Сёрен Кьеркегор

Дела любви. Том II

Глава 1 Любовь назидает

«А любовь назидает»[1]. 1 Коринфянам 8:1

Вся человеческая речь, даже божественная речь Священного Писания о духовном, метафорична. И это вполне справедливо в отношении бытия вообще, поскольку человек, хотя он и является духом с момента своего рождения, лишь позднее осознает себя духом, а значит, чувственно он уже прожил определённый период своей жизни до духовного пробуждения. Но этот первый период не следует отбрасывать при пробуждении духа, так как пробуждение духа не провозглашает себя чувственным и душевным в противовес чувственному и душевному. Именно этот первый период захватывается духом и таким образом используется, таким образом берется за основу и становится метафоричным. Поэтому духовный и душевный человек в определённом смысле говорят одно и то же. И все же между ними существует бесконечное различие, так как последний не знает тайны образного выражения, хотя и употребляет то же самое слово, но не метафорически. Между ними существует огромное различие: один из них совершил переход или позволил перенести себя на ту сторону, в то время как другой остается на этой стороне, и всё же их объединяет то, что они оба используют одно и то же слово. Тот, в ком пробудился дух, не покидает видимый мир, он по-прежнему, хотя и сознаёт себя духом, всегда находится в видимом мире и сам он действительно видим. Так он продолжает использовать тот же язык, только он становится метафоричным. Но метафорическое выражение – это не совершенно новое слово; наоборот, это обычное слово, осмысленное духовно. Как дух невидим, так и язык его – тайна, и тайна именно в том, что дух использует те же слова, что и ребёнок и обычный человек, но использует их в переносном смысле, тем самым дух отрицает себя как чувственного и душевного, но не отрицает это чувственным и душевным образом. Разницу здесь трудно заметить. Именно поэтому мы справедливо считаем признаком ложной духовности выставлять напоказ бросающееся в глаза различие, являющееся признаком чисто чувственного, тогда как сущность духа – это тихий шёпот тайны метафорического – для того, кто имеет уши, чтобы слышать.

Одно из образных выражений, наиболее часто используемых в Священнои Писании, или одно из слов, которое в Священном Писании наиболее часто используется в переносном смысле – это строить, созидать. И это действительно так – да, очень важно видеть, как Священное Писание не устаёт от этого слова, как оно духовно не желает перемен и новых оборотов и выражений, а напротив: то, что есть истинное существо духа, преобразует мысль в том же самом слове. Да, так назидательно видеть, как Священное Писание, используя простое слово, может указать на самое высокое и глубокое: это как чудо насыщения множества народа малым количеством еды, которое, однако после благословения стало настолько обильным, что все насытились и ещё осталось[2]. И так назидательно, если человек вместо того, чтобы торопиться совершать новые открытия, которые поспешно вытесняют старые, будет смиренно довольствоваться словами Писания, с искренней благодарностью принимая традиции ранних отцов, заново знакомиться – со старыми знакомыми. В детстве мы часто играли в «незнакомца», воистину, в духовном понимании это именно серьёзность – всерьёз продолжать эту назидательную шутку: играть в «незнакомца» со старым знакомым.

Созидать – образное выражение; однако теперь, помня об этой тайне духа, мы посмотрим, что это слово означает в обычном употреблении. Слово «созидать» образовано от глагола «строить» [at bygge] и приставки «над» [op], на последнем, следовательно, должен стоять акцент. Каждый, кто созидает, строит, но не каждый, кто строит, созидает. Например, если человек строит флигель у своего дома, мы не говорим, что он созидает флигель, но говорим, что он пристраивает. Кажется, что это «над» указывает направление в высоту, направление вверх. Однако это не так. Если человек к зданию высотой в тридцать локтей добавляет ещё десять локтей, то мы не говорим, что он созидает дом на десять локтей, мы говорим, что надстраивает. Теперь уже видно, что значение слова не зависит от высоты. Напротив, если человек строит дом, пусть невысокий и маленький, но с нуля, то мы говорим, что он созидает дом. Следовательно, созидать значит строить что-то с нуля. Это «op», вероятно, указывает на направление в высоту; но на высоту, обратную глубине, мы говорим «созидать». Так что если человек созидает в высоту и с нуля, но глубина под землёй не соответствует высоте, то в этом случае, конечно, говорят, что он созидает, но плохо, хотя «плохо строить» – это нечто иное. Таким образом, в строительстве делается особый акцент – строительстве с нуля. Мы не называем строительство с нуля созиданием, мы не говорим, что созидаем колодец. Но если мы говорим о созидании – то каким бы высоким или низким ни было здание, работа должна вестись с нуля. Поэтому мы можем сказать, что человек начал созидать дом, но не закончил. Наоборот, как бы он ни увеличивал он здание в высоту, мы никогда не скажеи, что человек созидает его, если оно строилось не с нуля. Как странно! Это «op» в слове «созидание» означает высоту, но высоту как обратную глубине, ибо созидать – значит начинать с основания. Поэтому Писание говорит о безрассудном человеке, который строил без основания; но о человеке, который слушает Слово для истинного назидания, или, говоря словами Священного Писания, которые слушает Слово и исполняет его, оно говорит, что он подобен человеку, строящему дом, который «копал глубоко»[3]. Когда пришло наводнение и обрушилась буря на этот надёжно построенный дом, то мы все радуемся назидательному зрелищу, что буря не могла его поколебать. Увы, в созидании, как было сказано, всё зависит от того, насколько прочно он стоит на основании.

Похвально, если человек, прежде чем начать строительство, обдумает, «как высоко он сможет построить башню»[4], но если он решит строить, то пусть он наконец позаботится о том, чтобы копать глубоко; ибо если бы башня достигала и до облаков, но не стояла на прочной основе, на самом деле она бы не была построена. Строить без основания невозможно, ибо это будет строительство в воздухе. Поэтому мы говорим грамматически правильно – «строить воздушные замки»; но не «созидать воздушные замки», что было бы небрежным и неправильным употреблением слова. Ведь даже в бессысленном выражении между отдельными словами должно быть соответствие, которого нет между словами «в воздухе» и «созидать», так как первое означает «без основания», последнее – «на основании»: такое сочетание было бы ложным преувеличением.

Этим объясняется выражение «созидать» в простом обыденном языке. Теперь вспомним, что это образное выражение, и перейдём к предмету размышления:

Любовь назидает

Но является ли слово «назидание» в духовном понимании настолько характерным словом для любви, что оно принадлежит исключительно ей? Что касается слова, то вполне может существовать множество объектов, которые в равной или даже в разной степени претендуют на это самое слово. Если так обстоит дело с «назиданием», то было бы неправильно подчёркивать это в отношении любви, особенно как это делает размышление, ибо было бы недоразумением навязать любви предположение, будто она желает присвоить исключительно себе то, что она делит с другими, – а любовь как раз готова делиться с другими, так как она «не ищет своего»[5]. Воистину, «назидание» присуще исключительно любви; но, с другой стороны, это свойство «назидания» обладает той особенностью, что оно может жертвовать собой во всём, присутствовать во всём – как и любовь. Таким образом можно увидеть, что любовь в этом своём своеобразном свойстве не обособляется и не кичится своей независимостью и осторожностью по сравнению с другими, но отдаёт себя полностью: особенность её как раз в том, что она обладает исключительным свойством отдавать себя полностью. Нет ничего, просто ничего, что можно было бы сделать и сказать назидательно; но что бы это ни было, если это назидательно, то в этом участвует любовь. Поэтому именно там, где увещевание само признаёт трудным установление определённого правила, оно гласит «делайте всё для назидания»[6]. С таким же успехом можно было бы сказать «делайте всё с любовью», и это означало бы то же самое. Один человек может сделать прямо противоположное другому, но если каждый из них делает противоположное, но в любви, то это противоположное становится назидательным. В языке нет ни одного слова, которое было бы назидательным само по себе, и нет в языке слова, которое не было бы сказано назидательно и не стало бы назидательным, если присутствует любовь. Вот почему неправильно (увы, это просто недоброе и вызывющее разногласие заблуждение), что назидание – привилегия отдельных одарённых людей, как например в искусстве, поэзии, красоте и прочем, напротив, каждый человек своей жизнью и своими действиями, своим поведением в повседневной жизни, своим общением с простыми людьми, своими словами и выражениями должен и может назидать, и будет это делать, если в нём действительно живёт любовь. Мы и сами замечаем это, ибо мы употребляем слово «назидание» в самом широком смысле; но мы можем не осознавать, что используем его только там, где речь идёт о любви. Но это и есть правильное использование языка: быть осторожным, чтобы не использовать это слово без связи с любовью и в этом ограничении снова сделать сферу его применения неограниченной, ибо всё может быть назидательным в том же смысле, в каком любовь может быть везде. Таким образом, когда мы видим, как одинокий человек с достойной похвалы бережливостью с трудом обходится малым, то мы почитаем и хвалим его; мы радуемся; мы утверждаемся в благости этого зрелища, но мы не называем это назидательным. С другой стороны, когда мы видим, как мать, у которой много заботит, благодаря бережливости и мудрой экономии с любовью умеет благословить малое, чтобы хватило на всех: тогда мы говорим, что это назидательное зрелище. Назидательное в том, что одновременно с почитаемой бережливостью и экономией мы видим любящую заботу матери. Напротив, мы говорим, что это мало назидательно, что это печальное зрелище – видеть того, кто голодает посреди изобилия, и у которого, однако, совсем ничего не остаётся для других. Мы говорим, что это ужасное зрелище, мы испытываем отвращение к его роскоши, мы содрогаемся при мысли об ужасной мести за стремление к наслаждению – голодать в изобилии; но то, что мы тщетно ищем хотя бы малейшего проявления любви, подтверждает, что оно мало назидательно.

Когда мы видим многочисленную семью, ютившуюся в маленькой квартире, и тем не менее это уютная, гостеприимная, просторная квартира, мы говорим, что это назидательное зрелище, потому что видим любовь, которая живёт в людях и в каждом из них, поскольку одного нелюбящего было бы достаточно, чтобы занять всё пространство; мы говорим это, потому что видим, что там, где есть уютная комната в сердце, всегда есть уютная комната в доме. И с другой стороны, так мало назидательно видеть, как беспокойный дух обитает во дворце, не находя покоя ни в одной из многочисленных комнат, и, однако, не имея возможности обойтись без самой маленькой кабинки. Да и что может не быть назидательным! Мы не считаем назидательным вид спящего человека. А вот если вы увидите спящего у материнской груди ребёнка – и увидите любовь матери, увидите, что она как будто только и ждала и теперь ловит момент, пока ребёнок спит, чтобы поистине порадоваться этому, потому что едва ли она осмелится дать ребёнку понять, как невыразимо она любит его: тогда это становится назидательным зрелищем. Если же любовь матери не проявляется, если вы тщетно ищете в выражении её лица увидеть хоть малейшее проявление радости материнской любви или заботы о ребёнке, если вы видите только бесстрастное безразличие, как будто она была бы рада избавиться от ребёнка: тогда это зрелище не назидательно. Видеть спящего ребёнка само по себе – приятное, отрадное и успокаивающее зрелище, но оно не назидательно. Если вы хотите назвать всё назидательным, то это потому, что вы видите присутствующую повсюду любовь; потому что вы видите парящую над ребёнком любовь Бога. Видеть, как великий художник завершает свой шедевр – это великолепное, воодушевляющее, но не назидательное зрелище. Предположим, что этот шедевр был чудом – и художник из любви к людям разорвал бы его на части, тогда зрелище было бы назидательным.

Где есть назидание, там и любовь; и где есть любовь, там и назидание. Поэтому Павел говорит, что человек без любви, хотя и говорит языками человеческими и ангельскими, как медь звучащая или кимвал звенящий[7]. Что может быть менее назидательным, чем звенящий кимвал? Мирское, каким бы славным и громким оно ни было, всё же не имеет любви и потому не назидательно; самое незначительное слово, малейшее дело с любовью или в любви – назидательно. Поэтому знание надмевает. И всё же знание и передача знания тоже могут быть назидательными; но это только потому, что в этом участвует любовь. Хвалиться собой кажется мало назидательным, но и оно может быть назиданием. Разве Павел иногда не делал этого? Но он делает это в любви и потому, как он сам говорит, «в назидание»[8]. Поэтому это самая пустая речь о том, что может быть назидательным, поскольку всё может быть таковым; самая пустая – увы, как и самое ужасное обвинение миру – что видим и слышим так мало назидательного. Если богатство встречается редко – это не имеет значения; в конце концов, мы скорее предпочитаем видеть всеобщее благополучие. Если шедевр можно увидеть редко, что ж, то в определённом смысле это всё равно и, вобщем-то, большинству людей это всё равно. Иначе обстоит дело с назиданием. В каждое мгновение живет бесчисленное множество людей; возможно ли, что всё, что делает каждый человек, всё, что каждый человек говорит, может быть назидательным: но увы, так редко можно увидеть или услышать что-нибудь назидательное!

Любовь назидает. Давайте теперь рассмотрим то, о чём мы говорили во введении, тем самым сразу же оградили себя от опасности впасть в заблуждение, выбирая непреодолимую задачу, поскольку назидательным может быть всё. Созидать – значит строить на каком-то основании. В простом рассказе о доме, здании каждый знает, что понимают под основой и фундаментом. Но что в духовном понимании есть основа и фундамент духовной жизни, несущий здание? Это именно любовь; любовь – источник всего, а в духовном понимании любовь – это глубочайшая основа духовной жизни. В духовном пониманнии надёжный фундамент заложен в каждом человеке, в котором живёт любовь. И здание, которое в духовном понимании должно быть возведено, опять же любовь; и именно любовь строит. Любовь созидает, а это значит, что любовь строит вверх. Таким образом, задача ограничена: речь не растекается на единичное и множественное, не начинает сбивчиво с чего-то, что ей придётся произвольно где-то прервать, чтобы закончить; нет, она концентрируется и привлекает своё внимание на главное, на единое во всем его многообразии. Речь от начала и до конца идёт о любви именно потому, что созидание – самая характерная черта любви. Любовь – это фундамент, любовь – это здание, и любовь – это строитель. Созидать – значит созидать любовь, и созидает – любовь. Действительно, мы иногда говорим о созидании в более общем смысле; в противовес порочности, которая только разрушает, или в протововес беспорядку, который только разрушает и разделяет; о том, что созидает умный человек – который умеет управлять и руководить, который так хорошо умеет обучать своему ремеслу, мастер своего дела. Каждый такой строитель строит, а не разрушает. Но всё это созидание в познании, в мудрости, в умении, в честности и так далее всё же не является созиданием в самом глубоком смысле, поскольку оно не созидает любви. Ибо с духовной точки зрения любовь – это фундамент, а созидать – это строить на этом фундаменте.

Поэтому, когда речь идёт о деянии любви в созидании, то это означает либо то, что любящий вкладывает любовь в сердце другого человека; либо то, что любящий предполагает, что любовь есть в сердце другого человека, и на благодаря этому созидает в нём любовь – с основания, поскольку он предполагает её в основании. Одно из этого должно быть созиданием. Но может ли один человек вложить любовь в сердце другого? Нет, это сверхъествественные, немыслимые отношения между человеком и человеком, в этом смысле человеческая любовь не может созидать. Именно Бог, Творец должен вложить любовь в каждого человека, Тот, Кто Сам есть Любовь[9]. Поэтому совершенно не хорошо и отнюдь не назидательно самонадеянно воображать, что можно создать любовь в другом человеке; всякое деятельное и самолюбивое усердие в этом не созидает любви и само по себе не назидает. Первое условие созидание тогда немыслимо, поэтому мы должны подумать о втором. Таким образом, мы получили объяснение того, что значит любовь созидает, на котором и остановимся: любящий предполагает, что любовь находится в сердце другого человека, и именно этой предпосылкой он созидает в нём любовь – с самого основания, поскольку он предполагает, что она существует в основании.

Речь не о том, что любящий, желающий назидать, должен сделать, чтобы изменить другого человека или заставить его любить, но о том, как любящий назидательно заставляет себя. Вот это уже назидательно видеть, как любящий назидает, заставляя себя. Только нелюбящий думает, что может созидать, заставляя другого; любящий всегда предполагает, что любовь присутствует, именно этим он созидает. Строитель мало задумывается, какие камни и гравий нужны для строительства, учитель предполагает, что ученик невежественен, воспитатель – что другой человек испорчен, но у любящего, который созидает, есть только один путь – предполагать в другом человеке любовь; всё, что ему постоянно приходится делать – так это заставлять себя предполагать любовь. Таким образом он вызывает добро наперёд, привлекает к любви, он созидает. Ибо любить можно единственным способом – любить наперёд; любить наперёд – значит созидать. Но любить наперёд – значит предполагать, что она присутствует в основании. Поэтому человека может искушать желание стать строителем, учителем, стать воспитателем, потому что кажется, что можешь властвовать над другими; но созидание, как это делает любовь, не может искушать, ибо это означает служение; поэтому любовь имеет желание созидать только потому, что она готова служить. Строитель может показать свою работу и сказать: «это моя работа», учитель может показать своего ученика, но любви, которая созидает, ничего показать, ибо её работа состоит только в предположении.

Опять же, это очень назидательно. Предположим, что любящему удалось построить любовь в другом человеке; и когда здание уже стоит, любящий стоит в стороне и смущаясь, говорит: «Я всегда это предполагал» – увы, у любящего совсем нет никакой заслуги. Здание любви не похоже на памятник искусству мастера-строителя или на ученика, помнящего о наставлениях учителя; любящий ничего не сделал, он лишь предполагал, что в основе лежит любовь. Любящий работает так тихо и торжественно, и между тем силы вечности приходят в движение. Любовь смиренно остается незамеченной именно тогда, когда она работает больше всего, да, её работа выглядит так, будто она вообще ничего не делает. Увы, для занятости и мирской суеты – это величайшая глупость, что в каком-то смысле вообще ничего не делать – это самая тяжёлая работа. И все же это так. Ибо управлять собой труднее, чем завоевать город[10], и созидать, как это делает любовь, труднее, чем выполнять самую чудесную работу. Если так трудно по отношению к себе управлять своим духом, как же трудно тогда по отношению к другому человеку полностью уничтожить себя, и при этом всё сделать и всё выдержать! Если и трудно начать без предпосылки, но труднее всего – начать созидание с предпосылки, что любовь есть, и этой же предпосылкой и закончить, так что весь труд как бы обесценивается, потому что предпосылкой прежде всего является самоотречение или то, что мастер-строитель сокрыт и является ничем. Поэтому можно было бы сравнить созидание любви с тайным действием природы. Пока человек спит, силы природы не дремлют ни ночью, ни днём: никто не думает, как они выдерживают – но все радуются красоте луга и плодородию поля. Так же ведёт себя и любовь; она предполагает, что любовь присутствует, как зародыш в зерне, и если ей удаётся заставить его расти, тогда она скрывается, она сокрыта, как она была сокрыта всё это время. Однако именно это назидательно в природе: вы видите всё это великолепие, и затем назидаетесь, если случайно задумаетесь о том, как удивительно, что вы совсем не видите Того, Кто это создал. Если бы вы могли видеть Бога плотским оком, если бы Он, если можно так выразиться, стоял рядом и говорил: «Я Тот, Кто создал всё это»: тогда бы назидание исчезло.

Любовь созидает, предполагая присутствие любви. Таким образом один любящий назидает другого, и достаточно легко предположить любовь там, где известно, что она присутствует. Увы, но любовь никогда не присутствует в полной мере ни в одном человеке, поскольку можно делать всё что угодно, но не предполагать её; например, найти в другом тот или иной недостаток, или слабость. И когда человек без любви обнаружит это, тогда, возможно, он, как говорится, захочет убрать это, вынуть соринку[11], чтобы действительно строить любовь. Но любовь созидает. Кто много возлюбил, тому много прощено[12]; но чем совершеннее любящий предполагает любовь, тем совершеннее любовь, которою он любит наперёд. Ни в каких мирских отношениях нет таких отношений, где было бы такое же подобное для подобного, где то, что получается, так точно соответствовало бы тому, что предполагалось. Не надо возражать, не надо опираться на опыт, ибо это просто немилосердно произвольно назначать день, в который всё должно получиться так, как предполагалось. Любовь не понимает этого, она вечно уверена в исполнении предположения; если это не так, тогда любовь на грани исчезновения.

Любовь созидает, предполагая, что она присутствует в основании; поэтому любовь созидает и там, где с человеческой точки зрения кажется, что любви нет, и где в человеческом понимании кажется в первую очередь нужно разрушить, конечно, не ради удовольствия, но ради спасения. Разрушение противоположно созиданию. Это противоречие нигде не проявляется так явно, чем в размышлении о том, что любовь созидает; ибо в каком бы отношении ни говорили о созидании, оно все равно имеет сходство с разрушением, то есть, одно что-то делает с другим. Но когда любящий созидает, то это полная противоположность разрушению, потому что любящий делает что-то с собой: он предполагает, что любовь присутствует в другом человеке – что, однако, прямо противоположно тому, чтобы делать что-то с другим человеком. Разрушение очень легко устраивает плотского человека; созидать в смысле делать что-то с другим человеком также устраивает плотского человека; но созидать, преодолевая себя, устраивает только любовь. И всё же это единственный способ созидания. Но в благонамеренном рвении разрушать и созидать забывается, что в конечном итоге ни один человек не может заложить фундамент любви в другом человеке.

Как, оказывается, сложно искусство созидания, в котором упражняется любовь и которое описано в знаменитом отрывке апостола Павла[13]; ибо то, что он говорит о любви – лишь наглядный пример того, как любовь созидает.

«Любовь долготерпит» – и этим она созидает; ибо долготерпение – это просто настойчиво предполагать, что в основании лежит любовь. Тот, кто осуждает, пусть даже медленно, тот, кто осуждает другого человека за недостаток любви, разрушает его основание – он не может строить, но любовь созидает долготерпением. Поэтому она «не завидует, ни мыслит зла», ибо зависть и злость отрицают любовь в другом человеке и тем самым уничтожают, если это возможно, основание любви. Любовь же, которая созидает, переносит непонимание другого человека, его неблагодарность, его гнев – этого уже достаточно, чтобы всё вынести; так почему же любовь должна переносить ещё и зависть, и злость! Так уж устроено всё в мире: кто несёт зависть и злость, тот не несёт чужого бремени, но любящий, который не несёт злости и зависти, он несёт бремя[14]. Каждый несёт своё бремя, завистник и любящий, в некотором смысле они оба мученики, ибо, как сказал один благочестивый человек[15]: завистник тоже мученик – но от дьявола.

«Любовь не ищет своего» – поэтому она созидает. Ибо тот, кто ищет своего, должен отбросить всё остальное, он должен разрушить, чтобы освободить место для стороительства своего собственного. Но любовь предполагает присутствие любви в основании, поэтому она созидает.

«Она не радуется неправде», но о том, кто желает разрушить или, по крайней мере, придать себе значимости, полагая, что нужно разрушить, надо сказать, что он радуется неправде – иначе нечего было бы разрушать. Любовь же, напротив, радуется, предполагая, что она присутствует в основании, поэтому она созидает.

«Любовь всё покрывает», ибо что значит всё покрывать, то есть всё переносить? В конечном счёте это означает во всём находить любовь, предполагаемую в основании. Когда мы говорим о человеке с крепким здоровьем, что в отношении еды и питья он может переносить всё что угодно, мы имеем в виду, что его здоровый организм получает питание даже от нездоровой пищи (точно так же, как больному вредит даже здоровая пища), мы имеем в виду, что его организм питается тем, что наименее питательно. Таким образом, любовь всё покрывает, всегда предполагая, что она присутствует в основании, и тем самым созидает.

«Любовь всему верит», ибо верить всему – даже если это не кажется таковым, даже если это кажется прямо противоположным – значит как раз предполагать, что любовь присутствует в основании, даже в заблуждших, даже в развращённых, даже в самых злых. Недоверие убирает основание, предполагая, что любви нет; поэтому недоверие не может созидать.

«Любовь всего надеется», но надеяться всего – даже если это не кажется таковым, даже если это кажется противоположным – значит предполагать, что любовь присутствует в основании и что она непременно проявится в ошибающихся, в заблуждающихся и даже в потерянных. Отец блудного сына[16], пожалуй, был единственным, кто не знал, что у него есть блудный сын, потому что любовь отца всего надеялась. Брат же сразу понял, что он безнадёжно потерян. Но любовь созидает; и отец вернул блудного сына только потому что он, всего надеясь, предполагал, что у сына любовь присутствовала изначально. Несмотря на распутство сына, со стороны отца не было никакого разрыва (а разрыв – это противоположность созиданию); он надеялся всего, поэтому он поистине созидал своим отцовским прощением, потому что сын очень живо осознал, что отцовская любовь претерпела вместе с ним, так что здесь не было никакого разрушения.

«Любовь всё переносит». Ибо переносить всё – значит предполагать, что любовь присутствует в основании. Когда мы говорим, что мать переносит всё непослушание своего ребенка, подразумеваем ли мы, что она, как женщина, терпеливо страдает от зла? Нет, мы имеем в виду нечто другое: как мать она всегда помнит, что это ребёнок, и поэтому предполагает, что ребёнок её любит, и что скоро он покажет это. Обычно мы говорим о том, что терпение всё переносит, а не о том, что любовь всё переносит. Ибо терпение всё терпит и молчит, и если мать таким образом терпит непослушание ребёнка, то можно подумать, что мать и ребенок стали чужими друг другу. Но любовь всё переносит, терпеливо молчит, но при полном молчании предполагает, что любовь всё же присутствует в другом человеке.

Так созидает любовь. «Она не гордится, не бесчинствует, не раздражается»: она не гордится тем, что может созидать любовь в другом человеке; она не раздражается и не бесчинствует, нетерпеливо, почти безнадёжно обеспокоена тем, что нужно сначала разрушить, чтобы снова созидать. Нет, она всегда предполагает присутствие любви в основании. Поэтому безусловно самое назидательное зрелище – видеть созидание любви, зрелище, которым назидаются даже ангелы, и поэтому, безусловно, самое назидательное – когда человек может рассказать о том, как созидает любовь. Есть много добрых, много благотворных, много чарующих, много захватывающих, много возвышающих, много увлекательных, много убедительных и тому подобных зрелищ; но есть только одно назидательное зрелище – видеть созидание любви. Поэтому, какие бы ужасы и мерзости вы ни видели в мире, о которых вы хотели бы забыть, потому что они разрушают вашу смелость и вашу уверенность, вызывают у вас отвращение к жизни и саму идею жизни отвратительной – просто подумайте, как созидает любовь, и вы будете назидаемы в жизни! Есть так много разных тем, на которые можно поговорить, но лишь одна назидательная: как созидает любовь. Поэтому, что бы ни случилось с вами настолько невыносимое, что вы бы пожелали никогда не родиться и чем скорее, тем лучше замолчать в смерти: просто подумайте, как созидает любовь, и вы снова будете назидаемы в разговоре. Есть только одно назидательное зрелище и только один назидательный предмет; но всё может быть сказано и сделано назидательно, ибо где назидание, там и любовь, а где любовь, там назидание, и где бы ни присутствовала любовь, она созидает.

Любовь созидает, предполагая, что она присутствует. Разве вы сами не испытывали этого, мой слушатель? Если какой-нибудь человек говорил с вами или вёл себя по отношению к вам так, что вы действительно чувствовали себя назидаемым им, то это потому, что вы довольно явно осознавали его предположение, что в вас есть любовь. Или как вы представляете себе человека, который мог бы вас действительно назидать? Не правда ли, что вы хотели бы, чтобы он обладал проницательностью и знаниями, и способностями, и опытом? Но всё же решающим вы бы считали не это, а то, будет ли он надёжным, добрым человеком, то есть поистине любящим человеком. Следовательно, вы считаете, что для решительного и существенного назидания необходимо быть любящим или иметь любовь, причём такую, чтобы на неё можно было положиться.

Но что же такое любовь? Любовь – это предполагать любовь; иметь любовь – значит предполагать любовь в других, любить – значит предполагать, что другие любят. Давайте поймём друг друга. Качества, которыми может обладать человек, могут быть либо качествами для себя, даже если он использует их для других, либо качествами для других. Мудрость – это одно из качеств для себя; сила, талант, знание и т. д. также могут быть качеством для себя. Быть мудрым – не значит предполагать, что другие мудры; напротив, вполне мудро и верно, если поистине мудрый человек предполагает, что далеко не все люди мудры. Да, поскольку «мудрость» – это исключительно личное качество, ничто не мешает предположить, что мог бы жить или жил мудрец, осмелившийся сказать, что он считает всех людей неразумными. В этой мысли (быть мудрым – и предполагать, что все другие немудры) нет противоречия. В реальной жизни такое заявление было бы высокомерием, но в мысли как таковой противоречия нет. С другой стороны, если кто-то считает, что он любящий, а все остальные нет, то мы скажем: «нет, остановитесь: здесь есть противоречие в самой мысли; ибо быть любящим – значит просто подразумевать, предполагать, что другие люди любящие. Любовь – это не исключительно личное качество, но качество, благодаря которому или в котором вы являетесь для других. Конечно, в обыденной речи, когда мы перечисляем качества человека, мы говорим, что он мудрый, благоразумный, любящий – и мы не замечаем, какая разница между последним качеством и первым. Свою мудрость, свой опыт, своё понимание он оставляет для себя, даже если они приносят пользу другим; но если он поистине любящий, то он не имеет любовь в том же смысле, в каком имеет мудрость, но его любовь предполагает, что остальные из нас имеют любовь. Вы восхваляете его как любящего; вы думаете, что любовь – это присущее ему качество, и это действительно так, вы чувствуете назидание от него именно потому, что он любящий, но вы не понимаете, что это только потому, что его любовь означает, что он предполагает любовь в вас и именно этим вы назидаетесь, что именно этим любовь в вас созидает. Если бы действительно было так, что человек может быть любящим, не предполагая любви в других, то вы бы не чувствовали себя назидаемым в самом глубоком смысле, как бы несомненно ни было, что он любящий, вы бы не чувствовали себя назидаемым в самом глубоком смысле, как вы не были назидаемы в самом глубоком смысле независимо от того, насколько несомненным было то, что он мудрый, понимающий, образованный и опытный. Если бы он мог быть поистине любящим без этой предпосылки любви в других, то вы бы не могли полностью положиться на него, ибо проверка на надёжность у любящего именно такая: даже когда вы сомневаетесь в себе, есть ли в вас любовь, он остаётся достаточно любящим, чтобы предполагать её, или, скорее, он и есть тот любящий, который её предполагает. Но вы требовали, чтобы человек, для того, чтобы быть поистине назидательным, был поистине любящим. И быть любящим, как теперь выяснилось, означает: предполагать любовь в других. Таким образом, вы говорите абсолютно то же самое, что было сказано в нашем размышлении.

Таким образом, рассмотрение возвращается к своему началу. Созидать – значит предполагать любовь; быть любящим – значит предполагать любовь; только любовь созидает. Ибо созидать – значит строить что-то на основании, но c духовной точки зрения любовь – основание всего. Ни один человек не может заложить основание любви в сердце другого человека; но любовь – это фундамент, и можно строить только на фундаменте; следовательно, созидать можно только предполагая любовь. Уберите любовь, тогда не будет ни созидающего, ни созидаемого.

Примечания

1 В датском языке «назидать» и «созидать» [opbygge], означающее строить вверх, возводить – это одно и то же слово. Здесь размышление строится на игре слов. В нашем переводе мы употребляем и то, и другое слово в зависимости от контекста.

2 насыщение народа] Матфея 14:13-21.

3 и «копал глубоко»] Луки 6:48.

4 «как высоко он сможет построить свою башню»] Луки 14:28 и далее.

5 «любовь не ищет своего»] 1 Кор. 13, 5

6 «все сие да будет к назиданию»] Первое послание к Коринфянам 14:26.

7 медь звучащая или кимвал звенящий] 1 Коринфянам 13:1.

8 «к назиданию»] 2 Коринфянам 12:19

9 Тот, Кто Сам есть Любовь] 1 Иоанна 4:16

10 владеющий собою лучше завоевателя города] Притчи 16:32.

11 вынуть соринку] Матфея 7:5

12 Кто много возлюбил] От Луки 7:47

13 знаменитом отрывке апостола Павла] 1 Коринфянам, 13

14 носите бремена друг друга] Галатам 6:2

15 как сказал один благочестивый человек] Авраам а Санта Клара, австрийский богослов. Смотрите Sml. Pap. VII 1. A. 41.

16 Отец блудного сына] Луки 15:11-32

Глава 2 Любовь всему верит – и всё же никогда не обманывается

«Любовь всему верит». 1 Коринфянам 8:7

«А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше», которая поэтому является основанием всего, предстоит прежде всего и пребывает, когда все остальное прекратится. Так что любовь – «наибольшая» из «них»; и есть ли что-нибудь более совершенное для сравнения любви, чем вера и надежда? Но тот, кто в смысле совершенства является наибольшим, должен обладать способностью, так сказать, взяться за дело меньших и сделать их более совершенными. В мирском смысле можно иногда быть величайшим, не будучи при этом величайшим в смысле совершенства, но это как раз и есть несовершенство мирского. Воистину верно, что величайший должен уметь делать то же, что наименьший; и это верно в отношении любви, что она может взять на себя задачи веры и надежды и сделать их более совершенными. Это мы сейчас и рассмотрим, размышляя над темой

ЛЮБОВЬ ВСЕМУ ВЕРИТ – И ВСЕ ЖЕ НИКОГДА НЕ ОБМАНЫВЕТСЯ.

Сначала мы рассмотрим, как следует понимать, что любовь всему верит, а затем – как любящий, просто веря всему, может быть защищен от любого обмана, ибо воистину, не всякий, кто всему верит, является любящим, и не всякий, кто всему верит, тем самым защищен от всякого обмана – даже вера, если она будет всему верить. И даже если кажется, что быть защищенным от всякого обмана – это благо для любви, её преимущество, то это соображение на самом деле не подходит в качестве предмета для рассмотрения в статье о деяниях любви, поскольку это не так. Быть защищенным от всякого обмана – это дело, это задача, полностью тождественная вере всему, так что одинаково можно сказать, и что любовь всему верит, и что она никогда не обманывается, так как это одно и то же; это не то, что действие – это одно, а мудрость, защищающая человека от обмана – это другое. Любовь никогда не обманывается не с точки зрения земной мудрости; ибо любить так, чтобы никогда не обманываться – это, как говорит и думает земная мудрость, самое глупое и бессмысленное, что только можно сделать, причём это оскорбление мудрости – и поэтому её можно легко признать принадлежащим по существу христианству.

Любовь всему верит. Легкомыслие, неопытность, доверчивость верят всему, что говорят; тщеславие, самонадеянность, самодовольство верят всему лестному, что говорят; зависть, злоба, развращенность верят всему дурному, что говорят; недоверие не верит вообще ничему; опыт учит, что разумно – не верить всему; но любовь верит всему.

Так что недоверие вообще ничему не верит, оно делает прямо противоположное тому, что делает любовь. Верно, что в целом недоверие теперь не пользуется уважением среди людей, но из этого вовсе не следует, что нужно безоговорочно отказаться от всякого недоверия, или безоговорочно рекомендовать любовь, которая всему верит. Скорее, как ни странно, люди предпочитают идти на компромисс, то есть разделяющий компромисс между недоверием, которое – немного любя, всё же немного доверяет, и любовью, которая – немного не доверяя, всё же испытывает то или иное подозрение. В самом деле, если кому-то захотелось бы открыть коварную тайну подозрительности, наделить её в сверхъестественных размерах ослепительным блеском разума, хитрости, изобретательности, то он мог бы соблазнить многих. Возможно, нашёлся бы кто-то такой, кто ловко дал бы нам понять, что это именно то, что он открыл – гордый своим открытием. И в противоположность этому, как это часто бывает с добром, любовь, которая всему верит, выглядела бы очень бедно, так что многие даже не осмелились бы признаться в том, что они желали бы быть такими безхитростными.

В чем же заключается на самом деле коварная тайна недоверия? Это злоупотребление знанием, злоупотребление, которое без лишних слов, на одном дыхании присоединяет себя ergo к тому, что как знание является абсолютно истинным, и становится чем-то совершенно иным только тогда, когда в это знание абсурдно верят, что столь же невозможно, сколь и абсурдно, ибо никто не становится верующим в силу знания. То, что говорит или проповедует недоверие, на самом деле является просто знанием; тайна и ложь заключаются в том, что оно без дальнейших церемоний превращает это знание в веру, делая вид, будто это ничто, будто это нечто такое, на что даже не стоит обращать внимания, «поскольку каждый, кто обладает одним и тем же знанием, должен прийти к одному и тому же выводу»[1], как будто бы было вечно определённым и совершенно установленным, что если человеку даётся знание, то даётся и то, какой он сделает вывод. Обман в том, что недоверие благодаря своему знанию (ибо видимость и заблуждение в том, что оно происходит от знания), в силу присущего ему неверия заключает, предполагает, верит, что оно заключает, предполагает и верит, тогда как благодаря тому же знанию в силу веры можно заключать, предполагать и верить в прямо противоположное. Недоверие говорит: «Обман простирается безусловно так же далеко, как и истина, двуличие безусловно так же далеко, как и честность; не существует абсолютного критерия ни истины, ни честности, ни искренности. Так же и в отношении любви: лицемерие, лукавство, коварство и обольщение обманчивы настолько, насколько простирается любовь; они могут так обманчиво напоминать истинную любовь, что нет абсолютного критерия, потому что с каждым выражением истины или с каждым выражением истинной любви существует возможность обмана, в точности соответствующее этому». Так и есть, так всегда и будет. Именно потому, что существование будет испытывать «вас», испытывать «вашу» любовь или имеете ли вы любовь, именно по этой причине оно ставит перед вашим разумом истину и обман в равновесие противоположных друг другу возможностей, так что теперь, когда «вы» судите, то есть когда в суждении вы делаете выбор, становится очевидным, кем вы являетесь. Увы, многие думают, что суд – это что-то по ту сторону могилы, и это правда; но они забывают, что суд гораздо ближе, что он происходит каждое мгновение, потому что существование судит вас в каждое мгновение вашей жизни, поскольку жить – значит судить самого себя, проявлять себя. По этой самой причине существование должно быть устроено так, чтобы вы с помощью подлинности знания не могли уклониться от того, чтобы проявить себя в своем суждении или в том, как вы судите. Когда обман и истина находятся в равновесии противоположных возможностей, тогда решается, что в тебе есть – недоверие или любовь. Ибо, вот, кто-то скажет: «Даже то, что кажется чистейшим чувством, всё же может быть обманом» – о да, это возможно и всегда будет возможно: «ergo, я выбираю недоверие, или ничему не верить», то есть он проявляет своё недоверие.

Давайте перевернём наш вывод о том, что «истина и ложь безоговорочно одинаково далеки, так что возможно, даже то, что кажется самым низменным поведением, может быть чистой любовью» – о да, это возможно, и всегда будет возможно: ergo любящий выбирает верить всему, то есть он проявляет свою любовь. Заблуждающийся несомненно думает, что существование – довольно мутная стихия: о, даже море не так прозрачно! Поэтому, если кто-то может доказать, что не надо верить вообще ничему из-за возможности обмана, то я могу доказать, что надо верить всему – из-за возможности обмана. Если кто-нибудь думает, что не следует верить даже лучшему человеку, ибо не исключено, что он может оказаться обманщиком, то верно и обратное, что можно верить даже худшему человеку, что он добр, потому что не исключено, что его низость была лишь притворством.

Любовь – полная противоположность недоверию и всё же она основана на том же знании; в знании они, если угодно, неотличимы друг от друга (ибо знание в бесконечном смысле безразлично); только в заключении и в решении, в вере (верить всему и ничему не верить) они прямо противоположны друг другу. Ибо когда любовь, например, верит всему, это отнюдь не в том же смысле, что и легкомыслие, неопытность и доверчивость верят всему по невежеству и наивности. Нет, любовь знает вопреки кому-то, она знает всё, что знает недоверие, но не является недоверчивой; знает то, что знает опыт, но также знает, что то, что называтся опытом, на самом деле является смесью недоверия и любви.

«Сколько тайного может обитать в человеке, или сколько может быть сокрыто, насколько изобретательно в сокрытии себя, в обмане или уклонении от других то сокрытое внутреннее; то внутреннее, которое предпочло бы, чтобы никто даже не догадывался о его существовании, которое стыдливо боится, чтобы его увидели и до смерти боится полностью проявиться! Разве не бывает, что один человек никогда полностью не понимает другого? Но если он полностью не понимает его, то всегда возможно, что у самого бесспорного может быть совсем другое объяснение, притом такое, которое будет истинным, так как предположение может хорошо объяснить множество случаев и тем самым подтвердить свою истинность, и всё же оказаться ложным, как только произойдет случай, который оно не сможет объяснить, а этот случай или это мало-мальски близкое определение могут прийти даже в последний момент.

«Поэтому все спокойные и в духовном смысле беспристрастные наблюдатели, которые, однако должны понимать, как проникать во внутреннее человека путем поиска и блестящего исследования, должны быть так бесконечно осторожны в своём суждении, а лучше вообще отказаться от него, потому что, обогащённые своими наблюдениями, они достигли понимания этого таинственного мира сокрытого, и поэтому как наблюдатели научились управлять своими страстями. Только поверхностные, импульсивные, вспыльчивые люди, не знающие себя и поэтому, естественно, не знающие, что они не знают других, выносят поспешные суждения. Знающие, умные люди никогда этого не делают. Молодой неопытный человек, который раньше никогда не сидел на лошади, вскакивает на первую попавшуюся лошадь; но сильный и опытный всадник – обратите внимание, как внимательно он рассматривает незнакомую лошадь, прежде чем взобраться на неё, как неуверенно и осторожно он действует, как едва ли даже осмеливается оседлать её, а сначала пускает её вскачь, чтобы исследовать ее нрав; а с другой стороны, как долго он испытывает её, долго, долго после того, как неопытный всадник бросил это занятие. Ибо неопытный всадник, не разбирающийся в лошадях, считает, что «одна лошадь похожа на другую, ergo, я знаю их всех», только опытный всадник хорошо понимает, насколько велика может быть разница, как можно ошибиться в лошади самыми разными и самыми противоречивыми способами и насколько ненадежны все характеристики, потому что каждая лошадь имеет свои особенности. А теперь различие между человеком и человеком! Какая бесконечность! Если бы это было не так, то человечество было бы обесценено, ибо превосходство человека над животными – это не только в том, о чём чаще всего говорят – в общечеловеческом, но и в том, о чём чаще всего забывают – что каждый индивид в пределах рода существенно отличается от других и является особенным. И это превосходство действительно является истинным превосходством человека; первое превосходство – это родовое превосходство над видами животных. Впрочем, если бы не было так, что один честный, искренний, благородный и благочестивый человек может при тех же обстоятельствах делать прямо противоположное тому, что делает другой такой же честный, искренний, благородный и благочестивый человек, тогда отношений с Богом не существовало бы по существу, не существовало бы в самом глубоком смысле. Если бы можно было с абсолютной истиной судить каждого человека по общему заданному стандарту, то отношения с Богом были бы по существу упразднены; тогда все было бы обращено вовне, всё оказалось бы полностью языческим в государственной и общественной жизни; тогда жизнь стала бы слишком легкой, но и очень пустой; тогда не были бы возможны или необходимы ни личные усилия, ни самоуглубление, что в тяжелейшей схватке бесконечного непонимания и есть именно то, что развивает в человеке отношения с Богом».

Можете ли вы сказать, кто это говорит? Нет, это невозможно; это нельзя определить; с равным успехом это мог бы сказать и самый недоверчивый и самый любящий человек, обладающий знанием. Это не скажет ни один человек; это произнесено сверхчеловечески; это звук, который впервые становится членраздельным благодаря вдохновению различных личностей, которые произносят его, добавляя к нему голос. Это знание, а знание как таковое безлично и должно передаваться безлично. Знание переводит всё в возможность и в этой степени находится вне реальности существования в возможности; только с ergo, с веры индивид начинает свою жизнь. Но большинство людей просто не замечает, что, так или иначе, каждое мгновение они живут в силу ergo, веры – настолько беспечно они живут. В знании нет решения; решение, личностное определение и решительность – есть только в ergo, в вере.

Знание – это бесконечное искусство двусмысленности, или бесконечная двусмысленность, в высшей степени оно состоит в том, чтобы привести в равновесие противоположные возможности. Уметь это делать – значит быть знающим, и только тот, кто знает, как привести в равновесие эти противоположные возможности, только тот передаёт знание. Заявлять о том, что в знании есть решение, и в решении есть знание – нелепость, которая действительно в наше время стала – да, нелепость есть и остается, но в наши времена она стала поистине глубокой, истинной глубиной глубокой мысли. Знание – не есть недоверие, ибо знание бесконечно объективно; это бесконечная равная действительность в равновесии. Знание – не есть любовь, ибо знание бесконечно объективно, бесконечная равная действительность в равновесии; знание – не есть порок, поскольку оно есть бесконечная равная действительность. Недоверчивый и любящий имеют общее знание, ни недоверчивый от этого знания не становится недоверчивым, ни любящий от этого знания не становится любящим. Но когда это знание в человеке уравновешивает противоположные возможности, и он собирается или желает вынести решение, тогда становится очевидным, во что он верит, кто он – недоверчивый или любящий. Только крайне сбитые с толку и заурядные люди думают судить о другом человеке на основании знания. Это происходит потому, что они даже не знают, что такое знание; потому что они никогда не тратили времени и усилий на то, чтобы понять бесконечный, объективный смысл возможностей; или искусством бесконечной двусмысленности принять возможности и привести их в равновесие; или ясно понять их. В каком-то состоянии брожения они самонадеянно и страстно отдают предпочтение определённым видам возможностей; достаточно немного, и они судят, называя это суждением в силу знания; и думают, самоуспокаиваясь тем самым, что верят – в силу знания (простое противоречие), и что застрахованы от ошибок – что было бы ограничением веры (новое противоречие).

Нередко можно услышать, как люди очень боятся совершить ошибку в суждении. Но если внимательнее прислушаться к тому, что говорится, то, увы, этот серьезный страх оказывается печальным недоразумением. Посмотрите на этого благородного, простого, мудрого человека древности; он стал тем, кем стал – да, он не стал великим – ни великим человеком с деньгами, ни высокопоставленным государственным деятелем в этом лучшем из миров. Обнищавший, презираемый, осмеянный, обвиненный, осужденный, он стал благородным, простым, мудрецом, редким, едва ли не единственным, кто действительно различал то, что он понимал, и то, чего не понимал; и он стал таким именно потому, что «больше всего боялся ошибиться»[2].

Интересно, на самом деле думают ли люди об этой возвышенность мысли, об этом возвышенном равновесии, когда боятся ошибиться в суждении? Возможно. Но не исключено, что страх иногда бывает несколько односторониим. У всех людей есть естественный страх совершить ошибку – слишком хорошо думать о человеке. Другая же ошибка – слишком плохо думать о другом человеке, возможно, менее страшна, по крайней мере, по сравнению с первой. Но если мы больше всего боимся не ошибиться, то мы, наоборот, ошибаемся из-за одностороннего страха перед определенного рода ошибкой. Это оскорбляет наше тщеславие и гордость – слишком хорошо думать о мошеннике, быть настолько глупым, чтобы верить ему – ибо это состязание разума с разумом. Человек досадует на себя или обнаруживает, что (да, мы так говорим, и это, конечно, мало помогает, или, скорее, это обман, если использовть более возвышенные и необычные выражения в назидательной речи), что «так глупо» быть дураком. Но не кажется ли нам столь же глупым, мягко говоря, верить злу или подозрительно не верить ничему там, где есть добро! Интересно, не окажется ли когда-нибудь в вечности это нечто большим, чем «глупость»; ибо давайте воспользуемся словом, обычно употребляемым в мире, оно так хорошо применимо в отношении к вечности! Но здесь, в мире, не «глупо» думать злое о добром человеке; ибо это превосходство, благодаря которому добро легко отбрасывается; но «глупо» думать доброе о злом человеке, вот почему человек защищает себя – так как очень боится оказаться в заблуждении. Любящий, с другой стороны, поистине боится ошибиться, поэтому он верит всему.

Мир искушает разными способами, в том числе и тем, что создаёт видимость того, что так ограниченно, так глупо с любовью верить всему. Но это недоразумение. «Любовь»перечёркивают (увы, вместо того, чтобы подчёркивать!), и так делается акцент на том, что «глупость верит всему»; вместо того, чтобы делать акцент на том, что «любовь» верит всему. Воистину, не знание оскверняет человека, отнюдь; знание подобно чистой прозрачности, именно тогда оно самое совершенное и чистейшее; как совершенство воды в том, когда она не имеет вкуса. Слуга правосудия не оскверняется из-за того, что он лучше преступника знает обо всех интригах. Нет, не знание оскверняет человека; а недоверие оскверняет знание человека, точно так же как любовь очищает его.

Что касается осуждения другого человека, знание приводит самое большее к уравновешиванию противоположных возможностей – и тогда различие проявляется в том, какое решение принято. Ибо Писание предостерегает от осуждения и добавляет: «да не судимы будете»3], так что кажется, что иногда можно судить и не быть судимым. Но это не так. Как только вы судите другого человека или осуждаете его – вы судите самого себя, поскольку судить другого – это, в конечном счете, просто судить себя или проявляться, кто вы есть. Вы можете не замечать этого, от вас ускользает, насколько серьезно существование, как, показывая вам всех этих многочисленных людей, оно как бы дает вам повод осуждать, так что вы даже считаете себя счастливчиком, что вы находитесь среди тех – незаслуженно счастливо облагодетельствованных, которые являются никем, и поэтому в полной беззаботности выполняют удобную задачу осуждать других; и тогда именно существование достаточно учтиво или строго, чтобы не считать вас никем; тогда именно существование судит вас. Как жаждет человек судить – если бы он знал, что значит судить, – каким бы медлительным он был! Как охотно он хватается хоть за малейшую мелочь, чтобы получить возможность судить – эту возможность заманить себя в ловушку! Благодаря знанию можно достичь равновесия только тогда, когда искусство отработано до совершенства; но заключение возвращается к личности судьи и делает очевидным – что он является любящим, ибо он решает: ergo я верю всему.

С другой стороны, недоверие (естественно, не через своё знание, которое бесконечно безразлично, а через самого себя, через свое неверие) отдаёт предпочтение злу. Вообще ничему не верить – это именно та граница, которая начинается с веры во зло; ибо добро, конечно – объект веры, и поэтому тот, кто ничему не верит, начал верить злу. Вообще ничему не верить – начало зла, ибо оно показывает, что в человеке нет добра, так как вера – это именно то добро в человеке, которому не нужно ни большое знание, ни его отсутствие, потому что знание безразлично. Недоверие не может удержать знание в равновесии, оно оскверняет это знание и потому приближается к зависти, злобе, пороку, которые верят всему злу.

Но что если тот, кто так жаждал судить, излить своё негодование, своё сильное или бессильное негодование на другого, не зная, о чём он судит, что, если в вечности он обнаружит и будет вынужден признать, что тот, кого он осуждал, был не только оправдан, но что он был самым благородным, самым бескорыстным и самым возвышенным человеком! Некто сказал, что когда-нибудь в вечности (при условии, что мы сами попадём туда) мы с удивлением увидим, что там нет того или иного человека, которого мы так ожидали там встретить. Но интересно, не увидим ли мы там с удивлением того или иного, кого мы без церемоний бы исключили, и не увидим ли, что он был гораздо лучше нас, не потому, что он стал таким позже, но именно в связи с тем, что заставило осуждающего исключить его. Но любящий верит всему. С блаженной радостью изумления он однажды увидит, что был прав, и если он ошибся, веря в добро – то вера в добро сама по себе есть блаженство. С любовью верить в добро – это, конечно, не ошибка, но человек совершает ошибку, не делая этого.

С недоверием не верить вообще ничему (что совершенно отличается от знания о равновесии противоположных возможностей) и с любовью верить всему, таким образом – не знание и не вывод на основе знания, а выбор, который происходит именно тогда, когда знание уравновешивает противоположные возможности; и в этом выборе, который безусловно принимает форму суждения о других, проявляется тот, кто судит. По легкомыслию, неопытности, простоте всему верить – это понимание, глупое понимание; с любовью всему верить – это выбор благодаря любви. Вместо того чтобы, как это делает недоверие, использовать свою проницательность, чтобы защитить себя, не веря ничему, любовь использует свою проницательность, чтобы обнаружить то же самое, что обман и истина безусловно простираются одинаково далеко, и тогда она решает благодаря вере, которую она имеет в себе: ergo я верю всему.

Любовь всему верит, и всё же никогда не обманывается. Чудесно! Кажется, что это разумно – не верить вообще ничему из страха быть обманутым, ибо как можно обмануть того, кто вообще ничему не верит? Но верить всему и, таким образом, приносить себя в жертву всякому обману и всякому обманщику и тем самым бесконечно защитить себя от всякого обмана – вот что странно. И всё же, даже если человек не обманывается другими, не обманывается ли он самим собой, более ужасно обманывается, вообще ничему не веря; не обманывается ли он ради высшего, ради блаженства преданности и любви! Нет, есть только один способ уберечься от обмана – с любовью верить всему.

Скажем так: может ли человек обмануть Бога? Нет, по отношению к Богу человек может обманывать только самого себя, ибо отношение с Богом есть высшее благо, так что обманывающий Бога самым ужасным образом обманывает самого себя. Или возьмём отношения между человеком и человеком. Может ли ребенок обмануть родителей? Нет, ребенок обманывает сам себя; это только видимость (то есть иллюзия), недальновидный обман, что ребёнку и тому, кто понимает не больше, чем ребёнок, кажется, будто ребёнок обманул своих родителей, в то время как, увы! бедный ребёнок на самом деле обманул самого себя. Разумно предположить, что родители настолько превосходят ребёнка в мудрости и проницательности, а значит, и в истинной любви к ребёнку, который слабо понимает, как любить себя, что обмануть родителей было бы для ребёнка величайшим несчастьем, которое только могло бы случиться, величайшим несчастьем, если бы он сам не был в этом виноват. Но тогда, поистине, обмануты не родители, а, наоборот, ребёнок, и это видимость (иллюзия), что ребёнок обманул родителей; в детском и глупом смысле этого слова получается, что ребёнок обманул родителей, но это не верно, потому что верно только в «детском и глупом смысле». С другой стороны, разве не жалкое и отвратительное зрелище – видеть отца или мать, у которых по отношению к ребёнку не было бы истинного, серьёзного, заинтересованного представления о своём превосходстве, основанного на вечной ответственности искреннего желания лучшего для своего ребёнка? Разве не жалкое и отвратительное зрелище – видеть отца или мать, которые могли бы опуститься до неподобающих ссор с ребенком, раздражаться и возмущаться из-за того, что они по-детски считают, что ребёнок их обманывает? Такие отношения между родителями и ребёнком, действительно, недопустимы, даже почти безумны, как будто бить ребёнка означало быть битым ребёнком, таким образом, отбросив всякое достоинство, превосходство и законный авторитет, лишь доказать, что отец или мать были физически сильнее.

Итак, истинное превосходство никогда не может обманываться, если оно остается истинным по отношению к самому себе. Но истинная любовь по отношению ко всему, что не является любовью, то есть, по отношению к любому обману, является безусловным превосходством: поэтому она никогда не может обманываться, если, веря всему, она остается истинной по отношению к самой себе или остается истинной любовью.

Это действительно очень легко понять; но трудность в другом – в том, что существует низший круг понятий, который не имеет представления, что такое истинная любвь, что такое любовь сама по себе и что такое блаженство само по себе; трудность в том, что великое множество ложных представлений удерживают человека в низшем круге понятий, где обманывать и быть обманутым означают прямо противоположное тому, что они означают в бесконечном понятии любви. В этом смысле это понятие означает, что возможность обмана в том, чтобы воздерживаться от любви, в том, чтобы отказаться от самой любви и тем самым потерять её блаженство. Ибо в смысле бесконечности возможен только один обман – самообман; бесконечность говорит – не бойтесь убивающих тело; быть убитым – с точки зрения бесконечности не опасность, как не опасен и тот обман, о котором говорит мир. И это опять же нетрудно понять. Трудность в том, чтобы выполнить задачу в получении истинного представления о любви или, вернее, стать истинно любящим, ибо, веря всему, он защищает себя от обмана и борется за то, чтобы сохранить себя в истинной любви. Но обман будет постоянно действовать, как иллюзия, будто солнце вращается вокруг земли, хотя известно, что вращается земля.

Есть низшее представление о любви, то есть, низшая любовь, которая не имеет понятия о любви как таковой. В нём любовь рассматривается как требование (взаимность – это требование), и быть любимым (взаимность) – как земное благо, как временное – увы, но высшее блаженство. Да, если это так, обман должен сыграть роль хозяина, как и в мире денег. Вы отдаёте деньги, чтобы купить то или иное удобство; вы отдали деньги, но удобства не получили, что ж, значит, вас обманули. Человек превращает любовь в сделку; он отдаёт свою любовь, но взамен любви не получает – значит, его обманули. Обман может состоять и в том, что обманщик завоевал любовь обманутого так, что тот не может не любить его, потому что он настолько любящий, что может любить только одного-единственного человека, и этот человек – обманщик. Это размышление не отрицает, что любящий был обманут, или что обманщик был, да, что он был гнусным обманщиком; но оно отрицает, что этот любящий был истинно любящим. Ибо тот, кто настолько сильно любящий, что может любить только одного-единственного человека, не истинно любящий, но влюблённый, а влюблённый – это самовлюблённый человек, как было показано ранее. Но то, что можно обмануть самовлюбленного, дискурс никогда не отрицал.

Здесь, как и везде в существовании, есть нечто очень глубокое. Иногда мы слышим эти громкие жалобы на то, что вас обманули в любви. Обвинитель желает доказать, насколько редкий любящий он сам, а потом ещё и то, насколько необычайно хитёр обманщик, и он доказывает это, заявляя, что может и умеет любить только одного человека. Он не замечает, что чем яростнее это обвинение, тем больше оно превращается в самообвинение, обличающим его в том, что он был и остается самовлюблённым человеком, о котором вполне справедливо можно сказать, что он может любить только одного (ибо истинно любящий любит всех и не требует взаимности), и поэтому он действительно может быть обманут, но истинный любящий не может быть обманут. То есть тот, кто принципиально и решительно заявляет, что он был настолько обманулся в любви, что потерял самое лучшее, не говоря уже обо всём, тем самым заявляет, что он любит себя; ибо самое лучшее – это любовь сама по себе, и её всегда можно сохранить, если желаешь быть истинно любящим. Поэтому тот, кто хочет иметь только низшее, обманчивое представление о любви, очень старается, чтобы его не обманули; он узнаёт у предпринимателей или у торговцев, какие меры предосторожности они применяют против мошенников. Но увы, несмотря на все эти меры предосторожности, даже если бы ему удалось с их помощью защититься от всякого обмана, он и все единомышленники всё же по существу обманываютс, живя в том мире, который обманывает, в мире, в котором все по существу обманываются, независимо от того, жалуется ли один на то, что его обманули, хвастается ли другой, что его не обманули. Разница между ними не больше, чем в сумасшедшем доме, если бы один из пациентов воображал себя не таким сумасшедшим, как другой, в то время как все они были по сути сумасшедшими.

Низшее представление и обман любви, к которым люди прибегают в своих делах и служении – это искушение; трудность только в том, чтобы уберечься от него; ибо в спокойный момент достаточно легко убедиться, что не может обманываться истинно любящий, который верит всему. «Но все же так стыдно быть обманутым». Если бы вы сами были истинно любящими, который всему верит, тогда ты действительно увидели бы, что это невозможно, увидели бы, что вы не обмануты. Но разве есть ли что-то постыдное в том, что вы сами знаете, что вы не обмануты? «Но это так стыдно, что должно казаться таковым и другим». Видите, вот в чем обман. Знать в самом себе и в истине, что вы не обмануты, и при этом смущаться, что вы кажетесь обманутым – как это называется? Мы называем это тщеславием или, что здесь то же самое, мы называем это: не быть истинным любящим. Увы, и если бы тщеславие смогло взять власть над истинно любящим, то он наверняка был бы обманут, ибо тогда оно увлекло бы его от любви вниз, в низменный мир мелочности и ссор, где обманывают и обманываются, тщеславясь тем, что может обманывать других, стыдясь того, что его обманывают, и поэтому тщеславясь тем, что может избежать этого.

Когда мы видим истинного любящего, обманутого хитрым, коварным и лицемерным, мы возмущаемся, но почему? Иногда потому, что во внешнем не видим наказания и возмездия; то есть потому, что требуем удовлетворения в несовершенном и внешнем, где возмездие – во внешнем; опять же потому, что мы погружаемся на низший уровень представлений, и потому, что мы лениво и бездумно забываем, что истинно любящий не может быть обманут. Мы правы, когда взываем к тому, кто сбивает с пути слепого; здесь вполне уместно требовать наказание во внешнем; ибо слепого можно обмануть; слепой не защищен от всякого обмана; но истинно любящий, который верит всему, не может быть обманут. В определенном смысле любящий человек очень хорошо знает, что его обманывают, но, не желая верить этому, или веря всему, он сохраняет себя в любви и таким образом не обманывается – следовательно, здесь можно увидеть пример того, насколько глупо, насколько неразумно думать, что знание выше веры; ибо главное, что защищает от обмана любящего, который в определенном смысле знает, что его обманывают – это верить всему.

Истинно верующего, который верит всему, нельзя обмануть, ибо обмануть его – значит обмануть самого себя. Ибо что есть высшее благо и величайшее блаженство? Воистину, это, безусловно, любить; и ещё, быть поистине любимым. Но тогда невозможно обмануть любящего, который просто веря всему, пребывает в любви. Если бы можно было обмануть кого-либо с деньгами так, чтобы так называемый обманутый остался при своих деньгах, то был ли он обманут? Но в данном случае это именно так. Обманщик своими стараниями становится презренным человеком, а любящий сохраняет себя в любви, и в любви становится обладателем высшего блага и величайшего блаженства; и при этом не обманывается! Обманщик же, напротив, обманывает самого себя. Он не любит и тем самым уже обманул себя в отношении высшего блага и величайшего блаженства. Наряду с этим следует быть любимым тем, кто любит поистине – в противном случае быть любимым может обернуться для него большим несчастьем. И снова обманщик обманывает самого себя, поскольку он мешает себе получить истинное преимущество от этой любви, и поскольку, когда его обман обнаружится, он увидит, что растратил любовь другого человека, сделал любящего несчастным, перестав поистине любить – вместо того, чтобы веря всему, пребывать в любви, защищенный от всякого обмана.

Пусть это когда-нибудь случится на наших глазах, чтобы стало действительно ясно, как жалко выглядит обманщик по сравнению с истинно любящим – ибо так много говорят об обольщении и обольстителях, об обмане и обманщиках, но так редко говорят или представляют истинно любящего. Итак, я представляю себе человека хитрого, коварного, лицемерного; мне доставляет удовольствие наделять его, посвященного во все тайны обмана, всеми дарами обольщения. Что же он сделает теперь? Он желает обмануть любящего; он желает (ибо, несмотря на свою испорченность, у него достаточно здравого смысла, чтобы понять, какое великое благо быть любимым) с помощью своей хитрости добьется того, что его полюбят. Но к чему вся эта суета, эта совершенно излишняя трата хитрости и коварства? Он хочет обмануть истинно любящего, но истинно любящий любит всех, поэтому обманщику гораздо легче добиться того, чтобы его любили. Да, если бы мы говорили о земной любви (любви к себе), то в обмане был бы хоть какой-то смысл; ибо возлюбленный может любить только одного-единственного человека, и теперь речь идёт о том, чтобы с помощью обманчивого искусства хитрости и коварства стать этим единственным человеком. Но по отношению к истинно любящему обман с самого начала совершенно бессмыслен, обманщик с самого начала предстает в самом жалком свете. Теперь далее. Обманщику, естественно, удается быть любимым, естественно – да, обманщик думает и должен, естественно, думать, что это благодаря его хитрости, искусству и ловкости; бедный, обманутый обманщик! Он не замечает, что имеет дело с истинно любящим, который любит его, потому что истинно любящий любит всех. В какую же бессмысленность попал теперь несчастный обманщик! Не так, если бы обман не удался; нет, это наказание было бы слишком легким; нет, обман удался, и обманщик гордится своим обманом! Но в чём же обман, о каком обмане он говорит? Конечно, обман в том, что, пока любящий любит его, он не только наслаждается тем, что его любят, но и холодно, гордо и насмешливо наслаждается самодовольством от того, что не любит в ответ. От него вполне естественно ускользает (ибо как обманщик может понять, что истинная любовь существует!), что он имеет дело с истинно любящим, который любит, не претендуя на взаимность, и более того, справедливо оценивает любовь и ее вечное блаженство, не требуя взаимности. Итак, обманщик хитростью заставил любящего полюбить его – но именно этого он так бесконечно желает. Обманщик, безусловно, обманул его, не отвечая взаимностью – но истинно любящий считает требование взаимности осквернением, унижением, а любовь без ответной награды – высшим блаженством. Кто же тогда тот, кого обманули? О каком обмане идёт речь? Ибо обманщик говорит наугад и сам не знает, что говорит, как тот человек, над которым мы все смеялись, что он лежал в канаве и думал, что едет. Обманывать таким образом – разве это не то же, что называть воровством класть деньги в карман человека? Истинно любящий становится богаче; ибо чем больше он любит и чем больше он отдаёт любовь, отказываясь от всякой мысли о взаимности, тем богаче он становится. Или же истинно любящий обманут, если не раскроется, каким недостойным объектом любви является обманщик? Любить – высшее благо, но только тогда требующая воздаяния любовь, то есть любовь неистинная, может быть обманута, если она остаётся в неведении о недостойности объекта.

Или истинный любящий обманут, если выяснится, каким недостойным объектом любви был и есть обманщик? Любить – это высшее благо и величайшее блаженство. Вы знаете, что нуждающийся в деньгах, желая получить их, обращается к человеку, которому он доверял и у которого думал, что есть деньги: он обманывается, если этот человек неплатежеспособен и у него нет денег. Но тот, кто отдаёт свои деньги и никоим образом не желает или не требует возврата, не обманывается – потому что у получателя нет денег. Но хитрый обманщик, движимый самыми гибкими и лестными мотивами хитрости, не замечает, как неуклюже он себя ведёт. Он считает себя выше, он самодовольно улыбается про себя (увы, как если бы вы видели самодовольную улыбку безумца, над которой можно и смеяться, и плакать!); он и не подозревает, что любящий бесконечно выше. Обманщик ослеплён, он даже не замечает своего страшного бессилия: его обман удался – и он делает доброе дело; его обман удался – и он делает истинно любящего еще богаче; его обман удался, он преуспевает – и все же обманут только он сам. Бедный обманутый! Даже этот путь к спасению отрезан от него, что его обман терпит неудачу! Если бы сумасшедший захотел убедить здравомыслящего человека в правильности своих безумных мыслей и в какой-то степени добивается успеха, то не является ли это самым ужасным из всего, не является ли это почти жестокостью существования, ибо если бы это не удалось, тогда безумный мог бы осознать, что он безумен; но теперь это скрыто от него, и его безумие действительно неизлечимо. Так и с обманщиком; но это не жестокое, но справедливое наказание для него за то, что его обман удался – и в этом его погибель.

В чем же тогда истинный спор между обманщиком и любящим? Обманщик желает обманом выманить любовь у любящего. Это невозможно; истинно любящий, не требуя ни малейшей вхаимности, занял неприступную позицию. Обмануть его в любви возможно не более, чем обхитрить человека в деньгах, которые он отдаёт ему в подарок. Поэтому на самом деле спор идет о другом: возможно ли, чтобы обманщик (о чём он ни в коем случае не собирается и не думает), стал причиной падения любящего, так что тот отпал от любви и погрузился в мир иллюзий, в детский спор с обманщиком, потому что любящий отказался от любви, которая любит, не требуя взаимности. Однако истинно любящий оберегает себя от этого тем, что верит всему, а значит, любит обманщика. Если бы обманщик мог понять это, он потерял бы рассудок. Земной любящий (любящий себя) считает себя обманутым, когда обманщик заставил его полюбить себя, а сам больше не любит, но истинно любящий считает себя спасённым, когда веря всему, ему удаётся полюбить обманщика; земной любящий считает несчастьем продолжать любить обманщика, истинный любящий считает победой, если ему удаётся продолжать любить обманщика. Замечательно! Обманщик должен всё более и более тщеславиться тем, что его обман столь необычайно успешен; в конце концов это, вероятно, закончится тем, что он будет считать любящего бедным, недалёким, глупым негодяем. И все же, тем не менее, именно благодаря этому истинно любящий вечно и бесконечно защищен от обмана! Знаете ли вы, мой слушатель, более сильное выражение превосходства, чем то, когда превосходящий выглядит как более слабый? Ибо более сильный, который выглядит более сильным, устанавливает стандарт превосходства; но тот, кто, будучи более сильным, выглядит более слабым, отказывается от стандарта и сравнения, то есть он бесконечно выше. Разве вы никогда в жизни не видели этого отношения бесконечного превосходства, которое, безусловно, явно нельзя увидеть, ибо бесконечное никогда нельзя увидеть непосредственно? Возьмите человека, который бесконечно превосходит других в интеллекте, и вы увидите, что он выглядит как простой, обычный человек; только тот, кто думает, что у него больше интеллекта, чем у других, но не вполне уверен в этом, или настолько ограничен и глуп, чтобы хвастаться сравнительными отношениями превосходства, старается создать видимость превосходства интеллекта.

Так и с любящим, который верит всему. Его так легко можно принять за ограниченного, но в этой простоте – глубина мудрости; его так легко можно принять за слабого, но в этом бессилии – сила вечности; он так легко может казаться бедным, одиноким человеком, которого может обмануть каждый; и все же он единственный, кто вечно и бесконечно защищён от обмана. Но мы не видим этого; говоря по-человечески, заблуждение довольно близко, особенно в наше мудрое время, которое стало слишком мудрым, чтобы верить в мудрость. Заблуждение близко, потому что любящий, который верит всему, не проявляется сразу, он подобен тем растениям, чей рост происходит втайне: он дышит Богом, он черпает питание для своей любви от Бога, он укрепляется Богом. То, что в человеческом понимании он обманут, он в определённом смысле видит и сам; но он знает, что обман и истина простираются одинаково далеко, и что всё же возможно, что обманщик не был обманщиком, и поэтому он всему верит. Кроме этого, любящий обладает мужеством, мужеством верить всему (поистине высочайшее мужество!), мужеством переносить презрение и пренебрежение мира (поистине величайшая победа, больше, чем любая, одержанная в мире, ибо она побеждает мир!), мужество переносить, что мир находит его столь неописуемо глупым, тогда как он всё же прекрасно понимает то, из чего он делает своё заключение, но не своё заключение, так же как недоверчивый мир может понять вечное блаженство, которое имеет в себе истинно любящий.

Предположим однако, что однажды в вечности окажется, что любящий действительно был обманут! Как – неужели это нужно повторять ещё раз? Когда любовь – наивысшее благо и величайшее блаженство, когда любящий, просто веря всему, пребывает в блаженстве любви, как же тогда, во времени или в вечности, он может быть обманут? Нет, нет, во времени и в вечности в отношении истинной любви возможен только один обман – самообман, или отказ от любви. Поэтому истинный любящий даже не поймет возражения. Увы, но остальным, напротив, сделать это слишком легко; ибо так трудно вырваться из низшего круга идей и завета мирских страстей с иллюзиями. Именно тогда, когда человек лучше всего понял истинное, старое вдруг вновь настигает его. Бесконечное, вечное, то есть истинное, настолько чуждо естественному человеку, что он подобен собаке, которая на мгновение может научиться ходить на двух лапах, но постоянно однако стремится идти на всех четырёх. Можно почти заставить разум человека признать, что, поскольку обман распространяется безоговорочно так же далеко, как и истина, один человек не может судить другого, но судящий только проявляет себя – подобно тому, как человек со всей силы ударяет по динамометру и, не зная, что это динамометр, думает, что наносит удар, а на самом деле только измеряется его сила. И когда человек это понимает, он может найти ещё одну отговорку; может странным образом держаться вечности, рассчитывая, что в вечности проявится, действительно ли он был обманщиком. Но что это доказывает? Это доказывает, что не является истинно любящим ни тот, кто не имеет в себе вечное блаженство любви, ни тот, кто не имеет истинное представление о серьёзности вечности. Если человек поддаётся этому порыву, то он немедленно увлекает его на низший уровень ограниченности, где последняя и высшая цель – не блаженство самой любви, но споры софистики. Но истинно любящий всему верит – и всё же никогда не обманывается.

1 «поскольку каждый, кто обладает этим знанием, так же должен думать»] Филлипийцам 3:15

2 «боялся больше всего»] Сократ. Платон, Апология, 29.

3 «не судите, да не судимы будете»] Матфея 7:1.

Глава 3 Любовь всего надеется – и всё же никогда не постыдится

«Любовь всего надеется». 1 Кор. 8:7

Множеством притч и символов речи Священное Писание пытается различными способами придать нашему земному существованию достоинство и торжественность; дать ему обрести воздух и перспективу через взаимоотношения с вечным. И это действительно необходимо. Ибо когда оставленная Богом суета земной жизни замуровывается в гордом самодовольстве, этот спёртый воздух сам по себе вырабатыаает яд. И когда в нашем временном существовании время в определённом смысле ползёт так медленно, и в то же время так неуловимо быстро, что мы никогда не замечаем его течения; или когда мгновение замирает и останавливается; когда всё, абсолютно всё сговаривается обратить наши мысли и нашу энергию в служение мгновению: тогда перспектива теряется, и это отрешённое, оставленное Богом мгновение временного существования, будь оно длиннее или короче, означает отпадение от вечного. Вот почему так часто в разные времена ощущалась потребность в освежающем, вдохновляющем, бодрящем дуновении, мощном порыве ветра, способном очистить воздух и рассеять ядовитые испарения; потребность в спасительном движении великих событий, которые спасают, взбудораживая застой; потребность в оживляющей перспективе великого ожидания – чтобы не задохнуться в мирском и не погибнуть в этом удушающем мгновении!

Но христианство знает только один путь и один выход, причём оно всегда знает путь и выход; именно с помощью вечности христианство в любой момент может получить воздух и видение. Когда суета усиливается именно потому, что мгновение растягивается, когда она стремительно мечется в мгновении, которое в понимании вечности стоит на месте, когда труженики сеют, и жнут, и снова сеют, и снова жнут (ибо суета пожинает многократно), когда труженики наполняют свои житницы собранным урожаем и заслуженно почивают – тогда как увы! человек, поистине желающий добра в течении того же времени не видит ни малейшей награды за свой труд, и он становится посмешищем, как тот, кто не умеет сеять, как тот, чей труд напрасен и кто только сотрясает воздух: тогда христианство своей притчей дает видение, что земная жизнь – время сеяния, а вечность – время жатвы. Когда мгновение, именно потому, что оно стоит на месте, становится похоже на вихрь (ибо вихрь не движется вперед), когда в нём происходят борьба, победа, поражение, и снова победа, то в одной, то в другой точке – но тот, кто воистину желает добра, он единственный теряет, и теряет, как кажется, всё: тогда христианство притчей даёт видение, что эта жизнь – время скорби, борьбы, вечность – время победы. Когда мгновение замирает в жалком сплетении ограниченности, которое, тем не менее, насмешливо подражает самому святому, доброму, истинному в жалком уменьшении, насмешливо играет в раздачу чести и позора; когда все становится тщетным, будучи втянутым в эту жалкую запутанную суматоху: тогда христианство даёт воздух и видение, и жизни придаёт торжественность и праздничность, образно указывая ту сцену в вечности, где будет навечно решаться, кто получил венец славы, а кто был предан позору.

Какой торжественно-серьёзный праздник! Воистину, что такое честь и позор, если окружение не придаёт чести и позору бесконечный смысл? Даже если бы человек заслуженно удостоился чести здесь, в мире, какую серьёзность должен иметь мир, чтобы придавать этому значение! Предположим, что ученик заслуженно опозорен или заслуженно удостоен почестей; если бы торжественная церемония проходила на лестнице; если бы учитель, раздающий честь и позор, был жалким человеком; если бы никто или почти никто не был приглашён из тех высокопоставленных лиц, которые почтили бы праздник своим присутствием, но только ещё большее число простых людей, чья репутация была, мягко говоря, двусмысленной: что же тогда честь и позор? Но вечность! Знаете ли вы хоть один зал торжеств, чьи своды столь же величественны, как своды вечности? Знаете ли вы хоть один, хоть один дом Божий, где царит такая священная тишина, как тишина вечности? Знаете ли вы хоть один, хоть один самый избранный круг почтенных людей, которые были бы настолько уверены, что здесь нет никого, против кого честь могла бы иметь хоть малейшее, самое малое возражение, настолько уверены, что здесь нет никого, кроме тех, кого честь почитает, как вечность? Знаете ли вы хоть один зал торжеств, хотя бы он был и с зеркальными стенами[1] , который бы так бесконечно и исключительно соответствовал требованиям чести, который бы так бесконечно не допускал бы даже самый маленький, самый незаметный зазор, в котором может спрятаться бесчестье, как вечность? – и если вас там выставят на позор!

Таким образом, в отношении чести и бесчестия христианство каждому мгновению даёт перспективу с помощью вечности, если вы сами будете надеяться. Христианство не возносит вас на высоту, с которой у вас откроется несколько более широкий обзор: это лишь земная надежда и земная перспектива. Нет, надежда христианства – это вечность, и поэтому в его картине бытия есть свет и тень, красота и истина и, прежде всего, отдалённость восприятия. Надежда христианства – это вечность, и Христос – это Путь; Его унижение – это Путь, но и когда Он вознёсся на небеса, он также остаётся Путём. Но любовь, которая выше веры и надежды, берёт на себя дело надежды, или берёт на себя дело надеяться для других, как дело. Она сама назидается и питается этой надеждой на вечность, а затем с любовью действует и по отношению к другим в этой надежде, которую мы сейчас и рассмотрим:

ЛЮБОВЬ ВСЕГО НАДЕЕТСЯ – И ВСЕ ЖЕ НИКОГДА НЕ ПОСТЫДИТСЯ.

Ибо воистину не всякий, кто всего надеется, тем самым является любящим; и не всякий, кто всего надеется, тем самым защищен от того, что он никогда не постыдится; но с любовью всего надеяться – противоположно тому, чтобы в отчаянии вообще ни на что не надеяться, ни для себя, ни для других.

Надеяться всего, или, что то же самое, надеяться всегда. Конечно, на первый взгляд кажется, что всего надеяться можно раз и навсегда, поскольку «всё" объединяет многообразие в одно, притом в то, что можно было бы назвать вечным моментом, как будто надежда покоится в безмятежности. Однако это не так. Ибо надежда – это синтез вечного и временного; отсюда следует, что задача надежды в форме вечности выражается в том, чтобы надеяться всего, в форме временного – надеяться всегда. Одно выражение не истиннее другого; напротив, каждое выражение становится ложным, если оно противопоставляется другому, вместо того чтобы объединиться в одно: в каждое мгновение всегда надеяться всего.

Надежда относится к будущему, к возможности, которая, опять же в отличие от действительности, всегда двойственна – возможность развития или упадка, созидания или разрушения, добра или зла. Вечное «есть»; но поскольку вечное соприкасается с временным или находится во временном, они не встречаются друг с другом в «настоящем», ибо тогда само настоящее было бы вечным. Настоящее, мгновение, так быстро проходит, что на самом деле оно не существует, оно существует только как разделительная линия, и, потому это прошедшее, в то время как прошедшее – то, что было настоящим. Поэтому когда вечное пребывает во временном, то оно пребывает в будущем (ибо настоящее не может удержать его, а прошедшее миновало), или в возможности. Прошедшее – это действительное, будущее – возможное; вечное – это бесконечно вечное; вечное во времени – это возможное, будущее. Поэтому мы называем будущим завтрашний день, но мы также называем будущим и вечную жизнь. Возможное как таковое всегда двойственно, и вечное в возможности соотносится с его двойственностью. С другой стороны, когда человек в отношении возможного относится к двойственности возможного, то мы говорим: он ожидает. Ожидание содержит в себе ту же двойственность, что и возможное, а ожидать – значит относиться к возможному чисто и только как к таковому. На этом отношения расходятся, поскольку ожидающий человек делает выбор. Ожидание возможности добра – это надежда, и именно поэтому надежда не может быть временным ожиданием, но является вечной надеждой. Ожидание возможности зла – это страх. Но и надежда, и страх – это ожидание. Но как только выбор сделан, возможность изменяется, ибо возможность добра есть вечное. Только в момент прикосновения двойственность возможного становится равной. Поэтому принимая решение выбрать надежду, человек решает бесконечно больше, чем кажется, ибо это решение вечное. Только в простой возможности, то есть, для просто или безразлично ожидающего, возможности добра и зла равны; в проведении различия (а выбор – это проведение различия) возможность добра больше, чем возможность, ибо это вечное. Отсюда следует, что тот, кто надеется, никогда не постыдится; ибо надеяться – значит ожидать возможности добра, но возможность добра – это вечное.

Таким образом, нужно более точно определить, что такое надежда, ибо в обыденной речи мы часто называем надеждой то, что отнюдь не является надеждой, но желанием, страстным стремлением, томительным ожиданием то одного, то другого, короче говоря, ожидание возможности многообразия. При таком понимании (когда надежда на самом деле означает просто ожидание) юноше и ребёнку очень легко надеяться, потому что юноша и ребёнок сами по себе являются возможностью. И, с другой стороны, это опять-таки в порядке вещей, когда видишь, как с годами в людях обычно уменьшается и возможность, и ожидание возможности, и надежда. Этим можно объяснить, почему опытные люди так пренебрежительно отзываются о надежде, как будто она принадлежит только юности (как, конечно, надежда юноши и ребёнка), как будто надежда, как и танец – это что-то юношеское, чего пожилые люди и не любят и не умеют делать. О да, надеяться, как и делать, легко с помощью вечного, то есть с помощью возможности добра. И даже если вечность – далеко не юность, она все же имеет гораздо больше общего с юностью, чем с угрюмостью, которую часто почитают за серьезность, чем с медленным течением лет, которое при довольно благоприятных условиях само по себе вполне довольно и спокойно, но привсём при этом не имеет ничего общего с надеждой; а в неблагоприятных условиях более склонно раздраженно брюзжать, чем надеяться. В юности у человека достаточно ожиданий и возможностей, в юности они развиваются сами собой, как драгоценная мирра, стекающая с деревьев Аравии. Но когда человек становится старше, его жизнь, как правило, превращается в скучное повторение и пересказ одного и того же; никакая возможность не пробуждает его, никакая возможность не оживляет, не омоложивает; надежда становится чем-то ненужным, и возможность – чем-то столь же редким, как зелень зимой.

Человек живёт без вечного с помощью привычки, мудрости, подражания, опыта, обычая и использования. И воистину, возьмите всё это, смешайте вместе, поставьте на тлеющий или просто по-земному пылающий огонь страсти, и вы увидите, что из этого можно получить всё, что угодно, разнообразно приготовленную вязкую слизь, называемую жизненной мудростью. Но никто никогда не получит из этого никакой возможности, возможности, той замечательной возможности, которая так бесконечно нежна (даже нежнейший весенний побег не так нежен!), так бесконечно тонка (даже тончайшее тканое полотно не так тонко!), и все же вызвана вечностью, создана вечностью и поэтому сильнее всего, если это возможность добра.

Считается, что человек рассуждает на основе опыта, когда разделяет жизнь человека на определенные периоды и годы и затем называет первый период временем надежды или возможности. Что за глупость! Таким образом, говоря о надежде, человек совершенно упускает из виду вечное, и при этом говорит о надежде. Но как это возможно, если надежда опирается на возможность добра, а значит, и на вечное! А с другой стороны, как можно так говорить о надежде так, будто она принадлежит исключительно определенному возрасту? Ибо вечность распространяется, безусловно, на всю жизнь, так что надежда есть и всегда должна быть до последнего, поэтому нет возраста, который был бы возрастом надежды, но вся жизнь человека должна быть временем надежды. Также на основе опыта рассуждают о надежде – отбрасывая вечное. Как в театре, сокращая время и сгущая события, в течение нескольких часов можно увидеть события многих лет, так же театрально человек желает устроить всё во временном существовании. Отвергается Божий план существования: временное существование – это безопасное и здоровое развитие, усложнение – распад вечности. Всё это устраивается в пределах временного существования, тратится несколько лет на развитие, затем десять лет на усложнение существования; затем на несколько лет слишком туго затягивают узел, а затем наступает распад. Бесспорно, смерть – это тоже распад, и когда всё кончается, человека хоронят – но не раньше, чем произойдет распад тления. Но поистине тот, кто не хочет понимать, что вся его жизнь должна быть временем надежды, находится в отчаянии, независимо от того, совершенно независимо от того, знает он об этом или нет, счастлив ли он в своем мнимом благополучии или изнуряет себя в скуке и тяжком труде. Тот, кто отказывается от возможности того, что его существование будет растрачено следующее мгновение – если он оказывается от этой возможности не потому, что надеется на возможность добра; то есть тот, кто живет без возможности, находится в отчании, он порывает с вечным, он самовольно закрывает возможность, он без согласия с вечностью положил конец там, где нет конца; вместо того чтобы уподобиться человеку, пишущему под чужую диктовку, который постоянно держит перо наготове для следующего слова, чтобы не вздумать бессмысленно поставить точку, не дождавшись завершения мысли, или бунтарски отбросить перо.

Когда вы хотите помочь ребенку справиться с очень трудной задачей, что вы делаете? Конечно, вы не ставите перед ребенком всю задачу сразу, потому что тогда ребёнок отчаивается и теряет всякую надежду. Вы назначаете понемногу, но всегда столько, чтобы ребенок не останавливался ни на минуту, как будто он закончил, и не так много, чтобы ребенок смог справиться с этим. Это и есть деликатный обман образования; он действительно что-то скрывает. Если ребенка обманывают, потому ли это, что учитель – это человек, который не может ответить за следующий шаг? Но вечность! Это, конечно, величайшая задача, поставленная перед человеком, и, с другой стороны, она может поручиться за то, что будет в следующий момент; а дитя временного существования (человек) ведет себя как малое дитя по отношению к бесконечной задаче! Если бы вечность сразу, на своём языке поставила перед человеком задачу, не считаясь с его опасениями и ограниченными возможностями, то человек пришёл бы в отчаяния. Но тогда поистине удивительно, что эта величайшая сила, вечность, может настолько умалиться, настолько разделиться, оставаясь тем не менее вечно единой, что она облекается в форму будущего, возможного, и посредством надежды воспитывает дитя временного существования (человека), учит его надеяться (ибо надежда и есть само обучение, и есть отношение к вечному), если потом он не решит совершенно добровольно быть подавленным страхом, или дерзко не выберет отчаяние, то есть уклониться от обучения возможности. В возможности вечность, в правильном понимании, дает лишь небольшую часть за один раз. Вечность в возможном всегда достаточно близка, чтобы быть под рукой, и в то же время достаточно далека, чтобы человек мог двигаться вперёд, развиваться к вечному. Так вечность влечет и манит человека возможностью от колыбели до могилы, если он только выбирает надежду. Ибо возможность, как было сказано, двойственное, и именно поэтому и истинное образование; возможность столь же строга или может быть столь же строгой, сколь и мягкой. Надежда не обязательно заключается в возможности, ибо страх тоже может заключаться в возможности. Но тот, кто выбирает надежду, того возможность, с помощью надежды, учит надеяться. Тем не менее возможность страха, строгость остаётся, скрыто присутствуя как возможность, если она необходима для воспитания, для пробуждения; но она остаётся сокрытой, в то время как вечное привлекает с помощью надежды. Ибо привлекать – это быть столь близким, сколь и далёким, благодаря чему надеющийся всегда продолжает надеяться, надеясь всего, сохраняясь в надежде на вечное, которое во временном существовании есть возможное.

Так же и надеяться всего. Но с любовью надеяться всего означает отношение любящего к другим людям, что по отношению к ним, надеясь на них, он всегда держит возможность открытой, бесконечно предпочитая возможность добра. Значит, он с любовью надеется, что в любой момент существует возможность, возможность добра для другого человека; и что эта возможность добра теперь означает все более и более славное возрастание в добре от совершенства к совершенству, или восстановление после падения, или спасение от погибели и так далее.

То, что любящий прав, говоря, что в каждый момент существует возможность, легко осознать. Увы, но многим, возможно, было бы намного легче понять это, если бы мы позволили отчаянию сказать то же самое – ибо отчаяние в некотором смысле говорит то же самое. Отчаявшийся человек также знает, что заключается в возможности, и всё же отказывается от возможности (ибо отказ от возможности как раз и означает отчаяние), вернее, дерзко смеет предполагать невозможность добра. Здесь снова оказывается, что возможность добра – это больше, чем возможность; ибо если человек осмеливается предполагать невозможность добра, то для него исчезает всякая возможность. Боязливый не предполагает невозможности добра; он боится возможности зла, но не делает из этого выводов, не осмеливается допустить невозможность добра.

«Возможно, – говорит отчаяние, – возможно, что даже самый честный энтузиаст когда-нибудь утомится, оставит свои стремления и опустится до служения несчастью. Возможно, что даже самый ревностный верующий когда-нибудь отступит от веры и выберет неверие. Возможно, что даже самая пылкая любовь остынет, даже замёрзнет. Возможно, что даже самый праведный человек собьется с пути и погибнет. Возможно, что даже лучший друг превратится во врага, даже самая верная жена станет обманщицей: всё это возможно, поэтому отчаивайтесь, оставьте свою надежду, и прежде всего не надейтесь ни на кого или ни для на кого».

Да, всё это, безусловно, возможно, но тогда возможно и обратное. «Поэтому никогда не оставляйте ни одного человека без любви или без надежды на него, ибо возможно, что даже самый блудный сын может быть спасён; что самый злейший враг, увы, бывший вашим другом, возможно, снова станет вашим другом; возможно, что тот, кто опустился ниже всего лишь потому, что он стоял слишком высоко, возможно, снова поднимется; возможно, что остывшая любовь снова разгорится: поэтому никогда не оставляйте ни одного человека, даже в последний момент; не отчаивайтесь, нет, а лучше надейтесь всего!»

Следовательно, «это возможно», пока отчаявшийся и любящий соглашаются с одним и тем же; но затем они навечно разделяются, ибо отчаяние не надеется для других, а любовь надеется всего. Отчаяние теряет храбрость и теперь иногда использует возможность в качестве восхитительного средства возбуждения, если кого-то может позабавить зыбкий, тщеславный, призрачный блеск возможности. Это достаточно странно и это показывает, насколько глубоко укоренилась надежда в человеке, что среди людей, застывших в отчаянии, можно обнаружить огромную склонность к играм и забавам с возможностью, к сладострастному злоупотреблению воображением. Холодно и дерзко отчаявшийся человек не будет надеяться по отношению к другому человеку, тем более трудиться над возможностью добра в нём, но ему нравится, когда судьба другого человека жонглирует возможностью; безразлично, надежда это или страх, ему нравится играть с судьбой другого человека, придумывать одну возможность за другой, как бы подбрасывая её в воздухе, в то время как сам гордо и недобро презирает всё это.

И всё же, по какому праву мы называем отчаявшимся человека, который отказывается от другого человека? Одно дело – отчаиваться самому, и совсем другое – отчаиваться по отношению к другому человеку. О, да, но если верно то, что понимает любящий, и если верно то, что человек, если он любящий, понимает то, что понимает любящий, что в каждый момент есть возможность добра для другого человека, тогда отказ от другого человека как безнадёжно потерянного, как будто для него нет никакой надежды – это доказательство того, что сам он не явлется любящим, и поэтому тот, кто отказывается от этой возможности – отчаявшийся. Никто не может надеяться, если он при этом не любит; он не может надеяться для себя, не любя себя, потому что добро бесконечно связано; но если он любящий, то у него также есть надежда по отношению к другим. И в той же мере, в какой он надеется для себя, абсолютно в той же мере он надеется для других; и в той же мере, в какой он надеется для себя, абсолютно в той же мере он является любящим. И в той же мере, в какой он надеется для других, абсолютно в той же мере он надеется для себя; ибо это бесконечно точное, вечное подобное для подобного, которое есть во всём вечном.

О, есть нечто бесконечно глубокое там, где есть любовь! Истинно любящий говорит: «Всего надейтесь, не отказывайтесь ни от одного человека, ибо отказаться от него – значит отказаться от своей любви к нему, ибо если вы не отказываетесь от неё, тогда вы имеете надежду. Но если вы отказываетесь от своей любви к нему, тогда вы сами перестаёте быть любящим». Но мы обычно говорим по отношению к любви в нас по-другому, высокомерно и недоброжелательно, как будто мы сами являемся хозяином и властелином своей любви так же, как человек – своих денег. Если кто-то говорит: «Я разлюбил этого человека», тогда он думает, что теряет именно «тот человек», который был объектом его любви. Говорящий даже думает, что он сохраняет свою любовь так же, как помогающий другому человеку деньгами, говорит: «Я перестал оказывать ему эту помощь», так что дающий теперь оставляет при себе деньги, которые раньше получал другой, тот, кто теперь потерял. Ибо дающий далеко не проиграл из-за такого изменения. Но с любовью дело обстоит иначе; может быть, проигрывает тот, кто был объектом любви, но проигрывает и тот, кто «отказался от своей любви к этому человеку». Он может не осознавать этого, он может не замечать того, что сами его слова насмехаются над ним, когда он говорит: «Я отказался от своей любви». Но если он отказался от своей любви, тогда он перестал быть любящим. Конечно, он добавляет: своей любви «к этому человеку», но это не помогает, так можно без потерь для себя поступить с деньгами, но не с любовью. Определение «любящий» не относится ко мне, если я отказался от любви к «этому человеку», хотя, увы! я даже вообразил, что проиграл именно он.

То же самое – находиться в отчаянии по отношению к другому человеку – значит самому быть в отчаянии. Да, эта рефлексия занимает немного времени! Так легко и так просто отчаиваться в другом человеке – и тут же быть уверенным в себе, исполненным надежд на себя; и те самые люди, которые самодовольно наиболее уверены в себе, быстрее всего отчаиваются в других. Но как бы легко это ни было, на самом деле сделать это невозможно – разве что в бездумности, что, конечно, для многих легче всего. Нет, здесь опять-таки действует «подобное для подобного» вечности: отчаиваться по отношению к другому человеку – значит отчаиваться по отношению к самому себе.

Ибо любящий надеется всего. И верно говорит любящий, что, согласно его пониманию, и в последний момент ещё есть возможность добра, даже для самых заблудших, то есть ещё есть надежда. Это истинно, и это будет истинно для каждого в его отношениях с другими людьми, если он желает держать своё воображение в узде, непотревоженным и неомраченным недобрыми страстями, с вечный целью отражения вечности в возможности. Если человек не может понять того, что понимает любящий, то это должно быть потому, что он не является любящим; это должно быть потому, что есть нечто, мешающее ему сохранить возможность чистой (ибо если возможность сохранется чистой, тогда все возможно), в то время как он с любовью выбирает возможность добра или надежды для другого человека. Это должно быть потому, что есть нечто давящее на человека и заставляющее его ожидать слабости, падения и гибели другого человека. Это давление – мирское, а значит, земные страсти нелюбящего ума. Ибо мирское само по себе тяжёлое, жёсткое, неповоротливое, вялое, медлительное, удручённое и не допускающее возможности, особенно возможности добра, ни для себя, ни для другого.

Есть мудрость, которая, чуть ли не гордясь своей мудростью, считает, что она очень хорошо знает низменную сторону существования, знает то, что всё кончается несчастьем: как же она может, даже в последний момент, с любовью надеяться в отношении другого человека, который уже с самого утра начинает ожидать и готовиться к своей гибели! – Есть гнев и обида; даже если на совести человека нет убийства, он всё равно безнадежно отвергает ненавистного, то есть, отнимает у него возможность; но разве это не равносильно духовному убийству, не равносильно духовному низвержению его в бездну – поскольку это зависит от гнева и обиды!

Есть злоба, как может злоба с любовью разглядеть возможность добра?! – Есть зависть, она быстро бросает человека, и все же на самом деле она не столько бросает его, сколько отпускает, мало того, она заранее готова помочь в его поражении. И когда это открывается, зависть спешит в свое злобное убежище, призывая своего более отвратительного сородича, называемого злорадством, чтобы они могли порадоваться вместе – себе во вред.

Есть трусливая, боязливая ограниченность, у которой не хватает смелости надеяться чего-то для себя, как же тогда она может надеяться на возможность добра для других? Для этого она слишком ограниченна и имеет слишком много родства с завистью! – Есть мирской, тщеславный ум, который умер бы от стыда и позора, если бы еиу пришлось признать, что он совершил ошибку, был одурачен, стал посмешищем (самый ужасный их всех ужасов!) из-за того, что надеялся на другого человека, а он не оправдал ожиданий. Так этот тщеславный и мирской ум защищает себя тем, что вообще ни на что не надеется, и считает, что с любовью надеяться всего – так бесконечно глупо и так бесконечно смешно. Но в этом тщеславие мира ошибается, ибо глупое никогда не бывает бесконечным; это как раз было бы утешением тому, кому при жизни пришлось вынести много глупостей мира, чтобы он всегда мог сказать: «Это не бесконечно, нет, слава Богу! это когда-то закончится». Опыт не прав, говоря, что мудрее всего не надеяться всего для другого человека – впрочем, конечно, опыт прав, иначе ему пришлось бы учиться и учить тому, как глупо любить других ради собственной выгоды; и лишь постольку, поскольку человек делает это, он неразумен, надеясь всего.

Когда же всё это, эта мудрость, этот гнев и обида, эта зависть, эта злоба, эта трусливая, боязливая ограниченность, этот мирской, суетный ум, когда всё это или хотя бы часть этого есть в человеке, то насколько этого в нём – настолько в нём нет любви, и насколько этого в нём, настолько меньше любви. Но если в нём меньше любви, то меньше и вечного; но если в нём меньше вечного, то меньше и возможности, меньше ощущения возможности (ибо возможность возникает от того, что вечность во времени соприкасается с вечным в человеке; но если в этом человеке нет вечного, то соприкосновение с вечным напрасно, тогда и нет возможности); но если меньше возможности, то меньше и надежды, именно потому что меньше любви, которая могла бы с любовью надеяться на возможность добра. Но любящий надеется всего, ни косность привычки, ни ограниченность понимания, ни сообразительность ума, ни огромный опыт, ни тяжесть лет, ни горечь злых страстей не разрушают его надежду и не искажают возможность. Каждое утро, нет, каждое мгновение он обновляет свою надежду и освежает возможность, покуда пребывает любовь, и он в ней.

Даже если любящий не может сделать для других ни малейшего дела, даже если он не может принести никакого другого дара: он приносит самый лучший дар – он приносит надежду. Там, где всё кажется таким обнадеживающим и полным ожиданий для многообещающей юности, там любовь приносит лучший дар – надежду; но и там, где люди уже давно считают, что они выстояли до конца, и там любовь надеется до последнего, даже до «последнего дня», ибо только тогда исчезает надежда. Если вы когда-нибудь видели врача, обходящего больных, тогда вы наверняка заметили, что лучший дар, который он может принести, лучше всех лекарств и даже лучше всех его забот – это когда он приносит надежду, говоря: «доктор надеется». Но врач имеет дело только с временным; поэтому нередко наступает момент, когда он ложно отрицает, что он оставил больного, что болезнь была смертельной. Но любящий – какая радость для любящего, что он всегда смеет надеяться; какая радость для него, что вечность заверяет его, что всегда есть надежда. Ибо любящий, истинно любящий, надеется не потому, что вечность заверяет его в этом, но надеется, потому что он любящий, и благодарит вечность за то, что он смеет надеяться. И поэтому он всегда приносит лучший дар, лучший, чем поздравления с величайшим счастьем, лучший, чем всякая человеческая помощь в величайшем несчастье; ибо надежда, возможность добра – это помощь вечности. Когда все несчастья обрушиваются на народ, то остаётся только надежда. В этом язычество и христианство сходятся[2], единственное различие, причём бесконечное, в том, что христианство бесконечно меньше обращает внимание на все эти бедствия и бесконечно больше – на надежду. Но надежда, которая остаётся, остаётся только у любящего. Если бы не было любви, то не было бы и надежды; она была бы как письмо, ожидаюшее, когда его заберут. Если бы не было любви, то надежда была бы как письмо, содержание которого было бы – да, так благословенно, но некому было бы забрать это письмо. Тогда любовь, которая больше, чем надежда, взяла на себя служение и задачу приносить надежду.

Однако нет ли во всём этом размышлении чего-то темного, чего-то неясного, так что нельзя с уверенностью понять, о чём идет речь; ибо «любовь надеется всего» может означать, что любящий надеется всего для себя, и это может означать, что любящий с любовью надеется всего для других? Но это, в конце концов, одно и то же; и эта неясность как раз и есть ясность вечности, если человек понимает, что это совершенно одно и то же. Поскольку любовь надеется всего (а Павел не говорит, что надежда надеется всего, но что любовь надеется всего, потому что, как он говорит, любовь больше надежды), то из этого следует (потому что это любовь и потому, что такое любовь), что любящий надеется всего для других, поскольку его любовь – это условие его надежды для себя. Только земное понимание (и его ясность не заслуживает похвалы), только земное понимание, не понимающее ни того, что такое любвь, ни того, что такое надежда, считает, что надеяться для себя и надеяться для других – это две совершенно разные вещи, также как и любовь – это нечто третье само по себе. Земной разум думает, что можно надеяться для себя, не надеясь для других; и для того, чтобы надеяться для себя, ему не нужна любовь, но чтобы надеяться для других, для возлюбленного, конечно, нужна; и зачем надеяться для каких-то других, кроме них? Земной разум не замечает, что любовь отнюдь не есть нечто третье само по себе, но является промежуточным звеном: без любви нет надежды для себя, с любовью есть надежда для других; насколько человек надеется для самого себя, настолько он надеется для других, ибо настолько он любящий.

Блажен любящий, он всего надеется; и даже в последний момент он надеется на возможность добра для самого потерянного. Любящий научился этому от вечности; но только потому, что он был любящим, он мог научиться этому у вечности, и только потому, что он был любящим, он мог научиться этому у вечности. Горе тому, кто по отношению к другому человеку оставил надежду и возможность, горе ему, ибо тем самым он сам потерял любовь!

Любовь надеется всего – и все же никогда не постыдится. Мы говорим о стыде по отношению к надежде и ожиданию; мы считаем, что человек постыжен, когда его надежда или ожидание не сбываются. В чем же тогда стыд? Конечно, в том, что расчётливый ум человека не рассчитал правильно, что (к своему стыду) выяснилось, что он неразумно просчитался. Но, Боже мой! стыд не так опасен; в конце концов, он таков только в глазах мира, чьим представлениям о чести и стыде не стоит гордиться. Ибо то, чем мир больше всего восхищается и воздает честь – это рассчетливость, или разумные действия; но разумно действовать – это самое отвратительное из всего. Если человек умён, в определенном смысле это не его заслуга; и он не должен стыдиться развивать свой ум, тем более стыдиться разумно поступать. И это действительно так (что особенно необходимо сказать в эти умные времена, когда разум стал тем, что должно быть побеждено с помощью христианства, как когда-то свирепость и дикость), и если люди не научатся так же глубоко презирать разумные дела, как они презирают воровство или лжесвидетельство, тогда совершенно упраздняется вечное, а вместе с ним и всё святое и достойное чести; ибо поступать разумно – значит всей жизнью лжесвидетельствовать против вечности, значит красть существование у Бога. Ибо поступать разумно – это, собственно, и есть незавершённость, благодаря которой человек, бесспорно, продвигается дальше всех в мире, приобретает мирские блага и преимущества, и мирскую славу, потому что мир и мирские преимущества – в вечном понимании – это незавершённость. Но ни вечность, ни Священное Писание никогда не учили человека стремиться идти как можно дальше в мире; напротив, они предупреждают его не заходить слишком далеко в мир, чтобы по возможности сохранить себя чистым от осквернения мира. И если это так, то не представляется похвальным стремиться к тому, чтобы зайти как можно дальше в мир.

Если мы воистину говорим о стыде по отношению к надежде и ожиданию, то источник стыда должен лежать глубже, в том, на что человек надеется, так что ему, в сущности, одинаково стыдно независимо от того, сбывается надежда или нет; разница будет только в том, что, когда надежда не сбылась, возможно, в обиде и отчаянии проявляется, насколько крепко человек держался того, на что ему стыдно было надеяться. Если надежда сбылась, это, возможно, и не проявилось бы, но стыд по сути остался бы тем же самым.

Однако если человек надеется того, на что стыдно надеяться, независимо от того, сбывается эта надежда или нет, то на самом деле он не надеется. Связывать благородное слово «надежда» с чем-то подобным – это злоупотребление, ибо сама надежда существенно и вечно связана с добром, поэтому надеждой никогда нельзя постыдиться.

Постыдиться можно (чтобы на мгновение прибегнуть к неверному слову), надеясь на те или иные земные блага – если надежда не сбывается. Но стыд на самом деле не в том, что это не произошло, что надежда не сбылась; стыд в том, что теперь, когда человек разочарован, выясняется, насколько важным было для него это земное преимущество. Значит, это не надежда – это желание, стремление, ожидание, и поэтому человек может быть постыжен. – Можно постыдиться, отказавшись от надежды для другого человека – если вдруг окажется, что он спасён, или, даже возможно, что его падение было плодом нашего воображения. В этом случае на самом деле стыдно, потому что отказываться от другого человека, каким бы ни был результат – само по себе бесчестно. – Стыдно может быть и за то, что человек надеется на зло для другого человека – а оказывается, что все оборачивается для него добром. Мстительный человек иногда говорит, что он надеется на Бога, что месть настигнет того, кого он ненавидит. Но, поистине, это не надежда, а ненависть; бесстыдно называть это надеждой; кощунственно делать Бога своим соучастником в ненависти. Мстительный человек стыдится не того, что всё происходит не так, как он ожидал, но он стыдится и будет стыдиться независимо от того, что произойдёт.

Но любящий надеется всего и никогда не постыдится. Священное Писание говорит о надежде, которая «не постыжает»[3]. Под этим сразу же подразумевается надежда, которая касается того, кто надеется – его надежда на прощение грехов и на обретение вечного блаженства; его надежда на благословенное воссоединение с теми, с кем разлучила его смерть или жизнь. И только по отношению к этой надежде, которая и есть надежда, не может быть и речи о стыде; ибо воистину сама по себе эта надежда не позорна, а наоборот, почётна, и потому может показаться, что стыдно будет, если она не исполнится. Священное Писание настолько последовательно, что оно не называет надеждой любое ожидание, ожидание многообразия; оно знает только одну надежду – надежду на возможность добра, и об этой надежде, единственной, которая может постыдиться, потому что обладание ею – честь, Писание говорит, что она не постыдится.

Но если любящий надеется по отношению к другому человеку, то не постыдится ли он, если его надежда не исполнится? Не может ли человек быть потерян навечно? И если любящий надеялся всего, надеялся на возможность добра для этого человека, не постыдится ли он, имея эту надежду?

Как! Если блудный сын умер в своих грехах и поэтому с позором положен в могилу – а отец, который даже в этот последний момент надеялся всего, стоял рядом: то разве был он постыжен? Я думаю, что постыжен был сын, сын постыдил отца, но тогда честь должна принадлежать отцу, ибо невозможно постыдить того, кто сам постыжен. Увы, встревоженный отец меньше всего думает о чести, но воистину у него была честь! Если бы по ту сторону могилы для блудного сына не было спасения, если бы он был навеки потерян – и отец, который до конца своей жизни продолжал всего надеяться, даже в час своей смерти надеялся всего – постыдится ли он в вечности? В вечности! Нет, у вечности есть вечное представление о чести и стыде; вечность даже не понимает, она исключает из себя как бесчестное то умничанье, которое хочет говорить только о том, исполнилось ли ожидание, но которые совершенно не думает о том, что это было за ожидание. В вечности каждый будет вынужден признать, что не результат определяет честь или стыд, а само ожидание. В вечности именно нелюбящий, который, возможно, был прав в том, что он злобно, завистливо, с ненавистью ожидал для другого человека, постыдится, несмотря на то, что его ожидания осуществились. Но любящий удостоится чести. И там в вечности не будет слышно досужих разговоров о том, что он ошибся – возможно, для того, чтобы получить вечное блаженство, надо было ошибиться; нет, в вечности есть только одна ошибка: быть со всеми своими исполнившимися злыми, завистливыми, ненавистными ожиданиями исключенным из вечного блаженства! И в вечности никакие насмешки не ранят любящего за то, что он имел глупость, надеясь всего, выставить себя на посмешище; ибо в вечности, как и в могиле, не будет слышен крик насмешника, потому что в вечности не слышно ничего, кроме голосов благословенных! И в вечности никакая зависть не коснется венка чести, который с честью носит любящий; нет, зависть не простирается так далеко. Как бы далеко она ни простиралась, она не простирается от ада до рая!

[1] все его стены – зеркала], как Зеркальный зал в Версальском дворце.

[2] язычество и христианство согласны], ссылка на ящик Пандоры, в котором оставалась только надежда.

[3] надежда не постыжает] Римлянам 5:5, Филиппийцам 1:20

Глава 4 Любовь не ищет своего

«Любовь не ищет своего». 1 Кор. 8:5.

Нет, любовь не ищет своего, потому что искать своего – это как раз и есть любовь к себе, эгоизм, своекорыстие, или какие бы ещё названия не придумывал нелюбящий разум. И всё же, разве Бог не есть любовь? Но Тот, Кто сотворил человека по образу и подобию Своему, чтобы он был подобен Ему, чтобы был совершенен, как Он совершен, то есть, достиг совершенства, присущего Самому Богу, уподобился образу, присущего Богу – разве Он Не ищет Своего? Да, он ищет Своего, а именно любви, Он ищет её, отдавая всё, ибо Бог благ, и есть только Один, Кто благ – Бог, Который отдает всё. Или Христос не был любовью? Но Он пришел в мир, чтобы стать примером, чтобы привлечь людей к Себе, чтобы они могли уподобиться Ему, могли воистину стать Его собственностью – разве Он не искал Своего? Да, Он искал Своего, отдавая Себя за всех, чтобы они уподобиться Ему в том, что принадлежит Ему – в жертвенной преданности. Но в этом смысле искать своего – это нечто совершенно иное, и отнюдь не то, что мы имеем ввиду, говоря о том, чтобы искать своего или не искать своего. Любовь – это именно жертва; то, что она ищет любви – это опять-таки высшая любовь. Так обстоит дело в отношениях между Богом и человеком. Ибо когда человек ищет любви другого человека, и ищет того, чтобы его самого любили – то это не жертва, ибо жертва состояла бы как раз в том, чтобы помочь другому человеку искать Бога. Только Бог безусловно способен искать любовь и Сам быть объектом этой любви, не ища при этом Своего. Но ни один человек не есть любовь. Поэтому, если человек стремится стать объектом любви другого человека, он сознательно и нечестно ищет своего; ибо единственный истинный объект любви человека – это «любовь», которая есть Бог, Который,однако, в более глубоком смысле не является объектом, поскольку Сам есть любовь. Поэтому, имея ввиду дело жертвенной преданности (а ведь это действительно не дело, не делать того или иного), поговорим о том, что:

ЛЮБОВЬ НЕ ИЩЕТ СВОЕГО.

Любовь не ищет своего: ибо в любви нет моего и твоего. Но «моё» и «твоё» – это только определение отношения «своего»; так что если нет «моего» и «твоего», то нет и «своего»; но если совсем нет «своего», то искать «своего» невозможно.

Правосудие познаётся в том, что оно даёт каждому своё, так же как и требует своего; иными словами, правосудие обращается к закону о «своём», взвешивает и разделяет; определяет, что каждому позволено называть своим, судит и наказывает, если кто-то не хочет делать различие между «моим» и «твоим». В этом своевольном, но всё же юридически оправданном «моём» индивид имеет право делать всё, что ему угодно; и если он не ищет своего каким-либо иным способом, кроме разрешённого правосудием, тогда правосудию не в чем его упрекнуть, и оно не вправе его в чём-либо упрекать. Так что каждый имеет право на своё. Как только он лишается своего собственного или как только он лишает другого того, что принадлежит ему, тогда вмешивается правосудие, ибо его долг – обеспечить общую безопасность, в которой каждый защищен в праве собственности.

Но иногда наступают перемены – революции, войны, землетрясения или другие ужасные бедствия, и всё приходит в замешательство. Напрасно правосудие пытается обеспечить каждому своё, сохранить различие между «моим» и «твоим»; оно не может этого сделать; оно не может удержать равновесие в этой неразберихе, оно теряет равновесие: оно отчаивается!

Ужасное зрелище! И всё же, разве любовь в некотором смысле, хотя самым благословенным образом, не приводит к такому же замешательству? Но любовь – это также событие, величайшее из всех, и при этом самое радостное; любовь – это изменение, самое замечательное из всех, но и самое желанное – мы говорим сейчас в высшем смысле не о том, что под воздействием любви человек изменился или изменяется; любовь – это переворот, самый глубокий, но и самый благословенный! Итак, в любви происходит замешательство; в этом благословенном замешательстве для любящих нет различия между «моим» и «твоим». Удивительно, что есть «ты» и «я», а «моего» и «твоего» нет! Ибо без «ты» и «я» нет любви, и с «моим» и «твоим» нет любви; но «моё» и «твоё» (эти притяжательные, то есть, выражающие принадлежность кому-то или чему-то, местоимения) образованы от «ты» и «я», и поэтому кажется, что они должны быть везде, где есть «ты» и «я». И это есть везде, только не в любви, которая является коренным переворотом. Чем глубже переворот, чем полнее стирается различие между «моим» и «твоим», тем совершеннее любовь. Её совершенство зависит в основном от того, чтобы не оставалось скрытого в глубине различия между «моим» и «твоим», следовательно, оно в основном зависит от полноты переворота. Чем глубже переворот, тем больше содрогается правосудие; чем глубже переворот, тем совершеннее любовь.

Исчезает ли полностью различие между «моим» и «твоим» в земной любви и дружбе? В любви и дружбе происходит переворот в любви к себе, которая движима любовью к себе и этим противоречием между «моим» и «твоим». Влюблённый чувствует себя вне своего «я», не принадлежащим самому себе, погружаясь в это блаженное замешательство, так что для него и для возлюбленного, для него и друга нет разницы между «моим» и «твоим»; «ибо, – говорит любящий, – всё, что моё – это его… и всё, что его… это моё!» Как? Разве исчезла разница между «моим» и «твоим»? Когда «моё» становится «твоим» и «твоё» – «моим», то «моё» и «твоё» всё же остаются, только происшедшее изменение означает и подтверждает то, что это уже не первое, непосредственное «моё» себялюбия, которое противостоит «твоему». В результате обмена конфликтующие «моё» и «твоё» превратились в общие «твоё» и «моё». Поэтому в «моём» и «твоём» есть союз, совершенный союз. Когда «моё» и «твоё» поменялись местами, это стало «нашим», в котором сильна определенность любви и дружбы, по крайней мере, в этом они сильны. Но «наше» для союза есть то же самое, что «моё» для индивида, и «наше» образуется не из противоречащих друг другу «моё» и «твоё», ибо между ними не может быть союза, а из объединенных, обменявшихся местами «твоё» и «моё». Поэтому мы видим, что любовь и дружба как таковые – это только улучшенная и приумноженная любовь к себе; тогда как земная любовь, несомненно, есть прекраснейшее счастье жизни, а дружба – величайшее мирское благо! В земной любви и дружбе переворот самолюбия отнюдь не происходит достаточно глубоко, от основания; поэтому противоречие между «моим» и «твоим» первородного эгоизма все еще дремлет в них как возможность. Ведь именно обмен кольцами между влюблёнными считается важнейшим символом любви; поистине, это очень знаковый, но и посредственный символ любви – что они должны обменяться кольцами. И обмен ни в коем случае не устраняет различие между «моим» и «твоим», ибо то, на что я обмениваюсь своим, снова становится моим. Когда друзья смешивают свою кровь друг с другом, это, конечно, похоже на кардинальный обмен, потому при смешении крови возникает путаница: моя ли это кровь течет в моих венам? нет, это кровь моего друга; но ведь и моя кровь течет в венах моего друга. То есть «я» уже само по себе не является первым, но «ты», то же самое и наоборот.

Как же тогда полностью устраняется различие между «моим» и «твоим»? Различие между «моим» и «твоим» – это противопосталение, они существуют только друг в друге и друг с другом; поэтому если полностью устранить одно различие, то и другое также полностью исчезнет. Давайте сначала попытаемся в различии «моё» и «твоё» полностью устранить различие «твоё», что же мы тогда получим? Тогда мы получим преступления, нарушения закона, ибо вор, грабитель, мошенник, насильник не признаёт различие «моё» и «твоё», он вообще не признает «твоё». Но именно по этой причине он также совершенно теряет различие «моего». Даже если он сам этого не понимает, даже если он ожесточается против понимания, то правосудие понимает, что у преступника действительно нет «моего»; он как преступник находится вне этого различия, другими словами, чем богаче преступник становится за счёт украденного «твоего», тем меньше у него «моего». Теперь, в различии «моё» и «твоё» уберите полностью различие «моего», что же тогда мы получим? Тогда мы получим самопожертвование, самоотречение, истинную любовь. Но опять-же, если категория «твоё» полностью исчезает, что же тогда понимать рефлексии, даже если на мгновение это покажется странной мыслью? Для преступника – проклятие, что его «моё» исчезает, потому что он отменил «твоё». Для истинно любящего – благословение, что его «твоё» исчезает, так что всё принадлежит истинно любящему; как говорит Павел: «Всё ваше»[1], и как истинно любящий в определенном божественном смысле говорит: «Все моё». И всё же, всё же это только потому, что у него нет ничего «моего»; то есть, «всё моё, у которого нет ничего «моего». Но то, что все принадлежит ему – это божественная тайна; ибо, говоря человеческим языком, истинно любящий – это жертвенный любящий, самоотверженный, абсолютно самоотреченный любящий; он, говоря человеческим языком, обиженный, обиженный больше всех, хотя он сам делает себя таковым, постоянно жертвуя собой. Таким образом, он является полной противоположностью преступнику, который совершает правонарушение.

Земной любящий не является полной противоположностью преступнику, как бы он от него ни отличался; ибо земной любящий всё равно в каком-то, часто неосознанном смысле ищет своего, и значит, у него есть «моё». Только в самоотверженной любви категория «моё» полностью исчезает и полностью упраздняется различие «моё» и «твоё». Именно тогда, когда я не знаю ничего «моего», когда вообще нет ничего «моего», тогда все «твоё», как оно и есть в определенном смысле, и именно это означает жертвенная любовь. Тем не менее всё, безусловно всё, не может быть «твоим», так как в «твоём» есть противоречие, а во «всём» не может быть противоречия. Тогда происходит чудо, которое есть благословение небес на любовь самоотречения – в тайне вечного блаженства все становится Его, Того, у Которого вообще не было ничего «Моего», Того, Который в самоотречении превратил все «Своё» в «твоё». Ибо Бог есть всё, и именно не имея ничего «моего», самоотверженная любовь приобрела Бога и приобрела всё. Ибо тот, кто потеряет душу свою, обретет её; но различие «моего» и «твоего» или «твоего» и «моего» в земной любви и дружбе – это сохранение души. Только духовная любовь имеет смелость не желать ничего «моего», смелость полностью устранить различие между «моим» и «твоим», поэтому, потеряв свою душу, она обретает Бога. Здесь мы снова видим то, что понимали древние: добродетели язычников – блестящие пороки[1].

Только истинно любящий не ищет своего. Он не понимает строгих требований справедливости и равенства, даже объективности в отношении «своего»; он не понимает обмена, как это делает земная любовь, которая тоже понимает, как уберечься от обмана (следовательно, понимает, как уберечь «своё»); не понимает и товарищества, как это делает дружба, которая тоже понимает, что подобное надо отдавать за подобное, чтобы дружба могла быть сохранена (следовательно, понимает, как уберечь «своё»). Нет, истинно любящий понимает только одно – быть одураченным, быть обманутым, отдать всё, не получив ни малейшей награды – вот что значит не искать своего. О, бедный глупец, как он смешон в глазах мира! Истинно любящий абсолютно пострадавший – которым в некотором смысле он стал сам благодаря своему самоотречению. Но именно таким образом переворот «моего» и «твоего» достигает своей высшей точки, а значит, и любовь достигает своего высшего счастья в самой себе. Ни неблагодарность, ни зависть, ни недооценённая жертва, ни насмешка вместо благодарности, ничто, ни настоящее, ни будущее не могут рано или поздно заставить его осознать, что у него есть что-то «моё», или обнаружить, что он лишь на мгновение забыл различие между «моим» и «твоим», ибо он навечно забыл это различие и навечно осознавал себя в жертвенной любви, осознавал себя в самопожертвовании.

Любовь не ищет своего. Ибо истинный любящий не любит свои особенности; а любит каждого человека за его свои особенности; но фраза «свои качества» как раз выражает принадлежность; следовательно, любящий не ищет своего; как раз наоборот, он ищет «своего» другого человека.

Давайте на мгновение взглянем на природу. С какой бесконечной любовью природа, или Бог в природе, охватывает все различия в жизни и существовании. Вспомните хоть раз то, что вы так часто с восхищением созерцали, вспомните красоту поля! В любви нет, о, нет никакого различия – но какое различие в цветах! Даже самый маленький, самый незначительный, самый непривлекательный, бедный цветочек, незаметный даже в его ближайшем окружении, которого едва ли обнаружишь, если только не присмотришься внимательнее, он как будто говорит созидающей любви: «Позволь мне быть самим собой, чем-то особенным». И тогда любовь помогает ему стать ему чем-то особенным, но гораздо более прекрасным, чем то, на что бедный цветочек смел надеяться. Какая любовь! Первое – она не делает различий, вообще никаких; второе, подобное первому – в любви различиям она сама создает бесконечные различия. Чудесная любовь! Ибо что может быть труднее, чем любить, не делая никаких различий; и если не делать никаких различий, то что может быть труднее, чем делать различия? Представьте себе, что природа была бы такой же, как мы, люди, – суровой, властной, холодной, пристрастной, злой, капризной – и представьте, да, только представьте, что тогда было бы с красотой полей!

Так и в отношениях любви между человеком и человеком, только истинная любовь любит каждого человека за его свои особенности. Строгому, властному человеку недостает гибкости, ему недостает чуткости воспринимать других; он требует «своего» от каждого, желает, чтобы все были переделаны по его образу, подходили под его представления о людях. Или же он делает то, что в таком случае считается проявлением редкой степени любви; ибо он делает единственное исключение, он пытается, как он говорит, понять одного человека, то есть он представляет себе вполне определенным и конкретным, – но произвольным образом – нечто определённое об этом человеке, и затем требует, чтобы тот исполнил это представление. Является ли это особенностью другого человека или нет, это не важно, поскольку именно это задумал для него властный человек. Если сильному, властному человеку не дано творить, то он, по крайней мере, желает пересотворять, то есть ищет «своего», чтобы куда бы он ни указал, он мог сказать: «Вот, это моя идея, это моя мысль, это моё желание». Имеет ли суровый и властный человек ввиду что-то большое или малое, тиран ли он империи или домашний тиран на чердаке, по сути, безразлично; его природа та же: упорно не желать забывать себя, властно желать подавить индивидуальность другого человека или испортить ему жизнь. Природа та же – величайший тиран из когда-либо живущих, который владел целым миром для того, чтобы тиранить его, в конце концов, устал от этого и закончил тем, что мучил мух, но на самом деле он оставался тем же самым[2] .

И как строгое властное высокомерие ищет только своего, так и ограниченность, завистливо-властная, трусливо-боязливая ограниченность. Что такое ограниченность? Является ли ограниченность естественным качеством, то есть, является ли человек изначально, по промыслу Божьему, ограниченным? Нет! Ограниченность – это жалкое изобретение самого творения, когда, не будучи ни истинно гордым, ни истинно смиренным (ибо смирение пред Богом есть истинная гордость), оно творит себя, да ещё и бесчестит Бога, как будто Он тоже ограничен, как будто Он не может вынести индивидуальности – Он, который с любовью дает всё и всё же, всё же – дает всему индивидуальность. Поэтому не следует путать ограниченность со скромными дарами или с тем, что мы достаточно ограниченно называем ничтожным. Представьте себе такого ничтожного человека – если у него есть смелость быть самим собой перед Богом, то у него есть индивидуальность; но воистину такой ничтожный человек, да что я говорю, нет, такой благородный человек, не может быть ограниченным. Нужно остерегаться этой путаницы; чтобы не спутать простую, благородную простоту, которая многого не понимает, с узкой ограниченностью, которая трусливо и упрямо желает понимать только «своё». Ограниченному человеку никогда не хватало смелости для этого богоугодного дела смирения и гордости: быть самим собой пред Богом – акцент «пред Богом», ибо Он является началом и источником всякой индивидуальности.

Тот, кто осмелился на это, обладает индивидуальностью; он познал то, что Бог уже дал ему; и в этом же смысле он верит в индивидуальность каждого человека. Обладать индивидуальностью – значит верить в индивидуальность всех остальных; поскольку индивидуальность не «моё», это дар Бога, которым Он даёт мне быть, и всем даёт, и каждому даёт быть. Именно в этом и состоит непостижимое богатство благости в благости Бога, что Он, Всемогущий, даёт так, что получающий наделяется индивидуальностью; что Тот, Кто творит из ничего, тем не менее создаёт индивидуальность, так что творение, как противоположное Творцу, не становится ничем, хотя оно взято из ничего и есть ничто, но становится индивидуальностью. Ограниченность же, которую считают природой, не имеет индивидуальности, то есть она не верит в «свою» индивидуальность, поэтому она не может поверить в индивидуальность другого.

Ограниченность уцепилась за совершенно определённую форму, которую она называет «своей»; она ищет только этого, она любит только это. Если ограниченный человек находит это, то он любит это. Итак, ограниченность слипается с ограниченностью, они врастают друг в друга, что в духовном понимании так же пагубно, как вросший ноготь. И этот ограниченный союз считается высшей любовью, истинной дружбой, истинно верным, искренним единодушием. Как не понять, что чем больше человек цепляется за эту ограниченность, чем больше он отдаляется от истинной любви, тем большей ложью становится ограниченность – и тем хуже, если он злоупотребляет именем Бога и использует его для своей выгоды, вероятно, для того, чтобы ограниченность была единственным объектом Божьей любви, единственным, что Ему нравится. Это ограниченная связь одинаково ограниченна в обоих направлениях: и в поклонении отдельному человеку из «своего» круга, возможно, его основателя, или тому, у кого при малейшем испытании до малейшей мелочи доказывает, что обладает присущим ограниченности выражением лица, манерой поведения, голосом, образом мышления, манерой речи и душевностью; и так же ограниченна в желании вытеснить всё остальное. Именно потому, что ограниченность считается природой, а значит, неистинна; именно поэтому она никогда основательно и откровенно не полагается на Бога, но ограниченно обманывает себя и искажает Бога; именно поэтому у нее нечистая совесть.

Для того, кто обладает индивидуальностью, никакая чужая индивидуальность не является опровержением, а скорее свидетельством или ещё одним доказательством; ибо его не смущает то, что, по его мнению, каждый человек обладает индивидуальностью. Но для ограниченности любая индивидуальность есть опровержение; вот почему ограниченный человек испытывает холодное, неприятное беспокойство при виде чужой индивидуальности, и для неё нет ничего важнее, чем избавиться от этого. Ограниченность как бы требует от Бога уничтожения любой такой индивидуальности, чтобы оказалось, что ограниченность права и что Бог – ревнивый Бог, мелочно-ревнивый. Иногда оправданиемможет быть то, что ограниченность сама возомнила себе, что её жалкая выдумка и есть истина, поэтому желание всё запутать и всех сделать похожими на себя является доказательством искренней дружбы и истинного участия. В этом случае ограниченность, как правило, изобилует сердечными словами и заверениями. Но на самом деле это то, что обычно скрывается – самозащита, инстинкт самосохранения, которая заставляет ограниченность столь активно избавляться от всего, кроме своего собственного. По её затруднённому от нехватки воздуха дыханию слышно, что если она не избавится от этого ужаса, от этой тревоги, то она погибнет; по её взгляду видно, как неуверенно она чувствует себя глубоко внутри, и поэтому как коварно и как хищно она подстерегает жертву, чтобы показать, что ограниченность права и побеждает. Как находящийся в опасности для жизни позволяет себе всё, потому что речь идёт о жизни и смерти, так поступает и ограниченность; конечно, все средства, которые она использует для защиты своей жизни и для лишения жизни индивидуальности, должны быть, естественно, чрезвычайно ограниченными; ибо хотя она и позволяет себе всё, можно быть уверенным, что всё, что она себе позволяет, всё ограниченно.

«Но разве земная любовь и дружба не любят возлюбленного или друга за его личные качества?» Да, это верно, но однако это не совсем верно; ибо земная любовь и дружба имеют свой предел, они могут пожертвовать всем ради индивидуальности другого, но могут пожертвовать не собой, любовью или дружбой ради индивидуальности другого. Предположим теперь, что индивидуальность другого требует именно этой жертвы! Предположим, что любящий к своему восторгу увидел, что его любят, но и увидел, что это крайне пагубно скажется на индивидуальности возлюбленного, означает его гибель, как бы сильно он этого ни желал; да, тогда земная любовь как таковая не способна принести эту жертву. Или предположим, наоборот, что возлюбленный увидел, что такие отношения погубят любящего, полностью расстроят его личность: да, тогда земная любовь как таковая не в силах принести эту жертву. Но истинная любовь, жертвенная любовь, которая любит каждого человека за его особенные качества, готова принести любую жертву, ибо она не ищет своего.

Любовь не ищет своего; ибо она скорее желает дарить так, чтобы казалось, что подарок принадлежит получателю.

Когда в гражданских отношениях мы говорим о положении людей, мы делаем различие между теми, кто сам себе хозяин и теми, кто зависим от кого-то, и мы желаем каждому, чтобы он когда-нибудь смог, как говорится, принадлежать самому себе. Но и в мире духа принадлежать самому себе – это высшее, и помогать человеку стать самим собой, свободным, независимым, принадлежать себе, помогать ему стоять одному: это и есть величайшее благодеяние. Что тогда является величайшим благодеянием? Да, именно то, о котором мы говорили, если, конечно, не забывать, что любящий при этом должен остаться незаметным, чтобы тот, кому он помогает, не стал зависимым от него – будучи обязанным ему за величайшее благодеяние. Иными словами, величайшее благодеяние – это именно тот способ, которым совершается единственное истинное благодеяние. По сути, оно может быть оказано только одним способом, хотя в другом смысле, несколькими способами; если благодеяние оказывается не этим способом, то это далеко не величайшее благодеяние, да и вообще не благодеяние. Поэтому нельзя точно сказать, что является величайшим благодеянием, так как величайшее благодеяние – помощь другому человеку в самостоятельности – не может быть совершено напрямую.

Давайте попробуем разобраться с этим. Когда я говорю: «Этот человек стоит один благодаря моей помощи» – и это правда: то совершил ли я для него высшее? Давайте посмотрим! Что я имею в виду? Я говорю: «Он стоит один и исключительно благодаря моей помощи» – но тогда он не один, тогда он не принадлежит самому себе, тогда он обязан всем этим моей помощи – и он это знает. Помогать человеку таким образом – значит обманывать его. И тем не менее именно таким образом чаще всего совершаются в мире величайшие благодеяния, то есть так, как они не должны совершаться; и все же именно этот путь особенно ценится в мире – что естественно, ибо истинный путь делает себя невидимым, то есть, его не видно, и тем самым мир как бы освобождает тех, кто это совершает, от всякой зависимости. Но тот, кому помогают неверным, бессмысленным путём, неиссякаем в своём восхвалении и благодарности мне за величайшее благодеяние (что он теперь стоит один благодаря своей зависимости от меня); он, его семья, и все его родственники почитают и восхваляют меня как своего величайшего благодетеля, что я с любовью сделал его зависимым от меня, или – да, странно, человек выражает свою благодарность совершенно бессмысленно, ибо вместо того, чтобы сказать, что я сделал его зависимым от меня, он говорит, что я помог ему стоять одному.

Таким образом, величайшее благодеяние не может быть оказано так, чтобы получатель знал, что он этим обязан мне; ибо если он узнает это, то это не величайшее благодеяние. Если же человек говорит: «Этот человек стоит один – благодаря моей помощи», и то, что он говорит, правда: да, тогда он сделал для этого человека самое великое, что один человек может сделать для другого, он сделал его свободным, независимым, самим собой, своим собственным, и именно скрывая свою помощь, помог ему стоять одному. Стоять одному – с помощью другого! Вы знаете, что есть много авторов, которые используют тире при каждом удобном случае, без всякой мысли; есть и такие, которые используют тире с пониманием и уместностью; но поистине тире никогда не используется более значимо, чем в этом небольшом предложении – там, где его использует тот, кто, надо отметить, довёл его до совершенства, если такое возможно; ибо в этом небольшом предложении мысль о бесконечности содержится самым гениальным образом, преодолено величайшее противоречие. Он стоит один – это самое главное; он стоит один – вы больше ничего не видите; вы не видите ни помощи или поддержки, ни поддерживающей его неловкой руки неуклюжего человека, ему не приходит в голову, что кто-то помог ему; нет, он стоит один – с помощью другого. Но разве помощь этого другого спрятана, сокрыта от него – того, кому помогали? Нет, от него, от глаз независимого человека (ибо если он знает, что ему помогли, то он в самом глубоком смысле не является независимым, который помогает и помог сам себе), помощь другого сокрыта за тире.

Есть благородная мудрость, которая в хорошем смысле также бесконечно хитра и тонка. Это хорошо известно; если бы я упомянул иностранное слово, которым он называется, вряд ли в наше время нашелся бы человек, не знакомый с ним по имени; и всё же не так много найдётся тех, кто узнал бы его по описанию, если не упоминать его по имени. Он и его имя часто вызывет неодобрение в мире; и не удивительно, ибо мир – это очень запутанный мыслитель, у которого из-за обычных мыслей нет ни времени, ни терпения задуматься над одной мыслью. Этот благородный, простой, мудрый человек древности был мастером этой мудрости, и поистине этот благородный человек был не просто плохим или злым человеком; он был также, если можно так выразиться, он был, и этого нельзя отрицать, он был своего рода мыслителем, хотя и не столь глубоким, как язык нового образа мышления, хотя и не столь замечательным в своей способности объяснять – ибо он никогда не умел объяснять более того, что он понимал. Этот благородный остряк глубоко понимал, что самое большее, что один человек может сделать для другого – это сделать его свободным, помочь ему стоять одному – и в понимании этого он понимал и себя, то есть понимал, что если это нужно сделать, то помогающий должен уметь скрывать себя, должен великодушно желать уничтожить себя. Он был, как он сам себя называл, в духовном смысле повивальной бабкой, и трудился на этом поприще, принося всякую жертву, бескорыстно – ибо бескорыстие в том, что от того, кому помогают, было сокрыто, как ему помогают, и что ему помогают; бескорыстие в том, что мир не мог понять, а потому и оценить его бескорыстие, чего он никогда не может сделать, поскольку мир просто не может понять, почему человек не желает, чтобы его считали корыстным; и почему корыстный человек ещё более корыстно желает, чтобы его считали бескорыстным.

В этом понимании помощи другому человеку истинно любящий и тот благородный шутник сходятся. Последний сам знает, что он оказал другому человеку величайшую услугу, и это правда; он сам знает, как он работал для этого, сколько времени, усердия и искусства стоило ему убедить другого человека принять истину; сколько непонимания ему пришлось вынести от того, кому он помог, избавив его от глупости и открыв ему истину. Ибо искусство избавления человека от его глупости – опасное занятие; сам этот благородный мудрец говорит, что «люди могли так рассердиться на него, что бывало, кусали его каждый раз, когда он лишал их глупости» – ибо то, что утверждало их в глупости, они называли любовью. Что же удивительного в том, что они злились на всякого, кто хотел отнять у них это драгоценнейшее сокровище! Так он трудился; и когда работа была закончена, он тихо сказал себе: «Теперь этот человек стоит один». И так мы подходим к тире; и вместе с тире на губах этого такого благородного и в то же время такого озорного человека появляется улыбка, и он говорит: «Теперь этот человек стоит один – с моей помощью»; оставляя за собой тайну этой непостижимой улыбки. Воистину, в этой улыбке нет и следа злого умысла; он сам знает, что то, что он сделал, продиктовано благими намерениями, что это поистине благодеяние и это поистине единственный способ, которым оно может быть сделано: но улыбка, однако – застенчивая улыбка гениальности.

С любящим всё иначе. Он тоже говорит: «Теперь этот человек стоит один». Затем идет тире. О, но это тире для любящего – это нечто иное, чем улыбка; ибо каким бы благородным, великодушным и бескорыстным ни был этот мудрый плут, он не любил того, кому хотел помочь, с истинным чувством заботы. Тогда как с помощью хитрости тире этот плут выполняет эту задачу с бесконечной легкостью, в этом-то и состоит его искусство уметь сделать всё для другого человека, и при этом сделать вид, что вообще ничего не сделал: так и для любящего, хотя в смысле мышления тире бесконечно легко, в другом смысле (впрочем, заметьте, это незаметно) оно как затрудненное дыхание, почти как глубокий вздох. Ибо в этом тире сокрыта бессонная тревога, тяжелые ночные бдения, почти отчаянное напряжение; в этом тире таится страх и трепет, более ужасные потому, что никогда не находили выражения. Любящий понял, что поистине величайшее, единственное благодеяние, которое один человек может оказать другому – это помочь ему стоять одному, стать самим собой, принадлежать себе; но он также осознал, какую опасность и страдание таит в себе этот труд, и, прежде всего, какая страшная ответственность. Поэтому с благодарностью Богу он говорит: «Теперь этот человек стоит один – с моей помощью». Но в этой последней фразе нет самодовольства, ибо любящий понял, что по сути каждый человек стоит один – с помощью Бога, и что самоуничтожение любящего происходит как раз для того, чтобы он не мешать другому человеку его отношениям с Богом; так что вся помощь любящего бесконечно исчезает в отношениях с Богом. Он работает без вознаграждения; ибо он превращает себя в ничто, и как раз в тот момент, когда можно было бы сказать, что он может сохранить гордое самосознание в награду за свой труд, вмешивается Бог, и он снова уничтожается, что, однако, составляет для него вечное блаженство.

Предположим, во власти придворного было сделать себя важным для того, кому очень важна аудиенция у Его Величества. Но теперь, если представить такую ситуацию, предположим, что придворный, отойдя в сторону, может добиться, чтобы ищущий мог получить её в любой момент, интересно, не забудет ли проситель, радуясь, что может говорить с Его Величеством в любой момент, о бедном придворном; о бедном придворном, который имел с своей власти без любви предоставлять ищущему доступ к Величеству время от времени, имел право наложить на него особые обязательства, заставить полюбить себя за свою любовь; о бедном придворном, который вместо этого с любовью предпочел отойти в сторону и тем самым проложить просителю путь в любое время получить аудиенцию его величества, помочь ищущему обрести независимость, которая в любое время открывает доступ к его величеству!

Таков весь труд любящего. Воистину, он не ищет своего, ибо отдает именно так, как будто дар принадлежит получателю. Любящий как может, стремится помочь человеку стать самим собой, принадлежать самому себе. Но при этом, в известном смысле, в существовании ничего не меняется, за исключением того, что любящий, сокрытый благодетель, вытеснен вовне, потому что участь каждого человека – быть свободным, независимым, быть самим собой. Если любящий в этом отношении был соработником Бога, всё тогда стало так, как и должно было быть. Если помощь любящего заметна, то отношения нарушены, или помогающий не помогал с любовью, любящий не помогал должным образом.

Какое прекрасное воспоминание получает любящий в благодарность за весь свой труд! Он может, так сказать, всю свою жизнь свести к тире. Он может сказать: «Я трудился наперекор всем, с утра и до ночи, но то, чего я достиг – тире! (Если бы то, чего он достиг, можно было увидеть непосредственно, то он работал бы с меньшей любовью). Я страдал, как никто другой, так глубоко, как может страдать только любовь; но то, что я приобрел – тире! Я провозглашал истину ясно и обдуманно наперекор всем; но тот, кто принял ее – тире! Ведь если бы он не был любящим, тогда он менее обдуманно, открыто выкрикивал бы истину, и тогда у него сразу же появились бы последователи, которые бы приняли эту истину и приветствовали его как учителя.

Так неужели жизнь любящего потрачена зря, неужели он жил совершенно напрасно, раз нет ничего, совсем ничего, что свидетельствовало бы о его трудах и стараниях? Ответ: разве это искать своего – это не тратить жизнь впустую? Нет, воистину, эта жизнь не потрачена впустую; любящий знает это в блаженной радости в самом себе и в Боге. Его жизнь в определенном смысле совершенно растрачивается на существование, на существование других; не желая тратить ни времени ни сил на самоутверждение, на то, чтобы быть чем-то для себя, он готов погибнуть в самопожертвовании, то есть он целиком и полностью превращается в действующую силу в руках Бога. Поэтому его работа не может быть видимой. Его работа состоит именно в том, чтобы помочь другому человеку или другим людям стать своми, которыми в определенном смысле они были прежде. Но когда человек стал своим с помощью другого, тогда совершенно невозможно увидеть, что это помощь другого; ибо если я увижу помощь другого, то я увижу также, что тот, кому помогли, не стал своим.

[1] добродетели язычников – блестящие пороки] Аврелий Августин Иппонийский. (Блаженный Августин) «О граде Божьем», XIX, 25

[2] величайший тиран] римский император Домициан. Светоний, "Домициан", глава 3.

странное слово, которым она называется] ирония.

сам этот благородный мудрец говорит] Платон, "Теэтет", 151; см. Философские крохи, стр. 15.

Глава 5 Любовь покрывает множество грехов

У временного существования есть три времени, и поэтому оно на самом деле никогда не существует абсолютно, или абсолютно в одном из них. Вечность же существует. Временный объект может иметь много различных свойств, в некотором смысле можно сказать, что он обладает всеми ими одновременно, поскольку он то, что он есть в этих различных свойствах. Но удвоение само по себе никогда не имеет временного объекта, как временное исчезает во времени, так и оно существует только в его свойствах. Напротив, когда вечное пребывает в человеке, это вечное удваивается в нем так, что каждое мгновение оно пребывает в нем, и пребывает двояко: в направлении вовне, и в направлении внутрь, обратно в себя, но так, что это одно и то же, ибо иначе это не удвоение. Вечное существует не только в своих собственных свойствах, но само в себе в своих свойствах, оно не только имеет свойства, но есть само в себе, когда оно имеет свойства.

Так и с любовью. Любовь есть то, что она делает, и она делает то, что она есть – и это в одно и то же время: в тот самый момент, когда она выходит из себя (направление вовне), она есть в себе (направление внутрь), и тот же самый момент, когда она есть в себе, тем самым выходит из себя, так что это выхождение и это вхождение, это вхождение и это выхождение – одновременно одно и то же.

Когда мы говорим, что "любовь дает смелость", мы подразумеваем под этим, что любящий по самой своей природе делает других смелыми, где бы ни присутствовала любовь, она распространяет смелость, человек легко приближается к любящему, ибо он изгоняет страх, в то время как недоверчивый отпугивает всех от себя, а хитрые и коварные распространяют вокруг себя страх и мучительное беспокойство, в то время как присутствие тирана угнетает как духота перед грозой – любовь дает смелость. Но когда мы говорим, что "любовь дает смелость", мы в то же время говорим что-то еще – что у любящего есть смелость точно так же, как когда говорят, что "любовь имеет дерзновение в день суда", то есть делает любящего смелым на суде.

Когда мы говорим, что "любовь спасает от смерти", то сразу возникает мысль об удвоении: любящий спасает другого человека от смерти, и он спасает либо в абсолютно таком же, либо в ином смысле самого себя от смерти, он делает это в одно и то же время, это одно и то же, не в один момент он спасает другого, а в другой момент он спасает себя, но в тот момент, когда он спасает другого, он спасает от смерти самого себя. Только любовь никогда не думает о последнем, о спасении себя, об обретении смелости, любящий с любовью думает только о том, чтобы придать смелости и спасти от смерти другого. Но поэтому любящий не забыт. Нет, тот, кто с любовью забывает себя, забывает о своих страданиях, чтобы думать о страданиях других, забывает все свои собственные несчастья, чтобы думать о несчастье других, забывает, что он сам теряет, чтобы с любовью рассматривать потерю другого, забывает свою собственную выгоду, чтобы с любовью смотреть на выгоду других: воистину, такое не забывается. Есть Тот, Кто думает о нем – Бог на небесах, или о нем думает любовь. Бог есть любовь, и когда человек из любви забывает себя, как Бог может забыть его? Нет, в то время как любящий забывает себя и думает о другом человеке, Бог думает о любящем. Любящий себя – он занят, он кричит и шумит, он отстаивает свои права, чтобы быть уверенным, что его не забудут – и все же он забыт, но любящий, который забывает себя, о нем помнит любовь. Есть Тот, Кто думает о нем, таким образом получается, что любящий получает то, что он отдает.

Посмотрите на удвоение: что делает любящий, то он и есть, или становится тем; что он отдает, то он и имеет, вернее, он получает это – удивительно, как "из ядущего вышла ядомое". Однако, возможно, кто-то скажет: "Не так уж удивительно, что любящий имеет то, что отдает, это всегда так; то, чего у человека нет, он и не может дать". О да, но всегда ли вы сохраняете то, что даете кому-то другому, просто отдавая – получать, и получать в точности то же самое, что вы отдаете, так что это отданное и полученное – одно и то же? Обычно, это, вероятно, не так, но наоборот, то, что я даю, получает другой, а не то, что я сам получаю то, что даю другому.

Так любовь всегда удваивается сама в себе. Это содержит истину, также, когда говорят, что любовь покрывает множество грехов.

В Священном Писании мы читаем то, что является собственным словом любви, что многие грехи прощаются тому, кто много возлюбил – потому что любовь в нем покрывает множество грехов. Однако на этот раз мы не будем говорить о этом. В этом небольшом эссе мы постоянно говорим о делах любви, поэтому мы рассматриваем любовь, направленную вовне. В этом смысле мы сейчас поговорим о том, что

ЛЮБОВЬ ПОКРЫВАЕТ МНОЖЕСТВО ГРЕХОВ.

Любовь покрывает множество грехов. Ибо она не открывает грехов. Но не открывать того, что все же должно существовать, поскольку они могут быть открыты, значит, скрывать их.

Понятие "многообразие" само по себе неопределенно. Итак, все мы говорим о многообразии творения, однако это же самое слово означает нечто совершенно иное в зависимости от того, кто говорит. Человек, который провел всю свою жизнь в уединенном месте и поэтому не умеет изучать природу, как мало он знает, и все же он говорит о многообразии творения! Естествоиспытатель же, объехавший весь мир, побывавший всюду, как над поверхностью земли, так и под ней, увидевший много чего, который иногда с помощью телескопа открывал в других случаях невидимые звезды, иногда с помощью микроскопа открывал в других случаях невидимых насекомых; какое поразительное многообразие он открыл, но он использует то же слово – "многообразие творения". И далее; в то время как естествоиспытатель радуется тому, что ему удалось увидеть, он охотно признает, что нет предела открытиям, поскольку нет предела открытиям даже в изобретенни приборов для проведения этих открытий. Значит, многообразие творения с постоянно изобретаемыми новыми инструментами становится все больше и больше, и всегда может казаться, что оно увеличивается – хотя, учитывая все обстоятельства, это все еще содержится во фразе "многообразие творения". То же самое относится и к многообразию грехов, поскольку это слово может означать совершенно разное в зависимости от того, кто его произносит.

Поэтому человек обнаруживает, что множество грехов постоянно увеличивается, то есть, через их открытие кажется, что оно постоянно увеличивается, естественно, также с помощью открытий, которые он делает о том, как хитроумно, как настороженно он действует, чтобы совершить открытие. Тот же, кто не cовершает никаких открытий, скрывает множество грехов, ибо для него это множество меньше.

Но открытие – это нечто похвальное, нечто достойное восхищения, даже если это восхищение иногда странным образом вынуждает объединять разнородное, ибо кто-то восхищается натуралистом, открывшем птицу, но кто-то также восхищается собакой, открывшей пурпур. Но мы оставим это без внимания, чего бы это ни стоило, но несомненно, что мир восхищается открытиями и восхваляет их. С другой стороны, тот, кто не совершает никакого открытия, как никто другой, ценится очень низко. Мы охотно говорим о ком-то, чтобы заклеймить его как чудака, погруженного в свои собственные мысли – "Он на самом деле ничего не открыл". И если мы хотим назвать кого-то особенно ограниченным и глупым, мы говорим "он, конечно, никогда не изобретет пороха", что не нужно в наше время, так как порох уже изобретен; так что в наше время было бы очень сомнительно думать, что именно он его изобрел. О, но открытие чего-либо вызывает в мире такое восхищение, что невозможно забыть завидную участь изобретателя пороха!

Конечно, легко заметить, что любящий, не совершающий открытий, в глазах мира выглядит очень посредственно. Ибо даже в отношении зла, в отношении греха и многообразия грехов, открывается, что есть изобретательный, хитрый, бесцеремонный, возможно, полуиспорченный наблюдатель, который действительно может делать открытия – и это высоко ценится в мире. Даже юноша в тот самый момент, когда он вступает в жизнь (ибо он, безусловно, будет против того, чтобы мир называл его глупцом) наиболее охотно раскрывает, как он познал и как открыл зло. Даже женщина в ее ранней юности (ибо она будет против того, чтобы мир называл ее "маленькой гусыней" или "деревенской простотой") охотно раскрывает, что она является высокомерным знатоком человеческих душ, естественно, в направлении зла. Да, это невероятно, как изменился мир по сравнению с древними временами, тогда мало кто знал себя, теперь все – знатоки человеческих душ. И это любопытно: если бы кто-то открыл, как человечен в своей основе почти каждый человек, то он вряд ли бы осмелился обнародовать свое открытие, опасаясь быть осмеянным, возможно, даже опасаясь, что общество оскорбится такой идеей. С другой стороны, если бы кто-то открыл, как каждый человек в основе своей ничтожен, как завистлив, как эгоистичен, как неверен, какие мерзости могут тайно обитать даже в чистейшем, то есть в том, кого глупцы, "гусыни" и "деревенская простота" считают чистейшим, тогда он тщеславно знает, что его принимают, что мир жаждет услышать результаты его наблюдений, его исследований, его рассказов. Таким образом, грех и зло приобрели большую над людьми власть, чем можно себе представить: так глупо быть добрым, так неумно верить в добро, так провинциально выдавать невежество, или быть непосвященным – непосвященным в сокровенные тайны греха.

Здесь мы совершенно ясно видим, как зло и грех в значительной степени являются следствием тщеславного сравнения себя с миром и с другими людьми. Ибо можно быть совершенно уверенным, что те же самые люди, которые только потому, что тщеславно боятся осуждения мира, стараются в общении с другими быть приятными и интересными, выдавая изощренное знание зла. Можно быть совершенно уверенным, что те же самые люди, когда они остаются одни в тихом размышлении, где им не нужно стыдиться хорошего, придерживаются совершенно другого мнения. Но в общении с другими, в обществе со многими или хотя бы с несколькими, то есть там, где компания позволяет сравнение, сравнительное отношение, о котором тщеславие может не осознавать, тогда каждый искушает другого раскрыть то, что он открыл.

Но бывает, что даже абсолютно мирской человек делает исключение, иногда немного снисходительнее судит того, кто ничего не открыл. Предположим, что два хитрых дельца должны были решить что-то друг с другом без свидетелей, но они никак не смогли это устроить, так что их совещание должно проходить в комнате с третьим, и этот третий, они знали, был очень влюблен и счастлив в первые дни любви. Не правда ли, что один из дельцов мог сказать другому "Ну, не имеет значения, что он здесь, он ничего не услышит"? Они сказали бы это с улыбкой, и этой улыбкой они отдали бы дань уважения своей проницательности, но все равно испытывали бы своего рода уважение к любящему, который ничего не открывает.

А теперь любящий! Ибо смеется ли мир над ним, насмехается ли над ним, жалеет ли его, или что ни говорит о нем мир, несомненно, что по отношению ко множеству грехов он ничего не открывает, ни этого смеха, ни этой насмешки, ни этой жалости, он ничего не открывает, он видит, но очень мало. Он ничего не открывает; мы здесь проводим различие между открытием как сознательным действием, как преднамеренной попыткой найти что-либо, и непроизвольным видением и слышанием чего-либо. Он ничего не открывает. И все же, смеются над ним или нет, насмехаются над ним или нет, но в основе своей человек испытывает внутреннее уважение к нему, потому что, покоясь, погруженный с свою любовь, он ничего не открывает.

Любящий ничего не открывает, поэтому он скрывает множество грехов, которые раскрываются благодаря открытию. Жизнь любящего выражает апостольскую заповедь быть младенцем во зле. Чем на самом деле восхищается мир как проницательностью – так это пониманием зла, мудрость же по существу – это понимание добра. Любящий не понимает зла, и не желает понимать; он есть и остается, он желает быть и оставаться в этом отношении ребенком. Поместите ребенка в логово разбойников (но ребенок не должен оставаться там так долго, чтобы он не испортился), поэтому пусть он остается там на очень короткое время, затем пусть он вернется домой и расскажет о всех своих переживаниях: вы увидите, что ребенок (как и любой ребенок) хороший наблюдатель и обладает отличной памятью, он все расскажет в мельчайших подробностях, но так, что в некотором смысле самые важное будет упущено, так что тот, кто не знал, что ребенок был среди разбойников, меньше всего заподозрит это из рассказа ребенка. Что же тогда упускает ребенок, что он не открыл? Он не обнаруживает зло. Однако ребенок описывает виденное и слышанное абсолютно точно. Чего же тогда недостает ребенку, что так часто превращает детское повествование в глубочайшую насмешку над старшими? Это ощущение зла, у ребенка отсутствует ощущение зла, так что ребенок не находит удовольствия в желании понимать его. В этом любящий похож на ребенка. Но в основе всякого понимания лежит, прежде всего, понимание между тем, кто понимает, и тем, что понимается. Значит, и понимание зла (как бы сильно оно не обманывало себя и других, что оно может сохранить чистоту, что оно есть чистое понимание зла) все же – понимание во зле, если бы этого понимания не существовало, если бы разумный человек не находил бы удовольствия в понимании этого, тогда бы он испытывал отвращение к пониманию этого, предпочел бы не понимать этого. Даже если это ощущение зла не указывает на что-то другое, это все же опасное любопытство ко злу, или это хитрый поиск оправдания собственной вины в распространении зла с помощью знания, или же это ложный расчет, повышающий собственную значимость человека с помошью знания об испорченности других.

Но пусть каждый строго хранит себя, ибо если из любопытства мы дадим злу мизинец, оно скоро откусит всю руку. И опаснее всего – иметь наготове запас оправданий, и стать лучше или казаться лучше по сравнению с испорченностью других – это плохой способ стать лучше. Однако, если даже это понимание открывает множество грехов, то какие открытия может сделать еще более сокровенное знание, действительно состоявшее в завете со злом! Как больной желтухой видит все в желтом цвете, так и такой человек, погружаясь все глубже и глубже, открывает увеличение множества грехов вокруг него. Его глаз насторожен и натренирован, увы, не в понимании истины, но лжи, так что его взгляд ствновится все более и более предвзятым, так что все осквернено, он видит зло во всем, нечистое даже в самом чистом – увы, и это видение (о, странная мысль!) однако, является для него своего рода утешением, ибо ему важно открыть как можно более безграничное множество. Наконец-то его открытиям нет предела, ибо теперь он открывает грех даже там, где он сам знает, что его нет, он открывает его с помощью злословия, клеветы, создании лжи, в которой он так долго тренировался, что наконец сам поверил в это. Такой человек открывает множество грехов!

Но любящий ничего не открывает. Есть нечто бесконечно торжественное, и в то же время такое детское, нечто напоминающее детскую игру, когда любящий, ничего не открывая, скрывает множество грехов – нечто напоминающее детскую игру – ибо так мы играем с ребенком. Мы играем, будто не видим ребенка, который, все же стоит перед нами, или ребенок играет, будто не видит нас, и это неописуемо забавляет ребенка. Детскость здесь в том, что любящий, как в игре, с широко открытыми глазами, не видит того, что происходит прямо перед ним; торжественность – в том, что он не видит именно зло. Хорошо известно, что жители Востока почитают безумных, но этот любящий, достойный почитания, так сказать, безумный. Хорошо известно, что в древние времена они совершенно справедливо проводили огромное различие между двумя видами безумия: одно было мучительной болезнью и оплакивалось как несчастье, другое называлось божественным безумием. Да простят нас за использование языческого слова "божественный", но это божественный вид безумия – с любовью не видеть зла, лежащее прямо перед тобой. Воистину, это действительно необходимо в наши умные времена, которые так много понимают во зле, что мы должны приложить некоторые усилия, чтобы научиться почитать это безумие, ибо, к сожалению, это слишком часто в наши времена, что тот любящий, который прекрасно понимает добро и не желает понимать зло, считается безумцем.

Представьте себе, чтобы упомянуть высший пример, представьте себе Христа в тот момент, когда он молчал перед Советом, представьте разъяренную толпу, представьте круг знати – и затем представьте, сколько взоров было направлено на Него, их глаз на Него, они только и ждали, чтобы Он посмотрел на них так, чтобы их взгляд мог передать обвиняемому их насмешку, их презрение, их жалость, их оскорбления! Но Он ничего не открывал, с любовью скрывая множество их грехов. Представьте себе, сколько было произнесено бранных слов, сколько оскорблений, сколько насмешек выкрикивали в Его адрес – и каждый участник так ужасно настаивал, чтобы его голос был услышан, чтобы прежде всего не казалось, что он настолько неописуемо глуп, что упустил возможность не участвовать в этом со всеми как истинное орудие общественного мнения, оскорбляя, причиняя вред, жестоко обращаясь с невиновным человеком! Но Он ничего не открывал, с любовью сокрыл множество грехов – ничего не открывая.

И Он – пример, любящий научается от Него, когда ничего не открывает и таким образом скрывает множество грехов, когда, как достойный ученик, "оставленный, ненавидимый, несущий свой крест", идет между насмешкой и жалостью, между оскорблениями и издевательствами, но с любовью ничего не открывает – воистину, это большее чудо, чем когда три мужа прошли невредимыми через раскаленную печь. И все же насмешки и упреки на самом деле не причиняют вреда, если тот, кого оскорбляют, не причинит вреда самому себе, открывая их, то есть становясь обиженным. Ибо, если он обижается, он открывает множество грехов. Если вы хотите прояснить, как любящий ничего не открывая, скрывает множество грехов, тогда когда-нибудь уберите любовь. Представьте, что у любящего была жена, которая любила его. И именно потому, что она его любила, она бы открыла, сколько согрешено против него, она, огорченная, с обидой в душе, открывала бы каждый насмешливый взгляд, она с сокрушенным сердцем слышала бы оскорбления – в то время как он, любящий, ничего не открыл. И когда любящий, поскольку он не мог не видеть и не слышать некоторые вещи, все же имел готовое оправдание для обидчика, что он сам виноват, тогда его жена не сможет открыть в нем никакой вины, но только еще более, сколько согрешено против него. Видите ли вы теперь, когда вы размышляете о том, что его жена и правда открыла, видите ли вы, насколько это верно, что любящий, который ничего не открывает, скрывает множество грехов? Представьте, что это применимо ко всем отношениям жизни, и вы признаете, что любящий действительно скрывает множество грехов.

Любовь покрывает множество грехов; ибо то, что она не может не видеть и не слышать, она скрывает молчанием, снисходительным объяснением, прощением.

Любовь скрывает множество грехов молчанием.

Иногда бывает, что двое любящих хотят сохранить свои отношения в тайне. Предположим теперь, что в тот момент, когда они признавались друг другу в любви и пообещали друг другу хранить тайну, совершенно случайно оказалось, что присутствовал третий, но этот незваный гость был честным и добрым человеком, на которого можно было положиться, и он поклялся им молчать, будет ли любовь этих двоих сокрыта и оставаться сокрытой? Но так поступает любящий, когда он ненароком, совершенно случайно, а вовсе не потому, что пытался, осознает грех человека, его вину, как он возмущен, или как он уличен в проступке – любящий хранит молчание и скрывает множество грехов.

Не говорите, что "множество грехов будет одинаковым, молчат или рассказывают о них, так как молчание, конечно же, не устраняет их просто потому, что никто о них не упоминает", лучше ответьте на вопрос – "Разве тот, кто раскрывает недостатки и грехи ближнего, не увеличивает множество грехов?" Даже если это и правда, что множество грехов остается одинаковым, умалчиваю я о них или нет, но когда я храню молчание, я все же содействую их сокрытию. И кроме того, разве мы не говорим, что слухи увеличивают их? Под этим мы подразумеваем, что слухи делают вину больше, чем она есть на самом деле. Но сейчас я не об этом. Совершенно в другом смысле следует сказать, что слухи, говорящие о недостатках ближнего, увеличивает множество грехов. Пусть никто не относится слишком легкомысленно к знанию о недостатках ближнего, как будто совершенно верно то, что когда-то было решено, что сказанное было правдой. Воистину, не каждый свидетель того, что истинно в отношении ошибки ближнего, поэтому невиновен; и только потому, что он стал свидетелем ошибки ближнего, он легко сам может стать виновным. Так растут слухи, или говорящий об ошибке своего ближнего, увеличивает множество грехов. То, что люди слухами, деревенскими сплетнями привыкли пытливо, легкомысленно, завистливо, возможно, злонамеренно изучать ошибки своего ближнего – это унижает человека. Конечно, было бы желательно, чтобы люди снова научились молчать, но если нужно говорить, а значит, говорить с удовольствием и легкомысленно, то пусть это будет вздор и чепуха – ошибка ближнего есть и должна быть слишком серьезным делом; пытливо, легкомысленно, завистливо говорить об этом – признак порочности. Но тот, кто рассказывает об ошибке своего ближнего, помогает развращать людей – ибо он умножает множество грехов.

К сожалению, совершенно очевидно, что каждый человек склонен видеть недостатки своих ближних и возможно, усугублять их, рассказывая о них. Если бы не было ничего другого (но увы, есть), то, мягко говоря, какая-то нервнозность, которая делает человека таким слабым в этом искушении, в этом возбуждении от возможности сказать что-нибудь плохое о своем ближнем, чтобы на мгновение привлечь внимание слушателей такой интересной историей. Но то, что уже достаточно пагубно, как это нервное желание, которое не может молчать, есть в человеке иногда ужасная, дьвольская страсть, разросшаяся до самых страшных размеров. Разве всякий разбойник, всякий вор, всякий насильник, словом, всякий преступник в глубине души так же испорчен, как человек, который сделал своей задачей, своим презренным занятием, насколько это возможно, громче любого когда-либо звучащего слова истины, простирающегося далеко по всей земле, редко достигающее чего-то полезного, вторгаясь в каждый уголок, куда вряд ли проникает слово Божие, возвещать беззаконие ближнего, слабости ближнего, грехи ближнего, чтобы навязывать каждому, даже непосвященному юноше это оскверняющее знание – разве всякий преступник на самом деле в корне испорчен так же, как такой человек, даже если это так, даже если бы зло, о котором он говорил, было правдой! Даже если это так, но немыслимо, чтобы человек, обладающий серьезностью вечности, мог строго утверждать, что описываемое им зло было безоговорочно истинным, и поэтому готов был пожертвовать своей жизнью в этом отвратительном служении истине: говорить о зле. Мы молимся в молитве Господней, чтобы Бог не ввел нас в искушение, но если случится, и если случится, что я впал в искушение – милостивый Боже, но еще одну милость – чтобы мой грех и моя вина были таковы, чтобы мир справедливо считал их отвратительными и возмутительными. Но самое ужасное – воплощать вину, вопиющую вину, воплощать вину и снова вину и новую вину изо дня в день – и даже не замечать этого, потому что все окружение, потому что сама жизнь превратилась в иллюзию, укрепляющую человека в том, что это ничто, что это не только не вина, но нечто чуть ли не достойное уважения.

О, есть преступники, которых мир не называет преступниками, которых он вознаграждает и чуть ли не почитает – и все же, все же лучше, не дай Бог, все же лучше прийти в вечность с тремя раскаяниями в убийствах на совести, чем как отъявленный клеветник с этим ужасным, нескончаемым грузом преступлений, которые копились из года в год, распространялись до немыслимых размеров, отправляли людей в могилу, отравляли самые близкие отношения, оскорбляли самое чистое сопереживание, оскверняли молодежь, сбивали с пути и развращали и старых и молодых, короче, распространилось в масштабах, которых не может нарисовать даже самое яркое воображение – это ужасный груз преступлений, для которых я так и не нашел времени раскаяться, потому что время нужно было для новых преступлений, потому что бесчисленное количество этих преступлений принесло мне богатство, внимание – все, кроме уважения, и прежде всего, веселую жизнь!

В отношении поджога мы различаем – знает ли тот, кто поджигает дом, что в нем живут люди или что он пуст: но злословием поджечь целое общество даже не считается преступлением! Мы все еще изолируемся от чумы – но для чумы, которая хуже восточной эпидемии, клеветы, развращающей душу и разум, мы открываем наши дома, за осквернение мы платим деньги, приносящего осквернение мы приветствуем как званого гостя!

Скажите же тогда, не правда ли, что умалчивая о пороках своего ближнего, любящий скрывает множество грехов, тогда как рассказывая о них, он увеличивает их.

Любящий скрывает множество грехов снисходительным объяснением.

Всегда есть объяснение тому, что нечто есть то, что оно есть. В основе ситуации лежат факт или факты, но объяснение нарушает равновесие. Каждое событие, каждое слово, каждый поступок, словом, все, может быть истолковано по-разному, и как ложно говорится, что по одежке встречают, так истинно можно сказать, что объяснение превращает объект объяснения в то, что он есть. Что касается слов другого человека, поступков, образов мыслей и так далее, то такой уверенности нет, так что принятие их действительно означает выбирать. Поэтому интерпретация, объяснение именно потому, что возможны различные объяснения – это выбор. Но если это выбор, то всегда в моей власти, если я любящий, выбрать самое мягкое объяснение. Но когда это мягкое или снисходительное объяснение объясняет то, что другие легкомысленно, опрометчиво, грубо, жестокосердно, завистливо, злобно, словом, без любви, как само собой разумеюшееся объясняют как вину, когда смягчаюшее объяснение объясняет это по-другому, тогда оно снимает то одну, то другую вину и тем самым уменьшает, или покрывает множество грехов.

О, если бы люди правильно понимали, как прекрасно они могли бы использовать свое воображение, свою сообразительность, свою изобретательность, свою способность увязывать, используя их всевозможными способами, чтобы найти смягчающее объяснение, тогда они все больше и больше вкушали бы одно из самых прекрасных радостей жизни, оно стало бы для них страстным удовольствием и потребностью, которое заставило бы их забыть обо всем остальном.

Разве мы не видим этого в других отношениях, например, как охотник с каждым годом становится все более и более страстно преданным охоте. Мы не одобряем его выбор, мы говорим не об этом, мы говорим только о том, что он с каждым годом все более и более страстно посвящает себя этому занятию. И почему он это делает? Потому что с каждым годом он накапливает опыт, становится все изобретательнее, преодолевает все новые и новые трудности, так что он, старый опытный охотник, теперь знает тропы, которые больше никто не знает, умеет выследить дичь там, где не может никто другой, теперь у него есть знаки, которые никто другой не понимает, теперь он изобрел более хитрый метод установки ловушки, так что он вполне уверен, что ему всегда удастся хорошо поохотиться, даже когда все остальные терпят неудачу.

Мы считаем тяжелым, но с другой стороны приятным и увлекательным делом – быть служителем правосудия, расследывающим вину и преступления. Мы поражаемся такому знанию человеческого сердца, что они знают все, даже самые изощренные отговорки и выдумки, как они помнят из года в год все, даже самые незначительные обстоятельства только для того, чтобы получить ключ к разгадке; как только при одном взгляде на обстоятельства они могут как бы заклинать их, чтобы они предоставили доказательства против виновных; как для их внимания не может быть ничего слишком малого, поскольку это поможет им понять преступление. Мы восхищаемся, когда такой служитель правосудия добивается успеха, вытерпев того, кого он называет действительно закоренелым и отъявленным лицемером, наконец удается сорватть с него маску и открыть его вину. О, разве не столь же приятно, столь же увлекательно, терпя то, что называется редким неподобающим поведением, открыть, что на самом деле это было нечто совершенно иное, нечто благонамеренное! Пусть назначенный государством судья, пусть служитель правосудия трудится над выявлением вины и преступления: остальные из нас не призваны быть ни судьей, ни служителем правосудия, но напротив, мы призваны Богом любить, то есть с помощью смягчающего объяснения покрывать множество грехов. Представьте такого любящего, от природы наделенного величайшими способностями, которым мог бы позавидовать любой судья, но все эти способности используются с усердием и старанием, которые сделали бы честь судье, в служении любви, чтобы тренироваться в искусстве, практиковать искусство – это искусство интерпретации, которое смягчающим объяснением скрывает множество грехов. Предствавьте его богатый, его благословенный опыт в самом благородном смысле, каким знанием человеческого сердца он обладает, сколько он видел замечательных и трогательных случаев, в которых, какими бы сложными они не казались, ему все-таки удавалось обнаружить хорошее или даже лучшее, потому что он долго, долго держал суждение в неопределенности до тех пор, пока вполне определенно не выявилось небольшое обстоятельство, которое привело его к разгадке, как быстро и смело, сосредоточив все свое внимание на совершенно ином аспекте вопроса, ему удалось обнаружить то, что он искал; как он, тщательно изучив обстоятельства жизни человека, получив самые точные сведения о его состоянии, он в конце концов восторжествовал в своем объяснении! Итак, он "напал на след", "ему удалось найти то, что искал", "он восторжествовал в своем объяснении" – увы, не странно ли, что когда эти слова читаются вне их контекста, почти каждый человек невольно связывает их с раскрытием преступления – мы все гораздо более склонны думать об открытии зла, чем об открытии добра. Итак, государство назначает судей и служителей правосудия для обнаружения и наказания зла. Что касается остального, мы создаем сообщества ради благой цели – чтобы облегчить бедность, воспитать сирот, спасти падших, но в дополнение к этим достойным начинаниям, получить с помощью снисходительного объяснения лишь малую, пусть даже очень малую власть над множеством грехов – для этого не создано ни одного сообщества!

Однако сейчас мы не будем говорить о том, как любящий при помощи снисходительного объяснения скрывает множество грехов, поскольку в двух предыдущих размышлениях мы рассматривали, что любовь всему верит и всего надеется. Но с любовью всему верить и с любовью всего надеяться – два основных приема, которые любовь, этот мягкий истолкователь, использует для снисходительного объяснения, скрывающего множество грехов.

Любовь покрывает множество грехов прощением.

Молчание на самом деле ничего не убирает от множества пресловутых грехов, снисходительное объяснение удаляет некоторую часть из множества грехов, показывая, что то или иное на самом деле не было грехом, прощение удаляет то, что все же нельзя отрицать как грех. Так любовь всеми силами стремится сокрыть множество грехов, но прощение – путь превосходнейший.

Выше мы вспомнили выражение "многообразие творения", давайте снова возьмем его для иллюстрации. Когда мы говорим, что ученый исследователь открывает множество чего-либо, тогда как по сравнению с ним невежественный, также говорящий о многообразии творения, конечно, знает очень мало, то значит, невежды не знают, что существует то или иное, но оно существует несмотря ни на что, оно не отнимается природой из-за их невежества, только в их невежестве оно для них не существует. Иное дело – отношение прощения грехов ко множеству грехов – прощение снимает прощенный грех.

Это чудесная мысль, а значит, и мысль веры, ибо вера держится за невидимое. Я верю, что видимое произошло из невидимого: я вижу мир, но не вижу невидимое, я в это верю. Но так же и в отношении "прощение-грех" есть отношение веры, на которое, однако, редко обращают внимание. Что здесь невидимое? Невидимое – в том, что прощение удаляет то, что все же существует; невидимое – в том, что то, что видно, все же не видно, ибо если оно видно, оно очевидно невидимо, так что его не видно. Любящий видит грех, который он прощает, но он верит, что прощение удаляет его. Этого нельзя увидеть, но грех увидеть можно, а с другой стороны, если бы грех нельзя было увидеть, то его нельзя было бы и простить. Как через веру человек верит невидимому в видимом, так и любящий через прощение верит в то, что видимое удалено. И то, и другое – вера. Блажен верующий, он верит в то, чего нельзя увидеть, блажен любящий, он верит в то, что он все же можно видеть, удалено.

О. кто может поверить этому? Любящий. Но почему прощение встречается так редко? Не потому ли, что вера в силу прощения так мала и так редка? Даже лучший человек, который ни в коем случае не желает держать обиду или злобу и далек от непрощения, часто говорит: "Я бы охотно простил его, но я не вижу, чем это может помочь". О, это совсем не видно! Но если вы сами когда-нибудь нуждались в прощении, вы знаете, на что способно такое прощение: почему же тогда вы говорите о прощении так неохотно и так недобро? Ибо действительно есть что-то недоброе в словах: "я не вижу, как мое прощение может помочь ему". Мы не говорим, будто человек должен стать более самодовольным, имея власть простить другого человека, вовсе нет. Это тоже было бы недоброе: поистине есть путь прощения, который заметно увеличивает вину вместо того, чтобы уменьшать ее. Только любовь может – я знаю, это похоже на шутку; но скажем так, только любовь очень изобретательна благодаря своему прощению в устранении греха. Когда меня удручает мысль о прощении (что я медленно прощаю, или что способность прощать дает мне чувство собственной значимости), то никакого чуда не происходит. Но когда прощает любовь, тогда происходит чудо веры (а всякое чудо есть чудо веры, что же удивительного в том, что вместе с верой исчезли и чудеса!) – то, что видно, через прощение – не видно.

Это стирается, это прощается и забывается, или, как Священное Писание говорит о Божьем прощении – Он бросает грехи за Свой хребет. Но о том, что забыто, человек не остается в неведении, ибо человек пребывает в неведении только о том, чего он не знает и никогда не знал; о том, что человек забыл, он знал. Забвение в этом высшем смысле противоположно не воспоминанию, а надежде, ибо надежда – в размышлении давать существование, забвение – это в размышлении отнять существование у того, что все же существует, стереть его. Писание учит, что вера держится за невидимое, но оно также говорит, что вера есть осуществление ожидаемого, а это значит, что то, на что надеются, есть как бы невидимое, что не существующему, наоборот, надежда через размышление дает существование. Забвение, совершаемое Богом в отношении греха, протовоположно творению; ибо творение – это рождение из ничего, забвение – возвращение в ничто. То, что скрыто от моих глаз, я никогда не видел, но то, что скрыто за моей спиной, я видел. И именно так прощает любящий: он прощает, забывает, стирает грех, с любовью он поворачивается к тому, кого прощает, но когда он поворачивается к нему, он не видит того, что у него за спиной. Так легко понять, что нельзя увидеть лежащее за спиной, как и то, что это выражение по праву является изобретением любви, но, с другой стороны, возможно, так трудно стать любящим, который через прощение прячет вину другого за его спину. Людям, как правило, легко возложить вину, даже за убийство, на совесть другого человека, но через прощение спрятать его вину за его спиной – это трудно. Но не для любящего, ибо он скрывает множество грехов.

Не говорите: "множество грехов остается таким же, независимо от того, прощается грех или нет, поскольку прощение ничего ни отнимает, ни прибавляет". Лучше ответьте на вопрос: "Разве тот, кто без любви отвергает прощение, не увеличивает множество грехов – только тем, что это его непрощение становится еще одним грехом, что тем не менее верно и должно быть учтено?" Но сейчас мы не будем заострять на этом внимание. Разве нет тайной связи между грехом и прощением? Когда грех не прощается, он требует наказания, он взывает к людям или к Богу о наказании, но когда грех взывает о наказании, он выглядит совсем иначе, гораздо больше, чем когда тот самый же грех прощен. Неужели это только обман зрения? Нет, это действительно так. Это, используя довольно несовершенный пример, не обман зрения, что рана, которая выглядит так ужасно, после того, как доктор промыл ее и обработал, выглядит менее ужасно, хотя это та же самая рана. Что же тогда делает тот, кто оказывается от прощения? Он умножает грех, он заставляет его казаться еще большим. И далее, прощение отнимает жизнь у греха, но отрицание прощения питает грех. Поэтому даже если не появился никакой новый грех, если сохраняется тот же старый грех, множество грехов на самом деле увеличивается. Когда грех сохраняется, действительно возникает новый грех, ибо грех умножается через грех, то, что грех сохраняется – на самом деле новый грех. И этот новый грех вы могли бы предотвратить, с любовью прощая, снимая старый грех, как поступает любящий, который скрывает множество грехов.

Любовь покрывает множество грехов, ибо любовь препятствует появлению греха на свет, душит его при рождении.

Даже если в отношении того или иного предприятия, работы, которую человек хочет выполнить, у него все готово, нужно дождаться еще одного момента – повода. То же и с грехом: когда он есть в человеке, он ждет повода проявить себя.

Повод может быть самый разный. Писание говорит, то грех берет повод от заповеди или от запрета. Сам факт того, что что-то заповедано или запрещено, становится поводом, а не повод породил грех, ибо повод никогда ничего не производит. Повод – это посредник, брокер, просто помогающий в обороте, он служит поводом только тому, что уже было принесено, что в ином смысле уже существовало именно как возможность. Заповедь, запрет искушает именно желанием ограничить зло, и если грех берет повод, он берет его, потому что запрет и есть повод. Так что повод – это как бы ничто, нечто стремительное, проходящее между грехом и запретом, в определенном смысле он принадлежит обоим, тогда как в другом смысле он как бы не существовал, хотя опять же ничто из существующего не возникло без повода.

Заповедь, запрет – это повод. В еще более печальном смысле грех в других – повод, который порождает грех в каждом, кто соприкасается с ним. О, как часто достаточно необдуманного, бессмысленного, небрежного слова, чтобы дать повод для греха! Как часто от легкомысленного взгляда увеличивалось множество грехов! Не говоря уже о том, что человек живет в повседневной обстановке, где он не видит и не слышит ничего, кроме греха и нечестия, какой богатый повод для греха в нем, какой легкий переход между тем, чтобы давать повод и получать повод! Когда грех в человеке окружен грехом, разве не похоже, что он как будто в своей стихии? Подпитываемый постоянным поводом, он процветает и растет (если можно говорить о процветании в связи со злом), он становится все более и более злобным, он приобретает все более и более определенную форму (если в связи со злом можно говорить о приобретении формы, поскольку зло – это ложь и обман, а значит, не имеющее формы), он укрепляется все более и более даже несмотря на то, что его жизнь парит над бездной, то есть не имеет точки опоры.

Однако все, что является поводом, способствует, поскольку это повод для греха, увеличению множество грехов.

Но есть одна среда, которая совершенно не дает и не явлется поводом для греха – это любовь. Когда грех в человеке окружен любовью, он вне ее стихии; он подобен осажденному городу, у которого оборвана всякая связь с его собственным народом, он подобен человеку, пристрастившемуся к пьянству, когда его посадили на скудный паек, он теряет силу, тщетно ожидая случая опъянеть. Что ж, правда, возможно (ибо не может порочный человек отклониться от своей порочности!), что грех может сделать любовь поводом для негодования, может взбунтоваться против нее. Однако грех не может долго противостоять любви, это его преимущество обычно бывает вначале, также как пьяница еще в первые дни, до того, как успело подействовать лечение, бушует всей силой своей слабости. И потом, если бы действительно и нашелся такой человек, что даже любовь могла бы сдаться – нет, любовь никогда не сдается, но человек, который постоянно живет без любви, пользуется поводом для греха: только потому, что есть один неисправимый, не следует, что мало исцеленных. Тогда по-прежнему точно и абсолютно верно, что любовь покрыает множество грехов.

О, властям так часто приходится изобретать очень хитроумные средства для содержания преступника в заключениии, и врач часто проявляет огромную изобретательность в разработке принудительных мер сдерживания безумного человека, но в отношении греха никакая среда не является столь принудительной, но никакая принудительна среда не явлется и столь спасительной, как любовь. Как часто тлеющий в человеке гнев только и ждал повода, как часто он угасал, потому что любовь не давала повода! Как часто погибала злая страсть, которая в похотливом предчувствии любопытства сидела на страже, выискивая повод, как часто она погибала при рождении, потому что любовь не давала ей никакого повода и с любовью следила, чтобы не могло быть никакого повода! Как часто она освобождала душу от той обиды, в котором так уверена и так подготовлена, притом даже настроена на то, чтобы находить все новые и новые поводы для обиды на мир, на людей, на Бога, на все; как часто она находила облегчение в смягчении, потому что любовь не давала вообще никакого повода для обиды! Как часто таяло этот тщеславный и дерзкий ум, считающий себя оскорбленным и непонятым, тем самым пользовался случаем стать еще более тщеславным, ища только нового повода доказать свою правоту – потому что любовь, столь успокаивающая, столь сглаживающая, не давала никакого повода для болезненного тщеславия! Как часто он возвращался к задуманному, чтобы лишь посмотреть, не удастся ли ему найти оправдывающий его повод, и как часто он не возвращался, потому что любовь просто не давала повода для оправдания – для оправдания зла! О сколько преступлений предотвращено, сколько злых намерений побеждено, сколько отчаянных решений предано забвению, сколько греховных помыслов остановлено на пути претворения их в поступки, сколько опрометчивых слов было вовремя пресечено, потому что любовь не дала повода!

Горе человеку, от которого исходит преступление, блажен верующий, который, отказываясь предоставить повод, покрывает множество грехов.

Глава 6 Любовь пребывает

«А теперь пребывает… любовь». (1Кор.13:13)

Да, слава Господу, любовь пребывает! Чего бы мир ни лишил вас, даже самого драгоценного, что бы ни постигло вас в жизни, как бы вам не пришлось страдать за своё стремление к добру, и если люди равнодушно отвернулись от вас, или как враги встали против вас, если никто не признаёт вас или ему стыдно признаться, что он вам обязан, если даже ваш лучший друг отрёкся от вас – но если вы в каком-либо вашем стремлении, в каком-либо вашем поступке, в каком-либо вашем слове воистину были вдохновлены любовью – тогда утешайтесь, ибо любовь пребывает. То, что вы знаете о любви, напоминается вам в утешение, о, это блаженнее, чем любые достижения человека, блаженнее даже, чем подчинение вам духов, блаженеее, чем когда о вас помнит любовь. То, что вы знаете о любви, напоминается вам в утешение – что ни настоящее, ни будущее, ни ангелы, ни бесы, ни, слава Богу, даже тревожные мысли вашего собственного беспокойного ума, не смогут отнять у вас, ни самые бурные и трудные моменты вашей жизни, ни в её последний момент, ибо любовь пребывает!

И если уныние сначала сделает вас слабым, так что вы потеряете желание желать, чтобы потом снова сделать вас сильным, увы, как это делает уныние, сильным вопреки унынию; если уныние желает опустошить вас, превратить всю жизнь в однообразное и бессмысленное повторение, то вы смотрите на всё, но так равнодушно; вы видите, как снова зеленеют поля и леса, видите, как снова движется в воздухе и воде разнообразная жизнь, вы снова слышите хор певчих птиц, снова и снова видите повсюду занятых различными делами людей – и вы точно знаете, что Бог существует, но вам кажется, как будто Он замкнулся в Себе, словно Он далеко на небесах, так бесконечно далеко от всей этой обыденности, ради которой вряд ли стоит жить; когда уныние будет преследовать вас всю вашу жизнь, тогда вы всё же знаете, но так неуверенно, что Христос существовал, но с другой стороны, с ужасающей ясностью вы понимаете, что это было восемнадцать столетий назад, поэтому Он кажется бесконечно далёким от всей этой обыденности, ради которой вряд ли стоит жить – о, тогда вспомните о том, что любовь пребывает! Ибо если любовь пребывает, то совершенно определённо можно сказать, что она в будущем, если вам нужно именно это утешение, и что она в настоящем, если вам нужно именно это утешение! Противопоставьте всем ужасам будущего это утешение – любовь пребывает; противопоставьте всем тревогам и слабостям настоящего это утешение – любовь пребывает. О, какое утешение для обитателя пустыни – с уверенностью знать, что есть источник воды, и как бы далеко он ни отправился, всегда будет источник воды: какой источник будет так потерян, какая смерть повлечет за собой столько страданий, если бы не было любви, и не было бы вечно!

Вот, это очень назидательная мысль, что любовь пребывает. Когда мы говорим так, то мы говорим о любви, поддерживающей всё существование, о любви Бога. Если бы она прекратилась хоть на мгновение, хоть на один миг, тогда всё придет в замешательство. Но она не прекращается, и поэтому, как бы всё ни было для вас запутано – любовь пребывает! Итак, мы говорим о любви Бога, об её свойстве пребывать.

Но в этой маленькой книге мы имеем дело только с делами любви, а значит, не с любовью Бога, а с человеческой любовью. Конечно, ни один человек по своей природе не является любовью; если он пребывает в любви, то он – любящий. И всё же любовь присутствует везде, где есть любящий. Можно подумать, и действительно чаще всего так думают, что любовь между человеком и человеком есть отношение между двумя. Это действительно верно, но и неверно, поскольку это отношение – это ещё и отношение между тремя. Во-первых, это любящий, затем тот или те, кто является объектом его любви; но третьим присутствует сама любовь. Когда по отношению к человеческой любви мы говорим, что любовь пребывает, тогда это легко представляется действием, или пребывать – не свойство любви как таковой, но свойство, приобретаемое в каждый момент, и в каждый момент, когда оно приобретается, снова становится активным действием.

Любящий пребывает, он пребывает в любви, сохраняет себя в любви, но именно этим он добивается того, что его любовь к людям пребывает. Он остаётся любящим, пребывая в любви, благодаря пребыванию в любви его любовь пребывает; она пребывает, и это именно над этим мы будем сейчас размышлять, что

ЛЮБОВЬ ПРЕБЫВАЕТ

«Любовь никогда не перестаёт» – она пребывает.

Когда ребенок провёл весь день с незнакомыми людьми и собирается идти домой, но боится идти один, а ему хотелось бы остаться как можно дольше, он говорит старшему, которые хочет уйти раньше: «Подождите меня», и старший делает так, как просит ребенок. Когда из двух человек один идёт быстрее другого, тогда последний говорит первому: «Подожди меня», и тогда второй делает то, о чём просит первый. Когда двое решили и с нетерпением ждут совместное путешествие, но один из них заболел, больной говорит «Подожди меня», и поэтому другой делает то, о чем его просят. Когда один человек, задолжавший другому деньги, не может расплатиться, тогда он говорит: «Подожди меня», тогда другой исполняет его просьбу. Когда влюбленная девушка видит, что её союзу с возлюбленным предстоят большие, и, возможно, длительные трудности, она говорит ему: «Подожди меня», и возлюбленный делает то, о чём его просят. И это очень прекрасно и похвально так ждать другого человека; но делает ли это любовь, мы пока не знаем. Возможно, время ожидания слишком коротко, чтобы показать, насколько то, что побуждает человека так ждать, заслуживает в решающем смысле называться любовью. Увы! Возможно, время ожидания было таким долгим, что старший сказал ребёнку: «Нет, мы больше не можем тебя ждать». Возможно, более медленный шёл так медленно, что более сильный сказал: «Нет, я больше не могу тебя ждать, не задерживаясь сам». Возможно, болезнь затянулась надолго, и друг сказал: «Нет, я больше не могу ждать тебя, мне придется путешествовать одному». Возможно, время тянулось так долго для того, кто не мог заплатить свой долг, что другой сказал: «Нет, я больше не могу ждать тебя, я должен получить свои деньги прямо сейчас». Возможно, перспектива женитьбы с молодой девушкой стала такой далёкой, что любящий сказал: «Нет, я больше не могу ждать тебя, я обязан перед собой и своей жизнью больше не откладывать это, надеясь из года в год на неопределённость» – но любовь пребывает.

То, что любовь пребывает, или более правильно, пребывает ли она действительно в том или ином случае, или прекращается – это так сильно занимает мысли людей, так часто является предметом их разговоров, и очень часто главным содержанием всех поэтических произведений. Это достойно похвалы, что любовь пребывает, но недостойно, что она недолговечна, что она прекращается, что она изменяется. Только первое – это любовь, второе, в силу изменения, кажется, что не любовь, поэтому и не было ею. Дело в том, что нельзя перестать любить, если человек поистине любит, то он и продолжает любить, если перестал любить, то он и не любил. Поэтому прекращение любви имеет по отношению к любви обратную силу. Да, я никогда не устану повторять и доказывать это: везде, где есть любовь, есть нечто бесконечно глубокое. Например, у человека могут быть деньги, и когда это прекращается, когда у него больше нет денег, тогда все равно остаётся верным, что у него были деньги. Но когда человек перестаёт любить, то он никогда и не любил. Что есть ещё такое кроткое, как любовь, и что такое строгое, ревностное к себе, наказующее, как любовь?

Теперь далее! Когда же любовь прекращается, если в любви, в дружбе, короче, в отношениях любви между двумя что-то встаёт между ними, то любовь прекращается: тогда между ними происходит, как мы говорим, разрыв. Любовь была связующим звеном, она в хорошем смысле была между ними, когда что-то другое встает между ними, любовь вытесняется, она прекращается, связь между ними разрывается, и разрыв приводит к разделению между ними. Итак, дело доходит до разрыва. Но христианство не знает этого языка, не понимает его, не желает понимать. Когда говорят о разрыве, то это потому, что считают, что любовь – это отношения только между двумя, а не отношения между тремя, как было показано. Разговоры о разрыве между двумя слишком легкомысленны, создаётся впечатление, что любовные отношения – это дело только этих двоих, и нет никого третьего, которого бы это касалось. Если бы тогда эти двое согласились о разрыве друг с другом, то возразить было бы нечего. Опять же, из-за того, что эти двое разорвали друг с другом, не значит, что эти же двое не могут любить других людей, поэтому они сохраняют способность любить, но их любовь теперь проявляется по отношению к другим. Всё равно виновный в разрыве будет иметь преимущество, а невиновный окажется беззащитным. Но все же ужасно, что невиновный человек слабее, да, в этом мире это дейсвительно так, но в понимании вечности так быть не должно. Итак, что же делает христианство? Его серьезность сразу сосредоточивает внимание вечности на человеке, на каждом из них. Ведь как двое любящих держались друг за друга в любви, так и каждый из них сам по себе держится за «любовь». Теперь с разрывом не всё так просто. Прежде чем дело дойдет до разрыва, прежде чем один разорвет свои любовные отношения с другим, он должен сначала отречься от «любви». Это важно, поэтому христианство не говорит о разрыве двоих друг с другом, но о том, что всегда может сделать только сам человек – отпасть от любви. Разрыв между двумя слишком похож на суету временного существования, как будто это не так опасно, но отречься от любви – да, в этом выражении есть серьёзность вечности. Вот, теперь всё в порядке, теперь вечность может поддерживать дисциплину и порядок, теперь невинный страдалец, попавший в разрыв и прошедший через него станет ещё сильнее, если он также не отступит от «любви». Если бы любовь была только отношениями между двумя, то один всегда был бы во власти другого, если бы тот был беспринципным человеком, желающим разорвать отношения. Когда отношения существуют только между двумя, тогда один постоянно властвует над ними, так как он может разорвать их, ибо как только один разрывает их, тогда отношения разрушаются. Но когда их трое, тогда один не может этого сделать. Третий – это, как мы говорили, сама «любовь», за которую в разрыве невинно пострадавший может держаться, и тогда разрыв не имеет над ним власти. Но и виновный не должен обольщаться, что заключил выгодную сделку в этом деле, ибо отпасть от любви – да, это самая дорогая цена, это имеет иную серьёзность, чем поспешно разорвать с одним человеком – и при этом во всех отношениях быть хорошим и любящим человеком.

Но истинно любящий никогда не отпадает от «любви», поэтому для него никогда не может быть разрыва, ибо любовь пребывает. Однако в отношениях между двумя может ли один предотвратить разрыв, когда другой разрывает отношения? Казалось бы, одного из них достаточно, чтобы разорвать отношения, и когда он разрывает их, то это уже разрыв. В определенном смысле так оно и есть, но если любящий не отпадает от любви, он может предотвратить разрыв, он может совершить это чудо, ибо если он пребывает, разрыв никогда не сможет произойти. Пребывая (и в этом пребывании любящий находится в завете с вечным), он сохраняет превосходство над прошлым, поэтому он превращает прошлое, и находящийся в нём разрыв, в возможность будущих отношений. Если смотреть на это с точки зрения прошлого, то с каждым днём и каждым годом разрыв становится всё очевиднее, но любящий, который пребывет, благодаря пребыванию принадлежит будущему, вечному, а с точки зрения будущего разрыв – это не разрыв, а возможность. О, но в этом силы вечности, и поэтому любящий, который пребывает, должен пребывать в любви, иначе прошлое постепенно будет набирать силу, и тогда постепенно становится очевидным разрыв. О, и в этом силы вечности – в решающий момент мгновенно превратить прошлое в будущее! И всё же оно обладает этой силой пребывать.

Как мне теперь описать это дело любви? О, если бы я мог быть неисчерпаем в описании того, что так невыразимо радостно и так назидательно для размышления!

Итак, между двумя произошёл разрыв; это было недоразумение, но один из них разорвал отношения. Но любящий говорит «я пребываю» – значит, разрыва ещё нет. Представьте себе составное сложное слово, в котором нет последнего слова, есть только первое слово и дефис (ибо тот, кто разрывает отношения, не может взять дефис с собой, дефис сохраняет любящий, как естественно принадлежащий ему), поэтому представьте первое слово составного слова и дефис, и представьте, что больше вы ничего не знаете, что вы тогда скажете? Вы скажете, это слово не закончено, чего-то не хватает. Так и с любящим. То, что он пришёл к разрыву – это ещё не очевидно, это можно знать только в понимании прошлого. Но любящий не знает прошлого, ибо он пребывает, и пребывание направлено в будущее. Так любящий выражает, что отношения, которое другой называет разрывом – это отношения, которые ещё не завершены. Но поскольку чего-то не хватает, то это ещё не разрыв. Значит, это зависит от того, как рассматривать эти отношения, а любящий – он пребывает.

Итак, дело дошло до разрыва, это был спор, который разлучил двоих, но один разорвал отношения, он сказал: «Между нами всё кончено». Но любящий пребывает, он говорит: «Нет, между нами ничего не кончено, мы ещё в середине предложения, это лишь незаконченное предложение». Разве это не так? В чём разница между отрывком и незаконченным предложением? Чтобы назвать что-то фрагментом, надо знать, что дальше ничего не будет, если об этом ничего не известно, то говорят, что предложение еще не закончено. С точки зрения прошлого, когда понятно, что больше ничего не будет, мы говорим: «это прерванный фрагмент», в отношении будущего, в ожидании продолжения, мы говорим: «предложение не закончено, чего-то не хватает». Тогда наступил разрыв, их разделило уныние, холодность, равнодушие, но один разорвал отношения, он сказал: «Я больше не разговариваю с этим человеком, я даже не вижу его», но любящий говорит: «Я пребываю, и поэтому мы разговариваем друг с другом, ведь в разговоре иногда бывает и молчание». Разве это не так? Но предположим, что прошло уже три года с тех пор, как они в последний раз разговаривали друг с другом. Вот, это случилось опять.

То, что это было три года назад, можно узнать только в понимании прошлого. Но любящий, который каждый день обновляется вечностью и пребывает, прошлое над ним не имеет никакой власти. Если бы вы увидели двух людей, молча сидящих рядом, и больше вы ничего о них не знали, могли ли вы предположить, что они уже три года не разговаривали друг с другом? Может ли кто-нибудь определить, как долго должно длиться молчание, прежде чем человек скажет: «Теперь разговор окончен», и если это можно определить, то в каждом отдельном случае можно только в смысле прошлого знать, так ли это, ибо несомненно, должно пройти время. Но любящий, который пребывает, постоянно отстраняется от своего знания прошлого, он не знает прошлого, он ждёт только будущего. Прерывается ли танец из-за того, что один танцор ушёл? В определенном смысле, да. Но если другой продолжает стоять в позе, выражающей поклон тому, кого не видно, и если вы ничего не знаете о прошлом, то вы скажете: «Сейчас начнётся танец, как только придёт тот, кого ждут». Избавьтесь от прошлого, утопите его в забвении вечности, пребывая в любви, тогда конец станет началом и не будет никакого разрыва!

Когда неверный бросил девушку, но она «на закате дня» каждый вечер сидит у окна и ждёт, и каждый вечер она выражает: «Сейчас он придёт, он придёт прямо сейчас», каждый вечер кажется, что разрыва не было, ибо она пребывает. То, что она сидит так каждый вечер в течение трёх лет, она не выражает в отдельный вечер; поэтому прохожий не обнаружит этого, так же как и она сама не осознаёт этого, если она действительно пребывает в любви. Однако, возможно, что девушка действительно любила себя. Она желала единения с возлюбленным ради себя самой; это было её единственным желанием, она всей душой желала этого. В благодарность за его исполнение она бы сделала всё, чтобы жизнь возлюбленного было как можно прекраснее, да, это правда, но всё же, всё же, она желала этого единения именно ради себя. Если это так, если она устаёт, если она начинает осознавать прошлое, продолжительность времени – тогда она больше не сидит у окна, она выражает, что произошел разрыв – но любовь пребывает.

Итак, произошел разрыв, каким бы ни был повод, один разорвал отношения, это было ужасно; ненависть, бесконечная, непримиримая ненависть на всю жизнь завладела бы его душой: «Я больше не желаю видеть этого человека, наши пути навеки разошлись, бездонная пропасть ненависти легла между нами». Он признаёт, конечно, что поскольку жизнь – это путь, они идут по нему вместе, но не в каком-либо другом смысле; он старательно избегает того, чтобы его путь пересекался с путём того, кого он ненавидит, мир слишком тесен, чтобы вместить их обоих, ему мучительно дышать с ненавистным одним воздухом; он содрогается при мысли, что вечность снова соединит их вместе. Но любящий пребывает. «Я пребываю, – говорит он, – и мы продолжим наш путь вместе». Разве это не так? Когда два шара (каждый может сам убедиться в этом), ударяются друг о друга так, что один из них в момент удара увлекает за собой другой, разве они не находятся в пути вместе? То, что это произошло в результате столкновения, не видно, это нечто прошлое, которое надо знать. Но любящий не желает знать прошлого, он пребывает, он продолжает путь с тем, кто его ненавидит, и поэтому нет никакого разрыва.

О, какой чудесной силой обладает любовь! Самое могущественное слово из когда-либо произнесённых, и к тому же созидающее слово Бога – «Будь», но самое могущественное слово из когда-либо произнесённых человеком – это когда истинно любящий говорит: «Я пребываю». Примирённый с собой и своей совестью, друг Божий, в завете со всеми добрыми ангелами любящий вступает беззащитным в опаснейшую битву, он только говорит: «Я пребываю». Так что он воистину любящий, он ещё победит, победит своим пребыванием, победит даже более славно, чем тот римлянин благодаря своей нерешительности; ибо пребывание в любви само по себе гораздо более славно. Так что он воистину любящий: нет никакого недоразумения, кроме того, которое рано или поздно должно быть преодолено его пребыванием, нет никакой ненависти, что должна в конце концов сдаться и уступить его пребыванию – если не сейчас, то в вечности. Вот, тот, кто присвоил себе любовь другого человека и владеет ею, должен каждый момент бояться её потерять. Но тот, кто был ненавидим за его любовь, бесконечно уверен в том, что обретёт её. Если не сможет время, тогда вечность вырвет у другого ненависть, откроет ему глаза на «любовь» и тем самым на любовь, которая продолжалась всю жизнь, а теперь пребывает в вечности. Итак, любовь никогда не перестаёт – она пребывает.

Любовь пребывает – она никогда не перестаёт.

Слишком очевидно, что некий природное добродушие, некое доброжелательное участие и услужливость, которые мы с благодарностью ценим, однако, должны отдать некоторое время, чтобы стать любовью – что это утомляется со временем, или когда оно протекает так медленно, и, значит, длительный период времени. Продолжительность, длительность времени – это безусловно, крайняя необходимость, заставляющая большинство людей ликвидировать свои имения. В мире коммерции чаще бывает так, что дом рушится из-за того, что внезапно он изнашивается, но в духовном мире – столь многих уничтожает длительное время. У людей хватает духовных сил только на мгновение, но на длительное время они становятся непригодными. Но любовь пребывает. О, как хорошо поэты и писатели умеют описывать изменчивость всего, показывать власть времени над всем существующим во времени, над самыми великими, самыми могущественными, самыми славными достижениями, над чудесами света, которые со временем превратились в почти неузнаваемые развалины, над самыми бессмертными именами, которые со временем превратились в туманные легенды.

Но не может ли с любовью, пока она пребывает, что-то случиться, что она, несмотря на то, что пребывает, изменяется во времени, и это не её вина, а её беда? Тогда отношения будут такими: любовь пребывает, никакие обстоятельства не изменяют её и не заставляют отказаться от неё, но тем не менее она изменяется в то, что мы называем дряхлостью и это несмотря на то, что об этой самой любви можно сказать, что она никогда не переставала.

Поговорим немного о том, что так волнует людей, о земной любви, или о той девушке, которая, по словам поэта, каждый вечер «на закате дня» сидит у окна и ожидает своего возлюбленного, увы, а «время приходит и время уходит». Теперь это в далёком прошлом, потому что было, как говорит поэт, «в давно минувшие времена». В ожидании девушка не заметила, что «время пришло и время ушло» – зато время заметило её. Мы или говорим, что «время проходит», о, оно проходит так быстро для счастливых, но так неописуемо медленно для скорбящих! Или мы говорим, что «время приходит», о, оно приходит так медленно для тех, кто надеется, и слишком быстро для тех, кто боится! Но здесь поэт говорит, и так прекрасно, что время приходит, и время уходит, ибо он желает описать ожидающего, и для такогог человека оно не просто уходит и не просто приходит, оно приходит и уходит. Из сочувствия к ожидающей девушке время как бы взяло на себя обязанность сделать то, что должен был сделать неверный любящий. И когда наступало время, когда «он» должен был прийти, тогда время пришло, а «он» не пришёл, так снова шло время, пока не пришло время прийти «ему», тому, который так и не пришёл. Так, приходя и уходя, время утешало ожидающую девушку, пока она, убаюканная этим движением, не успокоилась в ожидании. Чудесно! Казалось бы, ожидание – это то, что больше всего не даёт человеку уснуть, а между тем ожидание, когда предаёшься ему, так успокаивает. И всё же это не так уж и чудесно. Ибо если бы вы легли спать, а потом вдруг, пока вы спали, мощный фонтан начал бы свою чрезвычайно бурное дело, вы бы проснулись от испуга. Но если бы вы прилегли отдохнуть у фонтана, вы бы никогда не спали более крепко, более сладко, более освежающе, более восхитительно, чем под журчание этого фонтана.

Итак, время приходило и время уходило, девушка, конечно, не отказалась от своей любви, но всё же она угасла, ибо исчезло не время, нет, оно пришло и ушло, но девушка угасла. Слава этой верной душе! И она достойна чести, величайшей человеческой чести: поэт воспевает её, не так, как поэт-ремесленник делает это за деньги, и не потому, что девушка могла быть знатного происхождения, и не потому, что поэт мог её знать. Нет, имя её неизвестно, известна лишь её прекрасная преданность, вдохновившая истинного поэта. Давайте никогда не будем забывать, что так оставаться верным своей любви – это благородный женский поступок, великое и славное деяние. Пока есть на свете хоть один поэт, её будут высоко почитать в мире, несмотря на все разговоры о суете семейной жизни, если же мир станет настолько убогим, что в нём не останется ни одного поэта, тогда человечество должно научиться отчаиваться в том, что нет поэта, и тогда снова появится поэт, который воздаст ей почести.

Но она угасла – жертва любви. А между тем это как раз самое высшее, что можно сказать о любом человеке: он был принесён в жертву. Вопрос лишь в том, было ли то, ради чего он был принесён в жертву, высшим. Но в вечном понимании жертва есть и остаётся, пока мир остаётся миром, гораздо большим достижением, чем победа. Ибо мир воистину не настолько совершенен, поэтому победа в мире, именно благодаря её отождествлению с миром, имеет серьёзную примесь убожества мира. То есть, победа в мире – это как стать чем-то великим в мире, а стать чем-то великим в мире, как правило – сомнительное дело, ибо мир не настолько прекрасен, чтобы его суждение о величии имело большое значение – разве что в качестве невольныго сарказма.

Итак, девушка стала жертвой любви. Увы, но земная любовь – это не любовь в высшем смысле и уж точно не высшая любовь, вот почему она угасла, любя в смерти, как и в жизни, но заметьте, земная любовь была ее высшим стремлением. И земная любовь – это желание всей её жизни, поэтому время имело над ней власть, поэтому она угасала в любви, покуда не угасла, тогда как она показала, что она имеет власть над временем, потому что она сама не отпала от своей любви.

Но любовь пребывает – она никогда не перестаёт. Ибо в самой духовной любви есть источник, берущий начало в вечной жизни. И то, что этот любящий тоже с годами стареет и когда-то умирает, ничего не доказывает, ибо его любовь пребывает вечно молодой. В своей любви он не держится за временное существование, как это делает земная любовь, зависящая от временного существования, ибо для его любви вечность – истинное время года. Когда он умирает, он просто достигает цели, когда он умирает, оказывается, что он ждал не напрасно. Увы, когда умерла юная девушка, тогда мы просто говорим: «К сожалению, оказалось, что она ждала напрасно». Как может любовь, которая пребывает, дряхлеть? Как может обветшать бессмертие? Но что дает человеку бессмертие, как не любовь, которая пребывает? Ибо земная любовь – самое прекрасное из преходящих вещей временного существования, но в то же время самое хрупкое его изобретение. Поэтому здесь кроется более глубокое противоречие. У девушки не было вины – она была и осталась верной своей любви. Но с годами её любовь несколько изменилась. Это изменение заложено в природе земной любви. Противоречие заключается в том, что при самом искреннем желании, при готовности к самопожертвованию, нельзя в самом глубоком смысле быть безоговорочно верным или пребывать в том, что само по себе не пребывает вечно – а земная любовь не пребывает вечно. Сама девушка, может быть, и не понимала, как это связано, но именно это упорство противоречий самой себе и сделало её смерть печальной. В том, что она стала жертвой, нет торжественности вечности, и поэтому, ни её вдохновения, ни её возвышенности, но в этом есть печаль временного существования, и поэтому оно вдохновляет поэта.

Юная девушка угасла. Даже если бы «он» и пришёл, то есть пришёл до того, как пришла её смерть, всё равно было бы уже слишком поздно. Она осталась, но время лишило её желания, желания, которым она жила, и это же желание поглотило её. Напротив, тот, кто любит в самом глубоком смысле, тот, кто пребывает, не дряхлеет, его любовь не иссякает. Если тот, кто не понял его, тот, кто охладел к нему, тот, кто ненавидел его, вернётся, он найдет его неизменным, неизменным в том же стремлении к вечному и с тем же тихим спокойствием во временном. Его любовь вечна, связана с вечностью, покоится в вечности, поэтому каждого мгновения он ожидает так же, как он ожидает вечности, и поэтому не испытывает беспокойства, ибо в вечности достаточно времени.

Когда ожидание любви по сути делает человека дряхлым, это должно быть потому, что его ожидание находится в зависимости от времени, и время обладает властью решать, исполнится ожидание или нет. То есть, ожидание – это в основном временное ожидание, но в таком ожидании нет любви, которая пребывает. То, что это ожидание по существу является чисто временным, придаёт ожиданию беспокойство. Время действительно не существует без беспокойства, оно не существует для бессловесных животных, которые совершенно лишены беспокойства, и часы, показывающие время, не могут этого сделать, когда останавливается движение. Но когда беспокойство, как это бывает в чисто временном ожидании, колеблется между исполнением и неисполнением так, что движение ускоряется во времени из-за того, что время проходит, и течение времени ускоряет беспокойство, поскольку о, да, если исполнение не наступает вовремя, то оно не наступает вообще – если это так, ожидание угасает. В конце концов беспокойство вроде бы исчезает, но, увы, так же, как болезнь перерастает в чахлость. Но у любящего, который пребывает, есть вечное ожидание, и это вечное уравнивает беспокойство, которое колеблется во времени между исполнением и неисполнением, но независимо от времени, ибо исполнение ни в коем случае не становится невозможным из-за того, что время прошло: этот любящий не истощается.

Какая верность в любви, которая пребывает! Мы отнюдь не желаем унизить любящую девушку, будто с её стороны была какая-то неверность (увы, неверность – неверному!), что она с годами слабеет и угасает, так что её земная любовь изменилась той переменой, которая и есть та самая перемена любви с годами. И всё же, всё же – да, это странное переплетение противоречащих друг другу мыслей, но даже высшая верность в земной любви не может быть ничем иным, как чуть ли не неверностью, потому что сама земная любовь не вечна. Противоречие заключается не в девушке, она осталась верна, противоречие, от которого страдала сама девушка, в том, что земная любовь не вечна, и поэтому невозможно с вечной верностью относиться к тому, что само по себе не вечно. Какая же верность любви – оставаться совершенно неизменным, без малейшего ослабления, одним и тем же в каждый момент, когда бы, в какое бы время и час ни вернулся к любящему непонимающий, враг, ненавистник! То, что пребывающий никогда не дряхлеет, для него самого является вечным приобретением, но это также, и так мы здесь считаем и так считает он сам – это дело любви в верности тому, кого он любит.

Но что может быть столь удручающим, да, почти отчаянием, если наступает момент, когда непонимающий возвращается и ищет понимания, когда враг возвращается и ищет дружбы, когда тот, кто ненавидел, возвращается и ищет примирения – что может быть столь удручающим, если бы любящий угас, так что ни понимание, ни восстановление дружбы, ни новое примирения в любви не смогли бы привести к этой блаженной радости вечности? А, с другой стороны, что может сделать момент прощения, переход к примирению таким естественным, таким лёгким, как то, что любящий (как было показано выше) постоянным пребыванием избавился от прошлого, ведь тогда с его стороны примирение готово, как будто и не было никакой разлуки. О, когда двое знают о прошлом, или о том, что разлука длится уже долго, тогда прощение часто становится трудным столкновением, и отношения могут никогда не восстановиться полностью. Но любящий ничего не знает о прошлом, поэтому он всё равно делает это последнее дело в любви – он смягчает удар, и нет никого столкновения: легче перехода к прощению и быть не может. Как часто случалось, что двое были почти на грани примирения, но одному, как говорится, причинили боль. Если это так, то наверное потому, что всплыло что-то недоброе из прошлого. Но невозможно причинить себе боль тем, что мягче самого мягкого, любовью. Поистине, ни одна лодка, мягко скользящая по глади воды туда, где камыши останавливают ее и смыкаются вокруг неё, не может быть более уверена, что она ни с чем не столкнётся, чем тот, кто возвращается и ищет примирения с любовью, которая пребывает!

Таков любящий. И что самое удивительное, что момент примирения мог бы стать бесплодной попыткой, напрасным усилием, потому что к тому времени любящий изменился – но он не допускает этого, ибо он пребывает, и никогда не истощается. И что переход к прощению должен быть таким же лёгким, как встреча с тем, кого вы видели час назад, что разговор о любви должен быть таким же естественным, как и с тем, с кем вы разговариваете, беглый темп должен быть таким же быстрым, как и между двумя людьми, которые впервые начинают новую жизнь – словом, не должно быть ничего, никакой остановки, которая могла бы оттолкнуть, ни секунды, ни доли секунды: любящий делает это, ибо он пребывает, и пребывая, никогда не истощается.

Глава 7  Милосердие – деяние любви, даже если оно ничего не может дать и ничего не может делать

«Не забывайте также благотворения и общительности»; но и не забывайте, что эта праздная светская болтовня о благотворительности и доброжелательности и щедрости и великодушии и дарах и пожертвованиях – как она немилосердна! О, пусть газетчики, сборщики налогов и приходские служители говорят о щедрости и считают и подсчитывают поступления; но давайте никогда не будем забывать того, что христианство по существу говорит о милосердии, что христианство в последнюю очередь обвинило бы в немилосердии бедных и нищих из-за того, что они не только нуждались в деньгах и так далее, но и отстранены от высшего, от способности проявлять милосердие, потому что они не могут быть щедрыми, милосердными, великодушными. Но проповедуют и проповедуют церковно-светски и светско-церковно о щедрости, благотворительности, – но забывают, даже во время проповеди-лекции, о милосердии. Это с христианской точки зрения неприлично. Бедный, сидящий в церкви, должен стенать, и почему он должен стенать? Может быть, для того, чтобы его стенание вместе с пасторским красноречием помогло бы открыть кошельки богатых? О нет, он должен стенать, он должен в библейском смысле «стенать» о проповеднике, потому что, как раз тогда, когда ему так хочется помочь, он терпит величайшую несправедливость. Горе тому, кто поедает дома вдов и сирот, но горе и тому проповеднику, который молчит о милосердии, чтобы говорить о благотворительности! Проповедь должна быть исключительно и только о милосердии. Если вы умеете правильно говорить об этом, тогда благотворительность последует как нечто само собой разумеющееся и в соответствии с личными способностями каждого. Но знайте, что, если человек, говоря о щедрости, добывает деньги, деньги, деньги, знайте, что, умалчивая о милосердии, он немилосердно поступает по отношению к бедным и нуждающимся, которым тем не менее помогает богатыми дарами щедрости. Знайте, что если бедные и несчастные беспокоят нас своими просьбами, тогда мы сможем исправить это благотворительностью, но знайте, что намного ужаснее, если мы заставим бедных и несчастных, стеная о нас к Богу, как говорит Писание, "препятствовать нашим молитвам" из-за того, что мы жестоко обращались с бедными и несчастными, несправедливо не говоря им о том, что они могут проявлять милосердие.

В этом разговоре о милосердии мы будем придерживаться этого и постараемся не путать милосердие с тем, что действительно принадлежит внешнему, над которым любовь как таковая не имеет власти, в то время как в ее власти безусловно, есть милосердие, так же как у любви есть сердце в груди. То, что у человека есть сердце в груди, совсем не означает, что у него есть деньги в кармане, но первое гораздо важнее, и безусловно имеет решающее значение для милосердия. И поистине, если бы человек не имел денег, но умел ободрять и вдохновлять бедных и несчастных словами о милосердии, разве не делал бы он столько же, сколько тот, кто бросает немного денег бедным или проповедует о благотворительности из кармана богатых!

Итак, мы будем рассматривать

МИЛОСЕРДИЕ – ДЕЛО ЛЮБВИ, ДАЖЕ ЕСЛИ ОНО НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ ДАТЬ И НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ ДЕЛАТЬ

Мы постараемся, в соответствии с дарованными нам способностями, сделать это как можно более понятным, как можно более привлекательным, как можно ближе донести до бедного – какое утешение для него в возможности быть милосердным! Мы поговорим об этом, избавляясь от некоторых мирских иллюзий. Но поистине наше желание в том,чтобы посредством сказанного сделать того, кто может быть щедрым и великодушным, настолько более смиренным в своем даянии, насколько это угодно Богу, настолько более скромным в божественной застенчивости, насколько подобает христианину, так желая давать и в то же время не желая признавать это милостыней, как тот, кто отворачивается, чтобы другие не увидели его стыда, что это приносит ему честь, или как тот, чья левая рука не знает, что делает правая.

Милосердию нечего дать. Само собой разумеется, что если милосердному есть что дать, то он дает более охотно. Но мы хотим сосредоточить внимание не на этом, а на том, что можно быть милосердным, не имея ни малейшей возможности что-то дать. И это очень важно, поскольку способность быть милосердным – гораздо большее совершенство, чем иметь деньги, а значит, и способность давать.

Если бы тот человек, прославившийся восемнадцать столетий назад, милосердный самарянин, если бы он не ехал верхом, а шел пешком по дороге из Иерихона в Иерусалим, где он увидел несчастного лежащего; если бы он не привез ничего с собой для перевязывания ран; если бы он не поднял несчастного, положил его на плечи, отнес его в ближайшую гостиницу, где хозяин ни при каких условиях не принял бы ни его, ни несчастного, потому что самарянин не имел ни гроша, и мог только просить и умолять этого жестокосердного хозяина быть милосердным, так как речь шла о человеческой жизни, если бы он этого не сделал, то… но нет, история еще не закончена, значит, если бы теперь самарянин, не теряя из-за этого терпения, снова пошел дальше, неся несчастного, отыскивал для раненого постель помягче, сидел рядом с ним, делал все для остановки кровотечения – но несчастный умер на его руках, разве тогда он не был бы милосердным, таким же милосердным, как милосердный самарянин – или кто-то против того, чтобы называть это рассказом о добром самарянине?

Возьмем историю о вдове, положившей две лепты в сокровищницу, но давайте внесем в историю небольшое поэтическое изменение. Две лепты были для нее огромной суммой, которую она накопила не сразу. Она долго копила, чтобы собрать их; а потом она хранила их завернутыми в маленькую тряпочку, и понесет их понесет в храм. Однако вор заметил, что у нее были эти гроши, украл их у нее и оставил вместо нее похожую тряпочку, в которой ничего не было – о чем вдова не знала. Поэтому она пошла в храм и положила в сокровищницу, как она думала, две монеты, но на самом деле, ничего: разве Христос не сказал бы о ней того, что Он сказал, что "она положила больше всех богатых"?

Впрочем, какое значение имеет милосердие без денег? Причем мирское высокомерие щедрости и благотворительности в конце концов заходит так далеко, что смеется над милосердием, у которого ничего нет! Ибо уже нехороша и достаточно возмутительна эта безжалостность земного существования, когда бедняк отдает свой последний шиллинг, а потом приходит богатый и дает сто риксталлеров, и тогда все видят сто риксталлеров, то есть, богатый своими дарами полностью заслоняет дар бедных – его милосердие. Но какое безумие, если Христос говорит истину, что бедные дают больше, какое безумие, что дающий меньше (богатый – и много), заслоняет дающего больше (бедный – и мало), и заслоняет даже того, кто дает больше всех! Но мир, конечно, говорит не так; он говорит, что богатые дают больше, и почему он так говорит? Потому что мир понимает только деньги, а Христос – только милосердие. И именно потому, что Христос понимает только милосердие, именно поэтому Он так внимательно относился к тому, что вдова дала только две лепты; и именно поэтому Он сказал бы, что нужно было и не так уж много, или что она могла дать еще меньше, и даже давая меньше, дала больше. Удивительна арифметика, или, вернее, чудесный способ счета, которого нет ни в одном учебнике по арифметике! Он употребляет замечательное выражение об этой вдове, что "она положила от скудости своей». Но величина дара увеличивается пропорционально бедности, то есть противоположно тому, как считает мир (что величина дара пропорциональна богатству), поэтому тот, кто еще беднее этой вдовы, давая одну копейку от своей бедности, отдал даже больше, чем эта вдова, которая, однако, по сравнению со всеми богатыми дала больше всех. Да, миру это кажется самым скучным способом исчисления, когда одна копейка может стать столь значительным, стать самым значительным даром. Мир и щедрость мира предпочли бы иметь дело с крупными суммами, настолько крупными, чтобы они удивляли, а однам копейка совсем не удивляет – как и то, что милосердие – одно из блестящих добродетелей. С другой стороны, в вечном понимании этот способ исчисления – единственно верный, он познается только вечностью, и путем отказа от мирских и временных иллюзий. Ибо у вечности самое острое зрение и наиболее развитое чувство милосердия, но она совершенно не разбирается в деньгах, так же как вечность испытывает финансовые трудности или, по Слову, меньше всего нуждается в деньгах. Да, над этим можно и смеяться, и плакать! Несомненно, было бы отличным поводом для смеха представить вечность в финансовом затруднении: о, но давайте немного поплачем, что временное существование совершенно забыло вечность, и забыло, что для вечности деньги – это меньше, чем ничего! Увы, многие считают, что вечность – это обман, а деньги – реальность: тогда как деньги в смысле вечности и истины – обман. Представьте себе вечность так, как вы желаете, только признайтесь, что из того, что вы видели во временном существовании, многое вы бы хотели снова найти в вечности, что вы бы желали снова увидеть деревья, цветы и звезды, снова услышать пение птиц и журчание ручья: но могли ли вы вообразить, что в вечности должны быть деньги? Нет, ибо тогда само Царство Небесное стало бы землей страдания; и поэтому этого нельзя представить, так же как тому, кто верит, что деньги – это реальность, нельзя представить, что существует вечность. Из всего, что вы видите, нет ничего, о чем с уверенностью можно сказать, что никогда не войдут на небеса, – так это деньги. И наоборот, нет ничего, о чем с уверенностью можно сказать, что войдет на небесах, – так это милосердие. Так что вы видите, что милосердие бесконечно не имеет никакого отношения к деньгам!

Но деньги, деньги, деньги! Тот иностранный принц возможно, сказал, когда повернулся спиной к могущественному Риму: «Здесь лежит город, который продается, и только ждет покупателя»: о, как часто можно поддаться искушению с отчаянием повернуться спиной к существованию с этими словами: «Здесь лежит мир, который продается, и только ждет покупателя» – поскольку он не готов сказать, что дьявол уже купил его!

В чем заключается серьезность жизни? Если вы действительно задавали себе этот серьезный вопрос, тогда вспомните, как вы на него ответили; или позвольте мне напомнить вам, как вы на него ответили. Серьезность – это отношения человека к Богу; везде, где мысль о Боге пронизывает то, что человек делает, думает, говорит, есть серьезность, в этом и есть серьезность. Но деньги – бог мира, поэтому он считает, что все, что связано с деньгами или имеет какое-либо отношение к деньгам – серьезность. Посмотрите на этого благородного простого мудреца древности, он не брал денег на свои наставления; и апостол Павел скорее предпочитал работать своими руками, чем осквернять Евангелие и унижать его апостольскую миссию и искажать проповедь Евангелия, беря за это деньги. Что мир думает об этом? Да, давайте не будем глупо спрашивать, каково суждение мира об этом благородном простом человеке и о святом апостоле, ибо сейчас мир выучил наизусть им своего рода панегирик. Но если бы хоть один наш современник поступил бы в этот момент так, как эти двое, что бы современники думали о нем? Они бы думали, что он чудак, что он фантазер; они бы думали, что такому человеку «недостает серьезности». Ибо зарабатывать деньги – это серьезность; зарабатывать много денег, даже на продаже людей – это серьезность; зарабатывать много денег на гнусной клевете – это серьезность. Проповедовать какую-то истину, при этом еще и зарабатывая много денег (ибо важно не то, что это истина, а только то, что ты зарабатываешь деньги) – это серьезность. Деньги, деньги – вот это серьезность.

Так нас с самого раннего детства приучают к безбожному поклонению деньгам. Позвольте привести пример, лучший из тысяч и тысяч – ибо перед лодкой, пробирающейся сквозь косяк сельди, сельди меньше, чем реальных примеров воспитания в поклонении деньгам. Представьте себе дом, в котором глава семьи издает приказ, что все они на следующий день (следовательно, воскресенье) должны пойти в церковь вместе. Но что происходит? Воскресным утром, когда пора идти, оказалось, что девочки еще не закончили одеваться. Тогда что говорит отец, серьезный отец, который серьезно воспитывает своих детей поклоняться деньгам? Да, естественно, он ничего не говорит, ну или почти ничего, ибо здесь нет повода ни для упрека, ни для порицания; он, конечно, говорит: «Если девочки еще не готовы, то им придется остаться дома, вот и всё». Но представьте себе, только представьте, как было бы ужасно, если девочки должны идти в театр, а они не были готовы в нужное время. Представьте себе, как воспримет это серьезный отец, а почему? Потому что они потратили впустую столько денег, тогда как оставаясь дома в воскресенье, они даже сэкономили деньги на пожертвовании. Теперь девочкам грозит суровый, строгий отцовский выговор; теперь это великое преступление, великий грех не быть готовым – и поэтому этот серьезный отец, который серьезно воспитывает своих детей, не должен оставить второй проступок безнаказанным. Ибо то, что это непослушание со стороны девочек – это самое малое – в этом случае вина была бы столь же велика и по воскресеньям; нет, серьезность в том, что деньги были потрачены впустую. Вот это вы называете быть отцом, вот это вы называете обладать отцовским достоинством и правильно использовать это достоинство, вот это вы называете воспитанием детей! Может быть, это и воспитание, только так воспитывают не людей, а скорее, глупцов и монстров!

Но если у человека такое представление о деньгах, какое же тогда у него может быть представление о милосердии без денег? Такое милосердие следует считать своего рода безумием, фантазией. Но ведь вечность и христианство тоже надо считать своего рода безумием, фантазией! Император-язычник сказал, что деньги не пахнут. Напротив, христианство учит, как правильно пахнут деньги. Он учит, что деньги как таковые дурно пахнут. Поэтому для того, чтобы развеять зловоние, нужно что-то сильно благоухающее. Имейте милосердие: вот так нужно отдавать деньги; без него деньги дурно пахнут. Вот, это может сказать даже нищий, и этим выражением он должен стать таким же бессмертным, как этот император – и человек денег. Милосердие – сильнейшее благоухание. Если молитва – это приношение уст и угодна Богу, то милосердие поистине приношение сердца и, как говорит Священне Писание, приятное благоухание Богу. О, никогда в своих мыслях о Боге не забывайте, что у Него нет ни малейшего представления о деньгах!

Мой слушатель, если бы вы были оратором, что бы вы выбрали: говорить с богатыми о проявлении благотворительности или говорить с бедными о проявлении милосердия? Я точно знаю, что бы я выбрал, скорее, что бы я выбрал, если бы только был оратором. О, есть что-то неописуемо примирительное в разговоре с бедными о проявлении милосердия! И как это нужно, если не ради бедных, то ради вас самих, в чем вы легко можете убедиться. Ибо только попробуйте это, и вы увидите, что ваше представление изменится, что будто бесполезно говорить с бедными о милосердии, поскольку им нечего дать, и поэтому приходится говорить с богатыми о милосердии к бедным. Таким образом, если бедный испытывает нужду в своей бедности, а затем и мир отвергает его положение о том, что он может проявлять милосердие, тогда его отмечают, его оставляют как жалкий объект милосердия, который в лучшем случае может поклониться в смиренной благодарности – когда богатые так добры, что проявляют милосердие! Боже милосердный, какое немилосердие!

Итак, речь обращена к вам, бедные и несчастные! О, будьте милосердны! Сохраните в своей груди то сердце, которое, несмотря на бедность и несчастья, сочувствует несчастью других; то сердце, которое перед Богом уверено, что может быть милосердным, причем быть милосердным в высшей степени, в замечательном и превосходном смысле, даже если ему нечего дать. «О, будьте милосердны!» Вот опять, кто тут сразу же невольно не подумает о бедных, о мольбе нищих к богатым: «будь милосерден»? – как бы ни было неправильно это выражение, ибо просят о милостыне. И поэтому мы говорим правильно, мы, говорящие бедным, беднейшим из всех: «О, будьте милосердны!» Наконец, не позволяйте этой завистливой мелочности земного существования настолько развратить вас, чтобы вы забыли, что вы можете быть милосердным; так развратить вас, чтобы ложная застенчивость подавляла самое лучшее в вас! Ложная застенчивость – да, пока не пришла истинная, о, если бы она всегда приходила, но в любом случае она должна прийти с деньгами; если вы получаете деньги и, следовательно, можете отдавать, тогда, и только тогда вам нечего будет стыдиться. Будьте милосердны, будьте милосердны к богатым! Помните, в вашей власти милосердие, тогда как у него деньги! Не злоупотребляйте этой властью; не будьте настолько немилосердным, чтобы взывать к небесам о наказании за его немилосердие. Да, мы хорошо знаем, какое дело миру до стонов бедных к Богу, когда они обвиняют богатых, и все же этот невольный вздох, это незамеченное слово важнее всего: но все же, все же, хотя я и не чужд громкого крика, – я все отбрасываю все это, лишь бы только ни один бедняк не мог втайне справедливо обвинить меня перед Богом. О, будьте милосердны! Если богатый скуп и мелочен, или, даже если совсем не скуп в деньгах, но молчалив и противен, тогда вы будьте богаты милосердием и состраданием! Ибо милосердие творит чудеса; оно превращает два лепты в огромную сумму, когда бедная вдова отдает их; оно превращает скудный дар в огромное количество, когда бедный милосердно не упрекает богатого; оно делает неохотно дающего менее виноватым, когда бедный милосердно скрывает это. О, скольких людей сделали немилосердными деньги! Во власти ли денег делать немилосердными тех, кто не имеет денег? Тогда власть денег полностью восторжествовала. Но если власть денег полностью восторжествовала, то и милосердие полностью упразднено.

Милосердие ничего не может делать. Священные истории помимо прочего, имеют то замечательное свойство, что при всей своей простоте в них всегда говорится все, что должно быть сказано. Так же обстоит дело в Евангелии и о богатых и бедных. Ни нищета Лазаря, ни роскошь богатых не расписана и не изображена подробно; однако есть одна деталь, которая заслуживает нашего внимания. Сказано, что Лазарь лежал у ворот богатого в струпьях, и псы приходя лизали струпья его. Что представляет собой этот богатый человек? Немилосердие, а точнее нечеловеческое немилосердие. Чтобы проиллюстрировать немилосердие, мы можем поставить рядом милосердного человека. Это сделано в рассказе о добром самарянине, который на контрасте освещает левита и священника. Но богатый человек был жесток, поэтому евангелист в качестве иллюстрации использует псов. Какой контраст! Мы не будем преувеличивать и говорить, что псы могут быть милосердными, но в отличие от богатого человека, как будто псы были милосердными. И это ужасно, что когда богач отказался от милосердия, пришлось проявить милосердие псам. Но в этом сравнении между богачом и псами есть кое-что еще. Богач безусловно, мог что-то сделать для Лазаря, псы ничего не могли сделать; и все же кажется, будто псы были милосердны.

Заметьте, что именно то, о чем мы говорим в этом замечании. Отсюда естественно следует, что если милосердный может что-то сделать, тогда он только рад этому. Но не на это мы хотели бы обратить наше внимание, а на то, что человек может быть милосердным, не имея способности делать ни малейшего. И это очень важно, поскольку способность быть милосердным – это гораздо большее совершенство, чем способность что-либо делать.

Предположим, что из Иерихона в Иерусалим ехал не один человек, а двое, и что на них обоих напали разбойники, искалечили их, и ни один путник не прошел мимо – предположим, что один из них не мог делать ничего, только стонать, в то время как другой забыл и преодолел собственные страдания, чтобы сказать ласковые и дружеские слова, или, когда ему было очень больно, потащился к небольшому водоему, чтобы принести другому освежающее питьё. Или предположим, что они оба не могли говорить, но один из них в своей безмолвной молитве стенал к Богу о другом: неужели он тогда не милосерден? – Когда мне отрубят руки, я не смогу играть на цитре, и когда мне отрубят ноги, я не смогу танцевать; и когда я лежу искалеченный на берегу, я не могу броситься в море, чтобы спасти жизнь другого человека; и когда я сам лежу со сломанной рукой или ногой, я не могу броситься в огонь, чтобы спасти жизнь другого; но я могу быть милосердным везде.

Я часто думал о том, как бы художник изобразил "милосердие", но я рад тому, что это невозможно. Как только художник сделает это, сразу возникает сомнение, изобразил ли он милосердие или что-то другое. Милосердие, безусловно, проявляется, когда бедняк отдает пол-пенни и вместе с тем это все, что у него есть, когда беспомощный ничего не может сделать, но он все же милосерден. Но художник скорей предпочтет изобразить дар, и поэтому щедрость, и предпочтет изобразить то, что живописнее выглядит, какое-то великое достижение. Попробуйте изобразить вот это: бедная женщина, которая отдает другому единственный хлеб, который у нее есть, и вы непременно обнаружите, что вы не можете изобразить самого главного, вы можете только показать, что это один хлеб, но не единственный хлеб, который у нее есть. Датчане хорошо знакомы с опасностями моря. Есть картина с изображением отважного моряка, благодаря которому лоцманский катер так часто спасает человеческие жизни. Изображен он, и ниже с одной стороны затонувший корабль, а с другой стороны – лоцманский катер. Видите, это можно нарисовать. И как славно вести корабль по волнам, словно ангел-спаситель, и делать это смело, мужественно, и, если хотите, милосердно. О, но разве вы никогда не видели, разве вы никогда не представляли себе несчастья тех, кого, может быть, с детства или в последующие годы жизни настолько жестоко оскорбляли, настолько жестоко обращались, что они ничего, совсем ничего не могут сделать, возможно, едва ли могут выразить свое сочувствие довольно ясными словами, – неужели мы будем теперь настолько немилосердны, добавляя новую жестокость ко всем их страданиям – отрицать их возможность быть милосердными, – потому что невозможно представить, чтобы это сделал объект милосердия! И все же несомненно, что милосердие таких людей – самое прекрасное и самое истинное, и имеет еще одну ценность – они не были настолько притуплены своими собственными страданиями, чтобы потерять сочувствие к другим.

Представьте себе бедную вдову; у нее есть только одна дочь, но природа, будто мачеха, не наградила ее почти никакими дарами, которые могли бы утешить ее мать – представьте, что эта несчастная девушка, вздыхающая под тяжким бременем, но однако она в соответствии с теми крошечными способностями, которыми она наделена, неистощима в изобретательности сделать то немногое, то ничтожное, что она может сделать для облегчения жизни своей матери. Вот, какое милосердие! Ни один богатый человек не станет тратить тысячу долларов художнику для того, чтобы он изобразил это, ибо это невозможно изобразить. Но всякий раз, когда к ним приходит благородный благодетель, помогающий матери, бедная девушка смущается, ибо "он" может сделать так много – его милосердие затмевает милосердие девушки! О да, так оно и выглядит в глазах мира, пожалуй, и в глазах художника и ценителя искусства.

Итак, речь обращена к вам, несчастным, которые ничего не могут сделать: не забывайте быть милосердными! Будьте милосердны; это утешение для вас, что вы можете быть милосердными, не говоря уже о том, что вы милосердны гораздо больше, чем если бы я мог поручиться, что самые могущественные проявят к вам сострадание. Будьте милосердны к нам, более счастливым! Ваша несчастная жизнь подобна опасному обвинению любящего Провидения, поэтому в вашей власти устрашить остальных из нас; будьте милосердны! Воистину, сколько милосердия такой несчастный оказывает сильным и счастливым! Что милосердее – сильно облегчать страдания других, или страдая спокойно и терпеливо, милосердно стараться не мешать радости и счастью других? Кто из этих двух любит больше: счастливый, разделяющий страдания других, или несчастный, искренне разделяющий чужую радость и счастье?

"Но главное ввсе же в том, что нуждающимся нужно всячески помогать и делать все возможное для облегчения нужды". – Так говорят благие намерения временного существования, и не могут говорить иначе. Вечность, напротив, говорит: есть только одна опасность, опасность отсутствия милосердия; даже если всякая нужда была облегчена, но нет уверенности, что это было сделано из милосердия; и если это не так, тогда страдание, что это было сделано без милосердия, было больше, чем любая временная нужда.

Главная беда в том, что мир не понимает вечности. Временное существование имеет временное и постольку поспешное представление о нужде, а также чувственное представление о величии дара и о способности сделать что-нибудь для удовлетворения нужды. "Бедный, несчастный человек может умереть – поэтому крайне важно, чтобы ему помогли”. Нет, отвечает вечность, самое важное, чтобы ему было оказано милосердие, или чтобы помощь была помощью милосердия. "Соберите деньги, постройте нам больницы, это крайне важно". Нет, говорит вечность, самое важное – это милосердие. То, что человек умирает – это в понимании вечности не несчастье, но несчастье, если не было оказано милосердие. Примечательно, что там, под картиной, изображающей с одной стороны крушение, а с другой лоцманский катер, висит надпись: "Бедность – и насильственная смерть; процветание – и естественная смерть" – значит, смерть с обеих сторон. И вечность утверждает эту непоколебимую истину, что милосердие – это самое главное. Ни один мыслитель так не настойчив в своей мысли, как вечность; ни один мыслитель так не спокоен и так не безмятежен из-за преходящих явлений и преходящих опасностей, как вечность, что, по-видимому, подчеркивает, что наиболее важно оказывать помощь всевозможными способами; ни один мыслитель так не спокоен и так не безмятежен, как вечность. И ни один мыслитель так не уверен, что люди должны, наконец, сдаться и принять его мнение, как вечность, ибо она говорит: только подождите, мы поговорим об этом в вечности, и там разговор будет только о милосердии и только о различии между милосердным и немилосердным. О, если бы я мог представить лицо вечности, когда богач в ответ на вопрос, был ли он милостив, отвечает: “Я отдал сто тысяч рублей бедным”, ибо вечность будет смотреть на него в недоумении, как тот, кто не может понять, о чем говорит богатый человек; и тогда она снова задаст ему вопрос: был ли ты милостив? Представьте себе человека, который вышел к горе, чтобы поговорить с ней о своих делах; или что человек имел дело с ветром по поводу своих собственных достижений: вечность поймет то, что богач говорит о сотне тысячах рублей, и то, что имеют в виду могущественные люди о том, что они сделали все, не больше, чем гора или ветер поняли бы сказанное.

Разве это милосердие – давать сотни тысяч бедным? Нет. Разве это милосердие – давать полкопейки бедным? Нет. Милосердие – это то, как оно дается. Но тогда сто тысяч и полкопейки не имеют никакого значения, то есть я могу видеть милосердие в одном столько же, сколько и в другом; то есть милосердие может быть и может быть столь же совершенно проявлено как в отданной полкопейке, так и в ста тысячах. Но если я действительно вижу столько же милосердия в полкопейке, сколько и в ста тысячах, тогда я действительно вижу его больше в полшиллинге; ибо сто тысяч имеют случайное значение, которое легко привлекает к себе чувственное внимание и тем самым мешает мне видеть милосердие. Разве это милосердие, когда тот, кто может сделать все, делает все для несчастных? Нет. Разве это милосердие, когда тот, кто совсем ничего не может сделать, ничего не делает для несчастных? Нет. Милосердие – это то, как делается все это и ничего не делается. Но тогда я одинаково вижу милосердие в этом всем и в этом ничем; и если это так, то я действительно лучше вижу его в этом ничем, ибо способность делать все – блестящая внешность; она имеет случайное значение, которое, однако, все еще сильно воздействует на чувственное во мне, легко привлекает мое внимание к себе и мешает мне чувствовать милосердие.

Позвольте мне снова и снова проиллюстрировать это. Если бы вы захотели понаблюдать за движениями и кругами от камня, когда его бросают в воду, отправились бы вы в те далекие края, где с ревом низвергается могучий водопад, и там бросили бы камень, или бросили бы вы его в бушующее море? Нет, вы не сделаете ни того, ни другого. Потому что, хотя камень здесь, как и везде, совершал движения и образовывал круги, вы не сможете их увидеть. Поэтому вы поступите совсем наоборот, поищете тихую маленькую заводь, действительно, чем меньше, тем лучше, бросите камень и теперь, не отвлекаясь ни на что постороннее, можете действительно сосредоточить свое внимание, чтобы наблюдать за движениями как вы и хотели.

Что вы понимаете под значительным человеком? Действительно ли это человек, обладающий значительной внутренней ценностью? Если вы сейчас всерьез желаете посвятить себя наблюдению за таким человеком, то предпочтете ли вы видеть его в окружении огромного богатства или украшенным звездами и лентами? Не подумаете ли вы, что именно это мешает вам полностью сосредоточить свой ум на созерцании его значительной внутренней сущности? Так же и с милосердием. Милосердие – вот истинное значительность. Сто тысяч или мирское делание всего – это значительный дар, значительная помощь. Но одно значение – это то, что следует признавать; другое значение – то, которое следует оставить без внимания. И из-за недоверия самому себе вы хотите отбросить то, что следует оставить без внимания – увы, в то время как мир считает, что гораздо легче понять милосердие, когда оно дает сто тысяч, чем когда оно дает полкопейки, и поэтому считает, что легче увидеть милосердие глядя на то, что следует оставить без внимания, если человек действительно хочет увидеть милосердие.

Однако давайте не забывать, что милосердие может проявляться в обоих случаях, в полкопейке и в сотнях тысяч, во всем, что делает сильный, и в том ничем, что делают несчастные. Но даже если признать, что есть милосердие, вы все равно легко убедитесь в том, что чем больше, чем удивительнее дар, чем чудеснее помощь, тем больше есть чего-то, что будет мешать вам полностью сосредоточиться на милосердии. Об апостоле Петре сказано, что однажды, войдя в храм, он встретил хромого человека, просящего у него милостыню. Но Петр сказал ему: "серебра и золота нет у меня, а что имею, то даю тебе: во имя Иисуса Христа Назорея, встань и ходи" – и взяв его за правую руку, поднял; и вдруг укрепились его ступни и колени, и вскочив, стал и начал ходить. Кто посмеет усомниться в том, что это было дело милосердия, и более того, это было чудо? Но чудо сразу же привлекает к себе внимание и тем самым отчасти отвлекает от милосердия, которое никогда не становится более явным, чем когда оно вообще ничего не может сделать; ибо тогда просто нет ничего, что мешало бы совершенно определенно и точно увидеть, что это милосердие.

Только вечность понимает милосердие; поэтому, если вы хотите научиться понимать милосердие, вы должны учиться этому у вечности. Но если вы хотите понять вечное, тогда вокруг вас должна быть тишина, когда вы полностью сосредотачиваете свое внимание на внутреннем. Увы, сто тысяч, они шумят, по крайней мере, они легко могут так шуметь; вы как бы ошеломлены мыслью о том, что можете дать сто тысяч так же легко, как вы даете четыре копейки; ваш ум отвлекается, вы начинаете думать о славной возможности творить добро в таком размере. Но тогда нарушается вечное – что славное, благословенное, самое благословенное состояние – это быть милосердным.

А теперь власть и могущество! Это опять же легко сбивает с толку ум; вы поражены внешними вещами. Но если вы поражены, тогда вы можете быть уверены, что видите не милосердие, ибо милосердие не вызывает удивления. Чему тут, собственно, удивляться, когда даже самый несчастный лучше всех может проявлять милосердие? О, милосердие, если поистине видите его, оно не вызываетает удивления; оно касается вас, оно производит, именно потому, что это внутреннее, самое сокровенное впечатление на вас. Но когда внутреннее становится еще более явным, когда в нем нет ничего внешнего, или когда внешнее через смирение и незначительность скорее похоже на противоположность, и в чувственном понимании, буквально является препятствием для того, чтобы увидеть внутреннее. И когда это относится к милосердию, то мы имеем милосердие, о котором здесь шла речь, милосердие, которое есть дело любви, даже если оно ничего не может дать и ничего не может делать.

Глава 8 Победа примирения в любви, которая завоевывает побежденных

«И все преодолев, устоять»! Разве это не достаточно легко, разве это не само собой разумеющееся, что стоишь или продолжаешь стоять, когда все преодолеешь? Если действительно преодолел все, что тогда может сломить; когда действительно преодолел все, то есть ли еще что-то, против чего должен устоять? О, этот опытный апостол хорошо знал, о чем говорил! Само собой разумеется, что трусливый и боязливый никогда не подвергнет себя опасности, никогда не победит, он никогда не преодолеет все; напротив, он заранее признает себя побежденным, потому что он сдался. Но, с другой стороны, как раз когда человек все преодолел, он, пожалуй, ближе всего к тому, чтобы все потерять – если в этот момент он что-то теряет, он действительно теряет все, что тоже возможно для того, кто все преодолел. Момент победы, пожалуй, самый трудный, гораздо более трудный, чем любой момент борьбы. Именно победный возглас: “Все cделано” – это, пожалуй, самое двусмысленное слово из всех, когда в ту же секунду, когда произносится: “теперь все сделано", оно означает, что "все потеряно”; следовательно, можно говорить о том, чтобы устоять после того, как все преодолено; более того, только с этого момента действительно можно говорить об этом.

Теперь мы готовы понять принцип преодоления. Когда вы говорите, что человек преодолевает нечто, вы представляете его наклонившимся вперед, чтобы противостоять сопротивлению. Следовательно, в самом глубоком смысле не может быть и речи о том, чтобы устоять; ибо хотя сопротивление и противостоит ему, в другом смысле оно поддерживает того, кто наклоняется к нему. Но теперь, теперь все преодолено. Теперь это зависит от его положения и от того, будет ли он продолжать стоять, чтобы не потерять победу так же быстро, как он одержал ее. Разве это не так? Слабые, робкие поддаются сопротивлению; но храбрый, смело идущий навстречу опасности, если падает, то действительно падает, как говорится, на свои собственные ноги: как храбрый, он преодолевает сопротивление и все же падает. Он падает не в опасности, а в своем движении, то есть потому что он не устоял.

В другом месте Павел говорит, что по вере мы более чем победители. Но можно ли сделать больше, чем победить? Да, можно, если устоять после победы, сохранить победу и пребывать в победе.

Как часто приходится видеть, что тот, кто победил, напрягался так, что, в отличие от того греческого полководца, не одержал больше ни одной такой победы – ибо этого было достаточно для его гибели! Как часто приходится видеть, что тот, кто взял вес, не мог удержать его после; или что тот, кто не ослабевая победоносно боролся с бурей, измученный, не мог выдержать спокойствия, которое пришло с победой; или тот, кто вынес все изменения погоды, жару и холод, не мог вынести сильного ветра в момент победы! И как часто победа была одержана напрасно, если победитель затем становился гордым, тщеславным, высокомерным, самодовольным и, таким образом, проигрывал именно потому, что победил!

Если бы мы тогда уточнили мысль, что заключается в этом апостольском слове (устоять после того, как все преодолели), мы бы сказали: в духовном понимании всегда есть две победы, первая победа, а затем вторая, благодаря которой сохраняется первая победа. Различие между божественным и мирским не выразить точнее, чем это: мирское всегда говорит только об одной победе, божественное всегда говорит о двух. То, что ни один человек не может считать себя счастливым, пока не умрет (и тем самым оставит это оставшимся в живых), это может прийти в голову и мирскому разуму; но, мирской разум, напротив, придет в нетерпение, когда услышит что-либо о второй победе. А будут именно какие-то разговоры о том или об этом, как устоять после победы, если человеку случится проиграть в том, чему мирской разум, естественно, придает наибольшую ценность, проиграть в том, ради чего он перенес все тяготы борьбы; ибо если это так, у человека никогда не будет возможности гордиться дарованной ему победой, даже в этот самый момент.

Напротив, в самый момент своей победы, когда человек готовится праздновать триумф, именно в этот момент божественная рефлексия вводит его в новую битву, во всех отношениях самую трудную, потому что она более внутренняя, потому что в ней он борется с самим собой и с Богом. Если он падет в этой битве, то он падет от своей собственной руки; ибо в физическом и внешнем смысле я могу пасть от руки другого, но в духовном только один может погубить меня – это я сам; в духовном смысле убийство немыслимо – конечно, ни один преступник не может убить бессмертный дух. В духовном смысле возможно только самоубийство. И если человек побеждает в этой второй битве, это как раз и означает, что он не получает славы от первой победы; ибо победа в этом отношении означает воздать славу Богу. В первой битве он сражается против мира за одержанную победу; во втором конфликте он сражается вместе с Богом за эту победу. Только тогда человек, преодолев все, устоит, когда он сразу же, в самый момент победы, приписывает победу Богу. Пока он боролся, противодействие в некотором смысле помогало ему устоять; но когда он приписывает Богу славу победы, Бог является опорой, с помощью которой он стоит. То, что он победил и с помощью Бога (хотя победа во внешнем смысле может быть и без помощи Бога), вполне возможно; но помощь Бога на самом деле не становится очевидной до тех пор пока человек не победил. О, в глазах мира какая глупость – больше всего нуждаться в Божьей помощи после того, как победил!

Такая двойная битва или двойная победа теперь будут предметом нашего более интенсивного размышления, поскольку мы говорим о:

ПОБЕДА ПРИМИРЕНИЯ В ЛЮБВИ, КОТОРАЯ ПОБЕЖДАЕТ ПОБЕЖДЕННОГО.

Следовательно, когда говорят о "побежденном", предполагается уже одержанная первая победа. – Что это? Это преодоление зла добром. Борьба могла быть долгой и достаточно трудной; ибо если любящий должен преодолеть зло добром, это не решается сразу или одним ударом; напротив, битва часто становится все более и более напряженной и, если хотите, более опасной – если кто-то готов понять, что такое опасность. Чем больше добра проявил любящий по отношению к нелюбящему, тем дольше он выдерживал, воздавая за зло добром; тем ближе в определенном смысле опасность того, что в конце концов зло одолеет любящего если не иначе, то сделав его холодным и равнодушным к такому недоброму человеку. О, в добре, должно быть, заключено огромное богатство, которыым обладает только любящий, постоянное тепло неугасимого, очищающего огня в течение долгого времени, способность продержаться, воздавая за зло добром!– Но эта победа одержана, нелюбящий побежден.

Каковы отношения в этой борьбе? На одной стороне стоит любящий (или его еще можно назвать: добрый, благородный, ибо в первой борьбе еще не было очевидно, что он любящий), и на его стороне добро. На другой стороне стоит нелюбящий, сражающийся с помощью зла. Так они и борются. Задача любящего – сохранить себя в добре, чтобы зло не овладело им. Значит, он имеет дело не столько с нелюбящим, сколько с самим собой. Он стремится выиграть эту битву не ради нелюбящего, а ради добра, и в благородном смысле – ради самого себя. Следовательно, оба по отношению к самим себе они борются друг с другом, но вне друг друга, в некотором смысле они борются непримиримо, поскольку это битва между добром и злом. Один борется с помощью добра, другой – в завете со злом, и последний побежден.

Теперь отношения изменились; отныне становится вполне очевидным, что любящий присутствует в борьбе; ибо он борется не только за то, чтобы добро пребывало в нем самом, но миролюбиво борется за то, чтобы добро восторжествовало в нелюбящем, или он борется, чтобы завоевать побежденного. Следовательно, отношения больше не являются простыми отношениями борьбы, поскольку любящий борется на стороне своего врага от его имени ради него за него???, он желает бороться за дело нелюбящего до победы.

Это примирение в любви. Ибо когда враг или тот, кто причинил вам зло, приходит к вам и ищет прощения, так что вы готовы простить: это прекрасно и достойно похвалы, а также с любовью. О, но как поздно! Не говорите, что “вы даровали это немедленно, как только он попросил об этом”, – лучше подумайте, какую быстроту в примирении имеет истинная любовь по сравнению с этой или по сравнению с той быстротой, которая, будучи зависимой от поспешности или медлительности другого человека в том, чтобы просить прощения, по сути как раз и является тем самым опозданием, даже если случайно она приходит очень быстро.

Задолго, задолго до того, как враг задумает искать примирения, любящий уже примирился с ним. И не только это; нет, он перешел на сторону врага, он борется за его дело, даже если он этого не понимает или не желает понимать; поэтому он трудится, чтобы добиться примирения. Вот, мы можем назвать это борьбой любви или борьбой в любви! Сражаться с помощью добра против врага – это похвально и благородно; о, но сражаться за врага – и против кого? против самого себя, если хотите: это да, это и есть любовь, или примирение в любви! Так и примирение предписывается в Священном Писании. Эти слова гласят: “Итак, если ты принесешь свой дар к жертвеннику, и там вспомнишь… “ – и что, по-вашему, вы ожидаете дальше? Разве не то, что вы имеете что-то против кого-то? Но это не так. Написано «… и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником (ибо с даром нет никакой спешки, если это так), и пойди прежде примирись с братом твоим (ибо для примирения нужна эта спешка также ради дара, который ожидает у жертвенника), и тогда приди и принеси дар твой». Но не слишком ли много просится? Кто же тогда нуждается в прощении: тот, кто сделал зло, или тот, кто пострадал от зла? Конечно, именно тот, кто сделал зло, нуждается в прощении, о, но любящему, который пострадал от зла, ему нужно простить, ему нужно примирение, умиротворение, это слово, в отличие от слова «прощение», проводит различие, напоминая о добре и зле, но с любовью отмечает, что нужно и то, и другое. Прощение, когда о нем просят, не является примирением в самом совершенном смысле; но примирение – когда нужно прощать даже тогда, когда другой не думает просить прощения. Поэтому Священное Писание говорит: «Мирись с соперником твоим скорее»; но никогда нельзя быть более великодушным, чем когда ты сам нуждаешься; и прощать «скорее», чем когда ты даруешь прощение еще до того, как о нем просят, борешься за то, чтобы дать его, пока еще есть противодействие – не против того, чтобы давать, но против того, чтобы получать прощение.

О, обратите винмание на это; ибо истинный христианин всегда прямо противоположен тому, что плотский человек понимает легче и естественнее. «Бороться за прощение» – кто не подумает сразу же о борьбе, чтобы получить прощение? Увы, в человеческом понимании это часто считается достаточно трудным. И все же мы говорим совсем не об этом; мы говорим о том, чтобы с любовью бороться за то, чтобы другой принял прощение, позволил себе примириться. Разве это не христианский путь? Это Бог на небесах говорит через апостола: «Примиритесь»; а не люди говорят Богу «Прости нас». Нет, Бог возлюбил нас первым. И опять же, в другой раз, когда встал вопрос о примирении, Бог был тем, Кто пришел первым – хотя, с точки зрения праведности, Он был Тем, Кто ждал дольше всех. То же самое и в отношениях между человеком и человеком: следует отметить, что истинное примирение – когда тот, кто предлагает прощение, не является тем, кто в нем нуждается.

Так любящий тогда в примирении борется за то, чтобы завоевать побежденного. – Завоевать побежденного! Какое прекрасное употребление слова “завоевать”! Ибо послушайте это! Когда мы говорим “завоевать” победу, мы сразу же слышим ожесточенность борьбы; но когда мы говорим о том, чтобы завоевать кого-то, завоевать кого-то для себя, какая бесконечная нежность в этом слове! Что так захватывает, как мысль, как фраза: “завоевать кого-то"; как это может наводить на какие-либо мысли о вражде! Ибо во всякой вражде нужны двое, а здесь есть только один: нелюбящий; ибо любящий в своем примирении – его лучший друг, желающий завоевать побежденного. Завоевать побежденного. Какой чудесный переворот во всем! Считается, что победа меньше, чем преодоление, ибо "пре-" предполагает, насколько она пре-восходит победу. И все же речь здесь действительно идет о восходящем, о высшем, хотя речь по-прежнему идет о завоевании того, кто преодолел. Возможно, с точки зрения гордости преодоление больше, но в понимании любви это меньшее есть большее, “завоевание побежденного". Прекрасная борьба, прекраснее, чем ссора любящих, когда любящий должен быть единственным, и, значит, еще более любящим, когда он должен быть единственным, кто борется через примирение! Прекрасная победа, прекраснее всех побед, когда любящему удается завоевать побежденного!

Завоевать побежденного. Видите ли вы теперь эту двойную победу, о которой мы говорим! Ибо если любящий сражается только в одной войне, чтобы преодолеть зло добром, и побеждает, тогда пусть он следит за тем, чтобы ему устоять после того, как все преодолел. О, его падение слишком близко, если он не позволит любви и благочестивому размышлению сразу же привести его к следующей битве, к завоеванию побежденного. Когда он сделает так, тогда он благополучно минует опасные скалы, где начинают гордиться тем, что выдержал в воздаянии за зло добром; где становятся самонадеянными из-за воздаяния за зло добром. Ибо если вы немедленно вступаете в следующую битву, кто тогда становится самым важным? Все же, наверняка, тот, кого вы стремитесь завоевать. Но тогда вы не самые важные. Но это именно это смирение, которое может вынести только любовь, идти как бы назад, когда идешь вперед, так что все наоборот: когда чэеловек сам победил все, побежденный становится самым важным. Предположим, что брат блудного сына был готов сделать для своего брата все – только одного ему никогда не приходило в голову – что блудный брат может стать более важным. Теперь трудно вбить себе в голову эту мысль; она не проникает в человека таким образом.

Но завоевать побежденного противника всегда трудно, и в отношениях, о которых мы говорим, возникает особая трудность. У побежденного возникает это унизительное чувство; поэтому побежденный предпочитает избегать того, кто победил его; ибо на контрасте его поражение становится больше, но никто не делает его поражение таким очевидным, как тот, кто победил его. И все же здесь именно победитель должен завоевать побежденного, поэтому они должны быть сведены вместе. Снова ситуация представляет особую трудность. В менее важных делах можно было бы устроить так, чтобы победитель скрывал от побежденного, что он побежденный, благочестиво обманывал его, как будто он был прав; миролюбиво уступал, даже позволяя ему быть правым там, где он был неправ. Мы не пытаемся решить, допустимо ли это вообще; но в отношениях, о которых мы говорим, любящий меньше всего осмелился бы сделать это. Было бы слабостью, а не любовью позволить нелюбящему вообразить, что он был прав в совершенном зле; это было бы не примирением, а предательством, которое укрепило бы его во зле. Нет, это именно важно, это относится к делам любви, чтобы с помощью любящего нелюбящему стало очевидно, как несправедливо он поступил, чтобы он мог глубоко ощутить несправедливость, в которой виновен. Это должен сделать любящий, и тем самым он также завоевывает побежденного; но нет, это не “также”, ибо это одно и то же, так как он воистину может желать только завоевать его для себя или завоевать его для истины и себя, а не завоевать его для себя, обманывая его. Но чем глубже побежденный чувствует свою неправоту и свое поражение, тем сильнее он чувствует отвращение к тому, кто с любовью наносит ему этот смертельный удар. О, трудная задача: одновременно отталкивать от себя и завоевывать себе; одновременно быть таким строгим, как того требует истина, и таким нежным, как желает любовь, для завоевания того, к кому применяется строгость! Воистину, чудо, если это получится, ибо оно, как и все христианское, противоречит пословице: нельзя угнаться за двумя зайцами. То, что побежденный человек пытается придумать, как ложно найти наиболее снисходительное истолкование – это понять легко; но завоевать кого-то для себя с помощью строгого истолкования истины – это трудно.

Размышление останавливается на идее задачи. Подумайте, что могло бы случиться, если бы нелюбящий столкнулся с другим нелюбящим, который питал и возбуждал все его злые страсти. Подумайте об этом, когда вы остановитесь, чтобы посмотреть, как поступает любящий.

Нелюбящий побежден. Но что это значит, что он побежден? Это значит, что он побежден добром, истиной. И чего же желает любящий? Он хочет завоевать его для добра и истины. Но быть побежденным, когда это означает быть завоеванным для добра и истины, разве это унизительно? Посмотрите на любовь и примирение. Любящий вообще не позволяет этому проявиться, и ему даже в голову не приходит, что он победил, что он победитель – нет, победило добро. Чтобы избавиться от унижения и оскорбления, любящий ставит между собой и нелюбящим высшее и тем самым удаляет себя. Когда между человеком и человеком нет третьего, любые такие отношения становится ложными, либо слишком страстными, либо слишком обидными. Это третье, которое философы назвали бы идеей, есть истина, добро или, вернее, отношения с Богом; это третье в одних случаях является охлаждающим, в других – смягчаюшим элементом. Поистине, любящий слишком любит, чтобы таким образом противопоставить себя побежденному, и самому быть победителем, наслаждающимся победой – в то время как другой – побежденный; так желать властвовать над другим человеком – это именно нелюбовь. С помощью третьего, которого любящий ставит между ними, они оба смиряются: ибо любящий смиряется перед добром, чьим смиренным слугой он является, и, как он сам признается, в немощи; а побежденный смиряется не перед любящим, а перед добром. Но когда в отношениях между двумя смиряются оба, нет ничего унизительного ни для кого из них. О, какой изобретательной может быть любовь, какой она мастер на все руки!

Вы бы предпочли, чтобы я, как говорится, говорил более серьезно? О, вы можете подумать, что любящий предпочел бы, чтобы я говорил так; ибо даже в связи с тем, что захватывает с серьезностью вечности, есть радость от успеха, из-за которой он предпочитает говорить именно так. В том, чтобы говорить серьезно, есть и некоторая застенчивость, и опять-таки забота о том, кто оказался неправ. Увы, примирение в любви часто может быть неудачным, потому что человек воспринял его слишком серьезно, то есть потому, что не научился у Бога искусству (а этому учатся у Бога) самому быть достаточно серьезным, но делать это так легко, насколько может позволить даже истина. Никогда не верьте, что серьезность – это угрюмость, никогда не верьте, что это и есть серьезность, это искаженное лицо, на которое жалко смотреть: о, никто никогда не был серьезным, кто не научился бы от серьезности тому, что можно также казаться слишком серьезным. Когда желание завоевать своего врага действительно станет вашей второй натурой, вы также настолько освоитесь с такого рода задачами, что они будут занимать вас только как задачи искусства. Если в вас постоянно ощущается свежий приток любви, если с источником этого запаса все в порядке, тогда есть время проявлять изобретательность. Но если в самом человеке есть противодействие, если, соблюдая строгие заповеди закона, он заставляет себя пойти на примирение со своим врагом, то дело легко может стать слишком серьезным и потерпеть неудачу именно из—за чрезмерной серьезности. Но эта “великая серьезность", какой бы достойной она ни была, особенно в отличии от непримиримости, все же не то, к чему мы должны стремиться. Нет, истинный любящий очень изобретателен.

Так и любящий тоже что-то скрывает от побежденного. Но не так, как это делает слабый потакатель, скрывающий истину: ибо любящий скрывает себя. Чтобы не беспокоить побежденного, он присутствует, только как бы тайно, тогда как на самом деле присутствует возвышенное величие добра и истины. Если только быть внимательным к тому, что это нечто настолько возвышенное присутствует, то небольшое различие между человеком и человеком легко исчезает. И именно так всегда поступает любовь. Истинно любящий, который ни за что не допустит в своем сердце смутиться любимой девушке, передаст ей истину так, чтобы она не заметила, что он учит ее. Он вызывает из нее истину; он вкладывает ее в ее уста; и поэтому он слышит не себя, но ее слова; или он продвигает истину и скрывает себя. Неужели для нее унизительно познать истину таким образом?

Так же и с побежденным, о котором мы говорим. Выражение боли за прошлое, уныние по поводу своего беззакония, молитва о прощении – все это любящий в определенном смысле принимает, но тотчас же с священным ужасом отталкивает их в сторону, как отбрасывают то, что ему не принадлежит; то есть он показывает, что это ему не принадлежит; он переводит все в высшую категорию, все отдавая Богу как Тому, Кому оно принадлежит.

Так всегда ведет себя любовь. Если бы девушка, несказанно счастливая от радости от единения с возлюбленным, поблагодарила бы его за это, разве он, будь он истинно любящим, не предотвратил бы ее тревоги и не сказал бы: “Нет, дорогая, это небольшое недоразумение, и между нами не должно быть никакого недоразумения; ты не должна благодарить меня, но ты должна благодарить Бога, если это так важно для тебя, как ты думаешь. Если ты сделаешь это, тогда будешь уверена, что не совершила ошибки, ибо даже если бы твое счастье не так велико, как ты думаешь, все же великое счастье, что ты поблагодарила за это Бога”. Это то, что неотделимо от любой истинной любви: святая застенчивость. Ибо скромность женщины выше земного, и в своей застенчивости она чувствует свое превосходство, в то время как обратное причиняет боль; но божественная стыдливость из-за того, что Бог существует, и в своей стыдливости человек чувствует свое собственное смирение. Как только самый отдаленный намек напоминает о том, чего не знает скромность, в женщине появляется стыдливость; но как только человек по отношению к другому человеку считает, что Бог существует, тогда появляется божественная стыдливость. Человек стыдится не перед другим человеком, но перед присутствующим третьим; или человек стыдится перед другим человеком, поскольку он учитывает, что присутствие этого третьего делает с другим человеком. Это верно даже в человеческих отношениях. Ибо когда двое разговаривают друг с другом, а в качестве третьего присутствует царь, но об этом знает только один из них, тогда этот человек будет поступать несколько иначе, ибо он несколько стыдится – перед царем. Мысль о присутствии Бога делает человека застенчивым по отношению к другому человеку, ибо присутствие Бога делает двоих по существу равными. Каково бы ни было различие, с человеческой точки зрения, между этими двумя людьми, даже если бы оно было самым вопиющим, во власти Бога сказать: “Когда Я здесь, никто не осмелится осознавать это различие; ибо это означало бы стоять и разговаривать друг с другом предо Мной, как будто Меня здесь нет».

Но когда сам любящий стыдлив, когда он едва смеет поднять глаза, чтобы взглянуть на побежденного, разве так унизительно быть побежденным? Человек стыдится, если другой смотрит на него; но если этот другой заставляющий своим взглядом его стыдиться, стыдится сам, тогда никто не смотрит на него. Но если никто не смотрит на него, то нет ничего унизительного в том, чтобы смириться перед добром или перед Богом.

Следовательно, любящий не смотрит на побежденного. Это был первый шаг, чтобы предотвратить унижение. Но в другом смысле любящий все же смотрит на него. Это следующий шаг.

О, если бы я мог описать, как любящий смотрит на побежденного, как сияет радость в его глазах, как ласково покоится на нем его любящий взгляд, как, привлекая и маня, он стремится завоевать его. Ибо для любящего так неописуемо важно, чтобы между ними не вошло ничего тревожащее, чтобы ненароком не проскользнуло ни одно злое слово, чтобы они случайно не обменялись бы ни один непреднамеренный взгляд, который мог бы снова нарушить все на долгое время. Так смотрит на него любящий; в нем царит такое спокойствие, какое может создать в человеке только вечное. Ибо любящий действительно желает завоевать этого побежденного, но это его желание слишком свято, чтобы иметь ту страсть, которая обычно прсуща желанию. Одно только желание страсти очень часто приводит человека в легкое замешательство; напротив, чистота и святость этого желания дают любящему возвышенное спокойствие, которое снова помогает ему одержать победу примирения, самую прекрасную и самую трудную, ибо одной силы здесь недостаточно, сила должна совершаться в немощи.

Но разве унизительно то чувство, что один человек так важен для другого? Разве унизительно для девушки, что любящий добивается ее любви? Разве это для нее унизительно, что так очевидно, насколько он заинтересован в ее завоевании? Разве это унизительно для нее – предвкушать его радость, если он добъется успеха? Нет, конечно, нет. Но любящий, который путем примирения хотел бы завоевать побежденного, он, в гораздо более высоком смысле, находится точно в такой же ситуации, воспринимая любовь другого человека. И любящий слишком хорошо знает, как трудно таким образом освободить, освободить человека от зла, освободить его от унижения поражения, освободить его от унылых мыслей о прощении, в которых он нуждается; и так, несмотря на все эти трудности, завоевать его любовь.

И все же любящиму удается завоевать побежденного. Все сбивающее с толку, все мыслимые препятствия удаляются, как по волшебству: в то время как побежденный держится за прощение, любящий держится за любовь побежденного. О, это неправда, что если спрашиваешь, всегда получаешь ответ; христианство опровергло и эту пословицу, как и все пословицы человеческой мудрости. Ибо, когда побежденный спрашивает: «Теперь ты действительно простил меня?» – любящий отвечает: «Теперь ты действительно любишь меня?» Но он не отвечает на заданный вопрос. Нет, он не отвечает на него, он слишком любящий, чтобы сделать это, он даже не ответит на вопрос о прощении; ибо это слово, особенно если сделать на нем ударение, легко превратило бы дело в опасном смысле в слишком серьезное. Чудесный разговор! Кажется, в нем нет никакого смысла. Один спрашивает на востоке, а другой отвечает на западе; и все же они говорят, причем любовь понимает это, они оба говорят одно и то же.

Но последнее слово остается за любящим. Ибо всякий раз, когда они меняются местами, тогда один говорит: “Ты действительно простил меня?", а другой отвечает: “Теперь ты действительно любишь меня?” Видите, ничто, ничто не может устоять перед любящим, даже тот, кто просит прощения. В конце концов он перестанет просить прощения.

Итак, любящий победил, ибо он завоевал побежденного.

Глава 9 Деяние любви в воспоминании об умерших

Если человек по той или иной причине опасается, что он не может сохранить в памяти общее представление какого-то длинного и сложного вопроса, то он пытается получить краткое изложение его в виде обзора. Так и смерть – это кратчайший конспект жизни, или это жизнь в своей самой краткой форме. Вот почему для тех, кто действительно размышляет о смысле человеческой жизни, всегда так важно многокракно проверять посредством краткого изложения то, что они поняли о жизни. Ибо ни один мыслитель не имеет такого понимания жизни, как смерть, этот могущественный мыслитель, который не может просто продумать каждую иллюзию, но может продумать ее по частям и в целом, может продумать ее до конца. Если же исследование всего многообразия жизненных путей создают путаницу в уме, тогда отправяйтесь к умершим, “где сходятся все пути" – там исследование станет легким. Если ваша голова кружится от постоянного созерцания и слушания о разнообразии жизни, тогда отправляйтесь к умершим, имеющим власть над различиями: между “родством по глине" нет различий, но только близкое родство. Ибо то, что все люди кровные родственники, стало быть, одной крови – это родство часто отрицается в жизни; но то, что они одной глины – это родство смерти никто не может отрицать.

Да, отправляйтесь еще раз к умершим, чтобы там получить представление о жизни: так поступает стрелок, он ищет место, где враг не может поразить его, но откуда он может поразить врага и где у него будет идеальная позиция для прицеливания. Не выбирайте для посещения вечернее время, ибо спокойствие вечера и вечера среди умерших часто не так уж далеко от некоторого перевозбуждения, которое напрягая и “наполняя беспокойством", задает новые загадки вместо объяснения уже заданных. Нет, отправляйтесь туда ранним утром, когда утреннее солнце проглядывает между зеленой листвой, играя светом и тенью, когда красота и дружелюбие сада, щебет птиц и разнообразная жизнь повсюду почти заставят вас забыть, что вы находитесь среди умерших. Тогда для вас это будет, будто вы попали в чужую страну, незнакомую с путаницей и разделениями жизни; в страну детства, состоящую из одних маленьких семей. Именно здесь мы можем достичь того, к чему тщетно стремимся в жизни: равной доли. У каждой семьи есть свой небольшой участок земли примерно одинакового размера. Вид их примерно одинаков для всех. Солнце может светить одинаково всем; ни одно здание не поднимается так высоко, чтобы заслонять лучи солнца, или свежесть дождя, или свежий порыв ветра, или эхо поющих птиц от соседа или соседки. Нет, здесь доли равны. Ибо в жизни, конечно, могло случиться так, что временами семья, живущая в изобилии и процветании, должна была ограничивать себя; но после смерти им всем пришлось ограничивать себя. Может быть небольшая разница, может быть, с локоть в размере земельного участка, или у одной семьи есть дерево, которого нет на участке другого земного жителя. Как вы думаете, почему существует такая разница? Ее цель – с помощью глубокой шутки напомнить вам своей незначительностью, насколько велика была разница. Так любит смерть! Ибо именно любовь со стороны смерти с помощью этой незначительной разницы напоминает вам в возвышенной шутке, насколько велика была разница. Смерть не говорит: «Нет просто никакой разницы»; она говорит: «Вот, посмотрите, какая разница: в пол-локтя». Если бы не было этого небольшого различия, то и понятие смерти не была бы полностью достоверным. Таким образом, в смерти жизнь возвращается к детству. В детском возрасте также была большая разница в том, что у кого-то есть дерево, цветок, камень. И это различие было предвосхищением различий, которые проявятся в жизни совсем в ином масштабе. Теперь жизнь окончена, и между умершими остается небольшой намек на различие в виде шутливого воспоминания о том, что было.

Вот, здесь самое подходящее место для размышлений о жизни, получить общее представление с помощью краткого конспекта, сокращающего всю сложную широту взаимоотношений. Как же тогда я мог, когда писал о любви, упустить эту возможность проверить, что такое любовь на самом деле? Воистину, если вы хотите убедиться, какая любовь в вас или в другом человеке, обратите внимание на то, как он ведет себя по отношению к умершим. Наблюдая за человеком, ради самого наблюдения очень важно, смотреть на него в отношениях, смотреть на него одного. Но если между двумя реальными людьми отношения, и их двоих всегда видят только вместе, тогда отношения усложняются и затрудняют наблюдение только за одним человеком. Этот второй человек как раз и скрывает что-то от первого, и, более того, второй человек может иметь такое большое влияние на первого, что первый человек кажется не тем, кем он является на самом деле. Поэтому здесь нужна двойная оценка; наблюдатель должен учитывать, какое влияние оказывает другой человек своей личностью, своими качествами, своими добродетелями и своими пороками на человека, являющегося объектом наблюдения. Если бы вам довелось увидеть человека всерьез ведущего бой с тенью, или если бы вы увидели человека, танцующего сольный танец, который он обычно танцует с кем-то другим: тогда вы смогли бы наблюдать за его движениями лучше, чем когда он боксировал с другим настоящим человеком, или танцевал с другим настоящим человеком. И если в разговоре с кем-то вы постигнете искусство превращаться в "ничто", тогда вы лучше всего узнаете, что находится в другом человеке.

О, но когда человек связан с умершим, тогда в этих отношениях есть только один, ибо умерший человек – это не реальность. Никто, никто не может так хорошо превратиться в “ничто”, как мертвый, потому что он и есть “ничто". Поэтому здесь не может быть и речи о какой-либо ошибке в наблюдении; здесь проявляется живой, здесь он предстает таким, какой он есть на самом деле; ибо умерший человек, да, он деликатный человек, он полностью отстранился; он не оказывает ни малейшего влияния, ни мешает, ни помогает тому живому, который связан с ним. Умерший человек – не реальный объект, он лишь повод, постоянно показывающий, что находится в живом человеке, связанном с ним, или помогающий раскрыть, что представляет собой живой человек, не связанный с ним.

Ибо и у нас есть обязанности по отношению к умершим. Если мы должны любить людей, которых видим, то и тех, которых мы видели, но больше не видим, потому что смерть забрала их у нас. Мы не должны тревожить умерших своими cтенаниями и причитаниями; мы должны вести себя с ними так, как мы ведем себя со спящим, которого у нас не хватает духа разбудить в надежде, что он скоро проснется сам. «Меньше плачь над умершим, потому что он успокоился», – говорит Сирах; и я не знаю лучшего способа выразить истинное воспоминание, чем этим тихим плачем, который не начинает рыдать сразу – и вскоре прекращается. Нет, надо вспоминать умерших плача тихо, но плача долго. Как долго, нельзя определить заранее, так как никто в воспоминании точно не знает, как долго он будет разделен у умершим. Но тот, кто с любовью вспоминает умерших, может использовать слова из псалма Давида о воспоминании, в его "Если я забуду тебя, забудь меня, десница моя; прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю тебя во главе веселия моего". Пусть он только помнит, что задача не в том, чтобы сказать это сразу же в первый день, а в том, чтобы оставаться верным себе и умершим в этом настроении, даже если об этом умалчивают, что обычно предпочитают как ради определенных соображений приличия, так и ради безопасности.

Это задача; и не обязательно нужно много повидать в жизни, чтобы увидеть достаточно, чтобы убедиться в том, что нужно подчеркнуть, что в воспоминании умерших есть задача, обязанность, которую нужно выполнить: безответственность невменяемость??? перенапряженных человеческих чувств сама по себе никогда не будет больше, чем в этих отношениях. И тем не менее ни это чувство, ни его бурное выражение из-за этого не являются ложными, то есть человек имеет ввиду то, что он говорит, он имеет ввиду это в тот момент, когда он это произносит; но он удовлетворяет себя и

свою необузданную чувственную страсть, используя выражения, которые связывают его особым образом; то есть, редко найдется человек, который своими последующими высказываниями не превращает свои первые высказывания, хотя когда-то они были истинными, в ложные.

О, мы так часто говорим, какой бы совершенно иной взгляд был у нас на человеческую жизнь, если бы все, что скрывает жизнь, стало явным, если бы смерть раскрыла то, что она знает о живых: какой ужасный вклад в познание человека, который уж точно не способствует любви в человеку! Тогда среди дел любви давайте не забывать и это, не забывать учитывать

ДЕЛА ЛЮБВИ В ВОСПОМИНАНИИ УМЕРШИХ.

Дела любви в воспоминании умерших – это дела самой бескорыстной любви.

Если мы хотим убедиться, что любовь совершенно бескорыстна, мы должны исключить всякую возможность воздаяния. Но именно это и происходит по отношению к умершим. Если несмотря на это, любовь сохраняется, тогда она поистине бескорыстна.

Воздаяние в любви может быть самым разным. Это можно сделать просто делом выгоды и прибыли; это, безусловно, весьма распространенная практика, эта "языческая" "любовь к тем, кто может воздать". Воздаяние в этом значении несколько отличается от самой любви, оно неоднородное ей. Но есть и воздаяние, однородное любви: ответная любовь. И в подавляющем большинстве людей все еще так много хорошего, что они, как правило, считают это воздаяние благодарности, рассудительности, самоотречения, короче говоря, воздаяние ответной любви самым важным, даже если в другом смысле они, возможно, не признали бы это воздаянием; поэтому они сочли бы, что нельзя назвать любовь корыстной из-за стремления к этому воздаянию – но умершие ни в коем смысле не отвечают воздаянием.

В этом есть сходство между воспоминанием с любовью об умершем человеке и любовью родителей к детям. Родители любят детей еще до их появления на свет и задолго до того, как они осознают себя, то есть как не-существующих. Но умерший также не существующий; и это два величайших благодеяния: дать человеку жизнь и помнить умершего; однако в первом есть взаимность любви, воздаяние. Если бы у родителей вообще не было никакой надежды, совсем никакой перспективы когда-нибудь получить от своих детей радость и награду за их любовь – все же, несомненно, нашлось бы много отцов и матерей, которые всегда с любовью делали бы все для своих детей. О, но также несомненно, что было бы много отцов и матерей, чья любовь охладела бы. Мы не собираемся тем самым сразу же объявлять такого отца или мать слишком нелюбящими – нет, но все же любовь в них настолько слаба, а эгоизм – настолько силен, что понадобилась бы эта радостная надежда, эта обнадеживающая перспектива. И с этой надеждой и этой перспективой все было бы хорошо. Родители могут сказать друг другу: «Конечно, у нашего маленького ребенка впереди много лет жизни; но все эти годы мы будем наслаждаться им, и мы надеемся, что он когда-нибудь вознаградит нашу любовь, если он ничего другого не сделает, то в вознаграждение за нашу любовь сделает нас счастливыми на старости лет".

Умершие, напротив, не отвечают воздаянием. Тот, кто с любовью вспоминает, также может сказать: “У меня впереди долгая жизнь, посвященная воспоминаниям, но перспектива в первый и последний момент одна и та же; в определенном смысле нет никаких препятствий для этой перспективы, потому что перспективы нет вообще”. О, это в определенном смысле так безнадежно, такая неблагодарное дело в том смысле, в котором говорит об этом земледелец, такое удручающее занятие – вспоминать умерших! Ибо умерший не расцветает и не растет, как ребенок перед лицом будущего: умерший только все больше и больше погружается в определенное разложение. Умерший не радует воспоминание так, как ребенок радует мать; не радует его, как ребенок, когда на вопрос, кого он любит больше всех, отвечает: "Маму". Умерший никого не любит больше всех, кажется, он вообще никого не любит. О, это так удручает, что он остается таким спокойным там, в могиле, тогда как тоска по нему возрастает, так удручает, что не может быть и мысли о каком-либо изменении, кроме все более и более быстрого растворения! Правда, с ним не так трудно, как иногда бывает с ребенком; из-за него не бывает бессонных ночей, по крайней мере, из-за его трудного поведения – ибо, как ни странно, из-за хорошего ребенка не бывает бессонных ночей, тогда как, наоборот, чем лучше был умерший, тем больше из-за него бессонных ночей. О, но даже для трудного ребенка все еще есть надежда и перспектива воздаяния ответной любовью. Но умерший совсем не отвечает воздаянием; или вы спите и ждете его, или вы совершенно забыли о нем, ему совершенно безразлично.

Поэтому, если вы хотите доказать, любите ли вы бескорыстно, то когда-нибудь обратите внимание на то, как вы ведете себя по отношению к умершим. Большая любовь, несомненно самая большая, при более суровом испытании, может оказаться эгоизмом. Но дело в том, что в отношениях любви между живыми всегда есть надежда и перспектива воздаяния, по крайней мере, взаимной любви; и, в общем, именно это и происходит. Но эта надежда, эта перспектива вместе с воздаянием производят такой эффект, что нельзя определенно увидеть, что такое любовь и что такое эгоизм, потому что нельзя совершенно определенно увидеть, ожидается ли воздаяние и каким образом. Что касается умерших, то наблюдение очень просто. О, если бы люди любили поистине бескорыстно, они бы, конечно, вспоминали умерших иначе, чем обычно, когда проходит первый, иногда очень короткий отрезок времени, в течение которого они своеобразно любят умерших -со стенаниями и причитаниями.

Дело любви по вспоминанию умерших – это дело самой свободной любви.

Чтобы действительно доказать, что любовь полностью свободна, нужно удалить все то, что каким-либо образом может заставить совершать дела любви. Но этого как раз нет по отношению к мертвым. Если же любовь все-таки пребывает, тогда это самая свободная любовь.

Очень разное может заставить человека совершить дело любви, и поэтому это невозможно перечислить. Ребенок плачет, бедняк умоляет, вдова докучает, уважение требует, несчастье вынуждает и так далее. Но ни одна любовь в деле, ограниченная таким образом, не является совершенно свободной.

Чем настойчивей нуждающийся, тем менее свободна любовь. Обычно это принимается вл внимание, когда речь идет о любви родителей к ребенку. Когда действительно хотят описать беспомощность, причем описать ее в самой острой нужде, обычно представляют крошечного младенца во всей своей беспомощности, которой он как бы вынуждает родителей любить – кажется, что вынуждает, ибо на самом деле он вынуждает любить только тех родителей, которые не таковы, какими должны быть. Итак, крошечный младенец во всей своей беспомощности! И все же, когда человек впервые ложится в могилу с тремя локтями земли над ним, тогда он беспомощнее ребенка!

Но ребенок плачет! Если бы ребенок не плакал – да, все же много отцов и матерей тем не менее, заботились о неи с любовью. – О, но также много отцов и матерей, по крайней мере много раз, забывали бы о ребенке. Мы не собираемся только из-за этого называть таких отца или мать нелюбящими; но любовь в них настолько слаба, настолько эгоистична, что им нужно напоминать о потребностях ребенка.

Но умерший не плачет как ребенок; не напоминает о себе, как нуждающийся; не умоляет, как нищий; не требует уважения; не принуждает вас своим явным несчастьем; не докучает вам, как вдова судье: умерший молчит и не говорит ни единого слова; он остается совершенно неподвижным, не двигается с места – и, возможно, он не терпит зла! Никто не беспокоит живого человека меньше, чем мертвый, и никого живому нельзя легче избежать, чем мертвого. Вы можете оставить своего ребенка чужим людям, чтобы не слышать его плача; вы можете сказать, что вас нет дома, чтобы избежать мольбы нищего; вы можете переодеться так, чтобы никто вас не узнал; короче говоря, вы можете принять много мер предосторожности по отношению к живым, которые, однако, не смогут вас вполне обезопасить; но по отношению к умершим вам не нужно проявлять ни малейшей осторожности, а между тем вы в полной безопасности.

Если кому-то хочется, если ему кажется, что лучше как можно скорее оставить умерших, тогда он может без какой-либо критики и не подвергаясь какому-либо суду, охладеть почти так же скоро, как охладевает мертвый. Если только из-за стыда (и поэтому не из-за умершего) он не забудет немного поплакать в газете в день похорон, если он заботится только о том, чтобы оказать умершим последние почести только ради приличия: тогда он мог бы с таким же успехом посмеяться над умершими у него … нет, не у него на глазах, потому что они теперь закрыты. Умерший человек, естественно, не имеет никаких прав в жизни; нет чиновника, который мог бы что-то сказать о вашем воспоминании умерших; нет чиновника, который вмешивается в эти отношения, как это иногда бывает в отношениях между родителями и детьми – и сам умерший человек, конечно, не предпринимает никаких шагов для того, чтобы приставать и принуждать. Поэтому, если вы хотите проверить, свободна ли ваша любовь, то время от времени обращайте внимание на то, как с течением времени вы ведете себя по отношению к умершим.

Если бы это не было так похоже на шутку (а это, конечно, не так, кроме того, кто не знает, что такое серьезность), то я бы сказал, что над воротами к месту погребения мертвых можно было бы повесить надпись: “Здесь нет принуждения” или “С нами нет принуждения". И все же я скажу это, я сказал это, и я буду говорить это; ибо я слишком много размышлял о смерти, чтобы не знать, что тот, кто не знает, пожалуйста, заметьте, как использовать всю тонкость, всю глубокую игривость смерти для пробуждения, просто не может говорить об этом серьезно. Смерть не так серьезна, как вечность. Серьезности смерти присуще именно то странное пробуждение, то созвучие глубокой насмешки, которое, в отрыве от мысли о вечности, есть пустая, часто дерзкая шутка, но с мыслью о вечности есть именно то, чем оно должно быть, и очень отличается от пустой серьезности, которая меньше всего удерживает любую столь напряженную мысль, как мысль о смерти.

О, в мире так много говорится о том, что любовь должна быть свободной; что нельзя любить, когда есть хотя бы малейшее принуждение; что в любви вообще не должно быть никакого принуждения: ну тогда посмотрим, когда дело дойдет до сути, как обстоят дела со свободной любовью – как в любви вспоминают умерших! ибо умерший явно не принуждает. Да, в момент разлуки, когда человек не может обойтись без умершего, он плачет. Разве это и есть та самая свободная любовь, о которой так много говорят? Разве это и есть любовь к умершим? И затем мало-помалу, постепенно, по мере того, как рассыпаются умершие, так и память о них рассыпается между пальцами; и неизвестно, куда она уходит; мало-помалу освобождаются от этого трудного воспоминания. Но стать свободным таким образом, это ли свободная любовь, это ли любовь к умершим? Пословица гласит: “С глаз долой – из сердца вон". И всегда можно быть уверенным, что пословица верна в мирских делах. Другое дело, что с христианской точки зрения всякая пословица неверна.

Если бы все то, что говорится о свободной любви, было истиной, если бы это произошло, если бы это осуществилось, если бы люди умели так любить, то они и умерших любили бы не так, как они это делают. Но дело в том, что по отношению к другой человеческой любви так часто бывает некое принуждение, если не иное, то повседневное видение и привычка, и поэтому нельзя определенно увидеть, насколько это любовь, которая свободно удерживает свой объект сильно, или насколько это объект, который так или иначе требует помощи. Но в отношении мертвых все очевидно. Здесь нет ничего, совсем никакого принуждения. Наоборот, любящая память об умершем должна остерегаться действительности кого-либо, чтобы она не приобрела полной силы стирать память все новыми и новыми впечатлениями; и она должна остерегаться времени: короче говоря, она должна охранять свою свободу в воспоминании от того, что заставляет человека забыть. И сила времени велика. Во времени этого почти не замечаешь, потому что время лукаво перетекает от одного к другому; это осознаешь только в вечности, когда придется оглянуться назад и понять, в чем же вы запутались с помощью времени и своих сорока лет. Да, время – опасная сила; во времени так легко начать все сначала и затем забыть, где вы остановились. Поэтому, когда человек даже просто начинает читать очень большую книгу и не очень доверяет своей памяти, он ставит в ней отметку: о, но как часто человек забывает в своей жизни ставить отметки, чтобы он действительно знал, где он остановился! А теперь, спустя годы, он обязан вспоминать умершего – увы, тогда как он совсем ничего не делает, чтобы помочь ему; скорее, если он делает что-либо или просто ничего не делает, он делает все, чтобы показать, насколько он совершенно равнодушен к этому! Тем временем разнообразные притязания жизни манят к себе; живущие манят к себе и говорят: “Приди к нам, мы будем любить тебя”. Умерший, наоборот, не может манить; даже если бы он захотел, он не может манить, он совсем ничего не может сделать для привлечения нашего внимания, он не может и пальцем пошевелить; он лежит и рассыпается – как легко силам жизни и мгновения одолеть такое бессилие! О, нет никого беспомощнее умершего, тогда как в его беспомощности нет ни малейшего принуждения! И поэтому нет другой столь свободной любви, как дело любви о воспоминании умершего человека – ибо воспоминание о нем – это нечто иное, чем в первое время не суметь его забыть.

Дело любви по воспоминанию умерших – это дело самой верной любви.

Чтобы действительно проверить, является ли любовь человека верной, нужно удалить все, чем объект мог хоть как-то помочь ему быть верным. Но все это просто неприменимо к умершему, где нет реального объекта. Если тогда любовь сохраняется, это самая верная любовь.

Так много говорится о недостатке верности в любви между людьми. Так один обвиняет другого и говорит: «Это не я изменился, это он изменился». Хорошо! И что тогда? Вы тогда остались неизменными прежнимККК? «Нет, меня это естественно, обидело, поэтому я и изменился». Здесь мы не будем останавливаться на объяснении, насколько бессмысленна эта предполагаемая обида, из которой как само собой разумеющееся следует, что я изменился из-за того, что изменился другой. Нет, здесь мы говорим об отношении к умершим, не может быть и речи о том, что умерший человек изменился. Если в этих отношениях что-то изменилось, значит, изменился я. Поэтому, если вы хотите проверить, верна ли ваша любовь, обратите внимание на то, как вы относитесь к умершим.

Но дело в том, что это воистину трудная задача – сохранять себя неизменным во времени; дело и в том, что люди больше любят обманывать себя всевозможными иллюзиями, чем любить и живых, и мертвых. О, сколько их живут в твердом убеждении, таком твердом, что готовы умереть за то, что если бы другие не изменились, они бы тоже остались неизменными. Но если это правда, тогда остается ли кто-нибудь из живущих совершенно неизменным по отношению к умершим? О, пожалуй, нет такого отношения, в котором изменения были бы столь заметны, столь велики, как между живым и мертвым – хотя все же остается истинным, что умерший человек – не изменяется.

Когда два человека соединяются в любви, тогда один держится за другого, и их союз держится за них обоих. Но с умершим невозможно никакой союз. В первый момент после смерти он, наверное, мог сказать, что держится за кого-то вследствие союза, и поэтому чаще всего о нем вспоминают именно в это время. С течением времени, напротив, он перестает держаться за живого, и если живой не держится за него, то отношения прекращаются. Но что такое верность? Верность ли это, что другой держится за меня?

Когда затем смерть разделяет их, оставшийся в живых – верный в первый момент, клянется, что “он никогда не забудет умершего”. О, как это безрассудно! Ибо, поистине, умерший – это хитрый в разговоре человек, но только его хитрость не такая, как у того, о ком мы говорим: «Его не всегда можно найти там, где его оставили»; ибо хитрость умершего состоит как раз в том, что мы не можем увести его с того места, где мы его оставили. Часто возникает искушение подумать, что люди считают, что умершему можно сказать почти все что угодно, потому что он мертв, ничего не слышит и ничего не отвечает. И все же, все же, будьте особенно осторожны в том, что вы говорите умершему. Возможно, вы можете совершенно спокойно сказать живому человеку: “Я тебя никогда не забуду", а затем, по прошествии нескольких лет, вам остается только надеяться, что вы оба благополучно забыли обо всем об этом – по крайней мере, в очень редких случаях, когда вам не повезет встретить менее забывчивого человека. Но будьте осторожны с умершим. Ибо умерший – это человек законченный и решенный; он не похож на всех нас, все еще в поисках приключений, в которых мы можем пережить много захватывающих событий и семнадцать раз забыть то, что мы сказали. Когда вы говорите умершему человеку: "Я никогда тебя не забуду", то он как бы отвечает: “Хорошо! Будьте уверены, я никогда не забуду, что вы сказали это”. И даже если бы все живущие уверяли вас, что он это забыл об этом, вы никогда не услышите этого из уст умершего. Нет, он отходит в свое место – но он не меняется. Вы не можете сказать умершему человеку, что он постарел, и этим объясняется ваше изменение отношения к нему – ибо умерший человек не стареет. И вы не можете сказать умершему ни то, что это он со временем стал холоднее – ибо он не стал холоднее, чем был, когда вам было так тепло; ни то, что вы не можете больше любить его из-за того, что он стал уродливее, потому что он по сути не стал уродливее, чем когда был красивым трупом, который, однако, не годится в качестве объекта любви; ни то, что он заинтересовался другими – мертвый человек не общается с другими. Нет, готовы ли вы начать снова с того места, на котором остановились, или нет, умерший с самой тщательной точностью начинает именно с того места, на котором вы остановились. Ибо умерший человек, хотя никто этого не видит – сильный человек: он обладает силой неизменности. И умерший – гордый человек. Разве вы не видели, что гордый человек именно по отношению к человеку, которого он презирает, изо всех сил старается ничего не выдать, казаться совершенно неизменным, притворяться, что ничего не замечает, чтобы заставить презираемого опускаться все ниже и ниже – ибо гордый человек благосклонно обращает внимание на ошибку только того, кого он любит, чтобы тем самым помочь ему исправиться. О, но умерший человек – кто так гордо, как он, умеет вообще ничего не выдавать, даже если он презирает живых, которые забывают его и слова прощания – умерший человек даже делает все, чтобы предать себя полному забвению. Умерший человек не приходит к вам и не напоминает вам; он не смотрит на вас мимоходом; вы никогда не встретите его; и если вы встретите его и посмотрите на него, на его лице не будет непроизвольного выражения, которое вопреки его воле выдало бы то, что он думает и судит о вас; ибо мертвый человек держит свое выражение лица под контролем. Воистину, нам следует остерегаться поэтического вызывания мертвых, чтобы призвать его к воспоминаниям: самое страшное из всего – что мертвые вообще ничего не выдают. Поэтому бойтесь умершего, бойтесь его проницательности, бойтесь его решимости, бойтесь его силы, бойтесь его гордости! Но если вы любите его, то вспоминайте о нем с любовью, и вы не будете бояться; вы научитесь у умершего, и именно у него, как у умершего, проницательности мысли, четкости выражения, силе неизменности, гордости жизни, которой вы не смогли бы научиться ни у кого, даже у самого богато одаренного человека.

Умерший человек не меняется; нет и мысли о какой-либо возможности оправдания, чтобы переложить на него вину. Поэтому он непоколебим. Да, это верно; но у него нет реальности, и поэтому он ничего, совсем ничего не делает, чтобы сохранить свою власть над вами, за исключением того, что он не меняется. Итак, он верен. Итак, если в отношениях между живыми и мертвыми происходит какое-либо изменение, то очевидно, что изменились именно живые. Если же, наоборот, не происходит никаких изменений, то верен именно живой, с любовью вспоминая его – увы, тогда как он ничего не мог сделать, чтобы удержать вас; увы, тогда как он делал все так, будто притворяясь, что совсем забыл о вас и о том, что вы ему сказали. Ибо никто, кто действительно забыл то, что ему сказали, не может выразить определеннее, что он забыл это, что все это отношение к нему, что все это дело забыто, чем умерший человек.

Таким образом, работа любви в воспоминании умерших – это работа самой бескорыстной, самой свободной, самой верной любви. Так что идите и делайте это; вспоминайте мертвых и тем самым учитесь любить живых – бескорыстно, свободно, преданно. В вашем отношении к умершим у вас есть определенное мерило, по которому вы можете проверить себя. Использующий это мерило легко уменьшит объем самых сложных отношений и научится отталкиваться от всей массы оправданий, которые действительность обычно имеет под рукой, чтобы показать, что именно другой эгоистичен, именно другой сам виноват в том, что его забыли, потому что он не призвал себя к разуму, именно другой неверен. Вспоминайте умерших; тогда вы получите предвкушение неотделимого от этого деяния любви благословения, а также лучшее руководство в правильном понимании жизни: долг любить людей, которых мы не видим, но и тех, которых видим. Наш долг любить людей, которых мы видим, не может прекратиться из-за того, что смерть отделила их от нас, ибо долг вечен; но поэтому долг по отношению к умершим не может настолько отделить ныне живущих от нас, чтобы они не стали объектом нашей любви.

Заключение

В этой книге мы попытались «многократно и многообразно» рекомендовать любовь. Возблагодарив Бога за то, что нам удалось завершить работу так, как мы хотели, в заключение приведем слова апостола Иоанна: «Возлюбленные, будем любить друг друга». Эти слова, имеющие апостольский авторитет, имеют также, если вдуматься в них, опосредующее звучание или опосредующее настроение по отношению к противоречиям самой любви, потому что они произнесены тем, кто был совершен в любви. В этих словах вы не слышите строгости долга; апостол не говорит: «Вы должны любить друг друга», но вы также не слышите ни поэтической страсти, ни неистовства чувств. В этих словах есть что-то ясное и благословенное, но есть и печаль, касающаяся жизни и умиротворенная вечным. Апостол как бы говорит: «Ну, а что же в конце концов, может помешать вам любить? Что вы можете вообще получить от любви к себе? Заповедь состоит в том, что вы должны любить, о, но если вы хотите понять себя и жизнь, то не нужна и заповедь; ибо любить людей – это то единственное, ради чего стоит жить; без этой любви вы на самом деле не живете; и любить людей – это единственное благословенное утешение, как здесь, так и в будущем; и любить людей – единственный верный признак того, что вы «христианин» – воистину, одного исповедания веры недостаточно. С христианской точки зрения любовь заповедана; но заповедь любви – это старая заповедь, которая всегда нова. Заповедь любви не похожа на человеческие заповеди, которые с годами стареют и тускнеют, или меняются в зависимости от того, как договорятся те, кто должен её исполнять. Нет, заповедь любви остается новой до последнего дня, такой же новой, как и в тот день, когда она стала самой старой. Таким образом, заповедь не меняется ни на йоту, тем более апостолом. Изменение тогда может заключаться только в том, что любящий все больше и больше узнает заповедь, становится единым целым с заповедью, которую он любит; потому он говорит так мягко, так нежно, как будто забыл, что любовь – это заповедь. Но если вы забудете, что говорит апостол любви, то вы не поймете его; ибо такие слова – не начало разговора о любви, а его завершение.

Поэтому мы не смеем так говорить. То, что в устах опытного и посвященного апостола является истиной, в устах новичка легко может оказаться притворством, из-за чего он рано сбежит из школы заповедей и уклонится от «школьного ига». Мы представляем апостола говорящим; мы не делаем его слова своими, но мы делаем себя его слушателями: «Возлюбленные, будем любить друг друга!» И ещё: помните христианское «подобное за подобное», «подобное за подобное» вечности. Это христианское «подобное за подобное» является настолько важным и решающим христианским понятием, что я желал бы закончить этой мыслью если не каждое произведение, где я в меру своих возможностей развиваю христианскую идею, то хотя бы одно.

О христианстве в наше время говорят сравнительно мало (я имею в виду сравнительно с тем, о чем говорят так много). Но в речах, которые можно услышать (ибо нападки – это ведь не речь о христианстве), христианство нередко предстает как некая мягкая, почти бессильная форма любви. Всё это – любовь и любовь; наслаждайтесь собой и своей плотью и кровью, проводите хорошие или счастливые дни без забот, ибо Бог есть любовь и любовь – о строгости не должно быть и речи; все должно быть свободным и легким языком и природой любви. Однако при таком понимании любовь Бога легко превращается в сказочное и детское понятие, а образ Христа – в настолько пресный и слащавый, что кажется невозможным, что Он для иудеев соблазн, для еллинов безумие, то есть так, как учили христианству в нашем детстве.

Все очень просто. Христианство упразднило иудейское подобное за подобное: «око за око, зуб за зуб», заменило его на подобное за подобное вечности. Христианство полностью отвлекает внимание от внешнего, обращает его внутрь и превращает все ваши отношения с другими людьми в отношения с Богом: так что вы обязательно и в том, и в другом смысле получаете подобное за подобное. С христианской точки зрения, человек в конечном счете и по существу имеет дело только с Богом, хотя он должен оставаться в мире и в определенных ему отношениях земной жизни. Но иметь дело с Богом (и никогда не останавливаться на полпути из-за суда низшей инстанции, человеческого суда, как будто он все решает), дает в одно и то же время и величайшее утешение, и величайшее напряжение, и величайшую мягкость,  и величайшую строгость. Это и есть воспитание человека; ибо его отношения с Богом – это воспитание, Бог- Воспитатель. Но истинное воспитание должно быть столь же строгим, сколь и мягким, и наоборот. И если воспитателю-человеку приходится обучать много детей одновременно, то как ему быть? Конечно, нет времени на нотации, упреки и многословие, и если бы было время, то все воспитание сводилось бы к разглагольствованию. Нет, опытный воспитатель предпочтитает воспитывать глазами. Он приковывает взгляд ребенка к себе.

Именно это и делает Бог. Он правит всем миром и воспитывает это бесчисленное множество людей Своим взглядом. Ибо что такое совесть? В совести Бог смотрит на человека так, чтобы человек во всем смотрел на Него. Так Бог воспитывает. Но ребенок, которого воспитывают, легко воображает, что его отношения с товарищами, тот крошечный мирок, в котором они живут – это реальность, но воспитатель своим взглядом учит его, что все это служит воспитанию ребенка.

Также и пожилой человек легко воображает, что то, что он должен делать с миром – это и есть реальность; но Бог учит его пониманию, что все это служит только его воспитанию. Итак, Бог-Воспитатель; Его любовь – сочетание величайшей мягкости с величайшей строгостью.  Это как в природе, где тяжесть – это одновременно и легкость. Небесное тело легко плывет в бесконечности под действием силы тяжести; но если оно сходит со своей орбиты, становится слишком легким, тогда легкость становится тяжестью, и оно тяжело падает – под действием легкости. Таки строгость Божия по отношению к любящим и смиренным – мягкость, а к жестокосердным Его мягкость – это строгость. Эта мягкость, что Бог пожелал спасти мир, для непринимающего спасение является величайшей строгостью, даже большей строгостью, чем если бы Бог никогда не желал этого, а желал только судить мир. Вот, это единство строгости и мягкости; то, что вы во всем полагаетесь на Бога – это величайшая мягкость и величайшая строгость.

Поэтому, если внимательно прислушаться, можно самим услышать строгость в том, что совершенно определенно следует называть Евангелием. И когда сотнику из Капернаума сказали: «По вере вашей да будет вам» – нельзя представить себе более радостной вести, более мягкого, более милосердного слова! – и все же, что было сказано? Сказано: «По вере вашей да будет вам». Если мы хотим применить эти слова к самим себе, мы должны сказать: «С вами будет то, во что вы верите; если вы имеете веру ко спасению, то спасетесь». Как мягко, как милосердно! Но уверен ли я в том, что у меня есть вера, ибо то, что сотник верил, нельзя перенести на меня, как будто я имею веру только потому, что она была у сотника. Если кто-нибудь спросит у христианства: «Могу ли я быть уверен в том, что у меня есть вера?», то христианство ответит: «Да будет вам по вере вашей» – или что подумал бы Христос о сотнике, если бы вместо того, чтобы прийти к Нему с верой, он пришел бы к Нему, чтобы лично узнать, имеет ли он веру? «Да будет вам по вере вашей», то есть никогда не сомневайтесь, что с вами будет то, во что вы верите, христианство ручается за это. Но то, что вы, именно «вы», имеете веру, безусловно не относится к учению и проповеди христианства, чтобы оно объявило вам, что у вас есть вера!

Когда возникают робкие, тревожные сомнения, что у вас нет веры, тогда христианство повторяет неизменное: «Да будет вам по вере вашей». Какая строгость! Из рассказа о сотнике вы узнаете, что у него была вера, и к вам это не имеет никакого отношения, затем вы узнаете у христианства, что с ним произошло то, во что он верил – но вы не сотник. Предположим, кто-то скажет христианству: «Совершенно точно, что я крещен, так что же, совершенно точно, что у меня есть вера?» Тогда христианство ответит: “Это вам по вере вашей». Сотник, хотя и не был крещен, поверил; поэтому с ним произошло то, во что он верил, только по его вере Евангелие становится Евангелием. Если бы сотник, хотя пришел и попросил Христа о помощи, все же несколько сомневался в своей душе, сможет ли Христос помочь ему, а Христос сказал ему то же самое: «Да будет вам по вере вашей», что тогда? Будет ли это тогда Евангелием? Нет, не для сотника, потому что это было бы осуждением ему. Это «да будет вам» приходит так быстро, но оно так сильно сдерживает следующее: «По вере вашей». Этим словом мы можем с равным успехом проповедовать как строгость, так и мягкость; ибо в этих словах есть и строгость, христианская строгость, которая без колебаний исключает боязливых из Царства Божьего или, вернее, без колебаний учит, что боязливые исключают самих себя, так что, значит, как в Царство Божье нельзя войти без повиновения, так же нельзя войти трусливым и изнеженным нытьём.

Но в наше время, когда в государстве так много говорится о безопасности и защищенности, это в конце концов переносят на христианство, и крещение считают безопасностью – а это действительно так, если верить в то, что «это вам по вере вашей» – это безопасность. Если бы кто-то имел право сделать крещение гарантией как нечто само собой разумеющееся, то со строгостью было бы покончено. Но Бог поругаем не бывает, и Его нельзя обмануть. Он слишком высоко вознесен на небесах, чтобы Ему пришло в голову, что человеческие усилия каким-то образом сделают Его достойным. И все же Он требует этого; причем так, чтобы сам человек не смел полагать, что у него есть что-то достойное. Но Бог также слишком высоко вознесен на небесах, чтобы по-детски играть в доброго Бога с трусливым и брошенным человеком. В том, что во вере вашей будет вам, есть вечная уверенность, но уверенность в вере или уверенность в том, что вы, именно вы, верите, вы должны приобретать в каждый момент с помощью Бога, а не с помощью чего-то внешнего. Вам нужна помощь Бога, чтобы верить, что вы спасены через крещение. Вам нужна помощь Бога, чтобы верить, что на Вечере Господней ваши грехи милостиво прощены. Ибо, конечно, обещанное прощение грехов дается и вам, но священник не вправе говорить вам, что у вас есть вера, и тем не менее это дается вам только в том случае, если у вас есть вера. Да будет вам по вере вашей. Но все, что есть в вас от плоти и крови, привязанности к земным вещам и страха, должно прийти в отчаяние, чтобы вы не можете обрести внешней уверенности, уверенности раз и навсегда, и самым легким способом. Вот, это борьба за веру, в которой вы можете быть испытаны каждый день. Евангелие – это не закон; Евангелие спасет вас не строгостью, а мягкостью; но эта мягкость спасет вас, она не обманет вас, поэтому в ней есть строгость.

И если это «подобное за подобное» верно даже по отношению к тому, что, безусловно, можно называть Евангелием, то тем более верно, когда само христианство провозглашает закон. Сказано: «Прощайте, и прощены будете».  Однако можно неправильно истолковать эти слова, воображая, будто можно получить прощение, хотя сам и не прощаешь. Воистину, это заблуждение. Смысл христианства таков: прощение – это прощение; ваше прощение – это ваше прощение; ваше прощение другого – это ваше собственное прощение; то прощение, которое вы даете, то вы и получаете, а не наоборот, то прощение, которое вы получаете, то вы и даете. Христианство как бы говорит: «Смиренно и с верой просите Бога о прощении, ибо Он милосерден, как никто другой. Но если хотите проверить, как вы прощаете, тогда понаблюдайте за собой. Если вы искренне и от всего сердца прощаете своего врага пред Богом (а если прощаете, то помните, что Бог это видит), тогда смело надейтесь на свое прощение, ибо это одно и то же; Бог прощает вас ни больше, ни меньше, ни иначе, чем вы прощаете должников ваших. Это всего лишь обман – воображать, что ты сам прощён, хотя и не спешишь прощать других. Нет, нет более точного соответствия между небом над головой и его отражением в море, которое столь же глубоко, сколь и высоко, чем между прощением и прощением. Обманом для человека является и то, что человек верит в собственное прощение, если он не желает прощать; ибо как может воистину верить в прощение тот, чья собственная жизнь является доказательством против того, что существует прощение! Но он воображает, что он сам имеет отношения с Богом, и, с другой стороны, в его отношении к другому человеку, он имеет отношения только с этим человеком, вместо того, чтобы во всем иметь отношения с Богом. Поэтому обвинять другого человека перед Богом – значит обвинять самого себя, подобное за подобное. Даже если, говоря человеческим языком, человек действительно страдает от несправедливости, то пусть он поостережется обвинять виновных перед Богом. О, как хочется обманывать себя, как хочется представлять себе, что человек может сам иметь, так сказать, личные отношения с Богом. Но отношения с Богом подобны отношениям с официальном лицом. Вы не можете наедине говорить с авторитетным лицом о его деле, но дело Бога – быть Богом. Если слуга, к которому вы можете быть благосклонны, совершил преступление, например кражу, и вы не знаете, что с этим делать, ни в коем случае не обращайтесь лично к представителю исполнительной власти; поскольку он не понимает кражу в частном порядке; он немедленно арестовывает виновного и возбуждает дело. И так же, если вы притворяетесь, будто вы тут совершенно ни при чём, и теперь лично желаете пожаловаться Богу на своих врагов, тогда Бог немедленно обращается к вам и предъявляет против вас обвинение; ибо перед Богом вы сами являетесь преступником – обвинение против другого является обвинением против вас самих. Вы думаете, что Бог должен встать на вашу сторону; чтобы Бог и вы вместе могли выступить против вашего врага, против того, кто вас обидел. Но это заблуждение. Бог смотрит на всех людей одинаково и является целым, в то время как вы хотите сделать Его лишь частью. Если вы обращаетесь к Нему как к судье – да, Он с мягкостью предостерегает вас не делать этого, потому что Он безусловно знает, чем это обернётся для вас, насколько серьёзно это будет для вас. Но если вы не хотите, чтобы вам это говорили, если вы обращаетесь к Нему как к судье: тогда бесполезно думать, что Он будет судить другого; ибо вы сами сделали Его своим судьёй, и Он, подобное за подобное, в то же время и ваш судья, то есть Он судит и вас. Но если вы не пытаетесь обвинять кого-либо перед Богом или делать Бога судьей, тогда Бог – милостивый Бог.

Проиллюстрирую это одним случаем. Однажды один преступник украл деньги, среди которых была купюра в сто риксталлеров. Он хотел обменять ее, и для этого обратился в своем доме к другому преступнику. Тот получил купюру, вышел в соседнюю комнату, как будто для обмена, затем снова вышел, сделал вид, будто ничего не произошло, поприветствовал ожидающего посетителя, как будто увидел его впервые: короче говоря, он обманом выманил у него сто риксталлеров. Первого человека это так разозлило, что он в негодовании сообщил о случившемся судебным властям, как позорно его обманули. Другого, конечно, арестовали и привлекли к ответственности как мошенника, но увы, на суде первый вопрос, который задал судья – как обвинитель получил деньги? Итак, здесь было два дела. Конечно, первый человек был совершенно прав, что это мошенничество; теперь он как бы честный человек, добропорядочный гражданин, который доложил об этом властям, чтобы защитить свои права. О, но судья не занимается делом в частном порядке или с отдельным представленным случаем; и не всегда придает делу тот оборот, который требуют обвинитель и заявитель; судья глубже вникает в дело. То же самое и с отношениями с Богом. Как только вы обвиняете другого человека перед Богом, сразу же возбуждаются два дела: как только вы приходите докладывать на другого человека, Бог начинает разбираться, какое отношение это имеет к вам.

Подобное за подобное; на самом деле христианство настолько строго, что даже усиливает неравенство. Написано: «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» Один благочестивый человек благочестиво истолковал эти слова так: бревно в твоем собственном глазу – не больше и не меньше, чем видеть, судить о сучке в глазу твоего брата. Но более строгое подобное за подобное – это видеть сучок в глазу твоего брата – это видеть бревно в твоем глазу. Однако христианство еще строже: эта соринка, или осуждающий взгляд на нее – и есть бревно. И хотя вы не видите бревна, и хотя никто его не видит – Бог видит его. Значит, сучок – это бревно! Разве это не строгость, делающая из мухи слона! О, если вы считаете, что в истинно христианском понимании Бог присутствует всегда и везде, что все вращается исключительно вокруг Него, тогда вы, конечно, поймете эту строгость; вы поймете, что видеть соринку в глазу вашего брата – в присутствии Бога (а Бог присутствует всегда) – это оскорбление Его величия. Если бы только можно было найти время и место, где Бог не присутствует, чтобы увидеть соринку! Но в христианском понимании именно это вы и должны научиться сознавать, что Бог всегда присутствует; и если присутствует, Он смотрит и на вас. В тот момент, когда вы поистине сознаете присутствие Бога, вы вряд ли захотите смотреть на соринку в глазу вашего брата, и вряд ли захотите применить это ужасно строгое мерило – вы тот, кто виновен сам. Дело в  том, что хотя каждый лучший человек старается в своей жизни думать о присутствии вездесущности Бога (и нет ничего более нелепого, чем думать о вездесущности Бога на расстоянии), то он часто забывает о вездесущности Бога в своих отношениях с другими людьми, забывает, что Бог присутствует в этих отношениях, довольствуясь чисто человеческим сравнением. Тогда в тишине и спокойствии он может обнаружить сучок. Так в чем же тогда вина? В том, что вы сами забываете, что Бог присутствует (а Он, безусловно, присутствует всегда), или в том, что вы забываете себя в Его присутствии. Как неблагоразумно в присутствии Бога судить так строго за соринку – подобное за подобное; и если ты так строг, то Бог может превзойти тебя – в твоем глазу бревно! Судья счел бы дерзостью со стороны того преступника, о котором мы говорили, играть роль честного человека, который по закону и суду отстаивает свое право, увы, преступника, которого самого ожидает закон и суд; но Бог считает высокомерием, что человек хочет изображать невиновного и судить соринку в глазу своего брата.

Как строго это христианское подобное за подобное! Иудейское, мирское, деловое «подобное за подобное» говорит: как другие поступают с вами, так и вы поступайте с ними. Но христианское «подобное за подобное» говорит: как вы поступаете с другими, так и Бог поступит с вами. С христианской точки зрения вы не имеете никакого отношения к тому, что другие делают с вами, вас это не касается; это любопытство, дерзость, бессмысленность – вмешиваться в дела, которые к вам не имеют никакого отношения, как будто вас нет. Вам нужно беспокоиться только о том, что вы делаете с другими, или о том, как вы принимаете то, что другие делают с вами; направление – внутрь; по сути, пред Богом вы должны заниматься только самим собой.

Этот внутренний мир, это отражение того, что другие люди называют реальностью – и есть реальность. В этом внутреннем мире и находится христианское подобное за подобное; оно само обращается и вас желает обратить от внешнего (не уводя вас из мира), вверх или внутрь. Ибо в христианском понимании любить людей – значит любить Бога, а любить Бога – значит любить людей: то, как вы поступаете с людьми людям, так вы поступаете с Богом, и поэтому как вы поступаете к людям, так Бог поступает с вами. Если вы гневаетесь на людей, которые вас обижают, то на самом деле вы гневаетесь на Бога, ибо в конечном счете именно Бог допускает, чтобы вас обижали. Напротив, если вы с благодарностью примете обиду от руки Божьей «как даяние доброе и дар совершенный", тогда вы не будете гневаться на людей. Если вы не желаете прощать, то на самом деле вы делаете другое – вы желаете сделать Бога жестокосердным, чтобы и Он не простил: как может тогда этот жестокосердный Бог простить вас? Если вы не можете выносить проступки людей против вас, как Бог должен выносить ваши грехи против Него? Нет, подобное за подобное. Ибо Сам Бог есть чистое подобное за подобное, чистое отражение того, кто вы есть. Если вы гневаетесь, тогда Бог гневается на вас; если кротость и милосердие правят в вашем сердце, тогда Бог милосерден к вам. Бесконечная любовь в том, что Он вообще желает иметь с вами дело, и что никто, никто с такой мягкостью не обнаруживает в вас даже капли любви, как это делает Бог. Отношение Бога к человеку – в том, чтобы в каждый момент усиливать бесконечное, что в каждый момент находится в человеке. В одиночестве, как известно, живёт эхо. Оно точно, о, как точно прислушивается к каждому звуку, даже самому незначительному, и повторяет его точно, о, как точно. Если есть слово, которое вы не хотели бы слышать в свой адрес, то остерегайтесь произносить его, остерегайтесь, чтобы оно не ускользнуло от вас в одиночестве, потому что эхо тут же повторит его и скажет его «вам». Если вы никогда не были одиноки, тогда вы никогда не открывали, что Бог существует; но если вы воистину были одиноки, тогда вы узнали, что все, что вы говорите или делаете другому человеку, Бог только повторяет, Он повторяет это с усилением бесконечности: слово благодати или осуждения, которое вы говорите о другом, Бог повторяет его; Он говорит то же самое слово о вас: и это же самое слово – для вас благодать или осуждение. Но кто поверит в эхо, когда днем и ночью он живет в городской суете? И кто поверит, что есть такой наблюдатель, который так точно соответствует подобному за подобное? Кто в это поверит, если с самого раннего детства привык жить в суматохе? Если такой человек в суматохе слышит что-то о христианстве, он все равно не может слушать как следует; поскольку христианство не отзывается эхом в его внутреннем человеке, он не узнает эха, которое есть христианское подобное за подобное. Здесь, в суматохе жизни, он может не заметить, что Бог или вечность повторяют произнесенные слова; он воображает, что его повторение, возможно, будет внешним и наружным. Но внешнее -слишком плотное тело, чтобы быть эхом, а плотское ухо слишком глухо, чтобы уловить повторение вечности.  Но независимо от того, замечает это человек или нет, о нем все равно сказано то же самое слово, которое он сам произнес. Такой человек живет как тот, кто не знает, что о нем говорят. Может быть, это и хорошо, если человек не знает, что о нем говорят в городе, к тому же это может быть неправдой: о, но что хорошего в том, чтобы на мгновение или на несколько лет оставаться в неведении о том, что говорит о нем вечность, – если это все-таки истина!

Нет, подобное за подобное! Говоря так, мы воистину не имеем ввиду, что человек в конечном счете заслуживает благодати. О, первое, чему вы научитесь из того, чтобы полагаться на Бога во всем – это как раз то, что у вас вообще нет никаких заслуг. Только попробуйте сказать вечности: «Я заслужил», тогда вечность ответит: «Ты заслужил …».  Если у вас и есть какие-то заслуги и вы заслужили чего-то, то только лишь наказания. Если вы не присвоите с верой чужие заслуги, то вы получите по своим заслугам. Мы не говорим, что это лучше, чем изо дня в день сидеть в страхе смерти, слушая повторение вечности, мы не говорим, что это лучше, чем то убожество, которое в наши дни использует любовь Бога для продажи индульгенций от каждого более опасного и более напряжённого усилия. Нет, но как у воспитанного ребенка остается неизгладимое представление о строгости, так и у человека, который полагается на любовь Бога, если он не хочет «по-бабьи» или бездумно принимать ее напрасно, должен испытывать неизгладимый страх и трепет, хотя он и покоится в любви Божией. Такой человек, пожалуй, не станет говорить с Богом о несправедливости других по отношению к нему, о соринке в глазу его брата; ибо он предпочтет говорить с Богом только о благодати, чтобы это роковое слово «суд» не испортило ему все тем, что он сам создал – это строгое подобное за подобное.

Content

Сёрен Кьеркегор
Дела любви. Том II

Глава 1 Любовь назидает

Глава 2 Любовь всему верит – и всё же никогда не обманывается

Глава 3 Любовь всего надеется – и всё же никогда не постыдится

Глава 4 Любовь не ищет своего

Глава 5 Любовь покрывает множество грехов

Глава 6 Любовь пребывает

Глава 7  Милосердие – деяние любви, даже если оно ничего не может дать и ничего не может делать

Глава 8 Победа примирения в любви, которая завоевывает побежденных

Глава 9 Деяние любви в воспоминании об умерших

Заключение