Дневник на океанском берегу

7 июня

Генератор все-таки сдох и я этому даже немного рад. Его шум постоянно меня нервировал и приходилось оглядываться по сторонам чуть ли не каждую минуту. Найти новый можно, но я обойдусь. Так что теперь без ноутбука. Перехожу на ручку и блокнот. До лучших времен. Если они конечно когда-нибудь наступят.

Здесь, пожалуй, стоит поставить смайлик, но он получается слишком грустным.

8 июня

Дневник я веду регулярно. Для меня он такая же обязательная ежедневная программа, как чистка зубов, утренняя пробежка вдоль кромки прибоя, проверка окрестностей и визит к Мадлен. Подобные вещи дисциплинируют и незаметно превращаются в ритуал, становятся неотъемлемой частью тебя. Помогают жить и не сойти с ума.

Именно так мне говорит Мадлен. Как всегда, она права. Думаю, имеющихся в запасе карандашей и блокнотов хватит надолго.

9 июня

Давно пора рассказать о моем доме. Он стоит на берегу океана и о чем-то таком я мечтал всю жизнь. Всегда говорил Мадлен, что хочу жить так, чтобы утром распахнуть дверь, сбежать с крыльца, и до воды рукой подать. Наверное, я немного романтик, но люблю слышать рокот волн. Это гораздо лучше тишины.

Намного лучше.

В доме два этажа. Кажется, раньше он принадлежал какому-то моряку. Во всяком случае, в комнатах много чего есть на морскую тематику. От картинок и фотографий парусных судов, до настоящего штурвала в кабинете и модели парусного корабля «Генерал Грант». Как я понял, большую часть времени жилище пустовало, хозяева приезжали сюда лишь в сезон, летом.

Помню, Мадлен спросила меня, почему я выбрал его из всех, что находились на Грейбич.

-- От него веет надежностью, -- подумав, ответил я ей.

Это действительно так. Возможно, со стороны он и казался сущим пряничным домиком, сливочным, с зеленой крышей и ажурным крыльцом, но меня не обманешь. В наши времена быстро набираешься опыта, иначе не выжить, так что я сразу обратил внимание на небольшие окна, крепкую дверь и основательность всей постройки. То, что надо для жилья.

Здесь отличный подвал. За последний месяц я натащил туда гору продуктов. В основном крупы, пасту, консервы и пластиковые пятилитровые бутылки с водой. Мадлен смеялась и говорила, что я похож на всклокоченного хомяка. Я лишь ухмылялся в ответ.

Запас карман не тянет.

Мы достаточно быстро обжили это место. С балкона второго этажа можно любоваться закатом, попивая виски или на худой конец пиво. Слава богу, они, в отличие от мяса или какой-нибудь другой скоропортящейся дряни, в магазинах присутствовали.

Всю первую неделю нашего заселения мы потратили на то, чтобы навести порядок, я укреплял ставни и дверь, ну и придумывал всякие штуки.

Капкан туда, фонарь сюда, оголенные провода к двери, газовый баллон между двух сараев, к которым проще всего пройти со стороны дороги.

С шоссе дом не видно, что меня совершенно устраивает. Его закрывает старый отель, где, судя по оставшемуся на кухне меню, продавался прекрасный ванильный коктейль за два доллара пятьдесят центов.

На первом этаже у меня гостиная и кухня. На втором спальня и кабинет. Есть кладовка. И чердак.

О нем стоит сказать особо. Но завтра. Слишком много дел.

10 июня

О чердаке.

Там стоит пулемет. Я нашел его на городской окраине, в брошенной армейской машине и притащил в дом. Для этого пришлось повозиться и сделать три ходки. Он оказался зверски тяжелым. В первый раз я приволок его, во второй ту штуку, на которую он крепится, в третий -- ящики с лентами. Конечно можно было не волочь это на своем горбу, а воспользоваться внедорожником, но я не рискую. Слишком заметно.

И шумно.

Теперь адская машинка облюбовала чердачное окно. С видом на юг. Весь пляж, как на ладони.

Пусть будет.

Просто так. На всякий случай. Cтрелять я из него не пробовал. И ни хрена не знаю – получится ли? Надеюсь, что проверять не придется. Но как его зарядить, я разобрался.

11 июня

Утром, с рассветом, когда начинается отлив, на берегу особенно приятно. Свежий ветер, восход за спиной, и я один одинешенек среди бесконечных песчаных дюн. Я бегаю. Надо быть в форме.

12 июня

Ходил на рыбалку к старому пирсу. Это чуть больше полумили от дома. Беру с собой спиннинг, бинокль и винтовку. Вначале осматриваю всю местность и только затем отправляюсь в дорогу. Еще одна новая привычка. Однажды она меня сильно выручила.

На пирсах пахнет едко-едко. И всегда волны. Впрочем, рыба тоже есть. Дурная. Поймать такую ничего не стоит. Обычно надо не больше получаса, чтобы вытащить двух-трех увесистых окуней. Раньше, когда работал холодильник, ловил больше. Теперь лишь столько, сколько могу съесть за пару дней.

Ночью здесь полно крабов, они выползают на пирс, но, чтобы их поймать, требуется фонарь. А бегать ночью с фонарем – извините… я не настолько храбрый парень. Если честно я еще тот трус. Наверное, только поэтому все еще торчу здесь и не еду дальше.

В лучшие земли, как говорит Мадлен.

Когда шел назад, увидел в дюнах отощавшего пса. Черно-белый спаниэль. Меня он испугался и сбежал, хотя я и пытался с ним подружиться.

Собаки умнее большинства людей. Им новые знакомства в наше странное время ни черта не нужны.

13 июня

Сегодня ничего интересного не произошло. Писать не о чем.

14 июня

Ночью была сильная гроза. Океан бушевал. Я просыпался несколько раз от ощущения, что в доме кто-то есть. Знаете, как в детстве. Лежишь, открыв глаза, смотришь в потолок, а пошевелиться боишься. Чтобы не привлекать к себе внимания.

Дурацкий страх! Давно пора привыкнуть. Давно пора его из себя изжить! Сейчас утро и я злюсь на себя. Марвин – ты идиот.

Добавлено вечером:

Опять видел пса. Он крутился возле отеля, наверное, искал, чем поживиться. Надо думать, почувствовал, что я жарю рыбу. Я окликнул его. Он меня издали облаял, и ушел.

Вот и поговорили.

15 июня

Пес пришел сам. С утра ждал меня возле крыльца. Глаза несчастные. Голоден, как черт. Мадлен бы окружила его своей заботой, она это умеет. Я все же принес ему еды. Никогда не видел таких худых собак.

Пока он ел, все время на меня косился, но не рычал. Потом даже вильнул хвостом. Но не остался. Я назвал его Дасти (мою первую собаку так звали). Он не возражал.

16 июня

Ходил на рыбалку. Все как обычно.

Всю вторую половину дня сажал батарею в рации. Как оказалось, совершенно бесполезное занятие. Сплошной треск на всех волнах. Мадлен говорит, что главное не терять надежду. Она верит. Я – нет.

Дасти вернулся под вечер, я дал ему тушенки. Вроде он остался доволен и даже позволил себя погладить. Но через порог переступить не решился.

Ну, что же. У нас много времени.

Сегодня был потрясающе-красивый закат. Жаль, нет фотоаппарата.

19 июня

Два дня ничего не писал. Вот тебе и регулярность! Дасти пришел в дом. Он оказался дружелюбным малым, правда страшно грязным и отощавшим. Теперь отъедается за двоих и спит на кухне, под столом. Безропотно дал себя вымыть, это пошло ему на пользу.

Я как следует рассмотрел его ошейник, там было написано его настоящее имя: Леопольд. Дасти мне нравится больше. Ему, кажется тоже.

Пес смышленый и воспитанный, хотя конечно еще тот непоседа. С утра носится следом за мной по берегу, любит волны. Хватает их зубами и звонко лает.

Последнее пока проблема. Я постоянно оглядываюсь через плечо.

20 июня

Проснулся ночью от рычания. Несколько секунд не понимал, где нахожусь, затем схватился за дробовик. В доме с ним удобнее, чем с винтовкой. Дошел до лестницы, ведущей вниз, но фонарь зажигать не стал, и спуститься тоже не решился.

Если честно, покрылся холодным потом, боясь, что пес привлечет ненужное внимание. Черт знает, кто там ходит.

Не спал до утра.

21 июня

Кажется, все же это была ложная тревога. Специально изучил песок вокруг дома. Никаких следов. Мне все время приходится убеждать себя, что здесь та еще дыра. До городка не близко и они вряд ли сюда придут. Я их сто лет уже не видел.

22 июня

Обычные ежедневные дела. Сходил к Мадлен. Дасти тоже. Ему у нее, кажется, понравилось.

Вечером видел два столба дыма. Но далеко. За мысом. Что бы там у них ни происходило, меня это не касается. Пусть сами выкручиваются.

23 июня

Я попытался сегодня составить список того, чего мне теперь не хватает. Довольно длинная ерунда вышла. И если положить руку на сердце, я легко живу без всего этого. Как быстро цивилизация вгрызается в наши кости и как легко она из них вымывается!

Раньше кто-то уродовался на работе, чтобы купить себе дорогую сумку или туфли. А кто-то дня не мог прожить без ставок на скачках. Или новостей о том, как одна музыкальная звезда вмазала по роже другой. Или вот… я всегда мечтал купить билет и полететь в Европу. Где она теперь, эта чертова Европа? Угу. Где и все мы.

В заднице.

Короче, теперь все наши мечты отправились на свалку истории. Сумки, скачки, машины, интернет, отпуск, карьерный рост… Мы хотим лишь спокойствия, еды и тепла. Для этого требуется не слишком уж много.

И… очень много.

Парадокс новой жизни.

24 июня

Пес совсем прижился. Ходит за мной хвостом. Поселился в ногах, возле кровати. Ко мне не лезет. С утра первым несется вниз, ждет еды. Запасы есть, так что мне не жалко.

Мадлен бы одобрила мою щедрость.

Во вторую половину дня, после очередной рыбалки, я обошел весь наш поселок по периметру. Восемнадцать домов, кафе с выбитыми стеклами и старый отель. В последнем поживился туалетной бумагой и зубной пастой. Пес носился по комнатам, как сумасшедший. Обои на него что ли так действуют? Мадлен говорит, что это самая безвкусная вещь после того музея, который мы с ней видели, когда прорывались на восток.

Уже собираясь уходить, я задержался в холле. Увидел краем зрения движение и просто взлетел. Мне кажется, допрыгнул до потолка, так сильно испугался не ожидая никого здесь встретить.

А это всего лишь пес погнал крысу.

Чертова, проклятущая крыса! Когда я уже вышел, было ощущение, что кто-то наблюдает за мной со второго этажа. Обернулся, посмотрел в окна, но никого не увидел. Разыгравшееся воображение.

И только.

Но вечер вышел каким-то тревожным. Я заперся и прислушивался к каждому шороху.

25 июня

Он снова рычал ночью. Негромко и зловеще, не вставая с пола и обратив морду в сторону, где находился отель. Уши у него были напряжены, шерсть на загривке дыбом.

Я зажег свечу. Так мы и просидели, где-то с час, пока пес не успокоился.

Я заснул, но под утро меня вырвали из дремы выстрелы. Далеко. Несколько одиночных, а затем две короткие злые очереди.

И тишина.

Когда рассвело, взял винтовку, насыпал полные карманы патронов. Еще три пачки кинул в сумку, вместе с Кольтом «Анаконда». В барабане последнего еще оставалось четыре патрона, и я не очень-то стремился его использовать. Очень громко и отдача такая, что запястья ноют.

Но зато, как оружие последнего шанса – вполне. Два потраченных патрона без труда уложили хвача, когда он выскочил на нас с Мадлен на той безымянной заправочной станции, у холмов.

К отелю я подбирался с осторожностью и на другой его стороне, у дороги, увидел следы на песке. Они вели к полю, в противоположную от города сторону.

Подумал, что выходит, уже полгода не видел никого, кроме Мадлен. Одиночество – то еще испытание. Сперва считаешь, что тебе никто не нужен, а потом ищешь хоть кого-нибудь, любого незнакомца, лишь бы перекинуться с ним несколькими ничего не значащими фразами о какой-нибудь глупости, вроде погоды.

Останавливался через каждые сто шагов, изучал местность в бинокль, поэтому сразу увидел чаек. Отсюда до океана недалеко, так что стервятники тут как тут.

Близко к телу подходить не стал, мало ли. Сюрпризы – вещь непредсказуемая. Остановился в десяти шагах, а пес распугал негодующе орущих птиц. Я окрикнул и он, послушавшись, не стал подходить к мертвецу. Сел у ног, лишь раздувал ноздри, чуя кровь.

Черный. Бродяга. Хотя теперь мы все похожи на бездомных. Лежит на боку. Клетчатая рубаха, выцветшие джинсы, стоптанные ботинки. Щетина на впалых серых щеках с сединой. Глаза открыты.

Полагаю это он был в отеле, видел меня, но подойти не решился.

Оружия не видно, вне всякого сомнения забрали, да и карманы, думаю обчистили. По счастью, те, кто его убил, уже далеко. Интересно, чем он насолил им? Нас не так много, чтобы воевать за ресурсы. Точнее ресурсов (воды, еды и тех же патронов) пока еще завались, чтобы ради них поднимать шум.

Сейчас мало кто рискует шуметь без нужды.

Полагаю убийца или убийцы, постреляв, бросились наутек. Местность они не знают, иначе бы поняли, что здесь мало кто есть. Разве что несколько хвачей, да и то в городе.

Хотя может за время там появилось что-то куда более интересное.

И опасное.

На обратном пути пес стал носиться по траве, охотясь то ли на мышей, то ли еще на какую мелкую дрянь, а затем и вовсе пропал. Я не очень-то беспокоился. Жил же он как-то без меня.

Осторожность вновь сыграла мне на руку. Я заметил четверых зараженных лишь потому, что то и дело осматривал местность. Может сперва они от людей и не сильно отличаются, но с каждым днем болезнь становится все заметнее.

Все, кто выжил, теперь даже не видя глаз, узнают зараженную форму. Походка у них сильно меняется, в отличии от человеческой. Когда они спокойны и не бегут со скоростью оголодавшего экспресса, то выхаживают, точно модели на подиуме. А головы у них в этот момент болтаются, словно в шее нет никаких костей.

Туда-сюда. Было бы смешно, если бы не было так страшно.

Они брели по трассе, недалеко от сгоревшей фермы, меньше, чем в четверти мили от отеля. А до меня довольно близко, футов восемьсот. Как назло, в этот момент появился пес. Я успел одной рукой схватить его за ошейник, а другой за пасть. Чувствуя мокрую слюну на ладони, смотрел лишь на зараженных.

Дасти, на мое счастье, не стал вырываться, а его рычание было таким слабым, что его не услышали.

Они прошли, скрылись за фермой, направившись к лесу. Я выждал несколько минут, прежде, чем отпустить собаку. Хотел вытереть руку от слюны, выругался, понимая, что это кровь. Вся морда спаниэля была в ней испачкана. Он все-таки поймал своего грызуна.

26 июня

Мне повезло. Я был готов. Опять один.

27 июня

На следующий день, как мы прогулялись в поле, все было, как обычно. Пробежка утром. Рыбалка. Дасти был какой-то вялый, потом вообще вернулся к дому, ждал меня на крыльце.

Я осторожничал, после того, как увидел зараженных. Ходил еще с большей оглядкой, чем прежде. Так что вернулся домой поздно, когда солнце уже достаточно припекало.

Пес тяжело дышал, я подумал, что от жары. Налил ему воды в миску, поднялся в кабинет, сидел у открытого окна, осматривая берег в бинокль. Далеко, у каменистого мыса, сильно выдававшегося в океан, двигались две точки. Наблюдал за ними пока они не исчезли. Туда никогда не доходил, а они не шли ко мне, так что меня это не очень беспокоило.

Когда спустился на кухню, Дасти лежал ко мне спиной. Я еще увидел, что вода в миске не тронута и тогда он поднял уши, а потом повернул в мою сторону голову.

Глаза у него были темно-фиолетовые, с алыми белками, а в пасти пузырилась розовая слюна. Он бросился ко мне с непередаваемой скоростью (хотя, на самом деле, мне так показалось со страху) я опрокинул стол между нами, рванул на лестницу. Это дало мне секунду форы.

Хотя смешная фора. Попробуй-ка убеги от спаниеля. Повезло лишь, что в этой стадии больные подвергаются дезориентации и у них сильная светобоязнь. На лестницу через окно как раз падали прямые солнечные лучи и пес замедлился настолько, что я успел заскочить в кабинет и захлопнуть дверь.

Он молча и остервенело ударился в нее, а затем начал скрести лапами. Надо сказать, что у меня даже руки не дрожали, это пришло позже. Схватил дробовик, разбил дверное стекло и успокоил его.

Два дня занимался тем, что в костюме, маске и перчатках вымывал дом от малейших капель крови. Когда отмыл, сделал повторную уборку.

Хотя, конечно, это такое себе… с учетом того, что я сжимал рукой окровавленную пасть там, в поле. Полагаю, он вернулся к убитому и нализался его крови, пока я не видел.

Чертова проклятущая тупая псина.

Я достал из аптечки вакцину Джеймса Макгеттигана, сделал себе укол.

Посмотрим, что будет дальше.

Вообще, конечно, настроение ни к черту. Когда расскажу Мадлен, вполне представляю ее реакцию. В лучшем случае она печально покачает головой, в худшем скажет, что предупреждала меня не заводить себе никаких друзей.

Не то нынче время для дружбы.

Ночью была легкая лихорадка, хотел пить.

Реакция на укол. У меня уже было так, когда мы с Мадлен оказались возле Фонтейна. Тогда я заработал царапину от выскочившей на меня толстенной бабищи, чей подбородок и грудь были в розовой слюне.

28 июня

Хороший день. Отличная погода. Штиль.

Но мной овладела некая апатия, особенно если посмотреть на выбитое стекло и разбитый дробью пол. Все как-то осточертело.

Мой стиль жизни осточертел. Я хомяк, живущий в созданной самим собой клетке. Сбежавший от всех, ни в ком не нуждающийся и вздрагивающий от каждого шороха. Хотя, казалось бы, три года с начала эпидемии. Три года с тех пор, как мир неотвратимо изменился, а большинство человечества сгинуло из-за мутации бешенства. Остались немногие выжившие и немногие зараженные, кого вирус не смог добить, а сохранил, чтобы попытаться распространиться дальше.

Пора бы уже привыкнуть. Но я все еще прячусь, хотя обещал Мадлен, что двинусь на юг, не буду ждать.

Но я ждал. Сперва ее, затем… затем сам не знаю, чего. Как говорится, пустил корни. И испугался дальней дороги. Трусость - страшный якорь.

А я трус. Ибо просто боюсь жить в новом мире.

30 июня

Вчера не хотел ничего писать.

Сегодня никуда не пошел. Забил на пробежку, не стал навещать Мадлен. Сидел с апатией глядя в окно и раздумывал, не вскрыть ли новую бутылку бурбона прямо с утра пораньше?

Черт меня дернул включить рацию. Я этого не делал с середины июня, уже давно потеряв всякую надежду.

-- Меня слышит хоть кто-то?! – с отчаяньем спросил женский голос с трудом пробиваясь сквозь сильный треск, и я разом забыл о желании напиться. – Ну хоть кто-нибудь?!

Я просто застыл и сидел так почти минуту, прежде, чем ответить:

-- Эй? Вы еще там? Прием.

Задержка с ответом была долгой.

-- Господи! О, Господи! – вскричала она. – Пожалуйста! Помогите нам!

Остальная часть слов пропала в треске.

-- Я почти не слышу вас. Прием.

-- Должно быть батарея. Я ее сильно разрядила, пытаясь хоть с кем-то связаться. Прием.

Нет. Не батарея. Не только батарея. Проблема в расстоянии. Я потратил неделю, чтобы закрепить армейскую антенну на высотной мачте, стоявшей рядом с отелем, но ее дальности кажется не хватало. И мощности рации тоже.

-- Тогда быстро и четко. Что у вас случилось, а главное где вы? Прием.

-- Где-то на окраине Кинстона. Мы заперлись в старой баптистской церкви. Здесь рядом лес, через дорогу дилерский центр «Тойоты», еще поля и фермы. Ферма Сандерсона. Да. Много зараженных, они загнали нас в ловушку. Мы даже не ожидали, что их будет столько в этом месте.

Возле Кинстона? Они бы еще в Нью-Йорк заехали, а потом удивлялись, отчего вокруг озверевшие тюльпаны и хвачи с толсторожами.

-- Сколько вас? Прием.

-- Четверо. Марту укусили, мы сделали ей укол и изолировали, у нее жар. У нас заканчивается еда и мало патронов, чтобы добраться до машины. Вы поможете?

-- А их сколько? Прием.

-- Не знаю. Двадцать. Тридцать.

До черта.

-- На какой стадии? Прием.

-- Первая.

Она врала. Столько разом недавно заболевших спустя три года после эпидемии? Если только зараженный заглянул в закрытый монастырь к непорочным монашкам и всех покусал. Хвачи как минимум. А может и толстоморды.

-- Свяжемся через час, -- сказал я ей мрачно. – Прием.

-- Что?! – в ее голосе проскользнула паника. – Не бросайте нас. Умоляю!

-- Выключите рацию, чтобы не тратить заряд, включите через час. Мне следует все обдумать.

Я не дожидался ответа, спустился вниз, бросился к нашей с Мадлен последней машине – совершенно новому серому «Dodge RAM», который приглянулся нам на одной из стоянок, где раньше торговали автомобилями. Я, если говорить образно, держу его под «парами», хоть и не сидел за рулем уже полгода. Ездить на нем на нашем побережье особо некуда. Но бак полный, а в кузове еще и четыре канистры, по пять галлонов каждая, шины накачаны, с аккумулятором все в порядке. Рюкзак с самым необходимым тоже там. Да и стоит он не на виду, в сарае, прикрытый всяким картонным хламом. Но если потребуется быстро уехать, то – это лучший вариант.

Я вытащил из кабины пачку дорожных карт, которыми мы разжились на одной заправке, где зараженные оставили после себя лишь обглоданное тело продавца. Быстро перебрал, находя карту штата, думая о том, что все было бы гораздо проще, останься в мире интернет.

Кинстон. Это совершенно другой округ. Ленуар. От меня, до них, по прямой сто сорок восемь миль. Два с половиной, ну пускай три часа по меркам прошлого мира.

Но только в нынешнем мире совсем другие расстояния, и чтобы их покрыть требуется совсем иное время. Только идиоты ездят по центральным шоссе – там больше всего зараженных, заторов, брошенных на произвол машин и тех выживших, что предпочитают охотиться на чужаков, заезжающих на их территорию.

Слишком рискованно. Слишком.

Лишь чудом можно объяснить, что я поймал ее радиоволну.

А значит путь в сто сорок восемь миль растянется миль на двести. Сперва через национальный заповедник, затем вдоль кряжа и болот, мимо редких ферм, по дорогам без асфальта.

За три года этих дорог, отмеченных на карте, уже могло и не быть. Природа на удивление быстро забирала себе свое. Скрывая травой, молодыми деревцами, смывая дождями и укрывая снегом. Дороги портились, трескались, ломались и тонули.

Однажды с Мадлен отрезок в сорок миль мы преодолевали пять дней. Пришлось бросить две машины и идти пешком, через леса полные москитов. И даже там мы встретили этих тварей, уже измененных слишком сильно, чтобы назвать их людьми.

В другой раз, уже оказавшись южнее, вообще пришлось возвращаться и искать дорогу через железнодорожную станцию, где все кишело. Без присмотра людей, произошла авария на плотине (ну мы так подумали) и разлив перед нами был такой, что без лодки никаких шансов двинуться дальше.

Час я прикидывал маршрут, лишь бы оказаться как можно дальше от Джексонвилла. По пятьдесят восьмой, через одичавшие леса Кротана, у Мейнсвилла (черт бы его побрал) на участок шоссе, а с него, если не будет заторов, опять на пятьдесят восьмую. И кроме Трентона там не будет ничего крупного. Если повезет, если очень повезет… Два-три дня, и я окажусь в пригородах Кинстона.

Меньшая из проблем будет решена. Потому что дальше надо проскочить через город. Насквозь. Церковь на карте не была указана, а вот центр «Тойоты» отмечен. Как на зло, западная часть – самая дальняя от меня и река не даст возможности проехать напрямик. Либо делать крюк в еще два десятка миль через кучу поселков до моста.

Задача.

Я посмотрел на себя в зеркало. Уставшее худое лицо, заросшее щетиной. Глаза красные, губа треснула. Волосы не стриг черт знает сколько времени и они торчат во все стороны, словно у безумного профессора из комиксов. Только там они обычно белые, а у меня цвета грязной соломы.

Ну что? Ты решил? Ведь она тебе наврала.

Плевать.

Кажется да. Я решил.

Я устал бояться. Устал жить по расписанию. Устал сидеть на одном месте. Возможно смерть собаки там на меня повлияла? Не знаю. Я понимаю, что путь на запад, откуда мы с Мадлен когда-то приехали, это вполне возможно дорога в один конец.

Ну и черт с ним. Надоело!

Потянувшись к рации, я нажал на кнопку.

2 июля

Уже второе Да. Три минуты, как второе число второго месяца лета. Как только начало темнеть я остановился, где-то в Кротане. Ночью ехать опаснее, чем днем. Солнечный свет все еще защищает от тех редких личностей у которых бешенство на ранней стадии. Хоть какой-то бонус.

Да и банально дорогу (точнее все, что от нее осталось) видно. Не рискуешь влететь в упавшее дерево или в канаву. Так что остановился и вырубился на несколько часов. Разбудил меня стрекот. Надеюсь, что это все-таки цикады, а не какая-нибудь новая форма.

Лес звенел несколько минут, а потом все затихло, но я пока не заснул. Сижу, укрывшись с головой одеялом, пишу при свете фонарика. Почерк оставляет желать лучшего, но вряд ли кто-то это будет читать.

Дороги еще хуже, чем я думал. Надеялся, проскочить лес за световой день, но кажется придется потратить еще и утро. Надеюсь, что только утро.

За весь день я никого не встретил.

Это хорошо. Однозначно. Никаких людей. Никаких зараженных. Одни комары. Их тут до черта, и они те еще злобные твари. Особенно, когда проезжаешь мимо озер.

Видел единственную машину на обочине, въехавшую в кустарник. Внутри -- мертвецы.

Сейчас почти весь мир – мертвецы. Все было просто и довольно быстро. Где-то в Техасе, а может в Нью-Мексико, какой-то парень, на свою беду решил пострелять луговых собачек. Может это был фермер, защищавший свое поле. Может охотник, занимавшийся вармитингом. Никто не успел разобраться. Слишком быстро все случилось.

Но подранок, маленькая проклятущая белка, не успевшая доползти до норы и там сдохнуть, цапнула человека. На беду человечества, у этого грызуна оказалось бешенство, какая-то пограничная, дери ее, мутация. Так говорили в последних новостях.

Ну и понеслось.

Вспышка среди людей, с совершенно нехарактерными для этого заболевания симптомами, скоростью, течением и проявлением. И пока хоть кто-то успел опомниться – поздно было вводить карантинные меры.

Все развалилось меньше чем за три месяца.

Специалист по продаже комплектующих для принтеров мало что может рассказать о происходившем дальше. Лишь догадки, редкие разговоры с выжившими, пока мы с Мадлен ехали с запада на восток, став свидетелями мировой агонии.

Бешенство – смертельная болезнь. Вирус пытался передать себя, как можно большему количеству носителей. И у него получилось. Я помню тот жуткий июль и август, когда нам приходилось скрываться в Лент Бетуин Лейкс, подальше от дорог и городов. Самое тяжелое время.

А потом, зараженные начали умирать. И как говорили по рации, это случалось не только у нас.

Миллионы. Миллиарды трупов. Кости так и остались лежать везде.

Но в вирусе вновь произошла мутация и умерли не все. Выжили тысячи для того, чтобы те немногие, кто остался здоров, не чувствовали себя в безопасности. Эволюция, пускай странная и извращенная, взяла на себя заботу о зараженном материале и вирус изменил людей.

Появились хищники. Достаточно умные, чтобы охотиться и по одиночке и стаями. А потом и они стали изменяться.

Кто-то погибал, конечно же, на первой или второй форме, а кто-то двигался дальше. Создания, похожие на людей и совсем на них не похожие. Хвачи, толстоморды, тюльпаны, старенькие мамочки. У них были разные прозвища. В зависимости от штата, полагаю. Но одно содержание – если они видели нас, то старались если не убить, то передать измененный вирус дальше.

Как сказала Мадлен, а она в этом понимает куда больше, чем я: люди стали промежуточным звеном, ступенькой для появления новых видов.

Никто из нас не испытывает никакой гордости по этому поводу.

3 июля

Снова ночь. Пытаюсь собрать мысли в кучу. Очень устал. От всего, что видел. От дороги. От напряжения. По сути ничего не происходит, а нервничаешь и потеешь, словно свинья на бойне.

Ладно. Начну с начала.

Спал часов пять, проснулся, когда звезды стали бледнеть. Я так и не смог ответить той женщине, что приеду. В рации был только треск. Антенна отказывалась ловить сигнал. Слишком далеко. То ли погода, когда я услышал голос, была хорошей, то ли божественное провидение.

Вполне допускаю, что второе. Пинок мне под зад, чтобы я сорвался с насиженного места.

Но я все же попробовал наладить связь отсюда, хотя и не надеялся. Неудача. Треск. Тишина. Расстояние и лес, а также портативная антенна играли свою негативную роль.

Выехал, как только рассвело. Видел интересную и странную форму на старой просеке – большой, футов восемь, лохматый, пульсирующий шар, висящий между трех сосен. С одной стороны у него торчали могучие оленьи рога.

Я так и не понял – это видоизменившийся олень или же нечто, его пожравшее? На машину оно никак не отреагировало.

У Мейнсвилла встретил первых зараженных. Два хвача, высокие и проворные, точно орангутанги, устремились за машиной, ловко цепляясь за стены и фонарные столбы, когда я выехал на семнадцатую, возле «Хардис», но быстро отстали.

Потом я видел изменившихся и дальше, прямо на шоссе. У Поллоксвилла, Трентона и в полях. Некоторые пытались меня догнать.

Жуткое зрелище.

А еще удручающее. То, чем мы стали.

Я просто ехал, благо дороги были относительно свободны и единственный затор – желтый перевернувшийся школьный автобус, перекрывший путь, смог без труда объехать по обочине.

Почему удручающее? Пусто. Мир пуст. Заброшен. Оставлен. Словно люди ушли, бросив на произвол судьбы все, чего они достигли. Чем жили.

Да так оно и есть. Ушли в землю. Или на Небеса. Кто во что верит.

Сияет солнце. Поют птицы. И никого.

Пустая равнина, пустая дорога. На мосту, через реку Трент уже основательно проржавевший лист металла и выцветшая надпись: «Дальше хуже».

Но хуже не было. Все так же. Какая-то тварь, я не успел разглядеть, что это, бросилась из кустов прямо под капот и машина подмяла ее под себя, оставив на асфальте.

Теперь я, проехав сгоревшую заправку, встал на ночевку возле стоянки трейлеров. Они заросли со всех сторон сорняками, здесь были люди. Совсем недавно. Я видел следы костра и отпечатки протекторов. Не знаю, куда они ехали, но оставили несколько бутылок пива и «Колу» под навесом.

Очень любезно с их стороны, но меня тошнит от одной мысли о еде.

Я уже возле Кинстона. Будет последний рывок. Попробую связаться по рации.

Добавлено чуть позже.

У меня дырявая голова. Видел людей! Какая-то ферма, на склоне маленького холма, обнесенная колючкой. Они услышали машину и вышли посмотреть. Держали руки у лба, когда солнце светило им в глаза, провожая меня взглядами.

Они не остановили и не окликнули. Просто смотрели. Лишь ребенок, выглядывавший из-за материнской юбки, неуверенно махнул вслед рукой. Ему года три, а значит, он даже не помнит мира, который был до.

Грустно. Печально. Страшно. У меня нет объяснения моим эмоциям. Я уже многие месяцы, несмотря на мою активность, апатичен и иногда с трудом подбираю слова. Мадлен бы смогла лучше. Если я вернусь домой, то расскажу ей, что видел. Может у нее получится.

Просто… просто дети не должны жить в таком мире.

Пустом. Без людей. Наполненном чудовищами из ночных кошмаров.

Чудовища должны оставаться в сказках и комиксах. И их должны убивать рыцари и супергерои.

В реальной жизни им не место.

Но мы, увы, не в сказке.

4 июля

Есть не хотелось. При мысли от еды тошнило, но я впихнул в себя банку «Киркланда» ростбиф в бульоне и вскрыл консервированный хлеб от «B&amp;M». Затем вышел на несколько минут, осматривая мокрые трейлеры и еще одну ферму вдалеке.

День Независимости. Он теперь у нас более настоящий, чем прежде.

Мы независимы от всего: от правил, законов, условностей и даже вежливости. Делай, что хочешь и что можешь. И ничего тебе не будет.

Некоторые так и поступали. Те, кого законы сдерживали. В первые месяцы многое случалось на дорогах и в городах. Мы с Мадлен сами стали свидетелями. И участниками. Помните тот фильм? «Судная ночь»? Здесь же были «Судные месяцы», когда шла агония человеческой цивилизации.

А потом все резко кончилось.

Цивилизация. И желавшие потешить свои темные желания. И те, кто оставался правильным до конца. И даже большинство зараженных.

Теперь наша Независимость – это свобода. Но не та, о которой мечтали отцы-основатели.

Другая. Пустая. Одинокая. Наполненная страхами. Желанием стать незаметными для новых видов, появившихся среди нас.

Стоит ли бояться других людей? Наверное. Возможно. Не знаю. Дело в том, что я в последний год встречал их лишь дважды. И один из них лежал убитым в поле. Да. Убитый другими людьми.

В фантастических книгах и фильмах, выжившее человечество сражается за ресурсы. Еду. Патроны. Оружие. Топливо. (я уже об этом писал в дневнике)

Действительность нашего мира – это не может быть причиной для конфликтов. Во всяком случае пока.

Три года – не срок. Слишком мало времени прошло. А нас… нас тоже слишком мало. Люди -- исчезающий вид. И они не могут освоить такое количество ресурсов. Магазины в первые дни паники, конечно вымели, но зайди в любой дом – всегда найдешь пасту, крупы, консервы. Еще много лет никто не будет голодать.

Скорее умрем в зубах хвача или лапах старой мамочки, чем от недостатка еды.

Ну вот… меня понесло. И я даже знаю, почему. Осталось сделать последний шаг, а я пишу, лишь бы протянуть еще несколько минут.

Это ли не трусость? Мадлен так бы и сказала.

Четвертое июля началось с дождя. Он шелестел по крыше машины, пожирая все иные звуки.

Вчера не заметил висельника в самом центре трейлерного парка. Точнее то, что от него осталось. Страшное и отталкивающее зрелище для любого мало-мальски разумного человека. Но за время апокалипсиса я порядком насмотрелся на кости. Они есть во всех городах, вдоль дорог, на фермах, в машинах и лесах. Когда на планете внезапно не стало миллиардов, не нашлось и тех, кто будет их хоронить.

Так что солнце, холод, дождь, ветер, снег, зверье, птицы и насекомые стали могильщиками человечества.

А мы… мы просто перешагиваем через скелеты, да идем дальше.

Уже пять утра. Пора двигаться, но надо еще столько записать. Признаюсь – мне страшно. До тошноты. И я делаю над собой усилие, чтобы двигаться дальше.

Вчера, перед сном, я связался с ними, благо помнил частоту. Признаюсь, они были удивлены. Думали, что я их бросил. Женщина заплакала, хоть и пыталась это скрыть.

Ее зовут Лэрри. Это я узнал. Еще с ней Тавиньо и малышка Клер. Укушенная Марта, к сожалению, не выжила. Умерла в тот день, когда мы в первый раз говорили по рации.

Еда у них закончилась. Вода тоже. В шесть утра, как мы и договорились, я вновь связался с ними.

-- Дождь нам на удачу, -- Лэрри старалась быть бодрой. – Мы смогли набрать немного.

-- Я уже близко. Буду через пару часов. Прием.

Молчание длилось дольше, чем я ожидал.

-- Уезжайте, Марвин, -- наконец сказала она. – Обстановка слишком сильно изменилась.

Мое сердце застыло.

-- Еще зараженные? Прием.

-- Нет. Хуже. Началось слияние.

Я скрипнул зубами и откинувшись в кресле, закрыл глаза. Надо сказать, что ее предложение уехать было вполне себе милым. Да. В прошлой жизни я бы так и сказал: «очень мило с вашей стороны подумать о моем здоровье, мэм».

-- Эй. Вы еще там? Прием, – спросил я через несколько минут.

-- Да.

-- Давно началось слияние? Прием.

-- Сутки назад.

-- А под дверью все еще хвачи? Прием.

-- Трое. И еще с десяток ярдах в четыреста, в поле, стоят у фермы. Но любой громкий звук…

-- А задняя дверь? Прием.

-- Там толстоморд стережет. Слушайте, Марвин. Они сливаются и это будет тюльпан, а может два. Если у вас нет при себе танка, то лезть к ним самоубийство.

Эта Лэрри та еще альтруистка. Мадлен бы она явно понравилась. Сейчас редко кто думает о чужих шкурах, когда твоя в смертельной опасности.

-- Вас никто не осудит. Ни я, ни мои спутники.

-- Не могу уехать. Прием.

-- Почему?

Действительно, почему? Потому что мне осточертело одиночество? Или потому что я устал бояться? Или… устал жить? А влезть в толпу зараженных прекрасный легкий способ самоубийства, к тому же еще с оправданием, мол хотел спасти людей.

Погиб не напрасно.

-- Хочу посмотреть на вас, Лэрри. Прием.

-- Что? – она опешила.

-- Нет. Серьезно. Хочу увидеть ваше лицо. Вы интересный человек, раз заботитесь о жизнях чужаков. Прием.

Она рассмеялась.

-- Хорошо, Марвин. Приезжайте. И вытащите нас. А потом смотрите сколько хотите.

Так что мне пора. К ним. До моста, потом через реку. Там оставить машину и пешком, чтобы шум двигателя не взволновал окрестности.

Надеюсь это не последняя запись.

Очень надеюсь.

5 июля

Длинный выдался денек. Я так и не сомкнул глаз с четвертого июля, а сейчас уже вечер пятого. А мне все никак не уснуть. Поэтому и пишу, может хоть теперь меня срубит, хотя сомневаюсь. Рука не дает покоя.

Да, собственно говоря, она болит, точно проклятая. Огонь в предплечье нестерпимый и маленький горячий уголек простреливает куда-то в плечо, под ключицу, а еще в шею. Так, что в глазах темнеет, дыхание перехватывает.

Так хреново мне не было уже давно.

Но я продолжу писать. Сейчас дневник – мое спасение. Возможность балансировать на границе разума. Не превратиться в паникующее или агрессивное животное, которое забьется куда-нибудь под кровать, чтобы тешить свои примитивные страхи.

Надо собрать мысли в кучу. Рассказать, что случилось. Пока свежи воспоминания.

Добавлено позже.

Уснул кажется. На несколько часов. Сейчас ночь, я зажег лампу, ее свет раздражает глаза. Но надо терпеть.

Итак. Шел дождь. Он не думал стихать, лег серой пеленой на дорогу, дичавшие фермерские поля, брошенные машины, рощи. У меня не было с собой куртки или плаща, так что рубашка и шорты намокли, когда я остановил автомобиль на обочине, где-то в полумиле от церкви. Бейсболка с эмблемой «Сент-Луис Кардиналс» мало помогла от непогоды.

Одежда липла к коже, приносила холод, но этот холод – меньшая из грядущих проблем.

Уходя, я еще раз связался с Лэрри:

-- Я близко, -- сказал ей. – Осмотрюсь. Ждите сигнала.

-- Это самоубийство, Марвин. Но… Но я благодарна, что вы здесь.

Я распотрошил одну коробку патронов «Ремингтон Экспресс Кор Локт». Пять зарядил в винтовку, еще пять сунул в патронташ на прикладе. Оставшиеся десять ссыпал в правый карман шорт. Еще три полные коробки сунул в подсумок на бедре. Вряд ли мне столько понадобится. Стрельба из семисотого «Рема» вещь не быстрая, особенно если ты всего лишь любитель. Пуля хорошо показывает себя на шестьсот футов. Гарантированно утихомиривает хвача, если правильно попасть. Но если их там, действительно, толпа, как говорит Лэрри, они могут добраться до меня куда быстрее, чем я произведу хотя бы десять точных выстрелов.

Кольт «Анаконда» оттягивал пояс с противоположной стороны от подсумка. Весь этот вес довольно сильно снижал мобильность, так что не зря я больше года бегал с грузом вдоль прибоя. Знал, что рано или поздно тренировки мне пригодятся.

Я сошел с дороги в высокую траву. Такую же холодную и мокрую, как весь мир. Шел сквозь нее, держась шоссе, затем взял южнее, к ферме Сандерсона – большому комплексу ангаров, складов, закатанному в бетон, со стоянкой полной прицепов для грузовых фур. Туда лезть не стал, мало ли. Сорванный ветром плакат, теперь висевший на одном крепеже «Здесь есть выжившие!» доверия не внушал. Полагаю теперь эти самые выжившие устроили вечеринку возле церкви баптистов.

Но все же для себя отметил, что на ферме имеется достаточное количество укромных уголков, где можно спрятаться, если придется отступать этим путем.

Осмотрел ее в бинокль, ничего подозрительного не увидел (кроме нескольких почерневших костяков, но это не считается). Сместился к леску, в котором протекала Фоллинг-крик. Если идти через него напрямик, то выйдешь прямо к порогу церкви.

Я так и поступил. Расстояние плевое, но пришлось осторожничать. Не хотелось бы выскочить в толпу зараженных. Банальное «Привет!» они не оценят.

Церковь – вытянутое одноэтажное здание бордового цвета с белой крышей и шпилем, с открытой широкой парковкой, на которой стоял старенький «Чероки» с распахнутыми дверьми.

Я все хорошенько изучил в бинокль.До заднего входа футов триста. И там, похожий на большой булыжник, не шевелясь сидел толстоморд. Следующая стадия после хвачей – массивное, сильное, мускулистое создание со светло-серой кожей и приплюснутой, точно у жабы, головой, в которой уже не оставалось ничего человеческого.

Он… как носорог в мире зараженных. Плохое зрение, но страшная мощь. А еще упорство. Если хвачи рано или поздно отстанут от тебя, то эта гадина продолжит преследование до самого конца.

Я видел, как медленно и величаво вздымались его пупырчатые бока. Жаба притаилась под лопухом в ожидании, когда насекомое выберется из своей норки.

Дальше, возле машины, прямо на асфальте, спали хвачи. Четверо. Еще дальше, у шоссе и большого рекламного плаката, в поле огороженном белой оградой, слонялись остальные. Семь? Восемь? Возможно были и другие, но я не видел – церковь перекрывала угол обзора, а дождь делал все призрачным и зыбким.

Пришлось менять позицию. Передвигался пригнувшись, молясь, чтобы никто из них меня не заметил.

Когда из дождливой дымки, через шоссе, показался отель и серый, с красной полосой, дилерский центр «Тойота», несколько минут переводил дух. Кровь в ушах стучала так, словно я не полз на карачках, а бежал марафон.

Отсюда картина оказалась куда более удручающей. Действительно еще восемь хвачей и одна старая мамочка – тощее низкорослое нечто, уже не способное передвигаться на двух ногах, опиравшееся на четыре лапы. Ее седые волосы липли к голому бледно-голубому телу.

Я проделал обратный путь к машине и это заняло у меня уйму времени. Залез в кабину, заблокировал двери и связался с Лэрри.

-- Под дверью толстоморд, как вы и сказали. Четыре хвача перед церковью, восемь у шоссе и с ними старая мамочка.

-- Старая мамочка? – не поняла она, перебив меня, но сперва я услышал лишь треск из-за того, что Лэрри, так и не научившаяся обращаться с рацией, заговорила без очереди. Так что ей пришлось повторить.

-- Да. Четырехногое существо, быстрое и умное. Похоже на скелет или мумию обтянутую кожей. Седые волосы. Прием.

-- А. Мы называем их адскими псами.

-- Я не увидел никаких признаков слияния у церкви. Кокона нет. Вы уверены? Прием.

-- Да. И я и Тавиньо видели кокон в двух шагах от нашей машины. Это тюльпан. Оно же не могло развиться столь быстро? Или могло?

-- Его нет. Но видимость из-за дождя плохая. Возможно он где-то близко. Будем учитывать это.

-- Что вы решили делать?

-- Я попробую их отвлечь. Пошумлю немного. Надеюсь, что большинство отправится за мной. Когда начнутся выстрелы – не спешите. Подождите пару минут, увидите, что парковка свободна, бегите к машине. Прием.

-- Там одни пары, а не бензин. Далеко мы не уедем. И еще толстоморд. Он не купится на ваш шум, зная, что мы внутри. Никуда не уйдет.

Я подумал немного.

-- Что у вас с оружием? Прием.

-- Три дробовика и тридцать один патрон. Еще два пистолета. И ножи.

Ножи вещь хорошая. Чтобы потрошить выловленную рыбу. Но не стоит лезть с ножом даже к первой форме, не говоря уже о толстоморде.

-- Вам придется уложить увальня самим. Знаете, как это сделать? Прием.

-- Да. – Уверенно ответила она. – Надо стрелять под челюсть, в его горловые пузыри.

-- Сделайте это быстро, как только он встанет на ноги. В последний год они научились опускать голову и защищать уязвимое место. Прием.

-- Поняла. Что нам делать, когда мы его убьем?

-- Уходите в лес и двигайтесь за ферму Сандерсона, а потом к шоссе. Но не расслабляйтесь, кто-то из них может погнаться за вами. На дороге стоит серый «RAM», ключи я оставлю на водительском сиденье. Прием.

-- А вы?

Я помолчал. Не так-то просто трусу быть супергероем. Особенно если плащ с эмблемой Добра и Справедливости забыл дома.

-- Мне кажется, я не смогу добраться до машины к сроку. Не успею. Кинстон рядом, там тоже должны быть зараженные. И лучше вам не приходить ко мне на выручку. Я возьму одну из «Тойот» и нагоню вас. Так проще. Прием.

Теперь уже она замолчала.

-- Вы берете на себя слишком высокий риск из-за неизвестных людей, Марвин. У вас есть причины делать столько шагов к самоубийству?

Полно. За то, что я сделал в прошлом. И что не смог сделать. За мое вынужденное одиночество. И… за много еще чего. Но ответил я иное:

-- Понимаю, что просидев столько дней в церкви, Лэрри, вы заделались классной проповедницей, но я не планирую умирать. Я видел жилую ферму, когда ехал к вам, -- пришлось объяснять дорогу. – Встретимся там. Начну в двенадцать дня. Засеките время и будьте готовы. Конец связи.

Я взял из кузова тяжеленный рюкзак с сожалением поглядев на лежащий тут же медвежий капкан весом в четыреста фунтов. Придется обойтись более легкими вариантами, этот я не унесу.

Теперь возвращался по другой стороне шоссе, отошел от него подальше, взяв курс к отелю «Америка Бест Валью инн Кинстон». Дождь стал слабее, так что вытянутое двухэтажное здание с синей крышей было хорошо видно издалека. Держался за кустами, закрывавшими меня от шоссе. Они одичали, разрослись и давно требовали стрижки.

Часть машин перед дилером «Тойоты» сгорела, как понимаю, в первые месяцы эпидемии. Несколько отсутствовало, но все равно выбор оставался довольно большой. В особенности пикапов. Я снял рюкзак, поставив его рядом с одной из «Таком». Церковь отсюда была не по прямой, чуть направо и не так уж и близко.

Это хорошо.

Вооружившись винтовкой, прошел внутрь здания, где продавали машины. Большое панорамное стекло слева разбито, внутри, на мое счастье, никого.

Несколько автомобилей, за которыми уже никогда не придут покупатели, засохшие цветы в больших горшках, баскетбольное кольцо (сдувшийся мяч я увидел в другом конце зала), обтянутые белой тканью кресла и диваны для клиентов.

Всюду грязь, пыль, битое стекло. Темные пятна и разводы на полу, вне всякого сомнения чья-то кровь. Лестница за кассой вела наверх, в конторку управляющего. Дверь распахнута, в замке ключ.

Я осторожно заглянул туда. Полумрак, ящик с автомобильными ключами перевернут, они валяются на полу во множестве. Я подобрал первые же, посмотрел на номер, приклеенный желтым скотчем. Четырнадцать.

Найти нужную машину на стоянке не составило труда – на лобовом стекле «Секвойи» была цифра четырнадцать.

Я понимал, что рискую, когда заводил ее в такой близости от тварей, но выбор был довольно унылый. Если бы потом я бежал к ней, а она не завелась, началось бы настоящее веселье. Топлива в баке досадно мало, но мне хватит. Выключив зажигание, подхватив рюкзак, я вернулся в салон.

Достал четыре капкана. Хороших, надежных, пускай и не таких мощных, как оставшийся в кузове моего пикапа. Разместил их на ступенях лестницы, ведущей в конторку управляющего. Цепи карабинами прикрепил к металлическим перилам и только после этого взвел капканы.

Посмотрел на часы. Еще оставалось пятнадцать минут.

Как раз хватило, чтобы подготовить себе точку для стрельбы. Подвинуть стол поближе к окну, свернуть в валик махровое полотенце для упора винтовки и положить рядом с собой еще одну, открытую пачку патронов.

Теперь я смотрел через прицел. Тех, кто у церкви, я не достану. Слишком далеко для такого стрелка, как я, да и видимость снова упала – дождь зарядил с удвоенной силой. Так что стрелять начал по группе возле шоссе.

В мои способности и умения не входило мастерство калибровки оптического прицела. До случившегося оружие находилось далеко от области моих интересов и увлечений. Разумеется, когда припекло, стрелять учишься быстро. Но правильно подогнать сложный и дорогой прицел без помощи интернета, моих умений и мозгов не хватило. До семисот футов все было более-менее прилично, но дальше этой дистанции начинались разбросы. Я знал, что пуля уходит чуть вправо и вверх, так что целился перед первым выстрелом долго.

Попал хвачу, все еще облаченному в грязную клетчатую рубашку, в голову. Увидел розовое облачко в воздухе, когда он бревном падал в траву.

Поторопился и второй раз промазал. Следующие две пули вогнал в корпус новой цели. Но не убил. Зараженный крутился на месте, разевая пасть, все еще сильно похожую на человеческий рот. Он стал дергаться туда-сюда, но я больше уже за ним не следил. Подранок, даже если не сдохнет, не будет мешать.

Оставшиеся шесть пытались понять откуда выстрелы.

Последняя пуля из магазина прошла мимо них.

Теперь я стрелял, закидывая по патрону в патронник. Выстрел. Затвор на себя. Гильза на пол. Звяк. Новый патрон. Затвор от себя. Прицелиться. Выстрел.

Старался делать это без суеты, но максимально быстро.

Один из них понял мое местоположение и бросился в сторону автосалона. Пуля вошла ему под нос, снесла затылок. Я увидел, что к уцелевшей пятерке присоединились и те, кто находился у церкви. Они неслись, как угорелые, но почти сразу же остановились, развернулись и поспешили назад, стоило лишь прозвучать слитному громыханию дробовиков.

Я отвлекся из-за того, что от Кинстона, через поле, наперерез, рассекая дождь неслись еще три долговязые тени. Надеюсь, что Лэрри и ее люди выстоят. Сделал, что мог, выстрелил в одну из них, но расстояние было слишком велико для меня. Промазал.

Пятеро хвачей уже добрались до автостоянки, замелькали между машин и кажется пытаясь укрыться за ними, прячась от моих выстрелов. Прицел теперь только мешал, слишком близко, и я не успевал «вести» перекрестье за их мечущимися телами.

Не стал тратить пулю зря, вместо этого успел загнать в неотъемную обойму еще три патрона, прежде чем они ворвались в демонстрационный зал.

Я уже ждал их у двери конторы, на площадке нависающей над всем торговым пространством. Выстрелил в первого и совершенно глупо промазал. Пока перезаряжал, он запрыгнул на крышу «Сиенны», а оттуда воспарил ко мне, словно Майкл Джордан к кольцу. Цепкие руки ухватились за перила ограждения, в фиолетовых глазах была жуткая, отталкивающая красота.

Я на миг ощутил себя кроликом перед удавом.

Страшное впечатление, когда бывшие люди оказываются близко от тебя.

Здесь не промахнулся бы даже безрукий слепой. Он рухнул вниз, пока четверка его товарищей, мешая друг другу, кинулась вверх по лестнице.

Сработали капканы, дробя берцовые кости. Взревел один, за ним второй. Третий споткнулся и упал на капкан лицом. Последний полез по головам «друзей», ловко перепрыгнул последнюю ловушку и врезался бы в меня, если бы я не выставил перед собой винтовку.

Он рванул ее на себя, я не отпускал. Несколько секунд мы боролись.

Подумал: «Все. Конец».

Чертова тварь оказалась сильнее меня. Я разжал пальцы и он, все еще пытавшийся вырвать оружие, по инерции, сделал несколько шагов назад. В кабинет менеджера. Я добавил ему ускорения, пнув ногой в плоский живот, а затем захлопнул хлипкую дверь и повернул ключ в замке.

Отскочил.

Он вынес преграду с разбега, перекувыркнулся через перила, рухнул вниз с глухим стуком. Я так спешил, что споткнулся и обратно в кабинет вбежал буквально на четвереньках. Извернулся, хватаясь пальцами за приклад уехавшей под стол винтовки.

Я вытянул ее в тот момент, когда упавший вниз хвач вернулся, кузнечиком заскочив обратно на площадку. Пуля ударила его под грудину, заставив пошатнуться и сделать шаг назад.

Я, сидя, вытащил из патронташа на все том же прикладе патрон, успев удивиться, что у меня даже пальцы не дрожат. Наоборот, испытываю странный азарт, словно став участником какого-то лихого аттракциона.

Патрон. Затвор. Выстрел.

Пуля угодила под челюсть, выплеснув содержимое деформированной головы во все стороны.

Я быстро выглянул наружу. Троица на лестнице все еще билась из ловушке. Первый попавший в капкан почти оторвал себе ногу, в желании до меня добраться. Тот, что угодил в зубцы лицом, кажется был готов.

-- Драть вас всех, -- сказал я, заряжая винтовку.

Пять патронов. Шаг на лестницу, расстрелять их в упор. Даже того, кто не шевелился. Так. На всякий случай.

Испачкал кроссовки в их крови, когда пробирался между телами. Кровь этих созданий ничуть не отличается от человеческой. Такая же алая. Живая. Пускай и зараженная. Но пока я ничего не мог сделать. Подумаю о том, чтобы избавиться от обуви чуть позже.

Выскочив из дилерского центра, тут же спрятался за машиной, прислушиваясь. Очень-очень далеко громыхнул дробовик. Значит кто-то из группы Лэрри все еще жив.

Прекрасно.

Шаги рядом. Одинокий зараженный, первая стадия, все еще похож на человека, бездумно пронесся мимо, к лесу, не заметив меня. Я выждал примерно минуту, прежде чем двинуться к новой машине. Водительская дверь оставалась открытой, сунул винтовку перед передним пассажирским сиденьем, сел сам, заблокировав двери.

Ну что сказать дальше?

Никто не идеален. Некоторые совсем не идеальны. Местами даже преступно глупы.

Смертельно.

Когда старая мамочка, о которой я совсем забыл, обхватила меня лапами с заднего дивана, единственное, что я успел, это подставить предплечье ей под челюсть, чтобы она не впилась в меня зубами.

Я рычал, она шипела, тараща круглые, как у лемура, глазищи, да щелкала зубами. Проклятущая ведьма держала довольно крепко, но мне удалось левой рукой достать кольт.

Грохнул он так, что в «Секвойе», по моему мнению, образовался вакуум совместно с черной дырой. Все разлетелось на атомы, словно Доктор Манхэттэн решил собрать из них новую вселенную.

Удар по ушам в закрытой машине был такой, что я решил, будто выстрелил себе в голову. В крыше образовалась дырка, а визг старой мамочки, не ожидавшей подобного, я попросту не услышал.

Суровые времена требуют суровых действий.

Я сунул восьмидюймовый ствол ей в пасть и снес голову, заляпав и себя и салон. Открыл дверь, вывалился на асфальт, слыша лишь звон.

Не знаю сколько так пролежал. Вечность. Довольно интересный опыт: смотреть на мир из такого положения. Две массивные тени появились со стороны Кинстона, неуклюже переваливаясь, неслись к церкви. Я подумал, что два толстоморда для меня слишком и лучше я полежу еще немного.

Вдруг найдутся силы, чтобы встать. И это при том, что адреналин собирался вскипятить мою кровь.

Еще я подумал, что надо вернуться в конторку, взять новые ключи и найти новую машину. Эта уже годится лишь для того, чтобы снимать фильмы о маньяках, зомби и развеселом мяснике с бойни.

Но двигаться не хочется. Я вижу свое правое предплечье, длинную и широкую (пять дюймов, не меньше) кровоточащую рану. Как будто кто-то цапанул зубами кусок бекона за краешек, а потом повернул голову, потянув его за собой, из упаковки.

Забавно. Я даже не почувствовал, когда старуха успела меня цапнуть.

В момент осознания, в какую задницу я угодил, из-за отеля, топая на ходулях, появился тюльпан…

6 июля

Я так вчера и не смог дописать, чем все закончилось четвертого июля. Уснул прямо над записями.

Рука едва шевелится. Боль отдает в голову и отчего-то в бедро. Пишу левой и это такой себе опыт. Свет раздражает. У меня сильный жар, хочется пить, но один вид воды вызывает панику.

Даже мысли о ней.

Все очень хреново, как говорит Лэрри. Она обработала мою рану каким-то аэрозолем, выдающим желтую пену, пахнущую облепихой, и каждые двенадцать часов делает мне укол вакциной. Я попросил не переводить лекарства на меня, но она и слушать не желает. У меня нет сил спорить.

7 июля

Неразборчивая строчка.

9 июля

-- Еще ничего не кончено, -- сказала мне Лэрри сегодняшним утром.

У нее очень молодой красивый голос. Тем удивительнее, что она старше меня лет на двадцать. В ее волосах много седых волос, а на лице морщин. Но у нее задорный нос и много веснушек, что делает Лэрри моложе.

-- Чему вы улыбаетесь, Марвин? – недоуменно нахмурилась она, стоя над моей кроватью.

У нее красивый пидмонтский диалект с южным, очень протяжным звучанием. Звучит, как музыка для моих ушей. Куда лучше, чем по рации.

-- Я не заболею.

-- Мы с малышкой Клер давали вам двадцать процентов. Теперь их пятьдесят. Но есть пятьдесят, что вы все еще можете умереть.

Малышка Клер – мрачная долговязая негритянка. В ней шесть с половиной футов и я видел ее лицо в женской национальной сборной по баскетболу. Кажется у нее Олимпийская медаль. И она богата. Была. В той жизни. Во всяком случае именно так сказал мне тощий суетливый пуэрториканец Тавиньо.

Они все приходили ко мне поблагодарить.

-- Я не заболею, -- словно молитву повторил я.

-- Вирус коварен. Вы все еще щуритесь от яркого света.

-- Поэтому принесите мне солнечные очки, пожалуйста. Все будет хорошо, если только в рану не попала инфекция. В аптечке моей машины были антибиотики.

-- Не учите медсестру ее работе, сэр, -- с деланным возмущением произнесла Лэрри, опираясь плечом о стену. – Посмотрите мне в глаза, Марвин, и скажите еще раз о своем решении.

Я легко выполнил ее просьбу.

-- Отказываюсь от уколов вакцины, мэм, -- шутливо-серьезно произнес я. – Той дозой, что вы меня накачали, можно вылечить даже бизона.

Она лишь вздохнула с раздражением матери, которой надо идти на уступки строптивому сыну. А потом ушла.

Мы на ферме Куперов. Это те ребята, которых я видел с дороги. Большая семья. Больше двадцати человек. Они были очень любезны, чтобы протянуть руку помощи тем, кто в этом очень нуждается. Мормоны из Юты. Хорошие ребята. Спасли нам жизнь.

Жар стал меньше. Рука болит не так сильно. И свет все еще раздражает глаза, как когда-то. Мадлен считает, что подобный эффект -- побочная реакция на прививку. Я не тот, кто с ней спорил. По мне эти уколы (точнее доза) убьют меня быстрее той же старой леди.

11 июля

Надо отлистать страницы на пятое число и дописать. Но я много сплю. И не уверен, что кто-нибудь не прочитает мои записи в этот момент. Не люблю этого.

Так что позже.

12 июля

Мне снился Дасти. Он впился мне в одну руку, а Лэрри в другую. Шел дождь и это Мадлен плакала надо мной, пока не началась стрельба.

Я и проснулся от выстрелов. Худо-бедно сполз с кровати, но в комнате не было никакого оружия. На окнах решетки, а дверь надежна, как Форт Нокс. Очень разумная предосторожность, когда у тебя в гостях человек, которого цапнул зараженный.

Так что мне оставалось только ждать.

Через час заглянула Лэрри, сказала, что два хвача пришли от дороги и пытались прорваться через колючую изгородь. Она измерила мою температуру, перевязала рану и ушла довольная.

13 июля

Меня выпустили. Так что я посидел на лужайке, под теплым солнцем, правда под присмотром пары вооруженных Куперов. Но я не в обиде. Тавиньо принес бутылку текилы. Поэтому писать не так-то просто.

Жизнь прекрасна. Словно и не было ничего в последние годы.

14 июля

Больше не нужны солнечные очки. Лэрри довольна.

-- Хочу провести экспресс-тест, -- сказала она мне, помахав белой пластинкой.

-- Не видел их с конца первого года, -- осторожно заметил я.

-- Мы нашли парочку в больнице Ричмонда.

-- Не стоит.

-- Он покажет почти стопроцентную вероятность, есть ли у тебя бешенство.

-- А смысл? – пожал я плечами. – Если оно есть – я умру. Если его нет, ты потратишь ценный тестер. Все равно ты сделала все возможное, чтобы поставить меня на ноги.

-- Ты большой упрямец! – она, к моему облегчению, убрала пластинку в карман своих армейских штанов. – Наверное именно поэтому ты и влез, чтобы нас спасти. Я чувствую, что обязана.

-- Ты уже расплатилась. Вы все.

-- Чем же?

-- Общением. Скрасили мое одиночество.

Я не врал. И видел, что она понимает. Все мы бывали одиноки в новом мире по тем или иным причинам.

15 июля

Одиночество. Порой оно было невыносимым. Особенно в августе, когда с океана приходили шторма и непогода. Я запирался в доме и надеялся, что ветер не разберет его на кусочки, а волны, которые захлестывали пляж, не заберут в пучину все, что останется.

Даже зимой, когда иногда налетал заряд мокрого снега, а от холода не находилось спасения, было проще.

Многие выжившие, оставшись одни, не выдерживали и накладывали на себя руки. Самоубийств в эти три года случилось не меньше, чем укусов зараженных. От страха, от безысходности, от потери близких или привычного мира.

От шока из-за случившегося.

Я перенес одиночество легко. Уж точно легче тех, кто вынес себе мозги. Да и одиночество это было довольно спорным. Рядом всегда находилась Мадлен.

Но я все равно скучал. По людям. Голосам. Общению. И вот, наконец-то его получил. Десять дней я с ними. И начинаю чувствовать дискомфорт. Да что там! Я сдерживаюсь из последних сил и мечтаю только об одном – как можно скорее уехать.

Это буквально вопрос выживания. Большие группы людей, как бы добры они не были к тебе, несут беду.

И привлекают внимание тех, кто теперь охотится на человека разумного.

16 июля

-- Завтра утром я уеду.

Лэрри чуть приподняла брови, но не стала убеждать, что я все еще не очень здоров.

-- Есть причина для такой спешки?

Она была. Находиться рядом с людьми становилось невыносимо. Я уже почти что на пределе от такого количества общения. Но сказал иное.

-- Я кое-кого оставил. Пора возвращаться.

-- А я надеялась позвать тебя к Маунт Митчелл. Там есть несколько отелей, куда в наше время никто не придет.

Я жил на берегу океана больше года и туда тоже мало кто приходил. Но приходил. И это не доставляло никакой радости. Одни проблемы.

-- Безопасных мест нет. Чем быстрее мы это поймем, тем больше будет шансов.

-- И все же там безопаснее, чем здесь.

-- Аппалачи не самое дружелюбное место для пришлых.

-- Ты вырос на севере, Марвин. Здесь юг. В этой части гор менее суровый климат.

Я лишь покачал головой:

-- И все-таки это горы. Может зимой и нет ужасного мороза, но хватит и того, что есть. Высокая влажность, реки, ручьи, заболоченная местность. А когда в декабре ляжет мокрый снег, вы не почувствуете разницу с севером. Зима есть зима. И добыть еду в горах, когда надо шуметь, а зверя искать порой днями, пускай их и развелось в достатке -- тяжело. Лучше отправляйтесь на восток. Равнина и океан прокормят всех.

Она с сожалением хмыкнула и сказала с грустной улыбкой:

-- Жаль, что ты не можешь.

Мне тоже было жаль. Но я понимал, что вместе с ними не стоит ехать. Пожалею. И они тоже. Хотя очень хотелось согласиться.

Одиночество – моя броня, пускай она и довольно ядовита.

17 июля

Вечер. Я довольно много проехал и сейчас спрятал машину за Трентоном, в леске, на берегу Френч-Бранч. До Кротана рукой подать, но впереди в небо поднимается столб густого черного дыма, слышны выстрелы.

Я не рискну. К тому же рука, точно свинцом наливается, и я все время потею. Лэрри, по доброте душевной, слишком много всадила в меня вакцины. Эффект у нее совершенно обратный. Чем больше этого яда в крови, тем мне хреновей. Я едва выжил и организм до сих пор борется с последствиями.

Поэтому я все время пью, благо вода перестала вызывать отвращение.

Я выехал ранним утром, и они все вышли провожать меня.

Лэрри заплакала, обняв. Малышка Клер сунула в подарок флягу с хорошим бурбоном. Тавиньо просто пожелал удачи. Кто-то из Куперов поделился молоком.

Настоящее молоко, черт его дери! Я уже почти успел забыть этот вкус! Тянуло остаться и поселиться вместе с коровами под одной крышей.

-- Будем недалеко от Олд Форт. По тысяча четыреста седьмой. Надумаешь, нагоняй, -- сказала мне Лэрри. – Река Биг-Крик. Запомни.

Я не стал ей говорить, что до горы Митчелл долгий и опасный путь на запад. Они застряли в Кинстоне, что же ждет их в том же Шарлотте? Она и так это знала, но готова была рискнуть, ради своего будущего и безопасности.

Пускай призрачных и мнимых.

И мы простились.

С тяжелым сердцем. А может светлой грустью. Кажется, ни у кого не возникало сомнений, что вряд ли мы когда-нибудь еще встретимся в этой жизни.

Порой расстояние и в сто миль становится непреодолимым. Что уж говорить о большем?

19 июля

Кротан. Ночь. Завтра уже дома, если мне будет улыбаться удача.

А сейчас я видел чудо. Сказку. Волшебство. Магию.

Я уже задремал, когда погруженный во мрак лес взорвался громким стрекотом. Тысячи невидимых цикад запели одновременно, так громко, что у меня зазвенело в ушах. А потом из чащи пришел свет.

Он был тусклый, но в первое мгновение, со сна и после болезни, мне показалось, что на меня летит автомобиль.

Я дернулся, хватаясь за винтовку, щурясь и со сна мало что соображая.

А потом увидел его.

Почти двадцати футов в высоту, он шел с величием короля, высоко держа голову, так, чтобы все видели его корону. Огромные оленьи рога, заросшие мхом, мерцали бледно-зеленым светом и вокруг них летало целое облако бледных ночных мотыльков.

Он походил и на человека, и на оленя одновременно, которого нарисовал неумелый ребенок. Желтоватая шерсть светилась на кончиках белым, из изящной шеи торчали шипы, прямоходячий, с тремя длинными ногами.

Я смотрел во все глаза, забыв об оружии, а он склонился над машиной и заглянул в окно. Лицо, в котором тяжело найти что-то человеческое. Новый вид. Лучший образец слияния из всех, что я когда-либо видел.

Король Кротана. Повелитель леса.

Божество.

Восемь круглых, похожих на драгоценные камни желтых глаз изучили мою изумленную рожу. Бархатистый нос втянул в себя воздух и мне показалось, что губы этого существа тронула улыбка.

Прежде чем я успел испугаться, он выпрямился, протрубил мелодично и загадочно, словно кит заблудившийся в глубинах океана, а через минуту его уже не было. Он скрылся в лесу, свет погас, и мотыльки улетели.

Я сидел с колотящимся сердцем, пытаясь отдышаться и убедить себя, что увиденное мне не приснилось. Что это создание не напало на меня, а посмотрело так, как смотрит человек на забавную неопасную зверушку.

Новый вид. И возможно я первый из людей, кто столкнулся с ним.

Воистину слияние иногда приводит к появлению совершенно невероятных форм. Это странный результат заражения и последующей болезни. Крайне редкий механизм и никто так и не понял его причину. Что является толчком к нему и какая форма в результате получится? Известно лишь одно – требуется по меньшей мере пара особей, чтобы началось изменение.

Это просто случается. Два хвача, или толстоморда или волчьих всадника внезапно сцепляются друг с другом, заворачиваются в кокон, чтобы спустя какое-то время появиться на свет единым, совершенно новым существом.

Например, тем же тюльпаном или еще какой, по счастью неизвестной мне, хренью. Мадлен называет это процессом эволюции. Просто раньше на появление нового вида требовались миллионы лет, а теперь хватает и пары недель. Вирус перетряхнул наши ДНК, словно стиральная машина грязное белье. Разобрал аллели, геномы, нуклеотиды, хромосомы и собрал их заново, в совершенно безумных комбинациях.

Ну что же. Даже из такого странного механизма, подарившего миру жестоких хищников, тираннозавров нового времени, может выйти нечто прекрасное.

И это… это вселяет в меня надежду.

Возможно не все потеряно.

20 июля

Океан я ощутил через открытое окно задолго до того, как увидел.

Когда живешь рядом с ним, теряешь это очарование. Запах. Вкус. Ветер на коже. Но стоит лишь вернуться, как пьянящий аромат соли, свежести, нагретого солнце песка, к которому примешивалась слабая нотка грозы, ворчащей далеко на востоке – все это чертовски пьянит.

И успокаивает. И дарует силы.

Я, как всегда, остановил машину загодя, прошел по кромке пляжа, держа винтовку наготове. Но, с момента моего отсутствия, здесь никого не было. Никаких следов. Ни одна ловушка не потревожена.

Дом на том же месте. Я забыл открыть окна и в помещениях настоящая духовка. Кабинет с разбитой дверью и пол, поврежденный дробью – возвращали меня в не самые приятные воспоминания.

Я распахнул окно и рухнул на кровать, думая о том, что машину перегоню чуть позже. Дорога вымотала меня и, казалось, я оставил на ней последние силы.

Я принял решение, пока возвращался. Решение, которое далось мне тяжело и от которого бежал все эти месяцы. Но, кажется пора что-то менять.

К Мадлен схожу завтра.

21 июля

Мы познакомились с Мадлен возле корейской барбекю, в Сильверадо Ранч, когда все началось. Я приехал в Вегас после завершения скоротечного и не самого удачного брака, чтобы перезагрузить голову. Она – на свадьбу подружки. Наши пути пересеклись в ночь, когда город охватило безумие и выстрелы не смолкали ни на минуту.

Мы оба пытались прорваться в аэропорт, еще даже не осознавая, что прежнего мира больше нет.

А после, как-то так получилось, что вместе стали пробираться на восток, через пламя, которое пожирало гибнущую цивилизацию. Нам везло. Мы сообразили… она сообразила, к чему все идет. И когда наступил коллапс, мы успели преодолеть большую часть пути.

Она стремилась в маленький город на побережье, между Джексонвиллом и Саванной, к своей многочисленной дружной семье. Стремилась даже тогда, когда надежды уже не было и мир вымер.

Меня ничего не держало, возвращаться некуда и не за чем, так что я отправился вместе с ней. Это было хорошее, пускай трудное и страшное время.

Я дал слово, довезти ее туда. Не останавливаться, что бы ни случилось.

За пирсом, где ловил рыбу, есть небольшая возвышенность. За время, что я сюда приходил, протоптал в траве, выгорающей на солнце, бледно-желтую тропку. Здесь, на вершине, всегда ветер и в такое время он приносит прохладу. Видно вокруг далеко-далеко. Три длинных старых пирса, серповидная дуга пляжа, белые барашки волн во время прилива и поселок забытый всеми.

Мадлен любит океан. Наверное, это в крови, если твои родственники раньше жили на Кубе. Только возле него она может расслабиться, быть собой, забыть о всей той боли, что сковывает ее. Только здесь она приходит, пускай и не всегда, пускай мимолетно. Но мы хотя бы можем поговорить.

Она обняла меня сзади, горячими руками и ткнулась носом в ухо:

-- С возвращением.

Я хмыкнул. Накрыл ее пальцы своей ладонью, ощущая острые ногти. Маникюр у нее всегда оставался безупречным, пускай и не сравнить его с тем, что был в Вегасе.

-- Рада, что ты решился, -- шепнула она.

-- Я же давно тебе обещал. Пора выполнять. Теперь я точно готов.

-- Нет. Рада, что ты решился. Спасти их. Это было правильно спасти хоть кого-нибудь.

-- Ты очень помогла.

-- Ерунда, -- помолчав ответила она. – Малость. Сам же знаешь.

После Мадлен ушла, а я сидел и смотрел на маленький крест.

Я выкрасил его белой краской, как она хотела и повесил на него табличку, нацарапав на ней:

Мадлен Анабель Симарро. 16.02.1992 – 1.05.2019

Марвин Эдвардс. 14.09.1983 – 25.04.2019

Вполне закономерно. И правильно. Устроить могилу для нее и для себя. Для тех нас, которые были и которые умерли.

Иногда стоит хоронить свое прошлое.

Продолжение записи от 21 июля. 5 июля. Вклеить. Дописано.

Тюльпан – интересный продукт слияния. Тощий, почти одиннадцать футов высотой, но выпрямляется он редко, ходит сутулясь, часто скребет передними руками о землю. Они у него тоже тощие, с тремя длинными пальцами.

Эта тварь чем-то напоминает насекомое. Манерой двигаться, блестящим хитином и рыжими волосками, торчащими из суставов. А еще загнутыми шипами на ногах и локтях.

Голова у него похожа на бутон тюльпана, с сотней маленьких паучьих глазок и двумя трубочками-ртами. Горловые пузыри, как у толстоморда – желтые, маслянистые, но это не является его уязвимостью. По сути тюльпаны вообще неуязвимы, если не сбросить на них автомобиль, не выстрелить из пушки или не всадить очередь из крупнокалиберного пулемета.

Все эти пистолеты, автоматы и винтовки для существа после слияния – не более, чем комариный укус.

Я валялся, все еще оглушенный, возле залитой кровью «Секвойи», отстраненно наблюдая, как это создание неспешно приближается. Буквально заставил себя сесть. В голове звенело, укушенную руку жгло огнем.

Бежать не имело смысла. Слишком уж он близко ко мне подобрался. Еще четыре-пять его широких шагов и все.

В такие моменты приходит Мадлен.

Она спит месяцами, но, если долго находиться среди людей или случается серьезная опасность, нам приходиться вместе делать одну простую вещь.

Убивать.

Ее руки вырвались из моей спины двумя лоснящимися темными жгутами, увенчанными страшными когтями, и я прыгнул.

Сквозь дождь. Забыв о боли. Выше хвача. И конечно же быстрее. Я врезался тюльпану в грудь и руки Мадлен ударили двумя молотами, проламывая его хитиновую броню.

Во все стороны брызнула кровь, но мы не останавливались. Били и били, заставляя его сперва изумленно вздрагивать, затем отшатываться, после выть от боли.

Когда он упал, смяв несколько машин, его торс был разорван почти пополам…

22 июля

Не люблю об этом вспоминать. Но, полагаю, хоть сюда следует записать правду.

Это случилось у Фонтейна, когда на меня выскочила толстенная бабища, вся заляпанная розовой слюной.

Я замешкался. Испугался. Был слишком нерасторопен и получил слабую кровоточащую царапину. Мелочь.

Мадлен сразу же сделала мне укол, но не помогло. Уже через час я скулил от света и старался забиться в самый темный угол. Жар. Озноб. Привет, бешенство!

На следующий день лишь мрак. И я не знаю, сколько это продолжалось. Когда очнулся, вся одежда была мокрой и провоняла потом, рядом лежала Мадлен. Ее била дрожь, глаза стали фиолетовыми, а на губах пузырилась розовая пена.

Футболка разорвана и на ее плече следы зубов.

Моих зубов.

Что я мог сделать?

Лишь ждал, а после обнял ее и вновь впал в забытье.

Это были бесконечные грезы, наполненные болью, жаждой и снами охоты на оленей. Мы спали в коконе и это было слияние, закончившееся тем, что я и Мадлен теперь единое целое.

И вполне возможно единственное существо, зараженное бешенством, сохранившее память и возможность трезво рассуждать.

Новый странный вид.

Мы умерли и воскресли. Возродились в крови, заражении, став чем-то иным.

И в то же время оставшись людьми.

Другие зараженные видят в нас человека. И они остаются опасны.

Другие люди видят в нас человека. И… мы опасны для них. Однажды это уже случилось. Когда я присоединился к группе, недалеко от Роли. Через двадцать дней соседство с ними стало невыносимым, мы уже не могли сдерживаться, вирус рвался на свободу, требовал распространить его дальше и пришли в себя, когда вокруг нас были лишь трупы.

С тех пор я стараюсь ни с кем подолгу не быть вместе. Не встречаться. Спрятался здесь и тяну свою долгую, странную, одинокую жизнь, лишь иногда разговаривая с Мадлен.

Кровь и укусы других зараженных – опасны. Они лишают меня контроля, вымывают человеческое. И тогда помогает вакцина. Останавливает процесс. Но если с ней перегнуть, то можно и не проснуться.

Лэрри, желая помочь, едва не прикончила нас.

Ну. Вот я и рассказал. Но легче не стало. Никогда не становится.

Сегодня я уезжаю. Туда. В маленький городок между Джексонвиллом и Саванной. Как и обещал Мадлен.

Дневник оставлю здесь. Ни к чему его брать в долгую дорогу.

Возможно мои записи кто-нибудь прочитает. А я всегда могу начать с чистого листа.

Content

Дневник на океанском берегу

7 июня

8 июня

9 июня

10 июня

11 июня

12 июня

13 июня

14 июня

15 июня

16 июня

19 июня

20 июня

21 июня

22 июня

23 июня

24 июня

25 июня

26 июня

27 июня

28 июня

30 июня

2 июля

3 июля

4 июля

5 июля

6 июля

7 июля

9 июля

11 июля

12 июля

13 июля

14 июля

15 июля

16 июля

17 июля

19 июля

20 июля

21 июля

22 июля