшейся девушке. Протянул руку и подцепил пальцем ее подбородок, вынуждая поднять на него полные слез глаза.

- Послушай меня, прелестное создание, - почти нежно проворковал храмовник. - Я мог бы попросту силой вырвать у твоего папаши нужные мне сведения. Да хоть на дыбу его вздернуть - уж поверь, развязало бы ему язык на раз! Но я поступлю иначе. Ради твоих чудных глаз готов дать вам обоим шанс спастись.

Он чуть наклонился, обжигая Ревекку хищным взором. Девушка затрепетала, не смея отстраниться.

- Я предлагаю тебе сделку, прекрасная иудейка. Если ты уговоришь отца открыть мне всю правду о секретах Айвенго - обещаю сохранить вам обоим жизнь. Мало того, я озолочу вас! Подумай - разве твой народ не заслуживает лучшей доли? Грядут большие перемены, Ревекка. Скоро весь мир содрогнется. Старые устои падут, и на их месте возникнет новая держава. Держава, где избранные сердцем и разумом, будь то христианин или иудей, станут вровень с сильными мира сего! Подумай - разве ты не хочешь разделить со мной эту судьбу?

Голос тамплиера завораживал, лишал воли. В черных омутах его глаз Ревекке почудились отблески грядущих невиданных свершений. На миг ее охватило сладкое головокружение, грудь стеснило от предчувствия чего-то запредельного, великого...

Но тут за спиной раздался сдавленный всхлип Исаака - и наваждение развеялось. Ревекка вздрогнула, приходя в себя. Уперлась ладонями в грудь нависшего над ней храмовника, отталкивая прочь.

- Нет! - вскричала она, и чистый голос ее зазвенел от негодования. - Не искушай меня, обольститель! Я не верю твоим лживым посулам. Никогда мой народ не склонится перед тобой и твоими прислужниками. Как бы ни сладки были твои речи - в сердце твоем лишь корысть и лицемерие! Прочь, нечестивец! Я скорее умру, чем предам веру и заветы моих отцов.

Бриан отшатнулся, лицо его исказила гневная судорога. Движение было стремительным, точно взмах плети - тяжелая пощечина обожгла щеку Ревекки.

- Строптивая тварь! - прошипел он, брызжа слюной. - Жалкая иудейка! Да я одним мизинцем раздавлю тебя, как червяка! Ты смеешь мне перечить, смеешь отвергать дар, которого удостоилась по милости моей? Что ж, будь по-твоему. Но знай - я этого так не оставлю. Ты дорого заплатишь за свое упрямство!

С яростным рыком тамплиер развернулся и зашагал к двери. Исаак бросился ему наперерез, хватая за руки:

- Смилуйтесь, господин! Не губите!

Но Буагильбер оттолкнул еврея могучим ударом. Ростовщик отлетел назад и рухнул на пол, корчась и хрипя.

- Проклятый изверг! - всхлипнула Ревекка, прижимая ладонь к пылающей от пощечины щеке. - Чудовище! Да покарает тебя божий гнев!

Глаза Бриана полыхнули адским пламенем. Он застыл на пороге, глядя на плачущую девушку со смесью ярости и вожделения.

- Бог? При чем тут твой жалкий иудейский божок? - процедил тамплиер, кривя губы в зловещей усмешке. - Скоро вам всем воздастся. И тебе, и твоему отцу, и вашему проклятому племени. Пеняйте на себя - вы сами выбрали свою судьбу!

С этими словами Буагильбер вышел вон, с грохотом захлопнув дверь. Тяжелый засов лязгнул, отрезая последнюю надежду на спасение.

Исаак, постанывая, подполз к дочери на коленях. Дрожащими руками он обнял ее, притягивая к груди. Ревекка уткнулась в отцовское плечо, горько рыдая. И казалось ей в этот страшный миг, что весь мир рухнул, погребая под обломками последние искры света и добра.

- Что же будет, отец? - прошептала она, давясь слезами. - Смилуется ли над нами Господь? За что Он посылает нам такие страшные испытания?

Исаак, тяжело дыша, неловко погладил дочь по спутанным волосам. Впервые за долгие часы плена в голосе старого еврея прозвучала твердость:

- Не кори Его, дитя мое. Видно, так угодно Ему - избрать нас орудиями в великой битве добра и зла. Знать, должны мы явить миру силу истинной веры, что крепче стали и железа. Что бы ни случилось, Ревекка, обещай, что не отступишь, не сдашься лживым посулам нечестивцев! Смерть не так страшна, как отречение от своего Бога.

Девушка подняла на отца заплаканное, но преисполненное решимости лицо. В черных глазах ее зажглась искра вечного, негасимого огня.

- Я не отступлю, отец! Клянусь тебе жизнью и честью. Буду верна до последнего вздоха. Пусть Господь ниспошлет нам свою милость и защиту. А если нет - примем страдания и смерть, как верные сыны Израиля!

С этими словами Ревекка поднялась на ноги, увлекая за собой Исаака. В осанке ее, в гордо поднятой голове читалась несгибаемая стойкость и глубокая, спокойная вера.

Рука об руку отец и дочь приблизились к единственному узкому окну. Сквозь решетку в комнату падал тусклый лунный луч - словно посланный с небес тонкий серебряный мостик.

Исаак первым опустился на колени, воздевая к окну морщинистые руки. Губы его зашевелились в беззвучной молитве - той, что с незапамятных времен твердили гонимые и униженные, черпая в древних словах силу и надежду. Ревекка встала на колени рядом. Закрыв глаза, она повторяла вслед за отцом трепетный шепот, рвущийся из самого сердца:

- Шма Исраэль, Адонай Элоэйну, Адонай Эхад! Слушай, Израиль: Господь - Бог наш, Господь един есть!

Лунный свет озарял склоненные еврейские головы, две хрупкие фигурки, застывшие в молитвенном порыве. Казалось, само мироздание затаило дыхание, внимая их страстной мольбе. Страх отступил, гнев и боль потускнели. Осталась лишь чистая, незамутненная вера - якорь и путеводный огонь гонимого народа. Вера, дарующая силы идти до конца и принять любую судьбу из рук Всевышнего. Так и застыл этот скорбный силуэт - отец и дочь, слившиеся в общем молитвенном порыве. Два огонька надежды в мрачных стенах неволи, в самом сердце царства зла и произвола.

Глава 15: Откровение

Ревекка тихо прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь, ведущую в тесную комнату, служившую прибежищем для раненого рыцаря. Сердце ее бешено колотилось, мысли путались, а на щеках все еще пылал алый след от жестокой пощечины Бриана де Буагильбера.

Страшное потрясение последних часов - угрозы, шантаж, бесстыдные посулы храмовника - будто тяжелые жернова, перемалывали ее душу. И все же Ревекка усилием воли гнала прочь гнетущие мысли. Сейчас важнее всего было позаботиться о раненом, облегчить его страдания. Робко, почти неслышно ступая по грубым дощатым половицам, девушка приблизилась к узкой койке, на которой в беспамятстве покоился Уилфред Айвенго. Сквозь приоткрытые ставни, покосившиеся от времени и сырости, в комнату просачивался тусклый вечерний свет, ложась неверными тенями на бледное, измученное лицо юноши. Оно казалось высеченным из мрамора - прекрасным и неподвижным, отрешенным от мирских тягот.

Ревекка бережно опустилась на колени подле убогого ложа. Взгляд ее, полный невыразимой нежности, скользнул по точеным чертам Айвенго, по спутанным русым прядям, разметавшимся по подушке. Дрожащими пальцами девушка коснулась горячего лба рыцаря, отвела со взмокших висков слипшиеся от пота волосы. Какой-то трепет пробежал по ее руке от этого прикосновения, сердце сжалось от странной, тоскливой боли.

Даже сейчас, в пучине беспамятства, сжигаемый лихорадкой, Уилфред казался ей самым прекрасным мужчиной на свете. Воплощением доблести и чести, недосягаемой мечтой, о которой грезит в глубине души каждая девица. И пусть сословные предрассудки и клятвы, данные пред лицом разных алтарей, навеки разделили их - разве могла она, еврейская девушка, не тянуться всем существом к этому лучу света, не сгорать в его сиянии подобно ночной бабочке?

Тихо вздохнув, сдерживая подступившие слезы, Ревекка принялась менять пропитанные кровью и сукровицей повязки на ранах Айвенго. Ловкие пальцы осторожно разматывали присохшие к коже льняные бинты, омывали воспаленную плоть настоем целебных трав, принесенных с собой из дому. Знакомая, привычная работа, что не раз уже спасала многих страждущих, будто омывала и истерзанную душу самой Ревекки. Погрузившись в этот почти ритуальный, умиротворяющий процесс, девушка вдруг поймала себя на том, что беззвучно напевает. Старинная колыбельная на иврите, что певала ей мать в детстве, слетала с губ сама собой. Нежный, чуть надтреснутый от волнения голос Ревекки звучал в сумрачных стенах каморки подобно молитве - робкой мольбе об исцелении, покое и утешении.

Внезапно, когда девушка склонилась над Уилфредом, промакивая бисеринки пота с его лица, рука юноши слабо дрогнула. Пальцы рыцаря нашли ладонь Ревекки и бессильно стиснули ее, будто хватаясь за соломинку. Ахнув, девушка вскинула голову - и встретилась взглядом с синими, как весеннее небо, очами. Айвенго смотрел на нее с изумлением, смятением и нарастающей тревогой.

- Ревекка? Что... что происходит? - пробормотал он пересохшими губами, силясь приподняться на ложе. - Где я? Что за мрачные стены вокруг?

Но тут же, застонав от боли, рыцарь бессильно рухнул обратно на подушку. Лоб его покрылся испариной, грудь часто вздымалась под тонким покрывалом.

- Тише, тише, сэр рыцарь, - поспешно прошептала Ревекка, мягко удерживая Уилфреда за плечи. - Не нужно двигаться, вы серьезно ранены. Мы... мы в плену, в замке Реджинальда Фрон де Бефа. Но я здесь, подле вас. Обещаю, я сделаю все, чтобы вы поправились.

Айвенго нахмурился, явно пытаясь воскресить в памяти ускользающие события. Затуманенный болью и жаром взор заметался по унылой келье, по закопченным стенам и убогой обстановке.

- В плену? Но как? Почему? - пробормотал он, силясь сосредоточиться. - Последнее, что я помню... Ристалище, общая сшибка... Боль в груди и плече, удар, от которого потемнело в глазах... А дальше - лишь мрак и беспамятство.

С неизъяснимой нежностью Ревекка стерла капли пота со лба рыцаря краем покрывала. Покачала головой, и в глазах ее заблестели слезы.

- Вы были тяжело ранены на турнире, сэр Уилфред. Мы с отцом подобрали вас на поле брани, почти бездыханного, в луже крови. Хотели спасти, довезти до безопасного места, выходить... Но по дороге на наш отряд напали люди Фрон де Бефа. Схватили всех, притащили сюда, в этот проклятый замок. Не иначе как по наущению Буагильбера, будь он неладен...

При упоминании имени храмовника лицо Ревекки исказилось, будто от зубной боли. Слезы, более не сдерживаемые, покатились по матовым щекам. Уилфред, до того бессильно распластанный на постели, встрепенулся. Приподнялся на локте и пытливо вгляделся в лицо девушки. В голубых глазах вспыхнула тревога пополам с гневом.

- Буагильбер? Тот тамплиер, с которым я сражался в Акре, на Святой земле? Он здесь, в замке?

Ревекка, всхлипывая, кивнула. Утерла слезы кулачком, но новые тут же брызнули на их место.

- Да, милорд. Он совсем недавно приходил ко мне и моему несчастному отцу. Требовал, угрожал, вымогал, чтобы мы сказали ему, где вас искать. Грозился ужасными пытками, если не откроем, куда вы направились из Йорка и что за манускрипт привезли из Палестины...

- Манускрипт? - поразился Уилфред, хмуря брови. - Тот пергамент, что вручил мне король Ричард перед пленением? Но откуда, Господи, Буагильбер мог про него прознать?

Ревекка бессильно развела руками. По щекам ее вновь покатились слезы.

- Не ведаю, сэр. Он будто одержимый - так рвется заполучить сей свиток. Сулил озолотить нас с отцом, если поможем ему в его черных делах. А когда мы отказались - обезумел от ярости. Кричал, что мы еще дорого поплатимся за свое упрямство...

Тут девушка осеклась и, смутившись, потупила взор. Не смогла, не решилась пересказывать раненому рыцарю все гнусные посулы и домогательства развращенного храмовника. К чему бередить и без того истерзанную душу Уилфреда лишними тревогами?

Но Айвенго, хоть и был измучен ранами и долгим беспамятством, сохранял удивительную чуткость. Превозмогая слабость, он медленно приподнялся на локте. Пытливо, даже требовательно заглянул в опухшее от слез лицо еврейки.

- Ревекка, - медленно, веско произнес он. - Этот подлец Буагильбер... Он посмел как-то обидеть тебя? Оскорбить? Умоляю, скажи мне правду без утайки!

Ревекка молчала, комкая пальцами край покрывала. Не смела поднять глаз, боясь окончательно разрыдаться. Но, встретившись взглядом с Уилфредом - ясным, полным тревоги и сострадания - не выдержала.

Слезы хлынули из покрасневших глаз еще пуще прежнего. Всхлипывая, давясь рыданиями, девушка спрятала лицо в ладонях. Плечи ее сотрясались под тонкой тканью платья.

- Он... Он угрожал мне, сэр Уилфред, - выдавила Ревекка сквозь горькие всхлипы. - Обещал ужасные пытки для отца, если тот не расскажет, куда вы направились. А меня... Меня жаждал силой принудить стать своей наложницей! Сулил новый мир, где возвысит таких, как я - если только я покорюсь его мерзостной воле...

С губ Айвенго сорвался яростный возглас - то ли гнева, то ли боли. Позабыв о своей слабости, не думая о ноющих ранах, он рывком привстал на постели. Сгреб в охапку содрогающуюся от рыданий фигурку Ревекки.

Спрятав пылающее лицо в копне черных как смоль кудрей, Уилфред яростно зашептал:

- Ревекка, посмотри на меня! Слышишь? Посмотри! Я клянусь всем святым - этот подлец Буагильбер ответит за каждую твою слезинку! За каждую кощунственную мысль в твой адрес. Я вызову его на поединок, едва встану на ноги - и убью, слышишь? Заколю, как бешеную собаку!

Сквозь пелену слез Ревекка подняла на юношу полные отчаяния глаза. Замотала головой, цепляясь пальцами за ворот его исподней сорочки.

- Что вы, сэр, что вы! Вы еще так слабы, вам нельзя даже думать о бое! И потом - разве я, ничтожная еврейка, достойна, чтобы из-за меня благородный рыцарь рисковал жизнью?

Вместо ответа Айвенго еще крепче прижал к себе хрупкое тело Ревекки. Коснулся губами ее соленых от слез щек и прошептал с неистовой, почти безумной нежностью:

- Ты достойна большего, слышишь? Ты достойна стать королевой - такая, как есть! Твоя красота, твоя доброта, твое бесстрашие, твоя беззаветная преданность - разве знал я что-либо подобное прежде? С той минуты, как увидел тебя впервые в доме твоего отца - сердце мое было отдано тебе без остатка. Не будь я скован клятвами, долгом и предрассудками моих единоверцев - на коленях просил бы тебя стать моей навеки!

У Ревекки перехватило горло. Осознав вдруг, что почти распласталась в объятиях Уилфреда, прижимаясь к его разгоряченной полуобнаженной груди - девушка вспыхнула до корней волос. Робко попыталась высвободиться, отстраниться, спасаясь от нахлынувших чувств.

- Сэр Уилфред, пощадите... Не нужно, прошу вас! Вы не ведаете, что говорите. Меж нами не может быть ничего, кроме дружбы и сострадания! Ваше положение, ваша благородная кровь, клятвы, что вы давали пред алтарем своей веры...

Но Айвенго лишь сильнее сжал ее в кольце рук - почти грубо, почти до боли. Жадно, требовательно заглянул в бархатные черные глаза, тонущие в алмазных слезах.

- К дьяволу положение, кровь и клятвы! - К чертям собачьим все, что стоит между нами! Ревекка, я так долго молчал, так долго таил это в себе. Но сейчас, здесь, перед лицом самой смерти, я вижу ясно как никогда - ты моя единственная любовь, мое сокровище, мой путеводный свет. Без тебя мне не нужны ни жизнь, ни почести, ни корона. Умоляю, скажи только слово - и будь что будет, я навеки твой!

Сердце Ревекки готово было разорваться от острой, невыносимо сладкой боли. Вся ее душа тянулась к этому человеку, сгорала дотла в пламени его признаний. Позабыв обо всем на свете - об отце в соседней келье, о страшном храмовнике, чьи посулы все еще звенели в ушах, о непреодолимой пропасти их вер и сословий - девушка судорожно обвила руками шею Уилфреда.

Спрятав пылающее лицо на его широкой груди, где гулко, часто стучало сердце, Ревекка еле слышно прошептала:

- Люблю... Давно люблю, с первого взгляда, с первого трепета в груди. Ты рыцарь моих снов, Уилфред. Без тебя мне не будет покоя ни в этой жизни, ни в грядущей. Даже если это грех, даже если завтра нас ждет плаха - сейчас я твоя, вся, до последнего вздоха!

Словно только и ожидая этих слов, Айвенго с хриплым стоном припал к нежным, трепещущим устам возлюбленной. Целовал неистово, жадно, упиваясь вкусом ее слез и собственной крови из прокушенной губы.

А Ревекка отвечала с не меньшим пылом, в огненном безумии позабыв о ранах любимого, о стыде, обо всем на свете. Лишь одна мысль пульсировала сейчас в затуманенном блаженством рассудке - "Пусть это длится вечно!".

В эту ночь для двух гонимых миром изгоев, заключенных в мрачных стенах Торкилстона, будто не существовало более ни страха, ни боли, ни завтрашнего дня. Лишь восхитительное, опаляющее безумие вспыхнувшей вопреки всему любви, не знающей ни веры, ни сословий.

Лишь под утро, в блеклых предрассветных сумерках, истомленные страстью любовники заглянули друг другу в глаза - и увидели в них отражение грядущей беды.

- Как же мы будем дальше, Уилфред? - чуть слышно выдохнула Ревекка, прижимаясь щекой к колотящемуся сердцу рыцаря. - То, что было между нами - лишь краткий сон, украденные крохи счастья. Там, за стенами, нас ждут лишь боль, позор и осуждение...

Айвенко глухо застонал - то ли от ноющей боли в ранах, то ли от осознания горькой правды этих слов. Привлек дрожащую девушку еще ближе, будто пытаясь слиться с ней воедино. Невесомо коснулся губами ее пылающего виска.

- Не знаю, любовь моя. Быть может, нам и впрямь не дано быть вместе. Слишком многое нас разделяет в этой жизни. Но здесь и сейчас я снова клянусь тебе - чего бы мне это ни стоило, я найду способ вырвать нас из этого ада. Освободить тебя, твоего отца и увезти далеко-далеко, где никто не посмеет попрекнуть нас родом и богами. Мы будем вместе, Ревекка - в этом мире или ином!

Дрожа всем телом, Ревекка крепче прильнула к любимому. Как чудесно, как упоительно было слушать эти слова - и как страшно понимать, что им едва ли суждено сбыться...

Но сейчас, в объятиях Уилфреда, было так легко поверить в чудо. Забыть хоть на миг о режущей глаза реальности, раствориться без остатка в блаженном мареве несбыточных надежд.

Слившись в новом бесконечно сладком поцелуе, Ревекка и Уилфред откинулись на жесткое узкое ложе. За решетчатым окном брезжил синеватый, зябкий рассвет - но для этих двоих время остановило свой ход.

Лишь безмолвный каменный свидетель - простой крест на стене - взирал на сплетенные в отчаянной страсти тела христианина и иудейки. Двух обреченных душ, бросивших отчаянный вызов законам божеским и человеческим - во имя своей великой, запретной любви...

Глава 16: Ревность и разоблачение

Бриан де Буагильбер проснулся с первыми лучами солнца, как это было принято у храмовников. Ночь прошла на удивление спокойно - ни тревожных сновидений, ни внезапных побудок. Возможно, сказывалась усталость после вчерашнего турнира, ранений и долгой погони.

Потянувшись до хруста в суставах, Бриан поднялся с жесткого ложа и принялся облачаться в свой белоснежный плащ с нашитым алым крестом - знак принадлежности к ордену Храма. Подойдя к узкому стрельчатому окну, он окинул взглядом внутренний двор замка Фрон де Бефа - пока все было тихо, лишь несколько сонных стражников лениво прохаживались вдоль стен.

Что ж, настало время проверить, как там поживают его пленники - старый еврей Исаак из Йорка и его прекрасная дочь. Ради этой строптивой девицы с волосами черными, как вороново крыло, и глазами лани Бриан был готов забыть и свой обет целомудрия, и планы великого магистра ордена. Но сначала - дело.

Решительным шагом храмовник покинул свои покои и направился вниз, в подземелья замка, где в сырых и темных каморках содержались арестанты. Спустившись по крутой винтовой лестнице и кивнув стражнику, он остановился перед массивной дубовой дверью, окованной железом. Лязгнул засов, и Бриан шагнул в полутьму каменного мешка.

- Доброе утро, почтенный Исаак! - произнес он вкрадчивым голосом, остановившись перед скорчившейся на куче прелой соломы фигурой старого еврея. - Надеюсь, ночь в гостеприимных стенах замка Фрон де Бефа пошла вам на пользу? Вы готовы продолжить наш вчерашний разговор о том загадочном манускрипте?

Исаак медленно поднял голову. Даже в полутьме было видно, как он напуган, но в то же время упрям. Облизнув пересохшие губы, старик хрипло произнес:

- Господин мой, я уже сказал вам - я ничего не знаю ни о каком манускрипте. Я всего лишь скромный еврей-ростовщик, я далек от интриг христианского мира. Умоляю, отпустите меня и мою дочь, мы заплатим вам золотом...

- Вздор! - оборвал его Бриан, теряя терпение. Затем еще раз оглядел каморку и добавил: - Кстати, а где твоя дочь?

При этих словах Исаак судорожно сглотнул и весь сжался, обхватив себя руками за плечи. На несколько мгновений в камере повисла напряженная тишина. Наконец, старик глухо произнес:

- Моя дочь ухаживает за раненым воином. Сказала, что это ее долг целительницы - помочь страждущему.

- Вот как? - Бриан резко обернулся к двери и рявкнул стражнику: - Эй ты, болван! Где дочь этого еврея? Куда вы ее дели?

- Так это... - стражник замялся, опасливо косясь на разгневанного храмовника. - Госпожа как велела отвести ее в дальние покои, там, говорит, какого-то раненого положили, а ее к нему вроде как в сиделки приставили. Вот девка с ним там с вечера и сидит, видать...

Перепрыгивая через ступеньки, Бриан взлетел по лестнице и ринулся по коридорам замка, не обращая внимания на попадавшихся ему по пути слуг и оруженосцев. Он знал, где находятся эти покои - не раз бывал здесь, пируя с Фрон де Бефом и другими баронами после очередного грабительского набега под знаменами принца Джона.

Двери комнаты были не заперты. Влетев внутрь, Бриан с изумлением увидел Ревекку, склонившуюся над постелью раненого. Юноша лежал без движения, его лицо было бледным, дыхание слабым, но казалось, что сама хрупкая фигурка девушки, ее лучистые темные глаза, прикосновения нежных рук вливают в него новые силы. Услышав шум, Ревекка вскинулась и с ужасом увидела разгневанное лицо Бриана.

- Так вот как ты отблагодарила меня за заботу и покровительство, неверная! - прорычал храмовник. - Стоило мне уснуть, как ты тут же побежала утешать своего любовника!

- Сэр рыцарь, вы ошибаетесь! - возразила Ревекка, и в голосе ее звучали одновременно страх и негодование. - Этот юноша тяжело ранен, он борется со смертью. Я всего лишь хотела облегчить его страдания, ведь он так самоотверженно бился вчера на турнире. Неужели в этом есть преступление?

- Молчи, дерзкая девчонка! - зарычал Бриан. - Не тебе, жалкой еврейке, рассуждать о самоотверженности и чести! Уж не хочешь ли ты сказать, что провела всю ночь подле его ложа из чистого милосердия? Что между вами ничего не было?

С этими словами Бриан шагнул к постели и, грубо отстранив Ревекку, склонился над раненым. И тут, вглядевшись в его черты, храмовник застыл от изумления. Даже под слоем запекшейся крови и въевшейся пыли и грязи он узнал это лицо, эти русые кудри - это был Уилфред Айвенго, тот самый оруженосец короля Ричарда, которому тот доверил хранение зловещего манускрипта, ради которого затевался весь заговор против Папы! Человек, за которым Бриан гнался через всю Европу и Англию и никак не мог догнать - и вот теперь, в момент триумфа, жертва сама попала к нему в руки, принесенная этой глупой влюбленной девчонкой!

Торжествующе рассмеявшись, Бриан рывком сдернул покрывало с лежащего Айвенго и начал лихорадочно ощупывать и обыскивать его одежду. Ревекка вскрикнула и бросилась вперед, пытаясь помешать ему, но храмовник с силой отшвырнул ее в сторону. Однако нигде - ни в поясе, ни в складках рубахи, ни в высоких сапогах сакса не было и намека на пергаментный свиток.

- Где манускрипт, отвечай, собака?! - прохрипел Бриан, склоняясь над Айвенго и хватая его за горло. - Я знаю, что король передал его тебе! Куда ты его дел?

Но молодой рыцарь, и без того находившийся на грани жизни и смерти от раны и потери крови, похоже был не в силах произнести ни слова. Он лишь слабо шевельнул губами и снова погрузился в беспамятство. Зарычав от ярости, Бриан разжал пальцы. В этот момент из угла комнаты раздался дрожащий, но решительный голос Ревекки:

- Оставьте его, сэр рыцарь! Разве не видите, что он при смерти? Если в вас есть хоть капля рыцарской чести и милосердия, вы не станете терзать умирающего!

Бриан обернулся к ней. Глаза его пылали такой яростью и жаждой убийства, что девушка невольно попятилась. Сделав два шага, храмовник оказался рядом с ней и, схватив за плечи, с силой встряхнул, словно куклу.

- Ты знала, кто он, да? - прошипел он ей в лицо. - Ты, своими колдовскими чарами пыталась спрятать его от меня? Думаешь, я поверю, что дочь Исаака из Йорка, этого богатого еврейского ростовщика, способна на бескорыстное милосердие? Отвечай, если хочешь жить - где манускрипт?

- Я не понимаю, о чем вы, клянусь! - пролепетала Ревекка, из последних сил стараясь не показывать своего страха. - Я впервые увидела этого юношу вчера на турнире и помогла ему только из сострадания! Я понятия не имею, кто он и что за манускрипт вы ищете! Пощадите, умоляю вас!

Какое-то мгновение Бриан пристально смотрел в ее полные слез глаза, словно пытаясь прочесть в них правду. Потом с проклятием отшвырнул Ревекку прочь и снова склонился над Айвенго. Рывком перевернув его безвольное тело, он принялся ощупывать постель, словно надеясь, что проклятый свиток может быть где-то спрятан. Но и там ничего не было.

- Ты можешь убить нас обоих, негодяй, но ты не получишь того, за чем охотишься! - пробормотал Айвенго, пошевелив пересохшими губами. Видно было, каких неимоверных усилий ему стоит говорить. - Ричард доверил мне манускрипт, но я передал его... другому. Он в надежном месте, где тебе его никогда не найти!

- Псы вас обоих побери! - прорычал Бриан. В бессильной ярости он обернулся к Ревекке, следившей за этой сценой с ужасом и состраданием. - Видишь, глупая девчонка, чем обернулась твоя прихоть?! А теперь... вы оба умрете в мучениях, если не скажете мне, где манускрипт!

С этими словами Бриан выхватил из ножен кинжал и занес его над грудью Айвенго. Ревекка, не помня себя, бросилась вперед и повисла на руке храмовника, пытаясь удержать смертоносный удар.

- Нет, пощадите! - закричала она. - Я скажу вам все, только не убивайте его! Айвенго... сэр Уилфред... он отдал манускрипт моему отцу, Исааку из Йорка! Он оставил его у нас дома, в залог за те доспехи и оружие, что мой отец одолжил ему для турнира! Мы должны были вернуть манускрипт, когда он заплатит долг, но потом... потом случилась вся эта страшная история, сэра Уилфреда ранили, нас захватили в плен, и... Клянусь вам, манускрипт в Йорке, в доме моего отца! Только пощадите этого несчастного, умоляю вас!

Несколько мгновений Бриан молча смотрел на рыдающую девушку, опустившуюся перед ним на колени. Потом медленно опустил кинжал и расхохотался - злобно и торжествующе.

- Что ж, маленькая колдунья, похоже, сегодня твои слезы и мольбы спасли и тебя, и твоего дружка, - процедил он. - Будем считать, что на первый раз вы искупили свою вину. Но знай - вы оба останетесь здесь, в замке Фрон де Бефа, пока я не получу манускрипт. И если старый Исаак попробует обмануть меня, вам обоим не сносить головы!

С этими словами Бриан развернулся и направился к двери, но в этот момент снаружи, со двора замка донесся протяжный звук рога, эхом прокатившийся под сводами.

- Мы еще не закончили этот разговор, - процедил Бриан. - Молитесь своим богам, чтобы все прошло гладко. Иначе вы дорого заплатите за свое коварство!

С этими словами грозный храмовник вышел вон, с силой захлопнув дверь. Лязгнул засов - пленники остались одни в полутемной комнате, озаренной лишь слабыми лучами утреннего солнца.

Несколько мгновений Ревекка молча смотрела на дверь, за которой скрылся ее мучитель. Сердце ее колотилось от пережитого страха, но в то же время ее не покидало странное чувство, что все эти угрозы и допросы - лишь начало какой-то неведомой и страшной игры, правил которой она не понимает. Тряхнув головой, чтобы избавиться от этих тревожных мыслей, Ревекка поспешно обернулась к Айвенго. Молодой рыцарь по-прежнему лежал без движения, его дыхание было слабым и прерывистым. Присев на край постели, девушка осторожно коснулась его лба - он был холодным и влажным.

- Сэр Уилфред, - прошептала она, склонившись к самому его лицу, - умоляю вас, не теряйте сознания! Вы должны быть сильным, должны бороться

Ресницы раненого дрогнули, он с усилием приоткрыл глаза. Взгляд его блуждал, словно Айвенго никак не мог сфокусировать зрение.

- Ревекка... - едва слышно выдохнул он пересохшими губами. - Это ты... Прости меня. Я втянул тебя... в эту ужасную историю. Но поверь... у меня не было выбора. Я должен был доставить манускрипт... в надежное место. Должен был защитить тайну...

- Тише, тише, - девушка мягко коснулась пальцами его губ. - Берегите силы, вам нельзя много говорить. Что бы там ни было в этом манускрипте, какие бы тайны он ни содержал - мы должны выбраться отсюда живыми. Иначе все ваши старания будут напрасны.

- Ты не понимаешь, - с неожиданной силой произнес Айвенго и попытался приподняться на постели. Из последних сил он сжал тонкую руку девушки. - Там, в манускрипте - вся суть христианской веры, основа могущества церкви и Папы. Если он попадет не в те руки - это погубит не только меня или тебя. Это погубит Англию - и весь христианский мир! Храмовники... они хотят власти, хотят сами занять место Папы, понимаешь? Мы не можем этого допустить!

Юноша закашлялся, на губах у него выступила кровавая пена. Ревекка в ужасе вскрикнула и попыталась уложить его обратно, но Айвенго упрямо тряхнул головой и продолжил:

- Если я не доживу... если Бог призовет меня к себе раньше, чем я закончу свою миссию - Ревекка, дай мне слово! Дай слово, что ты разыщешь манускрипт в доме своего отца, отвезешь его архиепископу Кентерберийскому и расскажешь ему все, что знаешь! Только он один достаточно мудр и силен, чтобы противостоять козням Бриана и ордена Храма. Обещай мне!

- Обещаю... - пролепетала девушка, не в силах сдержать слез. - Клянусь вам, сэр Уилфред, я сделаю все, что в моих силах, лишь бы защитить эту тайну! Но умоляю, не говорите так, будто уже стоите одной ногой в могиле! С Божьей помощью вы выздоровеете, и мы вместе доставим манускрипт куда нужно! Только не умирайте, прошу вас!

Из последних сил Ревекка обняла Айвенго, пытаясь согреть его своим теплом, удержать на этом свете. Сколько они пробыли так - минуту, час? - девушка не знала. Ей казалось, что время остановилось, что весь мир перестал существовать за стенами этой полутемной комнаты, озаренной светом ее отчаянной надежды.

Дрожа всем телом, Ревекка вознесла короткую молитву своему богу. Она не знала, услышит ли он мольбы еврейской девушки, но другой надежды у нее не было. Что ж, пусть будет что будет. По крайней мере, она выполнит обещание, данное Айвенго - даже если ради этого придется пожертвовать жизнью и честью...

Глава 17: Весть о пленении

В самом сердце дремучего Шервудского леса, куда не рисковали соваться ни королевские егеря, ни тем более ненавистные простому люду шерифы и бейлифы, раскинулся тайный лагерь лихой ватаги Робина Худа. Здесь, среди исполинских вековых дубов и буков, чьи мощные кроны заслоняли небо, на поросшей изумрудным мхом и папоротником земле горели веселые костры, жарились на вертелах туши оленей и кабанов, звенели песни и смех беззаботных удальцов в линкольнских зеленых кафтанах.

В центре лагеря, на возвышении из камней и бревен восседал сам Робин Худ, прозванный за свой неизменный наряд Робином Капюшоном, или Робин Шервудским. Высокий стройный юноша, едва вышедший из отроческого возраста, с копной вьющихся каштановых волос и быстрыми зоркими глазами цвета осеннего неба, он казался воплощением жизнерадостности и удали. На нем красовался расшитый серебром кафтан из тонкого линкольнского сукна, отороченный мехом куний плащ и высокие сапоги из мягкой кордовской кожи - трофеи с недавнего удачного грабежа. На поясе в богато украшенных ножнах висел короткий прямой меч, а за спиной - могучий тисовый лук почти в человеческий рост и колчан, полный длинных стрел с гусиным оперением.

По правую руку от Робина восседал его закадычный друг и первый помощник Маленький Джон. Прозвище его, впрочем, мало соответствовало внешности: ростом этот рыжебородый здоровяк достигал почти семи футов, а могучие руки-бревна и широченные плечи позволяли ему ломать подковы и крушить черепа, как скорлупки. Маленьким его прозвал сам Робин при первой встрече, и с тех пор так и повелось. Сейчас верный Джон покусывал соломинку, лениво ухмыляясь в усы.

Левее примостился рыжий плут Уилл Скарлет, главный заводила всех проказ и каверз. Невысокий, жилистый и юркий, как ласка, он славился острым языком, быстрым умом и не менее быстрым кинжалом, которым владел виртуозно. Лихо заломленный берет с петушиным пером сидел как влитой на его взъерошенных огненных кудрях, а зеленые глаза искрились лукавством.

Чуть поодаль расположились остальные члены лесного братства: крепкие загорелые йомены в простых кожаных курточках, с колчанами и луками за плечами. Тут были и представительный седобородый менестрель Алан-э-Дейл с арфой наготове, и коренастый Мач Мельник, и проворный Артур-э-Блэнд, и краснощекий весельчак Хоббс. Все они уплетали за обе щеки жареную дичь, запивая ее крепким элем и сидром из больших глиняных кружек и оживленно обсуждали события минувшего дня.

А день и впрямь выдался на славу! Робин со товарищи в очередной раз ловко ограбили обоз какого-то аббата-стяжателя, провозившего под видом даров Святой Церкви богатую добычу, награбленную у своей голодающей паствы. Лихие ребята отобрали золото, серебро и провизию, оставив жирному монаху лишь исподнее да молитвенник, и раздали все бедным крестьянам из соседних деревень. Люди со слезами благодарности целовали руки своему заступнику Робину и осыпали проклятиями алчных церковников. Довольные удачей разбойники, посмеиваясь, пересказывали друг другу забавные подробности этой потехи.

- Эх, жаль ты не видел, Робин, как улепетывал этот толстопузый аббат, сверкая пятками и голым задом! - гоготал, давясь элем, Уилл Скарлет. - Такого петуха и на насесте не сыщешь! А давеча я уложил одного из его охранников, мавра чернявого, аккурат меж бровей - стрелой на излете, в самое яблочко! Уж притащит он нашу меточку своему хозяину в преисподнюю, будьте покойны.

- То был не мавр, дурья твоя башка, а сарацин! - поправил его Джон. – Люди бают, прибыла откуда-то из своих песков целая орава этих нечестивцев, и прислуживает теперь при дворе принца Джона, носы задирает.

- Тьфу, мне-то что! - беззаботно отмахнулся Уилл, ковыряя кинжалом в зубах. - Хоть сарацин, хоть мавр - всем одна дорога, коли на нас с мечом попрут. Наши стрелы всякую нечисть победят, будь спокоен!

- Эх, кабы все так просто, Уилл... - вздохнул Робин, задумчиво глядя на пляшущие языки пламени.

Он вспомнил недавно долетевшие до их лесной глуши тревожные вести: добрый король Ричард Львиное Сердце, возвращаясь из Крестового похода домой, угодил в плен к коварному германскому императору, потребовавшему за него огромный выкуп. А тем временем младший брат короля, принц Джон, прибрал бразды правления к рукам, обложил народ непосильными налогами и открыто потворствует насилиям и грабежам своих норманнских прихвостней. Неспокойно нынче в некогда цветущей саксонской земле...

Робин тряхнул головой, отгоняя тоскливые мысли. Теперь уже ничего не попишешь - даже их маленькая, но отважная ватага не в силах тягаться с целой армией иноземных захватчиков и их прислужников. Остается лишь по мере сил помогать простым людям, грабить богатых и защищать бедных, пока хватит сил и стрел в колчане. А там - как Бог рассудит...

- Эй, Алан, спой-ка нам что-нибудь бодрое, развесели честную компанию! - обратился Робин к менестрелю, силясь улыбнуться. - Что-нибудь этакое старинное, про дела давно минувших дней, когда наши предки-сакы умели постоять за себя и свою землю!

- Есть такое дело, благородный Робин! - охотно откликнулся Алан, подкручивая колки на арфе. - Сложу-ка я вам балладу о подвигах славного Хереварда Последнего Сакса, грозы норманнов и данов! Уж он-то никогда не давал спуску лиходеям и чужеземцам!

Перебрав струны, менестрель запел звучным приятным голосом, а вся ватага дружно подхватила знакомый мотив:

"О, был Хереврд удалым,

Врагам заклятым - страшен,

Для слабых - добрый и правдивый,

Друзьям и соратникам - милый.

С мечом он за правду сражался,

С луком - за бедных вставал,

Зазнаек и трусов не жаловал,

Один против многих стоял..."

Но едва отзвучали последние строки, как вдруг с треском кустов на лесную прогалину выскочил запыхавшийся человек в изодранном мужицком платье. Рухнув перед Робином на колени, незнакомец тяжело дышал, хватая ртом воздух. Видно было, что он бежал сюда без остановки много миль, не щадя сил.

- Что случилось, честной человек? - участливо склонился к нему Робин. - Никак, беда приключилась? Говори смело, не тяни, чем можем - поможем!

- Ох, благодетель наш Робин, спасите! - слезно взмолился мужик, подняв заросшее щетиной измученное лицо. - Рыцари лихие напали, порубили моих товарищей, а господина нашего, доброго тана Седрика Сакса, в полон взяли, вместе с домочадцами! Я один чудом спасся, затаился в чаще, а как опомнился - к вам кинулся, помощи просить!

- Так-так, не части, братец, - успокаивающе произнес Робин, подавая знак Уиллу принести гонцу воды и снеди. - Расскажи-ка все по порядку. Где напали на вас? Куда дели пленников? Примет каких не запомнил?

Крестьянин с благодарностью глотнул воды, закусил краюхой и сбивчиво заговорил:

- Было это вчерась на исходе дня, возвращалися мы с хозяином с турнира в Эшби, ничего не чаяли. Глядь, а из засады лесной целый отряд выскочил, рыцари черные с ног до головы, шлемы закрытые на мордах бесовских. Да не одни мы были, с нами еще два путника ехали - старик еврей в богатом кафтане и девица молодая, дочка его, видать. Эту-то парочку они тоже сцапали в охапку, на коней к себе кинули. Ох и рвалася девка, царапалась, да куда ей супротив закованных-то! А тана Седрика и прочих слуг скрутили, на лошадей побросали, да и были таковы. Я как смекнул, что к чему - в кусты кинулся, жизнь свою никчемную спасаючи, простите уж...

- Ладно, об этом опосля, - отмахнулся Робин, мрачнея лицом. Упоминание о похищенных путниках-евреях заставило его насторожиться. Не дядюшку ли Исаака и кузину Ревекку сцапали ненароком ретивые рыцари вместе с Седриком? Исаак-то тоже на турнир в Ашби ездил! Такое совпадение вряд ли случайно... Но своих подозрений он вслух не высказал.

- Дальше говори, братец. Не приметил, в какую сторону злодеи отбыли? Чьи знамена, гербы на щитах были?

- Не многое разглядел я, Робин-молодец, - покаянно развел руками крестьянин. - В сумерках-то оно не очень видать было. Только показалось мне, что у одного гада крест красный на плаще белом, у другого - вроде три черные лисицы на желтом... А увезли их, родимых, в ту сторону, где возвышается проклятая твердыня Торкилстон, логово Реджинальда Фрон де Бефа, чтоб ему пусто было. Известный душегуб и насильник, только на рожон к нему не суйся! Принц Джон и сам его побаивается, говорят...

- Фрон де Беф, сатана норманнский... - процедил Робин сквозь зубы. Немало наслышан он был об этом свирепом бароне, верной ищейке принца Джона и дружке тамплиеров. Помнится, Маленький Джон как-то видел, как Фрон де Беф с гиканьем гнался за девушкой-крестьянкой, словно за дичью, а догнав, изнасиловал и бросил истекать кровью прямо посреди дороги... Робин стиснул кулаки. Значит, теперь этот подонок держит в своих лапах еще и его близких! Ну, теперь так просто ему это с рук не сойдет!

Робин тяжело вздохнул и решительно поднялся на ноги. Взгляд его заледенел, губы сжались в тонкую линию.

- Братья мои верные! - зычно начал он, окидывая соратников пылающим взором. - Пришла беда, откуда не ждали. Черные псы Фрон де Бефа захватили нашего друга, честного сакса Седрика.

- Бей их, гадов! Мочи норманнских свиней! - загремело над прогалиной. - Веди нас, Робин, хоть на край земли - мы своих в обиду не дадим! Нож в глотку Фрон де Бефу и всей его своре!

- Спасибо, орлы мои ясные! - просиял Робин, растроганный горячей поддержкой друзей. - Знал, что не подведете в черный час! Выручим наших, будьте покойны. А коли кого в бою положим - так тому и быть, нам не впервой! За правое дело и помереть не жалко. Но прежде - закусим на дорожку как следует, припасы соберем - и вьюки вперед! Ночь темна, а дорога не ждет!

Получив благословение вожака, ватага с удвоенным рвением принялась собираться в путь-дорогу незнаемую. Менестрель споро упаковал свою арфу, заменив ее на добрый меч, Хоббс с Артуром нагрузили мулов провизией и фуражом. А Джон с Уиллом, отозвав Робина в сторонку, затеяли военный совет.

- Слышь, вожак, - почесал в затылке рыжий балагур. - Мы-то, конечно, люди бывалые, с дубьем да луком не первый год якшаемся. Но замок брать - это тебе не кошель на большаке срезать. Тут, почитай, целая армия нужна, со стенобитными орудиями, да осадными лестницами, да катапультами всякими. А у нас - кот наплакал, три калеки да воробей на сносях. Может, плюнем, пока целы, а? Они ж не будут вечно в замке сидеть? А как выедут – тут и мы в засаде!

- Типун тебе на язык, придурок! - гневно рыкнул Джон, отвешивая приятелю увесистый подзатыльник. - Вона чего брякнул, дуботряс! То ж тан Седрик, а он нам всем - и отец, и мать, и благодетель! Да я за него хоть в драконью пасть вломлюсь, не то что в какой-то замок! Эх ты, стрелок хренов...

- Будет вам, ребята! - примирительно развел их Робин. Он и сам прекрасно понимал всю безнадежность затеи - но отступать не привык. - Уилл дело говорит, силенок у нас - раз-два и обчелся. Но и на месте сидеть нельзя, пропадут пленники-то! Вот что - давайте для начала с разведкой к Торкилстону подберемся, осмотримся, прикинем, что к чему. А там, глядишь, и придумаем чего, Бог не выдаст - свинья не съест. Лиха беда начало!

- Истинно так, Робин! - облегченно выдохнул Маленький Джон и от души хлопнул вожака ручищей промеж лопаток. - Утро вечера мудренее, как говорится. Ты у нас голова, тебе и карты в руки. Прорвемся, не впервой!

И Робин Капюшон со товарищи отправились навстречу неведомой судьбе, готовые с оружием в руках защитить честь и свободу дорогих им людей.

Глава 18: Неожиданный союз

Вечер опускался на густые заросли Шервудского леса, окрашивая небо в багряно-фиолетовые тона. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь кроны исполинских дубов и буков, бросая причудливые тени на узкую лесную тропу. По этой тропе, то и дело спотыкаясь о торчащие из земли корни, ехал одинокий путник. Это был высокий мужчина средних лет, закованный в черные доспехи с ног до головы. Сплошной шлем скрывал его лицо, а грудь скрывалась под черным сюрко - длинной свободной накидкой без рукавов, которую рыцари носили поверх кольчуги.

Устало покачиваясь в седле, рыцарь размышлял о своей нелегкой судьбе. Вот уже несколько недель он странствовал по Англии инкогнито, не раскрывая своего истинного имени и положения. Хотел своими глазами увидеть, как управляются дела в королевстве в отсутствие законного монарха, томящегося в плену у австрийского герцога. Увы, увиденное не радовало - повсюду творились насилие, грабежи и беззаконие, а принц Джон и его присные только усугубляли страдания народа. Черный Рыцарь стиснул зубы. Нет, не для того он сражался за Святую землю и проливал кровь на палестинских песках, чтобы вернуться в разоренную, униженную страну!

Поглощенный этими безрадостными мыслями, Рыцарь не заметил, как начало смеркаться. Надо было подумать о ночлеге. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался сумрачный, неприветливый лес, все тропинки и просеки сливались в неразличимую чащобу. Рыцарь выругался сквозь зубы. Заплутал, как последний олух!

Внезапно до слуха путника донесся едва уловимый аромат дыма и жареного мяса. Человеческое жилье? Здесь, посреди дикой чащи? Черный Рыцарь напряг зрение - и действительно, вдалеке замерцал слабый огонек, пробивающийся сквозь густые заросли терновника. Воспрянув духом, путник устремился на этот спасительный маячок. Продравшись сквозь колючие кусты, он оказался на маленькой полянке, посреди которой приютилась покосившаяся хижина, сложенная из неотесанных бревен. Из крохотного окошка лился теплый свет очага, а из дверного проема доносились аппетитные запахи варева и свежего хлеба.

Решительно шагнув к порогу, Черный Рыцарь постучал железной рукавицей по низкой притолоке. Несколько мгновений ничего не происходило, потом дверь с натугой отворилась, и на пороге показался коренастый седобородый монах в грубой коричневой рясе, подпоясанный веревкой. Выпученные глаза святого отца смешно округлились при виде внушительной фигуры закованного в латы незнакомца.

- Мир этому дому и тебе, святой отец! - вежливо склонил голову Рыцарь, прижимая руку к груди в рыцарском салюте. - Прости, что потревожил твое уединение, но я заплутал в этой глуши и ищу приюта на ночь. Не найдется ли у тебя угла для усталого путника?

- Ми-мир и те-тебе, добрый человек... - пролепетал ошарашенный монах, судорожно цепляясь за дверной косяк. По всему было видно, что он не часто принимает столь колоритных гостей. Однако долг христианского гостеприимства быстро взял свое.

- Заходи, раб божий, не топчись на пороге. Располагайся у очага, обогрейся, травяного отвара испей. Как говорится, чем богаты - тем и рады. Отец Тук меня кличут, келарем тутошним прозываюсь...

С этими словами монах посторонился, пропуская гостя в дом. Черный Рыцарь с трудом протиснулся в низкую дверь, согнувшись чуть ли не вдвое, и с облегчением выпрямился посреди единственной комнаты, служившей одновременно кухней, трапезной и кельей. В очаге весело трещали дрова, на вертеле над огнем что-то аппетитно шкворчало, распространяя чудесный аромат, а на грубо сколоченном столе красовались объемистый кувшин и пара глиняных мисок.

- Спасибо тебе, добрый отец Тук! - искренне поблагодарил Рыцарь, скидывая на лавку тяжеленные железные перчатки. - Твое гостеприимство поистине безгранично. Позволь узнать - часто ли захожие путники беспокоят твое отшельничество в этой лесной глуши?

- Ох, что ты, сын мой, какое там отшельничество! - замахал руками монах, бодро снуя от очага к столу. - Тут, почитай, проходной двор - то лесорубы забредут, то угольщики, а то, прости Господи, и разбойнички местные на огонек заглянут, подкрепиться с дороги. Да вон хоть Робин наш Худ, вожак ихний - золотой души человек, хоть и лиходей отпетый. Частенько меня, грешного, наведывает, то дичинкой разживется, то медку в подарок принесет. А однова, представляешь...

Отец Тук, увлекшись, принялся взахлеб рассказывать о своих приключениях и злоключениях с вольными стрелками Шервуда, то и дело прерываясь, чтобы помешать варево в котелке или подлить эля в кружку гостя. Черный Рыцарь слушал его вполуха, больше интересуясь ароматным рагу, в котором плавали ломти свежего хлеба, нежели россказнями словоохотливого монаха. Вечный пост и скудная трапеза явно не угрожали круглому брюшку отца Тука.

Но вдруг рассказ келаря прервал резкий звук рога, донесшийся снаружи. Отец Тук запнулся на полуслове и встревоженно огляделся.

- Никак, беда какая приключилась, - пробормотал он, торопливо поднимаясь с лавки. - Трубят сигнал тревоги, общий сбор кличут. Видать, стряслось чего у ребятушек, помощь нужна... Прости, сын мой, придется нам трапезу отложить - долг зовет, грешно в такой час в келье отсиживаться!

- Погоди, отче! - Черный Рыцарь тоже поднялся с места, с неудовольствием покидая так и не тронутое угощение. - Ты сказал - тревога? Какая-то беда? Быть может, я могу чем-то помочь? Как-никак, меч и доспехи при мне, кой-какой опыт в ратном деле имеется...

- Вот спасибо, добрый человек! - просиял отец Тук, на ходу подхватывая свой дорожный посох и перекидывая через плечо суму с припасами. - Истинно, сам Бог тебя к нам заслал в такой час! Не побрезгуй разделить со смиренным иноком и его друзьями опасности и тяготы! А по пути я тебе все как есть обскажу...

С этими словами келарь решительно распахнул дверь, впуская в хижину ночной холод, и ринулся в лесную темень. Черный Рыцарь, подхватив шлем, поспешил вслед за ним, гремя доспехами и честя про себя на чем свет стоит чересчур резвого монаха и свое неуемное любопытство...

Спустя четверть часа быстрого бега по буреломам и оврагам, спутники вышли на обширную поляну, окруженную могучими вековыми дубами. В центре поляны ярко пылал большой костер, вокруг которого сгрудилось несколько десятков человек в одинаковых зеленых балахонах с накинутыми на голову капюшонами. При свете пламени зловеще поблескивали длинные луки и колчаны, туго набитые стрелами с гусиным оперением.

- Эй, братья-вольники! - громогласно провозгласил отец Тук, выступая вперед. - Примите в свои ряды достойного мужа, годного на ратное дело! Он готов подставить свое плечо и меч в нашей беде, хоть пока и не назвал своего имени. Прошу любить и жаловать - Черный Рыцарь!

Лесные разбойники дружно загомонили, сомкнув ряды и с подозрением разглядывая закованного в латы незнакомца. Некоторые хватались за оружие, не понимая, как реагировать на столь неожиданного гостя.

Но тут вперед выступил рослый широкоплечий парень. На нем красовался изумрудно-зеленый кафтан с вышитой на груди серебряной стрелой - знак предводителя шайки. Окинув пристальным взором застывшего в ожидании Черного Рыцаря, он решительно шагнул ему навстречу.

- Приветствую тебя, неведомый гость! - звонко произнес вожак, и Рыцарь догадался - то был ни кто иной, как знаменитый Робин Худ, чья слава лихого разбойника и защитника угнетенных давно уже докатилась до королевского двора. - Я - Робин из Локсли, или Робин Шервудский. А это - мои верные друзья и соратники, вольные стрелки Шервуда, грозы богатеев и бесчинствующих рыцарей. Ты явился к нам в недобрый час - но коли ты и впрямь готов помочь нам своим мечом и доблестью, будь нашим гостем и братом!

С этими словами Робин Худ протянул Рыцарю открытую ладонь. Помедлив мгновение, тот крепко пожал протянутую руку, скрепляя союз. По рядам разбойников пробежал приглушенный ропот, но Черный Рыцарь уже не обращал на это внимания.

Итак, благородный Робин, - обратился он к вожаку, когда представления были окончены. - Каков будет наш план? Времени мало, а крепость Фрон де Бефа, как я слыхал, орешек не из легких.

Робин задумчиво пригладил русые кудри, прикидывая расклад.

- План у нас будет простой, но верный, - наконец изрек он. - Основные силы моих ребят займут позиции вокруг замка и всполошат стрелами обороняющихся по всему периметру стен. Пусть думают, что мы полезли на приступ по-дурному, в открытую, без хитростей. А тем временем ты, сэр рыцарь, возьмешь с собой три-четыре десятка лучших бойцов, проберешься к воротам и попробуешь высадить их тараном под шумок. Глядишь, управимся малой кровью!

- Рискованно, но может сработать, - кивнул Черный Рыцарь, прикидывая в уме диспозицию. - Тогда предлагаю начать пораньше, сразу после рассвета - чтобы застать ворога врасплох во время утренней трапезы. Думаю, двух-трех часов подготовки нам вполне хватит. Собирайте людей, проверяйте оружие и припасы. А сейчас всем отбой - сил набираться перед боем!

Разбойники дружно закивали, расходясь по своим шалашам и землянкам. Скоро весь лагерь погрузился в глубокий сон, лишь дозорные стояли на страже, всматриваясь в непроглядный мрак чащи.

Утро выдалось туманным и сырым. Из низин тянуло промозглой моросью, окутывая все вокруг серой пеленой. Но суровым лесным воителям было не привыкать к таким условиям - они лишь поплотнее закутывались в плащи, готовясь выступать.

Главные силы Робина, возглавляемые Маленьким Джоном и Уиллом Скарлетом, скрытно заняли позиции у стен Торкилстона, рассредоточившись небольшими группами вдоль всего периметра. В ожидании сигнала они проверяли тетивы луков, пересчитывали стрелы, шептали воинственные клятвы.

А в это время из леса, прямо напротив главных ворот замка, начал выступать отряд из примерно сорока воинов. Впереди, на могучем вороном жеребце ехал рыцарь в черных доспехах, зловеще поблескивающих в рассветных сумерках. Приподняв забрало, он внимательно оглядел неприступную твердыню Фрон де Бефа, прикидывая, какие шансы на успешный штурм.

Глава 19: Штурм замка

Хмурым утром тяжелые свинцовые тучи затянули небосвод, словно предвещая неминуемое кровопролитие. В туманной дымке, стелющейся над притихшим лесом, то тут, то там мелькали размытые силуэты вооруженных людей, крадущихся к мрачной громаде замка Торкилстон. Это разношерстное воинство под предводительством Робина Худа и его таинственного союзника, Черного Рыцаря, готовилось штурмовать неприступную твердыню Реджинальда Фрон де Бефа.

Медленно, будто нехотя, туман начал редеть, и в его серых клочьях четче проступили очертания массивных каменных стен, увенчанных островерхими башнями. Низкое, набрякшее утро придавало этому мрачному каменному великану зловещий, угрюмый вид. Узкие бойницы, похожие на глазницы в черепе, таращились на пришельцев с немым укором, словно безмолвно вопрошая - как посмели эти жалкие людишки потревожить многовековой сон древних валунов?

Но Робин Худ и его лесные братья не ведали страха. Бесшумно, словно призраки, они скользили меж деревьев, занимая заранее условленные позиции. Зеленые островерхие колпаки удальцов сливались с листвой, делая их практически незаметными. Длинные луки из тиса поблескивали росой, тугие тетивы тихонько звенели от нетерпения. Каждый разбойник нес полный колчан длинных стрел с серым гусиным оперением - верных спутниц лихих налетов и засад.

Вот Робин, в своем неизменном травянисто-зеленом кафтане, перепоясанный мечом, вскинул правую руку. Этот знак означал - всем приготовиться. Маленький Джон, возвышавшийся над товарищами могучей фигурой, коротко кивнул и покрепче стиснул рукоять тяжелого дубового лука. Уилл Скарлет, ухмыльнувшись в рыжую бороду, демонстративно поддернул тетиву и взвесил на ладони пучок стрел. Все вольные стрелки, как один, замерли в напряженном ожидании.

А на противоположном краю прогалины, ощетинившись пиками и алебардами, сгрудился иной отряд – вооруженные копьями и топорами воины под началом Черного Предводителя. Таинственный воин восседал на угольно-черном жеребце, и его вороненые доспехи зловеще поблескивали в скупых утренних лучах. Глухой шлем полностью скрывал лицо, но даже сквозь узкую смотровую щель чувствовался пронизывающий, пылающий взор, не предвещавший пощады врагу.

Плечом к плечу с Рыцарем встали его верные соратники - могучий светловолосый воин с солидным щитом, приземистый краснолицый здоровяк с секирой на длинном древке, юркий смуглый лучник в кольчуге и шлеме сарацинской работы – лучшие бойцы Робина. Все они сжимали оружие, готовые по первому знаку броситься в смертельную схватку.

Робин в последний раз окинул взглядом выстроившиеся отряды и, набрав полную грудь воздуха, издал пронзительный, переливчатый свист. Условный сигнал к началу штурма! В тот же миг, словно повинуясь неслышной команде, разбойники разом вскинули луки и разрядили в сторону замка несметное множество стрел. Первый залп!

Смертоносный рой с шелестом рассек туманный покров, и вот уже со стен донеслись первые крики боли и проклятий - стрелы находили свои мишени, впиваясь в древесину щитов, разя сквозь кольчужные звенья. Но защитники крепости не дрогнули. Наспех организовав отпор, они принялись швырять со стен камни и обломки скал, пока другие занялись кипячением заранее приготовленной смолы.

Только и слышен был звон тетивы да крики раненых - с обеих сторон. Стрелы осаждающих то и дело впивались в кожаные нагрудники и щиты осажденных, поражая не защищенные доспехами руки и ноги, но и ответный огонь защитников стен с каждой минутой усиливался, начиная понемногу выкашивать ряды лесных воинов. Вскоре стало ясно: одними стрелами замок не возьмешь.

И тогда, перекрывая шум битвы, раздался зычный рык боевого рога - то Черный Рыцарь подал знак своему отряду наступать. С гулким грохотом из-за деревьев выдвинулась прикрывшаяся щитами колонна, толкая перед собой огромный таран - толстенное бревно, наскоро подвешенное на опорах. Мерно вышагивая, бойцы двинулись на приступ ворот под несмолкаемый свист стрел и улюлюканье разбойников Шервуда. На вороном жеребце, возвышался среди всех Черный Рыцарь, сжимая в руке тяжелый обоюдоострый меч, прозванный Сарацинской Погибелью. Доспехи его сверкали адовым блеском, и казалось, от одного лишь этого зрелища защитники вот-вот обратятся в бегство.

Увы, то была лишь иллюзия. Реджинальд Фрон де Беф, Бриан де Буагильбер и Морис де Браси, ставшие во главе гарнизона, и не думали сдаваться. Облаченные в боевые доспехи, они метались за зубцами, понукая своих воинов биться до последнего. Команды сыпались непрерывным потоком, то и дело сопровождаясь зычной руганью.

- Смолы! Лейте больше смолы, псы! Обварите этих деревенщин как свиней! - ревел багровый от натуги Фрон де Беф, потрясая палицей. - Де Браси, ко мне! Собери отряд потяжелее и ударь им в тыл, когда полезут на стены! А ты, Буагильбер, запирай ворота, готовь крючья и котлы, встретим гостей как подобает! Сегодня мы покажем наше кровавое гостеприимство! Оруженосцы засуетились, торопливо исполняя приказы. На стены взобрались рыцари в полном вооружении, неся перед собой прочные щиты. Защитники азартно взвыли, предвкушая расправу.

А штурмующие уже подтащили таран к воротам и, раскачав, с маху обрушили тяжелый набалдашник на створки. Плотное дерево жалобно затрещало, но выдержало. Тогда бойцы, налегли плечом, ухватились за канаты и, размеренно крича, принялись таранить ворота снова и снова, вышибая щепу и круша петли. После нескольких десятков ударов ворота не выдержали.

- Вперед, во имя короля и вольной Англии! - взревел Черный Рыцарь, первым врываясь в пролом. За ним, опрокидывая защитников, хлынул живой поток из людей Робин Худа, ощетинившись мечами и копьями. Началась жестокая сеча в тесноте внутреннего двора, среди разрозненных сараев и амбаров.

Фрон де Беф, завидев бегство своих воинов, взъярился пуще прежнего. Спрыгнув со стены прямо в гущу схватки, он принялся крушить и опрокидывать нападающих чудовищных размеров палицей, прокладывая себе дорогу к воротам. Вскоре на пути у него оказался Седрик Сакс - обзаведясь мечом из замковой оружейной, он принялся яростно рубиться, жаждая отомстить за плен и поруганную честь.

- Вот и свиделись, саксонская падаль! - осклабился Фрон де Беф, узнавая своего недавнего пленника. - Я-то думал, ты давно протух в темнице, как тебе и положено! Ан нет, гляди-ка, еще ползаешь! Ничего, сейчас исправим это упущение!

С этими словами тевтонец взмахнул палицей, метя Седрику в голову. Но тот ловко отпрянул и, поднырнув под страшный удар, полоснул Фрон де Бефа мечом по ногам, разрубая крепления наголенника. Тот взвыл от боли и ярости, пошатнулся, хватаясь за раненую ногу - но тут же выпрямился и с удвоенной силой обрушил палицу на меч Седрика.

Клинок жалобно хрустнул и переломился, не выдержав удара. Обезоруженный Седрик рухнул навзничь, все еще сжимая бесполезную рукоять. Фрон де Беф торжествующе захохотал и вскинул палицу для последнего, сокрушительного удара... Но внезапно между ними возникла черная тень, заслонившая собой павшего сакса.

- Ах ты ж паскуда! - прогремел из-под опущенного забрала зычный голос. - А ну, отведай-ка моего гостинца на прощанье!

Сверкнул длинный прямой меч, со свистом рассекая воздух - и в следующий миг Фрон де Беф взвыл от невыносимой боли. Клинок незнакомца пробил его наплечник, разрубил кольчугу и глубоко вонзился в незащищенное плечо, почти отсекая руку. Роняя оружие, тевтонец тяжело осел наземь, заливая все вокруг кровью.

Черный Рыцарь не стал его добивать. Только с силой выдернул меч из стонущей туши и, перешагнув через нее, ринулся на выручку к Робину, которого как раз начали теснить сарацины Буагильбера. Краем глаза он успел заметить, как подбежавшие разбойники оттаскивают в сторону контуженого Седрика.

- Эй, Робин, как ты там? - крикнул рыцарь, врубаясь в гущу схватки. - Держись, я иду на помощь!

Тем временем лучники Локсли, возглавляемые рыжим заводилой Уиллом Скарлетом, сумели-таки взобраться по приставным лестницам на крепостную стену. Смяв редкую цепочку защитников, они принялись поливать оставшийся гарнизон замка градом тяжелых стрел. С земли их поддерживал меткими выстрелами ворвавшийся через сломанные ворота отец Тук, знаменитый монах-расстрига и битый жизнью ветеран Крестовых походов.

- Вон они, голубчики, никак в часовне схоронились! - басовито гаркнул он, указывая луком на приземистое строение в глубине двора. - А ну, Робин, шугани-ка их оттуда! Глядишь, запоют аллилуйю новым голосом, ха-ха!

Робин только ухмыльнулся на шуточки святого отца. Перехватив меч, он ринулся вперед, увлекая за собой верных друзей. Ворвавшись в часовню, они с ходу опрокинули ряды вставших стеной сарацин и, прорубившись к дальней стене, сшиблись в рукопашной с самим Бриаром де Буагильбером. Тот отбивался с отчаянием обреченного, но долго продержаться не мог.

- Сдавайся, храмовник! - прохрипел Робин, сцепляясь с Буагильбером грудь на грудь. - Твой замок пал, твои люди разбиты! Прими поражение с достоинством, и я, так и быть, сохраню тебе жизнь.

- Ха! Скорее ад замерзнет, чем я склонюсь перед разбойником! - прорычал тамплиер, исступленно молотя мечом. - Лучше смерть, чем бесчестье!

С этими словами он нанес подлый удар, метя Худу в пах. Тот едва успел отпрянуть, и лезвие полоснуло его по бедру, окропив алой кровью. Взревев от боли, Робин схватился за рану, пошатнулся...

И тут сзади на Буагильбера обрушился всей тяжестью своего могучего тела Маленький Джон. Не ожидавший подвоха храмовник грянулся оземь, придавленный громадным валлийцем. Робин, превозмогая боль, мигом очутился сверху, приставив острие меча к горлу тамплиера:

- Все кончено, Буагильбер! Замок взят, твои рыцари повержены. Сдавайся, или клянусь, я вырву твое черное сердце и скормлю воронам!

Но коварный храмовник и не думал признавать поражение. Извернувшись под двойным весом, он умудрился извлечь из поножа кинжал и что есть силы всадил его в ногу Джона. Тот взревел раненым медведем и на миг ослабил хватку - чего Бриану и требовалось.

Столкнув с себя обоих противников, он вскочил и кинулся прочь из часовни, петляя меж охваченных огнем строений. Робин и Джон ринулись за ним, но внезапная вспышка боли от раны сбила Худа с ног. Рухнув на колени, он в отчаянии смотрел, как Буагильбер, хромая, ковыляет к полыхающим конюшням - а оттуда уже выводят двух оседланных коней...

Сердце Робина зашлось от дурного предчувствия. Силясь подняться, он поспешил вслед за беглецом, опираясь на верный лук. Но было уже поздно. Достигнув лошадей, Буагильбер с маху вскочил в седло и, пришпорив коня, помчался к воротам. А на втором скакуне, привязанные к луке, трепыхались две человеческие фигуры в богатых, хоть и изодранных одеждах. В одной из них, Робин, к своему ужасу, признал...

- Ревекка! Дядюшка Исаак! Нет!!! - зашептал он, из последних сил кидаясь вперед. Но раненая нога подкосилась, и Худ снова упал, беспомощно царапая землю.

Черный Рыцарь, покончивший с последними защитниками, подоспел на крик. Мгновенно оценив ситуацию, он вихрем взлетел на вороного жеребца и, не тратя времени на разговоры, ринулся в погоню. Но было уже поздно - Буагильбер с пленниками успел миновать полуразрушенные ворота и вскоре скрылся за поворотом лесной дороги.

Робин мог лишь беспомощно смотреть ему вслед, сотрясаясь от боли и бессильной ярости. Как же так?! Столько трудов, столько жертв - и все напрасно? Кузина с дядей остались в лапах у этого чудовища, и неизвестно, что он с ними сотворит! О, если бы Худ только знал, где логово этой твари, он бы ринулся туда хоть сейчас, невзирая на раны!

Тяжело дыша, Робин с трудом поднялся на ноги. Превозмогая боль и усталость, он принялся скликать своих рассыпавшихся по двору стрелков. Следовало срочно убираться отсюда, пока не обрушились подточенные пожаром стены. Уилл и Джон, хромая, бросились выводить освобожденных пленников, вереницей тянущихся к выломанным воротам.

Седрик, все еще пошатываясь от удара Фрон де Бефа, вел под руку бледную, дрожащую Ровену. Позади плелся Ательстан, опираясь на расщепленное древко копья. Замыкали процессию разбойники, волоча какого-то окровавленного малого без сознания - вероятно, одного из узников подземелий...

Выбравшись со двора, Робин тревожно огляделся, ища взглядом Черного Рыцаря. Неужто и этот храбрец пал жертвой подлого тамплиера? Но нет - вскоре из-за полуобвалившейся стены конюшни показался могучий вороной жеребец со знакомой черной фигурой в седле.

Мрачный и подавленный, Рыцарь подъехал к Робину и, спешившись, сокрушенно развел руками:

- Вот чертовщина, упустил я мерзавца... Слишком большую фору успел набрать, пока мы тут с его прихвостнями разбирались. Мне его арабских коней не догнать! Теперь ищи ветра в поле... Ну ничего, найдем!

Черный Рыцарь ободряюще хлопнул Худа по плечу и повернулся к спасенным пленникам:

- Что же, друзья, на сегодня хватит - Торкилстон наш, и слава Господу! Хотя победа и не полная, но чудище Фрон де Беф повержен, и это главное. Предлагаю уходить отсюда, пока его каменная берлога не обрушилась нам на головы. К тому же, раненых надо перевязать, да и отдых нам всем не помешает. Дальше видно будет!

Робин согласно кивнул. Да, сегодня им всем досталось немало. Но зато сколько невинных жизней они спасли!

Под гул и треск рушащихся перекрытий, под рев беснующегося пламени, усталые, но счастливые победители покидали захваченный замок, волоча своих раненых. Впереди ковылял на раненых ногах гордый Седрик, поддерживая трепещущую Ровену. За ними брел понурый Ательстан, то и дело спотыкаясь о разбросанные обломки. Разбойники с песнями тащили разную добычу. А в самом арьергарде, хромая и опираясь на верный лук, плелся погруженный в невеселые думы Робин...

Он все размышлял о Ревекке. И лелеял планы мести подлому Бриану, давая страшные клятвы. О, он еще найдет эту мразь, чего бы это ни стоило! Кровью умоется тамплиер, на куски порвет его Робин за все злодеяния!

Так, погруженный в думы и мечты о возмездии, Робин Капюшон, справедливый разбойник и лихой стрелок, побрел прочь от пылающих руин Торкилстона. Впереди ждала еще долгая борьба. Но он готов был биться до последнего вздоха. Ибо даже самая темная ночь рано или поздно уступает место рассвету.

Глава 20: Разоблачение

Ранняя весна дышала свежестью и прохладой. В лесу, на широкой поляне у подножия холма, вокруг большого костра расположились победители - усталые, израненные, но счастливые. Люди Робина Худа, все еще не веря в удачный исход штурма, перевязывали раны, делились впечатлениями, подбадривали друг друга. Тут же, на расстеленных плащах, сидели освобожденные пленники - Седрик Сакс со своей воспитанницей леди Ровеной и ее нареченный, Ательстан Конингсбургский. Чуть поодаль расположился загадочный Черный Рыцарь, чье лицо по-прежнему скрывал надетый шлем.

В стороне, под охраной двух дюжих лучников с луками наизготовку, сгорбился единственный захваченный в плен норманн - сэр Морис де Браси. Сраженный в схватке могучим Маленьким Джоном, он не сумел ускользнуть вместе с Буагильбером и теперь обреченно ожидал расправы.

- А ну, волоките сюда этого пса! - скомандовал Робин Худ, мрачно поигрывая кинжалом. - Сейчас мы ему покажем, как обижать честной народ и таскать в полон благородных дам! Эй, Джон, Уилл, приготовьте-ка добрую крепкую веревку, сей же час вздернем голубчика на суку!

Де Браси затрясся, рухнул на колени, силясь поймать взгляд Черного Рыцаря:

- Господин, господин, смилуйтесь! Да, я виновен, я не спорю, но я всего лишь исполнял приказ! Это все Фрон де Беф, чтоб ему гореть в аду! Он затеял похищение, ему и отвечать! Пощадите, я не думал, что до этакого дойдет!

- Обождите, славные йомены, не горячитесь! - подал вдруг голос Черный Рыцарь, шагнув вперед. - Отпустите пленника, развяжите его. Не дело - убивать безоружного, сдавшегося на милость. Всякому греху свое воздаяние положено.

Робин Худ с подозрением воззрился на закованного в черненые латы незнакомца:

- Это еще почему? Быть тебе хоть трижды нашим союзником, сэр рыцарь, но разбойников в моем лесу сужу только я! С чего это ты вздумал мне указывать?

- Имею право, - невозмутимо пожал плечами Черный Рыцарь. - Потом объясню. А пока, будь добр, вели развязать мерзавца и подать ему коня. Пусть отправляется на все четыре стороны, да передаст кое-что своему господину, принцу Джону.

Вольные стрелки возмущенно загалдели, не желая выпускать добычу из рук, но Робин жестом призвал их к молчанию. Что-то в голосе таинственного воина подсказывало ему - лучше послушаться.

- Ладно уж, будь по-твоему, - процедил Худ сквозь зубы, кивая Маленькому Джону. - Слышал, что сказано? А ну, живо развязывай этого висельника, да коня ему! И гляди в оба, чтоб не вздумал сигануть в чащу раньше срока!

Здоровяк проворно распутал веревки на запястьях де Браси и, ухватив того за шиворот, поволок к поляне, где под присмотром Мача паслись отбитые у норманнов лошади. Вскоре опальный рыцарь, изумленный внезапным освобождением, вновь предстал перед Черным Рыцарем, нетвердо держась в седле.

- Что ж, сэр Морис, вижу, ты крепко усвоил преподанный тебе урок, - произнес незнакомец, скрестив на груди руки. - Что ж, ступай с миром. Но прежде передай своему покровителю, его высочеству принцу Джону - пусть готовится держать ответ перед братом, нашим добрым королем Ричардом! Скоро он вернется из плена - и спросит с изменников по всей строгости!

Де Браси аж подпрыгнул от изумления, вытаращив глаза:

- По какому такому праву ты говоришь словами короля? Принц Джон - пока законный правитель Англии, и нечего тут...

- Молчать, когда я говорю! - неожиданно громовым голосом рявкнул из-под шлема Черный Рыцарь. Потом, чуть помедлив, он медленно поднял закованные в латы руки и решительно стащил с головы глухой черный шлем.

Раздался дружный вздох изумления, тут же сменившийся гробовой тишиной. Перед собравшимися предстал стройный черноволосый мужчина лет сорока на вид, с пронзительными синими глазами и волевым подбородком. Открытый благородный лоб пересекала тонкая полоска белого шрама.

- Вот те крест, никак это сам епископ Хьюберт! - выдохнул потрясенный до глубины души монах Тук, коему вчера так и не довелось увидеть гостя без шлема. - Хьюберт Уолтер собственной персоной, или я не келарь!

- Он самый, отче, - серьезно кивнул епископ, обводя взглядом ошарашенную толпу. - Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский, королевский юстициарий и канцлер Англии. А также, - он многозначительно воздел палец, - папский легат, имеющий особые полномочия от его святейшества касательно некоторых... деликатных вопросов. В том числе - козней иных псов-храмовников, возомнивших себя выше власти мирской и духовной. Теперь ясно, сэр Морис?

Де Браси, враз сделавшийся белее полотна, судорожно закивал и попятился, силясь поклониться прямо с лошади:

- Ваше преосвященство, ваша милость... Простите нижайше, я не подозревал... Немедленно отправляюсь выполнять ваш приказ! Принцу Джону все передам точнехонько, не извольте гневаться!

С этими словами незадачливый рыцарь стегнул коня и пулей умчался прочь, только пятки засверкали. Должно быть, вообразил, что это сам дьявол пожаловал по его душу, не иначе.

Робин и его стрелки, все как один, ошеломленно воззрились на прославленного иерарха, явившего себя из-под личины Черного Рыцаря. Они и помыслить не могли, что их боевым товарищем окажется столь могущественная персона!

- Вот так номер! - нервно хохотнул рыжий плут Уилл Скарлет, почесывая затылок. - Выходит, мы тут запросто хлеб-соль с самим епископом делили, а? То-то я смекнул, больно уж речист наш гость для простого воина! Ну, удружил так удружил! Что теперь с нами будет-то, а, братцы? Как пить дать - всех на виселицу определят, за компанию с разбойным людом...

- Типун тебе на язык, дурья башка! - вполголоса цыкнул на него отец Тук, украдкой показывая Уиллу увесистый кулак. - Чай, не вор какой - святой человек, епископ! Да такой, что и самому королю Ричарду друг сердечный. Уж он-то в обиду нас не даст, будь покоен! А ну, молчи в тряпочку, не то живо схлопочешь у меня лещей по первое число!

Хьюберт Уолтер тем временем смерил притихших разбойников внимательным, цепким взором, словно пытаясь проникнуть в самую душу. Потом перевел глаза на Робина и, шагнув к нему, протянул для пожатия руку:

- Не робей, сын мой! Уверяю тебя, ни о каких виселицах и речи нет. Напротив - позволь выразить тебе мою глубокую признательность за все, что ты и твои славные ребята совершили здесь во имя добра и справедливости! Знай - о ваших подвигах и благородстве ведают не только в народе, но и при королевском дворе. И пусть вас именуют разбойниками - истинные ваши дела говорят сами за себя. Без вашей помощи я ни за что не сумел бы спасти леди Ровену и ее спутников, и изловить злодеев. А теперь спрошу - могу ли я чем-то отблагодарить тебя, несгибаемый Робин Худ?

Робин, все еще не оправившись от потрясения, медленно пожал протянутую руку и, поклонившись, пробормотал:

- Ваше преосвященство, право слово, нам ничего не нужно! Мы люди простые, нам награды ни к чему. Лишь бы вы на нас зла не держали, да не вешали без разбору, и то ладно! Живем мы в лесу вольной волею, боремся с притеснителями по мере сил своих. А за помощь - какая тут помощь, то наш долг, и всего делов!

- И все же, друг мой, я желаю непременно наградить вас за верную службу Англии и королю! - настаивал Уолтер, хлопнув Робина по плечу. - Проси чего хочешь - в разумных пределах, конечно! Все, что в моих силах - обещаю исполнить.

Робин в замешательстве переступил с ноги на ногу. И, наконец, решился. Обернувшись к своей ватаге, он смерил товарищей многозначительным взглядом и жестом подозвал к себе Маленького Джона и отца Тука. Когда те с готовностью предстали рядом, он вполголоса произнес:

- Владыка, коль желаете вы облагодетельствовать нас, покорнейше прошу - отойдемте в сторонку, потолкуем с глазу на глаз. Дело у меня к вам крайне щекотливое, не для чужих ушей. Надеюсь на ваше благоразумие и понимание...

С этими словами Робин подхватил епископа под локоть и мягко, но настойчиво повлек прочь с поляны, в тенистый лесной сумрак. Маленький Джон и отец Тук, переглянувшись, двинулись следом. В рядах стрелков Шервуда пронесся удивленный ропот - все гадали, какие такие тайны удумал поверять их вожак всесильному прелату.

Отойдя на достаточное расстояние, Робин глубоко вздохнул и, повернувшись к Уолтеру, решительно произнес:

- Ваше преосвященство, то, что я сейчас скажу - прошу сохранить в тайне, иначе мне конец. Только эти двое, - он кивнул на Джона и Тука, - знают мою подноготную, больше - никто. Уж вы меня не выдавайте!

Хьюберт понимающе кивнул, всем своим видом выражая готовность внимать. Тогда Робин, понизив голос до шепота, торопливо заговорил:

- Епископ, я ведь на самом деле не сакс. То есть, сакс, конечно - только не по крови. Отец у меня тоже был добрый йомен Локсли, да только... Приемным отцом он был... В общем, настоящие родители мои - евреи из Йорка. Мать моя - сестра Исаака из Йорка, ростовщика известного. Погибла она, когда мне и двух месяцев не было. В страшном еврейском погроме, учиненном норманнской сволочью.

Уолтер слушал исповедь Робина, не перебивая, лишь в глазах его отражалось безмерное изумление пополам с сочувствием. Когда Худ выдохся и смолк, епископ осторожно взял его за плечи и, глядя прямо в глаза, тихо произнес:

- Сын мой, не бойся. Я никому не выдам твоей тайны, будь покоен. Более того - я глубоко восхищен твоим мужеством и честностью. Знаю, каково приходится евреям в нашем королевстве, сам не раз заступался за них перед Ричардом и баронами. Но, похоже, тебе выпали совсем уж тяжкие испытания... Получается, похищенный Исаак и его дочь...

- Они моя семья, ваше преосвященство, - глухо отозвался Робин, опуская голову. - Дядюшка Исаак и кузина Ревекка. Бриан де Буагильбер, подлая тварь, уволок их с собой, когда бежал из осажденного замка. Страшно подумать, что может сотворить с ними этот зверь в облике человека...

- Вот оно что, - задумчиво протянул Хьюберт, поглаживая подбородок. - Я так и знал, что повсюду торчат поганые уши этих храмовников! Папа как в воду глядел, снаряжая меня сюда расследовать их бесчинства. Что ж…. Не кручинься, Робин. Коль скоро мы с тобой теперь заодно - я вызволю твоих родичей из лап этой своры, будь спокоен. У меня на Бриана и его дружков давно уже крепкий зуб имеется, за прошлые провинности. Вот и сполна им теперь воздам, собакам! А тебе - мое епископское благословение и всяческое содействие, по первому зову. Ну а коли кто прознает про твое еврейство - шепни только, живо рот заткнем! Нынче, считай, все Шервудское братство под моей защитой ходит, и горе любому, кто на вас руку поднимет!

Робин, потрясенный неожиданным покровительством, рухнул перед епископом на колени и порывисто поцеловал край его рясы:

- Спасибо, владыка! Век не забуду доброты вашей! Разрешите же и мне преклонить перед вами колено и дать обет верности - отныне и до самой смерти! Против любого недруга за вас встану горой, лишь свистните!

- Встань, Робин, - улыбнулся Хьюберт. - Благодарю за клятву, хотя, Бог свидетель, в ней нет нужды. Верю я тебе и так, без лишних слов. Ну а теперь пойдем-ка к остальным, что-то мы тут засиделись. Еще, чего доброго, решат, что я тебя тут втихаря грехи отпускаю, ха-ха!

С этими словами епископ приобнял Робина за плечи и, кивнув монаху с Джоном, неспешно зашагал обратно на поляну. Там, у весело пылающего костра, уже вовсю шла пирушка - разбойники из припрятанных запасов соорудили целый пир в честь удачной победы.

На вертелах жарились кабаньи и оленьи туши, из бочонков лился крепкий эль и сидр. Уилл Скарлет с Мачем и Артуром наигрывали на дудках и волынках залихватские мотивчики, а лихие стрелки, привалившись у деревьев, наперебой горланили лесные баллады. Даже чопорный Седрик и томная Ровена, забыв про этикет, лакомились жареным мясом прямо руками, запивая его пенным элем из щербатых кружек.

Увидев приближающегося Уолтера с Робином, гуляки приветственно загомонили, потеснились, освобождая им место в круге. Епископ принял из рук Тука увесистую кружку, отхлебнул добрый глоток и, прокашлявшись, зычно провозгласил:

- Други мои! Подвиг ваш велик и славен - замок Торкилстон взят, злодеи повержены, пленники освобождены! Ваша доблесть и отвага войдут в анналы истории наравне с деяниями славных рыцарей прошлого. Но особо хочу поблагодарить вот этого скромного юношу - несгибаемого Робина из Локсли, чей острый ум и умелое водительство направляли ваши десницы в сегодняшней битве. Ибо не всякому графу или барону дано совладать с разношерстной вольницей - а он сплотил вас и повел к победе, как истинный полководец! Так выпьем же за него, други - за Робина Худа, доблестного предводителя шервудских молодцов!

Лесное воинство отозвалось восторженным ревом, дружно звеня кружками и чарками. Робин зарделся от смущения и гордости, отхлебнул эля, не чуя вкуса. Надо же, сам епископ, первый советник короля - и превозносит его, простого йомена! Такой чести он не удостаивался за всю свою жизнь.

- Благодарствую, ваша милость! - пробормотал Робин, низко кланяясь Уолтеру. - Право слово, не стоит расточать на меня столько похвал. Я лишь исполнял свой долг, защищал угнетенных от произвола сильных мира сего. И вся честь победы - прежде всего вам, сумевшему в одиночку отбить мечом узников у этих псов норманнских. Без вас нам ни за что не совладать бы с такой кучей рыцарей!

- Ну что ты, что ты, - отмахнулся епископ, потчуя Худа куском оленины. - Не будь твоих ребят с луками наготове – мы бы их не сломили сами в воротах. Так что не принижай своих заслуг, друг мой. Я ведь тоже кой-чего в ратоборстве смыслю, сам немало сарацинов на святой земле положил...

С этими словами Уолтер залпом допил свой эль, смахнул рукавом набежавшую слезу и, тряхнув гривой, решительно поднялся на ноги.

А в вышине, сквозь дымные облака, уже посверкивали первые звезды, зажигаясь одна за другой на черном небосводе. Быть может, они предвещали скорое окончание смутных времен и начало новой, светлой эпохи в истории многострадальной английской земли?

Глава 21: Откровения и решения

Ясное весеннее утро окрасило небосвод нежной лазурью, а прогалину, укрытую молодой изумрудной травкой, наводнило щебетание проснувшихся птиц и ароматы первых цветов, робко выглядывающих из-под опавшей листвы. Казалось, сама природа спешила поскорее избавиться от мрачных теней вчерашнего побоища и воздать хвалу новому дню.

На поляне, вкруг еще тлеющих головешек ночного костра, в живописном беспорядке раскинулись шатры и навесы, под которыми досматривали последние сны храбрые йомены Шервуда и их случайные гости - спасенные из застенков Торкилстона узники. Меж сонных тел сновали немногочисленные дежурные, хлопоча над скромной трапезой и бряцая котелками и мисками.

В стороне от этой идиллической суеты, облокотившись на замшелый ствол дуба, восседал хмурый и задумчивый епископ Хьюберт Уолтер. Рассеянно ковыряя ложкой в миске с дымящейся кашей, он пытался собрать воедино разрозненные звенья странной цепи событий, приведшей его в этот разбойный стан. Итак, Ричард в плену, Джон злоумышляет против брата, а проклятые тамплиеры и вовсе затеяли черт знает что в своем гнезде разврата и ереси! Как тут разобраться, за что хвататься в первую очередь?

От тягостных дум прелата отвлек шорох приближающихся шагов. Подняв глаза, Хьюберт увидел высокую фигуру Седрика Сакса, что неспешно прогуливался меж шатров, то и дело окидывая пытливым взором окрестные дебри - должно быть, диковинно было сему степенному тану наблюдать такое сборище, с позволения сказать, удальцов. Уолтер поспешно отставил миску и приветливо помахал рукой:

- Доброе утро, достойный Седрик! Как спалось на вольном воздухе, после душных подземелий треклятого норманна? Я смотрю, ты уже совсем оправился от тягот плена - вон какой бодрый и свежий, прямо глаз радуется!

Тан вздрогнул от неожиданности, но тут же расплылся в ответной улыбке и, приблизившись, отвесил епископу почтительный поклон:

- И вам доброго здравия, ваше преосвященство! Премного благодарен за участие и освобождение - век не забуду вашей доброты, хоть и не довелось толком потолковать вчера за суматохой. Ох, и натерпелись же мы страху в этом проклятом замке - думали, и не выберемся уже! Но вы, никак, сам Господь вам подсобил - уж больно лихо вы этих норманнских псов отделали, любо-дорого поглядеть было!

Уолтер смущенно хмыкнул, почесывая затылок:

- Ну что ты, Седрик, какое там - сам Господь! Спасибо, конечно, на добром слове, но не я один старался. Вон, удальцы Робин Худа знатно подсобили, без них бы ни за что не управился. Да и сам Робин - истинный молодец, хоть и смутьян, прости Господи. Давненько я такой удали не видывал - орел, а не малый! Жаль только, упустил он этого мерзавца Буагильбера. Эх, была бы моя воля - живо упрятал бы всю эту братию за толстые монастырские стены, от людских глаз подальше! Прости, тан, что-то я больно разболтался. Это все нервы, знаешь ли, расшалились после вчерашней свистопляски.

Седрик сочувственно закивал, присаживаясь рядом на траву:

- Истинно так, владыка, истинно так! У самого до сих пор поджилки трясутся, как вспомню, через что довелось пройти... Но ты не кори себя - Робин наш и впрямь молодчина, да и тебе, епископ, честь и хвала! Уж теперь-то, верно, зауважают злыдни разбойный люд шервудский, небось, в штаны со страху наложат, коли учуют, что вы с ними спознались! А этого Буагильбера - да и ну его к дьяволу, всяко не уйдет он от расплаты. Сдается мне, скоро сам к нам прискачет, словно пес какой на сворке - вон как его приятеля де Браси вчера пронесло отсюда, будто ошпаренного! Ох, и повеселил же ты нас тогда своим представлением - ажно до слез проняло!

Уолтер расхохотался, живо припомнив перекошенную физиономию незадачливого норманна:

- Да уж, тот еще спектакль вышел! Ничего, авось попомнит сей гордец, как шутки шутить с епископом саксонским - в другой раз небось без спросу в дружки к принцу Джону не полезет. Кстати о дружках, Седрик... Позволь спросить - нет ли вестей какой о сыне твоем, доблестном Уилфреде Айвенго? Сдается мне, он тоже мог бы пролить свет на всю эту кутерьму с похищениями и бесчинствами тамплиеров. Все же как-никак, а оруженосец он королевский, стало быть, знает немало.

Тан помрачнел лицом и тяжело вздохнул:

- Ах, владыка, и не напоминай! Сам места себе не нахожу - где он, что с ним? С тех самых пор, как отправился мой Уилфред в треклятый Крестовый поход вместе с Ричардом - ни слуху ни духу от него, будто в воду канул! Одни только слухи ходят, мол предал он короля-то нашего, навел на него германцев каких-то, и те его, сердешного, в полон взяли. Да быть того не может, владыка! Не таков мой сын, чтобы на такую подлость пойти - да пусть у меня язык отсохнет, коли хоть на йоту этому поверю! Не иначе как норманские псы брешут...

- Полно, полно, Седрик, не кручинься! - поспешил утешить его Хьюберт, ободряюще похлопав тана по плечу. - И в мыслях не было попрекать тебя или сына твоего чем-либо дурным. Я ведь только прибыл со Святой земли и от нашего Доброго Ричарда - и уж поверь, не молвил он ни единого слова супротив Айвенго. Напротив - всяко обмолвился государь, мол верного пса и друга потерял, сокрушался очень, переживал. Потому и расспрашиваю я, не знаешь ли чего. Ну да ладно, Бог не без милости. Авось еще отыщется твой сокол ясный...

- Я не предавал короля! - внезапно раздался с противоположного края поляны слабый, но твердый голос. Уолтер и Седрик, вздрогнув от неожиданности, обернулись на звук - и застыли как громом пораженные.

Из полутьмы шатра, пошатываясь и придерживая бок, выбиралась долговязая фигура, закутанная в покрывало на манер савана. Белое, как мел, лицо пришельца обрамляли замызганные кудри, слипшиеся от крови и пота. Но не узнать эти пронзительно-синие глаза, сверкающие из-под насупленных бровей, было невозможно!

- Сын мой! Уилфред! - страшно закричал Седрик, порываясь вскочить. В два прыжка он очутился возле шатающегося молодого человека и, рыдая, стиснул его в объятиях. - Жив! Жив, ненаглядный ты мой! Я верил, всей душой верил, что Господь сохранит тебя, не допустит погибнуть безвинно! Где же ты пропадал, отрада моя? Через какие мытарства тебе довелось пройти? Расскажи же скорее!

Айвенго, морщась от боли, осторожно высвободился из медвежьих объятий отца и, покачнувшись, упал на руки подоспевшего Уолтера.

- Владыка... Сир епископ, вы ли это? - пробормотал он одними губами, силясь сфокусировать мутнеющий взор на лице священника. - Хвала Всевышнему, вы живы... Я слышал ваш разговор с отцом. Знайте же - все обвинения против меня - подлая ложь! Никогда бы я не предал моего доброго короля и друга, да покарает меня Господь! Это все козни де Буагильбера и его приспешников, иродов треклятых...

- Тише, тише, сын мой, - остановил его Хьюберт, бережно укладывая Айвенго на подостланный плащ и поднося к губам флягу с водой. - Молчи пока, не трать понапрасну силы. Никто здесь и не думает винить тебя в предательстве - Ричард сам подтвердил твою преданность и послал меня на розыски. Вот и свиделись, слава Богу! Сейчас главное - залечить твои раны, а уж потом ты все нам расскажешь, не торопясь.

А вокруг уже собиралась пестрая толпа - разбуженные шумом йомены Робина, хмурый со сна Тук, встревоженная Ровена и зевающий Ательстан. Все они наперебой принялись забрасывать бедного Айвенго вопросами, охами и причитаниями, так что Уолтеру пришлось пустить в ход весь свой епископский авторитет, чтобы угомонить не в меру разошедшихся соратников:

- А ну, цыц мне тут, оглашенные! Дайте человеку продохнуть, чай не на ристалище! Вишь, еле жив малец, а вы со своими расспросами да советами. А ну, кыш отсюда, живо! Вон, леди Ровена, милая, распорядись, чтобы несли сюда воду, бинты, мазей каких целебных - будем рыцаря нашего с того света вытаскивать. Да, еще вели-ка Тука ко мне кликнуть, он в этих делах смыслит побольше нашего. А вы, ребятки, пока свободны. Как понадобитесь - позовем.

Обескураженные йомены неохотно разбрелись, ворча под нос что-то невразумительное. Ровена споро умчалась выполнять указания епископа - надо думать, не терпелось ей потолковать с Уилфредом наедине, но куда теперь денешься?

Вскоре явился заспанный Тук, волоча целый ворох холстин и коробов со снадобьями. Преклонив колени рядом с епископом, он принялся обстоятельно осматривать и ощупывать раны и ушибы Айвенго, прикладывая то припарку, то компресс.

- Ну что, отче, как он? - нетерпеливо спросил Уолтер, с тревогой вглядываясь в бледное лицо юноши. - Сильно помят, а? Выходим?

- Да ничего, владыка, жить будет! - добродушно успокоил его монах, утирая вспотевший лоб. - Ребра, конечно, помяты знатно, кровищи вон сколько потерял. Ну да кости целы, нутро, вроде, не задето - одна только плоть страдает. Сейчас перевяжем покрепче, настоек моих волшебных попоим - глядишь, дня через три-четыре и на ноги встанет, даст Бог. Молодой ещё, крепкий, куда ему деваться-то? Ишь, глазищами уже зыркает, соколик, рвется небось геройствовать дальше!

Айвенго и впрямь нетерпеливо заворочался под руками монаха, норовя приподняться на локте. Лицо его понемногу начало обретать краски, взгляд прояснился.

- Благодарю тебя, добрый брат Тук, - пробормотал Айвенго слабым, но уже куда более уверенным голосом. - Воистину, нет лекаря искуснее тебя во всей Англии! Дай-то Бог и мне когда-нибудь отплатить тебе той же монетой.

Между тем, вокруг ложа раненого опять собрались близкие Айвенго - Ровена, Ательстан. Епископ Уолтер поднялся и, сделав повелительный жест рукой, призвал всех к тишине:

- Друзья мои, я понимаю ваше волнение и радость от встречи с сэром Уилфредом. Но прошу вас - дайте ему сейчас покой и отдых, которые так необходимы для его выздоровления. Уверяю, у вас еще будет время наговориться всласть, когда он встанет на ноги. А пока - прошу всех оставить нас наедине. Мне нужно обсудить с Айвенго некоторые важные вопросы с глазу на глаз.

Собравшиеся, хоть и не без ропота, начали расходиться - видно было, что слово епископа для них закон. Вскоре на поляне остались лишь Хьюберт Уолтер и неподвижно лежащий Айвенго. Дождавшись, когда звуки голосов и шагов окончательно стихнут вдали, Уолтер придвинулся ближе к Айвенго и, понизив голос, произнес:

- Что ж, сын мой, вот мы и остались одни. Позволь мне для начала передать тебе наилучшие пожелания от нашего доброго короля Ричарда. Он очень обеспокоен твоей судьбой и просил меня непременно разыскать тебя, где бы ты ни был. И, похоже, сам Господь свел нас здесь не случайно...

Айвенго приподнялся на локте, преодолевая боль, и вопросительно взглянул на епископа:

- Король? Вы виделись с Ричардом, владыка? Он цел, он на свободе? Когда же это было, поведайте скорее!

Уолтер успокаивающе положил руку на грудь Уилфреда, укладывая его обратно:

- Не волнуйся, все в порядке. Да, я имел счастье лицезреть нашего государя совсем недавно - когда он еще томился в плену у этого негодяя Леопольда Австрийского. Король отправил меня к тебе не только ради вестей о твоем здравии. Видишь ли, он поведал мне об одной крайне важной и деликатной вещи, которую перед пленением вверил тебе на хранение. Полагаю, ты догадываешься, о чем речь...

При этих словах Айвенго слегка побледнел и невольно стиснул краешек покрывала. Видимо, король рассказал Уолтеру о манускрипте. Неспроста ведь он спрашивает...

- Вы говорите о том пергаменте, владыка? - осторожно осведомился Уилфред, стараясь не выдать волнения. - Да, Ричард и вправду отдал мне на хранение один странный манускрипт прямо перед отъездом из Акры. Сказал, что это очень ценная и загадочная вещь, и что я во что бы то ни стало должен уберечь ее от посторонних глаз. Особенно - от тамплиеров, которые зачем-то сильно им интересовались. Я, конечно, поклялся сохранить манускрипт, хотя, по правде, мало что в этом понял.

Хьюберт кивнул, внимательно слушая рассказ молодого рыцаря. Когда тот закончил, епископ наклонился ближе и с нажимом спросил:

- Скажи мне, Уилфред, а где манускрипт сейчас? Все еще у тебя? Или ты, не приведи господь, умудрился потерять его во всей этой кутерьме?

Айвенго покачал головой и слабо улыбнулся:

- Нет, что вы, владыка. Хоть за последние месяцы мне и довелось пройти через множество злоключений, но я всегда держал манускрипт при себе, помня наказ короля. Однако... Когда я, весь измученный дорогой, приполз наконец в Англию, то рассудил, что таким ценным и таинственным документом не стоит рисковать, таская его с собой. И пока в моей голове созрел один план...

Уилфред замялся, собираясь с духом. Потом, вздохнув, продолжил:

- В общем, по прибытии встретил я одного человечка - еврея-ростовщика Исаака. Слыхал я, что учен он необычайно, все книги древние читает, языки разные разумеет. Вот я и решил попросить его взглянуть на манускрипт. Авось, думаю, сумеет разобрать, что там написано - а заодно и на хранение возьмет, у евреев ведь с этим строго, все под семью замками держат...

Уолтер при этих словах понимающе хмыкнул, но перебивать не стал. А Айвенго, воодушевившись, продолжал свой рассказ:

- Исаак согласился помочь. Взял он, значит, пергамент, долго его изучал, что-то бормотал на своем иврите. А потом позвал меня и говорит: "Сэр Уилфред, тут дело такое... Написано здесь, судя по всему, самим Иисусом Христом. И якобы отрекается он в этом послании от всего, чему учил при жизни. Мол, нет никакого бога, нет чудес и воскрешения - все это выдумки апостолов. А истинный смысл учения - жить по совести и уму, а не слепо веровать..." Я, конечно, рот раскрыл от изумления - это ж какая ересь, прости господи! Это если обнародовать - такой переполох поднимется, камня на камне не останется от веры христианской! Тут-то я и смекнул, почему король так трясется над манускриптом и почему тамплиеры вокруг него вьются. Не иначе как задумали они шантажировать этим папский престол и самим заправлять всем!

- Вот оно что! - не удержался от восклицания Хьюберт, всплеснув руками. - Похоже, сын мой, ты оказался в самой гуще заговора, сам того не ведая. Знаешь, ведь король-то не зря именно меня к тебе подослал. Видишь ли, я и сам уже неплохо осведомлен об этом манускрипте и тайных кознях храмовников. Могу даже больше сказать - сам Папа Римский уполномочил меня провести расследование их бесчинств и пресечь распространение ереси.

Глаза Айвенго округлились от изумления. Он порывисто схватил епископа за руку:

- Владыка, но откуда?.. Как вы?..

Уолтер со вздохом откинулся на спинку походного стула и начал не спеша рассказывать:

- Видишь ли, Уилфред, будучи одним из ближайших соратников Ричарда, я сопровождал его в Крестовом походе. После взятия Акры меня, как одного из немногих, кому король всецело доверял, отрядили в Иерусалим - договариваться с Саладином о мире. И вот, представляешь, на одной из тайных встреч Саладин вдруг сам заговорил о некоем таинственном манускрипте, из-за которого среди тамплиеров вроде как раскол намечается. Якобы допросил он одного еврея-книжника, у которого этот самый манускрипт был отобран Буагильбером и компанией. Еврей-то с перепугу и выложил султану, в чем там дело...

Уолтер ненадолго умолк, погрузившись в воспоминания. Потом тряхнул головой и продолжил:

- В общем, смекнул я, что ничего хорошего этот манускрипт не сулит. Тут же, по окончании переговоров, рванул в Рим, к Папе - так, мол, и так, Ваше Святейшество, неладное творится, принимайте меры! Папа, ясное дело, всполошился, раскричался даже. Какой-такой манускрипт, какая ересь?! В общем, учинил мне целый допрос с пристрастием. Ну а под конец возложил на меня миссию особой важности - дескать, немедля отправляйся в Англию, разыщи манускрипт этот треклятый и уничтожь к чертовой бабушке! Ну и заодно разберись с заговорщиками-тамплиерами - мол, не место волкам в овечьей шкуре среди истинных слуг Господних. Вот такие вот дела, Уилфред...

Айвенго, совершенно потрясенный услышанным, бессильно откинулся на подушку. Теперь-то он понимал, НАСКОЛЬКО серьезную и опасную вещь доверил ему Ричард! Не диво, что Буагильбер и иже с ним так остервенело охотятся за манускриптом.

- Владыка, - пролепетал он пересохшими губами. - Клянусь, я и не подозревал, что ввязываюсь в ТАКОЕ! Но, видит Бог, я лишь хотел сохранить манускрипт от посягательств и помочь королю распутать этот клубок. Я и Исааку-то его доверил с единственной целью - чтоб надежней схоронить от лихих людей. Он обещал запереть свиток в самом надежном тайнике, в своем доме в Йорке. Я уверен, манускрипт и сейчас там - если только Бриан не добрался до него первым, паскуда...

- Очень на это надеюсь, - кивнул Хьюберт, тяжело вздыхая. - Иначе придется нам ох как несладко. Подумать страшно, что будет, если этот документ всплывет на свет Божий! Святая церковь в одночасье рухнет, власть Папы и королей низвергнется в бездну, мир погрузится в кровавый хаос... Нет, любой ценой нужно вернуть манускрипт и предать его огню! Равно как и всю эту тамплиерскую шайку, осмелившуюся покуситься на незыблемые устои. Ты меня понял, Уилфред?

- Да, владыка! - пылко откликнулся Айвенго, порываясь вновь вскочить. - Я готов хоть сейчас броситься на поиски Исаака и манускрипта! Только прикажите - в огонь и в воду...

- Тише, тише! - остановил его Хьюберт, укоризненно качая головой. - Куда ты на своих двоих-то? Тебе сейчас лечиться надо, силы восстанавливать. А уж разыскать этого Буагильбера и его пленников я и сам сумею, будь покоен. Есть у меня на примете пара-тройка верных людишек, мигом обшарят все окрестные замки и монастыри. Авось, с Божьей помощью, успеем освободить несчастных, пока не приключилось непоправимого. Ну а манускрипт, даст Бог, тоже невредимым вернем - и тогда уж я лично расправлюсь с ним, будь я не Хьюберт Уолтер!

С этими словами епископ решительно поднялся, поправил ризу и, в последний раз перекрестив лежащего Айвенго, направился прочь с поляны. Нужно было как можно скорее действовать, не мешкая ни минуты - и начать следовало с розысков проклятого Буагильбера.

А Уилфред, оставшись наедине со своими тяжкими мыслями, лишь обессиленно прикрыл глаза. Он чувствовал, что его злоключения еще далеки от завершения...

Глава 22: Сделка с дьяволом

Одинокие всадники медленно приближались к мрачным стенам прецептории ордена Храма, возвышавшейся на холме посреди дремучего леса. Трое путников, закутанные в темные плащи, ехали молча, низко опустив головы. Впереди, на могучем вороном жеребце восседал закованный в латы рыцарь, чья белоснежная мантия с нашитым алым крестом трепетала на ветру. Позади него, спина к спине, покачивались в седле две фигуры в богатых, хоть и изрядно помятых одеждах.

По мере приближения к цели все отчетливей проступали очертания массивных укреплений прецептории. Двойной ряд высоких зубчатых стен из серого камня, глубокий ров с подъемным мостом, грозные башни по углам, увенчанные остроконечными крышами. Над воротами чернел огромный железный крест - зловещий символ некогда славного, а ныне впавшего в немилость ордена тамплиеров.

У крепостного рва всадники придержали коней. Рыцарь в белой мантии спешился и, сняв с головы глухой шлем, явил худое надменное лицо с горящими мрачным огнем глазами. То был не кто иной, как гроза сарацин - грозный Бриан де Буагильбер собственной персоной.

- Ну вот мы и на месте, сброд, - процедил он сквозь зубы, сдергивая капюшоны со своих спутников. - Добро пожаловать в скромную обитель бедных слуг Господних. Советую вести себя тихо и не высовываться - здесь вам не придорожный кабак.

Исаак из Йорка, ибо это был он, испуганно сжался и обнял дочь за плечи. Юная Ревекка, бледная, но решительная, смело встретила взгляд своего похитителя:

- Куда ты привез нас, нечестивец? Что еще задумало твое черное сердце? Отпусти нас немедля, не то кара Господня падет на твою голову!

Буагильбер расхохотался, и смех его эхом прокатился меж стен прецептории:

- Ох, красавица, не тебе мне указывать! Скоро ты сама будешь молить меня о пощаде. Но довольно болтовни - за мной, живо!

С этими словами тамплиер схватил Исаака за шиворот и, волоча за собой, потащил в обход стены к едва заметной потайной калитке в дальнем углу. Ревекке ничего не оставалось, как последовать за ними, гордо расправив плечи.

Миновав калитку, они по узкому темному коридору выбрались во внутренний двор прецептории. После скудного освещения снаружи, буйство красок и звуков во дворе на миг ошеломило пленников. Повсюду сновали облаченные в черно-белые мантии монахи-тамплиеры и их оруженосцы, звенело оружие, ржали кони, дымились походные кухни. В центре двора возвышалось приземистое каменное здание - по всей видимости, трапезная или зал собраний.

Бриан, не мешкая, провел Исаака и Ревекку боковой лестницей на второй этаж и втолкнул в небольшую комнатушку, скудно освещенную узким окном-бойницей. Из обстановки - лишь колченогий стол да пара грубых табуретов.

- Вот здесь вы и побудете пока, - ухмыльнулся храмовник, скрещивая на груди руки. - Можете считать себя моими почетными гостями. Или узниками - это уж как вам угодно.

Исаак в отчаянии заломил руки:

- Смилуйся, сэр рыцарь! За что ты держишь нас здесь? Я ничего не сделал тебе, клянусь Богом Авраама! Отпусти нас, не губи!

Бриан грубо оборвал его:

- Заткнись, старик! Ты еще скажи спасибо, что я вообще притащил тебя сюда, а не бросил подыхать в какой-нибудь канаве. А все почему? А потому что ты, старый плут, заграбастал одну очень ценную для меня вещицу. Манускрипт, который передал тебе этот молокосос Айвенго. Колись, куда ты его дел?

При упоминании манускрипта Исаак затрясся всем телом и, пав на колени, жалобно запричитал:

- Господин, нет у меня никакого манускрипта! Клянусь - не видел я в глаза никакого Айвенго и писулек его не брал!

Буагильбер раздраженно пнул еврея под ребра:

- Врешь, собака! Не зли меня - у меня свои методы развязывать языки строптивцам. Цепи там всякие, клещи, дыбы опять же... Будешь вопить, как свинья недорезанная, покуда не расколешься. Оно тебе надо?

- Отец, не лги ему! - с жаром воскликнула Ревекка, кидаясь на защиту Исаака. – Мне пришлось сказать храмовнику правду, иначе он убил бы раненого Айвенго!

Исаак, кряхтя, поднялся с колен и затравленно уставился на храмовника. Тот, сузив глаза, процедил:

- Так и быть, отпущу я тебя подобру-поздорову. Более того - верну тебе твою красотку-дочурку целой и невредимой. Но при одном условии. Ты сейчас пойдешь в свой Йорк, заберешь из заначки этот проклятый манускрипт, что оставил тебе Уилфред. И принесешь его мне. Идет?

У Исаака отвисла челюсть. Он ошарашенно переводил взгляд с Буагильбера на Ревекку и обратно, не в силах вымолвить ни слова.

- Ну? - нетерпеливо рявкнул Бриан. - Чего молчишь, старый хрен? Мозгами раскинь - такой шанс выпадает. Я ж не прошу продать душу дьяволу - всего лишь какую-то писульку украденную отдать. А в награду - жизнь и свободу вам обоим дарую. По рукам?

Исаак заколебался. Страшно было подумать, что сотворят с ним тамплиеры, если он не подчинится. А с другой стороны - как можно предать доверие Уилфреда и короля? Этот манускрипт - не просто клочок пергамента, это ключ к чему-то очень важному, возможно, судьбоносному для всей Англии! Нет, ни за что на свете нельзя отдавать его в руки нечестивцев! Но Ревекка... дочь, радость, единственное дитя... как допустить, чтобы она пострадала, подверглась насилию и пыткам ради какой-то тайны?

Пока Исаак разрывался меж двух огней, Буагильбер начинал закипать. Его и без того скудное терпение стремительно улетучивалось.

- Ты что, оглох, что ли, песий выкормыш?! - прорычал он, хватая еврея за грудки. - Я тебе по-человечески предлагаю - верни манускрипт, и разойдемся полюбовно. Нет - я за себя не отвечаю! Мои парни с твоей девкой живо позабавятся - только юбки задерут. Тебе оно надо?!

- Отец, соглашайся! - вдруг закричала насмерть перепуганная Ревекка, повисая у того на локте. - Прошу тебя, не упрямься!

Услышав эту пламенную речь, Исаак разрыдался. Он заключил дочь в объятия и, покачиваясь взад-вперед.

- Хватит! - оборвал его Буагильбер, топнув ногой. - Либо по рукам, либо по головам - решайте сами. Десять минут вам на размышление - а после не обессудьте. Эй, стража!

На зов в каморку ввалились двое дюжих тамплиеров с копьями наизготовку. Буагильбер отдал им несколько коротких приказов и, напоследок смерив пленников угрожающим взором, вышел вон. В комнате воцарилась гнетущая тишина, лишь прерываемая всхлипами Исаака.

Наконец старый еврей совладал с собой и, глубоко вздохнув, повернулся к Ревекке:

- Хорошо, дочь моя. Пусть будет по-твоему. Я отдам этому нехристю манускрипт - но только ради того, чтобы спасти тебя. Хотя Бог весть, сдержит ли он потом слово... Но лучше уж так, чем лишиться тебя навеки и продать душу дьяволу. А там - как кривая вывезет. Может, Господь еще смилостивится над нами, грешными.

- Отец, я знала, что ты примешь верное решение, - прошептала сквозь слезы Ревекка, целуя Исааку руку. - Я буду молиться денно и нощно, чтобы Господь уберег тебя в пути и даровал тебе силы пройти через это испытание. А я... я как-нибудь продержусь тут, не впервой. Ступай же с миром - и да хранит тебя Бог!

С этими словами девушка в последний раз обняла отца и отступила назад, вытирая слезы. Исаак, шатаясь, побрел к двери, провожаемый стражей. Сердце его разрывалось от горя и бессилия - но выхода не было. Приходилось плясать под дудку этих мерзавцев, иначе дочь погибнет.

"Господи, за что ты посылаешь мне такие муки? - беззвучно молился старик, бредя по бесконечным переходам прецептории. - Чем прогневал я тебя, что ты допустил такое? Смилуйся, Отче, не дай свершиться непоправимому! Спаси мое дитя - и я готов хоть самому Сатане в пасть прыгнуть..."

Так, погруженный в скорбные мысли, Исаак незаметно для себя добрался до ворот. Стража распахнула перед ним тяжелые створки, и еврей, на миг ослепнув от дневного света, медленно побрел по подъемному мосту прочь. Впереди его ждала дорога в Йорк - и страшная миссия, которую он волей-неволей должен был исполнить.

А в глубине прецептории, в сырой полутемной каморке, оставшаяся в одиночестве Ревекка упала на колени и, подняв к небу заплаканное лицо, принялась истово молиться. Губы ее дрожали, сбиваясь на древнееврейские слова псалмов, руки конвульсивно комкали подол платья.

"Господи, Отче милосердный! - шептала она, судорожно перебирая чётки. - Спаси и сохрани отца моего в дороге, не дай злым людям причинить ему вред. Ниспошли ему силы духовные и телесные, дабы он мог исполнить волю Твою и защитить веру нашу. А мне, Господи, мне даруй крепость перенести все испытания и муки, что выпадут на мою долю. Ибо знаю, что недолго осталось мне гулять по земле - один Ты ведаешь, сколько дней отмерял рабе своей. Но молю Тебя об одном - не допусти, чтобы честь моя была поругана нечестивцами. Лучше приму я смерть мученическую, нежели бесчестие. Да будет воля Твоя, аминь!"

С этими словами несчастная девушка без сил опустилась на холодный каменный пол и разрыдалась, закрыв лицо руками. Делать нечего. Жребий брошен, назад дороги нет. Теперь вся надежда была лишь на отца и его стойкость. Он должен добраться до Йорка, забрать из тайника манускрипт и вернуться с ним в прецепторию невредимым. Только тогда, быть может, эти звери сдержат слово и отпустят ее на свободу. Хотя, наверное, проще рассчитывать на чудо - с чего бы вдруг благородным рыцарям-тамплиерам держать договор с презренными иудеями?

Снедаемая этими безрадостными мыслями, Ревекка впала в тяжелое забытье, даже не почувствовав, как в каморку вошли два дюжих стражника и, подхватив ее под руки, поволокли куда-то вглубь зловещего замка. Сознание милосердно покинуло измученную страданиями девушку.

Тем временем Исаак из последних сил брел по пыльной дороге прочь от проклятой прецептории, то и дело спотыкаясь и хватаясь за сердце. Ноги его подкашивались, в боку нещадно кололо, но старик упрямо переставлял ноги, твердя про себя слова молитвы. Он не имел права останавливаться, не мог позволить себе и минуты отдыха. Слишком многое сейчас зависело от него - судьба Ревекки, судьба манускрипта, а может, и судьба всего народа Израиля. Если он не добудет писание и не принесет его Буагильберу - даже страшно вообразить, что тогда будет.

Часть 3

Глава 23: Сбор сил

Солнце едва показалось над горизонтом, окрасив небо нежными персиковыми и розовыми красками, когда четверо всадников на взмыленных конях влетели на главную площадь Йорка. Путь от лесного лагеря занял у них большую часть ночи, но усталости на лицах прибывших не было и в помине - слишком уж важная цель привела их в древнюю столицу Северной Англии.

Первым, осадив могучего черного жеребца, спешился плечистый мужчина средних лет в темном одеянии священнослужителя. Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский и личный духовник короля Ричарда обратился к спутникам:

- Что ж, друзья мои, вот мы и прибыли. Отсюда начнется наша спасительная миссия. Робин, сын мой, ты обещал провести нас в еврейский квартал, к дому старого Исаака. Веди, не мешкая!

Стройный чернявый юноша в зеленом кафтане и с луком за спиной кивнул и с мальчишеской ловкостью соскочил наземь. То был не кто иной, как Робин Локсли, он же Робин Худ, грозный и неуловимый предводитель вольных стрелков Шервудского леса. Только сейчас лицо его, обычно озаренное лукавой усмешкой, было на редкость серьезно и сосредоточено. Робин махнул рукой остальным, приглашая следовать за ним, и решительно нырнул в лабиринт узких извилистых улочек. Хьюберт, бряцая шпорами, двинулся следом, на ходу бросая через плечо последние указания:

- Седрик, Уилфред, вы со мной! Нечего терять времени на болтовню. Будем надеяться, почтенный Исаак уже вернулся домой и сможет пролить свет на судьбу манускрипта.

Двое оставшихся спутников епископа - рослый пожилой тан с окладистой седой бородой и светловолосый юноша, бережно придерживающий здоровенный щит с гербом в виде вепря - согласно кивнули и поспешили вслед за Робином. Это были Седрик Ротервудский, славный саксонский витязь, и сын его Уилфред Айвенго, доблестный рыцарь и верный оруженосец короля Ричарда.

Петляя меж покосившихся деревянных лачуг и старых каменных построек, вся четверка вскоре добралась до еврейского квартала - унылого гетто на окраине Йорка, отделенного от остального города высокой глухой стеной. Робин уверенно подвел спутников к воротам одного из самых богатых домов - двухэтажного особняка из серого камня, с аккуратными стрельчатыми окнами и покатой черепичной крышей. Трижды стукнув в тяжелую дверь условным стуком, юный разбойник замер в ожидании. Спустя пару мгновений в узком смотровом окошке показалось встревоженное лицо привратника .

- Кто таковы будете? - с подозрением осведомился страж, разглядывая нежданных гостей. - Зачем пожаловали спозаранку к дому почтенного Исаака из Йорка?

- Не признал, что ли, старина Самуил? - расплылся в белозубой улыбке Робин. - Это же я, Реувен! Неужто запамятовал? Дело у нас важное, спешное. Сам Исаак как, дома?

Физиономия привратника просияла, он торопливо отодвинул засов и распахнул дверь, отвешивая поклоны.

- Ах, Реувен, дружище! Прости, не признал спросонья, да еще в такой честной компании! Заходи скорей, сам знаешь - тебе у нас всегда рады. Вот только Исаака-то как раз и нет дома. Ни его, ни красавицы Ревекки. Почитай, уже третью неделю пошла, как уехали они на турнир в Эшби, и с тех пор - ни слуху ни духу. Я уж извелся весь, места себе не нахожу...

Почтенные гости обеспокоенно переглянулись. Хмурая складка залегла меж бровей Хьюберта, рука невольно потянулась к эфесу меча. Первым нарушил молчание Седрик:

- Ну, коли так - тогда вдвойне надобно поспешать! Не ровен час, и впрямь стряслось что недоброе с Исааком да Ревеккой. А ну-ка, любезный Самуил, проводи нас в дом. Поглядим своим глазом, может, какую весточку али знак отыщем.

- Истинно так, - поддержал тана Уилфред, в волнении одергивая плащ и лязгая шпорами. - Да и манускрипт тот злополучный не мешало бы поискать, покуда Исаак в отлучке. Он ведь клялся и божился, что запрятал пергамент в надежное место. Авось не забрал с собой в дорогу...

Робин и епископ согласно закивали, и вся компания вереницей просочилась в калитку. Самуил засеменил впереди, путано бормоча себе под нос извинения вперемешку с жалобами на судьбу-злодейку. Поднявшись по скрипучей лестнице, друзья вошли в покои Исаака - просторную светлицу с низким потолком, уставленную резной дубовой мебелью и уютно освещенную множеством масляных ламп.

Несколько слуг, сгрудившись в углу, испуганно таращились на нежданных визитеров, не смея вымолвить и слова. Робин, на правах старого знакомого, принялся вполголоса втолковывать им суть дела, умоляя помочь с розысками пропавшей рукописи. Перепуганные евреи закивали и бросились обшаривать бесчисленные шкафы, комоды и сундуки.

Уилфред и Седрик подключились к поискам, на ходу перебрасываясь отрывистыми репликами с Хьюбертом. Епископ хранил мрачное молчание, изредка роняя отдельные фразы вроде: «Живее ищите, ребятки!» или «Ну, попадись мне этот пес Буагильбер!».

Увы, вскоре стало ясно, что все усилия тщетны. Ни в многочисленных тайниках, ни в потайных нишах, ни даже в подвале не нашлось и намека на загадочный манускрипт. Измотанные бесплодными поисками, растерянные друзья собрались вновь в гостиной, не зная, что предпринять дальше.

В этот миг двери с шумом распахнулись, и на пороге показался... Исаак собственной персоной! Бледный, осунувшийся, он едва держался на ногах, цепляясь за косяк. Изодранная, испачканная одежда и кровоподтеки на лице красноречиво свидетельствовали - старик пережил страшное потрясение.

- Исаак! Дядя! - закричал Робин, кидаясь навстречу. Подхватив пошатнувшегося еврея, он бережно усадил его в кресло и плеснул в кубок вина. - Живой, хвала Всевышнему! Да что с тобой стряслось, на тебе лица нет? Где Ревекка?

Исаак, стуча зубами о край кубка, залпом осушил вино. Обведя собравшихся мутным взором, он разразился судорожными рыданиями.

- Ох, горе мне! Такая беда приключилась, такая беда... Ревекку, доченьку мою единственную, злодей Буагильбер умыкнул! В полон увез, в застенки свои проклятые, и меня вослед поволок, ирод! Пытал, грозил страшным - мол, не расскажешь, где манускрипт тот спрятан - на куски дочку изрежу, псам скормлю...

Тут старик сорвался в отчаянный плач, раскачиваясь взад-вперед. Робин принялся утешать его, гладя по спине, а Хьюберт с Уилфредом и Седриком сгрудились подле, сочувственно охая и вполголоса шепча ругательства в адрес подлого тамплиера. Несчастный старик разрыдался, припадая к груди племянника. Утешая его, Робин бросил быстрый вопросительный взгляд на Хьюберта. Епископ, нахмурившись, поскреб подбородок и решительно шагнул вперед.

- Исаак, послушай меня внимательно! - произнес он, наклоняясь к самому уху еврея. - Знаю, тяжко тебе сейчас рассуждать здраво. Но пойми - ни в коем случае нельзя отдавать манускрипт Буагильберу! Слишком многое поставлено на карту. Речь идет не только о судьбе твоей дочери, но и о будущем всего христианского мира! Это писание несет в себе страшную угрозу, его обнародование погрузит страну в пучину раздора и братоубийства. Сам Папа Римский велел мне вернуть манускрипт и предать его огню. Поверь, я скорблю всем сердцем о Ревекке. Но жертва неизбежна, если мы хотим уберечь Англию и престол. Ты должен довериться мне!

Услышав эти слова, Исаак испустил страдальческий стон и рухнул на колени, раздирая на себе волосы.

- Что вы такое говорите, владыка?! Да как смеете рассуждать, чья жизнь важнее - моей кровиночки или ваших пергаментов поганых?! Плевать мне на Англию, на Папу, на весь ваш гнилой мир! Без Ревекки я и сам не жилец. Все, слышать ничего не желаю! Манускрипт ваш будь проклят, камнем ляжет он на вашу совесть!

- Тише, тише, Исаак! - вмешался Седрик, удерживая старика. - Не кричи. Владыка Хьюберт дело говорит. Да и не собираемся мы бросать Ревекку на произвол судьбы! Наоборот - как раз спасти хотим, и тебя в придачу.

- Истинно так! - подхватил Уилфред, опускаясь на одно колено и кладя руку на эфес меча. - Клянусь честью рода.

Робин присоединился к клятве Уилфреда, торжественно воздев руку:

- И я клянусь, дядюшка! Всеми силами буду биться за Ревекку, хоть самому Дьяволу в пекло сигану! Не будь я Робин Худ, коли не освобожу кузину из лап этого изверга. Но пойми, манускрипт ему отдавать никак нельзя! Затаился он у тебя в тайнике? Отдай его нам, епископу. А мы уж враз смекнем, как твою дочурку выручить.

Исаак, колеблясь, переводил взгляд с одного честного лица на другое. В глазах его все еще стояли слезы, но проблеск надежды уже зажегся в измученной душе. Наконец, тяжко вздохнув, он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, побрел к дальней стене. Отодвинув в сторону массивный резной комод, старик присел на корточки и начал что-то сосредоточенно ковырять шпилькой в едва заметной щели меж досок паркета.

Спустя минуту в его трясущихся руках уже был потертый кожаный футляр. Всхлипнув, Исаак откинул крышку и извлек небольшой сверток, завернутый в промасленную тряпицу. Не говоря ни слова, он протянул находку Уолтеру. Тот бережно принял подношение, быстро заглянул внутрь и удовлетворенно кивнул, убирая сверток за пазуху.

- Вот и славно. Поверь, Исаак, так будет лучше для всех. Даю слово - завтра же отправляемся в Темплстоу, в прецепторию тамплиеров. К вечеру будем на месте - и тогда берегись, подлый Буагильбер! Я лично поведу приступ и не успокоюсь, пока не верну Ревекку в родные стены. Ты только держись, старина. Все будет хорошо!

Исаак поник головой, не в силах вымолвить ни слова. Только всхлипывал беззвучно, кусая бороду. Робин приобнял его за плечи, бормоча слова утешения. Седрик с Уилфредом сочувственно охали. Хьюберт, бросив последний ободряющий взгляд, решительно направился к дверям:

- Что ж, друзья, нечего медлить! Стрелки твои, Робин, небось заждались в лесу. Уилфред, Седрик - по коням! Нам еще отряд госпитальеров встречать, подмогу от архиепископа Джеффри. Ждут они нас неподалеку, дальше вместе двинемся. Помощь лишней не будет - крепкие ребята, в доспехах, при оружии. С полсотни закаленных бойцов, не меньше! Авось, сладим с этими псами-тамплиерами... Ну, с Богом!

И епископ решительно вышел вон, бряцая шпорами. Уилфред с Седриком, коротко откланявшись, поспешили следом, на ходу проверяя подпруги и седельные сумки. Робин в последний раз хлопнул Исаака по спине и, подмигнув, выскользнул за порог.

Спустя четверть часа небольшой отряд уже покидал Йорк через западные ворота, поднимая копытами густую пыль. Впереди на сером в яблоках жеребце гарцевал Хьюберт Уолтер, за ним трусили Айвенго и Седрик. Робин Худ на своем верном вороном мерине держался чуть в стороне, зорко поглядывая по сторонам - то и дело к их кавалькаде присоединялись небольшие группы вольных стрелков в зеленых кафтанах. Колчаны их ломились от длинных стрел с гусиными перьями, на поясах у каждого висел добрый прямой меч.

- Робин! - окликнул предводителя рослый мужчина с окладистой рыжей бородой и чудовищных размеров дубиной за спиной. - Все здесь, отряд в сборе. Полста рыл, как велено. Куда дальше-то путь держим?

- В Темплстоу, Джон, - отозвался Робин, пришпоривая мерина. - В логово Буагильбера проклятого. Спасать кузину мою Ревекку будем из лап этого подлеца. Заодно и друзьям новым подсобим - вон, гляди, никак сам епископ Уолтер пожаловал, и Айвенго с ним! Дело верное, нужное. Скачи давай, поторопи ребят - пусть поживее собираются, выступаем.

- Слышь, братья! - громыхнул на всю округу бас Маленького Джона. – Двигаемся!

Разношерстная ватага вольных стрелков незамедлительно перестроилась, подтянулась А навстречу уже скакал по дороге еще один отряд - куда более внушительный и грозный на вид. Госпитальеры явились на подмогу - все как на подбор, могучие, опытные воины в белых плащах с красными крестами. Тяжелые боевые кони, длинные копья, крепкие прямоугольные щиты - чувствовалось, ребята знают толк в бранном деле. Поравнявшись с епископом, предводитель госпитальеров, пожилой воин с аккуратно подстриженной седой бородой, отсалютовал мечом:

- Сэр Хьюберт? Брат-капеллан Амори к вашим услугам. Его высокопреосвященство архиепископ Кентерберийский шлет вам привет и подкрепление. Сорок два копья, двенадцать арбалетчиков. Обоз с припасами, штурмовые лестницы. Куда прикажете, туда и двинемся.

- Премного благодарен, брат Амори! - расплылся в улыбке Уолтер, отвечая на приветствие. - Как нельзя кстати пожаловали, право слово! Держим путь на север, в прецепторию Темплстоу. Предстоит нелегкая баталия с тамошними храмовниками. Надеюсь на вашу помощь, достославные воины Христовы! А теперь - вперед, други! Путь неблизкий, а счет идет на часы. Если поднажмем - к вечеру будем на месте!

И объединенное воинство, блистая доспехами и бряцая оружием, дружно устремилось по большой дороге на север. Из лесистых предгорий на равнину уже наползали длинные вечерние тени - но путники лишь подгоняли коней, спеша разделаться с последними лигами пути.

Грозным заревом пылало закатное солнце, словно предрекая скорую и неминуемую кару всем строптивым и неправедным. Казалось даже, пылающий багрянец небес отражается в глазах бесстрашных воителей, закаляя их решимость и отвагу. Вот-вот блеснут за горизонтом мрачные башни Темплстоу - и тогда уж держись, подлый де Буагильбер! Возмездие близко.

Глава 24: Суд и спасение

Прецептория Ордена Храма возвышалась мрачной громадой посреди густого леса, словно неприступная крепость, охраняющая тайны и грехи своих обитателей. Ее массивные каменные стены, увенчанные зубчатыми башнями, казалось, бросали вызов самому небу, а узкие окна-бойницы зловеще поблескивали в свете пасмурного дня.

В одной из сырых и мрачных темниц, расположенных в подземельях прецептории, на холодном каменном полу сидела Ревекка, дочь Исаака из Йорка. Ее прекрасные темные волосы были растрепаны, а некогда роскошное платье из дорогой генуэзской парчи было разорвано и испачкано. Но, несмотря на свое бедственное положение, девушка сохраняла достоинство и спокойствие, присущее ее гордому и древнему народу.

Внезапно тяжелая дубовая дверь темницы со скрипом отворилась, и на пороге показался Бриан де Буагильбер, храмовник, чье сердце было охвачено греховной страстью к прекрасной еврейке. На нем были надеты его обычные белые одежды с нашитым на груди алым крестом – символом его ордена. Его темные глаза горели в полумраке камеры лихорадочным блеском, а мужественное лицо исказила гримаса внутренней борьбы.

- Ревекка, - начал он хриплым от волнения голосом, делая шаг в темницу. -Я пришел сюда, чтобы просить тебя... Нет, умолять тебя! Стань моей, и я подарю тебе весь мир. Перед нами откроются такие возможности, о которых ты и мечтать не могла.

Но гордая дочь Сиона лишь подняла на него свои прекрасные темные глаза, полные достоинства и презрения.

- Сэр рыцарь, - ответила она твердо и спокойно. - Я уже не раз говорила вам, что этому не бывать. Я никогда не предам свою веру и свой народ, даже если это будет стоить мне жизни. Как дочь Авраама и Сарры, я скорее приму мученическую смерть, чем запятнаю себя союзом с иноверцем и клятвопреступником.

Эти слова, произнесенные мелодичным, но решительным голосом, словно хлыстом полоснули по самолюбию гордого храмовника. Его грубое лицо исказилось от гнева, а огромные кулаки непроизвольно сжались. Бриан де Буагильбер, привыкший всегда и во всем добиваться своего, и не думал так просто сдаваться. Его разум прекрасно понимал всю бесперспективность и незаконность его притязаний. Как можно было ему, благородному воину Христову, связавшему свою жизнь священными обетами, открыто сожительствовать с иудейкой? Ведь это навлекло бы на него позор и неминуемую кару со стороны его собратьев и Церкви. Но сердце его, воспламененное неземной красотой и духовной силой Ревекки, начисто отметало доводы разума и влекло его в пучину греха и страстей.

- Ты не понимаешь! - яростно выкрикнул он сквозь стиснутые зубы, делая еще один шаг по направлению к пленнице. В его голосе звучали жаркие, лихорадочные нотки безумия. - Когда наш великий план увенчается успехом, когда Орден Храма станет безраздельным хозяином христианского мира, никто и слова не посмеет сказать против моего выбора! Ты будешь купаться в роскоши и власти, ты станешь полновластной королевой нового мира, который мы построим на обломках старого. Никакие мирские законы и предрассудки не будут над нами властны!

Ревекка печально покачала своей прекрасной головой, увенчанной роскошной короной черных как смоль волос. Даже сейчас, измученная пленом и дурным обращением, она выглядела и держалась как истинная царица.

- Вы заблуждаетесь, сэр рыцарь, - произнесла она мягко, но непреклонно. В ее выразительном голосе звучала бесконечная усталость многих поколений ее гонимого народа. - Даже если ваши безумные и кощунственные планы каким-то чудом осуществятся, ваши собратья-христиане никогда не примут меня как равную. Для них я всегда останусь презренной иудейкой, исчадием Сатаны, недостойным ни места подле трона, ни даже честного имени. А мой народ никогда не простит и не примет Ревекку-отступницу, добровольно разделившую ложе с гоем и крестоносцем. Между нами лежит непреодолимая пропасть, которую не заполнить никакими сокровищами и коронами.

Эти пророческие слова о тщете его надежд словно еще больше распалили пылкого храмовника. Его глаза загорелись дьявольским огнем, а мощное тело напряглось, готовое к стремительному броску.

- Ты будешь моей! - хрипло выдохнул он, быстрым движением преодолевая разделяющее их пространство. - Я больше не могу бороться со своими чувствами! Я возьму то, что принадлежит мне по праву сильного, здесь и сейчас!

С этими словами Бриан де Буагильбер протянул было свои жадные длани, намереваясь грубо сграбастать хрупкую фигурку девушки и заключить ее в страстные объятия. Но в этот миг случилось невероятное. Ревекка, эта на вид слабая и изнеженная красавица, одним стремительным и ловким движением вырвалась из его рук и, оттолкнув пораженного храмовника, бросилась к двери темницы.

По счастливой случайности, ослепленный яростью и похотью Бриан забыл запереть за собой дверь. Ревекка пулей выскочила в узкий тускло освещенный коридор, ведущий к лестнице наверх. Ее изорванное узорчатое платье трепетало за ее спиной, обнажая стройные белые плечи и точеные ноги. Опомнившийся Бриан с гневным рыком кинулся вдогонку. Он был силен и быстр, как хищный лев, но на сей раз добыча обещала стать непростой.

Погоня продолжалась недолго. Ревекка неслась по лабиринту переходов и галерей прецептории, словно гонимая лань. Но, увы, она плохо знала расположение здешних покоев. В какой-то миг она заколебалась на развилке, раздумывая, в какую сторону бежать. И в этот момент из боковых дверей выскочили, привлеченные шумом и криками, еще несколько вооруженных храмовников в белоснежных туниках и алых плащах с нашитыми крестами.

Они мгновенно преградили Ревекке путь к бегству и, грубо схватив перепуганную девушку за руки, поволокли ее назад. В тот же миг к ним подоспел запыхавшийся и разъяренный Бриан де Буагильбер.

- Что здесь происходит, брат Бриан? - грозно вопросил один из задержавших Ревекку рыцарей, пожилой воин с иссеченным шрамами суровым лицом и жестким пронизывающим взглядом. - Почему в священной обители нашего ордена находится женщина? Да еще и не христианка, судя по ее одеяниям и облику?

Бриан, пытаясь отдышаться и смахнуть пот со лба, попробовал придумать правдоподобное объяснение.

- Это моя пленница, братья, - начал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и уверенно. - Я захватил ее во время последнего набега. Я допрашивал ее здесь, пытаясь узнать, где ее соплеменники прячут свои сокровища. Но эта хитрая лисица, воспользовавшись тем, что я на миг отвлекся, сумела сбежать из-под стражи, очевидно, прибегнув к какому-то колдовству. Уверяю вас, ничего зазорного или греховного в ее пребывании здесь нет. Я лично прослежу, чтобы впредь таких казусов не повторялось.

Но было видно, что его собратья-храмовники отнюдь не убеждены столь слабыми отговорками. Они переглядывались с подозрением и откровенным неодобрением. По их разговорам и репликам становилось ясно, что присутствие иноверки, пусть и пленницы, в стенах прецептории они считают вопиющим нарушением устава и обычаев их ордена.

- Это дело не терпит отлагательств, - подвел итог все тот же почтенный воин со шрамами. - Мы немедленно проведем расследование и суд над этой женщиной по всей строгости наших священных законов. А вас, брат Бриан, я бы попросил держаться в стороне и не мешать свершению правосудия над этой пленницей. Не пристало истинному воину Христову якшаться со всяким сбродом, который мы призваны искоренять.

В этот напряженный момент со двора прецептории донеслись пронзительные звуки боевого рога, возвещающие о прибытии важных гостей. Все присутствующие невольно обернулись на этот тревожный сигнал. Вскоре прибежавший молодой служка-послушник сбивчиво доложил ошеломляющую новость – к воротам обители в сопровождении большого вооруженного эскорта прибыл не кто иной, как сам Великий Магистр ордена Храма, грозный и могущественный Робер де Сабле.

Это известие произвело среди храмовников настоящий переполох. Робер де Сабле славился своей суровостью и непреклонностью в вопросах веры и дисциплины. Узнав о происходящем, Великий Магистр пришел в ярость. Он потребовал немедленно доставить еврейку и Бриана в зал совета для суда.

Вскоре все участники этой мрачной истории собрались в просторном мрачном зале совета прецептории. Это было внушительное помещение со сводчатыми каменными потолками и узкими стрельчатыми окнами. Вдоль стен на тяжелых железных крюках висели древние гобелены с вытканными на них сценами из Священного Писания и батальными эпизодами из истории ордена. Под ними стояли дубовые резные лари и поставцы, уставленные серебряными кубками и церковной утварью. Пол был выложен мозаикой с геральдическими гербами и символами Храма.

В дальнем конце зала на возвышении располагался массивный деревянный стол, покрытый алым сукном с вышитыми золотыми крестами. За ним на высоких резных креслах с причудливой резьбой восседал совет во главе с Великим Магистром Робером де Сабле, облаченным в белую тунику до пят с нашитым алым крестом и в белый же плащ на плечах. На его поясе висел огромный палаш в богато украшенных ножнах, а на груди сверкала массивная золотая цепь с геральдическими символами его высокого сана.

Ревекку, все еще растрепанную и полуодетую, грубо втолкнули в центр залы перед грозные очи ее судей. Она стояла, гордо выпрямившись и бесстрашно глядя в глаза своим мучителям и обидчикам. Даже сейчас в самом унизительном положении эта юная еврейка источала достоинство и силу своего древнего народа.

Бриан де Буагильбер угрюмо застыл неподалеку от пленницы, облаченный в алый плащ храмовника. Но даже его внушительная фигура, увешанная оружием, меркла перед ледяным взором Великого Магистра, который словно пригвождал его к месту. Робер де Сабле обвел тяжелым взглядом собравшихся храмовников, задержавшись на лице Бриана де Буагильбера:

- Братья! Мы собрались здесь, чтобы судить эту женщину, обвиняемую в колдовстве и совращении одного из наших братьев. Брат Бриан, расскажи нам, что произошло.

Бриан вышел вперед. Он понимал, что его репутация и, возможно, сама жизнь зависят от того, что он сейчас скажет.

- Великий Магистр, братья, - начал он, стараясь, чтобы его голос звучал твердо. - Эта женщина, Ревекка, дочь ростовщика Исаака из Йорка, была взята мной в плен во время законного набега. Я намеревался допросить ее, чтобы выяснить местонахождение ее отца и получить выкуп. Но она, использовав свои колдовские чары, попыталась соблазнить меня и сбежать.

В зале поднялся ропот. Храмовники с подозрением и страхом смотрели на Ревекку. Многие из них искренне верили в то, что евреи занимаются колдовством и служат дьяволу.

Тогда Магистр резко повернулся к Ревекке и пророкотал зычным голосом, эхом разнесшимся под гулкими каменными сводами:

- Женщина! Ты предстала перед судом нашего священного ордена по обвинению в тяжких грехах колдовства и совращения одного из наших братьев! Что ты можешь сказать в свое оправдание перед лицом Господа и этого святого собрания?

Ревекка на миг прикрыла глаза, словно мысленно вознося последнюю молитву своему невидимому, но всемогущему Богу. Затем она гордо вскинула голову и произнесла звонким, не дрогнувшим голосом:

- Я, Ревекка, дочь Исаака из Йорка, клянусь перед своим единственным Богом и перед всеми вами, что я невиновна в тех грехах и преступлениях, которые мне здесь приписывают! Я не ведьма и не блудница, я лишь слабая и беззащитная женщина, волею судьбы ставшая игрушкой в руках жестокого и похотливого человека. Если на мне и есть какой-то грех, то лишь тот, что я родилась еврейкой. Но разве мой народ не такие же дети Всевышнего, как и вы? Разве наша кровь не такая же алая? Я требую для себя Божьего суда поединком, чтобы с его помощью неопровержимо доказать свою невиновность и чистоту!

Эти смелые и пламенные слова, слетевшие с уст прекрасной пленницы, вызвали в зале новый ропот среди храмовников. Божий суд, или ордалия, был древним обычаем, по которому обвиняемый мог доказать свою невиновность, пройдя испытание огнем или водой. Не каждый день обвиняемые в таких страшных грехах, да еще и иноверцы, осмеливались бросать подобный открытый вызов и требовать священного права на Божий суд. Сам Великий Магистр на какое-то мгновение словно опешил от подобной дерзости. Но он быстро взял себя в руки и скрипнул зубами. Повернувшись к собравшимся, он объявил:

- Братья, судьбе было угодно послать нам испытание. Мы должны быть сильными и мудрыми, чтобы пройти его. Я удаляюсь, чтобы обсудить ситуацию с братом Брианом. А вы, братья, молитесь, чтобы Господь ниспослал нам свою мудрость и защиту.

С этими словами Великий Магистр покинул зал в сопровождении Бриана де Буагильбера. Оставшиеся храмовники молча переглядывались, ощущая, что они стоят на пороге событий, которые могут потрясти сами основы их ордена.

В своих личных покоях Великий Магистр яростно обрушился на Бриана.

- Безумец!" гремел он. - Своей похотью и неосмотрительностью ты поставил под угрозу весь наш план! А где манускрипт? Где ключ к нашему триумфу?

Бриан стоял, опустив голову. Он понимал, что его поступки были недостойны рыцаря и монаха. Но огонь, горевший в его сердце при мысли о прекрасной Ревекке, не желал угасать.

- Великий Магистр," сказал он тихо. - Манускрипт должен доставить отец девушки, Исаак из Йорка. Я отпустил его именно с этой целью.

Робер де Сабле на мгновение закрыл глаза, будто пытаясь сдержать свой гнев.

- Хорошо," сказал он наконец. - Мы должны любой ценой заполучить этот манускрипт. А что касается девушки... Мы не можем отпустить ее просто так. Это будет выглядеть как признание нашей вины. Нет, мы должны довести суд до конца. Ты обвинишь ее в колдовстве перед лицом всех братьев. А я обещаю, что если ее отец принесет манускрипт, я лично прослежу, чтобы с ней ничего не случилось.

Бриан вздрогнул. Обвинить Ревекку в колдовстве означало почти наверняка обречь ее на смерть. Но перечить Великому Магистру он не посмел.

- Да будет так, - сказал он глухо. - Я сделаю, как вы приказываете, Великий Магистр.

Черех некоторое время в зале совета рыцари Храма вновь занимали свои места. В центр зала вывели Ревекку. Несмотря на страх и усталость, она держалась с достоинством, присущим ее гордому народу.

Великий Магистр открыл заседание.

- Братья," начал он торжественно. - Перед нами стоит женщина, обвиняемая в ужасном преступлении колдовства и совращения одного из наших братьев. Брат Бриан, выдвинь свое обвинение перед лицом Господа и этого святого собрания.

Бриан вышел вперед. На его лице читалась внутренняя борьба, но голос звучал твердо.

- Я, Бриан де Буагильбер, рыцарь ордена Храма, обвиняю эту женщину, Ревекку, дочь Исаака из Йорка, в колдовстве и попытке совращения. Я требую, чтобы она была судима по всей строгости нашего святого закона.

В зале воцарилась тишина. Все взоры обратились к Ревекке. Она глубоко вздохнула и вышла вперед.

- Господа рыцари, - начала она звонким голосом. - Я, Ревекка, дочь Исаака из Йорка, клянусь перед лицом Всевышнего, что я невиновна в предъявленных мне обвинениях. Я требую Божьего суда, чтобы доказать свою невиновность.

Ее слова эхом разнеслись под сводами зала. Рыцари зашептались между собой. Они знали, что теперь решение должен принять Великий Магистр.

Робер де Сабле поднялся со своего места.

- Да будет так, - произнес он торжественно. - Божий суд состоится послезавтра на рассвете. Если обвиняемая сможет найти рыцаря, готового сразиться за нее, и он победит сэра Бриана, она будет считаться невиновной. Если нет - она будет признана виновной и понесет заслуженное наказание.

С этими словами он объявил заседание закрытым. Ревекку увели обратно в темницу, а храмовники разошлись, обсуждая между собой неожиданный поворот событий.

А в темнице в эту ночь одинокая еврейская девушка стояла на коленях и горячо молилась, обращаясь к своему далекому и загадочному Богу. Из ее прекрасных темных глаз катились слезы, но голос не дрожал. Она просила не за себя, а за того, кого продолжала любить вопреки всему. За того, кто так жестоко обошелся с ней, но кого она не могла возненавидеть. Она молила Всевышнего не о собственном спасении, а о том, чтобы Он смягчил ожесточенное сердце ее врага и судьи. Чтобы Он направил его на путь света и добра. И чтобы даровал ей мужество принять то, что будет Ему угодно ниспослать ей завтра, не дрогнув и не отступив от веры своих отцов.

Глава 25: Правосудие и разоблачение

Утро в прецептории Темплстоу выдалось хмурым и тревожным. Тяжелые свинцовые тучи нависали над древними каменными стенами, предвещая скорую грозу. Во дворе царило непривычное оживление - слуги и оруженосцы сновали туда-сюда, готовясь к необычному событию.

В это самое время в покоях Великого Магистра ордена Храма происходил напряженный разговор. Робер де Сабле, облаченный в свои лучшие одеяния, мерил шагами богато убранную комнату. Его мощная фигура излучала силу и решительность, но в глазах мелькали тревожные огоньки. Напротив него стоял Бриан де Буагильбер, бледный и взволнованный.

- Брат Бриан,- обратился к нему Великий Магистр, пронизывая того тяжелым взглядом. - Прибыл ли Исаак из Йорка с манускриптом, который мы ждем?

Бриан сглотнул и отрицательно покачал головой. - Нет, Великий Магистр. О нем нет никаких вестей.

Робер де Сабле нахмурился. Его рука невольно потянулась к массивному мечу на поясе.

- Плохо, - процедил он сквозь зубы. - Очень плохо. Мы не можем больше ждать. Божий суд над этой еврейкой должен состояться сегодня, как я и обещал. Мы не можем показать слабость перед лицом своих врагов и критиков.

Бриан де Буагильбер сделал шаг вперед. В его глазах мелькнуло отчаяние.

- Великий Магистр, прошу вас, - взмолился он. - Дайте мне еще один день. Всего один день, чтобы найти этот манускрипт и спасти Ревекку. Я уверен, что Исаак не подведет нас.

Но Робер де Сабле был неумолим. Он резко развернулся к своему подчиненному, и его голос зазвучал жестко и холодно:

- Ты уже достаточно навредил нашему делу своей глупостью и неосмотрительностью, брат Бриан. Я не могу больше потакать твоим прихотям. Суд состоится сегодня, как и было объявлено. Но так и быть, я подожду с окончательным приговором до захода солнца. Если до этого времени защитник еврейки не явится, она будет признана виновной и предана огню, как ведьма и соблазнительница. А теперь иди и готовься.

С этими словами Великий Магистр величественно удалился, оставив Буагильбера наедине с его мрачными мыслями.

Храмовник стоял, словно громом пораженный. Его мощные плечи поникли под тяжестью свалившейся на него ноши. В его душе бушевала буря противоречивых чувств - страх за судьбу любимой женщины, гнев на несправедливость происходящего, стыд за свое бессилие. Он знал, что должен что-то предпринять, чтобы спасти Ревекку от страшной участи. Но что он мог сделать, опутанный клятвами и обязательствами перед своим орденом? Как мог он пойти против воли своего грозного повелителя и духовного отца? В глазах Бриана де Буагильбера мелькнула тоска обреченного человека, смирившегося со своей горькой долей.

Тем временем во внутреннем дворе прецептории уже вовсю кипела работа. Плотники и каменщики возводили помост для совершения Божьего суда. В центре помоста возвышался мрачный столб, к которому должны были привязать обвиняемую. Вокруг столба уже громоздились вязанки хвороста, готовые вспыхнуть жарким пламенем костра. Рядом с помостом расставляли скамьи для судей и знатных гостей. Все было готово для жестокого и неправедного действа.

Ревекку, измученную ночью в холодном и сыром подземелье, вывели из ее темницы и под конвоем вооруженных храмовников повели к месту ее последнего испытания. Гордая дочь Сиона шла, высоко подняв голову, и ее прекрасное лицо не выдавало того смятения и ужаса, которые сжимали ее сердце. Она была одета в простое темное платье, а ее роскошные черные волосы струились по плечам подобно траурному покрывалу. На ее бледных щеках горел лихорадочный румянец, а в огромных темных глазах застыли слезы. Несмотря на весь свой страх, Ревекка не теряла надежды на спасение и продолжала мысленно молиться своему невидимому, но всемогущему Богу.

Когда процессия вступила во двор, вокруг помоста уже собралась внушительная толпа рыцарей Храма в их белоснежных плащах и туниках с нашитыми алыми крестами. Они стояли молча и неподвижно, словно изваяния, и только их глаза пристально следили за приближающейся осужденной, выискивая в ней малейшие признаки колдовства и порока. Сам Великий Магистр в окружении старших братьев ордена восседал на высоком помосте, и его суровый взгляд не предвещал ничего хорошего.

Бриан де Буагильбер, облаченный в полные боевые доспехи с алым плащом храмовника, уже ждал возле помоста. Его мрачное лицо было непроницаемо, словно высеченное из камня, но внутри у него все клокотало от боли и гнева. Он знал, что должен сейчас обвинить Ревекку, женщину, которую продолжал любить вопреки всему, в ужасных грехах и преступлениях. И он ненавидел себя за это, ненавидел ту клятву, которая принуждала его совершить этот подлый и жестокий поступок.

Когда Ревекку подвели к помосту, Бриан де Буагильбер выступил вперед. Его громкий голос эхом разнесся по двору:

- Я, Бриан де Буагильбер, рыцарь святого ордена Храма, обвиняю эту женщину, Ревекку, дочь Исаака из Йорка, в колдовстве, ереси и блуде! Я утверждаю, что она, пользуясь своими дьявольскими чарами, совратила меня и попыталась навести порчу на наш священный орден! Я требую для нее сурового, но справедливого наказания - испытания огнем, дабы сама природа явила нам ее истинную сущность! Если она невиновна, Господь защитит ее от пламени. Если же виновна - огонь очистит ее грешную душу и избавит мир от зла!

С этими словами Бриан де Буагильбер обнажил свой массивный меч и с лязгом воткнул его в землю у подножия помоста, словно в знак обвинения. Ревекка слушала его страстную речь, и слезы катились по ее прекрасному лицу. Она знала, что Бриан любит ее и мучается своим долгом. Но даже сейчас она не держала на него зла - только бесконечную жалость и сострадание.

Великий Магистр поднял руку, призывая собравшихся к тишине. Затем он повернулся к Ревекке и пророкотал:

- Ревекка, дочь Исаака! Ты слышала обвинения, выдвинутые против тебя. Еще раз вопрошаю - признаешь ли ты свою вину перед лицом Господа и людей его?

Ревекка гордо выпрямилась. Ее звонкий голос разнесся над притихшим двором:

- Я отвергаю эти лживые обвинения! Я невиновна перед Богом и людьми! Я требую Божьего суда поединком, дабы доказать свою невиновность силой оружия!

Ее слова вызвали ропот среди собравшихся храмовников. Божий суд поединком считался привилегией рыцарства, и мало кто верил, что какой-нибудь благородный воин согласится сражаться за презренную еврейку.

Великий Магистр скривил губы в жестокой усмешке.

- Что ж, да будет так. Если до захода солнца явится рыцарь, готовый сразиться за твою честь, мы устроим поединок. Но если никто не придет к тебе на помощь, это будет неопровержимым свидетельством твоей вины! Тогда ты взойдешь на костер, и очистительное пламя избавит мир от твоего колдовства и порока!

С этими словами Ревекку грубо схватили и потащили к столбу на помосте. Она не сопротивлялась, только подняла глаза к небу и тихо прошептала молитву на древнем языке своих предков.

В этот миг со стороны раскрытых настежь для прохода окрестного народа на Божий Суд ворот прецептории послышался шум и лязг оружия. Немногочисленные привратники что-то кричали, тщетно пытаясь кого-то остановить. Толпа рыцарей Храма заволновалась и обернулась на нежданных пришельцев.

И вот во двор прецептории, окруженный отрядом вооруженных воинов, въехал величественный всадник. Это был Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский и личный посланник Папы Римского. Рядом с ним на боевых конях восседали Уилфред Айвенго, гордый потомок саксонских танов, и его отец, почтенный тан Седрик Ротервудский. А за ними следовал целый отряд вольных стрелков во главе с легендарным разбойником Робин Худом, грозой всех богатых и власть имущих.

Воцарилась напряженная тишина. Великий Магистр поднялся со своего места, всем своим видом выражая негодование и возмущение.

- Что это значит, сэр Хьюберт? - вопросил он, сразу узнав хорошо знакомого епископа и пытаясь сохранить достоинство. - Как вы посмели явиться сюда во главе вооруженного отряда и прерывать наш священный суд?

Епископ Уолтер спешился и шагнул вперед. В его руке был пергамент с печатью Святого Престола.

- Я прибыл сюда по воле Его Святейшества Папы Римского! - громогласно объявил он. - Мне поручено расследовать преступления и злоупотребления некоторых членов вашего ордена!

С этими словами Хьюберт протянул Великому Магистру папскую буллу. Тот побледнел, но взял ее и пробежал глазами. Он понимал, что бессилен противостоять воле Рима.

В этот миг отряд вольных стрелков в зеленых плащах с луками наготове окружил помост. Робин Худ, статный юноша с орлиным взором, в котором читались отвага и благородство, вышел вперед.

- Довольно лжи и притворства! - воскликнул он. - Все мы знаем, что храмовники злоупотребили своей властью и нарушили законы Божеские и человеческие! Эта девушка невиновна, и мы не позволим свершиться над ней несправедливости!

Робин Худ и его люди держали храмовников под прицелом своих стрел, готовые в любой миг пустить их в ход. Рыцари Храма, растерянные и испуганные, медленно отступали, не решаясь оказать сопротивление.

Великий Магистр стоял, словно громом пораженный. Он понимал, что проиграл эту битву. Медленно, словно во сне, он произнес:

- Хорошо, сэр Хьюберт. Мы подчинимся воле Святого Престола. Делайте, что должно.

Хьюберт Уолтер кивнул. Затем он повернулся к Бриану де Буагильберу и произнес:

- Бриан де Буагильбер! Именем Папы Римского и короля Ричарда я заключаю вас под арест! Вы обвиняетесь в преступном сговоре, богохульстве и злоупотреблении властью. Вы предстанете перед судом Церкви и Короны, и да смилостивится над вами Господь!

Бриан попытался было сопротивляться, но воины епископа окружили его и быстро обезоружили. Гордый храмовник стоял, опустив голову, не в силах поверить в происходящее. Его мечты о власти и величии рухнули в одночасье, и теперь его ждала лишь неизвестность.

Тут сквозь толпу пробился Исаак из Йорка. Старый еврей был бледен и измучен дорогой, но в его глазах светилась безмерная радость.

- Ревекка! Дочь моя! - воскликнул он, бросаясь к помосту.

Стрелки Робина Худа помогли ему взойти на помост и освободить Ревекку от пут. Отец и дочь упали в объятия друг друга, не скрывая слез облегчения и счастья.

- Отец мой! - прошептала Ревекка, прижимаясь к его груди. - Ты пришел за мной! Но как ты узнал?

Исаак нежно погладил ее по спутанным черным волосам. - Твой посыльный, которого ты отправила в Йорк искать помощи, встретил нас в дороге. От него мы узнали о твоей беде. И сэр Хьюберт, да благословит его Господь, помог нам добраться сюда вовремя.

Ревекка с благодарностью взглянула на Хьюберта Уолтера, Айвенго, Седрика и Робин Худа со товарищи. Ее прекрасные темные глаза сияли, как звезды.

- Благодарю вас, благородные сэры, - произнесла она дрогнувшим голосом. - Вы спасли не только мою жизнь, но и веру в добро и справедливость. Я никогда не забуду вашей помощи.

Айвенго, все еще бледный от недавних ран, склонил голову в рыцарском поклоне и, многозначительно взглянув на девушку, произнес:

- Госпожа Ревекка, - сказал он, пытаясь скрыть волнение. - Для нас честь помочь вам. Вы невинная жертва, и наш долг - защитить вас от произвола и жестокости.

Потом Ревекка подошла к Бриану де Буагильберу. Тот стоял, понурив голову, не смея поднять на нее глаз.

- Сэр Бриан, - тихо произнесла она. - Я прощаю вас. Я знаю, что в глубине души вы не злой человек. Пусть Господь смилостивится над вами и направит вас на путь истинный.

Бриан вздрогнул от этих слов, словно от удара. Его окаменевшее лицо дрогнуло, и из глаз покатились скупые мужские слезы.

- Ревекка...- прошептал он. - Ты самая чистая и великодушная из всех, кого я встречал. Я не достоин твоего прощения. Я...я любил тебя. И буду любить до последнего вздоха, что бы ни ждало меня впереди.

Сказав это, Бриан де Буагильбер гордо выпрямился и позволил страже увести себя. Он знал, что его ждет суровое наказание, но теперь был готов принять его с мужеством и смирением.

Тем временем Хьюберт Уолтер обратился к собравшимся:

- Сегодня мы стали свидетелями попытки страшной несправедливости и жестокости. Но истина и добро восторжествовали, как и должно быть. Теперь я приступлю к расследованию преступлений тех, кто злоупотребил своей властью и положением. Орден Храма должен быть очищен от скверны и порока, чтобы вновь обрести свое благородное предназначение. А невинная девушка Ревекка отныне находится под моей защитой. Никто не посмеет более обвинить ее в колдовстве и ереси!

Толпа разразилась приветственными криками. Люди славили мудрость и справедливость епископа Уолтера, отвагу Айвенго и его друзей, милосердие и чистоту Ревекки. Казалось, сам Господь в этот миг взирал на них с небес и улыбался.

Глава 26: Исповедь и приговор

Сырая и темная камера в подземельях прецептории Темплстоу стала невольным убежищем для одного из самых доблестных и грозных рыцарей ордена Храма - Бриана де Буагильбера. Совсем недавно он был в зените своей славы и могущества, готовясь совершить деяние, которое потрясло бы весь христианский мир. Но сейчас он сидел на грубой деревянной скамье, закованный в тяжелые цепи, словно последний разбойник с большой дороги.

Мрачные думы одолевали храмовника. Бриан де Буагильбер пытался понять, как он оказался в столь бедственном положении. Еще вчера он был облечен высочайшим доверием Великого Магистра и готов был пожертвовать всем ради величия своего ордена. Амбициозный план по захвату власти над всем христианским миром казался таким близким к осуществлению. Хитроумная подделка древнего манускрипта, якобы написанного рукой самого Спасителя, должна была стать тем орудием, которое низвергнет Папу Римского с его престола и вознесет рыцарей Храма над королями и императорами.

Но теперь все рухнуло в одночасье. Бриан де Буагильбер стиснул зубы, вспомнив триумфальное появление в прецептории Хьюберта Уолтера, епископа Солсберийского и папского легата, в сопровождении цвета английского рыцарства и отъявленных разбойников из Шервудского леса. Какой позор - быть схваченным и закованным в цепи, словно последний смерд, на глазах у своих врагов и соперников! Какое унижение - увидеть отвращение и презрение в прекрасных темных глазах Ревекки, за любовь которой он был готов заплатить жизнью и честью!

Сердце Бриана де Буагильбера обливалось кровью и желчью. Он проклинал все на свете - свою глупость и неосмотрительность, безрассудную любовь к иноверке, высокомерие и недальновидность Великого Магистра, не сумевшего предотвратить разоблачение их замыслов. Он даже возроптал на несправедливость самой судьбы, распорядившейся так жестоко и непредсказуемо. Неужели все его подвиги и жертвы, вся его безупречная служба Господу и ордену были напрасны? Неужели он заслужил такой бесславный и позорный конец?

От этих горьких размышлений храмовника отвлек скрип открывающейся двери. На пороге камеры возник Хьюберт Уолтер собственной персоной, облаченный в роскошные епископские одежды. Его проницательные глаза цепко оглядели закованного в цепи пленника, словно пытаясь проникнуть в самые затаенные глубины его мятежной души.

- Бриан де Буагильбер, - произнес прелат металлическим голосом, от которого по спине храмовника пробежал невольный холодок. - Вот мы и встретились лицом к лицу. Я давно подозревал, что ваш орден плетет какие-то козни за спиной Святой Церкви и ее верных слуг. Но даже в самых смелых своих предположениях я не мог представить, что вы решитесь на столь чудовищное святотатство и богохульство.

Бриан вздернул подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства.

- Ваше преосвященство, - процедил он сквозь зубы. - Я не понимаю, о чем вы говорите. Орден Храма всегда был и останется верным слугой Господа нашего и защитником Святой Земли от неверных. Все обвинения против меня и моих собратьев являются наглой ложью и клеветой.

Хьюберт Уолтер усмехнулся и покачал головой.

- Неужели? А как же манускрипт, который вы с таким тщанием подделали и пытались использовать в своих гнусных целях? Знаете ли вы, что мне известно о вашем заговоре из первых уст - от самого султана Саладина, допросившего еврейского мастера, изготовившего для вас эту фальшивку?

Бриан вздрогнул, словно от удара хлыстом. Так вот кто разрушил их безупречный план! Коварный сарацин, случайно узнавший их тайну, предал ее врагу!

- Я вижу, вы начинаете понимать всю безнадежность своего положения, - ровным голосом продолжал Хьюберт Уолтер. - Теперь ответьте мне, сэр Бриан. Чья это была идея - захватить власть над христианским миром столь гнусным и вероломным способом? Кто были ваши сообщники в этом грязном деле? И что вы собирались делать потом, если бы ваш замысел удался?

Бриан закрыл глаза, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Он понимал, что отпираться бесполезно. Папский легат знал слишком много, и у него явно были неопровержимые доказательства их вины. Единственное, что оставалось храмовнику — это встретить свою судьбу с высоко поднятой головой, как подобает истинному рыцарю.

- Ваше преосвященство, - глухо произнес он, открывая глаза и глядя прямо в лицо своему обвинителю. - Вы правы. Я не стану более запираться и лгать. Это была моя идея - подделать манускрипт и использовать его для низложения Папы Римского и возвышения нашего ордена. Я уговорил Великого Магистра Робера де Сабле поддержать этот план и посвятил в него нескольких самых доверенных собратьев. Мы рассчитывали, что император Генрих VI поверит в подлинность документа и начнет действовать в наших интересах. А потом, захватив бразды правления над Церковью, мы бы создали новый мировой порядок, где власть принадлежала бы сильным и достойным, а не продажным и лицемерным прелатам.

Голос Бриана де Буагильбера окреп и зазвучал с вызовом. Теперь, когда ему нечего было терять, он решил высказать все, что накипело в его душе за долгие годы тайных сомнений и противоречий.

- Да, я раскаиваюсь в своих грехах и готов понести заслуженную кару. Но знайте, ваше преосвященство, что я действовал из самых чистых и благородных побуждений. Я хотел очистить нашу Святую Церковь от скверны и превратить ее в оплот истинной веры и добродетели. Я хотел, чтобы на земле восторжествовали закон и справедливость, как заповедовал нам Спаситель. И ради этой высокой цели я был готов пожертвовать всем - даже своей честью и жизнью.

Хьюберт Уолтер долго молчал, пристально глядя в пылающие глаза храмовника. Потом он тяжело вздохнул и произнес:

- Что ж, сэр Бриан. Ваше чистосердечное признание и искреннее раскаяние делают вам честь. Но вы должны понимать, что совершили тягчайшее преступление против Бога и людей. И справедливость требует, чтобы вы понесли суровое наказание, дабы искупить свою вину и послужить назиданием другим.

Бриан де Буагильбер гордо выпрямился, насколько позволяли сковывающие его цепи.

- Я готов принять любую кару, ваше преосвященство. Я давно примирился с мыслью о смерти и не боюсь предстать перед Всевышним. Но я прошу вас об одном одолжении. Позвольте мне умереть как рыцарю и воину, с мечом в руке, а не как последнему преступнику на эшафоте. Это единственное, о чем я прошу напоследок.

В его голосе звучала неподдельная мольба, и Хьюберт Уолтер не мог не почувствовать невольного уважения к этому отважному и заблуждающемуся человеку. И такой исход дела также более соответствовал нежеланию Уолтера выносить на публику материалы этого ужасного дела. А так – концы в воду. А Великий Магистр и так уже полностью у него в руках.

- Что же, это я могу обещать вам, сэр Бриан, - медленно произнес он.

Бриан де Буагильбер смиренно склонил голову.

- Благодарю вас, ваше преосвященство. Я принимаю ваш приговор и готов безропотно нести свой крест. Да свершится надо мной воля Господня.

Хьюберт Уолтер кивнул и направился к двери. Но на пороге он задержался и обернулся к храмовнику.

- Я буду молиться за вашу грешную душу, сэр Бриан. И за души ваших собратьев, вовлеченных в этот нечестивый заговор. Быть может, Всемилостивый Создатель сжалится над вами и дарует вам прощение и вечный покой.

С этими словами папский легат вышел из камеры, оставив Бриана де Буагильбера наедине с его горькими мыслями и запоздалым раскаянием. А сам он направился в покои, отведенные ему в прецептории, погруженный в тяжелые раздумья.

Хьюберт Уолтер понимал, что разоблачение заговора тамплиеров было лишь первым шагом на долгом и трудном пути искоренения скверны и лжи, поразивших Святую Церковь. Теперь ему предстояла нелегкая задача - провести тщательное расследование, доискаться до корней зла и предать виновных заслуженному наказанию. Причем сделать это, привлекая как можно меньше внимания к делу, дабы не скомпрометировать Святой Престол.

Но епископ Солсберийский был готов к этому нелегкому испытанию. Он знал, что на его стороне правда, справедливость и сам Господь. И пока в его сердце горел огонь истинной веры и любви к ближним, он был способен свернуть горы и обратить в прах любое зло и нечестие. С этой непоколебимой решимостью Хьюберт Уолтер и приступил к своему новому священному долгу - быть пастырем и судьей, карающим мечом и исцеляющим словом.

Глава 27: Последний бой

Внутренний двор прецептории Темплстоу был залит ярким солнечным светом, словно сама природа решила стать свидетельницей необычного и трагического события. На каменных плитах двора был очерчен белым песком круг - арена для Божьего суда с помощью поединка. Вокруг этого круга собралась странная и пестрая толпа - суровые рыцари Храма в белоснежных плащах с алыми крестами, вольные стрелки Шервудского леса в зеленых куртках и широкополых шляпах, богато одетые саксонские таны и норманнские бароны, смиренные монахи в коричневых рясах. А в центре этой толпы стояли главные участники и вершители этой драмы - Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский и папский легат, Уилфред Айвенго, отважный рыцарь и защитник справедливости, Седрик Ротервудский, благородный тан и хранитель саксонских традиций, Робин Худ, легендарный разбойник и борец за права угнетенных. А чуть в стороне, окруженные сочувствующими взглядами, застыли в молчаливом ожидании прекрасная Ревекка и ее престарелый отец Исаак из Йорка.

Но все взоры были прикованы к двум фигурам, застывшим по краям песчаного круга. Это были Бриан де Буагильбер, обвиняемый в тягчайших преступлениях против Бога и людей, и Уилфред Айвенго, вызвавшийся быть поборником правого дела и защитить честь оклеветанной девы Ревекки.

По знаку Великого Магистра Храма двое оруженосцев вынесли на середину круга оружие для поединка – кольчуги, шлемы, тяжелые копья и большие щиты. Бриан де Буагильбер окинул это снаряжение мрачным взглядом и покачал головой.

- Я не стану надевать на себя эти доспехи, - произнес он громко и твердо, обращаясь к Великому Магистру. - Я предстану перед судом Божьим таким, каков я есть - без брони и защиты. Ибо мне нечего более скрывать и не от чего защищаться. Я принимаю свою судьбу и готов искупить свою вину собственной кровью."

Эти слова вызвали ропот удивления и одобрения среди собравшихся. Даже суровые лица храмовников дрогнули, выражая невольное восхищение мужеством и достоинством своего бывшего собрата. Сам Великий Магистр выглядел растерянным и смущенным.

Зато Уилфред Айвенго расценил этот жест как вызов и оскорбление. Молодой рыцарь, все еще бледный и ослабленный недавними ранами, с негодованием обратился к Хьюберту Уолтеру:

- Ваше преосвященство! Этот человек пытается превратить священный обряд Божьего суда в фарс и издевательство! Он отказывается от положенного ему по праву оружия, словно насмехаясь над нашими законами и обычаями! Я требую, чтобы ему не давали такого преимущества и заставили сражаться на равных условиях!

Но Бриан де Буагильбер лишь презрительно рассмеялся в ответ на эту тираду.

- Сэр Уилфред, вы так ничего и не поняли. Я не ищу преимуществ и не страшусь боли или смерти. Я лишь хочу встретить свой конец так, как подобает истинному рыцарю - без страха и упрека, с высоко поднятой головой и чистой совестью. Вы можете взять самое лучшее оружие и самые крепкие доспехи - это не поможет вам одолеть меня, если на то не будет воли Господней. Ибо в этом поединке победит не сила, а правда, какой бы горькой она ни была.

С этими словами Бриан де Буагильбер подошел к краю круга и опустился на одно колено, как для обычной молитвы. Его мужественное лицо исказилось от боли и тоски, когда опальный храмовник на мгновение поднял глаза и встретился взглядом с побледневшей и трепещущей Ревеккой. В этом прощальном взоре промелькнули и запоздалое раскаяние, и затаенная нежность.

Но вот Буагильбер стряхнул с себя это наваждение и решительно поднялся на ноги. Он перекрестился и сел в седло, занимая место на одном конце арены. Айвенго, смирившись с причудой противника, тоже вступил в круг и поднял копье, готовясь к атаке.

Великий Магистр Храма подал знак, и трубы вострубили, возвещая начало поединка. Толпа затаила дыхание, следя за сближающимися фигурами бойцов. Вот они сшиблись с громким лязгом и скрежетом металла, и копье Айвенго с треском переломилось о щит Буагильбера. Но сам храмовник даже не шелохнулся, лишь слегка покачнулся под силой удара. Он широко раскинул руки в стороны, отбросив свое копье, которым даже не воспользовался, словно распятый на невидимом кресте, и застыл в этой позе, подставляя незащищенное тело под новый выпад соперника.

Айвенго на миг опешил от столь неожиданного приема. Но, видя, что Буагильбер не делает попыток ни защищаться, ни нападать, он стремительно подскочил к нему, выставив вперед тяжелый меч, готовясь пронзить беззащитного врага. Однако в последний момент что-то удержало руку молодого рыцаря. То ли он устыдился такой легкой и бесславной победы над безоружным противником, то ли в его благородном сердце шевельнулась жалость к падшему собрату, готовому принять искупительную смерть.

Этим мгновением замешательства воспользовался Бриан де Буагильбер. Внезапным и стремительным движением он бросил коня вперед и грудью нанизался на выставленный острием вперед меч Айвенго. Острое лезвие вошло точно в незащищенное горло и вышло сзади, пробив его насквозь.

Бриан де Буагильбер захрипел и пошатнулся. Алая кровь хлынула из его рта и раны, заливая траву под ногами. Покачнувшись в седле, он тяжело рухнул на песок арены, увлекая за собой остолбеневшего и еще не оправившегося от прошлых ран Айвенго.

Мертвая тишина воцарилась над двором прецептории. Казалось, сама природа застыла в немом потрясении, оплакивая безвременную кончину одного из своих лучших сынов. Люди вокруг онемели и не смели шелохнуться, пораженные не столько исходом поединка, сколько тем поистине царственным величием, с которым встретил свою смерть опальный рыцарь.

Первым опомнился Хьюберт Уолтер. Епископ Солсберийский решительно шагнул в круг и приблизился к распростертому телу Бриана де Буагильбера. Несмотря на всю тяжесть преступлений покойного, Уолтер не мог сдержать слез, катившихся по его суровому лицу.

- Встань, сэр Уилфред, - мягко произнес он, помогая ошеломленному Айвенго подняться и оттаскивая его в сторону. - Божий суд свершился, и правда восторжествовала. Ты выполнил свой долг как истинный рыцарь и защитник невинных. Но не будем слишком строги к поверженному врагу, ибо и в нем, несмотря на все его грехи и заблуждения, жила искра Божьего света. Помолимся же о его грешной душе и предадим его тело земле с подобающими почестями.

С этими словами Хьюберт Уолтер опустился на колени рядом с Брианом де Буагильбером и начал читать заупокойную молитву. К нему присоединились все собравшиеся, даже сарацинские невольники из свиты храмовников, чуждые христианской вере, но чтящие воинскую доблесть. И только Ревекка не могла унять рыданий, сотрясавших ее хрупкое тело. Она припала к груди своего престарелого отца, ища утешения и поддержки, но сердце ее разрывалось от горя и сострадания к тому, кто так любил ее и так жестоко обошелся с ней.

Когда последние слова молитвы отзвучали, рыцари Храма бережно подняли тело своего бывшего собрата и понесли его в часовню прецептории. Следом за ними двинулись все остальные, храня скорбное и почтительное молчание. Последними шли Ревекка и Исаак, поддерживаемые сочувствующим Уилфредом Айвенго.

Когда траурная процессия скрылась за дверьми часовни, Хьюберт Уолтер повернулся к оставшимся во дворе людям. Его лицо было строгим и решительным, но в глазах светилась печаль и сострадание.

- Дети мои, - обратился он к собравшимся. - Сегодня мы стали свидетелями не только справедливого возмездия, но и глубокой человеческой трагедии. Судьба Бриана де Буагильбера должна послужить нам всем уроком и предостережением. Горе тому, кто возомнит себя равным Богу и попытается диктовать свою волю Церкви и миру! Горе тому, кто прельстится властью и богатством и утратит веру и совесть! Ибо рано или поздно на его голову падет карающий меч Господень, и никакие хитрости и уловки не спасут его от расплаты. Так пусть же пример этого несчастного послужит нам всем напоминанием о тщете земного величия и необходимости всегда хранить в сердце любовь и смирение.

Люди внимали речи епископа Солсберийского с благоговением и трепетом. Даже самые черствые и закоснелые сердца не могли не проникнуться мудростью и праведностью его слов. Когда Уолтер закончил, над двором прецептории воцарилась благостная тишина, словно сам Господь простер над ним свою незримую длань.

Но папский легат не мог позволить себе предаваться унынию или бездействию. Он знал, что должен довести начатое дело до конца и искоренить самые корни зла и ереси, поразившие орден Храма. Поэтому, дав людям несколько мгновений на то, чтобы осознать и принять услышанное, Хьюберт Уолтер повелительно поднял руку, привлекая к себе всеобщее внимание.

- А теперь я обращаюсь к вам, братья-храмовники, - произнес он громко и властно. - Вам дается единственный шанс на искупление своей вины и заблуждений. Вы должны немедленно покинуть Англию и вернуться в Святую Землю, дабы с удвоенным рвением продолжать священную войну против неверных. Только кровью и потом, пролитыми на полях сражений во имя Господа нашего, вы сможете смыть тот позор и грех, которым покрыли себя, поддавшись козням дьявола и алчности. Я беру с вас клятву вечно хранить верность Святому Престолу, Церкви и своему истинному призванию - быть воинами Христовыми, а не политиками и интриганами. И горе тому, кто посмеет нарушить эту клятву - на него падет такая же страшная кара, как на Бриана де Буагильбера!

Рыцари Храма, потрясенные и пристыженные, один за другим склонили колени перед папским легатом и поклялись на кресте и Библии свято блюсти свой обет и до последней капли крови защищать Гроб Господень. Сам Великий Магистр ордена, после некоторого колебания, тоже преклонил голову и принес требуемую клятву, понимая, что это единственный способ избежать полного разгрома и уничтожения Храма.

На этом Хьюберт Уолтер счел свою миссию выполненной. Поручив своим людям проследить за скорейшим отбытием храмовников из Англии, он собрался покинуть прецепторию. Но перед этим епископ Солсберийский решил нанести еще один важный визит.

Вместе с Уилфредом Айвенго, Седриком Ротервудским и Робин Худом со стрелками Хьюберт Уолтер направился в покои, где нашли приют Исаак из Йорка и его дочь Ревекка. Старый еврей сидел на низкой скамье, бережно прижимая к себе всхлипывающую красавицу. Увидев вошедших, он попытался встать, но Уолтер жестом остановил его и сам опустился рядом на колени.

- Не пугайтесь, почтенный Исаак, - мягко произнес епископ Солсберийский. - Мы пришли сюда не как ваши судьи или гонители, а как друзья и защитники. Вы и ваша дочь проявили истинное мужество и благородство, противостоя злу и насилию. И мы все в неоплатном долгу перед вами за то, что вы помогли разоблачить заговор, угрожавший не только Англии, но и всему христианскому миру.

Исаак из Йорка, все еще недоверчиво озираясь, склонил голову в знак почтения и признательности.

- Ваше преосвященство слишком добры к нам, смиренным иноверцам, - пробормотал он дрожащим голосом. - Мы всего лишь исполнили свой долг перед Богом и людьми, не ожидая никакой награды или похвалы. Но мы бесконечно благодарны вам за ваше великодушие и справедливость. Без вашей помощи и защиты мы бы никогда не избавились от той страшной напасти, что обрушилась на наши головы.

Хьюберт Уолтер, растроганный этой сценой, поднялся с колен и торжественно осенил всех собравшихся крестным знамением.

- Да пребудет с вами всеми благодать Господня, - провозгласил он дрогнувшим от волнения голосом. - Вы, Исаак и Ревекка, отныне находитесь под моей личной защитой и покровительством Святого Престола. Никто не посмеет более притеснять вас или чинить вам обиды, ибо вы явили истинный пример добродетели и веры. А вас, сэр Уилфред, и вас, достойный тан Седрик, я призываю быть мне свидетелями и помощниками в предстоящем расследовании. Нам нужно искоренить последние очаги крамолы и измены, дабы никто более не мог угрожать миру и благоденствию нашей страны. Да направит нас Всевышний на этом праведном пути!

С этими словами Хьюберт Уолтер простился с Исааком и Ревеккой и, в сопровождении Айвенго, Седрика и стрелков Шервудского леса, покинул прецепторию Темплстоу. Он знал, что ему предстоит еще много трудов и испытаний, но твердая вера и чистая совесть придавали ему сил и решимости довести начатое дело до победного конца.

Глава 28: Падение тирана

Мрачные и величественные башни Тауэрского замка вонзались в свинцовое небо, словно суровые стражи, охраняющие покой и власть своего повелителя. На зубчатых стенах и бастионах толпились вооруженные воины в стальных шлемах и кольчугах, с алебардами и арбалетами наготове. Над главной башней гордо реял штандарт с гербом принца Джона - три золотых леопарда на алом поле.

Но сегодня даже этот неприступный оплот тирании и произвола выглядел непривычно тихим и пустынным. Не звенели доспехи рыцарей, съезжающихся на пир или совет, не шумели толпы челяди и ремесленников в обширных дворах. Лишь хищно кружили над замком черные вороны, предвещая недоброе.

У подножия крепостного холма расположилось другое войско - суровые, закаленные в боях мужи в простых кожаных куртках и плащах, вооруженные длинными луками и короткими мечами. Это были люди Хьюберта Уолтера, епископа Солсберийского и папского легата, и отряды вольных стрелков Робин Худа, с готовностью откликнувшиеся на призыв своего духовного пастыря. Сам прелат восседал на могучем боевом коне в окружении верных латников, и его белоснежные одежды и золотой крест на груди ярко сияли в тусклом осеннем свете.

Хьюберт Уолтер решительно направился к воротам замка. Несмотря на грозный вид крепости и суровые лица ее защитников, епископ Солсберийский не испытывал ни страха, ни сомнений. Он знал, что на его стороне правда, справедливость и Божья воля, а значит - ему нечего опасаться.

Подъехав почти вплотную к опущенной решетке ворот, Хьюберт Уолтер громко воззвал:

- Принц Джон! Именем Господа нашего, Святой Церкви и короля Ричарда, я, Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский и легат Его Святейшества Папы Римского, повелеваю тебе сложить оружие и сдаться на милость победителей! Ты обвиняешься в измене, узурпации власти и злодеяниях против своего народа и государя! Но если ты раскаешься в содеянном и без боя отворишь нам ворота, то можешь рассчитывать на милосердие и справедливый суд!

Эти слова, усиленные громовым голосом прелата, разнеслись над замком и проникли в самые дальние его покои. Стражники на стенах беспокойно зашевелились и стали опускать оружие, не зная, что предпринять. Из окон башен выглядывали бледные и встревоженные лица придворных и слуг. Никто не решался ответить грозному посланнику Церкви и Престола.

Но вот на одной из галерей показалась долговязая фигура в роскошных пурпурных одеждах, отделанных горностаем и золотом. Это был сам принц Джон, младший сын покойного Генриха II и брат нынешнего короля Ричарда Львиное Сердце. На его надменном, но красивом лице застыло выражение злобы и растерянности.

- Кто смеет являться ко мне с такими наглыми требованиями? - вскричал он пронзительным от волнения голосом. - Я - законный правитель Англии в отсутствие моего брата, и только я решаю, кого миловать, а кого карать! Убирайтесь прочь, иначе я прикажу расстрелять вас из луков, как бродячих псов!"

Но Хьюберт Уолтер и бровью не повел в ответ на эту жалкую браваду. Спокойно и величественно он снял с пояса свиток пергамента с печатями и развернул его так, чтобы все могли видеть.

- Вот письменный приказ Его Величества короля Ричарда, написанный его собственной рукой и скрепленный его печатью, - провозгласил епископ Солсберийский, и голос его зазвучал подобно трубному гласу. - Король повелевает всем своим подданным, включая тебя, принц Джон, немедленно сложить оружие и присягнуть на верность законному монарху. Всякий, кто посмеет ослушаться этого приказа, будет объявлен государственным изменником и предателем. Так что подумай хорошенько, принц, прежде чем бросать мне вызов. Ибо за мной стоит не только грозное войско, но и вся полнота власти Церкви и Короны.

Услышав эти веские слова и увидев королевскую печать на пергаменте, принц Джон весь как-то сник и побледнел. Он понимал, что епископ Солсберийский не блефует и что у него в руках действительно находится неоспоримый знак высочайшей власти. Лихорадочно озираясь по сторонам, словно ища помощи или совета у своих приближенных, принц пытался выиграть время.

- Но... но как такое возможно? - пролепетал он дрожащим голосом. - Ведь мой брат Ричард томится в плену у герцога Австрийского и императора Германского! Он не мог написать и послать такой приказ! Это какая-то хитрость, подлог! Я требую объяснений!

Хьюберт Уолтер горько усмехнулся и покачал головой.

- Ты отстал от хода событий, принц Джон. Пока ты прохлаждался в своем замке, прожигая жизнь в пирах и забавах, в мире произошли большие перемены. Твой брат король Ричард был освобожден из плена благодаря помощи верных ему людей и щедрому выкупу, собранному его подданными. И сейчас он уже высадился в Англии и скоро прибудет в Лондон, чтобы вернуть себе корону и наказать всех узурпаторов и изменников. Так что тебе лучше поторопиться с решением, пока не стало слишком поздно.

Эта ошеломляющая новость, подтвержденная громкими возгласами и приветственным звоном оружия в рядах воинов Уолтера, окончательно сломила боевой дух принца Джона и его сторонников. Сквозь толпу протолкался гонец, прискакавший на взмыленном коне, и протянул принцу послание. Джон трясущимися руками развернул пергамент и пробежал его глазами. Это было письмо от его друга и союзника короля Франции Филиппа II, извещавшее о свершившемся факте освобождения Ричарда и призывавшее принца как можно скорее покинуть Англию, дабы избежать гнева и мести брата.

"Будь осторожен," гласила последняя фраза послания. "Дьявол вырвался на свободу."

Принц Джон, скомкав письмо, в отчаянии заметался по галерее. Его лицо исказила гримаса животного страха и бессильной ярости. Наконец, он остановился и, свесившись вниз, прокричал срывающимся голосом:

- Хорошо! Вы победили! Но знайте, что я этого так не оставлю! Я отправляюсь в Нормандию, к моим верным вассалам и союзникам, и еще вернусь сюда с сильным войском, чтобы отомстить всем вам и вырвать корону из рук моего неблагодарного братца! Так и передайте ему, когда он заявится сюда!

С этими словами принц Джон бросился прочь с галереи и скрылся в недрах замка, сопровождаемый своими приближенными и стражей. А спустя несколько минут из боковых ворот выехал небольшой вооруженный отряд с закутанной в плащ фигурой в центре и стремглав помчался прочь, вдоль берега Темзы, по направлению к югу.

Хьюберт Уолтер удовлетворенно перекрестился и кивнул своим воинам. Тяжелые дубовые ворота замка медленно отворились, и папский легат со свитой беспрепятственно вступил во внутренний двор. Оставшиеся защитники крепости без лишних слов сложили оружие и разошлись, понурив головы. Они понимали, что их хозяин бросил их на произвол судьбы, сбежав, как последний трус и предатель.

Спешившись и передав поводья коня одному из оруженосцев, Хьюберт Уолтер решительно направился в главную башню замка. Его сопровождали самые верные и доверенные люди - Уилфред Айвенго, Робин Худ и Гилберт из Гисланда, командир отрядов архиепископа Йоркского. В одном из покоев, служивших кабинетом принца Джона, епископ Солсберийский извлек из-за пазухи небольшой сверток, который все это время бережно хранил у сердца. Это был тот самый поддельный манускрипт, из-за которого разгорелся весь сыр-бор и пролилось столько крови.

Внимательно осмотрев пергамент, Хьюберт Уолтер со вздохом поднес его к пылающему камину.

- Вот и все, - произнес он торжественно, глядя, как жадные языки пламени пожирают свиток. - Это зло больше никогда не будет угрожать миру и церкви. Теперь мы должны позаботиться о том, чтобы восстановить справедливость и искупить причиненное людям зло.

Повернувшись к своим соратникам, епископ Солсберийский продолжил уже более деловым тоном:

- Первым делом я издам указ, отменяющий все дискриминационные законы против евреев, введенные в отсутствие короля Ричарда. Виновные в погромах и притеснениях будут найдены и примерно наказаны. Мы не можем допустить, чтобы в нашей стране кто-то подвергался гонениям из-за своей веры или происхождения. Ибо все мы - дети одного Бога, и все достойны жить в мире и согласии.

Айвенго, Робин Худ и Гилберт дружно закивали, выражая свое полное одобрение этим мудрым и милосердным решениям. Они знали, что в лице Хьюберта Уолтера обрели истинного пастыря и защитника, который не остановится ни перед чем ради торжества добра и справедливости.

Покидая мрачные стены Виндзорского замка, епископ Солсберийский и его верные соратники не могли знать, какие новые испытания и свершения ждут их на этом пути. Но они твердо верили, что с Божьей помощью и поддержкой всех добрых людей справятся с любыми трудностями и искушениями. Ибо огонь истинной веры и любви к ближним, горевший в их сердцах, был способен осветить самую непроглядную тьму и растопить самый лед.

Глава 29: Свадебные колокола

Лучезарное солнце осеннего утра озарило древний город Йорк, словно само небо решило благословить этот знаменательный день. Узкие улочки и просторные площади были запружены нарядной толпой - знатные рыцари в расшитых гербами камзолах, благородные дамы в изысканных головных уборах и легких накидках, простолюдины в ярких праздничных одеждах. Все спешили к центру города, где возвышались два величественных здания - готический собор Святого Петра и скромная синагога.

Ибо сегодня в Йорке отмечались сразу два радостных события - свадьба сэра Уилфреда Айвенго, доблестного рыцаря и верного вассала короля, с прекрасной леди Ровеной Саксонской, и бракосочетание Рэувена бен Иосифа, он же Робин Худ, легендарного защитника бедных и обиженных, с очаровательной еврейской девушкой Ревеккой, дочерью Исаака из Йорка.

Первая церемония, пышная и торжественная, проходила в стенах кафедрального собора, под резными сводами которого собрался весь цвет английского рыцарства и аристократии. Сам Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский и папский легат, облаченный в роскошные литургические одежды, лично проводил обряд венчания, скрепляя священными узами брака двух любящих сердец.

Уилфред Айвенго, статный и мужественный в своих парадных доспехах, украшенных гербом его славного рода, и Ровена, ослепительно прекрасная в белоснежном шелковом платье и жемчужной диадеме, преклонили колени перед алтарем, принося клятвы верности и любви перед лицом Господа и людей. В глазах обоих светились неподдельное счастье и нежность, а голоса звучали твердо и уверенно.

Чуть поодаль, в первых рядах, стоял Седрик Сакс, гордый и непреклонный тан из Ротервуда. Его суровое лицо, обычно мрачное и неулыбчивое, сейчас смягчилось и посветлело. Ибо сбылась его давняя мечта - его единственный сын и наследник наконец-то женился на достойной саксонской девушке, которую сам Седрик выбрал ему в супруги. Теперь род Айвенго мог продолжиться в веках, не запятнанный кровью и верой норманнских завоевателей.

Но пока в соборе звучали торжественные гимны и ликующие возгласы, в тихой синагоге на окраине Йорка происходило другое, не менее волнующее таинство. Здесь, среди древних свитков Торы и сияющих свечей, соединялись жизненные пути двух людей - отважного Робина Худа и прелестной Ревекки.

На Робине, отложившем свой верный лук и зеленый плащ, был простой, но добротный наряд из тонкой шерсти, а его русые кудри были аккуратно подстрижены. Ревекка, сияющая неземной красотой, была одета в традиционное свадебное платье еврейских невест - длинную тунику из белого льна, расшитую золотыми звездами и полумесяцами. Ее пышные черные волосы были распущены по плечам и увенчаны венком из белых роз.

Обряд бракосочетания проводил сам Исаак из Йорка, взволнованный и прослезившийся от счастья. Ибо он знал, что его любимая дочь обрела не только верного и достойного мужа, но и защитника для всего их гонимого народа. А то, что Робин приходился Ревекке двоюродным братом, вполне допускалось иудейским законом и лишь укрепляло их союз и делало его благословенным в глазах Всевышнего.

Трогательная церемония под сенью синагоги проходила в узком кругу самых близких друзей и соратников Робина - здесь были и могучий Маленький Джон, и веселый Уилл Скарлет, и другие славные стрелки из Шервудского леса. Все они от души радовались за своего любимого предводителя и желали ему долгих лет семейного счастья.

После окончания обеих свадебных церемоний гости и молодожены отправились в замок Ротервуд, родовое поместье Седрика Сакса, где уже все было готово для пышного свадебного пира. Длинные дубовые столы ломились от яств и напитков, а в огромном зале, украшенном гирляндами из цветов и зелени, звучала веселая музыка менестрелей.

Уилфред Айвенго и Ровена, сияющие от счастья, восседали на почетном месте во главе стола, принимая поздравления и подарки от многочисленных гостей. Рядом с ними расположились Робин Худ и Ревекка, скромные и задумчивые, но не менее радостные. Казалось, сама судьба свела за одним столом эти две пары, такие разные, но объединенные искренней любовью и верностью.

Вскоре начались танцы и веселье. Рыцари и дамы кружились в затейливых па под звуки лютни и виолы, а стрелки из Шервуда лихо отплясывали под дудки и барабаны. Вино лилось рекой, смех и шутки не смолкали до глубокой ночи.

Но главным украшением праздника стал торжественный тост, который произнес Хьюберт Уолтер. Поднявшись со своего места, епископ Солсберийский поднял кубок и обратился к присутствующим:

- Друзья мои! Сегодня мы стали свидетелями не просто двух свадеб, а торжества самой жизни над смертью, любви над ненавистью, добра над злом. Эти молодые, прекрасные пары, соединившие свои судьбы перед алтарем и под хупой, являют нам пример истинной веры, преданности и милосердия. Ибо что может быть сильнее и чище, чем чувство, преодолевающее все сословные и религиозные барьеры? Так выпьем же за сэра Уилфреда и леди Ровену, за Робина и Ревекку! Пусть их семейные очаги всегда пылают ярко, а в сердцах живет весна! Пусть крепнет в веках их союз, а в домах звучит детский смех! И пусть память об их любви и верности послужит вечным примером для всех нас и наших потомков!

Гости восторженно подхватили этот тост, от души желая молодоженам многие лета жизни. А Хьюберт Уолтер, пригубив из кубка и поставив его на стол, удалился в задумчивости на террасу замка.

Он смотрел на россыпь звезд в черном бархате неба, и чувствовал, как в его душе рождается новая надежда. Надежда на то, что отныне в его любимой Англии, очищенной от скверны лжи и фанатизма, вражды и притеснений, воцарятся мир и справедливость. Что в ней найдется место для всех - саксов и норманнов, христиан и евреев, рыцарей и простолюдинов. Ибо разве не в этом высший замысел Господень - чтобы все люди жили в согласии и любви, как братья и сестры?

Конечно, Хьюберт Уолтер понимал, что до воплощения этого идеала в жизнь еще очень далеко. Что людские предрассудки и пороки, питаемые вековой враждой и алчностью, не искоренить в одночасье. Но сегодняшний день дал ему веру и силы продолжать свой праведный труд. Ведь если даже в самые беспросветные времена находятся смельчаки, готовые рискнуть всем ради любимых и ближних, то у добра есть будущее. И ради этого стоит жить и бороться.

С этими светлыми мыслями Хьюберт Уолтер перекрестился и, коснувшись висящего на груди нагрудного креста, вознес тихую молитву Всевышнему. Молитву за молодых супругов, чей священный союз он сегодня благословил. Молитву за короля Ричарда, чье мудрое и справедливое правление должно было вскоре начаться. Молитву за весь английский народ, вверенный его духовному попечению. И молитву за себя самого, дабы Господь даровал ему сил и терпения исполнить свое высокое предназначение.

А в это время из замка Ротервуд по-прежнему доносились веселые голоса, смех и музыка. Две пары новобрачных, окруженные любовью родных и друзей, праздновали начало своего семейного пути. Пути, который предстояло пройти рука об руку, деля все радости и тяготы, в богатстве и бедности, в здравии и болезни. Пути, освященного перед Богом и людьми. Пути Айвенго и Ровены. Пути Робина Худа и Ревекки.

Свадебные колокола Йорка продолжали звонить в эту прекрасную осеннюю ночь, славя торжество любви и добра над ненавистью и злом. И казалось, что само мироздание вторило их чистому и жизнеутверждающему гласу, обещая людям грядущего долгожданное обновление и счастье.

Глава 30: Новые пути

Несколько месяцев минуло с тех пор, как древний город Йорк стал свидетелем двух удивительных и знаменательных свадеб. Золотая осень незаметно сменилась серебряной зимой, а затем в свои права вступила юная и нежная весна. Но перемены происходили не только в природе, но и в жизни наших героев, вступивших на новые и неизведанные пути.

В далеком Лондоне, в стенах Вестминстерского дворца, вершились большие дела и принимались судьбоносные решения. Хьюберт Уолтер, епископ Солсберийский и папский легат, снискавший уважение и доверие короля Ричарда своей мудростью и преданностью, был возведен в сан архиепископа Кентерберийского и назначен главным юстициарием Англии. Теперь в его руках сосредоточилась как духовная, так и светская власть над страной, и он мог осуществлять свои замыслы по укреплению мира, закона и справедливости.

Одним из первых решений нового архиепископа и канцлера стало назначение сэра Уилфреда Айвенго, доблестного рыцаря и верного друга, своим ближайшим помощником и советником. Хьюберт Уолтер высоко ценил ум, честность и благородство молодого сакса и видел в нем достойного продолжателя своего дела.

Для самого Айвенго это назначение стало одновременно и честью, и испытанием. С одной стороны, он был горд доверием своего покровителя и рад возможности послужить родной стране на столь высоком посту. Но с другой стороны, новые обязанности отрывали его от семьи и привычного образа жизни, требовали постоянного присутствия при королевском дворе и участия в бесконечных советах и переговорах.

Леди Ровена, его молодая супруга, поначалу тяжело переживала эти перемены. Она надеялась, что после свадьбы они с мужем будут неразлучны и заживут тихой и счастливой семейной жизнью в их поместье в Ротервуде. Но долг и честь призывали Айвенго к иному, и она, как истинная саксонская леди, смирилась с этим и всячески поддерживала своего рыцаря.

Однако настоящим ударом для четы Айвенго стало известие о том, что король Ричард, недавно освобожденный из плена и вернувшийся в Англию, вновь собирается в военный поход - на этот раз во Францию, дабы отвоевать свои законные владения в Нормандии и Аквитании. И конечно же, он рассчитывал на своего верного вассала и друга Уилфреда, чья доблесть и военное искусство были широко известны.

Айвенго, в котором все еще жил неукротимый дух воина и крестоносца, без колебаний принял этот вызов судьбы. Он вновь облачился в боевые доспехи, опоясался верным мечом и отправился на войну вслед за своим королем, напутствуемый благословениями Хьюберта Уолтера и слезами Ровены.

Прощание супругов было нежным, но печальным. Они понимали, что расстаются на долгий срок и что неизвестно, суждено ли им еще свидеться в этой жизни. Ровена, затаив слезы, обняла мужа и прошептала ему на ухо:

- Возвращайся живым и невредимым, мой господин. Я буду ждать тебя и молиться за тебя денно и нощно. Ты - моя единственная любовь и отрада. Без тебя мне не будет покоя и счастья.

Айвенго крепко прижал жену к груди и поцеловал ее в лоб.

- Не плачь, моя нежная голубка, - произнес он с нежностью. - Я вернусь к тебе, чего бы мне это ни стоило. Ты - мой дом и моя путеводная звезда. Ради тебя я готов совершить любые подвиги и пройти через любые испытания. Просто верь в меня и жди.

С этими словами Уилфред Айвенго вскочил на своего боевого коня и, в последний раз взмахнув рукой на прощание, ускакал вслед за королевской армией, направлявшейся к берегам Ла-Манша. А леди Ровена еще долго стояла на крепостной стене, глядя вслед удаляющемуся войску и вытирая слезы краешком покрывала.

Тем временем на севере Англии, в славном городе Йорке, шла своя мирная и трудовая жизнь. Робин Худ и его молодая жена Ревекка, не пожелавшие покидать родные края и своих соплеменников, обустраивались в еврейском квартале, пытаясь найти свое место в общине и принести ей пользу.

Робин, чей опыт и навыки лесного стрелка и разбойника трудно было применить в городских условиях, долго ломал голову над тем, как ему зарабатывать на жизнь честным и достойным трудом. И вот однажды, прогуливаясь по узким улочкам еврейского квартала, он стал невольным свидетелем того, как группа местных бандитов пыталась ограбить и избить старого еврея-ростовщика, возвращавшегося домой с увесистым кошельком.

Недолго думая, Робин выхватил из-за пазухи свой верный кинжал и бросился на помощь несчастному. Выбив пару зубов зачинщикам шайки и покрыв остальных отборной руганью, он обратил их в бегство и помог старику подняться и добраться до дома. Потрясенный и растроганный ростовщик рассыпался в благодарностях перед своим спасителем и предложил ему в награду золотой. Но Робин с улыбкой отказался, сказав, что помогать попавшим в беду - его святой долг и призвание. Однако в голове у него уже зародилась интересная мысль.

Вернувшись домой к Ревекке, Робин с жаром поделился с ней своей идеей - создать в еврейском квартале нечто вроде охранного общества, которое за умеренную плату будет защищать жителей от грабителей, вымогателей и прочего сброда. Ревекка, выслушав мужа, задумчиво покачала головой и ответила:

- Идея хорошая, любовь моя. Нашим людям и правда нужна защита от всех этих злодеев и негодяев. Но подумай сам - разве сможешь ты в одиночку справиться с этой задачей? Тебе понадобятся помощники, оружие, деньги на первое время. А главное - доверие и поддержка общины.

Робин почесал в затылке, обдумывая слова жены. А потом его лицо просияло лукавой улыбкой.

- А кто сказал, что я буду один? Уж я-то сумею убедить наших соседей, что им это выгодно. Да и ребята из Шервуда не откажутся подсобить старому другу, особенно если им за это заплатят. А насчет денег ты не волнуйся - уж я-то сумею их раздобыть. В конце концов, я же бывший вольный стрелок, а не какой-нибудь йомен!

С этими словами Робин подмигнул жене и, чмокнув ее в щеку, отправился на поиски старых боевых товарищей - Малютки Джона, Уилла Скарлета и прочих удальцов из Шервудского леса. А Ревекка, глядя ему вслед, только вздохнула и покачала головой. Она знала, что если ее Робин что-то задумал, то обязательно добьется своего. Такой уж он был человек - упрямый, находчивый и бесшабашный.

И действительно, не прошло и пары недель, как в еврейском квартале Йорка появились рослые и крепкие молодцы в зеленых куртках и широкополых шляпах с пером, вооруженные дубинками и кинжалами. Они зорко следили за порядком на улицах, провожали домой запоздалых гуляк и разнимали драки и потасовки.

Поначалу евреи отнеслись к ним настороженно и недоверчиво, помня о былых притеснениях и гонениях. Но вскоре они убедились, что эти люди, возглавляемые их соплеменником Реувеном, мужем Ревекки, и правда охраняют их покой и имущество от посягательств всякого отребья. И слух о йоркских стражах-шервудцах быстро разнесся по всему городу и даже за его пределами.

Робин Худ, ставший теперь почтенным Реувеном бен Иосифом, не мог нарадоваться своей задумке. Дела его охранного агентства шли в гору, принося стабильный и честный доход. Евреи квартала зауважали его и прониклись к нему доверием, видя в нем своего защитника и благодетеля.

Но главной наградой для Робина была любовь и признательность Ревекки. Она смотрела на своего мужа с нежностью и обожанием, гордясь его умом, отвагой и благородством. По вечерам, когда они оставались наедине в своем скромном, но уютном доме, Ревекка обнимала Робина и шептала ему на ухо слова, полные страсти и нежности:

- Ты мой герой, мой защитник, моя опора. С тобой я чувствую себя в безопасности и покое. Ты подарил мне новую жизнь и новую надежду. Я люблю тебя больше жизни и буду любить, пока бьется мое сердце.

А Робин целовал жену и отвечал ей с улыбкой:

- Это ты - мой ангел-хранитель, моя путеводная звезда. Без тебя я был бы всего лишь лесным разбойником, не знающим ни цели, ни покоя. Ты сделала меня лучше, добрее, человечнее. Я люблю тебя сильнее, чем могу выразить словами.

Так и зажили Реувен и Ревекка в любви и согласии, деля радости и печали, труды и досуги. И казалось, что сама судьба хранит и оберегает их союз, освященный на небесах.

А в далекой Нормандии, среди грохота сражений и лязга мечей, Уилфред Айвенго тоже думал о своей супруге, верно ждущей его дома. Но, как ни странно, мысли его все чаще обращались не к кроткой и покорной Ровене, а к страстной и своенравной Ревекке, рядом с которой он познал и горечь утраты, и сладость любви.

В редкие минуты затишья между боями, сидя у походного костра и глядя на мерцающие звезды, Айвенго предавался горьким раздумьям и сожалениям. Он вспоминал пылкие черные глаза Ревекки, ее гордую осанку, ее пленительную улыбку. И что-то щемило и тоскливо ныло у него в груди.

Конечно, Айвенго понимал, что эти мысли - всего лишь блажь и малодушие. Что он связан священными узами брака с Ровеной и не может, не смеет мечтать о другой. Что Ревекка теперь замужем за его другом, Робин Худом, и, верно, счастлива и любима. Но он ничего не мог поделать с этой запоздалой тоской и жаждой несбывшегося.

- Я сам выбрал свой путь, - твердил он себе. -Путь воина, рыцаря, слуги короны. Путь, полный битв, странствий и разлук. Путь, не сулящий покоя и семейного счастья. И теперь я должен пройти его до конца, не оглядываясь назад и не терзаясь бесплодными мечтами.

С такими невеселыми думами Уилфред Айвенго засыпал под звездным небом Нормандии, чтобы наутро вновь ринуться в кровавую сечу и утолить свою тоску в ратных подвигах и свершениях. А где-то далеко, за морем и лесами, в тихом Ротервуде, леди Ровена тоже засыпала в слезах, прижимая к груди подушку и мечтая о возвращении своего мужа и господина.

Так и текла размеренная и однообразная жизнь четы Айвенго в разлуке - без радости, без страсти, без надежды на лучшее. Уилфред сражался и служил, добывая себе славу и почести, но не находя душевного покоя. Ровена ждала и молилась, блюдя верность и честь, но не обретая женского счастья.

Они оба словно застыли в холодном и бесприютном мире долга и приличий, отгородившись стеной молчания от своих истинных чувств и желаний. И ничто, казалось, уже не могло растопить лед в их сердцах и вернуть им утраченную гармонию и любовь.

Глава 31: Тень прошлого

Черные тучи сгустились над древним городом Йорком, словно предвещая новые беды и потрясения. Весть о безвременной кончине доблестного короля Ричарда Львиное Сердце, павшего от предательской стрелы при осаде замка Шалю в Аквитании, повергла всю Англию в смятение и траур. Но не успели высохнуть слезы на глазах подданных, как из Нормандии примчался гонец с еще более тревожными известиями.

Принц Джон, младший брат покойного монарха, объявил себя новым королем Англии и был поспешно коронован в Вестминстерском аббатстве под именем Иоанна. Этот человек, чье вероломство и алчность были хорошо известны всем, кто имел с ним дело, недолго горевал о погибшем брате. Едва примерив корону и облачившись в пурпурную мантию, он принялся править страной железной рукой, не щадя ни друзей, ни врагов.

Первым делом король Иоанн обложил всех своих подданных, от лордов до простолюдинов, непомерными налогами и поборами, стремясь пополнить опустевшую за годы войн казну. Рыцари и бароны, чьи замки и земли подверглись разорению, стонали от непосильных трат и закладывали последние драгоценности. Крестьяне и ремесленники, лишенные куска хлеба, проклинали жестокого монарха и бежали в леса, становясь разбойниками и бродягами.

Но тяжелее всего пришлось евреям - тем самым гонимым и презираемым иноверцам, что искони служили для властей и черни козлами отпущения и мишенью для всяческих притеснений. Король Иоанн, чье сердце было преисполнено ненависти и предрассудков, обрушил на их головы такие бедствия, каких они не знали даже во времена кровавых погромов.

По всей стране вступили в силу новые законы и указы, направленные на ущемление прав и свобод еврейского народа. Им запретили владеть землей и заниматься ремеслами, ограничили места проживания особыми кварталами-гетто, обязали носить на одежде желтые латы в форме звезды. Их облагали чудовищными налогами, принуждали к унизительным работам, лишали защиты властей перед лицом черни.

И словно мало было этих официальных гонений, так еще по городам и весям прокатилась волна диких погромов, подстрекаемых алчными баронами и фанатичными священниками. Толпы озверевших бедняков и бродяг врывались в еврейские дома, разрушая и грабя все на своем пути. Мужчин избивали и калечили, женщин насиловали, детей швыряли в огонь. А стража и судьи лишь равнодушно взирали на эти зверства, не желая рисковать собой ради защиты презренных иудеев.

В славном городе Йорке, где вот уже много лет мирно жила и трудилась большая еврейская община, эти черные дни отозвались особенно тяжело и горестно. Узкие улочки и каменные дома квартала, еще недавно звеневшие детскими голосами и дышавшие покоем, теперь погрузились в зловещую тишину и запустение. Люди боялись выходить наружу, запирались на все засовы и молились, чтобы беда обошла их стороной.

В одном из этих домов, скромном, но добротном, жила дружная семья - Реувен бен Иосиф, которого друзья звали Робин Худом, его жена Ревекка и их дети. Вот уже много лет Робин и его товарищи из Шервудского леса охраняли покой и имущество своих соплеменников, получая за это небольшое жалованье. Дела их маленькой артели шли в гору, и казалось, ничто не сможет нарушить их размеренную и честную жизнь.

Но с началом правления Иоанна Безземельного все переменилось. Королевские чиновники обложили еврейских купцов и ростовщиков грабительскими налогами, вынуждая их сворачивать дела и разоряться. А стражники и солдаты, почуяв безнаказанность, принялись задирать и обижать мирных жителей, вымогая у них деньги и ценности.

Робин и его друзья пытались противостоять этому разгулу насилия, но их силы были слишком малы. Теперь они сами превратились в изгоев и преступников, ежечасно рискуя угодить в тюрьму или на виселицу. А Ревекка, чье врачебное искусство и доброта снискали ей любовь и уважение всего квартала, теперь боялась выходить к больным, опасаясь грубых приставаний и домогательств стражи.

В такие беспросветно-тоскливые дни супруги часто сидели в своей комнате, обнявшись и глядя на догорающие угли в очаге. Их лица были печальны и осунувшиеся, а в глазах застыла неизбывная горечь.

- Что же нам делать, Реувен? - тихо спрашивала Ревекка, прижимаясь к широкой груди мужа. - Неужели это и есть награда за все наши труды и добрые дела? За нашу любовь и верность Господу? Гонения, нищета, бесчестье?

Робин крепко обнимал жену и гладил ее по спутанным черным волосам. В его глазах тоже стояли слезы бессилия и отчаяния.

- Не знаю, любовь моя. Видно, такова уж наша горькая доля - быть вечными скитальцами и париями. Чужаками в любой стране, изгоями среди любого народа. Я думал, что Англия станет для нас настоящим домом, где мы сможем пустить корни и растить детей. Но, видно, ошибся.

- Что же нам теперь делать? Куда бежать от этой напасти? Ведь все дороги для нас закрыты, все убежища недоступны.

- Есть один путь, - медленно произнес Робин, словно размышляя вслух. - Путь, которым уже пошли многие наши собратья. Покинуть эту неблагодарную страну, эту жестокую землю и уплыть туда, где нас примут и не станут притеснять. Говорят, в дальних краях, в Испании или Италии, евреи живут спокойно и зажиточно. Может, и нам стоит попытать там счастья?

Ревекка в ужасе отшатнулась от мужа и в изумлении уставилась на него:

- Что ты такое говоришь, Реувен? Покинуть Англию? Бросить родной дом, друзей, могилы предков? Да это же безумие! Как мы выживем на чужбине, без средств, без поддержки? А наши дети? Ты подумал о них?

Робин тяжело вздохнул и покачал головой:

- Я все обдумал, поверь. Знаю, что это тяжкое и страшное решение. Но, боюсь, у нас нет выбора. Здесь нам грозят лишь беды и унижения. А там, вдали от этих берегов, быть может, мы сумеем начать новую жизнь. Вольную, честную, достойную. Ради наших детей и их будущего. Неужели ты хочешь, чтобы они выросли отверженными, гонимыми, лишенными всяких надежд?

Ревекка, рыдая, уткнулась лицом в колени мужа. Она понимала, что Робин прав, что другого выхода у них нет. Но сама мысль о том, чтобы навсегда покинуть эту землю, ставшую ей родной, разрывала ее сердце надвое.

Так они и сидели, обнявшись и оплакивая свою разбитую мечту, пока румяный рассвет не заглянул в узкое оконце. А потом поднялись и начали собирать нехитрые пожитки, готовясь к дальней дороге - дороге в неизвестность.

Горестные вести о грядущем отъезде четы Реувена и Ревекки мигом облетели весь еврейский квартал и повергли его обитателей в смятение и тоску. Люди приходили к их дому, плача и причитая, умоляя не покидать их в эти черные дни.

А в это самое время в далеком Лондоне, в роскошных покоях Вестминстерского дворца, разыгрывалась совсем иная сцена. Хьюберт Уолтер, архиепископ Кентерберийский и главный юстициарий Англии, стоял перед новым королем Иоанном, гордо выпрямившись и глядя ему прямо в глаза. На лице прелата застыло выражение глубокой скорби и негодования.

- Ваше Величество, - говорил он твердым, хоть и печальным голосом. - Я пришел просить вас об отставке. Прошу освободить меня от всех должностей и позволить уйти на покой.

Король Иоанн, разозленный этой дерзкой речью, некоторое время молчал, меряя непокорного иерарха злобным взглядом. Потом его узкие губы расплылись в ехидной усмешке:

- Что ж, любезный Хьюберт, я принимаю вашу отставку. Ступайте на все четыре стороны. Только учтите - своим неповиновением вы рискуете не только собственной головой, но и благополучием вашей драгоценной церкви. Как бы ей не пришлось раскошелиться на новые подати и подношения своему государю. Вы меня поняли?

Хьюберт Уолтер гордо вскинул голову, не удостоив короля ответом. С достоинством поклонившись, он развернулся и решительно зашагал к выходу, звеня шпорами и шурша роскошными одеждами. В его сердце кипели обида и гнев, но он усилием воли подавил их, вознося мысленную молитву Господу.

"Всеблагой Отче наш, - шептал он, сжимая висящий на груди крест. - Укрепи и направь меня на избранном пути. Дай мне сил противостоять злу и творить добро вопреки всему. Не допусти, чтобы я сломался или отступил перед лицом испытаний. Защити свою паству, спаси невинных и гонимых. Вразуми жестоких и неправедных. Яви всем свою любовь и милосердие, дабы расточились тьма и скверна, царящие ныне в державе нашей. Да святится имя Твое и да пребудет воля Твоя. Аминь".

С этой горячей молитв ой Хьюберт Уолтер покинул королевский дворец и отправился в свою епархию - вершить последние дела и прощаться с паствой. Он знал, что впереди его ждут нелегкие времена опалы и неизвестности, но в душе его царили покой и решимость. Ибо он сделал все, что мог, дабы защитить правду и справедливость. А остальное было в руках Божьих.

Меж тем в Йорке уже вовсю кипели сборы и приготовления. Робин Худ и Ревекка, продав свой скромный дом и раздав беднякам все, что не могли унести с собой, готовились пуститься в далекий и трудный путь. Они решили плыть в Италию, в вольный город Венецию, где, по слухам, евреи жили свободно и зажиточно, не ведая гонений и притеснений.

Весь еврейский квартал высыпал на улицы, чтобы проводить своих заступников и друзей. Люди плакали и благословляли их, совали в руки узелки с едой и подарками, просили не забывать о них и писать почаще. Особенно страдали и убивались старики и дети, для которых Ревекка была доброй феей и целительницей.

Сама же Ревекка, бледная и осунувшаяся, едва сдерживала слезы, обнимая на прощание соседей и подруг. Ее терзали сомнения и страхи, но она не подавала виду, стараясь ободрить и утешить своих близких.

Не горюйте, родные мои, - говорила она, из последних сил улыбаясь сквозь слезы. - Мы еще свидимся и будем вместе. Господь не оставит вас, а мы будем молиться за вас денно и нощно. Держитесь крепче и верьте - черные дни пройдут, солнце вновь воссияет над нашими головами.

Робин, суровый и молчаливый, уже сидел на облучке повозки, запряженной двумя крепкими мулами. Рядом с ним примостились притихшие дети - двое сыновей и дочь. Наконец, Ревекка, в последний раз расцеловав рыдающего отца, вскарабкалась на повозку, и Робин тронул вожжи.

Скрипя колесами и пыля, повозка медленно выкатилась из ворот квартала и покатила по мощеным улицам Йорка. Вслед ей неслись плач, причитания и благословения провожающих, но супруги, не оглядываясь, смотрели вперед - туда, где за городскими стенами начиналась новая неведомая жизнь.

- Ну вот и все, Ревекка, - тихо проронил Робин, когда последние дома остались позади и повозка выехала на пустынный тракт. - Мы покидаем Англию. Быть может, навсегда. Оглянись в последний раз на родные края. Запомни их.

Ревекка, всхлипнув, обернулась и долгим взглядом окинула зеленые холмы и рощи, сизые полосы рек и ручьев, старые норманнские башни и саксонские усадьбы.

- Прощай, Англия, - прошептала она, комкая в руках край платка. - Прощай, земля неласковая, но родная. Быть может, когда-нибудь мы еще ступим на твою благодатную почву - вольными, равными, желанными. А пока прости нас и отпусти с миром. Мы будем помнить и любить тебя, что бы ни случилось.

С этими словами Ревекка отвернулась и, спрятав лицо на груди мужа, разрыдалась. Робин обнял ее за плечи и прижал к себе, бережно поглаживая по спине. Теперь только друг у друга да у Бога они могли искать опоры и утешения.

В этот миг им обоим вспомнилось то, что предсказал им когда-то мудрый старец-еврей, друг Исаака из Йорка. Много лет назад, когда Робин и Ревекка только поженились, он пришел к ним в дом и, пристально глядя на молодых своими выцветшими, но зоркими глазами, изрек:

"Слушайте, дети мои, что я вам скажу. Ждут вас в жизни и радости, и печали. Будет у вас и дом, и очаг, и потомство. Но придет час, когда покинете вы этот кров и уйдете в чужие края - искать лучшей доли. Ибо написано вам на роду - быть вечными странникам и искателями. Таков удел всего нашего народа - блуждать по свету, гонимыми ветром скорбей, пока не обретем мы истинную отчизну - не на земле, но на небесах. Так примите же свой жребий безропотно, с верой и надеждой. Пройдите этот путь достойно, не теряя лица и корней. И будет вам награда - и в этой жизни, и в грядущей".

Тогда новобрачные только посмеялись над этим туманным пророчеством, сочтя его досужей болтовней выжившего из ума старика. Но сейчас, вступая на дорогу изгнания, они вдруг поняли, как был прав тот мудрец. Поняли, что их судьба - и судьба их детей, и детей их детей - лишь звено в цепи скитаний и исканий их древнего народа, колена Израилева. Звено, уходящее корнями в глубину библейской истории и тянущееся в неведомое будущее.

"Что ж, да будет так, - подумал Робин, тряхнув седеющей головой. - Пусть мы вечные изгои и бродяги. Пусть нам не дано осесть и пустить корни ни в одной стране. Но зато в наших силах сохранить верность себе, своему роду и Богу. Передать детям родную веру, язык и заветы. Не дать погаснуть тому вечному огню, что тлеет в наших сердцах. И если мы сумеем это - значит жизнь прожита не зря".

С этими мыслями Реувен бен Исаак, он же Робин Худ, отважный воин и благородный разбойник, продолжал путь на юг - прочь от туманного Альбиона, прочь от былых битв и свершений, навстречу иным испытаниям и надеждам. А рядом с ним, рука об руку, шла его верная подруга и соратница Ревекка - мать его детей и хранительница его очага. Та, кому он, изгой и одиночка, отдал свое сердце, сам того не ведая обретя дом и родину.

Глава 32: Возвращение и разочарование

Серое, затянутое тучами небо нависло над древними стенами поместья Айвенго, словно отражая мрачное настроение его обитателей. Унылый осенний пейзаж, с его обнаженными деревьями и жухлой травой, казалось, вторил общему ощущению безнадежности и тоски.

По подъездной аллее, усыпанной гравием, медленно ехал одинокий всадник. Его некогда блестящие доспехи были покрыты ржавчиной и грязью, а плащ изорван в клочья. Но даже в этом жалком виде нельзя было не узнать в нем Уилфреда Айвенго, доблестного рыцаря и верного вассала короны.

Вот уже несколько лет, как Айвенго вернулся из Нормандии, где провел долгие годы, сражаясь под знаменами короля Ричарда Львиное Сердце. Но война закончилась трагически - король пал от предательской стрелы при осаде замка Шалю, а его брат Иоанн Безземельный, взойдя на престол, разогнал и опалил всех сторонников покойного монарха.

В том числе и Айвенго, чья верность и заслуги перед прежним государем были хорошо известны. Лишенный всех постов и почестей, рыцарь удалился в свое фамильное поместье в Йоркшире, дабы влачить унылое существование провинциального барона.

Спешившись во дворе замка и бросив поводья подбежавшему слуге, Айвенго тяжелой поступью направился в дом. Он двигался медленно, словно каждый шаг причинял ему боль, а его некогда горделивая осанка сменилась сутулостью и понурым видом.

В просторном холле, украшенном гобеленами и рыцарскими доспехами, его встретила леди Ровена, законная супруга и хозяйка поместья. Но если раньше при виде жены сердце Айвенго начинало биться чаще, а на губах расцветала нежная улыбка, то сейчас его лицо осталось мрачным и безучастным.

Да и сама Ровена, когда-то прекрасная и цветущая, словно роза, теперь больше напоминала тень самой себя. Ее некогда сияющие глаза потухли, на высоком челе пролегли глубокие морщины, а щеки ввалились, придавая лицу болезненный и изможденный вид.

- Приветствую вас, супруг мой, - произнесла она холодно и отстраненно, склонив голову в формальном поклоне. – Надеюсь, ваша прогулка была приятной и успокаивающей.

Айвенго, не глядя на жену, буркнул что-то невразумительное и, тяжело опустившись в кресло у камина, погрузился в угрюмое молчание. Ровена, не дождавшись более внятного ответа, лишь горько усмехнулась и удалилась, подобрав пышные юбки.

Оставшись один, Айвенго предался невеселым размышлениям, глядя на пляшущие языки пламени. Он думал о своей жизни, о совершенных ошибках и упущенных возможностях. О том, как по молодости и глупости променял свое счастье на призрачные идеалы чести и долга.

Ведь в глубине души Уилфред всегда знал, что не любит Ровену. Что женился на ней лишь потому, что так требовали приличия и воля отца. Что ее кроткий нрав и покорность скоро стали ему в тягость, а семейная жизнь – невыносимой обузой.

Он не мог забыть другую – ту единственную, что когда-то зажгла в его сердце пламя истинной страсти. Гордую и своенравную еврейку Ревекку, дочь Исаака из Йорка, спасшую ему жизнь и честь. Ту, что предпочла остаться верной своему долгу и народу, отвергнув его безрассудную любовь.

Айвенго до сих пор помнил ее пылкие черные глаза, ее точеный стан, ее волнующий голос. Помнил украдкой подаренные поцелуи, страстные объятия, сладкий трепет тайных свиданий. И его сердце сжималось от боли и тоски по несбывшемуся.

Где она теперь, его прекрасная Ревекка? Обрела ли покой и счастье в далеких краях, вдали от гонений и притеснений? Родила ли детей тому, кто сумел покорить ее непреклонное сердце – его давнему другу и сопернику Робин Худу? Простила ли она Айвенго его малодушие и слабость?

От этих мыслей рыцарю становилось совсем невмоготу. Он горько раскаивался в своем решении отказаться от любви ради призрака чести и верности клятве. Ведь что проку было соблюдать обеты перед алтарем, если в душе царили пустота и разлад? Что толку было хранить супружескую верность, если он изменял жене в мыслях каждый Божий день?

Теперь-то Айвенго понимал, как жестоко обманул судьба его мечты о ратных подвигах и славе. Вместо лавров победителя он пожал лишь горечь поражений и утрат. Вместо почестей и богатств снискал опалу и отчуждение. А вместо любви и семейного счастья обрел лишь призрак брака с чужой и холодной женщиной.

И ему только и оставалось, что сидеть вот так, в одиночестве и тоске, перебирая увядшие лепестки воспоминаний. Грезить о той, что могла бы скрасить его закат лучезарным светом своей души. Корить себя за то, что по глупости и гордыне упустил свой единственный шанс на истинную любовь.

От этих безрадостных мыслей Айвенго очнулся лишь когда за окнами сгустились вечерние тени, а слуги стали зажигать свечи и факелы. Превозмогая боль в израненном теле и душе, рыцарь поднялся с кресла и побрел в опочивальню, стараясь не шуметь, дабы не потревожить чуткий сон леди Ровены.

Так и текли унылые дни Уилфреда Айвенго в родовом поместье – среди чопорных слуг, холодной жены и горьких сожалений. Если раньше он еще пытался занять себя делами – объезжал владения, чинил расправу, охотился с соколом, то теперь все чаще просто сидел у огня, погруженный в невеселые думы.

А когда к нему являлись немногочисленные гости – старые друзья и соратники, он рассеянно внимал их рассказам о былых временах, кивал невпопад и торопился распрощаться, сославшись на боль в ранах и усталость. Ибо ни с кем ему не хотелось делиться своими терзаниями и тайнами, бередить и без того саднящие душевные раны.

И вот, спустя десять лет после своего горького возвращения в родные пенаты, Уилфред Айвенго слег и более не поднялся. Старые раны и застарелые печали окончательно подкосили его некогда могучий организм, и даже искусные лекари оказались бессильны помочь.

Последние дни он провел в забытьи и бреду, окруженный домочадцами и слугами, толпившимися у его ложа. В минуты просветления он порой звал жену, желая проститься и получить отпущение грехов. Но Ровена лишь молча стояла в изножье, глядя на него пустыми глазами, и лишь молитвенно складывала руки.

Гораздо чаще из уст умирающего слетало другое имя – то самое, что он лелеял и хранил в тайниках своего сердца все эти годы. Имя женщины, которую он потерял, но не разлюбил. Той единственной, что могла бы скрасить и согреть его одинокую старость, наполнить смыслом и светом угасающую жизнь.

- Ревекка, любовь моя… - шептал он пересохшими губами, мечась в жару и забытьи. – Прости меня, милая… Я был так слеп и глуп… Не уберег наше счастье…

Но ни Ревекка, ни даже Ровена не отвечали на его зов. Лишь слуги испуганно крестились, внимая бредовым речам хозяина, да лекарь качал головой, понимая, что дни больного сочтены.

На закате пятого дня Уилфред Айвенго, лорд Ротервуда и Айвенго, славный рыцарь и верный муж, испустил последний вздох на смертном одре. Его лицо приняло умиротворенное выражение, словно в миг кончины он наконец обрел желанный покой и забвение от терзавших его противоречий.

Похороны сэра Уилфреда прошли пышно и торжественно, как и подобает особе его круга и заслуг. В замковой часовне отслужили поминальную мессу, а двор был полон друзей и вассалов покойного. Даже сам шериф графства прислал соболезнования в знак признания славных деяний усопшего.

Только леди Ровена, облаченная в траурные одежды, с лицом бледным и неподвижным, словно маска, безучастно внимала словам священника и гостей. Ни одна слеза не скатилась по ее впалым щекам, ни один стон не сорвался с бескровных губ. Казалось, вся ее скорбь, вся боль утраты застыла глубоко внутри, погребенная под спудом многолетней отчужденности и равнодушия.

Когда гроб с телом Айвенго предали земле в фамильном склепе, под плитой с гербом его рода, Ровена вместе со всеми бросила горсть земли и удалилась, даже не дождавшись окончания церемонии. Она знала, что теперь ей придется нести бремя вдовства и управления поместьем в одиночку, без опоры и помощи мужа. Но эта мысль не пугала и не печалила ее – напротив, дарила какое-то мрачное удовлетворение.

Ибо, по правде сказать, Ровена давно уже ощущала себя вдовой – с тех самых пор, как осознала, что сердце ее супруга безраздельно принадлежит другой. Что она, верная и послушная жена, всего лишь бледная тень той пылкой иноверки, по которой тайно тоскует ее благоверный. И это открытие отравило ее душу неизбывной горечью и обидой.

Теперь же, похоронив нелюбимого мужа, Ровена словно сбросила с плеч тяжкий груз притворства и лжи. Пусть ее существование будет одиноким и бесцветным, зато она обрела странную свободу и независимость. Свободу от лицемерных клятв у алтаря, от докучных супружеских обязанностей, от унизительной борьбы за любовь и внимание.

Так, в тоске и унынии, влачила вдовствующая госпожа Ровена свои дни в родовом поместье Айвенго. Верная клятве у алтаря, она не помышляла о новом замужестве или утехах плоти - сама мысль об этом внушала ей отвращение и усталость. Окруженная слугами и домочадцами, исправно блюдущими этикет и приличия, она чувствовала себя невыносимо одинокой и опустошенной.

Порой, в минуты слабости, она вспоминала то далекое время, когда была юной, прекрасной и полной надежд. Когда верила, что стоит лишь обвенчаться с благородным рыцарем Айвенго - и ее жизнь превратится в сказку, полную любви, счастья и гармонии. Какой наивной дурочкой она была тогда, как жестоко посмеялась над ней судьба!

Теперь, овдовев и облачившись в траур, леди Ровена обрела странное, горькое успокоение. Она более не ждала от жизни ни радостей, ни перемен - лишь сумрачной размеренности бесцветных дней. Запершись в четырех стенах, окруженная холодным почтением домочадцев, она старалась не думать о прошлом и не мечтать о будущем. Словно сама превратилась в могильный монумент - столь же безжизненный и неподвижный.

Но иногда, в редкие часы забытья между сном и явью, вдовствующей госпоже чудились прежние зовы и видения. Ей мерещился стук копыт под окнами - словно верный Айвенго вернулся из очередного похода и спешит в объятия жены. Тогда Ровена распахивала тяжелые веки, хватаясь за голову, и подолгу смотрела в одну точку, пытаясь совладать с разыгравшимся воображением.

Но видения таяли как морок, сменяясь неизменным пейзажем за окном - пустынной дорогой, голыми ветвями, гложущим холодом. И леди Ровена вновь погружалась в свое сумеречное небытие, отгородившись от всего мира пеленой вдовьей вуали. Она все еще дышала и двигалась, но жизнь уже покинула ее, вытекла по капле в те долгие годы лжи, притворства и душевного омертвения.

Эпилог.

Ну вот и все, пожалуй! Вальтер устало потянулся, откинувшись на широкую спинку любимого стула. За окном уже смеркалось. Хорошо, что многонедельный труд завершился не за полночь - обычное время, когда писатель аккуратно складывал письменные принадлежности, собирал вспомогательную литературу стройными стопками и бережно упрятывал в ящик своего заслуженного дубового стола древние замшелые свитки, буде таковые использовал в работе. Аккуратность - это то, к чему он был приучен с детства, и никогда не позволял себе пренебрегать ею. После чего оставалось лишь лечь в постель. Однако сегодня время до сна еще оставалось, и было бы непростительно не воспользоваться данной возможностью, дабы не обдумать результаты только что завершенного труда.

Мужчина, поднявшись со стула, покинул кабинет и переместился в гостиную. Налив четверть бокала превосходного односолодового виски, присланного в дар поклонниками из родной Шотландии, он устало повалился в мягкие объятия кресла, придвинутого к камину. Отхлебывая чуть терпкий, отдающий запахом родных трав напиток, писатель некоторое время разглядывал завораживающую игру пламени, бушующего за решеткой камина. Со стороны могло показаться, что он предается заслуженному отдыху после тяжелого труда, однако на самом деле сэр Вальтер пребывал в серьезных раздумьях.

История, поведанная древней рукописью, оказалась просто великолепной. Выполненный им художественный перевод, после незначительных правок, хоть сразу в печать! Но... Боюсь, широкую публику многое в ней шокирует. Слишком уж выбивалась канва от принятых в современном обществе представлений, вкусов и стереотипов! Нельзя же так сразу их ломать. Да, книгу, конечно, заметят, однако вал критики может накрыть рискнувшего репутацией автора с головой!

Образы и поведение многих персонажей могут вызвать отторжение у публики. Особенно сломанные стереотипы в отношении евреев. А уж истинные мотивы и происхождение "народного" английского разбойника и тем паче. Да и по мелочи - слишком уж выбивается повседневная картина седой старины, без прикрас, с непосредственностью очевидца событий представленная в рукописи, от наших представлений о той "романтической" эпохе. Нет, читателям нужна сказка! Пусть и не во всем соответствующая исторической действительности. Достойные и справедливые короли, доблестные рыцари без страха и упрека, добродетельные, но в то же время предельно романтичные дамы... Россыпь золотых монет, всегда сопровождающих своим блеском и добро и зло. Да, обязательно золотых, ну кто из современной публики знает, что золотых монет вообще не было в ходу в Европе во времена Ричарда Львиное Сердце?

Так что перевод ждет глубокая переработка. Он станет лишь основой нового сюжета. А чтобы избежать обвинений в отступлении от исторической правды, можно написать предисловие от лица своего литературного псевдонима, Лоуренса Темплтона, якобы автора будущего шедевра. И в предисловии этом объяснить отступление от исторической правды художественной потребностью. И, чтобы совсем заинтриговать и запутать читателя, рукопись тоже можно упомянуть, как якобы хранящуюся у очередного вымышленного персонажа, уже известного читателям - сэра Артура Уордора, который ее никому не показывает. А настоящую рукопись - в огонь, дабы никто не заподозрил его в плагиате...

Сэр Вальтер Скотт допил виски, встал и пошуровал кочергой в камине. Подугасший было огонь вспыхнул с новой силой, будто выражая готовность немедленно поглотить обещанную рукопись...

Content

Подлинная история Айвенго, Робина Капюшона и прочих

Часть 1

Часть 2

Часть 3